Карина Демина, Евгений Данилов

Наират-1. Смерть ничего не решает

Пролог

Меня убили сегодня, в четверть третьего пополудни в полутемном дворе. Я знал это место. Три стены из желтого песчаника с петлями золотарницы и горбатый мост на арочной основе. Вытоптанная земля и редкие клочья травы у пропыленных опор.

Я часто дрался на дуэли и столь же часто побеждал. А умирал впервые.

Это было подло — наносить удар после официальной остановки боя. И втройне подло бить в спину, в неприкрытый более узел. Укол, хруст ломающейся кости, острая боль между лопатками, стремительно тяжелеющие крылья. И на долю мгновенья мир замирает. А потом… Потом солнце, такое непривычно подвижное, виляет влево, и тени бросаются под ноги, все разом, растворяя свет и отнимая силы; земля, качнувшись, обнимает, лижет щеку пыльным языком — я это не чувствую — вижу. Как вижу и сапоги убийцы, желтые и вытертые, с мелкими трещинами, будто сшитые из песчаника. Над ними — руки, в правой — свернутый кнут-браан, в левой — дымящийся нож.

— Ты заслужил, — говорит она, и крылья вздрагивают, выдавая напряжение. — Ты же знаешь, что заслужил, ты виноват, из-за тебя…

…из-за нее я умираю. Из-за девчонки, которая слишком слаба, чтобы играть честно, и слишком доверчива, чтобы думать самой. Я пробую это сказать, но в горле клокочет кровь, кислая и горячая, и я, уже заколотый, захлебываюсь, тону в ней. Наверное, это смешно.

Отсюда уже все смешно — и попытки доктора Ваабе удержать меня, и слабость собственного тела, которое упрямо истекает кровью. Хороший удар.

Но смешнее всего секунданты, что запоздало кричат друг на друга.

Брат расстроится, и Фаахи тоже. Меня обзовут глупцом, попавшимся в столь примитивную ловушку, и будут отчасти правы, я ведь до последнего надеялся, что она…

Она сделала выбор. Сразу и за всех. Заслужили.

— Ну что, довольна? — Раард отбирает нож. — Добилась справедливости?

Добилась. Они — и девчонка, и пославшие ее, и доктор, и секунданты — не понимают: все, что делается здесь или внизу — справедливо. Всегда справедливо. И поэтому всегда страшно.

Уже почти.

Немногое осталось, и мир меняется. Весь. Он всегда меняется, но никто этого не видит. Я заметил и вот теперь умираю. И радуюсь, что не увижу, во что он превратится дальше.

Звуки проступают ярко, а с ними цвета и запахи, которых не было прежде. Смятение Раарда — хризолитово-черное, как крылья его подопечной, темно-желтый страх, с оттенком золотарницы-удивления, и привкусом черники-боли. Смешение.

Прикосновения горячих пальцев к шее: давят на какие-то точки, жгут эманом. Бессмысленно. Ваабе просто пытается выполнить предписания, даже понимая всю безнадежность. И я не знаю, хочет ли доктор на самом деле услышать моё сердце. Но в любом случае оно молчит.

А Раард говорит. Не мне — ей:

— Браан тоже отдай. Надеюсь, ты понимала, чего творишь.

Вряд ли. Но когда-нибудь поймет, я уверен. Мне даже жаль ее.

И брата тоже жаль. Я должен был донести до него правду. Хотя бы до него.

— Господа, — заговорил доктор. Он весь ледяной, кроме кончиков пальцев, воняет формалином и недовольством. — Имею вам сообщить, что сего дня в четверть третьего пополудни благороднейший Каваард Урт-Хаас был убит. В связи с чем настоятельно рекомендую задержать Элью Ван-Хаард до окончания следственных процедур. Я лично доложу совету о произошедшем.

— Пошли. — Раард с ней строг, но это ложь, в которой он скрывает растерянность. — Глупая, при таком ударе тебе не отвертеться: расчетлив и точен. Хорош. Даже слишком.

Хорош, тут соглашусь: она старалась.

И я умер. Интересно, в этом есть какой-то смысл?

Триада 1.1 Элья

Если разделить уродца пополам, получим двух мертвых уродцев. У тебя хватит на это смелости?

Памфлет о трех мирах, больше известный как Вопросы третьему уродцу.

— Я хочу резать! — сказал кусок железа. И отправился в горн.

Кузнецовы балобонки.

Перераспределение и территория приемки — это нормально. Это, считай, повезло. С учетом обстоятельств дела с Эльей могли обойтись и покруче. Но раздражения мысль не уменьшала, хотелось вогнать кинжал в живот хотя бы тренировочному чучелу. Увы, нельзя. Причина — маленький бланк с бурым пятном-оттиском Канцелярии. И двери родных казарм захлопываются перед Эльиным носом. Ну да, не положено нарушителю расхаживать среди честных воинов-фейхтов. И вроде бы правильно всё, предсказуемо, но до тошноты несправедливо.

Потому Элья и решила убраться отсюда затемно. Походная сумка с пожитками и сверток с оружием ждали на деревянной лежанке. Помощник интенданта — кто-то новый, с незнакомым рисунком крыла — принял по описи матрас, осмотрел прикроватный сундук и еще раз проверил печати на шнурах оружейного свертка, после чего свинцовым карандашом указал на выход, где уже переминался в ожидании провожатый. Ни слова прощания. Так и надо. Элья не намеревалась оставлять казармы надолго.

Провожатый, кривокрылый служащий-икке, словно чувствовал её внутреннее напряжение, а потому не поднимал взгляд от земли и кланялся каждые двадцать шагов. Впрочем, Элью сейчас занимала вовсе не эта слабая особь, а новое место службы. Внутренний надзор территории приемки. Нечего сказать, непыльная работенка выпала — край неба сторожить. Смотри себе за складами да разнимай драки, что регулярно случаются на выходах из порталов. Прикидывайся, мол, бывалому фейхту это вовсе не зазорно. Тьфу, мерзость!

По мере спуска ветшали дома, становясь ниже и гаже с виду. Каменные лестницы уступали место деревянным, а после и веревочным. Все реже попадались арки мостов, а воздух тяжелел. Элья даже остановилась, переводя дыхание. Да что это такое? Чтобы у нормального фейхта после небольшой прогулки одышка появилась? Невозможно! Икке вон, пасть раззявив, хлебает воздух, дергает недоразвитыми обрубками, несимметрично торчащими из-за плеч. Но это же икке. А Элья — фейхт, другое дело.

Развернув крылья, она ускорила шаг, отмечая, как привычно, но неприятно ноет спина. Икке дернулся было следом, пробежал пару метров и остановился, опираясь обеими руками о стену кордегардии. Он сипло дышал и громко кашлял, сплевывая темным. Больной, что ли? Ну, довел и ладно. От икке нельзя требовать многого.

Перед дверью Элья замерла, успокаивая сердцебиение и сухое дыхание. Поколебавшись секунду, все же перегнала толику энергии из крыльев в тело. Сразу стало легче. И уверенность появилась. Вовремя, потому как из-за двери донеслось:

— Заходи уже.

Интересно, ее услышали или почувствовали? Хотя, скорее всего, засекли громкого икке. А внутри минимум двое, но один спит. Или прячется.

Расправив крылья так, чтобы можно было разглядеть их силуэт и рисунок, Элья вошла и остановилась в трех локтях от офицера. Как гласит устав: на расстоянии половины длины боевого кнута. Мысль про браан царапнула свежую рану — до разбирательства он конфискован, а фейхт без браана — половина воина.

Офицер, огромный склан с лицом цвета стальной стружки, вытер руки и бросил полотенце на край медного таза. Пялиться на начальство не полагалось, а потому Элья уставилась прямо перед собой и попыталась почувствовать второго. Тот самый, показавшийся спящим, вполне себе живо двигался и держался на самом краю видимости. Нарочно?

Бесит.

— Элья ван Хаард…

Офицер махнул рукой.

— Можешь не надрываться, — произнес он и указал на угол стола, где лежала аккуратная стопка бумаг. — Наслышан. Вам всем там, внизу, голову отшибает?

Знакомая манера. И отвечать, разумеется, не положено.

— Я чрезвычайно рад, что внутренний надзор теперь воспринимают как гауптвахту. А ты рад, Джуум?

За спиной молчали.

— Вот скажи, на кой ляд мне сдался фейхт без кнута? Не знаешь? И я не знаю. Зато Канцелярия все знает. А что ты будешь делать, если при переброске кто-то из твоих же зачудит? Кто-то при броне и с брааном? Что она будет делать, Джуум?

— Охранять правопорядок любым возможным способом, — сказал Джуум и встал так, чтобы Элья, наконец, могла его видеть.

Зрелище ей не понравилось: по форме крыла явный фейхт, но весь какой-то перекореженный. Лопасть разодрана шрамами, а мембрана полностью выгорела, и теперь крыло напоминало лист, в котором жучки выели мягкую плоть, оставив нетронутыми сухие жилки. И ведь раны-то давние, а следов восстановления нет.

А Джуум тем временем продолжил:

— Разумеется, с порядком несения здешней службы ты не знакома?

— Не знакома, — отозвалась Элья, отводя взгляд от искалеченных крыльев. Смогла бы она так доживать, не известно на что надеясь?

— Тогда вещи — вот в тот шкаф. Ах, да…

Джуум даже не стал ломать печати на свертке с оружием, просто взрезал шнуры кинжалом.

— Пяль железо и шагом марш за мной на инструктаж.

Привычная тяжесть успокоила, но лишь немного.

Весело стало сразу после полудня. Первый день и первый труп в каком-то дальнем ангаре. Великолепное начало службы. Вот тебе и временное понижение — возись теперь с мертвяками…

Дорогу среди однотипных коробок зоны приемки предстояло отыскать самостоятельно. Пусть Джуум и объяснил вкратце, как выйти на нужный номер, но от провожатого Элья не отказалась бы. Только давешний икке куда-то исчез. В этом вся их сущность, одно слово — бесполезные.

А запутаться было легко — одинаковые строения, безглазые и многодверные, меченные по собственной, не до конца ясной системе. Изначально низкие, они еще больше проседали под саванами серых кровель. В распахнутых воротах виднелись горы бесполезного ныне барахла. Вот желтые тюки шелкопрядильных фабрик. Вот валики перезревшего мха, частью разворошенные крысцами. Вот плоские ящики, из щелей которых торчит свалявшаяся солома, а если подойти ближе, потянет химическим запашком

Ангар, подпертый пухлыми башенками, нашелся за хранилищем стекла. Судя по знаку над воротами — нужное место.

В нос шибануло формалиновой вонью, крепкой, аж глаза заслезились. Изнутри местечко выглядело и вовсе странно: ящички-ящички-ящички во всю стену. Открытые — со связками свитков, закрытые — с сургучовыми нашлепками поверх скважин. Трезубец светильника, неоправданно яркого для этого сарая, торчал в углу, отлично освещая стеклянное покрытие стола. И скукоженный труп с вывернутым крылом.

Мертвый икке лежал, притянув ноги к груди и сдавив руками голову. Ногти разодрали кожу, выпуская кровь, но она, вместо того, чтобы выгореть, застыла студенистыми бляшками. Не без труда Элья узнала в мертвеце утреннего провожатого.

Над ним склонился доктор-дьен в мятом фартуке и грязноватой фракке. Рукава закатаны по локти. Еще более грязный плащ небрежно наброшен на плечи, распластался поверх крыльев, мешая различить рисунок. Специально?

Придерживая голову мертвеца за подбородок, доктор пытался снять кровяной сгусток, но что-то не ладилось. С появлением Эльи занятие свое он не бросил, только рукой махнул, приглашая подойти поближе, и буркнул в полголоса:

— Новенькая?

— Сегодня прислали. Вместе с ним.

Доктор кивнул.

— Бывают совпадения. А у нас тут старая песня. Прошу тебя, как представителя внутреннего надзора осмотреть тело и засвидетельствовать отсутствие внешних повреждений. Ну, кроме, тех, что от его собственных ногтей. Ты ведь знаешь, что такое смертельные раны?

Элья хмыкнула.

— С этой стороны все нормально, — сказала она. — Его бы перевернуть.

Кожа, неестественно побелевшая, казалась сухой и ломкой даже на вид. Потому Элья не удивилась, когда от прикосновения доктора она треснула и сползла, обнажая седоватую мышцу. Но отвернуться захотела.

Всевидящий, дай терпения на эту яму! Хотя бы до конца недели. Ну, или на две, дольше ее держать не станут. В конце концов, это же просто формальность.

— Здесь тоже с виду ничего, кроме дырок от ваших пальцев, доктор.

— Вот и славно. Теперь — моя очередь.

Доктор, вооружившись парой игл с закорючками на концах, приподнял веки и, заглянув в глаза, Провел крючком по глазному яблоку. Бросил комок в пробирку с мутноватой жидкостью. Потом снял-таки подсохшую кровь и отправил во вторую пробирку.

— Что, не приходилось видеть такого?

Такого — нет. Хотя этот труп даже лучше многих иных… Растоптанных копытами человеческой конницы. Проколотых копьями и расшитых стрелами. Изрубленных, истерзанных, сожженных. Убитых ударом в спину…

Просто непривычно видеть, чтобы умирали без ран. Наверное, прав офицер — голову отшибает у всех, вернувшихся снизу.

Доктор попытался растянуть крыло, но сведенные судорогой жилы затрещали, а мембрана посыпалась серым пеплом. Проклятье! Одна надежда, что это не заразно, иначе разумный доктор — а дьены славятся своей разумностью, ведь так? — не стал бы ковыряться в мертвом теле голыми руками.

— Как по мне, причина смерти — острая дистрофия, вызванная длительным эмановым голоданием, — сказал он, переворачивая труп на другой бок. Теперь крылья обломались, а Элья получила возможность рассмотреть спину. Дуга позвоночника, полукружья ребер, кое-где прорвавших кожу, черные пятна между лопатками.

— А это? — К пятнам она прикоснуться не решилась.

— Это? Трофические язвы. Типичный признак третьей стадии голодания.

— Значит, его не убили? — подытожила Элья, отыскивая взглядом место, где можно вымыть руки.

— Ну, как сказать. Формально, нет, но…

Всевидящий, дай терпения!

— Его смерть не является насильственной ни с моей, ни с вашей точки зрения. Так?

— Так, — покорно согласился доктор, вгоняя широкое лезвие между обломкам крыльев мертвеца.

— Вот и хорошо. Благодарю.

У самой двери дьен окликнул Элью:

— Послушай! Я понимаю, ты только прибыла, новые заботы и все такое, но… Тебе и вправду все равно, что с ним произошло?

— Абсолютно, — совершенно честно ответила Элья.

Главное, что ей не придется отвечать еще и за эту смерть.

Ступеньки уходили в бездну, прикрытую пологом сизых туч. Время от времени ветер поднимал волны влажного тумана и гнал их на штурм лестницы. Но всякий раз грозовое войско разбивалось о мраморные статуи. Первыми встречали натиск каменные уродцы-икке. Их кривые крылья, перекрещиваясь, заслоняли бездну. Искаженные лица казались отражением друг друга, а нелепо вывернутые руки смыкались аркой, над которой зелено-желтой крышей нависала золотарница. Тяжелые стебли тянулись выше, находя опору на плечах мастеровых-винст, чей облик менялся с каждой ступенькой. На середине лестницы рожденных-для-малой-пользы сменяли дьен, рожденные-служить, а после и рожденные-воевать, острокрылые фейхты. На их поясах золотарница повисала тремя витками — неотличима от настоящего кнута-браана.

— А где же гебораан и хаанги? — поинтересовался Фраахи, упирая клюку в опустевший постамент. Еще несколько белыми кубками возвышались по другую сторону ступеней.

Старый склан поплотнее запахнул фракку и поправил брошь в виде жука, растопыренные лапы которого удерживали тяжелый плащ.

— На реставрации. — Скэр, поддавшись порыву, запрыгнул на пустующую платформу, отбросил собственную накидку и расправил тяжелые крылья. — Будет как-то так.

Фраахи коротко кивнул и заковылял в противоположную часть сада, к столу и парочке кресел. А ветер, прокатившись по лестнице, толкнул в крыло, наполняя лимфу эманом. Спина полыхнула быстрым жаром, заколотилось сердце, перегоняя горячую кровь в пальцы. И против воли подушечки указательного и большого сомкнулись, чтобы тут же разойтись, вытягивая первую нить зародыша.

Не время и не место. Фраахи ждет. И Скэр не без сожаления спрыгнул с постамента. Пальцы двигались сами, укладывая слой за слоем. Жемчужина линга росла. Белая. Пусть будет белая. Хороший цвет.

— Итак, ты своего добился. — Фраахи долго устраивался в кресле, кряхтел, ерзал, меняя форму крыльев, пока те не повисли грязными тряпочками. — Каваард мертв.

— И я искренне сожалею об этой потере.

Фраахи фыркнул и, вытянув клюку — она уперлась в сапог Скэра — заметил:

— Надеюсь, ты хорошо понимал, что делаешь?

— Я к этой дуэли отношения не имею.

— Послушай, я ненавижу сырость, но еще больше — пустые разговоры, которыми ты меня потчуешь. Оставь их. Я пришел сюда, а не на Совет, хотя мог бы и иначе. Каваард мне все-таки родственник.

Угроза? Предложение перемирия? Пусть говорит, трухлявый пень.

Жемчужина выходила темно-лиловой. В последнее время частый цвет. Хорошо хоть окраска на свойства не влияет, иначе пришлось бы выдумывать объяснение.

— Сложно иметь в родичах хаанги. — Старик вздохнул. — Они считают себя даже не выше остальных, а в стороне от них… И если бы это было так. Но он был в самом центре. Упрямец. А потому пусть покоятся с миром и он, и его безумные идеи. Да, гебораан Скэр, я пришел сказать, что считаю эту смерть… полезной для всех нас. Мой голос в Совете — твой. А там где мой голос, там целый хор.

Выверенные слова и скупые жесты. Жесткий тон и совсем нестарческий голос. Привычка читать речи сказывается? И ведь ни грана лжи в его словах, ни толики самолюбования — только констатация.

— Но ты не закончил дело, Скэр. Младший брат Каваарда ярится. Он не интересовался делами родственника-хаанги и, признаться, сам его не любил, но тут уже дело в престиже ветви. Бракаар молод и глуповат, а потому может наделать шума. А некий симпатичный фейхт спокойно разгуливает где-то в зоне приемки.

Раздражало то, что при всей прозрачности проблемы, от нее нельзя просто отмахнуться. Нужно грамотное решение. Интересно, насколько одинаково видят его молодой и старый геборааны?

Последние слои ложатся туго, норовя сбиться и нарушить идеальность формы. И пусть форма, как и цвет, не влияет на свойства, но Скэру нравится, когда его линг идеален.

— Наш бескрылый друг готов поделиться тем, что предлагал Каваарду, — произнес Фраахи с довольным видом. — Разумеется, он настаивает на своем странном условии.

Говорит, намекая на решение, столь же очевидное, как и проблема. Проверяет? Пожалуй. Но задачку в этом виде Скэр решил давно. Значит ли это, что их с Фраахи взгляды близки?

— А для чего нам вообще иметь дело с бескрылым? — Скэр наморщил лоб. Пусть старик думает, что открывает ему нечто новое. — Проще всего окончательно обрубить эту нить, не останавливаясь на полдороге.

— Это нужно потому, что я предпочитаю уничтожать источники сведений, только ознакомившись с их содержанием. К тому же условие нашего друга уж очень на руку. И не лги мне, что не думал об этом.

Старый крысец прячет под плащом сильные крылья. Слишком рано списывать Фраахи в утиль.

— Я рад, что мы мыслим в одном направлении, — сухо произнес Скэр, сращивая нити. — Более того, я думал даже над тем, как дать нашему другу то, что он хочет, но не так, как он хочет. И, кажется, придумал. Но для этого мне понадобится небольшая поддержка.

— С радостью окажу любую поддержку благому начинанию. И к слову о начинаниях: войну пора заканчивать. Момент удобный. Нам повезло, что после Вед-Хаальд и люди хотят мира. А мы… — Фраахи прижал рукой шапочку, которую ветер едва не сорвал с облысевшей головы. — Мы не потянем дальше. И ты достаточно умен, чтобы остановиться на краю…

Сомнительный комплемент.

— …и понять, что теперь жара хватит даже при тусклом солнце.

— Если бы мне нужен был твой совет…

— …ты бы его получил. — Фраахи жмурился, подставляя лицо ветру. — Я думаю, тебе следует принять предложение того человека.

Нити срослись в одно целое, но верхний слой еще оставался мягким.

— Которого?

— Обоих.

— Кинуть кость каждому? — переспросил Скэр, поддерживая иллюзию разговора. Фраахи засмеялся:

— Главное, кости не перепутать.

Темно-лиловый шар на протянутой ладони. Бессмысленный символ, но Фраахи пришелся по вкусу. Взяв жемчужину двумя пальцами, сдавил в ладони, прислушался и, наконец, сказал:

— Хорошая работа. У тебя с самого начала был высокий потенциал. Не менее высокий, чем у хаанги.

— Благодарю.

Фраахи кивнул и, убрав клюку от сапога, посоветовал:

— А с делом не торопись. Пусть все будет выверено и законно.

К концу второй недели в этом месте Элью раздражало буквально все. Казармы, вытянувшиеся полукругом, который и служил границей территории; россыпь складов разной степени заброшенности; обилие икке, которыми кишела эта клоака.

Служба была скучной и бессмысленной. Нудные патрули по местным закоулкам и редким развлечением — драки. Но стоило подойти, и они прекращались сами собой.

Но когда сквозь синюю завесу портала прорывались отряды фейхтов, территория оживала. Становилось ли от этого лучше Элье? Скорее, наоборот. Отсеченные руки, затянутые свежими шрамами лица, выгоревшие крылья… Там внизу мало эмана, а внутреннего запаса на все не хватает. Элья это отлично знала по собственному опыту. А потому ее не удивляли вереницы раненных, а тем более — убитых. Их тоже поднимали наверх. Не всех, только тех, кого можно было забрать.

Иногда в каменном мешке появлялись пленные люди и тогда к порталу подтягивались алые фракки особого надзора. Эти бесцеремонно распихивали и замешкавшихся грузчиков-икке и обычных патрульных фейхтов вроде Эльи. Сучьи дети при этом скалились и перебрасывались шуточками, от которых ныло в груди, а руки сами тянулись к поясу.

Вернется. Все когда-нибудь вернется на круги своя. Главное, не терять веры. Элья не заразится местной безысходностью, она в этой яме временно. И совсем уже скоро за ней придут.

Но пока шли исключительно мимо. Всего внимания от хромающего фейхта — взмах руки, отойди, мол.

Чужая. И для местных тоже. Хотя на них плевать, специально ни с кем не знакомилась толком. Но свои-то, свои, боевые…

— Эй. — Воин во фракке, пробитой с дюжину раз, скользнул взглядом по её напряженному крылу. — Теплое местечко нашла, сестричка.

Поддержали свистом, от которого сделалось совсем муторно. И спину заломило, вот-вот вспыхнут крылья, но… со своими драться? Зачем, когда чужих хватает? Когда есть люди… Когда ярок в памяти поворот, удар и треск кости под лопастью крыла. Визг коня и удивленные глаза всадника, еще не понимающего, что ему конец. Хмельная радость и браан змеей летит, прожигая гортань. И снова крылом, выворачиваясь, ныряя под ноги следующему, распрямляясь и вспарывая брюхо — пусть исходит паром сизая требуха на снегу. Вскрывая глотку — пусть летит алый бисер. Эманом по броне, крылом по плоти, сталью по стали. Добивая. Уже потом, на отступлении, когда схлынет волна из мяса и железа, оставив на берегу слабо копошащиеся обрубки тел. Тогда привычно заноет спина, и остатки мембраны слезут с крыла, как лохмотья сгоревшей кожи. Тогда захочется пить и убраться подальше. Но надо будет вогнать клинок между пластинами тегиляя, так, чтобы хрустнуло, а яблоко рукояти оставило след на ладони. Белый отпечаток будет долго держаться клеймом. И только когда крылья зарастут — мембрана поначалу будет сухой и тонкой, как старый пергамент — кожа вернет нормальный графитовый цвет. Но трубы заглушат голос ветра, требуя собраться. А чуть позже вздрогнет земля, предупреждая: снова идут люди.

И почему кажется, что это воспоминание — одно на всех, кто выходит сейчас из портала? Но до суда Элья запрещено делить его с честными фейхтами.

Склана увидела издали Джуума и скользнула за угол. Меньше всего ей сейчас хотелось попадаться на глаза офицеру внутреннего надзора. Уж лучше сделать еще один дальний обход.

Со спины они походили на камни. Ряд сероватых булыжников, за какой-то надобностью взгроможденных на парапет белого мрамора. Вот только у настоящих булыжников не растут крылья, даже такие уродливые. Узкие лопасти со сросшимися жилками и пустыми ячейками, многие из которых никогда не затягиваются. Мутная, как плохое стекло, мембрана. Пульсирующая в такт сердцу опухоль между лопатками.

Элья сама не понимала, зачем она смотрит на это уродство. И почему икке-нут, обычно пугливые, не спешат разбегаться. Сидят, жмутся друг к дружке локтями, глядя через плечи, но не уходят.

— Мы не нарушаем, уважаемая, — наконец, соизволил сказать один, неловко переворачиваясь боком. Стала видна грудь с торчащими ребрами, и острый локоть, с которого сползали, переплетаясь, узкие ленты мышц. И гроздь черных пятен чуть ниже затылка. Совсем как у того, который умер в первый день Эльиной службы. Желание прогнать — просто, чтобы избавить себя от омерзительного зрелища — пропало, сменяясь любопытством.

— Что вы здесь делаете?

— Душно, уважаемая. — Икке спрыгнул, и соседи-булыжники тотчас сдвинулись, заращивая свободное пространство. — Вы разве не чувствуете, как тут душно?

А он почти нормальный, если спереди смотреть. Самую малость, видать, не хватило, чтобы в «полезные» попасть.

— Душновато, — согласилась Элья. — Это потому, что здесь низко.

Зачем она вообще разговаривает с ними? Не нарушают, и хорошо. Пусть себе сидят, греют корявые спинки под закатным солнышком, щебечут о своем, бесполезном. Или пусть расходятся и щебечут в другом месте. Она еще не решила.

Икке, застывший в позе одновременно и почтительной, и лишенной намека на лесть, осмелился возразить:

— Это потому, что эмана мало.

Те, которые на парапете, закивали.

Мало? Разумеется, с ним сейчас туго, особенно здесь, но война вообще сбила привычные потоки. Глупые икке часто не понимают очевидного. Или дело в том, что она фейхт и умеет приспосабливаться, обходиться внутренним запасом? Или в том, что они икке и им тяжело тянуть извне? Хотя какая, к демонам, разница?

Она уже собиралась уйти, когда икке вновь нарушил правила:

— Ходит слух, что из человеческой крови можно выварить эман.

Десятки глаз уставились на Элью, ожидая… чего? Подтверждения? Вправду говорят: какие крылья, такие и мозги. И Элья, глядя в тусклые желтые глаза, ответила очередной поговоркой:

— Если бы скланы летали — жизнь была бы иной. А ты, если веришь в чушь про человеческую кровь — попросись вниз. Там её хватает. Всякой.

И только у самых казарм в голову пришла мысль: годись человеческая кровь для подобных целей — на Островах уже давно работали бы соответствующие фабрики. Да и в самих людях появился бы хоть какой-то смысл.

А все-таки территории приемки действительно душновато. Наверное, из-за портала.

Больше всего засадой вонял угол двухэтажного дома со знаком мастерской. Но до него оставался добрый десяток метров, а потому Элья скользнула в сторону. И чуть не напоролась на кинжал. Заработала руками, отводя удары, сыплющиеся один за другим. Крылья мгновенно потеплели, но расправить их мешала узость перехода. Впрочем, с этой бедой помог сам нападающий, пинком вытолкнув Элью обратно на улицу.

Склана, разогревшаяся уже вполне достаточно, отскочила еще на несколько шагов. За спиной — никого. Из-за того самого угла выходят двое, явно воины. Еще несколько тел копошится у стены следующего здания: угловатые пятна в серой мути припортального воздуха. Это икке, не страшнее стаи крысцов-падальщиков. И в драку встревать не станут.

— Ну? — Бракаар вышел из перехода, чуть подпрыгивая.

Он был похож на брата. Высокий. Сухопарый. Притворно-неуклюжий. Шкура отливает благородной синевой, свидетельствующей о чистоте крови, а лопасть крыла характерно-дымчатая, расчерченная узором родового рисунка, почти совершенного. Но в этом «почти» — главное отличие от брата. Ну и в том, что Бракаар пока жив и сжимает в руке боевой браан. А вот у Эльи лишь кинжал и стальной стек, правда, с тяжелым наконечником.

— Дуэль? — Кинжал — в левую, стек — в правую. Джуум говорил, что эта железяка неплохо канализирует внутренний эман. Вот и случай проверить.

— Дуэль? А разве кто-то говорит о ней? Таких, как ты режут в подворотнях.

Бракаар расправил крылья даже больше, чем следует для боя. Бахвалится. Кнутом бы сейчас перетянуть да по самому краешку, пробивая защиту и рассекая опорные жилы. Так, чтобы неделю потом заращивал. Вот была бы наука… И ему, и этим двоим, которые отрезали пути отступления. Если втроем пойдут, придется худо. Но кажется, это просто наблюдатели.

Правильно, незачем решать чужие проблемы.

— Ну? — Горячая волна эмана прошла по крови. Крылья обмякли, легли плащом. Вот так будет хорошо, теперь брааном по ним не достать.

Бракаар начал первым. Щелкнул кнутом, расцвечивая серые стены ярко-голубой вспышкой. Впустую: такие штуки надо применять умеючи и в подходящий момент, а не просто спускать эман в воздух.

Короткими шагами Элья выхаживала вокруг него, экономя силы и выбирая дистанцию. Крылья Бракаара пылали невидимым огнем, тем самым, что взрывался искрами на кончике его кнута. Браан поблескивал холодным светом, но склана знала, как обжигающе он может пройтись по телу.

Хлопок у самого носа. Нежное касание волос. Вспышка. Чуть правее и ослепила бы. Немного левее и достал бы. Медленнее… Быстрее… Движение — жизнь. Но Бракаар не чувствует его. Не понимает, где гнев фейхта Эльи, где лишь его след и как он изменит направление в следующий миг. А непонимание — смерть.

Элья нарочито дернула левым плечом, ушла на полстопы в противоположную сторону и метнула стек. Незаряженный прут пришелся точно под дых. Бракаар замер ровно настолько, чтобы Элья ухватила его за рукав фракки и развернула. Горячие крылья противника оказались перед лицом, но склана лишь легонько стукнула ладонью между ними. А вот пинок отвесила со всей силой, так, что Бракаар пролетел кубарем несколько метров.

Вот и вся дуэль.

Он подскочил, шипя, матерясь и пытаясь восстановить дыхание. Крылья судорожно вздрагивали, истекали битумом пережженной мембраны, но, кажется, Бракаар так ничего и не понял.

— Хочешь следом за братцем? — Элья подняла стек, не выпуская из поля зрения всех троих. — Теперь, я знаю, каков твой узел на ощупь. Шагай отсюда, недобиток.

Где-то в дали уже мелькали фракки внутреннего надзора.

Бракаар было снова двинулся на Элью, но один из фейхтов перехватил его и что-то зашептал. Не произнеся более ни слова, троица скрылась в переходе. Довольно резво, но Элья была даже рада этому, ибо не пришлось объясняться с новыми сослуживцами.

Схватка подняла настроение, почти примирив с территорией приемки. Нет, Элья все-таки в хорошей форме. Бракаар не такой уж и паршивый фейхт, просто она — лучше. И не только его. А вообще все отлично закончилось. Еще одного убиенного ей бы точно не простили, и плевать, что самооборона.

Проходя мимо парапета, на котором жались друг к другу серые комки-икке, Элья кивнула им, как старым знакомым.

Вечерний воздух был по-осеннему прохладен. Небо — драная сеть перьевых облаков, поймавшая куски чего-то серого. Черные шпили Ун-Кааш, словно зубы невиданного зверя, на которых повисло гаснущее солнце. Запах копченой рыбы и шелест шагов за спиной. Снова крадутся? Нет. Не чужаки — местные, почти растворившиеся в этой клоаке и оттого незаметные. Но не для фейхта. Завернув в узкую улочку между двумя складами, Элья обернулась. Так и есть — кривокрылый. Кажется, это был тот самый, который недавно разговаривал с ней. Чего ему опять надо?

— Извините. — Икке поспешно согнулся в поклоне, отступая на дозволенное расстояние. — Я подумал, что вам пригодится.

Он протянул плетенку с тускло светящимся шаром-фонарем. И к чему такая любезность?

— И еще спросить. — Замялся, не решаясь ни уйти, ни задать-таки вопрос, из-за которого он тащился следом. Разрешения ждет? Что ж, пусть считает, что ему повезло: настроение у Эльи вполне подходящее.

— По дороге спросишь.

Он шел, с легкостью выдерживая положенные три шага, и шар нес гордо, точно знамя. А вот спрашивать не торопился. Только когда впереди показалось знакомая туша казармы, заговорил:

— Ходит слух, что когда война закончится, нас всех сошлют вниз.

— Вас?

— Икке. Низших из винст. И остальных, кто…

— …нарушил закон, — подсказала Элья. Надо же, какой вежливый. Или умный, несмотря на то, что крылом не вышел. Ведь бывают же исключения?

— Да. И я хотел спросить, насколько это правда?

Он остановился. Ноги полусогнуты, локти прижаты к телу, голова опущена. Но тон его не соответствует позе. В нем чувствуется вызов.

— А почему ты думаешь, что я знаю?

Ну же, произнеси вслух то, что варится в твоей тупой голове, вывали ошметки слухов и сплетен, которые, вы с удовольствием перемалываете, сидя на парапете.

— Я не думаю. Мне показалось, что вы можете знать.

И снова невидимое напряжение. Он безумен? Или болен, как тот, умерший от эманового голода? Может, сначала из-за него мозги сохнут, а уже потом тело?

— Пожалуйста. Я просто хочу понять, чего еще мне ждать от этой жизни.

Элья выдохнула сквозь стиснутые зубы.

— И чем тебе ссылка не по вкусу? Тебе же здесь не нравится.

— Но… внизу люди.

Ну да. Наирцы. Дикари при железе. С любовью к лошадям и войнам.

— Вот и будет возможность проверить, чего там у них с кровью. Не бойся, их не так и сложно убивать.

Икке отшатнулся, как будто получил пощечину.

— Вы не поняли. Я не фейхт…

Верно подмечено.

— …и хочу не убивать. Я хочу жить.

А утром Элью поднял дежурный, молча указав на выход. Пришли? Наконец-то! Еще немного, и она свихнулась бы в этой яме, где дьен грязны как икке-нут, а икке наглы, как полноценные фейхты. При выходе из казармы мрачноватый тип с расшрамленными крылами, протянул свиток и указал на дверь. Точь-в-точь, как до того дежурный. Они все здесь похожи друг на друга. Безликое отребье.

Снаружи ждали двое. Дружище Раард при полном параде? И броню поверх фракки нацепил для пущей важности. Ну да, сталь красиво на фиолетовом смотрится, другое дело, что здесь любоваться на него некому. И хоть бы улыбнулся, кивнул, что ли, зануда старый.

Второй воин Элье был незнаком. Молод, видно, только-только из училища. Кожа очень темная, в черноту — типично для срединных островов; волосы светлые, белые почти — это уже к родному Ун-Каашу ближе. Крылья говорили о том же: узкая лопасть с мембраной медового цвета к низу заострялась. Костальная жилка отливала чернотой, а кубитальные срослись. Медиана слабая. Кто-то из Бхаар? Или Гааши?

— Идем? — Элья сунула свиток за пояс.

И Раард хмуро кивнул, предупредив:

— Только не дури.

Дурить? О чем это? И где браан? Или сначала формальное покаяние перед членами суда, каждый из которых мечтал о том, на что Элья решилась? Мечты мечтами, но делать все буду строго по правилам. Речи. Нотации. Раскаяние, которое не будет выглядеть искренним, но они примут — не могут не принять. Прощение.

Браан на пояс и фиолетовый цвет фракки вместо унылого серого. И марево портала, которое раскроется перед Эльей. Снова будет аромат прелой хвои, сырой земли и крови. Запах войны, её железно-влажный шум… Не прав был икке: чтобы жить, нужно убивать.

Но в Ун-Кааш о смерти не думалось. Город расходился от территории приемки спиралью, что преображалась с каждым витком. Вот невзрачные коробки сменились гранитными глыбинами, в которых каплями слюды поблескивали окна. Мелькнули и исчезли четырехугольные башенки фейхт-училища — скоро желтый двор заполнится новым набором, который обживет старые стены. А вдали уже показалась тяжелая громада Канцелярии.

— Не туда, — остановил Раард, когда Элья хотела свернуть на боковую улочку.

— Но так быстрее.

Младший — все-таки Бхаар или Гааши? — демонстративно положил руку на кнут, а Раард повторил прежнее:

— Не туда.

Спокойно. Он всего лишь исполняет долг. И перед новичком рисуется. А уже вечером все вместе — Элья и белоголового пригласит — сядут и посмеются над утренним официозом.

Канцелярия — мраморная многоножка, опирающаяся на сотню приземистых колонн — широко раскинула лестницы-жвалы. Прошли мимо. И только тогда Элья сообразила, куда ее ведут: корона из башен на холме привычно царапала солнце зубцами, шпили терялись в облаках, а стеклянный флюгер-стрекоза почти растворился в небесной сини.

Вошли не с центрального хода. И Раард, выступив вперед — а новичок-то не снимает руки с браана — повел по лабиринту коридоров. В этой части дворца Элье бывать не доводилось. Коридор. Перемычка подвесного моста и ветер, толкнувший под руку. В попытке удержать равновесие распахнулись крылья, и тут же упреждающе щелкнул кнут.

— Ты чего? Раард, скажи ему, чтобы успокоился.

Новичок смотрел поверх Эльиного плеча. Медлил. Вот кнут скользнул к ноге, поднялся, обвив ладонь, и повис на поясе.

— Иди, — хмуро повторил Раард.

Да что с ними такое? По мостику почти бежали. И шлепанье сапог сзади заставляло торопиться. А если этот, сзади, ударит? С перепугу и дури, которой его башка забита. Или на то и расчет? Вдруг это кто-то из Бракааровых дружков и ему лишь повод нужен? Нет, Раард такого бы не взял. Или заставили? Поэтому и мрачен, и спешит. А эта молодая сволочь даже не думает выдержать положенную традициями дистанцию, так и сопит в спину.

Мост вывел к одной из крайних башен. За широкой дверью обнаружилась лестница, уходящая вниз. Стены коридора слабо мерцали живым светом, было холодно и пахло формалином. Впереди звонко цокали каблуки Раарда. По мере спуска запах становился все отчетливее, а ненависть к новичку росла, грозя прорваться ударом или хотя бы пинком.

Да куда же ее ведут?

Широкий пролет и еще одна дверь. Предчувствие опасности накрыло с головой, заставив отступить к центру площадки, так, чтобы эти двое — друзья? враги? — оказались в поле зрения.

— Ну?

— Там все сказано, — Раард ткнул пальцем в свиток, торчащий за поясом Эльи и, смягчившись, попросил. — Не дури. Я не хочу… применять это.

Браан? К ней применять? Да она же своя, пусть временно и вынуждена носить серое. Нет, не в цвете дело. А в чем тогда? Что написано в треклятом свитке, куда Элья не потрудилась заглянуть? И почему молодой смотрит на нее так по-кретински?

Глаза у него светлые, радужка почти неотличима от белка, значит, все-таки Бхаар.

— Давай ты лучше сама, — сказал Раард, указывая на дверь.

— Только скажи этому птенцу, чтобы не лез под крыло.

Это помещение ничем, кроме запаха, не напоминало прозекторскую территории приемки. Выложенный белыми плитами пол, вместо шкафов открытые стеллажи с колбами, ретортами и сложной конструкции перегонным кубом, внутри которого булькало что-то темное и густое. Основное пространство занимали два длинных и широких стола. Над ними, раскинув соцветья линз, возвышался странный агрегат.

Только тела на столе не хватало. Чтобы боком и с ногами, подтянутыми к груди. С разодранной на висках кожей и крошащимися крыльями.

У окна стоял доктор Ваабе в накрахмаленном до ломкости фартуке, который резко контрастировал с почти лиловой, редкого оттенка кожей. В стекле отражались полураскрытые крылья и кресло, на котором придремал Фраахи. Вроде и спит, но рукой крепко вцепился во фракку Бракаара, точно удерживал его от глупостей. Брат Каваарда изображал равнодушие, но ненависть во взгляде было не так-то просто спрятать.

Скэр держался особняком, в сторону вошедших не глянул. Ну да, конечно, гебораан не может позволить открыто проявить слабость. Или не хочет? Рядом с ним, со свитком в руках, замер первый секретарь канцелярии Маах.

Он же и нарушил молчание:

— Мое уважение.

— И вам.

Элья даже сумела изобразить поклон. Ответа не последовало.

— Вы успели ознакомиться с бумагой?

— Нет.

Маах кивнул, словно не ожидал иного, а в белоснежно-чистом пространстве лаборатории на несколько мгновений повисла тишина, нарушаемая лишь бульканьем жидкости в кубе.

Вытянув примятый свиток из-за пояса, Элья попыталась развернуть. Но ставшие вдруг непослушными пальцы долго не могли справиться с печатью. А потом, когда все же удалось разломить сухую бляшку сургуча, оказалось, что читать Элья все равно не может — символы плыли и путались, искажая смысл написанного совсем уж до нелепицы.

— Итак, комиссия в составе…, — забубнил секретарь, видя всю тщетность ее попыток. — … Рассмотрев дело гебран-фейхт Эльи Ван-Хаард и приняв во внимание отягчающие обстоятельства, а также вред, нанесенный народу склан гибелью хаанги Каваарда Урт-Хаас единогласно вынес приговор о прекращении физического существования вышеупомянутой Эльи Ван-Хаард.

Смерть? Ее приговорили к смерти? Вот так просто взяли и… За что?!

— Однако, руководствуясь установкой оптимизационных норм и приняв во внимание положение подсудимой…

Элья едва сумела сдержать вздох облегчения. Всё-таки перераспределение. И серое кольцо территории приемки показалось вполне симпатичным местом.

— …приговору подлежит быть смягченным до второстатейного с особой поправкой.

Второстатейный с особой поправкой? Это как?

— Изгнание, — с удовольствием пояснил Фраахи, поднимаясь. — С отречением рода. И купацией. Полнейшее, так сказать, удаление. Вымолодки… Нет в вас ни ума, ни выдержки, одно хотенье. Пойдем, Бракаар, здесь всё кончено.

— Но… — Уходить тому явно не хотелось, однако старик возражений не терпел и, шлепнув по плечу, повторил, — Пойдем. Меньше находишься рядом с грязью, меньше пачкаешься.

Стоило им выйти за дверь, как доктор Ваабе подал Элье кубок со светло-янтарным, густым с виду напитком.

— Пей, — приказал Скэр.

Пить? Чтобы им резать было удобнее?!

— Настоятельно рекомендую, — поддержал его секретарь. — Некоторые процедуры могут быть неприятны.

Они думают, что так просто заставят? Если браана нет, то… В плечо вонзилась игла и кто-то сильный прижал ее локти к бокам. Не новобранец — Раард, с которым… Игла это не больно. Больно, что ударили те, от кого не ждешь. И когда не ждешь.

Скэр по-прежнему не смотрел в ее сторону.

— Ко всему, следует помнить о последствиях вашего отказ от добровольного сотрудничества, — монотонно говорил Маах. — Положение рода Ван-Хаард в ветви и без того весьма неустойчивое.

Мир заскользил перед глазами разноцветным колесом. Не выходит ухватить. Это потому что Элья наяву, а колесо во сне, и если закрыть глаза, — ведь хочется очень, сами слипаются, — то и колесо мира навсегда останется с нею.

Нельзя. Нужно драться. Объяснить. Сказать. Скэр ведь обещал помочь и… Молчит.

Не засыпать. Не падать. Стоять.

Оттолкнуть чужие руки.

Раздевают. Она не спит! Она сумеет… ударить. Кого? Раарда? Кого-нибудь. Вот спина новобранца… Нужно бить. Бить нужно только в спину.

— Вы двое свободны.

Предатель! Слышишь, Раард? Ты предатель! Мог ведь предупредить! Намекнуть хотя бы. Не уходи. Вытащи. Пожалуйста. Ты же не понимаешь — крылья отрежут! Без крыльев нельзя. Без крыльев смерть. Голод эмановый и язвы. Как у икке. Икке умер и Элья тоже умрет.

Из человеческой крови эман не выварить.

Ушел? А ее укладывают. Возятся. Почти все равно, но спать нельзя.

— Сама по себе ампутация весьма травматична. Она требует вмешательства в центральный узел, что в большинстве случаев приводит к летальному исходу. А нам бы этого не хотелось. К тому же, удаляя крылья, мы фактически уничтожаем фейхта. Разумеется, я имею ввиду в первую очередь внутренние изменения. По сути, мы лишаем ее части системы, напрямую управляющей рядом важнейших реакций и рефлексов. Думаю, изменения затронут даже мозг.

Руки мягко гладят крылья, ощупывая, скользя по жилкам и от этого прикосновения щекотно даже во сне, и Элья пытается проснуться. Сейчас, еще мгновенье и она откроет глаза и скажет, что… что-нибудь скажет.

Нельзя отрезать крылья!

— Я же предлагаю провести линию разреза вот здесь, отделив крыловую пластинку от прочих элементов. Ни о каком процессе синтеза эмана мы тоже не сможем говорить, да и изменения во многом будут аналогичны описанным, но она фейхт и протянет дольше, чем…

…икке. Стол. Огоньки. Запах. Ей очень мешает запах. Или, наоборот, помогает не спать. Подъем. Немедленно. На раз-два-три…

— Боли она не почувствует. Что на мембране, что на жилках иннервация у фейхтов слабая. Посмотрите. — Что-то холодное коснулось поясницы, пробив кожу. И вправду не больно. И лежать удобно, а чужие руки, которые все никак не желали оставлять в покое ее крылья, больше не казались враждебными.

— Лимфа, свернувшись, закупорит сосуды. С большой долей вероятности. Поймите, гебораан Скэр, в девяноста девяти процентах случаев операции ориентированы как раз на сохранение. А здесь, так сказать, вариант противоположный. И поэтому я осмелюсь ходатайствовать о…

— Нет! — Какой жесткий у Скэра голос. Ну да, он же убил Каваарда. И она. Вместе. А отвечать только Элье. Это подло!

— Несколько дней отсрочки. Сугубо научный интерес. И ко всему опасаюсь, что посттравматический шок в отсутствие обезболивающих средств может быть достаточно силен, чтобы привести…

— Это не имеет значения. — Неужели Фраахи вернулся? Так тихо, что она даже… — Приступайте, доктор. А ты, Скэр, намного перспективнее, чем я думал. И тверже. Дайте им то, чего они хотят, но не так, как они этого хотят… Эскорт ждет и готов выдвинуться в любую минуту.

А больно и вправду не было. Неприятно чуть-чуть, особенно сначала, когда скальпель в первый раз вспорол тонкую мембрану крыла — все-таки когда крыло в бою горит, оно иначе. Но ничего, терпимо. Вот лезвия секатора, обхватив жилку, застыли на долю мгновенья, и сомкнулись. Хрустнуло, словно кость сломалась. И снова прикосновение скальпеля… секатора… скальпеля… секатора.

Когда доктор Ваабе приступил ко второму крылу, Элья окончательно уснула.

Триада 1.2 Бельт

Могут ли две частицы дрожжей обидеть одна другую при взаимном пожирании? А две частицы одного мира? Не могут, потому что жизнь — одно сплошное взаимное пожирание.

Мудрость Волка.

— Я больше не хочу резать, — сказал нож. И отправился в горн.

Кузнецовы балобонки.

Он сам влез в западню. Да еще и своих людей затащил. А ведь следовало догадаться раньше, когда только въезжали в деревню. Но шли-то на кураже, с победой. Куда там присматриваться к хмурым рожам вахтажников, эту дыру занявших? Чай, не серошкурые, одно дело делаем, даром, что флаги незнакомые. Ну на то и есть вечные жернова, чтобы смалывать разные зерна в одну муку, из которой — добавь кровушки, вымеси хорошенько! — и выйдет кривобокий каравай войны. Жри до отвала, не подавись.

Тогда большой удачей показалось своих встретить, особенно, после такой передряги. Шутка ли — неполной десяткой легких конников ударить по скланьему каравану? Да так ударить, что сволота эта по лесам рассеялась. А кабы под ногами не путались беженцы с погорельцами из местных, все вообще прошло бы без сучка, без задоринки. А так — всего полдюжины человек осталось, и среди них ни одного целехонького: кто очередной дыркой в тегиляе разжился, кто ухо потерял, у кого руку-ногу скланьим кнутом приласкало. Хуже всех — сам Бельт: на полморды рваная рана, гноит уже и голова чуть не пополам разламывается. Оттого ведь и перли напрямик, к своим…

Ребят понять можно, думали, что кончится хозяин командирской плети-камчи со дня на день, но не бросали, хотя давно известно: удар кнутом — не лекарское дело. Тут и многоумные камы не всегда помогут, да и не станут они с обыкновенным камчаром возиться.

Когда нынешним утром отряд вышел на заброшенную деревню и увидал над частоколом гербовый шест, всем было уже плевать, в каких цветах да при скольки шнурах там конские хвосты мотыляются. Въехали радостно и, чего уж греха таить, вздохнули с облегчением. Видно, рано.

Бельт стоял посреди избы перед уважаемым Апсой-нойоном. В хорошо протопленной комнате дрожь только усилилась, и камчара, которому не позволили даже скинуть плащ, отчаянно качало. Если бы не старина Кёрст, придерживающий сзади, того и гляди, рухнул бы на земляной пол прямо под ноги Апсою да на посмешище еще троим рубакам.

Рассказывать о событиях последних дней получалось с трудом, язык еле ворочался и постоянно норовил стукнуть в натянутый барабан боли, которым стала вся левая щека. В такие мгновения гул отдавался сперва в голову, а потом возвращался и стекал по свежему рубцу со скулы на шею и вниз до самых кишок. Приходилось останавливаться и пережидать, а нойона это злило. Впрочем, тот с самого начала не скрывал раздражения, теребил плеть, перетянутую серебряными кольцам. Большой власти знак, куда там Бельту с обыкновенною его десятницкой камчой.

— Значится, разогнали отряд склан? — поинтересовался Апсой, сморкаясь в кулак. Выпученные глаза его стали еще больше, точно грозя лопнуть от подобной натуги. Но ничего подобного не произошло, нойон вытер ладонь о грязный стол и уточнил: — Вдесятером?

— Девять… — Барабан снова зазвучал, но тихо. — Нимшу потеряли раньше.

— Прикончили хотя бы одного серошкурого?

— Двоих. Или троих.

— Хреново.

Вот тут Апсой-нойон перегнул. При таких раскладах на большее рассчитывать — хамство и плевок в благорасположение Всевидящего. Или это очередной тревожный знак в копилку к кривым взглядам и дурному предчувствию?

— Значится так, камчар. — Апсой встал. Качнулись толстые косы, звякнули чеканные пластинки-обереги, а камча нойонская нырнула под золотую чешую пояса. — Пять дней назад с уважаемым крылатым народом Летающих Островов заключено перемирие от лица нашего ясноокого кагана Тай-Ы. А ты, значится, это перемирие нарушил.

Кёрст за правым плечом засопел.

— Уважаемый, мы третью неделю по лесам валандаемся, а новости у нас только про свежие медвежьи кучи и беличьи потрахушки. — Бельту захотелось прорычать это, но барабан не позволил. Барабан и многолетняя привычка.

— Значится, надо было слушать, что свистят белки между трахом. Командуй людям скидывать оружие и сам снимай. А будете дурить — мне таких как вы на ходу кончать дозволено. Лишь бы головы привез, а на то у меня целая телега бочек и соли до…

Снаружи грохнуло, и Апсой, опрокинув табурет, отлетел к стене. Толчок в спину повалил Бельта ничком, и сразу вокруг замелькали ноги. Слишком много отличных сапог на одну пару Кёрста, истоптанную и подвязанную ремешками.

Земляной пол перед самым носом брызнул комьями из-под лезвия меча. Еще один клинок, походя, ткнулся в бок, но лишь скользнул по тегиляю, пришпиливая плащ к полу. Да там и остался: хозяина снесло тяжелым обухом. Кёрст скакал где-то высоко-высоко, молотя сапогами куда страшнее, чем излюбленным топором и не подпускал никого к командиру. Но Бельт понял, что сдохнет здесь и сейчас не от очередного удара, а от боли, выворачивающей левую щеку мясом наружу. Эта мысль бесила. И совала в ладонь рукоять кинжала.

Кто-то взвыл, получив под колено словно серпом, и с рычанием повалился на Бельта. Откатиться не вышло — мешал прибитый к полу плащ, зато получилось вогнать кинжал точно в подмышку. К губам, будто для поцелуя, прижалась колючая щека. Бельт вцепился в нее зубами, чувствуя, как собственная боль уходит прочь. Он почти любил врага, подарившего короткое исцеление, пускай и смешанное со вкусом крови. Уж к этому-то не привыкать.

Неудачливый «лекарь» затих, а вместе с ним в комнате смолкли звон и хруст. Остались только короткие всхлипы и тяжелые шаги.

— Жив, камчар? — Кёрст столкнул тело на пол и рывком поставил Бельта на ноги. Лучше бы убил.

Снаружи доносились звуки рубки, обрывки приказов и лай собак. А еще — особый свист. Так умел свистеть только Войц-Молчун. Делал он это лишь дважды и оба раза — когда ходил в конные атаки, из которых назад ждут одного из сотни. Сейчас был третий.

Апсой лежал на спине, пяля в потолок глаза. Точно посреди груди, выворотив золоченые пластины бехтерца, зияла дыра. Хороший выстрел. Это красавец Зура расстарался, только он жаловал пороховые ручницы. И берег единственный заряд для особого случая. Вот и представился…

Кёрст осторожно выглянул в окно и тут же отпрянул. Почти сразу входная дверь пошла ходуном от ударов.

— Вдвоем мы остались, камчар, — тихо сказал Кёрст.

Пытаясь снова задавить боль в голове, Бельт наступил на чью-то кровоточащую ладонь. Некрупная мальчишеская, мизинец на тонкой нити кожи. Но слишком близко от рукояти меча. Бельт закрыл глаза. Стало хуже, будто молодой вахтангар таки вскочил и полоснул по щеке, кроша зубы и вспарывая язык. А потом схватил за руку и потянул куда-то…

Нет, это не чужой воин, это Кёрст, свой, проверенный десятками стычек, тащил к темному провалу в глубине избы. И Бельт бежал следом, стряхивая боль, как пес воду, разбрызгивая ее по пустым темным комнатам. Они вывалились из двери в слепящий свет только для того, чтобы рвануть назад, уходя из-под копыт пары лошадей при двух ездоках.

— Маф, стой!!! — заорал Кёрст и один из всадников осадил коня.

Второй попытался сделать то же самое, но так неловко, что слетел на землю, и, запутавшись в стремени, пропахал спиной половину двора. Тем временем Маф уже затягивал Бельта в седло, а Кёрст, разбежавшись, вспрыгнул сперва на стенку колодца, а с нее на коня, сдерживаемого словно якорем… Зуру Бельт узнал только по мышастой куртке: у того нынче не было лица, лишь месиво из мяса, костей и кусков искореженного железа. Нет больше красавца, по которому сохли бабы в Ольфийских деревнях. Нет больше ловкача, с которым не страшно даже двое на двое против серошкурых.

Кёрст с рычанием хватанул по стремени ножом, потом снова и снова. Толстый ремень отказывался отпускать ногу мертвого хозяина.

Совсем рядом просвистела стрела.

— Ассс! — выдохнул Маф и хватанул плетью по крупу.

Лошадь пошла тяжело и неуклюже. Бельт со всей силой впился в гриву и сдавил коленями тощие бока. На рысях удалось втиснуться между забором и полуразваленным сараем, хлипким строением отгородившись от стрелков. Сзади напирал Кёрст, матерящийся, злой. Живой.

Хуже всего было бы попасть сейчас в лабиринт плетней и изб: там точно ловушка и смерть. Тем обидней, когда за забором виднеется поле и край леса. Маф вдруг двинул ногой по серым доскам, натянул поводья и принялся сминать преграду конской грудью. Дерево, порченное водой и короедами, сопротивлялось недолго. Копыта отбили короткую дробь — вот она, настоящая песня свободы — и лошади вылетели в поле. Кёрст сразу же унесся вперед, забирая к лесу.

То и дело воздух пачкали стремительные росчерки.

Хорошо было бы оглянуться, но, во-первых, мешал Маф, а во-вторых Бельт и без того знал, что творится у поваленного забора: растекаются в линию вахтангары, вздергивают луки и садят стрелы, сперва по всадникам, потом в небо, выше и выше.

Есть что-то в этом от байги — лихой заезд наперегонки со смертью. Как знать, не отсюда ли родом благородные скачки? Даст Всевидящий, и сегодня будет победа, а с ней и главная награда…

Маф дернулся и выпустил поводья. Бельт только и успел, что сгрести их одной рукой, натягивая, а второй кое-как прихватить товарища за пояс. Все равно не удержал, чуть сам не рухнул следом. Конь завертелся на месте, разбрасывая пену.

Стрела не дала Мафу спокойно улечься. Он так и замер, неестественно выгнувшись, обвиснув на проклятом крепком древке. Бельт вытянул меч и свесился, уверенный, что ляжет сейчас рядом. Очередная стрела ударила по лезвию, отбрасывая руку и передавая всему телу дрожь. Так дрожит тетива и ее хозяин в желании убить. Так дрожит стол, по которому катает черные кости Всевидящий.

Одним ударом Бельт перерубил древко. То ли хруст, то ли деревянный стакан снова бьет по столу. Но Маф больше не напоминал сломанную куклу. Теперь он просто отдыхал, как часто у них случалось — пожухлая трава подстилкой, ком земли подушкой, а под рукой — бесполезный меч.

Кёрст уже скрылся среди далеких деревьев. Куда там нагнать — просто до кромки дотянуть бы. Но лошадь пошла неожиданно резво, и совсем скоро лес принял Бельта.

Разумеется, Кёрст его ждал. Разумеется, Бельт в этом не сомневался.

На Аркун уходить надо. — Старый воин прекрасно понимал командира без слов.

Бельт лишь слабо кивнул и попытался сквозь ветви разглядеть Око. Тусклый кругляш нашелся за правым плечом, накрепко приклеенный к серо-синему предзимнему небу. Облака то и дело протирали его рваными краями, то ли в попытке заслонить земное непотребство, то ли просто впитывая божественные слезы. Ох, отольются они кому-то…

Сразу взять нужное направление не вышло: сухой сосняк вскорости сменился молодым ольсом. Сизые стволики росли плотно, цеплялись друг за дружку, растопыривая ветви, хрустели сухой костью. Пришлось давать крюка. Оно и не удивительно: Красный тракт лежал далеко, а значит и нормальных дорог до самого Аркуна не будет. А меньше дорог — меньше разъездов. Кёрст же не раз доказал свое отменное знакомство со здешними тропами. Иначе и соваться в выбранном направлении не имело бы смысла, проще уж сразу повернуть на Ольфию да первому же патрулю сдаться.

Их, небось, полно, если уж сюда умудрились вахтагу заслать…

Боль в щеке горячим ножом отрезала все мысли.

— Ничего, камчар, — бормотал Кёрст. — Там отсидимся, а потом… Э, командир, совсем плохо, да? Выглядишь чуть лучше, чем Зура.

Зура-Зура… Сквозь гулкую пелену проступило лицо со стальными цветами, распустившимися на окровавленной плоти. Сгубила красавца его самая любимая баба — пороховая ручница. Плохое оружие. Дурное. Нет у него будущего.

Впрочем, пока будущее толком не виделось и у самого Бельта. Зато чуть ли не каждую минуту за спиной чудился собачий лай и шум погони. Оглядываться было трудно и больно, потому довольно скоро пришлось примириться с чувством, что тянешь на плечах котомку всякой дряни вроде бешеных крыс или змей. Чуть позже исчез Кёрст. Зато появился Маф. Он сидел сзади, молчал и непонятно как держался на лошади. Бельт не задавал глупых вопросов, просто радовался, что Маф рядом. На прозрачной поляне нашелся Кёрст. Он даже не кивнул Мафу, видно, все еще злился за недавний проигрыш в кости.

И снова были тропы и вроде даже какая-то разваленная изба, на пороге которой стоял, обнимая тонкую сталеволосую девку, красавец Зура. Та водила из стороны в сторону черными дулами глаз, улыбаясь все больше Кёрсту и лишь самую малость Бельту.

Оттуда почему-то взяли в галоп, и пришлось терпеть хлесткие удары ветвей по лицу. И пощечины Кёрста. Зачем они? Или это все же ветки? Ветки. Кёрста снова нет. Никого нет, даже Мафа. Конь есть. Бредет и тянет за собой по земле, как недавно тянул Зуру: нога в стремени, спина в борозде. Почему не хочет взять седло? Устал? Бросит? Бросит. Уже бросил. Дернулся, напуганный, нырнул в туман.

Cледом за ним в пелене потонул сам Бельт.

Смерть пахла гнилыми листьями. Не показываясь на глаза, она облизывала Бельта холодным языком, особенно часто прикладываясь к плечам. Вот-вот переползет на шею, а с неё на… Щеку дёрнуло как от удара хлыста.

Это ли прикосновение обожгло, отогнало смерть? Но она действительно отползла, оставив лишь запах прели и липкие оковы слюны на руках и ногах. А еще — темноту.

Бельт моргнул — не веки, наждак — но темнота не исчезла. Только жилами-жгутами проступили на ней ветки.

Значит, лес, а не кузни железных демонов. Лежать мокро и неудобно. Промороженное тело как колода, ни сдвинуться, ни пошевелиться. Может, деревом привалило? Или хребет сломал, когда с коня свалился?

Бельт попытался повернуть голову. Тотчас боль отдалась в шею, а рот наполнился кислым гноем.

Ничего, терпимо. Сейчас главное — встать, иначе заколеет до смерти. И Бельт снова дернулся, переворачиваясь на бок. Получилось. И руку свою почуял, левую, как стрельнуло в локоть и садануло запястье, словно с него шкуру содрали. А ноги по-прежнему мертвые.

И тут, обрывая мысли, ветер швырнул в лицо горсть ледяной воды и с нею новый запах. Тонкий аромат дыма заставил насторожиться, а рыжий отблеск костра шагах в десяти — прижаться к листве.

Тихо. Только скрипят деревья, да журчит вода. Ни конского ржания, ни людских голосов, и железо не звенит. Не разъезд. Тогда кто? Кёрст? Скланы?

Кёрст бы прятаться не стал. И не оставил бы так валяться, считай — подыхать.

Здесь холод. Там огонь и тепло. И везде смерть. Никуда она не пряталась, не по ней это. Словно ответом одна из теней у огня вдруг шелохнулась. Мелкая, как демон Джу. Поднявшись, она двинулась к Бельту, и листья зашуршали под ногами.

У демона оказалось грязное детское лицо, спутанные патлы и неуверенная походка. А большего и не разглядеть в ночной темени. Он остановился в трех шагах, неловко вытянул из-за пояса нож, каким обычно разделывают скотину, и спрятал его за спину.

— Т-ты… — Бельт еле разлепил занемевшие губы. — Ты кто?

Худющий мальчишка лет десяти, а вовсе не демон Джу. Он долго молчал, уставившись на Бельта, и время от времени прикрывал рот ладонью. И лишь через несколько минут произнес:

— Я — Звяр.

После чего обошел вокруг Бельта и, ухватив за воротник, уложил обратно на спину. Быстро ощупал, куда ловчее, чем управлялся с ножом.

— К огню, — прохрипел камчар. — Меня к огню надо. Или я замерзну.

Звяр, ничего не ответив, побрел обратно к костру. Перечеркнутое поясом лезвие отражало свет ночного Ока.

А Бельт вдруг понял, почему не может двигаться: он был связан.

К утру небо поседело. Пошел мелкий холодный дождь. Он вымочил до нитки, но зато позволил кое-как напиться, не столько мелкими каплями, сколько мутной водой из лужи, собравшейся на дне ложбины.

Мелкий сукин сын снова подошел лишь после рассвета. Сел на поваленный ствол, упер локти в колени, а подбородок уложил на ладони.

— За меня ничего не дадут, — сказал Бельт, глядя в темные в пол-лица глаза. — Разве что клинком в бок.

Шмыгнув носом, мальчишка прижал голову к левому плечу. Но не вымолвил ни слова.

— А я тебе денег дам.

Звяр вытащил из-за пазухи Бельтов кошель, тряхнул так, чтоб зазвенела медь, и спрятал.

— Я еще дам. Я знаю, где взять. Тут неподалеку схрон есть. Серебро и…

— Монету не схарчишь. — Голос мальчишки оказался неожиданно грубым. Словно говорил не он, а парень лет двадцати. — Да и врешь ты всё, дядечка.

— Развяжи меня! — Рык прорвал щеку, и рот вновь наполнился гноем и кровью.

А мальчишка все глядел и глядел, расковыривая на ладони сухую язву. Оторвал корку, сунул в рот и спокойно сказал:

— Не отпущу. Я хочу есть. Очень хочу.

Края ложбины смыкались, как жирные земляные губы. И гнилыми клыками торчали навстречу друг другу стволы. Мокрая листва, ободранная ветром, заткнула рот и почти засыпала узкую горловину ручья.

Хорошо. Если бы не подстилка, Бельт давно бы помер: ночи стояли холодные, но в куче гнилья сохранялись капли дневного тепла. Зарываться же одним телом он научился быстро.

Журчала вода, скреблась о камни, изредка вспухая желтыми пузырями газа, как будто земле становилось тошно.

До воды далеко. Но есть листья. Они тоже мокрые, хранят влагу от недавнего дождя.

Звяр не мешал. Он приходил, садился неподалеку и наблюдал за Бельтом. Ждал. Лучше бы добил, сученыш. Но нет, посидев, Звяр убирался к костерку, продолжая следить уже оттуда. Он был очень терпеливым. И метким.

На второй день на Бельта села ворона. Тощая и мелкая, она долго не решалась спуститься, перебираясь с одной ветки на другую, с каждой все ниже и ниже. Потом все-таки осмелилась и, свалившись прямо на грудь, вцепилась острыми коготками в разбухшую кожу тегиляя.

— Пшла! Кыш!

Бельт дернулся, но ворона лишь хлопнула крыльями. Она разглядывала Бельта, поворачивая голову то направо, то налево. И он разглядывал ворону, особенно крепкий седоватый клюв.

Будет бить в глаз. Они всегда перво-наперво их выжирают.

Ворона приоткрыла клюв, высовывая черную нитку языка. И разлетелась облаком сизого пуха. С пращей мальчишка обращаться умел. Птица сдохла не сразу, копошилась где-то рядом, била крыльями и хрипела, пока Звяр не свернул ей шею подрагивающими руками.

Вот так и ему бы открутить башку. Или раздавить хлипкое кадыкастое горло. Такому мозгляку хватит одного удара.

Вечером от костра тянуло палеными перьями и жареным мясом. А Бельт, зарывшись в кучу гнилья, снова и снова раздирал занемевшими пальцами комковатую глину в поисках камня. Не находил, только сдирал ногти, сам того не чувствуя.

Добраться бы до ручья. Или совсем скоро камчар окончит дни как мясной телок, перекочевав по частям сперва на костер, а потом в рот, вечно прикрываемый грязной ладонью. Лишь бы паршивец уснул.

Но вместо этого мальчишка, закопав остатки вороны в яму, подошел к Бельту, сел рядышком и снова вылупился. Может, отпустит? Поел ведь. Хоть как-то, да поел.

— А ты воевал, дядечка?

— Да.

— С крыланами?

— Да.

— И это они тебя?

— Отпусти, расскажу.

Звяр вытащил из-за пазухи камень, приладил к широкому ремню пращи, крутанул, примеряясь.

А если сейчас? Если ему надоело ждать? Это ж просто совсем, что ворону, что человека…

— Ты ж поел, — сказал Бельт. — Отпусти меня. Не трону, Всевидящим клянусь! А хочешь, выведу? Я тропы знаю. Чего тебе в лесу делать? Зима скоро. Замерзнешь.

Пялился-пялился, дышал шумно. Пращу вертеть перестал, и казалось, что всерьез раздумывает. Но вот тонкие, точно углем нарисованные брови сошлись над переносицей, и Звяр произнес:

— Ворона маленькая. С нее брюхо крутит. Зайца бы. У меня был заяц, но кончился.

Звяр согнулся пополам и сплюнул чем-то вязким.

Может и выгорит. Только бы время потянуть еще чуток.

— Я мамку слышу, — прошептал мальчишка ни с того, ни с сего. — Она померла, а я всё одно слышу. Мамка не велит спать. Говорит, ежели засну, то помру. А мне идти надобно… Только поесть сначала. Хорошо поесть.

Его вытошнило минут через пятнадцать. Как только Бельт услышал затяжной кашель, то переломанной змеей пополз к краю ложбины. Не успел: подскочивший сбоку Звяр, сопя от натуги, столкнул обратно на дно. Снова скрючился, заплевывая листву и Бельта.

— Не всех в этом мире можно жрать! — заорал Бельт, пытаясь зацепиться за корень. Корень, хрустнув, отломился, а Звяр, вытерев губы, ответил:

— Всех, дядечка. Всех.

И Бельт знал, что во многом мальчишка прав.

К вечеру приморозило. Узкая туча разродилось крупчатым снегом, который солью рассыпался по земле. Бельт лежал, глядя в мутное ночное Око, и думал о том, что Мафу и Зуре в чем-то даже повезло.

— Почему ты еще живой? — спросил Звяр, разгребая кучку листьев. Вытащил трухлявую деревяшку и, расколов, принялся выбирать сонных личинок. — Подыхай давай.

— Отпусти.

Звяр только мотнул лохматой головой и сказал уже привычное:

— Я есть хочу.

— Тогда чего ждешь? Убей. Или духу не хватает?

— Зачем убивать? Ты сам помрешь. Скоро.

— А ты?

— А я уйду. Далеко.

Дальше неба и седого тумана, что застилает глаза. Вот-вот накроет, унимая боль, убирая холод и ломоту в костях. Чего дергаться? Мальчишка делает, что может. И кому как не Бельту его понять? Только помирать все равно паршиво, даже с пониманием.

— Я в Белый город уйду, дядечка. Там хорошо. Там всем хорошо, и много еды.

Туман свивался башнями, отчего-то кривыми и похожими не то на Понорки, не то на длинные стволы кхарнских пушек, что целились в Око, грозя земным небесному.

— И когда все будут сыты, то никто не станет воевать.

— Станет.

— Нет!

— Да, — Бельт с трудом повернул голову и, ухватив губами жесткий лист, принялся жевать.

Лист резал десны и царапал уже не единожды пробитую шкуру шрама, наполняя рот смесью грязи и гнили. На зубах заскрипела земля, а к горлу подкатил ком сухой тошноты. Выплюнуть жевок не вышло, так и прилип к подбородку. А Звяр достал нож.

Волглый сумрак вздрогнул от тугого стона рога. Сиплый звук сбил с лещины последний лист, спугнул стаю синиц и стих, растворившись в тумане. Звяр замер. Заткнулась сойка, рыжей тенью взлетела на сосну белка. Исчезла. Стало настолько тихо, что Бельт услышал дыхание мальчишка: мелкое, частое, как у кобеля на случке. Забухало, отдаваясь в стылую земли, сердце. И земля ответила приглушенным топотом.

Звяр сорвался с места и принялся торопливо закидывать Бельта листвой, приговаривая:

— Лежи, дядечка. Тихо лежи!

Издали донеслось конское ржание. Если заорать…

Звяр на четвереньках подполз к костру, опрокинул на него загодя приготовленную кучу мокрых листьев и, выхватив из-под корней какой-то сверток, скатился обратно в ложбину.

— Лежи, дядечка, лежи. Найдут — плохо будет!

Сверток оказался старым чепраком. Истершийся, в корке глиняной коросты и листьев, он был неотличим от земли. Накинув полог на Бельта, Звяр нырнул следом, приник и ладонью зажал камчару рот.

Кто бы они ни были, но шли близко. Звенела упряжь, скрипели ремни, смешивались голоса.

Совсем рядом захрустели ветки, и Звяр дернулся, мазнув скрюченными пальцами по ране. Бельт впился бесчувственными пальцами в землю.

Только бы собак не было, только бы не было собак.

Мальчишка лежал, прижавшись лицом к груди, и дышал через раз. Они теперь в одной упряжке — преступник, почти что дезертир, и его малолетний пособник. В лучшем случае зарубят на месте.

Остановились.

Трое? Пятеро? Если толковый разъезд — не меньше. Впрочем, Бельту и одного нынче хватит.

Над головой зашумели листья, кто-то тяжелый заскользило по дальнему склону. Ругнулся. Прошел краем. Совсем рядом.

— Живее давай! — крикнул кто-то, не особо довольный.

— Сейчас!

Тяжелый не торопился. Чавкали сапоги, продавливая глинистый берег. Плескалась вода. Скрежетали ножны, цепляясь за камчу.

А в груди булькало, переливалось, давило кашлем. И мальчишка сверху. Тяжелый, хоть на вид и скелет скелетом.

— Хватит плёскаться! — донеслось, перекрывая прочие звуки. — Потом отскребешь! Кровяки он не любит. Кто ее любит-то?

Бельтово плечо вдруг хрустнуло под нажимом, пошло вбок, и вывернутая рука натянула веревочные путы. Растянула. Всего чуток. А боль — к ней он привык.

Только бы тяжелый не принял в сторону, поднимаясь от ручья.

Не принял. Возвращался след в след. Вот заржали лошади, загомонили люди. А после стало тихо.

Уткнувшись лицом в Бельтову грудь, сопел Звяр. Его дыхание, пробиваясь сквозь одежду и грязь, хоть как-то да согревало. Сейчас бы протянуть руку, схватить за глотку…

— Слазь, — сказал Бельт.

Звяр сполз. Стянул чепрак, скрутил комом и завертел башкой, озираясь. Черной взрытой полосой пролегла дорожка от верха канавы к ручью. Вода лизала глубокие рытвины от каблуков и затирала следы. Валялась у самого берега бурая тряпица.

— Будешь ждать моей смерти? — спросил Бельт.

— Буду.

Мальчишка повернулся и побрел к засыпанному кострищу. Разгребать не стал, просто сел, укутавшись в чепрак, как в плащ и уставился на воду. А треклятая веревка особенно неприятно сдавила руки.

Ночь выдалась мутной. Ветер гойсал по лесу, ломал вершины елей, щедро швыряя вниз пригоршни мокрой иглицы. Ухала неясыть.

Звяров костерок трижды гас, и после третьего разу мальчишка не стал зажигать его наново. Он лежал, черным комом выделяясь на гладком берегу, и не шевелился.

Сам сдох? Хорошо бы.

Бельт пополз к ручью. Камни. Всего-то и надо, что пару раз дерануть об них веревку, после хорошенько рвануть, не жалея рук. Глядишь, и выйдет. Ну не лежать же бараном к ужину.

Низкий берег принял в скользкие ладони, лизнул знакомым холодом и сам подтолкнул к узкой ленте ручья. Штаны набрякли водой, а вскоре и весь Бельт вымок до нитки, но нащупал нужное. Приладился к острой грани, резанул, наваливаясь телом.

Голова ушла под воду, в ямину, каковой тут быть не могло, но однако же была. Холодом хлестануло в нос и рот, продираясь сквозь выгнившую кожу. Течение вытолкнуло, позволяя глотнуть воздуха.

Еще раз. Хрустнуло. Что? Руки? Камни? Какая, хрен, разница. Главное, что тело стынет. Больно. Но надо снова… С какого получилось — Бельт не знал. Он и не сразу понял, что руки свободны, и держат их вместе только привычно сведенные плечи. Шевельнулся. Едва не заорал от новой боли. Попытался локти поднять — куда там, бездвижные почти.

А спешить надо. Мальчишка ведь чуткий, того и гляди — проснется.

Ветер крепчал, грозя стегнуть хлыстом по набухшему брюху тучи и вывалить колючую труху снега. Не мелкого соляного, а плотного и вязкого, аккурат для огромных сугробов и мерзлых людей.

Бельт выполз на берег и лег, уткнувшись лицом в привычную и мягкую подстилку. Так лежал, сжимая и разжимая кулаки, шевеля запястьями, разгоняя кровь по закаменевшим мышцам, пока не почувствовал, что снова хозяин своим рукам.

После, вытащив из ручья камень, разодрал и ножные путы. Вышло легко, куда легче, чем подняться.

Мальчишка спал. Он не проснулся даже от пинка, и только когда Бельт, ухватив за шиворот, встряхнул его, открыл глаза. Но не произнес ни слова. Даже не пискнул.

— Зря ты меня не послушался, дурак.

Левой рукой Бельт вытащил из-за пояса Звяра камчу и нож.

Всего-то один удар. Это будет даже милосердно. Все равно в лесу сдохнет. Или найдет себе кого другого, такого же беспомощного, как Бельт. А то и мертвого. С мертвяками-то оно проще, главное глаза закрыть и на голову чего накинуть… Уж Бельт-то знает.

— Убьешь меня ножиком, дядечка?

Спокойный, гад.

Можно и без крови. Придушить ремешком или шею дернуть. Она ж тонюсенькая, как ветка. Хрустнет, душу выпустит, не дав измараться.

— Мне тоже идти теперь далеко, — сказал Бельт. — Еды нужно много.

— Ты ж говорил, что не всех можно есть.

— А ты уже пробовал человечину, сопляк?

— Нет, дядечка. Говорю же — у меня заяц был. Давно, правда.

Бельт разжал пальцы. Мальчишка вывернулся и, отбежав к ручью, остановился. Присел. Взял в руку гладкий камень. А ведь с него станется по следу пойти и, выждав момента, запустить этим самым камнем да в Бельтову голову. Хрустнет косточка, выплеснет красное и серое, добавив миру цветов, которых и так в достатке.

И небесное Око привычно отвернется.

Еще не поздно все исправить, ударить наперед, предваряя чужой удар. И все пойдет по привычному кругу.

— Нельзя жрать людей, парень. Иначе когда-нибудь, когда ты станешь бортником, ткачом, а может быть даже камчаром, Всевидящий тебе это припомнит. Тебя сожрут свои же. И не подавятся.

Бельт посмотрел на камчу, после чего широко размахнулся и забросил ее в кусты. Повернувшись к Звяру спиной, он заковылял вверх по течению.

Дневал бывший камчар в овраге, привычно зарывшись в кучу листвы. А когда стемнело, продолжил путь. Ложбина становилась ниже и шире, пока не вывела к желто-бурой глади болота. Черными столпами протянулись по границе пожженные березы, зеленел, противясь скорой зиме, вереск. То тут, то там торчали корявые лапы сосенок.

Конь брел по самому краю. Запутавшись в поводьях, он мелко перебирал передними ногами, и неуклюже переставлял задние. И пригнувши морду к земле, жадно выбирал из белого мха длинные плети клюквы.

Тускло отсвечивала сбруя, и знакомый узор проступал на седле сквозь потеки крови.

— Чуба, — позвал Бельт и, свистнул по-особому, хоть щеку и полоснуло огнем.

Надо бы мха набрать. Болотный мох гниль вытягивает. И клюква для кишок полезная.

А конь, вскинув голову, жалобно заржал и заковылял к Бельту.

Узнал, холера! Узнал. Ткнулся мягкими губами в ладонь, потерся, громко переваливая во рту грызло, и язык высунул, жалуясь.

— Сейчас я тебя распутаю… Сейчас расседлаю… Отдохнем. А хозяин твой где?

Конь потряс головой и попытался ухватить за ухо. Вкусного клянчил.

А крови натекло изрядно. Хватило, чтобы и чепрак промочить, и потник пропитать насквозь. Видать, не сразу Кёрста ссадили.

Зато в седельных сумках нашлось полкраюхи хлеба, кусок сыра и баклага с настойкой на можжевеловых ягодах.

Жизнь налаживалась.

Подумав немного, Бельт насадил сыр на ветку, как раз так, чтобы удобно было дотянуться мальчишке лет десяти.

Звяр брел по лесу, выискивая следы. Трогал поломанные веточки. Разглядывал давленный мох. Один раз остановился, соскребая с коры грибную накипь. От давешней вороны остался свернутый узлом живот и одна лапа, да и та безвкусная, на деревяшку похожая.

У муравейника Звяр задержался надолго: раскапывал, раздирая иглицу руками, а после давил сонных муравьев.

Мало. Зима скоро и морозит уже.

Не выжить.

Звяр шел, думая о том, что сумей он поесть — хоть разочек, но чтобы досыта — сил бы прибавилось. И хватило бы, верно, на то, чтоб до города добраться. А там уже все будет по-другому.

Сначала он нашел в кустах топор, добротный, тяжелый и весь окровавленный. И тащил его через поляну, туда, где на старой сосне висел труп. Острый кол ветки пробил и рубаху, и кожу, и кости с мясом, вышел из живота. Крови почти не было, головы тоже. На белом огрызке шеи виднелись неаккуратные зарубины, да торчала из среза косточка. Мелкое зверье еще не успело толком пообгрызть пальцы, птицы не расклевали срез, не вытянули черные жилы.

Звяр подошел ближе. Тронул шею, понюхал пальцы. Гнильем не воняло, значится, свежий мертвяк. Большой. И сидит крепко. Звяру пришлось расколупывать рану в брюхе, а после, упираясь ногами в горбы корней, тащить упрямое тело. Сперва оно не поддавалось, но вдруг, хрустнув, сразу пошло, повалилось кулем на землю, выставило спину, изукрашенную яминами. Сунув в одну палец, Звяр нащупал жесткое оголовье стрелы.

В Белом городе не станут стрелять в спину. Там никогда ни в кого не будут стрелять.

До Белого города еще идти и идти…

Надо только поесть досыта. Хотя бы разок.

Вот оно, едево, лежит у ног.

Звяр со всей злостью размахнулся топором и вогнал лезвие в землю. Потянул, вывернул ком земли, снова обрушил орудие, углубляя могилу еще на пядь. Он копал и плакал. Выдыхал тоску, выдавливал ее из глаз вперемешку с соленой водицей и желанием жрать.

С очередным ударом топор почему-то не увяз в земле, а ухнул в глубину, увлекая мальчишку следом. Пальцы, выпустив рукоять, ухватились за что-то горячее и мягкое, липкое от крови. Вытащили кое-как. Сжали, выдавливая остатки жизни из полосатой тушки бурундука. Рыдая, Звяр обеими руками разгребал нору, вытаскивал полные горсти орехов и сухих ягод. Рядом, широко раскинув руки, лежал безголовый труп.

По небу цугом ползли облака, чистые, как стены далекого сказочного города.

Триада 1.3 Туран

… и велибрюд, тако же верблютом именуемый — как две башни на четырех ногах, тяжел и весел, давит своим копытом врага и смеется, и плюет от хохота, и не плюет только в хозяина башен; и уранк, коий телом — овен, главой — селезень, а родится из камня, лизанного горными козлищами; и вермипс — о шести руках, аки гигантская блошица, с твердым боком и спиной, поющий в полночь и полдень гимны наизнанку, а из еды токмо молодых щенов уважающий; и страшный сцерх-ящер — ползуч, когтист да клыкаст, истинно гад, конем осмьилапым вниз и вверх по горе скачет да на бегу врага гложет …

«Правдивое описание тварей всех пределов», сборник списков Уркандской библиотеки.

Был простец — стал купец,

Был купец — стал глупец,

Был глупец — стал ловец,

Был ловец — стал…

Кхарнская считалочка.

Издалека стены Шуммара казались ослепительно белыми, точно и вправду вырезанными из мамутовых бивней, но по мере приближения они принимали вид и цвет самый обыкновенный. Сложенные из светло-серых глыбин, стянутых окаменевшей сетью раствора, они пестрели зелеными бляшками мха и бурыми — лишайника. Поверху прозрачною броней растянулась ледяная корка. Тонкая, она таяла к обеду под скудным зимним светом Ока, а к вечеру вновь появлялась вместе с колючей трухою снега.

Прямо на въезде шероховатым языком, вывалившимся из пасти ворот, лежал большой поселок. Грязная река тракта разбивалась здесь на множество ручьев, которые тянулись к домам, постоялым дворам, лавкам, мастерским, стойбищам для скота и походных лагерей. Основной же проток, как и положено, вел к плотине ворот и даже по такому времени был пусть и не стремителен, но полноводен. Неторопливой змеей полз наирский караван; распевая гимны, шествовала колонна паломников, обряженных в волчьи шкуры; пара волов, разбивая копытами мерзлую землю, тянула груженый свертками и тюками воз. Где-то неподалеку истошно ревели ослы. Пахло дымом и немного навозом.

И город блудливый раскинул объятья, готовясь ко встрече…

— Чаю… Кому ароматного горячего чаю… — сиплому голосу разносчика аккомпанировал перестук деревянных кружек. — Чай и пироги…

Строка катрена, пришедшая было на ум, оборвалась. Туран, отрицательно мотнув головой, попытался кое-как натянуть рукава куртки, чтоб прикрыть побелевшие ладони. Он с превеликим удовольствием выпил бы чего-нибудь горячего, но Фершах, давно свернув с тракта, вёл мулов без остановок, словно желая поскорее сбежать от пережитого страха. И Туран, говоря откровенно, его понимал. Ведь всё могло закончиться намного хуже. Ну откуда было взяться таможенному инспектору с патрулем так далеко от ворот?

Даже Карья честно признался, что до конца не уяснил, каким образом Фершах убедил стражников не лезть дальше первой тележки и не задавать лишних вопросов. Одно слово — мастер. Зато теперь окончательно стало понятно, почему за свои услуги этот неулыбчивый старик заломил цену вдвое выше обычной и поднял ее еще на четверть в процессе торга.

Туран врезал палкой по спине излишне ретивого нищего и сразу представил собственную экзекуцию. Тут поркой дело не обойдется: за их груз руки-ноги секут, а брюхо угольями набивают. В назидание, так сказать, жадности.

— Эй, парень, кончай кривиться, — Карья ободряюще подмигнул. Ну да, этому нипочем ни голод, ни холод, ни многодневная тряска в седле.

Высокий и худощавый Карья являл собой тот удивительный сплав многих черт, что встречается лишь в приграничье. Синие глаза и упорство наирцев сочетались в нем с медной кожей и ловкостью кочевников-хаши. Легкий нрав и изворотливость жителей Лиги уравновешивались спокойностью кхарни, в наследство от которых Карье достались также светлые волосы и обманчивая хрупкость черт. Рядом с напарником, Туран казался себе невзрачным и непримечательным. А еще — молодым и неопытным.

— Говорю же, улыбнись, не пугай детей мрачной физией, — Карья огрел хворостиной рыжего мальчишку, что сунулся было к тюкам. Оборванец с воплями бросился прочь, а Карья рассмеялся и, сунув два пальца в рот, свистнул вслед. А когда мальчишка обернулся, крикнул что-то на одном из наречий, наверняка, обидное.

Вот таким надо быть! Веселым и бесстрашным, чего бы ни случилось.

— Я могу отвести вас к Рауду. У него хороший постоялый двор недалеко, — бросил вдруг Фершах.

— Благодарю за любезное предложение, уважаемый, но я люблю прибывать к той цели, которую намечаю сам, — сказал Карья.

Фершах лишь пожал плечами.

Наконец, очередная улочка вильнула и уперлась в низкую длинную постройку. Стены ее, некогда выбеленные, теперь пестрели пятнами и потеками, соломенная крыша местами почернела, и дым тянулся не из печных труб, а тонкими сизыми струйками просачивался сквозь солому. Турану сперва даже почудилось, что дом горит. Но потом он заметил человека, который, оседлавши бочку, спокойно чинил сапог, а на дымящий дом и не оглядывался.

— Ладно, старик, — произнес Карья, спешиваясь, — здесь и распрощаемся.

— Дурное место, — пробурчал Фершах. — Вам виднее, но послушали бы деда, которому случалось видеть многое, а слышать еще больше, чем видеть. У Рауда хорошее подворье. Сам хозяин хоть и не богат, но честен и нелюбопытен.

— Спасибо за заботу, но это место нам подходит. Туран, помогай давай.

Фершах молча глядел, как развязывали веревки, как снимали ящики, о содержимом которых он старался не думать, как снова увязывали тюки с дешевой тканью. И не только с ней: была внутри пара свитков действительно хорошего товара.

— Что ж, мастер, — закончив дележ, Карья протянул поводья головного мула. — Мы свое слово держим.

— Да пребудет с вами милость Всевидящего.

— Трус, — прошептал Туран, глядя на поспешность, с которой исчез их проводник.

— Скорее, благоразумный человек. А теперь уходим. Бери, — Карья подхватил один из коробов так легко, словно в нем и вовсе нет веса. — Осторожнее только.

Туран хотел огрызнуться, но смолчал: в этом деле лишний раз напомнить — только на пользу. Собственный же ящик, показалось, весил больше обычного. Длинной в полтора и шириной в пол-локтя, он был изготовлен из особой древесины, прочной, но тяжелой, и перетянут для надежности кожаными ремнями. От них отходили веревочные лямки для переноски на спине. В крышке и по бокам виднелось несколько рядов аккуратно высверленных дырочек. Там же имелись бронзовые ручки, обмотанные тканью.

Хорошая вещь.

— Кого шабаршите, брысы? — отложив сапог в сторону, вдруг поинтересовался человек.

— Ништяво. Клеста водим, — отозвался Карья, прилаживая ящик за спиной. Туран ничего не понял, но сапожник объяснением удовлетворился, кивнул и снова принялся за дело.

Правда, случись Турану задержаться на несколько минут, он бы вероятно узнал битого Карьей мальчишку, который, скользнув во двор, принялся объяснять что-то человеку. Тот, выслушав, швырнул недошитую обувку в бочку и сердито пролаял:

— Ну, брысы шакушные! Внахрю пометелили… Цыркарю забаклай на попригляд, поласкавьте цветажных.

Карья, протиснувшись в щель между хибарами, выбрался на улочку, каковая, на взгляд Турана, ничем не отличалась от той, по которой они шли минуту назад. И предыдущей, и той, что была до неё. Петляли долго и вроде бы бестолково, но здесь Карья приостановился, огляделся, выискивая одному ему понятные приметы, одобрительно кивнул — видно и вправду идти недалеко осталось — и тут же, заслышав многоголосый гомон и смех, замер. А из-за угла уже торопливым ярким колесом выкатился хоровод артистов-оборванцев. И сразу, оглушая, грянули девятиструнные селимбины, завыли дудки, забренчали медные колокольцы. Ярко размалеванные девицы затянули что-то озорное на смеси наирского и кхарни, а в руках жонглеров заплясали алые кольца. С полдюжины ребятишек, кружащих рядом, разразилось восторженными воплями.

Карья было попятился, но натолкнулся на Турана, а спустя мгновенье оба они оказались в центре толпы.

— Не ведал старый басторне, как удержаться на жене… — заходились ненастоящие красотки.

— Эй, уважаемые купцы, всего за четыре «жеребка» Вармун проглотит десяток кинжалов! — заверещал юноша в желто-зеленых ромбах и дырах, ловко вставая на руки.

— Еще! Еще! — голосили мальчишки, восторженно следя за мельтешением колец, которых становилось все больше.

— Или фокусов желаете? — не унимался цветастый, становясь на ноги. — А может — эквилибристку-Ройше из Паристорна?

Мелькали пышные юбки и буфы, пахло вином и приторными духами. Что-то потянуло за куртку, разворачивая, и коснулось щеки. Туран оттолкнул было руку, но другая уже гладила шею. Мертвенно-бледное от пудры лицо с алыми губами оказалось вдруг близко-близко.

— Карманы, — рявкнул Карья и заработал локтями.

А Туран уже чувствовал, как гуляют по его телу, сковывают движения чужие руки. Одно плечо вдруг стало свободно, а взрезанная лямка легко соскользнула вниз, но ящик и не думал падать — кто-то его уже надежно держал сзади.

— Дай монетку бедной девушке… отблагодарю… — на широком подбородке красавицы через слой белил пробивалась щетина.

— А ну!.. — заорал Туран, но осекся, напоровшись на холодный взгляд и проблеск стилета, среди яркой ткани.

И тогда Туран сорвался. Плетью выбросил кулак от бедра навстречу страшному лицу, лишь перед самым ударом чуть дернув запястьем. Скрытый кинжал выскочил из широкого рукава и вошел точно в глаз комедианта. Вырвав клинок из тягучей раны, Туран наотмашь полоснул кого-то справа, судя по визгу — одну из девок. Лягнул, не глядя, стоящего за спиной и сразу присел, подхватывая ящик.

Ряженый рухнул одновременно с первым истошным криком.

— Убиииваююют!

— Стражааа!

Что-то глухо стукнуло о деревянную крышку, а Туран, не вставая, вовсю бил по ногам, впрочем, почти не находя целей: артисты разбегались. Через четверть минуты проулок опустел. Памятью о происшествии осталось несколько лужиц крови, оборванный бубенец и труп. Да еще — удаляющиеся, но не смолкающие вопли.

Карья сидел, привалившись к стене, и пытался отдышаться. Ящик стоял тут же. Карья, опершись на крышку локтем, придерживал его за лямку: тоже, наверное, подрезали. А еще чуть-чуть и точно бы сперли. Туран виновато пожал плечами и протянул товарищу руку. И только после этого заметил потемневший бок куртки и измазанные красным Карьины пальцы.

— Карья, ты что? Где… В каком кармане кровостоп?! — Туран попытался коснуться раны, но Карья мотнул головой.

— Не работает. Мы еще далеко… — Стеклянная палочка в его руках действительно еле светилась. — Бери груз и уходи.

— Тебя лекаря надо, я тебя сейчас… — Туран судорожно соображал, до конца не веря в серьезность произошедшего: амулет пока не помощник — плохо, но не беда. Заткнуть, чтоб не кровило, и дотянуть до лекаря. Должен же тут быть лекарь? Да и не может Карья умереть, он же… не может и все. Не такой он, чтобы из-за пустяка… чтобы в подворотне… не дойдя до цели.

— Слушай сюда, — прошипел Карья. — Ты возьмешь всё. И быстро уберешься. Важно — доставить. Ты понял? Понял?!

Туран застонал, посылая к железным демонам ящики и самого Карью, который кровью истекал, но думал лишь о проклятом грузе, запрещая помочь. А следом обматерил и сволочную лямку, так неудобно обрезанную.

Пальцы сняли фиксатор, кинжал уперся в крышку, щелкнул стопор, зашуршала пружина, и клинок исчез в рукаве. На гладкой светлой поверхности не осталось даже отметины.

— Вали отсюда. Быстро! Пока стража или…

— Но ты же тогда…

Узел не завязывался, а значит, была еще несколько секунд, чтобы потянуть время. Туран знал, что Карья разозлится, когда поймет, но не мог заставить себя подчиниться приказу. И даже стража, способная появиться в любой момент, пугала несравнимо меньше, чем необходимость вот так просто выскользнуть из этой подворотни.

Нельзя бросать своих!

— Слушай, — Карья тяжело сглотнул, — Подворье Слепого Мауллы… Кварталов шесть направо. Любой ценой… Слышишь? Любой ценой! Потом ищи Ниш-Бака. Книжника. В городе. Пароль — яйцо…

Туран в очередной раз попытался завязать узел негнущимися пальцами, но снова не смог и завыл сквозь сжатые зубы.

Нельзя бросать!

Наконец, ремешок натянулся, и ящик привычно лег на спину. Кое-как сграбастав второй короб в охапку, Туран замер над умирающим напарником.

— Пошел! — снова зашипел Карья. — Дай мне подохнуть с верой в удачу!

Туран развернулся, сделал несколько шагов, а потом неуклюже побежал.

Нельзя. Но надо.

Если бы он мог оглянуться, то заметил бы, как из-за кучи мусора вылез давешний рыжий мальчишка. Он подошел к Карье и, мстительно улыбаясь, помахал перед его лицом ушибленной рукой. Но Туран убегал, не оглядываясь, ибо знал, что иначе уйти не сможет.

Колодезная вода обжигала руки и лицо холодом, отрезвляла и успокаивала настолько, насколько можно было успокоиться. Наверное, поэтому Туран и затягивал умывание, снова и снова подставляя сложенные лодочкой руки под струю.

— Хватит, — не выдержал Ыйрам и скривился.

Волохи не любят слабаков. Надо разговаривать. И Туран, дохнув на замерзшие руки, сказал:

— Я прошу меня простить, — первые слова дались с трудом, но тугой узел страха, сдавливавший горло, почти исчез. Главное сделано: он сумел. Дошел, отыскал двор Слепого Мауллы, доставил товар.

— Горячего вина? Бараньих ребрышек с тмином? — любезно осведомился Заир. Из всей троицы именно он больше всех походил на купца: низкорослый, полнотелый и улыбчивый, Заир вел себя с такой непосредственностью, точно и вправду был хозяином заведения, на заднем дворике которого они находились.

— Пить и жрать будем после. — Ыйрам и не пытался играть роль. Да и захоти — не вышло бы. И дело даже не в том, что цветастый кафтан и широкие шальвары смотрелись на его высокой сухопарой фигуре нелепо. Скорее уж происхождение выдавали длинный хвост волос и широкоскулое лицо с узкими глазами, но больше всего — рука, непрерывно ищущая оголовье отсутствующего меча.

Типичный косматый наирец. Волох — он волох и есть.

Имени третьего Туран не знал — представить его Ыйрам не соизволил, а спрашивать самому показалось неуместным. Да и держался Безымянный в тени, у двери, наблюдая и за служками, и за двором, и за Тураном.

— Показывай, — велел Ыйрам.

— Да, да, хотелось бы взглянуть. Пожалуйте сюда, удобнее будет… Они не замерзнут? Здесь довольно-таки прохладно. — Заир демонстративно подул на ладошки.

— Не должны. Там, откуда они родом, по ночам морозы, днем — жара. Тем и хороши, что стойко переносят такие перепады.

Туран не без труда — мышцы после пробега по дворам с двойным грузом ныли — водрузил ящик на стол. С некоторой опаской провел по пестрящим дырками боковинам и только потом взялся за замки. Заледеневшие пальцы слушались плохо, ремни были затянуты туго, а помогать ему не стремились.

Туран вдруг с облегчением понял, что всего через четверть часа избавится не только от тяжелых коробов, но и от куда большей ноши — всех этих дней и событий. Забудет подворотни Шуммара, циркачей и Карью, оставшегося в том переулке. Попытается забыть. И если поторопится, то успеет к ежегодному соревнованию чтецов и толкователей, очистится словом и уютом родной Байшарры.

Пусть память, отпустив, свободу даст… даст свободу.

А дальше? Еще одна никчемная строка.

Наконец, получилось справиться с застежками, ну а замок проблем не доставил: ключ повернулся легко, внутри щелкнуло, и Туран откинул крышку.

— И это все? — Ыйрам разглядывал содержимое с выражением брезгливым и недоуменным. — Это и есть…

— Да, да, несомненно, — перебил Заир, наклоняясь над ящиком. Внутри, в разделенном на квадратные ячейки пространстве, заботливо укутанные в овечью шерсть, лежали яйца. Заир, ловко ухватив одно за заостренную верхушку, вытащил, положил на ладонь, поднял к свету. — Да… оно… великолепно… признаться видел лишь в… коллекции.

— Осторожнее. Чем ближе к сроку, тем тоньше скорлупа.

Яйцо было размером с гусиное. И крапчатая, отливающая золотом скорлупа его уже проросла сосудами. Еще несколько недель и она почти исчезнет, превратившись из твердокаменного защитного слоя в кожистый мешочек, прорвать который не составит труда.

— Здесь три десятка. Там, — Туран показал на второй ящик, — два с половиной. Это все, что удалось достать, но основная кладка — старшей самки аяла и еще нескольких из ее химны.

— Хорошая работа, — соизволил похвалить Ыйрам.

Заир же вернул яйцо на место и заботливо прикрыл шерстью.

Все, основное сделано. Остались инструкции. И Туран, мысленно пожалев, что вино так и не принесли — в горле снова пересохло — заговорил.

— Сроки рождения зависят от температуры. Время роста — от неё же и от корма. Поначалу подойдут мелкие насекомые, потом, где-то с двух-трех недель можно давать мясо, лучше если мелко нарезать и смешать с сырыми яйцами и толченым мелом. Он нужен для панциря. Недель с шести самечеков отсадить отдельно, потому как самки станут формировать химны и подавят. Потом уже, в химны можно подсаживать, по двое-трое на одну. Признак взрослости у всех — шипы на головных пластинах, чем массивнее и длиннее, тем и старше.

Туран перевел дух и огляделся: слушали внимательно, даже Безымянный и тот, казалось, теперь смотрел исключительно на ящики с яйцами.

— Как только шипы проклюнутся, самки начнут гнезда рыть. Тут бы им песка, и чтобы жарко было. День на десятый после откладки яйца можно забрать, только сразу предупреждаю — самки в этот время бешеные, нужно действовать очень осторожно. Что еще… Они умные, обучать легко, но опасно — они страх и неумелость сразу чуют.

— Замечательно, — перебил Ыйрам. — Мы довольны, что с нами отправится действительно знающий человек.

— Да, да, — закивал Заир. — Уважаемый, вы не представляете, как сложно найти того, кто действительно разбирается в сцерхах…

Отправится с ними? Разбирается? Нет, это была роль Карьи, а Туран всего-навсего сопровождение! И ящеров он видел лишь издалека: кто б его, нечистого, к ним подпустил? А вот теперь кто б его, несчастного, отсюда выпустил…

— Какие-то сложности? — Ыйрам нахмурился. Очевидно, что сложностей он не любил. И решать привык по-своему. Упрямый волох не станет разбираться.

Карья бы договорился. Карья бы нашел нужные слова, чтобы отправить Турана назад, в Байшарру, в уютные классы старика Ру-Маха. А еще присоветовал бы, как на соревновании выступить. Карья в стихах разбирался. Он во всем разбирался. И будь нынче здесь, вопроса о том, кому в Наират ехать, не возникло бы.

— Я не могу, — Туран попытался говорить твердо и решительно. — Я остаюсь здесь.

— Погодите, уважаемый, как это? Как это вы остаетесь здесь? А кто, с позволения сказать, будет исполнять договоренность? Нам гарантировали не только товар, но и специалиста!

— Специалист погиб.

— Увы, увы, в жизни случается всякое, — сочувственно закивал Заир, оглаживая бородку. — Однако умные люди способны найти выход и из непредвиденной ситуации. К примеру, предположу, что ваше нежелание продолжить путешествие связано с рассказами обо всяких ужасах, которые творятся у нас.

— Лживыми рассказами, — грубо вклинился Ыйрам. И рука снова схватилась за пустоту. Нет, все же Турану хоть в чем-то повезло: будь при волохе плетка или меч…

— Воистину прав мой многоуважаемый друг, это ложь и клевета. Сплошные кузнецовы балабонки. К слову, слышали последнюю? «Я не знаю, чего хочу», — сказал огонь в горне. И сожрал кузнеца! Правда, забавно?

Заир визгливо рассмеялся. Только вот в глазах его смеха не было. Предупреждает? Решайся, Туран, или сожрут тебя, как того кузнеца.

— Мы гарантируем полную безопасность во время пребывания… на нашей территории, — сказал Заир, отсмеявшись. — И очень надеемся, что награда поможет принять решение. Ваш безвременно почивший партнер озвучил сумму?

— Вдвое, — опять перебил Ыйрам, сжимая кулаки. — Ты едешь с нами.

Если и первоначальная цена была огромна по представлениям Турана, то удвоенная, она в голове и вовсе не укладывалась.

— Подумайте, молодой человек, — Заир больше не улыбался, и серьезность совершенно не шла этому толстому лицу. Она искажала и уродовала черты, вызывая в памяти воспоминания о сказочных карликах, живущих по ту сторону мира.

В Наирате в них тоже верят, только считают демонами.

— Хорошо подумайте, прежде чем ответить. Это, — Заир провел рукой по крышке, — само по себе бесполезно. Вы не получите ни гроша. Вы не сумеете продать это кому бы то ни было еще. Вы останетесь в чужом городе с ненужным и опасным товаром. И с большими проблемами. Я не угрожаю, нет, но если сделка не состоится, то покупатель имеет право выразить недовольство. И не только исполнителем, но и лицом, за него поручившимся. Я не тороплю вас, я говорю, что мы выступаем утром, а потому неплохо было бы вечером знать, сколько мест просить в караване уважаемого Гаяши.

— Но я не специалист!

— Что-то мне подсказывает, что вы скромничаете, — снова улыбнулся Заир, засовывая ладошки в широкие рукава кемзала. — Похвально. Еще один приятный довод в пользу сотрудничества с вами.

Мысли перекатывались в Турановой голове подтаявшими ледышками: не ехать, никуда не ехать… Они думают, что деньги что-то решают, они уверены в этом. А если он исчезнет? Не получив никакой платы, просто испарится? Нет, это не просто подозрительно, это — почти провал… И плевать. Можно потянуть время, и к Ниш-Баку, как Карья сказал. Пароль — яйцо. Позволят взять? Но пока не получены деньги, это его товар. Пусть волохи смотрят, пусть думают, что хотят, лишь бы отсюда выпустили, а дальше что-нибудь придумается.

Туран достал из ящика яйцо и сунул в карман.

— Вы… уверены? — поинтересовался Заир.

— Мне нужно подумать.

— Конечно, конечно, но зачем вам это? — выразительный взгляд и очередная ласковая улыбка.

— Думаться будет легче, — отрезал Туран, унимая дрожь в руках. К демонам всю эту затею, без него пускай развлекаются, ему уже на сегодня хватило.

— Ну что ж, уважаемый, не смею вас задерживать. Тогай, проводи его в зал, позаботься, чтобы накормили. И нам подавать вели, и скажи, чтоб тмина не жалели на ребра! Да, да, уважаемый Туран, остальной товар пока останется у нас, вы сами всё понимаете.

Город жил. Он скулил на множество голосов, торгуя и торгуясь, ссорясь из-за рыбьих голов да перемороженной репы. Дребезжали повозки, ступала важно стража, бродячими псами крутились нищие. Но здесь, в кольце стен, неугомонное движение было быстрее и злее. Оно порождало злость и тупое осознание собственной беспомощности.

Свободу даст… от мук освободив, укроет милосердно…

— Милосердия Всевидящего ради! Пожалейте, добрый господин. — Старик поспешно откинул лохмотья, выставляя изъязвленные ноги.

— Пожалейте, пожалейте, — заголосил другой, одноглазый и криворотый. — Осиротили!

— Сюда, господин, сюда. — Толстобрюхая женщина в линялой цигейке схватила за рукав. — Девушки, прекрасные и свежие, словно первые цветы! Согреют лучше вина!

От неожиданности Туран дернулся так, что чуть не повалил безобразную сводню, но та явно привыкла к подобному обращению и лишь крепче сжала пальцы. За что чуть было не получила удар под ребра: Туран с трудом сдержал нервическое движение.

— Старые и морщинистые ослицы! — Краснолицая, с повязанным на голове меховым платком старуха прилипла к другому боку. — Не слушайте ее! Она обозных шлюх понасобрала! А истинное наслаждение — в «Доме Ошара»: молодые и опытные, послушные и настойчивые!

На ее появление Туран отреагировал намного спокойнее.

— Тощие кильки! Сифилитички!

— Ах ты, стерва!

— Я тебе говорила — не лезь сюда, потаскуха!

Туран, кое-как высвободившись из цепких лап занятых ссорой зазывалок, заспешил прочь.

— Господину больше по душе мальчики? — Хитро прищурился старичок в кургузом кафтанчике. Лицо его было красно от мороза, а губы, покрытые коростой простуды, тянулись в вымученной улыбке — Или господин не ищет радости для тела? Может господину нужна иная помощь в чужом городе?

Карья говорил, что из Шуммара отправит Турана домой, а он, дурак, еще злился, что не достоин доверия. Вот тебе и доверие, вымученное, смертью выбитое, кровью оплаченное, бери, сколько сил хватит! Да только не осталось сил этих, одно стыдное желание убраться отсюда подальше.

Подавив отвращение, Туран вложил в заскорузлую лапу старика монетку и тихо сказал:

— Господин ищет, где бы редкую книгу купить. Очень редкую.

Лавку наполнял аромат книг. Отчетливо пахло свежим пергаментом, что еще хранил благоухание первозданной чистоты, и пергаментом старым, запах которого являл собой особую смесь чернил, времени и сухой прохладной утробы книгохранилищ. Был тут и пергамент также старый, но хранившийся долгое время небрежно. От него исходила слабая плесневелая вонь страдающего существа. Резко смердели собранные на широком подоконнике склянки с химикалиями для травления, червления и полировки тяжелых окладов, и мягко вплетались в это амбре нежные ноты ликопового масла и сушеных мышиных грибов.

Эта знакомая и отчаянно отличная от какофонии уличных запахов смесь успокаивала. Почти как дома, почти как в библиотеке, не хватает только благородного мрамора стен и сладкой тишины, нарушаемой шелестом одежд, осторожными шагами, бормотанием, а изредка, чего уж там, и криками благородных мужей, забывшихся в поиске истины.

И свет тут другой. Окон много, а света мало: то ли стекла нехороши, то ли полки с книгами мешают, но в помещении сумрачно.

— Чем могу помочь гшосподину? — Человек вышел отткуда-то из-за полок. В руках он держал кзипу страниц, зажатую между двумя дяощечками, и дохлую мышь. Причем ее — едва ли не с большей осторожностью, чем попорченную книгу. Сам человек был вида весьма обыкновенного — невысокий, сутуловатый, с бледным лицом и характерным близоруким прищуром глаз. Облачение его — длинный шерстяной халат, теплые домашние туфли и чепец — придавало облику степенность и домашний уют.

— Все ли хорошо у господина? — поинтересовался человек. — И может ли старый Ниш-Бак чем-нибудь помочь той беде, следы которой он видит в этих глазах?

— Может, — Туран сунул руку в карман и вытащил яйцо. Сквозь полупрозрачное золото скорлупы просвечивал темный силуэт зародыша. Яйцо хотелось сжать в кулаке, чтобы треснула скорлупа и потекла по пальцам желто-кровяная жижа, чтобы хоть как-то, хоть кому-то отомстить.

Ниш-Бак молча обошел Турана, замкнул дверь и поманил за собой наверх.

… освободив, укроет милосердно…беспамятство.

Запутались слова.

На втором этаже лавки пахло по-прежнему книгами, но запах этот казался острее и злее. Теперь в нем было больше кисловатой плесневелой вони, а еще дымной и навязчивой ликоповой. Черные крупинки семян виднелись и на полу, и на книжных полках, и на подоконниках, гораздо более узких и грубо сработанных, чем внизу.

— Мыши, — пояснил Ниш-Бак, рукавом вытирая стол. — Расплодились, з-заразы, теперь не вывести. И грызут, и грызут, и портят. Вот ты посмотри, чего творят!

Он разрезал бечеву, стягивавшую доски и продемонстрировал поеденные в лохмотья листы.

— Кошку надо бы завести новую. Сбегают, заразы. Или мрут, — Ниш-Бак продолжал бормотать, выставляя на стол плетеную корзинку с сухими хлебцами, кувшин, кубки, нарезанное мясо и сыр, глиняные горшочки с повязанными тканью горловинами.

— Ешь и рассказывай, — велел он, вываливая в миску холодный, слипшийся красно-розовыми комочками плов. Турана затошнило.

— И не бойся, сюда мыши не добираются, тут я их… — Ниш-Бак поднял тельце за хвост-нитку, не глядя, кинул в ведро и, доверчиво улыбаясь, добавил. — Хуже этих тварей только люди.

Мыши? Да какие мыши, о чем он тут думает, когда такое случилось?! Карья погиб, волохи требуют, чтобы Туран отправился с ними, и неизвестно что сделают с грузом, если он не поедет. А если так, то выйдет, что все зазря? И пустыня, и бадонги с их нежеланием говорить о ящерах, и долгие переговоры с шаманом, который то грозился предать смерти, то наоборот, плакался о грехах; и дорога назад, и Карьина гибель.

Но ведь Туран не может отправиться! Ему домой надо, в Байшарру, и чтобы к соревнованию успеть, чтобы забыть, чтобы все как раньше.

— А не будет «как раньше»! — рявкнул Ниш-Бак, обрывая поток Турановой речи. — Никогда не будет, потому как тут, — он пальцем постучал по лбу, — тут ты будешь помнить все, каждый день, каждый час, каждое метание глупой души. Ешь, тебе говорят.

Кислый плов забивал глотку жиром, есть его было невозможно, как невозможно противиться приказу, произнесенному таким тоном. И потом Туран с благодарностью принял кубок со светлым, тоже кислым, но хотя бы не жирным вином.

— То, что случилось, плохо, очень и очень плохо, — Ниш-Бак задумчиво поглаживал изгрызенные листы. — Прежде всего тем, что ты и вправду плохая замена для Карьи. Очень плохая замена. Но Всевидящий пишет судьбы мира, а мы лишь в меру ничтожных сил своих можем пытаться изменить ту или иную букву, реже — слово, еще реже, если очень повезет, — строку.

— Я не хочу…

— Чего? Что именно тебя так пугает? Необходимость на некоторое время отправиться в Наират? Поверь, там совсем не так ужасно, как об этом рассказывают. Да и пугают в этих историях вовсе не тем, чем следовало бы. А может, и не следовало бы?

— Я не понимаю!

— Я и сам понимаю не всегда, — признался Ниш-Бак, поднимаясь. — Идем, я покажу тебе мои сокровища. Я и вправду торгую книгами, вернее покупаю, вымениваю, выискиваю. Собираю редкости, а потом отправляю туда, где им самое место. Идем же.

В этой комнате не было полок, только сундуки — длинные, узкие, из железного дерева, с бронзовыми петлями-запорами.

— Это чтоб мыши не добрались, — пояснил Ниш-Бак, откидывая крышку ближайшего. Достал он изрядно изуродованный фолиант: с одной стороны страницы были подпорчены огнем, с другой — разбухли от влаги, но чернила не размылись и даже на коричневой, пожженной части буквы проступали четко. — «Молчащая флейта», последнее творение Саяра из Лешты.

— Того…

— Да, Туран, того самого глупца, который не пожелал покинуть родной город, хотя мог бы бежать. И жить мог бы. А вот это «О зельных травах милостью Всевидящего растущих, о свойствах их и характерах». Название длинное, автор вряд ли тебе известен, но был умнейшим человеком. Впрочем, порой опасно быть слишком умным.

Ниш-бак вдруг усмехнулся, поколдовал над крышкой сундука, извлек из распахнувшегося секретного отделения совсем тонкую книжицу и протянул ее Турану. Среди плотных россыпей какой-то неизвестной тайнописи порхали на стрекозиных крыльях скланы.

— Ну а за этот…хм…фолиант многие отдали бы сотню жизней. Кстати, и отдали.

Рисунки были мелкими, но выполненными с особой тщательностью. Приглядись, и рассмотришь сложный узор на крыльях или выражения лиц — одинаково безбровых, большеглазых, но вполне себе человеческих. Да и вообще на людей похожи, разве что как-то слишком уж хрупки выписанные миниатюристом тела, непропорционально длинны руки и ноги, и не оттого ли непомерно широкими кажутся плечи? Особенно у этих двух, замерших друг напротив друга, разделенных вязью символов и соединенных черными хвостами кнутов. Бой? Ритуал? Дуэль? Да Турану-то какое дело?

— Причем тут книги? — Туран бережно положил книжицу обратно.

— А причем Байшарра? Ежегодные соревнования чтецов, библиотека, едва ли не крупнейшая в Кхарне…

— Крупнейшая.

— Допустим, — охотно согласился Ниш-Бак, укладывая книжицу в потайное отделение. Сунув руку в карман, вытащил горсть черной соли, которой щедро сыпанул на остальные книги. Запахло ликопой, и Ниш-Бак чихнул.

— Допустим, крупнейшая. И город славный, крупный и богатый. И люди в нем живут хорошие, такие, что любят книги и чтецов, готовы слушать, радоваться, ждать праздника. — Он подошел к следующему ящику и вынул том в тяжелом серебряном окладе, поманил рукой и, протянув, велел. — Открой. Скажи, байшаррец, доводилось ли видеть книги с такой вот печатью?

Первый лист, нежно-хрупкий, едва тронутый сеткой трещинок был чист, лишь в нижнем углу виднелась круглое клеймо ярко-красного цвета в виде наклоненной башни.

— Богатая была библиотека в Нэште, на весь Мхат-Ба славилась. Как и сам город. Что с ним случилось?

— Его сожгли по приказу кагана Кай-Тэ, обвинив в мятеже и укрывательстве запрещенных трактатов.

— Молодец, — похвалил Ниш-Бак, бережно принимая драгоценную книгу. — Историю знаешь, только, верно, никогда не думал, что она имеет особенность повторяться.

— Байшарра — не…

— Не город Наирата. На печатях ее библиотек горы, а не Понорки, — мягко перебил Ниш-Бак. — Пока. Но кто знает, кто знает. Сколько раз случалось падать тому, что заявлено неприступным? Сколько раз случалось платить за гордость кровью? Сколько раз чей-то каприз оборачивался последствиями непоправимыми и необратимыми? Ты отказываешься ехать? Пускай. Не в моих силах тебя заставлять. Я даже помогу тебе выбраться, отправлю сопровождать книги, раз ты больше ни на что не годен. Но учти Туран, наирцы получили груз. Они попытаются вырастить сцерхов. С тобой или без тебя, но у них это выйдет. Магия — серьезное подспорье во многих делах. А раз уж маги заинтересовались такими редкостями, как горные ящеры, то вряд ли для того, чтоб просто полюбоваться на них. Нам стоило больших трудов перехватить этот контракт, еще больших — его исполнить. И вот теперь, лично вложив в руки волохатых дубину, способную проломить ворота Байшарры, ты отворачиваешься и трусливо говоришь — не могу?

Лучше бы он кричал, на крик Туран ответил бы криком. А что ответить человеку, который спокойно и уверенно излагает собственные Турановы мысли?

— Ты уже обеими ногами в деле. Другого специалиста просто нет, а оставить наирцев с ящерами и без присмотра… Уничтожить яйца? Волохи повторят заказ. Только мы-то уже вряд ли сможем его перехватить. А значит, не будем знать, к чему готовиться. И предотвратить не сможем.

— Но что мне делать?

— Решать, — ответил Ниш-Бак, захлопывая крышку ящика. — Когда-нибудь всем приходится что-то да решать.

Следующим утром из ворот Шуммара выступил караван мастера Гаяши. Туран, кутаясь в подаренный наирцами плащ, старательно гнал мысли, что решение, им принятое — ошибка. Нет, все верно. Все правильно. Туран должен хотя бы потому, что больше — некому.

Когда, спустя два дня, они наткнулись на первую группу повешенных, Заир пояснил, что законы против дезертиров, бегущих в Шуммар и другие города Лиги, соблюдаются неукоснительно даже в… хм… приграничье.

Именно тогда Туран вспомнил, какими ослепительно-белыми в предрассветной синеве казались стены Шуммара. Только ведь это ложь, на самом деле они серые.

На самом деле все не так, как кажется.

Триада 2.1 Элья

Иногда научиться ползать сложнее, чем научиться летать. И здесь многое зависит от учителя.

Кырым-шад, хан-кам

Ты еще не видишь Понорки. Но уже чувствуешь их. В том мощь и благословение Наирата.

Трус, глупец, обманщик, или Снова о трех уродцах.

— А я тебе говорю, что она-таки дохлая! Нашто ты ее хапал? Говорила — не тронь? Говорила?!

Визгливый голос расколол мозаику сна. Вдребезги разлетелось лицо доктора Ваабе, ухнула в темноту чья-то спина с воткнутым ножом, растворились друг в друге воины-люди и острокрылые фейхты. Пустоту сразу же заполнили монотонный скрип и боль.

Не открывая глаз, Элья застонала.

— Говорил же тебе, Арша, не дохлая она. — Второй голос был грубее и тверже. Совсем как доски, об которые колотился затылок. — Скланы-та живучия. Вона как задергалася.

По телу прошла судорога. Невыносимо! Прижаться к полу лопатками, хоть как-то удержать жизнь, разлетающуюся искрами сквозь прореху.

— А я говорю, все равно сдохнет. Крыльёв-таки нету, нету крыльёв!

Крыльев больше нет.

Элья скрючилась на соломенной подстилке, натянув кусок мешковины в тщетной попытке защититься от холода.

Надо терпеть.

— Эй ты, на-таки. — Арша, хозяйка визгливого голоса, поставила на пол миску с кашей и привычно толкнула в сторону Эльи. — Ешь-таки, а то помрешь.

Фраахи порадовался бы, старый дерьмоглот. Его затея. Но почему не сразу в утилизацию? Хотел, чтобы помучилась перед смертью? Значит, добился своего. Вот только агония слишком затянулась.

Или, наоборот, это спасение? Скэр помог, как сумел? Видимо, так.

Да, она выживет. Как и должно фейхту. А потому — терпеть, терпеть и снова терпеть.

— Так-таки не ест, — громко пожаловалась Арша. — Таки сдохнет. Неча было лезть! Режется солдатня с крыланами? Так нехай себе и режется. Че полез? Вот когда б и нас тож порезали, а, Вольс?

— Так не порезали ж, — возразил Вольс, такой же уродливый человек, как и Арша. — А времечко такое — кто скумекал, башкой рискнул, тот и состоянию заделал. Радуйся, дура, что твой муж клювом не прощелкал, когда оказия вышла.

До чего же они громкие, до чего неряшливые, до чего бесполезные. Икке… Хотя у людей вроде иначе. Непонятно. Но икке везде одинаковы.

Икке умирают. Элья — не икке. Фейхт. Выживет.

— Чудная оказия! Из кустов скакануть, схватить первый попащий сверток и деру дать. Да ковер, в котором эта тварь завернутая была, и то поценьше будет. Не, ты не лапотник — ты умник засратый. А гадина эта таки сдохнет.

— Не ори. До Каваша немного осталось, успеем.

Вол медленно тащил повозку. Та скрипела, подпрыгивая на корнях и каменьях, и норовила завалиться на бок. Звякало железо в сундуках, дребезжали горшки, воняло мокрым деревом, смолой и человеками. Шумные они. Грязные и надоедливые.

— Ешь-таки, — Арша палкой подпихнула плошку, повторив приказ. — Ешь.

Права. Чтобы выжить, надо жрать.

Элья протянула руку, попытавшись зацепить край плошки. Пальцы схватили воздух. И во второй раз тоже. А в третий окунулись в холодное клейкое варево. Зато получилось не опрокинуть. Уже достижение.

Надо набираться сил. Тогда будет шанс выбраться из клетки на своих ногах.

— Ты-таки смотри, чтоб как взапрошлый раз не было! — Арша суетилась. Она металась по повозке, заглядывая то в один сундук, то в другой. Доставала что-то оттуда, примеряла, потом снова прятала. — А ты-таки не гляди! Не гляди! Ишь, зыркалы вылупила.

Она погрозила Элье кулачком, потом, видимо решив, что этого не достаточно, подхватила длинную палку и ударила по прутьям клетки.

— Да перестань-та, — вяло отозвался Вольс. — Город уж.

Повозка затряслась, мелко и часто. Потянуло смрадом сточной канавы, дымом и навозом. За полотняной стеной закипели голоса. Сталкиваясь друг с другом, они мешались, угасая до едва различимого бормотания, чтобы выплеснуться вдруг истошным визгом.

— Дорогу! Дорогу!

— Рыба! Све-е-е-е-жая рыба!

— Куда ты прешь? Прешь-то куда? Мать твою…

Голоса наплывали лавиной, перемежаемые лязгом, скрежетом, ревом и ржанием. Наконец, повозка, вздрогнув, остановилась.

— Ты чего-эта вынарядилась? — Впервые в голосе Вольса сквозило раздражение.

Не будь ей так плохо, Элья бы рассмеялась. Это он Арше? Ревнует, что ли? Кому она, человечка чумазая и завшивевшая, нужна?

— Таки город, город-таки! — застрекотала та. — А ты сам, сам-таки по шлюхам пойдешь? Зенки твои бесстыжие!

Они еще долго ссорились, как-то глупо, бессмысленно, как могут только икке, пусть и человеческого рода. И Элья, устав от чужих ссор, отползла в угол. Устроившись в полуметре от прутьев, она попыталась дотянуться до них правой рукой.

Получилось.

Пальцы левой схватили воздух. Ничего. Элья повторит. И будет повторять столько, сколько понадобится. Без крыльев жить невозможно? К демонам теории умников вроде проклятого Ваабе.

— Спокойно сиди, — велела, заглянув в повозку, Арша. — Завтра торговать будем.

— Жуть жуткая! Тварь редкая! Серошкурая! Живая крылана! Всего за полмедяка на погляд, еще «жеребка» — тухлятиной кинуть, два — тыркнуть палкой, только не до смерти! — Арша верещала, умудряясь перекрикивать ровный гул рыночной толпы. Голос ее вызывал рвотные спазмы и отвращение к себе.

Элья тряхнула головой и от слишком резкого движения едва не упала. Проклятье!

— Крылана! В живку, какова она есть! Всего за полгроша на поглядеть!

Пусть глядят. Кидают. Тыкают. Элье плевать и на них, и на их ненависть.

Из щели высунулся крупный жук. Его надкрылья проблескивали прозеленью, а короткие усы настороженно щупали воздух. Вот жук пополз по земле, шустро перебирая лапами. Элья попыталась накрыть его ладонью. Почти вышло.

Жук — не прутья. Шустрый. Тем лучше.

— Господине! Живая тварь! — Арша завела свое. И от окрика этого жук замер, позволяя поймать себя.

Получилось! Жук под рукой ворочался, щекотал ладонь, шевелил надкрыльями и грозно пощелкивал, но вырваться не мог. А вот Элья могла его раздавить. Или оторвать крылья и бросить, чтобы жук медленно подыхал среди других жуков…

Она подняла руку и, почти позволив доползти до дыры в полу, снова накрыла, но уже левой.

Определенно, координация улучшалась. Жаль, что клетка слишком тесна, чтобы встать. На четвереньках Элья передвигалась почти нормально, разве что влево слегка заносило. И от резких движений руки подламывались.

Интересно, если жуку крылья оборвать, он тоже начнет спотыкаться?

— Господине! Изъявите милость! Крылана, всего полжеребка! Живая!

— Что, прямо там? — Эта тень — высокая и уверенная, и Аршина перед нею гнется, едва ли не стелется по мерзлой земле. — Живая склана?

Элья попыталась перехватить скользкое жучиное тело. Пальцы слушались плохо. Это из-за крыльев или из-за холода?

— А то! Живая! Совсем живая! Таки не сдохла, — последние слова Арша произнесла с явным недоумением. — Сами, сами, господине, убедитеся. Полгроша всего.

Полог скользнул в сторону, впуская в палатку свет. Тонкий луч растянулся ослепительно-белой полосой, лизнул прутья решетки, резанул по глазам, заставляя зажмуриться, и откатился назад, замерев у самого порога. Тень, та самая, с властным голосом, замерла там же, у ног ее плясали пылинки, а глядеть выше Элье было не интересно.

Жучиные лапки скребли по пальцам. Еще чуть-чуть и вывернется.

Человек ступал мягко, хотя особо выхаживать было негде — клетка занимала почти весь шатер — и приблизился вплотную. Элья услышала ровное дыхание и тихий скрип кожаных ремней. Чуть позже почувствовала запах — лавандовое масло, розмарин и фенхель.

— И вправду склана. Бледная она какая-то у тебя. Белая почти… А крылья где?

Крылья жук прячет. Упрямый. Плотно прижимает надкрылья, защищая тонкое полотно мембраны. Но Элья доберется. До нее ведь добрались, а значит и она право имеет.

— Таки не было, — голос Арши скрипнул особенно противно. Боится, что накажут за такое шельмовство? — Таки подобрали дохлую совсема. Она поначалу и жрать-то не хотела.

Ноготь подцепил жесткий край, потянул, отводя хитиновую шторку.

— И где подобрали? Только смотри у меня, соврешь — шкуру спущу.

— Так это… того… таки ехали-ехали, а тама лежат. Ну эти которые, и сдохлые совсемака. И кровищи-то, кровищи, я Вольсу-таки говорю, поехали, а то порежут. А он-таки — нет. Поперся. Таки говорит, тама наши этих побили и погнали, и от ее-таки приволок. Я ему — а на что, а он мне — таки пускай.

— Назови место, дура.

— Ну это… за Симушницами, тама, где поворот на заброшенную факторию.

Элья крепче сжала жука.

Значит, не такая фактория и заброшенная. И портал там, по всему — вполне рабочий, только наверняка жрет эмана на порядок больше, чем обычный. Но зачем спускать через такую воронку целый отряд, к тому же с риском подставить его на под удар? А удар, надо сказать, последовал незамедлительно и весьма крепкий, если судить по словам Арши…

— И сколько ты здесь еще стоять будешь? — спросил человек, похлопывая толстой плетью по сапогу.

— В городе?

— В городе. На рынке. На этом, демоны тебя побери, месте!

— Таки… два… три дня. Уплочено! По честности уплочено. Вольс-таки кузнечным торгует, а я с нею, с нею вот.

— Пойдем поговорим, бабка.

Люди убрались, и Элья, отодвинув на время вопросы — мысли были такими же тугими и неловкими, как мышцы — занялась жуком.

К сожалению, крыло, хрустнув, выдралось с куском панциря. Желтоватая жижица измарала пальцы, а жук подох. Стало скучно. И люди потянулись бесконечной вереницей: по одному, по двое, по трое, держась за руки, подпихивая друг друга локтями, указывая пальцами, матерясь. Они пинали клетку, тыкали палкой, норовя попасть по телу — с каждым разом уклоняться получалось лучше — плевали и ненавидели.

Их беспомощная ненависть утомляла, поэтому, когда Арша выпихнула последнего посетителя, Элья обрадовалась.

— Таки живая? — Присев на корточки у самой клетки, Арша печально покачала головой. — Много, да?

Много. Шумно. И холодно очень.

— На вот рогожку. — Арша, намотав на палку что-то бесформенное и воняющее плесенью, сунула между прутьями. — Таки бери, а то околеешь.

Рогожка не очень помогла, и поспать толком не получилось.

А утром Элью купили.

— Грязь, грязь, грязь… Всевидящий, сколько грязи! Туда! — Женщина указала на исходящую паром кадку. — Садись.

У нее было круглое лицо с мягкими, чуть отвислыми щеками, белые волосы и красные распаренные руки. Не обращая внимания на стражника, что молчаливой тенью замер в углу комнатушки, женщина содрала с Эльи остатки одежды и толкнула к кадке.

— Мыться.

Вода обожгла кожу. Пальцы сдавили плечи, толкая вниз, в кипяток, а на голову полилась едкая жидкость. Элья попыталась выскользнуть, но женщина оказалась слишком сильна. Вцепившись в волосы, она то окунала Элью, то вытягивала, выворачивая жгутом мокрые пряди.

Элья, стиснув зубы, молчала.

Первым не выдержал стражник, сказал:

— Полегче, Шуда, утопишь еще.

Тогда отпустили, позволяя вдохнуть.

— Грязная, — отозвалась Шуда, расплываясь лживой улыбкой. — Грязь — плохо.

Стражник только хмыкнул, когда она стряхнула на пол комок мокрых волос. Наверное, он тоже понимал, что икке даже ненавидеть по-настоящему не умеют. Кусают исподтишка, а кнут покажи…

У человека, который привел Элью сюда, кнут имелся. Короткий и толстый, он посверкивал серебром и был совершенно бесполезен в бою. Зато Арша, глядя на этот кнут, кланялась. Хотя и не переставала торговаться, твердя про «дюже редкостную тварь». И человек, злясь, набавлял, по монете, по полмонеты, пока, озверев, не пообещал в качестве оплаты намыленную веревку.

А потом клетку открыли и велели выползать. Выползти получилось. Встать тоже. И не упасть на первом шаге. А после третьего подняться и сделать четвертый. Человек сперва наблюдал, не помогая и не мешая, а когда надоело, связал руки и повел.

Неспешным шагом он пересек базарную площадь, где сырая солома и кожура орехов прикрывали грязь и нечистоты, свернул на улочку и, пройдя по гнилым мосткам, выбрался к городской стене.

— Живая? — поинтересовался он, сплевывая под ноги.

Элья не ответила. Она смотрела. На шатры, растянувшиеся вдоль стены. На шесты, увешанные пучками конских хвостов. На коновязи, лачуги, шатры и людей. На уродливое строение в два этажа, над входом в которое висела крашеная доска.

— Правильно. — Человек по-своему истолковал взгляд. — Тебе туда.

Он и передал Элью беловолосой Шуде, велев привести в «надлежащий вид», и подкрепил приказ несколькими монетами. Но то ли денег оказалось мало, то ли ненависти много. Элья не знала.

Терпела. Ждала. Молча напялила принесенную Шудой хламиду. Легла на скамью, когда позволили. Встала, когда приказали.

Подчиняться приказам было разумно. Пока.

Этот шатер выделялся размерами и показной роскошью полога. На бирюзовом шелке уместился целый мир, вышитый золотой нитью. В нем под пристальным взглядом огромного солнца крохотные люди на крохотных лошадках воевали с другими людьми, побеждали, вели пленных, казнили их. Последние сценки были выписаны с особым тщанием.

— На что выпялилась?! — рявкнул стражник, перехватывая копье. Стражи здесь хватает, но охраняют не Элью, а человека в шатре.

Он — гебораан, если может позволить подобную роскошь. И шест с семью конскими хвостами да парой золотых шнуров, вероятно, рассказал бы многое, умей Элья читать этот язык. Но она не умела и потому просто ждала, разглядывая картинки. А заодно и проверяя границы дозволенного.

Рисованные люди были жестоки.

— Посажный Урлак готов принять. — Наружу выглянул лысоватый мужчина. — Посажный Урлак велел без стражи. Желает самолично беседовать.

Мужчина выбрался наружу, а Элью не слишком-то вежливо подтолкнули в спину. За такое на Островах сперва бьют наотмашь, а потом вызывают на разговор в тесном дворике.

Внутри воняло мехами: старыми, переложенными для сохранности полынью, но оттого лишь более смрадными. Иногда враг прячется за вонью. У самого входа стоял стол — приземистый, никакого выигрыша по высоте в случае чего — за которым цепочкой вытянулись сундуки с покатыми крышками. А вот между ними можно поплясать и против нескольких противников. Масляная лампа да тренога с россыпью углей разбавляли темноту до блекло-сиреневых сумерек.

Эмана нет. Стражи нет. Оружия тоже нет.

— Мой род следует обычаям предков, — тихо сказал кто-то. — Простые дома — для детей, женщин и рабов. Воин же никогда не должен забывать о том, кто он есть.

Хозяин шатра, стоял у дальнего сундука. Сразу и не допрыгнуть.

— Ты понимаешь меня? Наш язык? По глазам вижу, понимаешь. Хорошо. Понимание — это уже много. Иди сюда. — Легкое движение, от которого всколыхнулся воздух, и на другом конце шатра вспыхнул свет. — Расскажи о себе.

Посажный — знать бы, что означает сей титул — Урлак был болезненно худ.

Костистое лицо его со скошенным вяловатым подбородком и узкими, приподнятыми к вискам глазами разительно отличалось от прочих лиц, виденных Эльей. Она даже не сразу поняла, что причина не в чертах, но во взгляде, отстраненно-задумчивом и холодном. Большинство наирцев, встреченных ранее, горело ненавистью изнутри. Этот был словно заморожен.

— Садись. — Урлак указал стул, единственный в шатре и явно чуждый месту. Россыпь подушек на белом ковре смотрелась куда более гармонично. — Почему у тебя нет крыльев?

— Потому что их отрезали.

Вопросы этого человека не следовало игнорировать, но Элья не знала, какого еще ответа он ждет. А ведь ждет, притом терпеливо. С левой руки его нефритовой змейкой свисают четки. Змейка ползет, перестукивая чешуями-бусинами, отсчитывая мгновенья.

Щелк-щелк-щелк — вряд ли Элью пощадят.

Щелк-щелк — люди убивают склан.

Щелк — склан тоже убивают склан.

Иногда в спину.

— Почему их отрезали? — Он поднял руку, и змейка зеленой лентой обвилась вокруг запястья, скрываясь в широком рукаве халата. — И кто? Люди?

— Нет.

— Твои сородичи?

— Да.

— Это ведь не ритуал, так? Нарушение закона? Гораздо вероятнее. В некоторых городах Лиги вору отрубают руку. Клеветнику вырывают язык. Насильнику… Впрочем, важно не это, а то, что все действия символичны. И мне интересно, за какое преступление у вас положено лишать крыльев?

Элья всмотрелась в его глаза, пытаясь понять, что скрывается за вымороженностью. Тугая голова не соображала. Это опаснее, чем плохо слушающиеся руки.

Теперь мысли часто разлетались осколками, как сон про доктора Ваабе. Раньше такого не было. Всё из-за крыльев. Из-за них тело чужое и в голове пусто-пусто. Как у икке или хуже.

— Говоришь ты, пусть и неохотно, но довольно чисто. Полагаю, случалось спускаться и неоднократно. Фактории? Наемники? Разведка? Или самое пекло?

Он был отвратительно проницателен. Да, Элья понимала их наречие, могла и разговаривать. Была отличная практика. Вранье, что наирцы скорее умрут, чем расскажут что-то.

Урлак усмехнулся.

— Достаточно необычна, чтобы заинтересовать. Достаточно упряма, чтобы удержать интерес. Достаточно живуча, чтобы его выдержать. Хорошее сочетание.

Под коркой льда проскользнуло удовлетворение, но чем именно — Элья не поняла.

— Молчание в данном случае вовсе не золото, — заметил Урлак, подходя ближе. Слишком уж близко, чтобы можно было чувствовать себя в безопасности. Пальцы его, словно невзначай коснувшись щеки, скользнули к подбородку. Жесткие, они пахли железом и вызывали отвращение, но на попытку отстраниться последовала команда:

— Сиди смирно. Я ничего тебе не сделаю.

Волосы, шея, плечи… Что ему нужно?

Еще одна команда:

— Встань. Повернись.

Умеет приказывать. Странный осмотр продолжился. Человек желает удовлетворить свое любопытство? Пускай. Он ничем не лучше тех, которые приходили в Аршину палатку, и ничем не хуже их. Обыкновенный.

— Что ж. — Урлак отступил. — Мне, пожалуй, иногда везет. До идеала далеко, но с мужчиной было бы еще сложнее. Садись. Ты голодна? Если нет желания говорить, можешь кивнуть.

Элья так и сделала.

Ворох подушек, а между ними двурогий канделябр с парой толстых свечей. Белые круги блюд. Ни одного ножа. Запах жареного мяса вызывает тошноту, вкус почти не чувствуется, но есть надо.

Урлак наблюдает. Пускай.

Стол низкий до того, что сидеть за ним не получается, а если прилечь — так не получается есть. По пальцам течет горячий жир, который приходится слизывать, иначе они будут скользить на рукояти…

— Не переусердствуй, — наконец, соизволил заговорить Урлак. — Это не жадность, просто наша еда может оказаться слишком непривычной.

Пожалуй, он был прав. Самой бы следовало подумать. Да и драться с набитым животом плохо.

— Некоторые полагают, что вы питаетесь сугубо нектаром. Или — как там? — дерев плодами, неоскорбленными землею.

— Ошибаются. — Разливающаяся по телу сытость на некоторое время примирила Элью и с Урлаком, и с жизнью вообще. Определенно, она становится похожа на икке: только и надо, что пожрать да поспать.

— Я рад, что ты все-таки решилась заговорить. Это во многом облегчит задачу. Вина? Белое валесское, розовое из Шади, красное… Пожалуй, красное. — Он наполнил кубок.

Вино темное, в черноту и сладкое до омерзения, но Урлак приказал:

— Пей. Привыкай. Он любит именно этот сорт.

Винная патока склеила горло. Урлак же, щелкнув нефритовыми косточками четок, продолжил допрос:

— Ты можешь творить волшебство склан?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

— Жаль. Но мы это немножко проверим. Потом. Умеешь танцевать?

— Что?

— Танец. Движение под музыку.

— Нет.

Вино пробудило наглость, и Элья, уже не стесняясь, разглядывала человека. Посажный богат. О том говорит и халат его — кажется, правильно говорить кемзал — из плотной парчи с оторочкой из собольего меха; и широкий пояс, украшенный золотыми бляхами. С пояса на коротких ремешках свисают короткая толстая плеть да деревянный пенальчик с наличниками тонкой чеканки. Вряд ли что-то боевое, скорее, коробка для перьев. На руках князя перстни, на плечах цепь с желтыми топазами. А вот подвеска на ней простая — круг, разделенный пополам. Серебряная кайма, белая эмаль и черная эмаль: внизу тоже чтят Всевидящего, пусть и по-своему.

— А играть музыку можешь? Кеманча? Риг? Сагаты? Селембина?

Снова нет. Во-первых, Элья понятия не имела, что такое кеманча да и все остальное. Во-вторых, музыка — для дьен.

— Тогда чтение? Мне доводилось слышать, что бывают женщины-чтецы.

Что ему вообще нужно? Да, Элья умеет читать — а кто не умеет? — но она не чтец. Она — фейхт, воин. Была.

— Воин? — переспросил Урлак. Повозился с поясом и толкнул через весь стол пенальчик.

Внутри оказались не перья, но разнообразнейшие стила. Элья перебрала несколько, выбрала одно, уперла в столешницу, надавила, стараясь почувствовать прогиб. Неплохо. В полторы пяди длинной, удобно лежит в ладони, а голубоватый оттенок шепчет об измененной стали. Элья показала стило Урлаку.

— Что ж, воин это тоже забавно, — произнес посажный. — И верни на место второе стило, мне не доставит удовольствия вытаскивать его из твоего рукава. Или собственной шеи.

Элья вытряхнула в коробку тончайшую спицу, качество которой не требовало даже проверки.

— Ты ему Ему определенно понравишься, склана.

— Кому?

Ее не собираются убивать. Во всяком случае пока. Урлак любезен, дружелюбен и, несомненно, расчетлив. Вопрос в том, чем обернется его расчетливость для Эльи. Но выбирать пока не из чего.

— Я нахожусь сейчас в презанятной ситуации. — Урлак вновь разлил вино по кубкам, и на сей раз Элья не стала ждать приказа. — Мне придется рассказывать простые вещи существу, которое я планирую поместить в непростую ситуацию и извлечь из этого пользу. Если в общих чертах, то… Всевидящий наградил Светлоокого кагана Тай-Ы, да продлятся годы его в радости и благоденствии, двумя сыновьями. Старший, наследник — тегин, владетельный князь Аррконы, Юкана и Таври, светлейший Ырхыз не так давно отметил двадцать первую весну, младшему, благословенному князю Аххры, Юым-шаду скоро будет три.

Вино горчит. Пускай. До дна и перевернуть: темные капли падают в ладонь. Они похожи на кровь, только не чернеют. Урлак не обратил внимания на выходку, он рассказывал. О ком? Тегин? Наследник? Это сын местного Владыки.

У Эльи со Скэром тоже могли быть дети. Наверное. Скэр — сволочь, а с тегином Элья не знакома, но стоит ли ждать чего-нибудь хорошего от людей?

Урлак проигнорировал протянутый кубок, лишь заметил:

— Сейчас лучше слушать, а пить будешь после, — и гораздо более жестким тоном: — Тебя изгнал собственный народ, следовательно, тебе придется учиться жить здесь. Если ты не научишься — умрешь. Может статься, это произойдет даже раньше, чем тебе в голову придет сама мысль учиться. Вас достаточно ненавидят, чтобы на твою казнь собралось все население этого городка. Или Ханмы, если мне захочется устроить представление в столице. Каган оценит, тем паче, что твоя смерть никоим образом не повредит переговорам. Понимаешь?

Он говорит о золотых фигурках на синем шелке, коленопреклонных, умирающих во имя чужой победы. Он не знает, что без крыльев Элья уже труп.

— И умирать ты будешь медленно. Не так долго, как длится эта война, но достаточно, чтобы удовлетворить ненависть народа. Поверь, склана, я не пугаю тебя, я лишь показываю возможные варианты. И искренне удивлюсь, если тебе придется по душе тот, в котором с тебя снимают шкуру на главной площади Ханмы.

— Не надо. — Элья мотнула головой. Дикари. Они еще большие дикари, чем ей казалось. Жестокие, жадные до крови и чужой боли. — Я готова слушать.

— Замечательно. Итак, тегин Ырхыз личность в высшей степени неординарная и столь же неоднозначная. Мальчик, бесспорно, талантлив, хотя имел не так много возможностей эти таланты проявить. Тем и важен для него любой новый шанс, каковым и является грядущее подписание мира.

Мир? Что ж, переговоры начались давно, сразу после рубки при Вед-Хаальд.

— С одной стороны, несомненно, формальность, с другой — пусть народ славит не только победителя, но и миротворца.

— А с третьей — у вас какие-то сложности? — Элья спросила наугад.

— Никаких сложностей, скорее случай, который вполне может оказаться счастливым. И для тебя в том числе. Ты поможешь Ырхызу и получишь место в его свите, а это означает защиту и возможность жить, пусть не так, как прежде, но и не так, как сегодня утром.

— Вы хотите, чтобы я…

— Рассказала чуть больше о ваших законах, о традициях, о привычках. О тех, кто должен сказать со стороны склан железное слово и поставить свою фамильную печать под договором! — Вот теперь он нервничал. Чешуйки-костяшки летели по нити четок уже беззвучно, но быстро, и все больше ускоряясь.

Он не врет, но явно недоговаривает. И на вопросы вряд ли станет отвечать. Но Элья все же задала:

— Почему вы считаете, что я смогу рассказать что-либо об участниках переговоров, я ведь просто…

— Просто свалилась с неба. В стороне от основных путей, вблизи от старой фактории, где все-таки, как я понимаю, портал работает. В дни, когда эмана еле хватает на самые неотложные нужды. И спустилась ты с охраной. Была рубка, были раненые. Были и убитые. Спрашивается — почему? Кому и зачем нужно тратить эман и сопровождающих на изгнанницу? Молчишь… Твое право. Что ж, так ему даже интереснее будет, он у нас любит загадки разгадывать.

Внезапно нефритовая змейка выскользнула из пальцев и упала на ковер, Урлак вздрогнул и заговорил совершенно иным тоном:

— Тегин меняется. Он и прежде был несколько неуравновешен, но после ранения стал… как бы это выразится… еще более странен. Это пока не проблема, но вполне может ею стать. Ты должна об этом помнить всегда.

Элья прикрыла глаза. Стабильность паршивости: постоянно только то, что одна мерзость сменяется другой. А выбор… Его иллюзия красочно проиллюстрирована на стенах шатра.

Она уже труп. Но трупом можно стать по-разному. Тому икке хотя бы больно не было. Наверное.

— Не обманывайся мыслью, что сможешь влиять на него. — Урлак подобрал четки. — Просто постарайся понравиться. Это твой единственный шанс. Используешь — будешь жить, не используешь… На все воля Всевидящего.

Воля Всевидящего и вино на дне бокала. Воля Всевидящего и решение, которое на самом деле уже принято. Воля Всевидящего и надежда, которой можно себя тешить.

А думается туго. В голове, залитой красным вином, одна-единственная мысль осталась: выжить. И отгоняя ее, Элья задала вопрос, который в данный момент показался наиболее важным:

— И вы не боитесь, что я его убью каким-нибудь стилом? Как врага своего народа?

— Хотел бы я посмотреть на эту попытку, — усмехнулся Урлак. — Как и на ее последствия для тебя. Кстати, ты говоришь о том народе, который отрезал тебе крылья и бросил умирать внизу?

Элья незаметно закусила щеку. Нет, конечно нет. Среди них множество хороших: и малышка Маури, и дядя, и Лаэн. Множество тех… Тех, кто подобно Раарду предпочел отвернуться.

Они ведь знали! И предупредить могли. Или нет?

— А вам какая выгода? — второй вопрос, лишенный смысла. Похоже, Элья бездарно расходует шансы в этом разговоре.

— Твоими устами сейчас управляет глупость, дерзость или вино? — холодно спросил Урлак. — Я сделаю вид, что причина — в крепком напитке из Катурра. И в том, что ты плохо себе представляешь, какие вопросы можно задавать посажному Урлаку, а какие — нет. Не считай себя чем-то большим, чем ты являешься. А являешься ты лишь подарком одного благородного человека другому благородному человеку.

И снова он говорил правду. Впрочем, Элья чувствовала, что кроме озвученных причин, были и другие. Раньше она без труда бы их разглядела. Как видит сейчас, что лед в глазах посажного — та же ненависть, только глубоко примороженная и обузданная. До поры.

— Подробности лично для тебя ничего не изменят, лишь помогут легче справиться с ролью. Но их мы обсудим в дороге. Из важного… — Урлак коснулся подвески, затем обеими руками век. — Я надеюсь, ты веришь во Всевидящего, Создателя и Разрушителя, Дающего и Берущего?

— Верю.

Копыта разбивали лед, мешая его с землею и жесткой травой. Черная жижа оседала на конских ногах и, к вечеру леденея, застывала каменной коркой. Каждый вечер её счищали, уговаривая лошадей потерпеть. И ведь терпели, пар выдыхая. Лишь влажные от дневного бега шкуры вздрагивали, когда больно становилось.

Элья постепенно привыкала к этому странному ритму, подчиненному одной-единственной цели — движению вперед. К запахам — конского и человеческого пота, навоза, дыма костров и приправленной острыми специями каши. К звукам — ржанию, голосам, звону, лязгу, топоту да скрипу. К ломоте во всем теле, вытеснившей боль заживающих ран, и каменеющим мышцам ног — прежде ей не доводилось столько ездить верхом.

Пожалуй, хуже всего было с холодом, от которого не спасал ни огонь вечерних костров, ни толстая куртка на меху. Он забирался под одежду, оседал на губах мелкими кусками льда и болью в горле, мешая говорить.

Впрочем, к этому Элья тоже привыкала.

Как и к суетливому толстяку в просторных черно-белых одеждах с символом Ока Всевидящего. Жрец — харус по-местному — появлялся по вечерам вместе с переносной треногой, котелком да кусками желтого воска.

Каждый раз одно и то же: угли, резковатый запах горящих трав, воск, что расплавлялся до мутной жижи; снова травы, уже в котелок; глухое бормотание; и очередная табличка, на которую воск выливали. А потом, повинуясь требованию охранника Паджи, Элья оставляла на воске отпечаток ладони. Когда левой, когда правой, когда обоих. Таблички харус не выбрасывал, но складывал в другой мешок.

Зачем? Элья не спрашивала. Впрочем, ответов все равно не было бы.

Вскоре вышли на Красный тракт, по словам Паджи — величайшую из всех дорог. Она и вправду была хороша: массивные плиты из темно-красного камня до того плотно прилегали друг к другу, что между ними не росло ни травинки. А порой и стыки проглядывались с трудом.

Ехать стало легче. Дорога тянулась прямой линией, прорываясь сквозь припорошенные ранним снегом поля, темные полосы ельников и прозрачные, видные на сотни метров вперед березняки. Встречались люди, повозки и телеги, запряженные медлительными черношкурыми волами, порой целые обозы беженцев-переселенцев, зачастую растягивавшиеся на полдня пути. И тогда над Трактом летел громкий упреждающий крик:

— Дороги! Дороги посажному князю!

Посажный — значит посаженный на владение, принявший милость из рук Ясноокого Кагана; высочайшая честь, доходная должность. Но мысли свои Элья предпочитала держать при себе, равно как и наблюдения. К примеру, о том, что человеческие поселения, подбиравшиеся к Тракту, были либо разорены, либо бедны, грязны и изрядно вонючи. Они чадили дымом печных труб, расползались куцыми огрызками подворий и дворов, напоминающих Элье одновременно и клетку, и повозку Арши. И оттого она радовалась, что Урлак брезговал останавливаться в подобных местах. И только снова неслось над Трактом:

— Дороги! Дороги посажному князю! Дороги!

День ото дня поселений становилось все больше. И дома в них менялись, делаясь выше и чище; и стояли они тесно, порой и вовсе наползая друг на друга. В таких местах двигаться было еще тяжелее: пускай и жались к обочине повозки, рвали шапки с голов простые люди, кланяясь до самое земли, но места не хватало. А еще спустя день его и вовсе почти не осталось: Тракт ожил, закипел толпою, поставил преграды и оскалился откровенным недовольством. Теперь дорогу уступать не торопились, и легкая конница посажного князя, Урлак-шада увязла в муравьиной куче, медленно ползущей к воротам Замка.

Ханма — это от ханмэ. А ханмэ означает и замок, и человека, им владеющего. Получается, тот, кто сидит в столице, будет дважды ханмэ? Или ханмэ Ханмы?

У людей и язык путанный.

— Величайший из городов, — сказал Паджи, подымаясь на стременах. — Спорим, крылана, тебе прежде не доводилось видеть такого?!

Паджи любит спорить. За время пути он уже успел проиграть лисью шапку и серебряный перстень, зато приобрел шитую бисером лошадиную сбрую. Паджи — назначенная Урлаком тень, то ли спутник, то ли надзиратель, веселый, говорливый, готовый по любому поводу расхохотаться. И в то же время Элья ни на мгновенье не обманулась этой веселостью: получит приказ и перережет горло, с той же улыбкой, прибаутками и, возможно, поставив сбрую на то, как долго она, крылана, протянет со вскрытою глоткой.

Серые стены возникли чертой, непреодолимой для многих. О вал их разбились черные дома, подобравшиеся почти вплотную к запретной границе. И обидой, жалобой Всевидящему тянулись вверх сизые нити дыма.

— Гляди у меня. — Паджи, наклонившись, забрал поводья. — Толпа толпою, но если чего…

Отвечать Элья не стала. Как бежать, если через десяток метров ее просто забьют камнями? Серую кожу не спрячешь надолго под плащом. Сейчас она отчаянно нуждается в сторожевом псе, отгоняющем человеков криками и плетью-камчой.

Там за стеною начинались улицы. Они расходились в стороны, исчезая за углами громоздких строений, почти застивших небо.

— Дороги! Дороги посажному князю!

Копыта застучали по мостовой — камень не красный, но серый, изрядно истрескавшийся — и звук, отраженный стенами, вдруг ударил наотмашь, заставляя зажмуриться. Больно! Темно! Шумно! Как здесь можно жить?

— Не свались! — Паджи ехал рядом, стремя в стремя. — Затопчут.

Впереди многоцветная река лошадино-человеческих спин, сзади — то же многоцветье, но уже морд или лиц, внизу — грязь, вверху — едва видное, разодранное на лоскуты небо.

И совсем не видны Острова.

— Дороги, дороги посажному князю!

— Куда прешь, дура! — заорал водовоз прям в ухо.

Арша еле-еле успела в сторонку отскочить, а вот крикнуть, что сам он дурак — таки не успела, замешкалась. А сзади снова пронеслось:

— Па-а-а-берегися!

Каваш — справдый город, чего уж тут сказать. Таки тут зевать немашечки, и Арша, отпрыгнув в сторонку, прижалась к обындевевшей стене, кулачком утерла слезы. Обида душила изнутри, и на водовоза, и на этого, который с тележкою перемерзлой репы прет, а пуще всего на Вольса. Вот же ж дал Всевидящий супружника! Поначалу-таки слухать не слухает, лезет куда не надобно. И добре как чего хорошего приволок, таки нет, таки страховидлищу эту серошкурую, которая, почитай, едва-едва не сдохла. Ходи за нею, корми, гляди… Ну страховидлу-то Арша с прибытком запродала. Это ж семь «кобылок»! Да не медью — серебром полновесным! А еще вчерашняя деньга, хоть и медь, но тоже очень хорошо! Оно совсем много вышло-то, так, что по прежнему времени-то и не представить столько-то богатства! Это ж и на железо, и на инструменту новую для Вольсовой кузни, и на скотинку-таки хватило бы. А еще б на платье красное, с пуговицами резными, к нему — сапожки из козлиной кожи с железными гвоздиками на подметке, а Вольсу — на портки новые и кемзал вышитый.

Но отнял же, гад, все до монеточки последней. Таки у него целее будет! И таки сгинул. Видать, не будет ни коровки, ни сапожков, ни платья.

— Да-а-ароги! — раздалось грозное. Громко груцая копытами и броней потянулся отряд конников. Свистнула плеть, раздался истошный визг, ругань и снова: — Да-а-ароги!

— Только орать и гораздыя, — буркнул мужик в драном полушубке и сползшей на одно ухо шапке. — Волчаки. Шоб им слепца подхватить.

И объяснил, хотя Арша-таки и не спрашивала, ей-таки все равно было:

— Своих ловят и вешают. Видала при воротах-то?

А то как же! Трое висельников, старые, страшенные, одно хорошо, что уже несмердючие. Ну-таки было б это какое диво, а так — висельников по нонешнему времени в каждой деревне полно.

— А неча супроть кагана идти! — подхватила толстая баба в шали. — И правильно, что вешают, запросто так никто на веревку не потратится.

— Дура! Запросто… Запросто так не потратятся. — Мужик почесал бороду. — А если не запросто? Слышала, небось, что замиряться станут? Тегин-то крыланам крепко хвосты накрутил, а еще б чутка, то прям на облоки ихние и вышел бы.

— И шо?

— Вот тебе и шо. Ранили-то тегина, аккурат и свои ж ранили, которые не свои, а кхарнцами купленые, потому как там, — мужик ткнул пальцем вверх, Арша задрала голову, но ничего, кроме узенькой голубой полоски неба, не увидела. — Там много чего есть. Там эман, и колдунство не то, что тут. И ежели б тегин добрался, то мигом бы всех к струночке поставил, и кхарнцев, и торгашей Лиговских. Вот они, значит, и подсуетилися. Тегина убрали, заместо него князя посажного поставили, и сказали со скланами замириться и всех, кто тегину верный, поперевешать, чтоб, значит, смуты не было.

— Ой, рот твой брехливый…

— Мой рот говаривал с кумом, у которого брат — конюший у Халем-нойона, так он сказывал…

Всадники уже скрылись, опустевшая улица вновь пришла в движение, а эти двое продолжали спорить.

— А я те говорю, что хрена у них сполучится. Тегин-то очуняет, небось, и тогдашечки всем покажет, где раки зимуют — и кхарнцам, и серошкурым.

Вспомнив про склану, Арша вспомнила и про деньги, и про платье, которого точно не будет, и от огорчения и обиды пихнула кого-то в бок, заорав:

— Куда прешь!

Вольс объявился спустя два дня, боком заполз на козлы, дыхнул перегаром и, сгорбатившись, сказал.

— Отобрали, услепки. Все отобрали. Напали о пятерых. И с ножами еще.

Он пощупал подбитый глаз, подтянул вверх подранный кусок рубахи и, нахмурившись еще больше, спросил.

— А тебя-та тут не заобидели?

Арша мотнула головой. Жальче всего было платья, красного и чтоб пуговицы резные, и сапожков с железными гвоздиками. В них бы и похоронили: красиво б в домовине лежала б, как настоящая наир.

— Ты-та не спереживай. — Вольс прокашлялся. — Я-та вот чего, на, держи…

Достав из-за пазухи сверток, впихнул её в руки.

— Тама эта… Сказали хороший.

Внутри лежала темно-красная, цвета выспевших ранеток, ткань; плотная шерстяная, богатая с виду. А пуговицы, пуговицы Вольс вырежет, у него руки золотыя, а что пьет и дерется, ну так кто ж с мужиков другой-то?

Платье и вправду вышло красивым, как у мельничихи, и даже лучше, потому как у мельничихи пуговок на один ряд, а у Арши — на два. И складочек по подолу больше, и рукава подлиньше, попышней.

Арша часто вытаскивала его из сундука, раскладывала да любовалась, думая, как хороша в нем будет, ляжет в домовине госпожою, молодая да красивая, а все будут глядеть и удивляться. А что обувки нету, таки не беда, она нарочно подол подлиньше сделала, чтоб ноги закрыл.

Надеть платье так и не вышло: через тринадцать месяцев, день в день, то, что осталось от Арши, нашли в лесу. Поглядев на истерзанные останки, староста заикнулся было про медведя, но Вольс, заткнув за пояс топор, сказал:

— Таки не медведь.

И ушел в чащу.

Он оказался прав, но это его не спасло.

Триада 2.2 Бельт

— Что ты хочешь за эту золотую фигурку?

— Меру денег.

— А за такую же бронзовую?

— Две меры денег.

— Почему так?

— Потому что, когда тебе понадобится, ты сможешь из бронзовой фигурки сделать хороший нож.

— А почему мне сразу не купить нож?

— Потому что все сразу узнают, что ты купил нож и купят по два ножа. А так ты сможешь долго любоваться своей фигуркой, и все смогут долго любоваться твоей фигуркой, путая ее с золотой фигуркой, и даже не думая про нож.

Притча.

— Ты о притче про фигурки?

— Да.

— Чушь. Потому как тот, кто твердит, что бронза лучше золота, на самом деле просто не способен дотянуться до этого самого золота. А любая золотая фигурка стоит тысячи бронзовых.

— Ну это смотря какой мастер возьмется за бронзу.

Разговор в старом замке.

— Ну не ерепенься, не ерепенься, — прошептал Бельт, наклонившись к самому уху коня. — Нельзя нам по нормальным дорогам. Дальше полегчает.

И вправду полегчало. Ели, росшие по краю леса плотной враждебной каймой, сменились стройными соснами. Деревья тянулись к небу, и свет, просачиваясь сквозь сито игл, скатывался по желтой, будто вызолоченной, коре. Пахло хвоей и смолой.

Бельт знал эту обманчивую ясность вечернего Ока, а потому принялся подыскивать место для ночлега. Темнело быстро: еле-еле успелось набросать подстилку из ветвей, подсобрать дров на костер да пару петель кинуть — вдруг с дичью повезет? Расседланный, кое-как растертый жеребец драл смерзшуюся траву, тяжко переступая спутанными ногами.

Затрещал огонь, вцепившись в сухие разлапистые ветки, и стало почти хорошо.

Даже Чуба затих.

Бельт прищурился, отыскивая в темноте силуэт коня. Рука поползла к рукояти ножа.

С глухим хлопком в примороженную землю вросла стрела. Длинная, тонкая, с белым тройчатым оперением.

— Эй! — Бельт медленно поднял пустые ладони. — Я все понял. Я сижу тихо и спокойно.

Справа громко треснула на ветру сосна, слева — зашелестела, летя к земле, ветка. А сзади, там, где засел неведомый лучник, было тихо.

— Выходи к костру, нечего мерзнуть, — произнес Бельт как можно более дружелюбно.

И рук ведь не опустить, потому как следующая такая белооперенная дрянь в шею войдет. Или в спину. Хоть бы отозвался, сученыш! И наверняка ведь не один.

— Вытряхай сумки, охлызень! — голос раздался с другой стороны от костра. Человек старательно избегал света, зато наверняка видел Бельта как на ладони. Не лучник. Точно не лучник. Значит, не меньше двоих.

Мерзкое ощущение того, что железный наконечник выцеливает лопатку, не пропало. А лоб и живот ничего не чуют.

— Сам охлызень. — Бельт всё-таки решил руки опустить, но сделал это плавно — лучник, тут хоть божье благословение на кон ставь, сейчас задержал дыхание.

— Ну в рыло ты всяк огребешь. — Невидимка явно переместился в сторону, но так, что под ногами не треснул ни один сучок, не щелкнула даже иголка. Привычный к лесу, значит. — А вот за отсутствие политесу могешь и деревяшку в башку схлопотать. По нашему лесу ездишь, значит, с наших дров костры палишь, нашей травой коней кормишь, да еще и хамишь. Нехорошо.

— Остынь, Равва! — В круг света также бесшумно скользнула новая фигура, гибкая, текучая какая-то. Доводилось Бельту знавать одного человека, который умел так вот ходить…

Неужто? Вот ведь бывают совпаденья.

— Здрав будь, Орин! — выдохнул Бельт.

— Узнал, старый хрыч. — Орин шагнул ближе к костру, чуть поморщился — по-прежнему света не любит — и протянул руку. — Ласка! Хрипун! Дышля! Вылазьте, добренький гость у нас.

Обнялись. Люди-тени следили, замерев на самом краю темноты, готовые в любое мгновенье нырнуть вглубь леса.

— А я думал, что ты уже в подтабунариях ходишь да без стремянного и пары камчаров поссать не отбегаешь, — рассмеялся Орин и дружески хлопнул по плечу. Все равно вышло как-то чересчур уж крепко, ну да у него всегда рука тяжелой была, хотя весу в парне — кот наплакал.

— Неправильно думал.

— Да уж вижу. И даже не знаю, радоваться мне этой ошибке или нет? Эй, Равва, туши костер! Нижайше приглашаю в гости славного господина десятника, что ходил в вахтаге под знаменами Лаянг-нойона. Ходил-ходил, и, стало быть, весь вышел. Но все одно нижайше приветствую камчара.

Кто-то заржал, громко, нагло, так, что появилось желание дать весельчаку по морде.

— Бывшего, Орин, бывшего камчара. Сгинула плетка, хоть и хороша была. А за приглашение спасибо, врать не буду — мне оно кстати.

— Да уж понял. На ребят не серчай, они славные, только апарансу не блюдут. А что бывший… Так и мы здесь один к одному какие-нибудь да бывшие.

Холодный свет ночного Ока прибивался сквозь туман, волглую шубу которого то тут, то там прорывали зеленые свечи можжевельника. Над поляной мгла выгибалась белым куполом, точно опасаясь обжечься, и только робко втягивала в рыхлое нутро дым костерка.

— А что объяснять, сам все видишь. — Орин подбросил в огонь толстое полено, блестевшее на срезе смолой: — Свободные охотники. Когда зайца подстрелим, когда косулю. А когда кого и посерьезней.

Он говорил тихо, то ли не желая разбудить остальных, то ли опасаясь, что эти откровения подслушают. Хотя кому тут? Спят все, только храп по лесу летит, распугивая сов да сычей. По храпу их и найдут. Или по вони — такое чувство, будто не в лесу сидишь, а в яме выгребной. Как Орин это терпит-то?

— Бандитствуете, значит.

— Нет, мать твою, молимся во благо всех живущих! — вспыхнул Орин. — Извини, завтра пойдем засеем полюшко и, ежели к весне не окочуримся, то в следующем годе соберем отличный урожай репы! Мы ж все земледельцы знатные, особенно Равва с его отчекрыженным за покражи носом. Ну и Хрипун с приговором за мародерство — известный овощезнавец. Осталось только переучить Ласку со шлюхи на скотницу и совсем ладно будет!

— Всё такой же горячий, что твой котел на костре, — произнес Бельт, всматриваясь в гневную маску, столь привычную на этом лице.

Широкие скулы с чешуей омертвевшей кожи. Узкие прорези глаз в распухших веках. Тонкий нос и пухлые губы, слева крепко, до бляшек сукровицы поеденные простудой. А в остальном такой же, как был: тощий, жилистый, что хадбан-полукровка Лаянг-нойона. И масти одной: конь игрений, Орин — меднокожий да светловолосый.

Прежде, в тяжелом тегиляе да в седле он и за наир сойти бы мог. Теперь же, в бобровом плаще и темном кемзале с чужого плеча, Орин выглядел тем, кем и был на самом деле — лихим человеком. Лихим и бездомным, которому одна дорога — на висельню.

— Да ну тебя, старый хрен. — Орин, выплюнув пожеванную иголку, закашлялся, вытер губы рукой и весело уже продолжил. — У самого-то с рожей что? Не свои ж улыбку подправили? В благодарность за службу…

Особенно громко щелкнуло в огне полешко.

— Ладно, Бельт, извини.

— Извиняю, бывший вахтангар легкой конной вахтаги Лаянг-нойона, — невесело рассмеялся Бельт и потрогал повязку, прощупывая рубец. Свежий и мягкий, он стягивал кожу снаружи и дико свербел изнутри, отзываясь на случайные прикосновения языка пульсирующей болью.

Орин же отвел глаза в сторону и тихо сказал:

— Есть у меня вопросец к тебе, командир. Давненький. Но сперва — благодарность. Я ведь тогда толком не успел…

— Не до того было.

— И всё ж, и всё ж. Может, я и дерьмо последнее, но за некоторые вещи — глотку перегрызу. И за тебя теперь ее порву любому, коль уж подвернулся шанс. Я и не чаял.

— У тебя и своих хлопот…

— А ты моих хлопот не считай, — резко перебил Орин. — Будем, словно занюханные купчишки на рынке, должками меряться? Я тебе не двадцать медяков за драную козу считаю, а просто говорю — спасибо. За то, что делал для меня. Я человеческого отношения не забываю.

Бельт пожал плечами.

— А теперь вопрос… — Чувствовалось, что Орин слишком много думал о нем, а, получив возможность задать, вдруг растерялся. — Что с той сволотой?

Бельт, напротив, ответил быстро: знал, о чем спросит Орин, с первой минуты встречи знал. Ждал только.

— Жив. Камы кишки в него обратно запихнули. Он еще умудрился и шаду Хаыму нажаловаться, а тот, злой после драчки в Мофено, ловчих с псами прислал по твою душу. Мы им шмоток погибшего Марги Шыбальца дали понюхать и самолично проводили аккурат в противоположную от твоей сторону. Туда перед тем и разъезд отправили.

— Значит, жив, гад.

— Ну, ты его хорошо подрезал. Сдается мне, что пожрать и посрать для него теперь — пытка. Говорят, он нынче после каждого съеденного куска воет. А я, если честно, думал, что всё напрасно. Ждал, когда начнут болтать, что тебя вздернули где-нибудь на границе с Хурдом. Болтать-то действительно начали, но как-то неуверенно.

— А вот хрена! — Орин злорадно хлопнул в ладоши и кашлянул. — Я ведь домой не поперся. Грамот нет, а если б и были — меня по ним и приласкали б веревочкой. Да и слышал, что поместье мое арестовали, так что без резону мне туда двигать. Вот и пошел в эти края, поближе Лиге, подальше от столицы.

Громко всхрапнув, рыжий мужик в грязном тулупе перевернулся на другой бок, дернулся во сне, пнул кого-то и, успокоившись, засопел тише, тоньше.

— Этот хмырь за твою башку награду положил, — сказал Бельт. — Вроде «коней» пять давал поначалу, потом до восьми поднял. Полновесом ханмийским.

— Не додавил вошь, — сдавленно прорычал Орин. И снова зашелся сухим кашлем, поднимая над костром рой искр. Одна села на руку, царапнув торопливым теплом, отзываясь на которое заныл, зачесался рубец.

Надо сменить повязку. И чтоб зашил кто. С ниткой, оно скорее затянется.

Орин же, откашлявшись, продолжил, будто ни в чем не бывало:

— Восемь коней, значит? Мой папашка за год столько имел, и то если год хороший. Ну да придет времечко… А пока оно вроде и здесь жить можно, мы уже с месячишко осваиваемся. Ребята хорошие — Дышля с Хрипуном с лета с нами. А Раву-безносого я еще раньше под Хешнином встретил, да не одного. Ласке его подобрать приблажилось да выходить. Сама-то из шлюх, хоть и благородственных кровей. Только что с того благородства, когда крыланы поместье огнем спалили. А потом, в наступлении, и каганская гвардия веселья добавила…

— У них золото было, и еда. — Ласка, выскользнув из тени, опустилась на землю и вытянула руки над огнем. — Что смотришь? Осуждаешь?

— Нет.

Взгляд ее, прямой, вызывающий, понравился, а сама — нет. Худая, угловатая и не особо чистая. Лоб узкий, подбородок острый, коротко стриженые волосы слиплись жирными прядками, а через рыжую бровь — шрам. Дикая, да и не пойми поначалу — то ли девка, то ли парень. И одета по-мужски: подбитый мехом шапан поверх шерстяной рубахи, некогда нарядной, но поизносившейся; замшевые штаны, вязаные чулки на костяных пуговках и короткие сапоги с широкими голенищами, в которые Ласка понапихала всякого рванья.

— Вот и хорошо, что не осуждаешь. А мой-то братец, с войны вернувшись, осудил. — Она отвернулась, подвинулась чуть ближе к Орину. — Как же — герой, победитель, а сестра — шлюха. Но гляди, я завязала, если вздумаешь…

Перед носом из ниоткуда появилось тонкое лезвие.

— Глотку перережу и с концами. — Ласка улыбнулась, по-доброму как-то, по-человечески. Впервые. А убрав нож, пояснила. — Это так, на всякий случай, а то бывало придут и думают дурное.

— Бельт не такой, — подал голос Орин. — Бельт, он из наших.

— Оппозиция, — понимающе кивнула Ласка. — Что смотришь, я ведь с братом училась, и книги, и языки всякие, и танцы… Зачем мне здесь танцы?

Теперь в желто-зеленых глазах ее виделось удивление и немного обиды.

— Так вот чего, Бельт, оставайся, а? Ласка морду поврачует, не умением, так ласкою. Боец ты знатный, на мечах наших поднатаскаешь. Деньжат накопим и вместе в Вольные рванем.

— И я с вами, — Ласка, осмелев, прижалась к Орину. — А что, куплю платье и буду на празднества ездить… Танцевать.

Карета катилась по тракту. Неторопливо ступали широкогрудые кони, разбивая копытами лед, медленно вращались колеса, позевывал кучер в черном тулупе, и откровенно дремал охранник.

Чуть слышно тренькнула тетива, и стрела вошла в поднявшегося было кучера. Нехорошо попала, в живот, мучиться бедолага станет.

— Эге-ге-гей! — закричал слева Дышля. Охранник кулем свалился с облучка, растянулся на земле. Этот живой: трясется осиновым листом.

— Пошли. — Орин подтолкнул локтем, хотя подгонять нужды не было: Бельт свое дело знал. В несколько прыжков нагнал карету и схватил продолжающих мерное движение лошадей под уздцы.

— Тпру… Стой!

Пришлось почти повиснуть, прежде чем животные остановились.

— Стой, стой, хороший. — Бельт похлопал коня по шее. — Тебя-то точно не тронут.

Кучер так и сидел, прижимая руки к животу. А лук у Ласки знатный, тугой. И откуда для такого столько силы в ее тщедушном тельце? Но поди ж ты — стрела, насквозь прошив бедолагу, прибила его к стенке кареты. Не жилец мужик, это точно.

Бельт потерял интерес к умирающему и принялся разглядывать карету. Обыкновенная, темного дерева, она некогда щеголяла нарядным желтым цветом, но теперь пооблупилась и пошла проплешинами. Родового шеста нет. А герб на двери незнакомый — башня и пес…

Орин, открыв дверцу кареты, поклонился.

— Господин, прошу нижайше простить, однако обстоятельства жизни вынудили меня заняться делом не совсем достойным…

Что ему ответили, Бельт не слышал.

— Шут. — Ласка подкралась как всегда бесшумно. — Когда-нибудь получит болт в дурную голову.

— А ты и рада.

— Я? — Она погладила коня, тот в ответ потянулся к руке, захлопал черными мягкими губами. — Хлебушка, мой хороший? Нету хлебушка, прости. А тебе, Бельт, скажу, что не рада. Но и грустить не стану. Я вообще грустить не умею. Веселая девушка.

— Глупая, — не выдержал Бельт.

— Это с чего еще?

— С того, что над людьми куражишься. Нарочно в живот целилась? Если уж берешься убивать, то убивай, а не… — Слов не хватило, и Бельт сплюнул на землю.

— Жа-а-алостливый, — пропела Ласка. — Знаешь, я тоже жалостливой была. До того жалостливой, что с первым мужиком под рогожку забесплатно прыгнула. Пожалела.

Конь фыркнул и, ухвативши тонкую девичью ладошку, прикусил зубами, но не сильно, Ласка только засмеялась и похлопала по шее. Сразу видать — наир, эти если кого и понимают, то лошадей.

— Я вообще душевная, — продолжила она. — Видимо, потому меня и скопом не насиловали, и глаз не давили, и не накручивали вожжи на шею, а юбку на голову. Везучая. Или мужик нынче обходительный пошел? Веришь, нет — ни разика никто мне по морде не съездил. Ну, кроме братца, разумеется.

— И из-за чудесной твоей душевности кучер будет помирать до самого вечера, — утвердительно произнес Бельт. — Я таких как ты в своем десятке собственноручно кончал по-тихому.

— Ну надо же, какой сердобольный: своих кончал, а чужих, видать, бил и плакал. А это, значит, — Ласка протянула руку, скользнув пальцами по рубцу, — от доброты излишней появилось.

— Заткнись, дура.

А у кареты продолжались препирательства. Орин уже начал нервно поглаживать кинжал.

— Милостивый господин, не упрямьтесь. Поверьте, то, что я делаю, наполняет мое сердце скорбью, однако же не для себя, для детей, сиротами оставшихся, для вдовиц и стариков, которым в сей трудный час некому помочь, занимаюсь я ремеслом разбойным, — продолжал увещевать он. Вот уж права Ласка — комедиант из балагана бродячего. Отобрал бы кошелек и все, а то уговаривает он. — Но хочу предупредить, что ежели сердце ваше останется глухо к бедам слабых мира сего, я вынужден буду применить лихие меры.

— Скажи ему, чтоб прекратил дурить. Тебя он послушает, — попросила Ласка, сменив вдруг тон на серьезный, и перехватила поводья. — Тихо, мой хороший, тихо. Давай я тебе глазки почищу? А то ишь, загноились. Не смотрят за тобой совсем. А и гриву вычешу, и косицы заплету, чтоб от огня и от железа, чтоб на удачу…

Поднявшись на цыпочки, она что-то шептала в конское ухо, и тут же пальцами ловко счищала гной, скопившийся в углу глаза.

И ведь права: Орину пора заканчивать, а то мало ли.

В карете сидел старик. Седой, сгорбленный он кутался в лисью шубу, такую же древнюю и плешивую, как карета. Бельта старик поприветствовал вежливым кивком и раздраженно сказал:

— Господин, в ваших глазах я вижу больше трезвой разумности. Объясните сему молодому человеку очевидное — брать с меня совершеннейшим образом нечего. Не думаю, что сирот и вдов устроит драная шуба или штаны, к стыду моему изрядно ветхие, о кемзале я вообще молчу.

— Дед, ты мне надоел. — Орин вытащил кинжал. — Не хочешь по-доброму…

Старик клинка не испугался, а преспокойно двумя пальцами взявшись за острие, осторожно отвел его в сторону.

— Молодой человек, всею душою презирая конфликты, я стремлюсь решать дело мирным путем, однако же в который раз подчеркиваю: брать у меня нечего. Кони и те, вероятно, уже не принадлежат мне, поелику не далее как дней через десять пойдут в уплату налога ясноокому Тай-Ы-кагану. Смерть же моя не принесет вам ни славы, ни почета, тогда как будучи живым, я могу оказаться полезен.

— Примерив роль доброго коллектора, скажу, что лошадки эти и вправду имеют вполне осязаемый профит. Они нынче в цене. Но… раз уж ты, упрямый старец, имеешь предложить что-то еще, то я слушаю. Только сразу предупреждаю, я весьма обидчив к вранью, — Орин оглянулся на дорогу, но лес вокруг был спокоен. Визгливо мяукала сойка, слева раздавался дробный перестук дятла, а с ближней ветки за происходящим с интересом наблюдала галка.

— Зима грядет, холода. Не самая лучшая пора для тех, чья жизнь проходит под открытым небом. Не знаю, слышал ли господин, что местные морозы премного люты и не способствуют здоровью? Да и снег, он как чистый лист в руках неумелого писца: каждый след виден, каждая тропа — явна. А лесничие здешние достаточно умелы.

— Ближе к делу.

— О молодость с ее вечной торопливостью. Мой замок, может, столь же стар и беспомощен в бою, как его хозяин, однако же дать приют…

— Не верь ему! — крикнула Ласка издали. — Ловушка.

Бельт мысленно согласился и со стариком — в последние дни ощутимо похолодало, хотя настоящие морозы впереди; и с Лаской — с чего бы этому полудохлому зазывать к себе в гости лихих людей?

— Милый юноша искренен в желании предупредить господина, однако, смею заметить, что я, будучи человеком делового склада, предполагаю собственную выгоду. Мой замок пуст, разграблен и беззащитен перед теми, кому возомнится отобрать у меня последнюю малость. Тогда как ваши люди сильны и владеют оружием лучше моих несчастных и больных слуг… каковых теперь стало на одного меньше. Есть еще одна причина, но о ней, уважаемый, я готов буду сказать позже.

— Старик, я предупреждал — не терплю брехни, особенно неловкой.

— Эй, Орин погодь, — из кустов раздался гундосый голос Раввы. — Тама в болотах и вправду есть замок. Тама, бают, заваруха была какая-то, после которой и захирел он. Да и про хозяина, старого пердуна, я чего-то слыхал в Камышинах. Нету тама дружины. Вроде.

— Ну вот видите, ваш коллега в некотором роде подтвердил мои слова, — произнес старик. — Теперь, надеюсь, позволительно будет узнать имя того, с кем столкнула меня на тракте судьба?

— Орин. Орин из… леса. — Он убрал кинжал в ножны и, отвернувшись, согнулся в приступе кашля. Дед вежливо ждал и продолжил, лишь когда Орин выпрямился.

Прав, старый черт, до весны они не дотянут.

— Итак, Орин, вы получаете зимнюю квартиру, тепло очага и горячую похлебку. Я же — защиту от иных… коллекторов. Кроме тех, что носят печать здешнего шада, разумеется. Или вы думаете, что все происходящее — хитроумный капкан на полдюжины залетных разбойничков, уж извините, не самого серьезного пошиба? С такими вещами справляются обычные облавы и патрули. Рано или поздно. Кстати, и от них вас вполне удачно охоронит замок. Не стенами, нет — статусом, уж не знаю, знакомо ли вам это слово.

— Попридержите язык, любезный. — Орин отступил на несколько шагов и посмотрел на Бельта. Тот закрутил было головой, но явное отрицание вдруг перешло в сомнительное пожатие плечами.

Старик следил за происходящим, чуть высунувшись из кареты.

— Я могу переговорить с вами? — обратился он вдруг к Бельту. — Всего несколько слов.

Медленно, с крайним нежеланием в каждом движении, Бельт все-таки залез внутрь и сел напротив старика. Скамья холодила ягодицы сквозь тонкие шерстяные штаны.

— Насколько я понимаю, — тихо произнес хозяин кареты, — юноша здесь… не совсем главный.

— Вы понимаете неверно.

— То, что он гоняет пару оборванцев, еще ничего не значит. — Старик указал сухой рукой на Орина и вынырнувшего из чащи Хрипуна, который отчаянно махал руками, указывая то на дорогу, то на лес. — В моем возрасте внимание обращаешь не на слова, но на важные мелочи, которые на поверку и не мелочи вовсе. К примеру, что из теплой одежды у грабителей один тулуп на всех, и тот на рыбьем меху. Что, хм, предводитель скоро будет не просто прочищать горло, а биться в приступах кашля в горячечном бреду. А юноша у лошадей худ настолько, что и до горячки не доживет. Еще — начинаешь подмечать быстрые, осторожные взгляды, ищущие совета и поддержки. Даже те, которых не замечает ни человек, к которому они обращены, ни человек, их рождающий.

— Все-таки ты слишком много говоришь, старик.

Орин все громче орал на Хрипуна, к их перепалке присоединилась Ласка.

— Вы тоже это заметили? Тогда буду честен, но прошу вас сохранять спокойствие. Ах, эта моя старческая въедливость и внимательность. Но именно она и помогла мне приметить разъезд ловчих всего в полуфарсахе отсюда. Но если не по тракту, а по тропам, напрямую — и того меньше. Конечно, на пути наличествует деревенька, и разъезд вполне способен задержаться… Или наоборот, впасть в некоторую спешку, заслышав о грабителях.

Бельт дернулся и сгреб говорившего за отвороты шубы.

— И поначалу я просто тянул время, — как ни в чем не бывало продолжал тот, — в тайной надежде, что честные воины поспешат, дабы профессионально обсудить вопросы налогообложения с вашим сведущим другом. Видите, насколько я откровенен с вами?

— Ты, вонючий башмак, я успею вскрыть тебя напоследок!

— Не горячитесь. По моим расчетам, у вас имеется достаточно времени, чтобы дослушать меня и принять решение. Я действительно затягивал беседу, пока не разглядел в вашей славной компании кое-что, что обещает обернуться взаимной выгодой. Вы себе и представить не способны, какой выгодой. Ваш молодой говорливый друг… Но, впрочем, вот эти подробности мы сейчас уже действительно обсудить не успеем. А потому — скажите несколько слов вашему подопечному, загоните всех в карету и едем. Иначе совсем скоро ваши проблемы решаться иным путем. Наверняка — неприятным.

Под ногами выскочившего из кареты Бельта захрустел ледок лужи.

— Равва — тащи лошадей из кустов, быстро! Остальные — внутрь! — заорал он. — Ласка, править умеешь?

— Бельт, тама солдаты. — Повернулся к нему Хрипун. — И скажи Орину, што я не пьяный… точнее, пьяный, но ведь я лес чую, я его как родного…

— Знаю, уходим, быстро! — Бельт пинком поднял с земли трясущегося охранника и запихнул его в карету.

— Ты ему веришь? — спросил Орин, ухватив за плечо бывшего командира.

— Я верю себе. Лезь.

— А-ну, доходяжные, бегом в карету! — пролаял Орин, запрыгнув внутрь.

Подобрав полы тулупа, полез следом Дышля, Хрипун ломился в противоположную дверь. Равва, выбравшись на дорогу с лошадьми, вертел головой, силясь сообразить, чего делать. Сообразил, вскочил в седло, заерзал, приноравливаясь. Ласка ловко взобралась на козлы и, схватив поводья, хлестнула по лоснящимся спинам. Бельт взлетел с другой стороны, подперев возницу. Тот заскулил еще сильнее.

— И не потеряйте беднягу Рори. — В окошко на передней стенке высунулось остроносое лицо старика. — Вам еще с его женой объясняться.

Окошко захлопнулось.

Гнедые приняли с места тяжело, но вскорости пошли приличной рысью, а потом и вовсе галопом. Карету подкидывало на камнях, но Ласка вроде управлялась.

Бельт, ухватившись за ухо, приподнялся — сзади было тихо. И собак не слыхать. Ну да если в разъезде нормальный егерь имеется, то и без собак найдут. Особенно, если специально ищут. И если старик не соврал.

— Не верю я ему. — Ласка подхлестнула лошадок. — Не верю и все. Вот с чего бы ему такому доброму быть? И тебе не верю. Вот с чего бы тебе такому умному быть? Поперевешают нас. Или четвертуют, как и полагается.

— Можешь слезть и валить в лес. — Бельт, вцепившись в ледяные доски, свесился, вывернул голову — нет погони.

А может, и не было никогда? Где-то совсем далеко над лесом взмыла черная воронья стая. Потревожили? Но кто? Нет, не разглядеть, не услышать.

Рядом, то и дело оглядываясь, рысил Равва.

Возница заплакал. Снова открылось окошко:

— Бельт, там поворот должен быть, влевку, от каких-то двух кривых сосен.

— Узкая такая тропа, милостивый сударь, — тут же встрял старик. — Увы, прежде наезжанная, она отныне являет собой жалкий пример того, сколь быстро природа управляется с деяниями рук человеческих.

— А ты руками по ней ездил, что ли? — огрызнулась Ласка, натягивая поводья. Кони пошли чуть тише, трясти стало меньше, а сзади по-прежнему было пусто.

— Пусть старость холодна, как кровь в болезном теле, но спешный суд не свойственен тому, кто прежде был горяч и, жаром воспламен, ошибки совершал.

— Но тот лишь мог понять, что в годы молодые нам свойственно гореть и свойственно судить, кто сам судил не разумом холодным, но сердцем да законами, что честью называясь, от божьего суда идут, — не оборачиваясь, подхватила Ласка.

— Мой юный недруг знаком с «Поучением» Улькана Лысого? Что ж, пожалуй, тогда он вспомнит и такие слова: и недоверия тяжелый яд мешает небо понимать…

— Но глупым назову того, кто незнакомцу доверять спешит, надеясь на противоядье.

— Ласка, не умничай, — велел Орин. — Бельт, не прогляди поворот.

— Дурак, — пробурчала Ласка в уже закрывшееся окно.

А поворот и вправду едва не пропустили, уж больно незаметным он был. И дорога отвратительная: в ямах и черных гребнях смороженной земли, что с хрустом ломались под копытами и колесами. Равве пришлось пристроиться в хвост — до того узкая.

Скоро ночь, а в темени по кривым дорожкам только нежить и ходит. Нежить и разъезды. Бельт в последний раз оглянулся, убедившись, что сзади по-прежнему пусто. Тем временем лес редел, становился светлее и прозрачнее. А потом и вовсе лохматый вечнозеленый вал замер, оборвавшись у самого края болота, серо-черными, грязными крыльями расстилавшегося по обе стороны дороги. Теперь она стала четче, две выбитые колеи шрамами протянулись в мутную даль, где небо, притираясь к земле, сливалось плотной свинцовой пластиной.

— Н-но, чего стали! — Ласка зло стеганула лошадей. — Ты это видишь? Ловушка это, нет здесь никаких замков.

Однако замок был, в чем они убедились спустя час. Старый, сложенный из крупного неровного камня, с единственной квадратною башней и узким рвом, из которого торчали бурые плети прошлогоднего камыша. Узкие бойницы слепо щерились в небо, а высокие, местами начавшие разрушаться стены гляделись ненадежными.

— Чушь какая-то, — бормотала Ласка. — Ну не ханмэ Мельши же это?

Какой же замок, так, крепостица из старинных, непригодных к нынешним войнам. Пара орудий за полдня её с землей сравняет. Да и без пушек-то лет через пятьдесят сама развалится, по старости.

— А если все-таки Мельши, девушка — вы ведь девушка? — Нос старика опять торчал из окна, аккурат у локтя затихшего возницы. — Если это ханмэ-замок Мельши? Что тогда?

— Твою ж мать. — Ласка вдруг опасливо оглянулась на хозяина кареты.

Тот лишь улыбнулся уголками губ и скрылся в недрах.

— Мельши? — Бельт не очень-то понял, но тоже невольно понизил голос.

— Мельши… — эхом повторила Ласка. — Дурной замок, последний дом прежней каганари.

— Чего? — Бельт никак не мог ухватить нужную мысль, хотя она была уже почти осязаема.

— Того. Когда наш каган в молодости организовал…эээ… ну не переворот, а…эээ… вступление на трон, то вырезал под себя тогдашнюю верхушку. Не без помощи рода Ум-Пан, владевшего ханмэ-замком Мельши. Глава рода, Хэбу Ум-Пан, был не дурак. Он в свое время отдал за наследника младшую дочь, а когда тегин стал каганом…

Карету тряхнуло на особенно крутом буераке. Возница начал заваливаться на Ласку, но та толкнула его на Бельта и продолжила:

— …тогда Хэбу вошел в силу. Потом дочка Хэбу округлилась животом, и молодого кагана вообще стали покойником числить. Деду-то при внуке-молокососе лет тридцать можно было в советника и опекунах состоять, а папаша-каган был в этой цепочке лишним. Но молодой Тай-Ы оказался еще больший недурак, чем Хэбу.

Колея выгнулась полукругом, огибая холмик, на котором стояла крепость. С одной его стороны из развороченной земли, почти параллельно болотной равнине росло дерево.

— Гляди, — шепнула Ласка, — видать, еще с осады осталось.

Толстые веревки корней удерживали ствол на весу, растопыренные ветви клонились к земле, а на коре белой коркой лежал снег.

— Ну и молодой Тай-Ы сам сунул голову в капкан. Во всяком случае, так всем казалось. Он созвал Курултай и объявил двухгодовалого Ырхыза наследником. Хэбу, должно быть, плясал от радости: внук на троне, дед у трона.

Дорога ползла вокруг крепости. И теперь была видна пообсевшая, кое-как подлатанная свежей кладкой стена.

— И был праздник, — вновь заговорила Ласка, теперь она глядела прямо перед собой, а куда именно — не разобрать. И глаз ее не видать, зеленых, чуть разбавленных желтыми мазками, совсем как у болотной рыси. — Большой праздник: все присягали на верность Ырхыз-тегину. Мои дед и отец тоже. Тогда собрались все мало-мальски серьезные семьи. Ум-Пан поперед прочих. Их резать первыми и начали. А бабушка с той ночи умом тронулась… Я у нее сказку прошу, а она уставится в угол и бормочет, про жемчужное ожерелье на Сануш. И про красное на желтом шелке. И про большеглазых жрецов, которые кого-то там рубили. А потом Ырхыза обреченным тегином называть повадилась. Ну дед её от людей и спрятал, чтоб разговорами бед не наделала. У Тай-Ы-кагана ведь отличный слух.

Показались ворота, сбитые из дубовых досок, перетянутых железными полосами. Запертые.

— Говоришь, жрецы рубили? — протянул Бельт.

— Переодетые наемники, — старческий голос, долетавший из распахнувшегося окошка, звенел гневом. — Низкородные твари, занесенные в Наират немилостью Всевидящего и посулами Тай-Ы. И предатели из мелких семей, возжелавшие быстро возвысится не по праву крови в жилах, а по бесправию крови на руках! Скажи, девка, твой дед и отец тоже убивали Ум-Пан?! Поэтому ваш дом выжил и породил нечто, вроде тебя?

— Заткнись, старая сволочь! — взвилась Ласка. — Не трожь мою семью!

— Спокойно, — вмешался Бельт. — Спокойно, я сказал. Короче, всех перебили. Известная история.

Из чрева кареты донеслось лишь раздраженное фырканье.

— Всех да не всех. — Ласка шмыгнула носом и вытерла лицо заиндевелым рукавом куртки. — Только тех, кто был на центральной площади Ханмы.

— Цвет рода, великое древо, корни которого уходят вглубь веков, а ветви едва не достигли небес… — раздалось скрипучее бормотание.

— Сам Хэбу в столицу не сунулся. — Ласка натянула поводья, и кони послушно перешли на шаг.

— И этот сын шакала, оскорбивший своим деянием все традиции, очернивший имена служителей Всевидящего, осмелившийся поднять руку на тех, кому во веки веков должен был быть благодарен, не остановился этим кровопролитием!

— За эти слова, дед, разъезд посадит тебя на кол еще быстрее, чем нас, — бросила через плечо Ласка. И продекламировала нараспев: — Возалкавши крови, Лев ринулся изничтожать врагов своих, и войско, вдохновлено яростью и силой Кагана, стало сталью в руке воина.

— В руке убийцы! Ханматы Аймур, Вессир, Кайна, Бияр, Чорах. Один за одним рушились замки-ханмэ рода Ум-Пан, становясь усыпальницами для опальных хозяев, виновных лишь в кровном родстве с тегином. А змеиные дома Гыров, Кар-Воуин, Исс-Шасса, Рабантов и прочей швали влились в армию предателей. И да, дерзкая девчонка, столь вольно говорящая о событиях минувших дней, в конце концов, войска кагана подступили и к стенам Мельши. Мельши — это Исток, благословенный даром Всевидящего дом, откуда некогда вышел род Ум-Пан, и куда вернулся, не надеясь на милосердие. Знаешь ли ты, что было дальше?

Кони встали у запертых ворот, левый, который пониже, лениво махнул хвостом, отгоняя несуществующую муху.

— Войско стояло тут три дня, пока не разрушило замок, — зло ответила Ласка.

— Разрушило замок… О нет, он не стал этого делать, Тай-Ы-каган, лев львов, собственною рукою отправивший на небо своего царственного отца, а потом — свою супругу и мать сына, и следом — сотни и сотни, мужчин, женщин, детей, стариков. Войско стояло тут три дня, это единственная правда, а на четвертый Тай-Ы-Каган вместе с сотней наемников вошел в ворота. Я сам их открыл.

— И почему я не удивляюсь? — не удержалась Ласка.

— Глупая трещотка! Он бы все равно взял крепость и убил всех, вырезал бы род под корень! Но он знал о том, что тем самым навлечет проклятье Всевидящего, ибо каждый род — нить, выпряденная Им, а кто дерзнет посягнуть на Его полотно? Нельзя уничтожить род, не коснувшись Истока. Но кто рискнет разрушить Понорок? Нет, Тай-Ы поставил условие: открытые ворота и трое останутся жить. И если будет на то милость Всевидящего, дом Ум-Пан восстанет из праха.

— Ну да, милость заметна.

— Будущее неведомо никому. Прошлое — боль в моем сердце, ибо Тай-Ы сдержал слово. Он оставил в живых меня и мою дочку, которая была на сносях. Трое. Как и обещано.

— Погоди. — Бельт сам не мог сказать, откуда возник этот интерес. — Почему трое? Четверо остались, если с мальчиком-тегином. Он же тоже…

— Трое! — взвизгнул старик. — Род Ум-Пан не примет порождение змеиного семени, отравленную кровь, ублюдка, которому лучше было бы родиться мертвым! И пусть чумная ветвь не сгнила в замке Чорах, но и заклейменный поражением дом Ум-Пан жив. Еще не вписаны последние слова в книгу судьбы. Нет, не вписаны. Все впереди.

Бельт сплюнул на землю. Пока впереди он видел лишь запертые ворота и, признаться, зримое не слишком ему нравилось. Стучаться в них, что ли?

Спрыгнув, он подошел, сунул пальцы в щель между створками и, матюкнувшись, потянул на себя. Ворота со скрипом приоткрылись, чтобы тут же застопориться, упершись в мерзлую землю.

— Все равно нечего туда лезть, — шепотом пробормотала Ласка, оказавшаяся вдруг за плечом. Вот демоница-то! Когда умудрилась? — Проклятые ведь, чего с ними связываться? Знаешь, там, говорят, даже харуса нету. Вот Понорок есть, а харуса при нем нету.

— Эй вы, на выход, — прикрикнул Орин, выбираясь из кареты. Подпрыгнул, передернул плечами и, подойдя к лошадям, хлопнул по массивному крупу. — Байки байками, но от них теплее не станет. Ну что, Бельт, поглядим, где тут обещанная выгода обретается. Пока могу сказать одно — под разъезд мы не попали.

С воротами пришлось повозиться, но с помощью Хрипуна и Раввы удалось раскрыть отсыревшие створки на расстояние, достаточное, чтобы прошла карета. Никто из дворовых при этом так и не появился.

Зато когда внутрь въехали, оказалось, что люди в замке-таки имеются.

— Где шлялся? — Орин ухватил за грудки лопоухого подростка, поднял и тряханул хорошенько. — Хозяин приехал, а ворот отворить некому?

— Распустились, совершеннейшим образом распустились. — Вылезший на свет старик щурился, оглядываясь то на карету, то на Ласку, которая жалась к лошадям, то на Орина. — Ну что ж, теперь вы гости в моем замке. И даже ты, глупая умная девушка лисьего рода. Сдается, в каждом из вас еще больше интересного и ценного, чем я разглядел изначально. Оставьте лошадей, ими займутся. Полагаю, просить вас позабыть и об оружии бессмысленно, но все же умоляю быть более аккуратным.

— Ласка, слышала? — Орин уже вовсю вертел головой. — А что, ничего так, перезимовать можно будет.

У дальней стены жались друг к другу длинные, крытые гонтом сооружения: то ли конюшни, то ли скотный двор. Сам донжон являл собой приземистую грубых очертаний постройку, сложенную из неровных, чуть подправленных камнетесами глыб. Крохотные оконца, низкая дверь и деревянная крыша, выступающая над стеной навесом. Под ним гребли землю в поисках еды тощие куры, за которыми, привалившись лохматым боком к тележному колесу, следил пес.

Перезимовать? Бельту эта затея по-прежнему была не по душе. И нехорошее предчувствие при виде Понорка только окрепло. Покосившаяся башня темного камня заваливалась на бок, точно вот-вот готовясь упасть, но не падая. А толстые цепи, ее опоясывавшие, были видны от ворот.

— Деда! Деда приехал! — Крик всполошил и кур и пса. Даже Бельт вздрогнул от неожиданности и пронзительности, и про башню тотчас забыл.

Девчонка, всего-навсего девчонка. Откуда выскочила — не понять, но волноваться не с чего. А пигалица хороша: махонькая, тоненькая, что тростиночка, чуть дунь и улетит.

— Чего он на нее уставился? — Ласка зашипела, потянула руку к кинжалу, но Бельт подшагнул к ней и придержал за плечо: спокойнее.

А Орин и вправду впился взглядом в незнакомку так, что она покраснела и отступила за деда.

— Милая, это наши гости, — старик улыбнулся. — Благородный Орин из, хм, леса и его спутники.

Орин, стянул шапку с головы и нелепо взмахнул ею.

— Премного рада, что милостью Всевидящего вы ступили под защиту этих стен. — Голос у девочки оказался ломкий и звонкий. — Позвольте мне пригласить вас к огню и столу, и пусть не смутит вас бедность его.

— Главное, не то, что на столе, прекрасная ханмари, а то, кто за ним сидит, — ответил Орин.

Сзади раздался другой крик, уже не радостный, но горестный. Бельт обернулся — у кареты, пытаясь забраться на козлы, путаясь в юбках и соскальзывая, голосила женщина. Он ткнул Ласку в бок, но та и ухом не повела, глядя на юную красавицу, лишь процедила сквозь зубы:

— С-стерва!

— Тише. — Бельт сильнее сжал плечо, узкое и даже сквозь одежду горячее. — Всего лишь девчонка…

— Уважаемые гости, позвольте представить вам последнее сокровище Мельши — мою внучку Майне, — старик отступил в сторону. — Внучку Хэбу Ум-Пан. Того, кто заставит Всевидящего написать нужные строки, даже если для этого придется перечеркнуть целые страницы.

Триада 2.3 Туран

Нет в них внешне никакой странности, но тем непонятнее их внутренние отличия. А потому самый главный вопрос, что родился тогда, терзал меня всё время путешествия и продолжает мучить теперь: как существа, столь с нами схожие, сумели обустроить жизнь, такую с нашей различную.

«О людях Кхарна», записки Нума Трауба, архив его светлости Лылаха.

— Вы любите шахматы, уважаемый Лылах?

— Нет, я ни бельмеса не смыслю в этих скланьих фигурках. А вы, Кырым?

Разговор двух шадов.

Некогда Салмовы Гари казались самым краем мира, но нестрашным, а очень даже спокойным, богатым на рыбу, зверя и птицу. Водилось тут в достатке и перепелов, и вальдшнепов, и куропаток с прочей мелочью, которую били постоянно; а по осени год от года клюквяные болота принимали на отдых многотысячные стаи гусей.

Вот с них-то городок Гушва и начался. Конечно, не с самих гусей, а с охотничьего стойбища, куда собирались стрелки со всей округи. Оно-то и выросло сначала до деревушки, а после и до города, пусть и невеликого, но при гербе, храме и собственном управителе. Кормили Гушву общинные коптильни, мастерская по изготовлению подушек да перин и винодельня, в которой, однако, изготавливали не вино, а крепкую настойку на полусотне местных трав.

Правда, много времени с тех пор прошло. Давно не покупает перины обветшавший замок Мельши, но по-прежнему стоит Гушва на самом краю Салмовых гарей, частоколом от них заслоненная, прячет под снежною пеленой морщины да хиреет потихоньку.

Распахнуты настежь ворота. Прислонившись к створке, дремлет стражник, лишь изредка меняя позу да стряхивая прилипшие к усам снежинки. У ног его, на тележке с колесиками, безногий дед семечки лузгает да на дорогу поглядывает: знает, что ничего-то интересного не случится, но все одно веселей, чем дома.

Пусто стало в Гушве. Скучно стало в Гушве. Только время от времени ветер поналетит, сыпанет стражнику липкой мокротой в лицо, вьюном по улице прокатится да сгинет, оставив едкий смрад горящего торфяника. Но к вони в Гушве привыкли.

А вот всадникам запах явно не по нраву пришелся. Дед разглядел их давно, аккурат когда те из лесу на укрытые снегом высевки выехали, а как спускаться стали, то и стражника палкой ткнул — гости-то по всему не простые. Сам же, ссыпав семечки в кошель, откатился к перевернутой телеге, так, чтоб и видеть все, и самому не примелькиваться.

Первым в ворота въехал наир из чистых на мышастом жеребчике. Конь фыркал, тряс головою, роняя клочья пены, и норовил поддать задом, пугая солового мерина, на котором бочком сидел толстяк в лисьей шубе. Старик походя отметил недобрость этой вроде бы солидной одежи: видать, что зверя били не по сезону, оттого и ость слабовата, и мех без блеску. А волчий плащ на третьем всаднике — светловолосом, худощавом парне — хорош, самое оно для зимы: и не обындевеет, и греет справно. К такому бы плащу да шапку, а то вон уши краснющие, того и гляди начисто отморозятся. И руки такие же. Четвертый, въехавший в Гушву в тот день, вел на поводу трех груженых свертками мулов и время от времени оглядывался на дорогу. Остальных сопровождающих, числом до десятка, старик даже не рассматривал. Вахтага, она вахтага и есть, хоть и не при гербах и знаменах.

— Купцы, што ли? — Когда кавалькада миновала ворота, дед снова достал горсть семечек и стал наблюдать за тем, как гости не влево пошли, к «Гусиной лапе», а прямо, к дому управителя. И сам себе ответил: не купцы, с кем торговать тут нынче? Чего покупать? А парень-то, парень, совсем дурной, небось, уши-то отморозил.

На пальцах широкой полосой держался след от поводьев. Туран, вытянув руки вперед, пялился на него, примечая старые сухие мозоли, отслаивающиеся чешуйки кожи и темные трещины, в которых застыли желтые капли сукровицы.

Он смотрел, понимая, что нужно что-то сделать, попросить помощи у Заира или у одной из девушек, что суетились, накрывая на стол, или у их перепуганного отца. И перчатки нужно найти, он об этом третий день как помнил, но вот почему-то не искал.

Почему?

Туран моргнул и неловко пошевелил пальцами. Движение причиняло боль, а боль приводила в сознание. Что с ним творится?

— Прошу, господин. — Девушка, согнувшись в неловком поклоне, протянула чашу.

Туран принял, безразлично отметив, что девица вполне симпатична, с круглым лицом, усыпанным мелкими пятнышками веснушек, полными губами и недурной грудью, которую почти не скрывала широкая свободного кроя рубаха. Но снова думалось об этом отстраненно, примерно так же, как обо всем прочем, встреченном за время пути.

Это поначалу Туран с интересом и ужасом смотрел на нищету приграничья, припорошенную снегом, но все одно проглядывающую в разоренных деревнях; на висельников, старых, объеденных до костей или недавних, закостенелых от мороза. На Красный тракт, который то сужался, протискиваясь сквозь темноту леса, то раздавался в стороны наезженной дорогой, каковой, правда, никто не спешил пользоваться.

Нет, люди, конечно, попадались, Туран ощущал их присутствие — в принесенном ветром запахе дыма, в брошенной на обочине тележке, в привязанной к кусту шиповника козе, вяло жующей красноватые ягоды.

По мере движения вглубь Наирата Туранов интерес исчезал, а тракт оживал. Бледно-розовые нарядные плиты его день ото дня становились темнее, пока не оделись в густой багряный колер. Сами волохи не замечали, сколь странна эта широкая, удобная дорога, проложенная в незапамятные времена, но не тронутая ни временем, ни людьми.

Ровные и гладкие плиты, до того тесно лежащие друг к другу, что и лезвия меж ними не протиснуть — Туран пробовал, раньше, еще когда тракт был розовым, а сил хватало на любопытство. Волохи смеялись и объясняли… Что объясняли? Забыл.

Он помнил выматывающее движение. Помнил, что как-то в одночасье стало людно: к обочинам тракта подобрались сначала одинокие подворья, в которых путникам предлагали ночлег да еду, чуть дальше — деревеньки, а однажды довелось проехать мимо города.

Каваш. Город назывался Каваш, и чем-то он был славен. Заир рассказывал — чем, но Туран забыл и это, хотя слушал внимательно и вопросы задавал. Запомнились серые стены и забитая тюками повозка, запряженная черным волом. На козлах сидела грязная старуха и что-то визгливо выговаривала мрачного вида здоровяку, а тот слушал и поводил головой то влево, то вправо, медлительный и спокойный, словно брат своему волу.

— Пейте, господин, вам согреться надобно. — Девушка, оказывается, не ушла. Или ушла, но вернулась, а он не заметил? Туран осушил кубок одним глотком, рот стянула терпкая травяная горечь, а горло продрало крупной теркой. Но через мгновение стало хорошо.

— И плащ позвольте, тут тепленько. А скоро и за стол. — Она смотрела с жалостью, и Туран разозлился, но не на нее — на себя. Всего-то с десяток дней в дороге — и расклеился. Карья бы себе такого не позволил, Карья сейчас бы пил, ел и зубоскалил без устали, получая удовольствие от всего и сразу.

Подумаешь, морозы, подумаешь, красная дорога, подумаешь, серые города… Нормальный город, обыкновенный.

— Эй, Туран, хватит спать. К столу давай! — Заир взгромоздился на лавку.

Ыйрам, севший первым, молча указал на свободное место. Туран подчинился.

Просто нужно привыкнуть к тому, что тут все немножко иначе. А Туран просто устал от дороги.

И стихи поэтому не складываются, кривыми выходят, уродливыми. Ничего, вот попривыкнет, обживется, найдет нужные слова, чтобы рассказать об увиденном.

Наверное.

Тем временем опустевший кубок вновь наполнили настойкой. Правильно, а то снова холодно, но не снаружи, а словно бы изнутри. Будто бы кто-то другой, неизвестный, выпил Турана до донышка.

— Всевидящего милостью благодарствуем за дары дома этого… — привычно забубнил Заир, потирая ладоши. Туран просто кивал в такт, утешая себя мыслью, что и волохи верят во Всевидящего.

Верят, да вот только вера их… неправильная какая-то.

— Завтра прибудем, — бросил Ыйрам, когда Заир закончил читать молитву. — Осталось немного.

— Хорошо, — Туран ответил, потому как не отвечать невежливо, а вот обрадоваться — не обрадовался. Просто отметил, что очередная часть дела сделана.

А есть не слишком хотелось. Он молча жевал полоски вяленого мяса, закусывая квашеной капустой и репой, которую полили чем-то до невозможности острым и вызывающим жажду. Ее полагалось гасить кислым напитком из хлебных корок и сушеных ягод. И Туран глотал и глотал из большой кружки, почти сразу забыв название этого странного варева.

Ощущение сытости и покоя появилось как-то вдруг, вместе с непреодолимым желанием заснуть, прямо за столом. А давешняя дочка управителя, коснувшись плеча, шепнула:

— Пойдемте, господин.

Туран сначала мотнул головой: не хотел он никуда идти. Но Ыйрам приказал, Заир защебетал что-то ласково-уговаривающее, и Туран снова подчинился. В пыльные перины он рухнул, не раздеваясь, и не почувствовал, как девушка стянула сапоги, и уж тем более не услышал, как за стенкой Ыйрам недовольно пробурчал:

— Мальчишка. Хилый.

— Неприспособленный. — Заир, подвинув горшочек со студнем, пальцами принялся выковыривать желтые полупрозрачные кусочки. — И не мальчишка поди, говорил, что ему двадцать шестой год. Кость тонкая.

— Хиляк.

— Но парень славный, послушный. Я думал, будет кто-то поноровистей. А этот обживется, привыкнет. Да и долго ли ему… Эй, красавица, иди сюда, принеси-ка…

Проснулся Туран затемно. Под пуховым одеялом было душно. Взмокшая рубашка прилипла к спине, под мышками чесалось, отмороженные пальцы крутило болью, а еще жутко хотелось пить. Из-за жажды он и вылез. Сев на кровати, прислушался: где-то рядом тонко, с присвистом сопел Заир, с другой стороны доносились перекаты Ыйрамова храпа, а Тогай спал прямо поверх тех самых двух коробов, накинув на них матрас.

Туран наощупь нашел сапоги и, натянув их, поднялся. Скрипнули доски, тревожно завозился во сне Заир, зарычал Ыйрам, во сне ища камчу. Нашел, подтянул к горлу и затих.

Из комнаты Туран выходил крадущимся шагом, как Карья когда-то учил, но пара вахтангаров, дежурившая в коридоре, заметила его почти сразу. Туран молча показал, будто пьет из стакана, и прошел мимо.

В большой комнате готовились топить печь. Старуха, сидя прямо на полу, ножом отделяла от поленец длинные щепки, которые складывала в корзинку. В другой лежали клубки сухого болотного мха, прикрывая черные, жирные кирпичи торфа. Ведро висело в углу. Пустое.

— А от сходь и набери, — вредно сказала старуха, засовывая в печной зев поленце. — К колодцу-та… глядишь, воздухом дыхнешь, голове-та и полегчает.

Права оказалась. Морозный, но по-прежнему смердящий копотью воздух принес облегчение, и даже нарочито прошедший совсем рядом охранник не вызвал раздражения. А ледяная вода утолила жажду. Вот только о грубую веревочную ручку ведра Туран окончательно разодрал пальцы. Вернулся, громко ругаясь, а старуха, укоризненно покачав головой, заметила:

— Глаза хоть и нечистые, но добрые, а вот рот совсем дурной.

И тут же сочувственно поинтересовалась:

— Болит-та?

А когда Туран кивнул — и вправду болело, и впервые за много дней эта боль действительно прояснила голову. Какой же он все-таки недоумок. Старуха, с кряхтеньем поднявшись, куда-то исчезла, а вернулась с деревянной мисочкой, в которой возвышалась горка чего-то буро-желтого.

— Жир. Гусиный-та. На травах. Идь сюда. И в кого ж-та ты такой неуклюд? — Она ловко и совсем не причиняя боли втирала мазь в руки, потом укутывала кусочками мха из корзинки, а поверху и тряпками замотала.

— Спасибо. — Боль утихала, но прежнее туповатое оцепенение, в котором Туран пребывал в последнее время, не возвращалось.

— А вы-та на Бештины вырубки пойдете. — Старуха пальцем сгребла остатки жира, сунув в рот, повозила по зубам, причмокнула, облизываясь.

— Не знаю.

— Туда, туда. Больше ж некуда. Я там-та жила, попрежде, при старом-та господине Бештине. А потом и при сынке евонном. Сынок-та бедовый, оторвень дурноокий, верно люди казали-та, подгуляла Бештиниха, оттого и не по отцовой масти дитятко. И не по норову. А от может оно и так, и не так, но все одно-та, снаследник был. — Приоткрыв заслонку, старуха ловко впихнула пару поленец, похлопала ладонью по печи, проверяя, как разогревается. — Был да сбёг на войну. Был Бештинового роду-та, а стал — злодей безродственный. Отцов дом профукал, и все-та.

Она поставила меж ног очередной чурбанчик и принялась ножом стесывать стружку.

— Ты-та, чужак, гляди — тоже творишь, а не думаешь. Кончишь, как Бештинов сынок, вот-та твоя мамка и наплачется.

— Не смей… — Туран поднялся, сжав кулаки: врезать бы старой ведьме, чтоб заткнулась, не тревожила покой дорогих людей. Живет тут, ничего не видит, кроме стружек своих, жиру гусиного и…

И стало стыдно. Раньше бы за такую малость старуху ударить нипочем бы не подумал. Устал, вымотался. Остервенел.

Этак скоро можно и вторым Ыйрамом заделаться.

— Нету мамки, — зачем-то признался он, чувствуя, как отпускает раздражение.

— А если нету мамки, может оно и лучшей, — продолжала бабка: — Будет с тобой, дурнем, беда — не увидит она, не заплачет. Смерть-та покоем счастливая.

Вернувшись в комнату, Туран забрался под перину, закрыл глаза и попытался выбросить старухины бредни из головы. Получилось неожиданно легко. А заодно он вдруг вспомнил, чем же славен был город Каваш: там находились карьеры с белой глиной, которая вроде как в местных мастерских преображалась в тончайший фарфор. Так Заир утверждал, он же и уточнил, что это было давно.

Наверное, и вправду давно: Турану не приходилось слышать, чтоб наирцы торговали фарфором.

Бештины вырубки — не ошиблась карга — начинались на другом берегу реки. Продолжением дороги тянулся через стремнину мост, судя по свежим доскам недавно чиненный. Чуть дальше, на широкой косе, виднелось несколько лодок, перевернутых днищами кверху. А еще выше, там, где дорога, подымаясь по склону, уходила в лес, тянулись к небу сизые клубы дыма.

— Ну и слава Всевидящему, — выразил общую мысль Заир. — Добрались в срок. Хоть Усыпины не в седле отпразднуем, а по-человечески.

Ему не ответили. Ыйрам подстегнул коня, Тогай крикнул на мулов, поторапливая, а Туран, не выдержав, оглянулся. За серой водяной лентой начиналось поле, разрезанное темной струной дороги.

Уже не Красный тракт, но просто путь. А значит, если бы повернуть, если бы пришпорить, то… то ничего не вышло бы. Стрела в спину или аркан на шею. Для начала.

— О да. — Заир оказался рядом. — Прекрасный вид. Правда, торфяники каждый год горят, а нынешнем — так особенно долго. Многие в этом усматривают дурной знак, а по мне так лето жарким было.

— Возможно.

Вот странность, дыма нет. Небо чистое, разве что воздух местами будто дрожит. И снег не везде. Издали проплешины кажутся рябью, веснушками на лице болот.

— Вон там, дальше, тянутся Мальшанины топи, за ними — Аркунский лес, говорят, пренеспокойное по нынешним временам место. Гушва и Каваш вон там, по тракту и прямо. Ну а где-то там Ханма. Вот это тебе скажу, город! Славнейший! Величайший из всех городов, это тебе не Лига…

…не Лига, — мысленно согласился Туран. И не Байшарра.

Впрочем, сравнивать невиданную Ханму с родным городом было сложно, и он, повернув коня, послал его вверх по склону. Не хватало, чтоб Ыйрам разбушевался.

Если раньше на Вырубках и валили лес, то теперь этого не чувствовалось. Вплотную к границе поместья подобрались молодые осины, то тут, то там торчали рябинки, увешенные красными гроздьями ягод, и только у ограды из-под снега выглядывали свежие пни. А стук топоров и молотков был вовсе не размашистый и свободный, а весьма аккуратный и небеспокойный. Доносился он со стороны большущего свежевозведенного хлева.

Подбежавший мальчишка помог спешиться, тут же подоспели трое постарше, в простой одежде, но по выправке и по тому, как подобрались перед Ыйрамом, стало ясно — не простые слуги.

Пока снимали груз с мулов, разбирались с тюками и обменивались новостями, Туран осматривался. Не самое большое поместье, но и не сказать, чтоб маленькое. Старое. Дом достраивался раза три: центральная часть из бурого камня сложена; левое крыло из толстых бревен скатано, а вот правое поменьше и попроще. Примыкало оно к пузатой, но невысокой, в три пролета, башенке, поставленной совсем недавно и явно на скорую руку. Даже побелить успели только наполовину.

Чуть в стороне виднелся хлев с загончиком. За ним — подновленный амбар и невысокий, но длинный навес, под которым хранились и порубленные дрова, и цельные бревна, и огромное количество досок. Тут же стояли козлы и колуны. Была и конюшня с переложенной наново крышей, кузня и пекарня, откуда ощутимо тянуло ароматом свежего хлеба.

Ящики с яйцами принимала целая делегация, возглавляемая двумя чистокровными волохами: Ишасом, худощавым бородачом лет пятидесяти, которого Заир представил, как лучшего специалиста по лошадям, и довольно молодым, но поразительно некрасивым Ирджином, уважаемым, по словам Заира, камом или, на заграничный манер, магом. А ничем-то он и не выделялся среди прочих. Та же круглая, узкоглазая физиономия, те же волосы, заплетенные в косу, тот же наряд: свободная рубаха с расшитым воротником, коротенький меховой жилет да кемзал из плотного, простого сукна. Разве что не висело на широком поясе ни камчи, ни меча. А простое колечко из синего стекла Туран заметил не сразу, да и, заметив, не очень-то понял, украшения ради перстенек этот или со смыслом тайным. Главное, что кам Турану не понравился: смотрел не по-доброму, точно примеряясь. И поневоле вспомнилось все, что говорили про камовское племя. А говаривали разное и далеко не все из сказанного про этих людей, посвятивших себя волшебному эману и странным наукам, было выдумкой.

Короба сразу унесли в башенку. Туда же сопроводили и Турана.

На последовавшем допросе он понял, что засыпается преотчаянно. Ишас-коневод скупо, но метко бросался каким-то терминами, вроде возраста заездки, длины маха, мызгания, цугления да вопросами, похожи ли химны на косяки. И хмурился, слушая бессвязное бормотание. Кам же кивал и дергал себя за кончик угристого носа. Его единственный вопрос о чувствительности сцерхов к эманациям выше минимально-естественных, заставил Турана виновато развести руками — он понятия не имел, о каких эманациях идет речь. Именно тогда Туран представил, как эта комната с широкими низкими столами, заполненная множеством непонятных вещей вроде медных котлов, соединенных медными же трубками и витражей в рамках на пружинах становится последним, что суждено увидеть в жизни. Но Ишас повел кустистыми бровями и проворчал:

— Дело родовое ты хреново знаешь, паря. Но на то я и есть. Ты главное — приводи мозгу в порядок и вспоминай все хитрости, что с этими недокурями важные. Вместе скумекаем, как приплод выходить.

Маг растянул кривоватый рот в подобие улыбки и поманил Турана за собой:

— Ну что ж, коллега, нам предстоит серьезная работа. Я постараюсь сформулировать в скором времени ряд интересующих меня вопросов и сделаю это в максимально, хм, упрощенной форме. Да, понимаю, с эманом вы дела не имели… Кстати, вы неплохо говорите на наирэ. Где учились? Ну ладно, об этом потом, а пока позвольте проводить вас в ваши комнаты.

Они прошли холодным коридором, и Ирджин указал на лестницу:

— Второй этаж, сразу направо, первая незапертая дверь. Ваши вещи уже должны были перенести. Обживайтесь.

Туран последовал совету. Обжился. И даже Усыпины отпраздновал, запершись в комнате. Три свечи, горбушка хлеба, горсть горькой соли, чтобы помнить, и замоленный стакан вина, чтобы смыть горечь. Ушедшее ушло.

А спустя еще несколько дней Туран поймал себя на мысли, что привык и к запахам, и к шуму, стихающему лишь к глубокой ночи, и ко внимательному, порой навязчивому взгляду, который ощущался постоянно. Стоило отойти от дома, хоть бы к той же кузне, как рядом объявлялся человек. Он не требовал вернуться, не пытался помешать, только молча держался неподалеку.

Оставаться одному было дозволено лишь в комнате и молельне — а в поместье отыскалась и она. Непривычная, колодцем проходящая сквозь все три этажа дома, она открывалась прямо в небо, принимая вместе с благословенным светом и холод зимний, и снег, который, впрочем, быстро истаивал.

В Байшарре иные храмы. Украшенные яркой росписью в квартале Маляров, многоголосые у Литейщиков, светлые, многооконные у Стекольщиков. Разные, но всегда с плоскою крышей, на которой в любую погоду дымятся вечные костры и сидят в окружении учеников Толмачи, глядят в трубы бронзовые, ищут знаки милостей и гроз.

Храмы Байшарры живы, а тут… Слова молитвы будто бы не вверх, к Оку Всевидящему, стремятся, а падают на грязный пол, тают вместе со снегом.

И только знакомый черно-белый круг взирает со стены. И старый харус, ленивый и безразличный, дремлет в углу, с головой укутавшись в медвежью шубу.

Позже Туран решил для себя, что харус не спит вовсе, а, дремотой прикрывшись, следит за чужаком. Не доверяет. Они все здесь Турану не доверяют. Присматривают.

Или присматриваются? Выжидают. Чего? Знают правду и теперь ищут повод, чтобы зацепиться? Не зря вчера за ужином Заир называл какие-то имена, одно из которых вроде бы упоминал и Карья. Только вот что именно он говорил? Да ничего толком, ведь не должен был Туран знать лишнего, не должен был ехать… Но поехал, и теперь приходилось держаться настороже, думать над каждым словом и шагом. К примеру, над тем, как следовало реагировать на озвученное имя? И не было ли Тураново равнодушие той самой ошибкой, которая провалит все? И не зря ли Заир с Ыйрамом весь вечер переглядывались? Туран полночи не спал, ожидая, когда за ним придут.

Пришли. Громкий стук в дверь и нервный голос:

— Господин! Господин Туран, там того… яйца… лопають.

Сцерх лежал на ладони. Недавно вылупившийся, он был похож на самого обыкновенного щурка — безобидную ящерку, каковыми байшаррские мальчишки девчонок пугают: такой же длинношеий и длиннохвостый, в мягкой чешуе темно-бурой со спины и светлой на брюхе. Морда только другая, треугольная, вытянутая, с крохотным клювом над верхней губою. И лапы не короткие да толстые щурячьи, а костистые, торчащие по-над узким туловищем.

Щурок лежал, раззявив пасть, так, что видны были и белые зубки, и черный язык, и пленка скорлупы, застрявшая в горле. Он еле дышал: слабо ходила мягкая глотка, а покрытые мелкой чешуей бока и вовсе были неподвижны, только коготки крепко впивались в кожу да нервно подрагивал кончик хвоста. С другой стороны стола стоял Ишас и хмуро наблюдал за происходящим.

— Ну и что с тобою делать? — спросил Туран от безысходности.

Тварь явно собиралась подохнуть, а он понятия не имел, как вытащить скорлупу. Они же сами все делать должны, проклевываться, выбираться и не жрать с ходу эту мерзость, и уж тем более не давиться ею.

Зеленоватые глаза сцерха затянулись пленочкой третьего века, а сам он издал тонкий дребезжащий звук, похожий на плач. Вот сейчас только скулежа не хватало! Решение пришло мгновенно и, обернувшись к сонному мальчишке, топтавшемуся в дверях, Туран гаркнул:

— Иголку принеси! Длинную и тонкую!

— А нитки какия?

— Никакия! Бегом!

И добавил пару слов покрепче.

Мальчишка обернулся быстро, сунул мягкую подушечку, из которой торчало с полдесятка игл разной длины и, раскрыв рот, замер рядом. Плевать.

— От же бестолочь, — проворчал Ишас непонятно о ком.

А Туран переложил щурка на стол, пальцем открыл узкую пасть совсем широко, приподнял, заставляя выгнуть шею — стало не по себе, а ну как сломается? Потом, спохватившись, подвинул лучину поближе, и, помянув Всевидящего, сунул иглу. Острие легко прошло сквозь скорлупу, а та выскользнула из горла. Сцерх же, глотнув воздуха, возмущенно захрипел, уперся лапами в дерево и затряс башкой.

— Ну тебя, урода, — в сердцах высказался Туран, но новорожденного зверя отпустил. И, вернув иглу посыльному, велел:

— Буди Заира. И Ыйрама тоже.

— Уже.

В дверях показался Ирджин в небрежно наброшенном на голое тело шапане.

А сцерх, мигнув зеленым глазом, радостно замяукал. Из устроенного в специальном песчаном загончике гнезда ответили тем же.

По всему выходило, что мелюзга проклюнулась раньше срока. Наверняка виной тому были треноги, которые расставил вокруг загона кам Ирджин, а потом периодически перемещал по хитрой схеме.

Вылупилось всего сорок семь щурков, и то последние трое были настолько слабы, что Турану пришлось вручную счищать со свернутых тугим комком телец скорлупу. Та присохла к чешуе, и животным, наверное, было больно, но они не пищали, лежали почти бездвижно, и даже кормить их приходилось насильно, запихивая в пасть растертое кашицей мясо. Туран не знал, правильно ли он делает, и нужно ли вообще возиться с этими тварями, но возился, потому как сзади стоял Заир… или Ыйрам… или Ирджин… или еще кто-нибудь молчаливый и внимательный.

Ошибки ждут? Конечно, иначе и быть не может. Но он же предупреждал, что не специалист, и кто послушал? Никто.

Впрочем, спустя несколько дней трое последних щурков сдохли, а еще двоих задрали свои же братья и сестры. Ыйрам молча выслушал какие-то объяснения, измысленные Тураном на ходу, и только покачал головой. К огромному удивлению и облегчению кхарнца, этим инцидент и ограничился.

А забот прибавилось. И скоро Туран люто ненавидел и сцерхов, и того идиота, который решил их вырастить. Они визжали, мяукали, ревели, кашляли, сипели. Травились, давились, отказывались от еды или наоборот, набрасывались на корм жадно, вырывая друг у друга куски. Сбегали из загона, а когда Туран затянул его поверху сеткой, с радостью сетку сожрали, а потом сутки выблевывали куски веревки. А еще сцерхи росли. За первую неделю они вымахали вдвое. Казалось, узкие тела стали еще более длинными, вытянулись хвосты и шеи, потемнела чешуя на спине и посветлела на брюхе. Четче выделились головные пластины с зачатками шипов и выгнулись полукружьями грудные.

Сцерхи были красивы. Сцерхи были умны. Сцерхи становились опасны. И с каждым днем Туран понимал это всё отчетливей, вот только понимание не рождало ответа на вопрос — что делать дальше?

Ыйрам с каменным лицом выслушивал ежевечерние доклады о росте животных, и не понять было — доволен он или нет. Вот только глаза его иногда вспыхивали, как в тот раз, когда еще в дороге нерасторопный служка залил жирной подливой Ыйрамов плащ. Хозяин постоялого двора собственноручно тогда отрубил бедолаге обе кисти и преподнес разгневанному гостю.

Дремучий Ишас совсем скоро перестал задавать бесполезные вопросы и сам наловчился кормить щурят и угадывать, что им нужно, а сцерхи стали принимать лошадника за своего. Слушались даже. А вот Ирджиново любопытство со временем не ослабло, более того, многие из его вопросов не имели отношения к сцерхам. Да, кам был приветлив и говорлив. А еще — любопытен.

И среди этих песчаных воронок, в которых таились столь страшные муравьиные львы, одинокой букашкой полз Туран.

Снова мысль ушла, оставив пару рваных строк и сожаление о незаконченной строфе. РуМах говорил, что легче писать о том, что чувствуешь. Туран остро ощущал и страх, и одиночество, а вот написать не получалось.

От усталости наверное, оттого, что все мысли щурками заняты.

Темно-красная, с черными узорами по бокам самочка вскарабкалась по стене и, зависнув, обернулась — дрогнули ноздри, несколько раз мигнули зеленые глаза, и щурица дружелюбно засвистела.

— На место иди, — сказал Туран. И красная послушно вернулась в загон. Тесно им. Растут просто невообразимо быстро. Значит, переводить пора, а там, глядишь, чего-нибудь и решится. В любом случае один выход у него есть всегда: сцерхи ему пока верят, сцерхи примут от него любой корм.

Но эта мысль была неприятна.

То, что зыбкий песок поплыл, и каверна начала затягивать, Туран понял не сразу. Началом перемен стало происшествие поначалу малозаметное, и на первый взгляд, не имеющее отношения ни к сцерхам, ни к самому кхарнцу.

Пропал некий Дугха, истопник. Поскольку человеком он был тихим, услужливым, но не слишком разговорчивым, его исчезновение обнаружили не сразу. Сам Туран вряд ли бы уделил случившемуся должное внимание, когда б не порка караула, в чью смену предположительно и пропал Дугха. Пороли в центре двора, уложив полдюжины человек на козлы. Почти все обитатели поместья были собраны в отдалении и наблюдали за экзекуцией. А процедура оказалась поставлена очень умело: пятеро наказуемых орали долго, сохраняя сознание и силы, и даже смогли самостоятельно добрести до барака, а вот шестой, привязанный чуть в стороне от остальных, умер быстро, еще до десятого удара. Мертвое окровавленное тело, уложив на повозку, вывезли за ворота.

Турану подумалось, что раньше от подобного зрелища его бы вырвало. Сейчас тоже слегка мутило, но исключительно от мысли, что вскоре, видимо, место на козлах займет он сам.

— Вы плохо себя чувствуете? — участливо осведомился стоявший рядом Ирджин.

— Все в порядке, просто не выспался: Красная опять костей нажралась.

— Увы, наш сон теперь станет еще беспокойнее.

— Что вы имеете в виду? — Туран незаметно сглотнул комок.

— Пойдемте в дом, согреемся кружкой вина. Есть у меня запас недурного ригатэ и весьма интересные специи. Кстати, из Кхарна. Быть может, вы как раз и дадите мне небольшой урок? Я знаю основные ингредиенты, но ведь не даром говорят, что сколько кхарнцев, столько и рецептов. — Ирджин поглубже засунул руки в рукава тулупа и направился к дому. Туран нагнал его и пошел рядом.

Комната волоха — та, куда он был допущен — выделялась разве что обилием письменных принадлежностей на широком удобном столе, большим мягким диваном с книгой в изголовье и толстенным ковром почти во весь пол.

— А у вас теплее, чем у меня. Магия?

— Эман, — поправил Ирджин, сбрасывая тяжелый тулуп прямо на пол у порога. — Эман — это всего-навсего энергия, никакого волшебства. Во всяком случае такого, о котором сочиняют у вас. И да, я ненавижу холод, люблю комфорт и использую положение. Вы присаживайтесь, я сейчас.

Пока маг погромыхивал стеклом и металлом в соседней комнате, Туран успел пролистать книгу. Сперва он даже не понял, что там нарисовано, до того дурны были иллюстрации. Какие-то люди с крыльями как у насекомых… И только через минуту, когда снова появился Ирджин с разнокалиберными бутылками, полотняными мешочками и горелкой на подносе, Туран понял, что книга посвящена скланам. Она казалась отвратительной и жалкой копией фолианта, виденного у Ниш-Бака из Шумарры. Как давно это было…

— Интересуетесь вопросом? — спросил Ирджин, устанавливая медную печку прямо на столе.

— Не то что бы очень. Картинки любопытные.

— Редкая вещь. Одна из лучших работ по скланам достопочтенного хан-кама Кырыма Анму У-Вара. Хотя, конечно, многие говорят, что в данном случае слову «лучшая» подходит синоним «единственная толковая». Самому автору больше нравится «первая научная». Хан-кам Кырым весьма одаренный человек.

— Увы, мне это имя мало о чем говорит.

Ирджин понимающе кивнул.

— Ну что ж, прошу, любезнейший. — Он жестом указал на греющийся тигель, в котором отсвечивало свернувшейся кровью ригатэ. Рядом были аккуратно разложено с десяток мешочков.

Отложив книгу, Туран подошел к столу и принялся изучать специи.

— Я приготовлю вам напиток, которым мы согревались по праздникам в классах великолепного РуМаха.

— А вот мне это имя говорит о многом. — Ирджин приподнял к потолку ладони.

— Вы знакомы с его работами?

— По чести говоря, непосредственно — нет. Но слава великого поэта, оратора и полиглота докатилась и до нас. Теперь понятно, почему вы столь хорошо изъясняетесь на наирэ.

— Хорошо бы сначала вскипятить воды, но мы обычно не усложняли себе жизнь. — Винная гладь вспучилась пузырьками, и Туран принялся колдовать. По комнате поплыл терпкий хмельной аромат.

Корица — как основная тема…

— Вы говорили о предстоящих беспокойствах…, — начал Туран, не оборачиваясь.

— К сожалению, да.

— Вы ведь не сцерхов имели ввиду?

— Увы, не их. Вы же умный человек, Туран, и прекрасно понимаете, что мы здесь выращиваем зверюшек… вовсе не для загородных прогулок диванных девиц. Хан-табунарий Таваш Гыр как куратор; личный контроль кагана и всё такое. Ыйрам, разумеется, молчит, но мы оба знаем, что такое, хм, воинско-героическое молчание красноречивее любых слов.

Немного цедры грейпфрута и толика шафрана — для особого привкуса…

— И вот в такой специфической ситуации, долженствующей работать как часы святого Суммаха на центральной площади столицы, вдруг исчезает один из мелких участников механизма. Пусть даже не винтик, а так, капелька смазки. Да, я имею ввиду нашего истопника… Ну а вдруг пропавший — все-таки не смазка и не шпилька, а вполне себе шестеренка или даже важная пружина? Вы ведь понимаете, что за происходящим наблюдает внутренняя стража, и ее глава, достопочтенный Лылах?

Размять несколько горошин черного перца — для обжигающей остроты…

— Штука в том, что эта пружина наверняка запустит какой-то процесс. Вопрос в том — какой? Будет ли это личная инспекция ретивого дознавателя или же тихая, но оттого не менее жесткая проверка изнутри? Неизвестно. Факт в том, что Ыйрам зол, а Заир затаился. И это вовсе не облегчит работу нам, ученым. Вы согласны, коллега?

— У вас случаем не найдется водки? Хорошо бы слегка сдобрить варево.

— Конечно. Сию минуту. Кстати, его светлость Лылах очень похож на водку: весьма крепок на вкус и при определенных дозах выворачивает мозги наизнанку любому.

Туран снял тигель с горелки и, поставив на квадратный поднос, произнес:

— Ваш рассказ сложен для моего кхарнского разума, непривычного к здешним особенностям.

— Вот-вот, коллега, вот-вот. Ваш кхарнский разум как раз и окажется под пристальным вниманием. Знаете, многие наир очень не любят неизвестное, особенно, заграничное.

— Но мне показалось…

— Вам показалось. — Ирджин протянул пузатую бутылку.

— Звучит угрожающе.

— Разве? Я бы сказал — опекающее. Мне бы крайне не хотелось, чтобы еще один винт, да что там — одна из главнейших деталей оказалась поломана неквалифицированными часовщиками. И я постараюсь этого не допустить.

— Благодарю за заботу. — Туран наполнил две глиняные кружки. — Можно пить.

— Ну что, за здоровье великолепного поэта РуМаха? Как, кстати, называется этот напиток?

— Ва-гами-шен. Волшебный щит.

— Какое чудесное совпадение. — Некрасиво улыбнулся Ирджин и сделал большой глоток.

В эту ночь Туран заболел инсомнией.

И лист пергамента с десятком недописанных катренов в припадке ярости швырнул в огонь. РуМах бы не одобрил… Но мудрый старец — в Байшарре.

С самого утра валил мокрый снег: крупные, тяжелые хлопья застили дорогу, и дальше, чем шагов на пять разглядеть что-либо было невозможно. Но дед не торопился уходить домой. Нахохлившись, укутавшись в добрую медвежью доху, он лузгал семечки да пялился в ворота. Ближе к обеду подул ветер, а небо приняло темно-свинцовый оттенок.

— Буря будет, — сказал стражник, очнувшись от дремы. — Шел бы ты, дед, до хаты.

— Как будет, так и пойду.

А спустя мгновенье в воротах показалась фигура: высокая, квадратная, неуклюжая, будто и не человечья вовсе. Стражник, помянув Всевидящего, ухватился за копье, но узнал пришельца.

— От же, бесово семя!

— Не злись, дядько Видо, — густым басом отозвался гость, снимая снегоступы. Теперь было видно, что это не зверь и не вывертень, а обыкновенный парень. Просто накинутый поверх куртки меховой плащ придавал облику диковатый вид. — У меня дощечки с заказом соленой гусятины и прочей всякости от Бештинового управителя. Вроде как возьмут до десяти четвертей разного…

— Ты, Гранька, это не мне рассказывай, а кому положено.

— Ну вам же ж тоже положено, вы ж на страже, заведуете пропуском. Я все по дисциплиночке…

— Проходи уже, трепло.

Гранька повернулся к старику и сказал:

— Деду, давай побыстрянке до хаты докачу, а то ж померз весь.

На этот раз возражать дед не стал. Парень, прислонив снегоступы и копьецо к стене, под навес, поднял деда вместе с тележкой и споро зашагал по улочке.

Снег повалил гуще, ветер же облегся, только спокойствие это было кажущимся — темное небо все ж предвещало скорую бурю.

«Со многим уважением и благодарностью за доверие агент Хурдский Скороход имеет доложить».

Старик со вздохом отложил стило, буквы выходили корявыми, строки кривыми, а писать было тяжко — не держали пальцы инструменту, норовили соскользнуть на мягкий воск, стереть написанное. Но это не главное, всё одно ему ж читать и придется. Главное — точнехонько и недлинно все накалякать, чтобы потом по писанному гладенько и проговорить.

«В Бештиновой усадьбе в качестве мастерового и хозяйственного курьера загодя посажен соглядач, личный отпрыск Хурдского Скорохода, в дальнейшем поименованный Грач. Персоналия надежная. Он сообщает, что конфискованное у прежних хозяев подворье приведено новым управляющим в божеский вид и тако же обрело новых построек».

— Деду! — Гранько сел на лавку и подвинувшись близко, шепнул: — А мамка кажет, чтоб я боле не совался в Бештины. Чтоб беды не было.

От дура-баба! Слепая хворь! Позабыла, небось, за какую деньгу ей приданое справили, и за какую мужу ее, голодранцу, дело поставили? И что второй год как вдовствует, а окромя Граньки еще шестеро по лавам и половина — девки? Если и будет беда, то от дури ейной.

«После прибытия гостей, о коих уже докладывалось, разрешилась загадка этих самых новостроев. Новый хлев сообразили для неведомой скотины, только же не сеном пол укрыли, а песком речным. По слухам, будут там ящерей держать, которые повылазили в премногом количестве из яиц будто бы гусиных, только же иных. Сам Грач ящерей тех не видал, но слышал, как они мяучат. При них неотлучно прибывает Ишас-коногляд, тамо же присутствуют столичный кам именем Ирджин и кхарнский юнош Туран, который будто бы и привез живность и состоит при ней главным зверезнатцем».

— Деду! — Гранька всё не уходил. Ну и добро, пусть посидит, поглядит, справный малец, сметливый, в него, в деда пошел, а не в отцову породу бестолковую. — Деду, а хошь я у Ишаса поспрошаю? Я осторожненько, мы с ним…

— Я те поспрошаю!

От неслух, неймется ему, а чем это его «поспрошаю» выйти может — разумения нет. Хватит, один, видать, поспрошал уже.

«Еще имеется сказать, что другого дня исчез некий Дугха, который был при домовых истопниках. Болтать не болтал, все больше — слушал. Ни следов толковых по снежной буре, ни тела мертвого где-нито не найдено, хотя и искалось дотошно под водительством самого господина Ыйрама. Одним словом, волшебная пропажа.

И это все, что сказать имею. С премногой благодарностью кланяюсь в ноги, агент Хурдский Скороход».

Перечитав написанное еще раз, дед аккуратненько обернул дощечку чистой тряпицей, после — куском тонкой шкуры и только тогда сунул за пазуху. Кое-как оттер пальцы от сажи, воска и гусиного жира.

— Завтра поутряни за ворота меня вывезешь, — сказал он внуку. — Сам отправлю.

К рассвету буря улеглась, выгладив белое полотнище полей. Но недолго тому оставаться чистым: скоро разлетится труха от дятловых кузней, расчертят сугробы хорьи следы да стопчут снег широкие лосиные копыта… Но все это будет потом, сейчас же лес молчал, отходя от бури, и даже Салмовы гари были покойны.

Ирджин сидел на краю поляны, прямо поверх плаща, небрежно брошенного на сугроб. Рядом переминалась привязанная к сосенке лошадь. На коленях его лежало отливающее зеленью тельце. Свешивались кожистые крылья, блестели тонкие кости-спицы, растянулась до полупрозрачности шелковая перепонка. Сдавив по бокам маленькую лягушачью пасть, Ирджин пропихнул между крошечных зубок голубую жемчужину. Существо сжало челюсти и тяжело проглотило кругляш.

Кам приблизил губы к едва видимому отверстию ушной раковины на змееподобной головке и заговорил:

— Мой дорогой друг, уведомляю тебе, что сложившаяся ситуация, хотя и не является критичной, но может стать таковой. Я совершил ошибку, оказавшись под пристальным вниманием одного из нюхачей Лылаха, но успел нейтрализовать его. Тем не менее, пропажа активного агента наверняка вызовет повышенный интерес самого Лылаха.

Крылья внезапно вздрогнули, расправляясь и снова сжимаясь, забились, застучали, превращаясь в размазанные пятна тумана, а из сжатых ладоней донесся невнятный писк.

Ирджин успокаивающе почесал существо под подбородком и продолжил:

— Что же касается твоего вопроса по поводу кхарнца, то пока не представляется возможным сказать что-либо определенное. Особо хочу заметить, что индивидуальные качества Словоплёта вкупе с осложнившейся ситуацией заставляют приступить к его немедленной обработке. Процесс запущен, но к чему он приведет — пока неизвестно. В любом случае, время теперь работает против меня. Не исключено, однако, что трепыхания Лылаха прояснят некоторые моменты и даже окажутся полезны. Тем не менее, я предпочел бы не рисковать с такими «помощниками». Прошу тебя подумать над этим и еще над вопросом, обсуждавшимся прежде. Зная о твоем отношении к Лылаху, тем не менее скажу — пришло время думать не о личном. Да, всем известна верность Лылаха кагану, но верность Наирату превыше, а благо страны требует действий решительных и быстрых. Потому возможно ли, что доведись Лылаху узнать то же, что знаем мы, из опасного врага он превратился бы в сильного союзника? Жду твоего решения.

Кам подсадил вестника на ближайшее дерево, и тот, цепляясь коготками за кору, покарабкался вверх.

Ветка, еще ветка. Рыжее и быстрое метнулось влево. Не опасно. Вверх. Ветер слабый. Плохо. Надо. Подняться. Ступать нельзя — тонкое. Но еще выше.

Достигнув вершины, Вестник некоторое время сидел, уцепившись всеми четырьмя лапами за сучок, прислушиваясь к ветру. Но вот, поймав нужный поток, он расправил крылья: где-то впереди, на одной из линий-направлений смутно замаячила зеленая искорка-цель. До нее было не так и далеко.

Прямо… Правее. Путеводное красное… И еще правее. Темные проплешины гарей, ломаная линия реки. Город. Снова город. Скоро. Скоро уже…

Вот оно. Внизу расходящейся спиралью, дымной, шумной и живой, лежал город. И Вестник, рухнув вниз, торопливо заработал крыльями. Зато цель стала четкой и совсем близкой — в самом сердце спирали возвышалась бело-серая громада дворца.

Туда. Левее. Пойти в сторону, уходя от столкновения с другим вестником, зашипеть, требуя дороги и, сложив крылья, рухнуть вниз, целясь в широкий балкон, выступающий из башни. Тот, другой, который тоже спешил, избрал целью соседнюю башню.

Впрочем, вестнику было все равно. Главное, он свою задачу почти выполнил.

— Зеленый вестник первого класса, личная линия господина Кырыма!

Второй вестник, выпачканный гусиным жиром и сажей, прибыл по месту назначения несколькими мгновениями позже.

— Серый вестник третьего класса, литерная линия господина Лылаха!

Триада 3.1 Элья

Те, кому посчастливилось сражаться бок о бок с яснооким Ырхызом при Вед-Хаальд, неоднократно упоминали о незаурядных талантах юного тегина, умелого тактика и дальновидного стратега. Но особое восхищение в сердцах и умах подданных вызвала отчаянная храбрость, с которой он ринулся в битву, не щадя живота своего. И даже будучи серьезно ранен, не покинул он поля боя до тех пор, пока не получил известия об одержанной победе.

Дхар А-Шу. «Величайшие полководцы нашей эпохи».

«Псих… И безмозглый идиот. Угробил вахтагу и еще полдня гацал по полю с раздолбленной башкой».

Неосторожная фраза сразу после боя.

Отблески света скользили по стенам, подымаясь к украшенному лепниной потолку и стекая на мозаичный пол. Накатывали волны тепла, подстегивая музыкантов и полуобнаженную девицу, что извивалась, плыла в тягучем стоне музыки. Тяжко ухал думбек, стучали сагаты в руках танцовщицы, вплетались в нежные переливы кануна, создавая мелодию вязкую и бесконечную.

И разрушая ее, грубо, зло гремели медные тарелки в руках двух горбунов. Тут же повизгивал, норовя взобраться верхом на собаку, шут; толстая, поперек себя шире карлица нелепо переваливалась с ноги на ногу, бултыхая голым брюхом. Улюлюкали уродцы, тянули руки, хватая её то за зад, то за бока, а она отбрыкивалась и хрипло хохотала.

Это было отвратительно. И притягательно. А люди будто бы и не замечали — ни стражу, окаменевшую в дверях, ни музыкантов, ни шутов, ни саму Элью, хотя она стояла достаточно близко, чтобы слышать разговор.

— Мой драгоценный племянник, лишь Всевидящему ведомо, как я счастлив застать тебя в добром здравии.

— Были сомнения? Любезный мой дядя, ваша озабоченность моим добрым здоровьем прямо таки переполняет мое сердце радостью, — подняв кубок, Ырхыз поднес к губам, принюхался и, подумав, поставил на место. Поправил на голове кожаный чепец.

— А мое сердце болит, ибо до ушей моих дошли слухи… Мой драгоценный племянник снова был неосторожен в высказываниях.

— Неужели?

— Ырхыз, ты же не глуп. Ты понимаешь, что все это может закончиться обвинением в измене? Об этом уже говорят, хотя и шепотом. — Урлак был раздражен, нефритовые четки начали набирать бег, но бусины касались друг друга беззвучно: музыка мешала расслышать знакомый глухой стук.

Светлейший князь и будущий хозяин Наирата Ырхыз-тегин, лежал, закинув ноги на валик белого шелка так, что Элья имела великолепную возможность разглядеть сапоги. Хорошая толстая кожа, резная подошва, мелкие гвоздики, правда, их почти не видно, потому что сапоги грязные. Странный он, этот тегин. Почему-то Элья представляла его похожим на Скэра. А он другой. Он высокий даже для человека, жилистый и смуглый, словно сплетенный из медной проволоки. Круглое лицо его дисгармонично: широко разнесенные скулы, узкий длинный нос и узкие же глаза. Подбородок жесткий, а губы пухлые, капризные, и тонкое серебряное кольцо в нижней смотрится почти уместно. Как и то, второе, что в ухе.

Украшение? Или еще один обычай? У наир много обычаев, это Элья уже усвоила.

— То, что народ тебя любит, это хорошо. А будет лучше, если эта любовь станет крепче, — Урлак заговорил тихо и жестко, и музыка, будто соревнующаяся с гомоном и визгом, заглушила слова. Не все, но некоторые. — Нам нужен мир. Пойми, это важно и…

Ырхыз зевнул. Потянувшись, шлепнул по руке слишком уж наглую карлицу. Потом смилостивился, швырнул горсть изюма. И засмеялся, глядя на кучу малу. Урлак лишь вздохнул.

— От тебя не требуется ничего, кроме официального присутствия и формального оттиска печати.

— Опасаетесь, что я разучился иметь дело с воском?

— Опасаюсь, что ты разучился сдерживать порывы, неподобающие тегину. О тебе слишком много и слишком часто говорят в последнее время, и совсем не как о воине и победителе при Вед-Хаальд. Те слухи, которые ходят пока по дворцу, скоро выйдут и за его пределы. А народная любовь, как показывает опыт, слишком хрупкая штука, чтобы на нее полагаться. Сегодня они боготворят тебя, завтра — любого проходимца, которому достало наглости и куражу вытворить что-нибудь эдакое. Мой мальчик, жизнь — не партия в бакани, тут не карты и не фигурки с доски слетают. И поверь, я не враг тебе. Я желаю, чтобы рано или поздно ты получил то, что причитается по праву рождения. И чтобы новый каган славен был не безрассудствами, а делами достойными. Ты, а не твоя мачеха через своего молокососа. Их род день ото дня набирает силу, а если Агбай-нойон еще и удачно придавит побережников… Меня беспокоит то, что ты этого не понимаешь.

— Вы, дядя, чересчур уж много… беспокоитесь. Смотрите — опасно для сердца.

У него красивая улыбка, по-детски чистая и светлая.

— Что ж, больное сердце можно успокоить лечебным отваром, в отличие от больного духа, — заметил Урлак, подымаясь.

Улыбка тегина моментально исчезла.

— Прошу простить меня великодушнейше, любезный племянник, но я не смею больше своим присутствием утомлять тебя. — Урлак поклонился. Толстая карла тут же передразнила поклон, не удержалась и, шлепнувшись на брюхо, с хохотом покатилась по полу. — Но напоследок в знак моей искренней любви и привязанности позволь преподнести еще один скромный дар.

— Надеюсь, не очередное седло?

Урлак вежливо улыбнулся.

— Прости, но для Усыпин седло было уместнее. А вот теперь… Надеюсь, что тебе понравится.

Ырхыз тоже поднялся, нарочито медленно. До чего же плавные, текучие у него движения.

— Я буду рад любому… дару.

Глаза синие, не черные, как у Урлака и прочих наирцев, а синие. И волосы, выбивающиеся из-под чепца — длинные, светлые, что особенно заметно на смуглой коже. Медь и золото. Несочетаемо. Хотя меди в нем, пожалуй, больше.

— Пусть в твоем знаменитом зверинце будет и такое… животное. Уверен, ты найдешь его не только забавным, но и полезным в свете будущих переговоров.

— Благодарю. Вот этого, мой милый дядя, я точно не ждал. И точно не забуду.

Протяжно вздохнула кеманча, и музыка оборвалась. Надо же, все-таки она не бесконечна.

— Ненавижу, — сказал Ырхыз, нарушая затянувшееся молчание. — Ты понимаешь меня? Конечно, понимаешь, Урлак пусть и скотина, но предусмотрительная. Садись.

— Куда?

— Куда-нибудь. Хочешь — сюда. — Он пнул расшитую золотом подушку. — Или сюда. — Швырнул вторую. Третья полетела в уродцев, потянувших руки к склане.

Элья присела.

— Хочешь? — Ырхыз протянул свой кубок. — Пей. И ешь. Как тебя зовут? У тебя ведь есть имя?

— Элья.

Вино сладкое. Знакомый вкус, она уже пила такое в шатре Урлака. Но это было давно, до дороги, до суматохи двора, до раздражающего ожидания, когда Элью заперли и словно бы забыли. А вспомнили только утром. Был короткий разговор с Урлаком, неудобного кроя наряд из плотной ткани и путешествие по коридорам дворца, от которых осталось скомканные ощущения чего-то массивного и пестрого.

Ырхыз лег на спину, забросив ноги на низкий столик. На пол чуть не полетело блюдо с фруктами, но цепкие пальчонки весьма своевременно поддержали. И яблоко стянули. А тегин, не обратив внимания на кражу, заметил:

— Я никогда прежде не пил со склан. Убивать — да. Пить — нет. Пей. Эй, а вы там, чего замолчали?

Подобрав с пола виноградину, Ырхыз швырнул в музыкантов.

Гебораан так себя не ведут.

Но завыла кеманча, ступив на новый круг муторной мелодии, и девушка вяло зашевелилась. Заколыхались волны полупрозрачной ткани, создавая иллюзию танца, еле слышно зазвенели украшения на ее руках. И подхватив обрывок синей ткани, заплясала мелкая толстячка с тарелками в руках.

— Не смотри на них. На меня смотри. В глаза.

Синие. Яркие, как небо в переломное мгновенье между многоцветным закатом и тягучей чернотой. А чернота там же, в широких кругах зрачков. И Элья в них отражается.

Это отражение вызывает беспокойство.

— Вон пошли. Все. Нет, все, кроме тебя, Элла… Элы. Я буду звать тебя Элы. Тебе должно нравиться.

Шлепанье ног по полу и стук запираемой двери.

— Не оглядывайся. Никогда не оглядывайся.

— Почему?

— Кто знает, что там увидишь? — Он коснулся пальцем запястья и тут же одернул руку. — Темная… У тебя темная кожа. Не черная, но… Я много видел, вы ведь не такие и одинаковые. Но это в бою, а там — другое. Морхай сказал бы, что ты мышастой масти. Или не сказал бы? У него замок сожгли, так что вряд ли ты ему понравишься.

Элье плевать.

Поднявшись, тегин протянул руку.

— Пойдем.

Ладонь сухая и шершавая. Слишком велика для браана, но вот меч должна держать крепко, так же, как Эльину руку. Он нарочно пальцы сжал, он хочет причинить боль. И в глаза заглядывает, выискивая признаки слабости.

Не увидит. Элья умеет терпеть. А тегин всего-навсего злой мальчишка. Неуравновешенный, если верить Урлаку. А можно ли верить Урлаку хотя бы в этом? Следует самой разбираться.

Тегин — означает наследник и будущий правитель. Не по способностям, не по избранию, но по праву рода — у людей все иначе. У них правитель может быть воином, а воин — править. Странно. Неразумно. Но так есть.

И Элье следует привыкнуть. И попробовать узнать, чего в нем больше: разума или силы.

Но как? Нападать нельзя — убьет. Наблюдать долго. Спровоцировать?

За порогом комнаты живыми изваяниями стояла стража. Двое. И еще двое у двери напротив, но доспех на них другой — много гладкого железа, но оно совсем не блестит из-за чернения. Люди любят железо.

— Мои личные кунгаи, а не дворцовая шушера, — шепнул на ухо Ырхыз. — За эту дверь никому нет хода, но ты будешь жить там. Со мной. Потому что я так хочу. Мне нельзя перечить, понимаешь? Когда-нибудь я буду каганом.

От двери до двери шагов пять. По черным плитам пола вьются белые стебли, расправляя трехлопастные листья и вызолоченные венчики цветов. На золотарницу похоже, но откуда ей взяться внизу? А рисунок выполнен умело, цветы выглядят живыми, но вплавленными в камень. Разве люди способны на подобное?

— Не смотри туда, на меня смотри. Слышишь?

Элья слышала. Но, стиснув зубы, она продолжала пялиться на золотарницу, затем перевела взгляд на стену, отметив, что эта часть дворца сильно отличается от прочих. Коридор ýже и лишен уродливых колонн, зато высокие, выгнутые аркой своды украшены росписью, почти точно повторяющей рисунок на полу…

От первого удара клацнули зубы и зазвенело в ушах. От второго Элья оказалась на полу и, перекатившись, попробовала вскочить на ноги. Почти получилось. Вот только в сторону повело, и Элья снова упала. Попыталась встать. Получила еще удар.

— Ты должна делать то, что я говорю. — Присев на корточки, Ырхыз нежно коснулся разбитых губ и принялся вырисовывать на подбородке алый узор. Второй рукой он снял с пояса короткую плеть и медленно произнес: — Все должны меня слушать.

На скользком полу руки разъезжаются. И тошнит, ее сейчас стошнит прямо на сапоги этого ублюдка. Проклятая плывучая слабость. Не вовремя…

— Встать, — тихо приказал Ырхыз.

Чтоб ему сдохнуть. Сейчас встанет. Желание экспериментировать пропало.

— Встать! — Вцепившись в волосы, он потянул вверх. Больно, и на губах пузырится кровь. — Вставай, я приказываю! Приказываю, слышишь ты?!

Она слышит. Она пытается. Мышцы тугие. Пол скользкий.

Ырхыз ударил плетью, раздирая одежду и кожу, и снова, и еще раз, по рукам, голове, по ребрам и ногам, сбивая. Упасть. Прижать подбородок к груди, закрыть голову руками, подставить под удары мягкое… Кажется, Элью все-таки вывернуло, кажется, она рычала. Или он. Или кто-то еще… Стража?

Почему не остановят?

Он не правитель. И не воин. Он — безумец.

Последнее, что Элья запомнила — красные, подергивающиеся дымящей чернотой капли на лепестках рисованных цветов.

Совсем скоро в комнате неподалеку служебной тайнописью будет составлена записка:

Дополнение:

Как сообщалось, сего дня в шестом часу по рассвету тегина в очередной раз сразил припадок в его личных покоях. Согласно соответствующей инструкции, информация о происшествии закрыта, трое свидетелей подтвердили соблюдение параграфов 1 и 4. Из предварительного опроса: поводом могло послужить промедление в исполнении отданного тегином приказа. Спровоцировавшая приступ склана привезена в Ханму и подарено тегину Урлаком, посажным Ольфии. Степень серьезности припадка, судя по его необычной скоротечности, предположительно невелика, но настораживает длительное пребывание в покоях хан-кама Кырыма, явившегося по личному требованию тегина. Содержание их беседы, равно как и дальнейшее, произошедшее за дверями, пока неизвестно.

Записка была запечатана и помечена символом «Птица и Камень», что для знающих людей значило: Шаду Лылаху. Лично.

Ее все-таки не убили — мертвым не бывает так плохо. Кожа горит, кожи почти не осталось. Мучительно дышать, а шевелиться и вовсе невозможно. Чьи-то пальцы касаются щеки, отдирая присохшие волосы — тоже больно, мысли и те причиняют боль.

— Эй, — раздался шепот, — ты как?

Ответить? Элья не могла: губы застыли под кровяной коркой. Сейчас бы немного эмана…

— Ты жива? — Шепчущая тень наклонилась. — Ты должна быть жива. Нельзя умирать. Нельзя. Я не хочу, чтобы ты умерла. Я тебя не сразу нашел. Я помнил, что ты есть, а где — не помнил.

Ырхыз?

Ублюдок, которого Элья убьет. Если, конечно, сама выживет.

— Прости, я ведь не хотел так… Я исправлю, я все исправлю. Хочешь пить? Давай, вот так, аккуратно. Не торопись. — Тегин придерживает голову, чтобы было удобнее, но Элье все равно невыносимо тяжело. Холодная вода катится по губам, по шее, щекам, а то, что попадает в рот, отдает солоновато-горьким.

Выживет, ради того, чтоб вколотить плеть в глотку этому сукину сыну.

— Потерпи, сейчас Кырым явится… Он злой, и я ему не доверяю. Я никому не доверяю, но Кырым знает и молчит. Значит, пока можно, пока еще можно. — Шепот гладит кожу, странным образом чуть унимая боль. А от Ырхыза несет вином и чем-то еще: сладковато-мертвенный аромат, от которого к горлу подкатывает тошнота.

Если ее стошнит, он ведь снова разозлится.

— Кырым придет, Кырым вылечит. Он умеет. А я не знаю как. Я могу только наоборот. Почему ты молчишь? Ты ведь не умрешь?

Нет, не умрет. Не раньше, чем он — и пусть хотя бы это ее желание исполнится.

— Не бросай меня, пожалуйста. — Касаясь губ губами, Ырхыз делится дыханием и приторным ядом в нем. — Я больше не буду, обещаю…

Губы скользят, подбирая капли пролитой воды, царапают воспаленную кожу, а кольцо в нижней давит на подсыхающие раны. И руки, проклятые руки, сжимавшие плеть, обнимают, поднимают, баюкают.

Он думает, что может так легко обмануть?

Вот же плеть, обвила запястье. Толстая, с золотыми колечками, как та, которая на поясе у Урлака… У них у всех. В Наирате никуда без плети.

Темнота отступает, откатывается за линию из высоких чаш, в которых пляшет пламя.

— Кырым придет и больше не будет больно. Кырым умеет, — сказал Ырхыз. Из-за расплывшихся зрачков синие глаза казались почти черными. — Старая змея… Но ее яд защищает. Пока.

— Обо мне болтаете? — В дверях стоял пожилой наирец с кожаным кофром в руке.

Давно он здесь? Неважно. Вежливый поклон, внимательный, немого удивленный взгляд на тегина, и долгий цепкий — на склану.

— Ясноокий вновь был неосторожен? — В голосе раздражение. Элья вдруг испугалась, что человек уйдет, ведь из-за неё… Но ей нужна помощь, раз она больше не в состоянии помочь себе сама.

Ырхыз, положив склану на груду мехов, нежно погладил по щеке.

— Видишь? Опять! Ты говорил, что этого не будет, ты обещал, но оно снова… Видишь, ей больно, очень больно.

— Помнится, я предупреждал ясноокого, что лекарством нельзя злоупотреблять. В вашей неосмотрительности моей вины нет. Я лишь надеюсь, что вы не настолько увлеклись, чтобы навредить еще и себе. Будьте любезны подойти сюда.

Кырым поставил кофр на столик. Щелкнули замки, бесшумно откинулась крышка. Кырым — доктор? Как Ваабе? Доктора жестоки, Элья помнила и об этом.

Один доктор отрезал крылья, второй лечить собирается. А раньше ей лечение было без надобности. Мембрана на крыле горела, эман в крови лечил. Теперь Элья в крови с головы до ног, и кожа горит, а заживать не торопится. Может, у человека найдется пара капель восстановителя или даже корректор?

— Тем не менее, мой тегин, ваш приступ сегодня был необычайно короток: как вижу, вы даже успели привести себя в порядок. А посему либо мои старания, наконец, дали результат, либо, наоборот, мы имеем дело с неким латентным внутренним обострением. Идите сюда.

Ырхыз не двинулся с места.

— Мой тегин, чем дольше вы будете упрямиться, тем позже я займусь вашей игрушкой, — говорит с Ырхызом, а смотрит все время на неё.

Ледяной человек. Наглый человек, которого Ырхыз сейчас убьет: безумцам не следует перечить.

Очистив один из подносов, Кырым накрыл его куском полотна. Следом из кофра появился узкий планшет с набором крючков и лезвий, горелка, несколько склянок с растворами и ящичек из отливающего зеленью металла, расчерченного сложной вязью символов. Несколько прикосновений и слов, показавшихся Элье смутно знакомыми, и он раскрылся, разделился на несколько частей и собрался в нечто совсем уж непонятное: металлический полукруг, прикрученный к металлической же раме, и конструкция из стекол и серебряной сетки напротив.

Ырхыз попятился.

— Ну же, яснокоий, вы сегодня и так уже достаточно натворили, так проявите благоразумие. — Подвинув ногой одну из подушек, Кырым сделал приглашающий жест. — Услуга за услугу.

Происходящее было непонятно. Неужели Ырхыз боится этого человека? Почему? Хан-кам Кырым невысок, субтилен и безоружен, даже плети при нем нет. Раздражен. Нетерпелив — пальцы отбивают дробь по столешнице.

Ырхыз медленно сел на подушку. Руки он положил на стол, подбородок — на подставку, отходящую от рамы, при этом лоб его уперся в центр полукруга, а концы последнего оказались на висках.

— И не сопите с такой ненавистью. Я знаю, чего вам хочется, но моя смерть расстроит вашего отца, — ответил Кырым, закрепляя обруч.

— Тогда почему ты сам не убьешь меня?

— Это тоже расстроит вашего отца. Смотрите прямо перед собой, прекратите моргать и разговаривать. Задержите дыхание.

То, что происходило дальше, было еще менее понятно. Кырым наблюдал, изредка поворачивая винтики на приборе. Цветные стеклышки скользили по струне, то приближаясь к лицу Ырхыза, то отползая в самую дальнюю точку конструкции. Затем стекла сменились узкими пучками света, и тегин, до сего момента неподвижный, дернулся, едва не опрокинув стол.

— Сидеть! — рявкнул Кырым.

Что он делает? Безобидная на вид процедура тегину явно не нравилась. Он разозлится. Снова схватится за плеть. А Элья не может даже перевернуться на бок и закрыться.

Сиреневый лучик мигнул раз, другой и оборвался. С легким жужжанием прибор вновь изменил конфигурацию, ощетинившись десятком тонких игл, но терпение Ырхыза, похоже, истощилось. Содрав обруч — на висках остались красные ссадины от винтов, он потряс головой и глаза потер.

— Я тебя ненавижу.

— Это непринципиально. Тем более в данный момент, — отрезал хан-кам. И добавил: — Мне нужно немного вашей крови. Руку.

Тегин молча задрал расшитый тяжелой нитью рукав. Кожаный шнурок сдавил кожу, игла вошла в русло вены, и потянувшаяся от нее трубка вскоре потемнела. Потом игла вернулась на место, а прибор снова защелкал, как показалось Элье — озадаченно. Видимо, это что-то значило, ибо хан-кам, вытащив из кофра проволочную рамку и прут, принялся ходить с ними вокруг тегина. Заставил того снять чепец, под которым оказалась тугая и не слишком чистая повязка. На ней расползалось темное пятно.

— Сколько гран вы съели и как давно? Или вы нарушили запрет и глотаете еще какую-то дрянь?

— Только твою. Сегодня — горсть с утра. Не считал.

— Или ясноокий принимает лекарство гораздо чаще, чем говорят, или пришла пора искать другое средство.

— Мне плохо. — Ырхыз сидел, обняв ладонями голову. По левой руке поползла черная дорожка крови, по правой, симметрично, — крупная капля пота. — Сделай что-нибудь… Я же просил, не сегодня, я же говорил.

Он раскачивался со стороны в сторону, задевая локтем стол, и прибор на нем, позвякивая, шевелил иглами, точно пытался защититься.

— Пожалуй, вы были правы. Не стоило, — нехотя согласился Кырым. — Абсолютно странная клиническая картина. Не люблю я непонятных изменений.

А Элья подумала, что если с треклятым мальчишкой что-нибудь случится, то казнят ее.

Этот мешочек появился не из сундука — из кошеля на поясе Кырыма. Из мешочка тот достал миниатюрную шкатулку, из нее — крохотную склянку прозрачного стекла и шприц.

— Ладно, попробуем справиться. Будьте добры другую вашу руку. Потерпите, скоро станет легче. Вот так. Вам лучше будет лечь. А еще лучше несколько дней провести в тишине и покое. Не стоит завтра выходить отсюда.

— Не буду.

— И правильно. Будущему кагану не простят слабости, даже недолгой. — Хан-кам опустился на колени рядом с Ырхызом, пальцы его легли на сонную артерию, а губы зашевелились, отсчитывая пульс. Видимо, лекарство подействовало, поскольку обеспокоенное выражение лица ушло, сменившись прежним, деловито-равнодушным. — Прошу простить меня за некоторую резкость, но я весьма обеспокоен состоянием вашего здоровья, мой тегин.

Ырхыз не ответил. Кажется, он спал.

Кырым повернулся к склане.

— Что ж, наконец-то можно заняться и тобой. — Хан-кам застыл, сцепив ладони в замок и уткнув его в подбородок. — Даже не знаю с чего и начать. Трупы твоих соплеменников дают больше вопросов, чем ответов, а это не способствует продвижению научной мысли. Но Всевидящий иногда помогает ищущим. Ну-с, приступим.

Кырым начал осмотр. Он совершенно не заботился о том, чтобы не причинять боли, исследовал Элью дотошно, профессионально и мучительно. И явно намного более тщательно, чем того требовали побои.

— Всевидящий кладет свой символ белой стороной вверх, но мы ведь знаем, что с обратной-то он чёрен. Увы, крыльев у тебя нет. Зато есть множественные рассечения мягких тканей и ушибы… обошлось без переломов… Нос цел, зубы… Зубы тоже целы. В общем, можно сказать, что тебе повезло. Кое-где зашьем, пара шрамов останется, но жить будешь. Еще как будешь. Уж я позабочусь, чтобы ты попала в прозекторскую как можно позже.

Он небрежно вытер руки о кемзал, совершенно не заботясь о пятнах, которые на нем останутся, и подвинул столик с инструментом.

— Конечно, следовало бы тебя забрать. Безопасности ради. — Шелковая нить ловко вошла в игольное ушко. — Но тегин очень ревностно относится к своим игрушкам, он расстроится и разозлится, что, в сущности, не так и важно, но лишние встряски ему не к чему. Ты, полагаю, достаточно разумна, чтобы понимать, эта боль — ничто по сравнению с той, которую может причинить опытный палач?

Клок корпии, флакон с острым запахом спирта, несколько прозрачных капель, растекшихся по коже.

— Поэтому выбрось всякие глупости из головы.

Выбросить. На время. Но потом, когда-нибудь, когда появится возможность, Элья рассчитается. Если не сдохнет. Но она очень постарается не сдохнуть.

— Ну что, готова? Будет больно, — предупредил Кырым. И не солгал.

Время замерло. Часы и дни, меняющиеся декорации представления, смысл которого не понятен, люди приходящие и уходящие. Сомнамбулически вялый Ырхыз. И регулярные визиты Кырыма.

Появление первое, второе, третье — перевязки, зелье, пахнущее знакомо и сладко, отступившая на время боль. Увы, никакого корректора и в помине. Четвертое — и розовые рубцы на коже. Быстро, но не так быстро, как хотелось бы. Ощущения странные, но удивляться нет ни сил, ни желания. Пятое: снова аппарат со стеклами и иглами для Ырхыза, но на этот раз он не сопротивлялся.

После того первого визита Кырыма, тегин впал в состояние полутранса. Он то сидел, уставившись в одну точку, поглаживая шрам в узкой полоске выбритых волос, то вскакивал, начинал мерить комнату шагами, бормоча при этом что-то бессвязное, истеричное. А потом вдруг останавливался, замирая в позе зачастую неудобной, или же падал в груду мехов и засыпал уже по-настоящему. Он казался безопасным и даже беспомощным, а хан-кам с каждым визитом — все более озабоченным. Сегодняшнее его посещение было шестым по счету. Оно принесло ножницы с причудливо загнутым краями, пинцет, иглу и обрывки выдранных из швов ниток. Наверное, шесть — это уже достаточно, и Элья решилась спросить:

— Когда мне можно будет встать?

Она не ждала, что хан-кам ответит, да и вставать начала уже давно, но молчать надоело.

— Когда наберешься сил, — сказал Кырым, не прекращая снимать швы. — Но советую быть осторожной.

— Если бы вы использовали какой-нибудь восстановитель, было бы намного лучше.

— Восстановитель? Микстура?

— Механизм.

— Ты можешь объяснить его устройство и принцип действия?

— Нет. Я — не дьен. — Элья уже была не рада, что затронула эту тему.

— Что ж, будем обходиться нашими методами.

— Тогда, быть может, линг?

— Девочка моя, я уже угрохал на тебя почти четверть меры эмана, и это — в период его жесточайшей нехватки, спровоцированной вашим же проклятым племенем. — Кырым бросил инструменты в лоток, протер руки спиртом и перешел к тегину. — Просить линг в таких условиях — наглость.

Элья не ответила и лишь наблюдала за действиями хан-кама, который вновь обратил свое внимание на Ырхыза.

— Вы даете ему лекарство? — задала она следующий вопрос.

— Что-то вроде.

— Экспериментируете?

— Пытаюсь сохранить ему жизнь, разум и личность. Всё то, что разрушил удар вашего браана. Ты ведь лучше меня знаешь, чем это чревато?

У Кырыма серые глаза. Красивый цвет, спокойный.

— По голове?

Кырым кивнул. А потом спросил уже сам:

— Есть надежда, что это можно исправить?

— Не знаю, — тихо ответила Элья. — Многое зависит от хозяина кнута, от потенциала, от опыта. Молодой фейхт бьет сразу в полную силу, но выгорает быстро.

— Это мне и без тебя известно. Я, в некотором роде, специалист. Лучше скажи, это лечится?

Элье вдруг захотелось быть жестоко честной, но она промолчала.

— Что ж, есть какая-то справедливость — хлыстом за хлыст. — Кырым вернулся к кофру. — Немного жаль, что платить за тот удар приходится не только тебе. Это уже совсем не справедливо.

Он колдовал над кубком, отсчитывая капли сначала из прозрачной склянки, потом из темно-зеленой, синей, снова из прозрачной. Элья наблюдала. Раз-два-три. Белый пар.

— Если ты можешь сделать хоть что-нибудь, склана, сделай. Не ради людей, ради себя. Ты же видишь, что он такое.

Четыре-пять. Легкое шипение.

— И я вижу. Пока никто, кроме… Всё списывают на его обычную неуравновешенность, но это не продлится долго.

Шесть-семь-восемь-девять. Снова пар, но уже с перламутровым отливом.

— Ты подумай, бескрылая, что станет с тобой, если не будет его? И что станет с тобой, если он будет и дальше меняться.

Десять-одиннадцать. И вино, растворившее смесь.

— Если не можешь помочь сама, посоветуй что-нибудь. Твои родичи, возможно? У вас ведь больше средств.

Круговые движения и темная дорожка на чеканном серебре.

— Если это обратимо или хотя бы купируемо… Молчишь? Тогда я разъясню тебе еще одну вещь: как правило, тегин после приступа сутки приходит в себя. А в данном случае он уже через несколько часов оказался на ногах. Так вот, такая ремиссия очень часто предшествует кризису. И если в этот раз я сумел его предотвратить, то…

— Кризис мог и не случиться. Выглядел нормально, пока вы не полезли с микстурами и приборами.

— Вот именно, что нормально. Но не должен был, — перебил хан-кам. — Так что ничего нормального. А я не могу рисковать. И ты не можешь. Ты жива, пока жив он. Подумай об этом, бескрылая.

Кырым заставил тегина выпить все до дна, а потом, уложив в постель, накрыл одеялом. И человек этот больше не казался Элье злым, скорее печальным. Но эта печаль длилась недолго, хан-кам коснулся кончиками пальцев лба, кивнул, соглашаясь с какой-то своей мыслью, и, упаковав кофр, ушел.

Что бы ни было в составе смеси, но она подействовала. Пусть медленно, но Ырхыз приходил в себя. Сначала он просто лежал, разглядывая Элью с удивлением и детским любопытством, точно впервые ее видел. Чуть позже он поднялся, обошел комнату по кругу, ощупывая и разглядывая вещи. Споткнулся о столик, столкнул кубок, потом второй и, прислушавшись к звуку, удовлетворенно хмыкнул. Поднял тяжелое серебряное блюдо и, швырнув его в запертую дверь, сказал:

— Ненавижу.

Нет, он совершенно безумен. И они всерьез воспринимают его как будущего правителя?

Элья не понимала. Она пыталась найти что-то, объясняющее разумность подобного подхода, но так и не сумела. А ведь был же в этом механизме какой-то смысл?

Ырхыз лег рядом, от него ощутимо несло немытым телом, спиртом, ландышевой эссенцией и медом.

— Я иногда сочиняю стихи, — пробормотал он и, отбросив пряди с лица, почесал шрам.

Обыкновенный человек. Ну да, в этом и дело — обыкновенный. Нет явных различий. Люди бескрылы, а значит, невозможно увидеть рисунок крыла, а с ним и принадлежность к роду, потенциал и оптимальный вектор развития.

— Я когда-нибудь тебе почитаю.

С другой стороны, если нет одной системы, значит, имеется другая? Какая? Одежда? Плеть, которую носят почти все? Что-то иное?

У Кырыма, Ырхыза, Урлака длинные волосы, те же, кто приходят убираться — стрижены коротко. У Арши были грязные лохмы, но кажется тоже короткие. А пленники, с которыми доводилось иметь дело во время войны? Пленников обривали. Наемники не в счет, они здесь чужаки. Волосы — слишком мелко, а принцип должен быть проще, но глобальнее. К примеру, способность работы с эманом? Нет, не подходит, ведь хан-кам служит кагану, а не наоборот. Тогда что? Принадлежность к расе? Обычаи?

— А может быть даже спою.

Стихи у тегина наверняка тоже ненормальные.

— Я хорошо пою. И играю на селембине.

В глазах чуть больше синевы, медленно сужаются зрачки, и Эльино в них отражение становится неразличимым. Брови у него светлые совсем.

— Только струны иногда рвутся и режут пальцы. Неловкий я стал.

На губе черное пятнышко, точно тень от серебряного колечка. Это его кровь, когда только успел губу прокусить? Больно, должно быть. Как и рвущаяся струна.

— У меня есть и про небо…

Что он знает про небо? Про острова? С земли их почти не видно. А с островов не видно земли. И придется к этому привыкнуть. И прав хитрый Кырым — Элья поможет или хотя бы попытается. Ради себя, только ради себя.

— Знаешь, а я ведь и вправду испугался, что убил тебя. — Тегин слизнул кровь и улыбнулся. — Я не хотел. Сразу убивать не интересно.

Ырхыз откинулся на спину, запрокинув голову, открывая шею и кадык.

Но Элья не стала бить осколком кубка, который со вчерашнего дня хранила в груде шкур.

В тот же день на стол шаду Лылаху легла записка с привычным грифом «Птица и Камень»:

«Инцидент не имел иных последствий, кроме слухов о чрезмерной увлеченности тегина новой игрушкой, на которую и списывают его добровольное семидневное заточение.

Тем не менее, частота визитов хан-кама Кырыма заставляет предполагать худшее: здоровье тегина ухудшается и велика вероятность, что к моменту подписания мира Ырхыз будет не в состоянии адекватно выполнять обязанности полномочного представителя ясноокого кагана. Приступ душевного нездоровья тегина в самый ответственный момент может, по меньшей мере, помешать заключению договора».

Последние несколько ступенек Лылах преодолел с неподобающей рангу поспешностью, причина которой была отнюдь не в том, что он опаздывал, а скорее в тщетной попытке поторопить события, каковые и без того развивались чересчур уж быстро. А Лылах не любил спешки. Впрочем, как и человека, с которым предстояло встретиться.

Лестница вывела в узкий коридор, полукруглый потолок которого прорезали окна. Проникающий свет вкупе с привычным полумраком замковых переходов создавал иллюзию бесконечности, хотя на самом деле шагов через десять коридор закончился дверью. Ну и здесь не обошлось без свойственной камам основательности: дверь выглядела цельномраморной плитой, украшенной знаком Всевидящего.

Стоило приблизиться, как между створками, аккурат по линии, разделяющей знак на белую и черную половины, пробежала трещинка. С тягучим скрипом дверь открылась.

— Премного рад видеть многоуважаемого Лылаха. — Встречать вышел самолично хан-кам Кырым. Невысокий, сутуловатый, он отличался нехарактерной для наир хрупкостью телосложения, которая, как и вьющийся рыжий волос, служила источником как для сплетен о происхождении, так и для насмешек. Их, впрочем, хан-кам предпочитал пропускать мимо ушей. Или делал вид.

— Несказанно счастлив лицезреть мудрейшего Кырыма, — вежливо ответил Лылах, а про себя отметил: судя по виду — простая рубаха, с завязанными выше локтя рукавами, заплетенные в тугую косу волосы и мятый, не слишком чистый с виду фартук — кам не соврал про занятость. Хотя… кто их знает?

— Прошу простить меня за причиненные неудобства. Я бы с удовольствием принял ваше приглашение, но увы, порой не волен управлять собственным временем, ибо есть вещи более важные, чем личные желания.

— Вы же знаете, я не привередлив. Особенно, когда разговор обещает быть важным. Ну или хотя бы любопытным.

Вот тут Лылах не соврал, он вообще врал редко и исключительно по делу, но в данном случае приглашение Кырыма в лабораторию и вправду было неожиданным.

— Буду счастлив удовлетворить ваше любопытство во всех вопросах. Прошу. — Кырым посторонился, пропуская гостя. Стоило переступить порог, как створки, издавая все тот же отвратительный скрип, начали сближение. Несколько секунд, и они сомкнулись, воссоединяя половины разорванного знака в единое целое. Лылах машинально отметил, что изнутри половины круга были иного цвета: та, что слева — белая, та, которая справа — черная. Кырым же расценил замешательство по-своему.

— Каждый защищает свои тайны, как умеет. Впрочем, слышал, что для вас, любезный мой друг, запертых дверей не существует.

Вежлив, как всегда. И как всегда — лжет. Здесь многие лгут и видят лжецов друг в друге. А значит, выгоднее говорить правду, но весьма осмотрительно.

Лылах огляделся. Комната, в которую он попал, являлась продолжением коридора. В центре ее между четырьмя колоннами стояла каменная чаша, судя по виду, оставшаяся еще с древнейших времен, а из чаши свисали петли лианы с широкими бледно-золотистыми листьями.

— Как ваша золотарница? — вежливо осведомился Лылах, поглядывая, впрочем, уже на шахматный стол с незавершенной партией. Интересно, кам играет сам с собой или обучил скланьей игре кого-то из помощников?

— Как видите, пока жива. Прилагаю все старания. Потерять такую редкость было бы обидно. Но прошу вас в лабораторию, здесь ничего интересного нет.

И он оказался прав.

— Взгляните, оно бьется уже двадцать минут. — Кырым с нежностью коснулся сосуда, в котором трепыхалось сердце. Его опутывала металлическая сеточка, пронизывали тончайшие проволоки, а к охвостьям аорт и вен были подсоединены стеклянные трубки. И пойманное сердце послушно прокачивало по ним желтую жидкость.

Нет, Лылах на своем веку многое повидал и сотворил, когда в том возникала нужда, но от картины этой, бесполезной — ну а какая польза от свиного сердца в склянке? — его замутило.

И это эксперимент? И ради этого Кырым с ассистентами из лаборатории не выходит? Неужели Лылах ошибся и зря бежал по этой чертовой лестнице, как мальчишка? Нет, не может быть. В конце концов, Лылах сам припас тему разговора, которая имеет важнейшее значение.

— Вам кажется это бесполезной тратой времени и усилий?

Судорожно схлопнулись предсердия, раздулись в последний раз, грозя лопнуть, желудочки, и сжались, с трудом выталкивая порцию жидкости.

— В конечном счете, — продолжил Кырым, — что значит одно свиное сердце, проработавшее на…

Ассистент, наблюдавший за клепсидрой, начертил на склянке цифру.

— На двадцать три минуты больше, отведенного Всевидящим? Почти ничего.

Кам, взяв со стола щипцы, приподнял крышку. Изнутри пахнуло смесью серы, аммиака и крепкого вина. Кырым пинцетом отогнул сетку, вытянул иглы и только после этого извлек сердце, плюхнув в подставленный помощником лоток.

— Значение имеет факт, что сердце способно работать вне грудной клетки. Еще большее значение имеет факт, что я способен заставить его работать. И если получится со свиным, то почему не выйдет с человеческим? Двадцать три минуты — малость. Но и големы не сразу были боевыми, верно? Познание открывает путь к знанию, а знание — к возможности изменения. Впрочем, мой любезный друг, я полагаю, что занимают вас совершенно иные вопросы.

Лоток с сердцем занял свое место на столе, рядом лежало еще несколько — пять или шесть, уже разрезанных, разобранных на сосуды, тонкие белые волоконца и куски мышцы.

— Мне бы хотелось беседы. Приватной. Речь пойдет о серьезных вещах.

— Оставьте нас, — не оборачиваясь, кинул Кырым. Ассистенты бесшумно исчезли, за деревянной дверью.

Банку могли б и прикрыть, а то смердит неимоверно.

— Полагаю, речь пойдет о тегине? — Кырым ловко проколол сердце длинной иглой. — И об официальном подписании мира на, хе-хе, вечные времена?

Первое прикосновение лезвия, не оставившее видимого следа. Капли жидкости на воске, толстый слой которого покрывал лоток. Синее стеклышко, возникшее в руке кама.

— Кырым, уж вам-то я не должен объяснять всю важность.

— Не должны, уважаемый, не должны.

Второй разрез, на волос глубже первого.

— Кам, вы кромсаете своих свинок, тратите эман… тот эман, поступления которого напрямую зависят от грядущего мира.

— Лылах, мы не у вас в кабинете. Не надо меня обрабатывать, как какую-нибудь кхарнскую шваль, по глупости попавшуюся на запрещенных книжках.

Посеребренные крючки ловко входят в края мышцы.

— Будьте так любезны, шад, подержите. Да, вот так. Благодарю. И давайте ближе к теме. Вас волнуют слухи, что после ранения характер тегина изменился, так? Что если и прежде Ырхыз не отличался выдержкой, то теперь он и вовсе не способен контролировать себя, да?

— Вы более чем догадливы.

— Держите, держите. Вы сами оставили меня без ассистентов… Кстати, помощник из вас не ахти.

— Насколько он адекватен?

Скальпель замер, а сердце вдруг вздрогнуло последней судорогой, и крючки едва не выскользнули из рук Лылаха.

— Крепче держите! Ну надо же, не двадцать три минуты, а дольше, много дольше! Показательно. Что до вопроса, то вряд ли я вас обрадую. Ырхыз вполне отдает себе отчет о многих своих поступках.

— Многие — еще не все.

— Именно. — Кырым, выбрав инструмент с широким тяжелым лезвием, ловко рассек сердце. — Можете отпустить. К тому же, в тех случаях, когда тегин контролирует себя, он, как правило, делает как раз то, что хочет, а не то, что должен. И является ли эта его особенность врожденной, либо же приобретенной — сказать не могу. Скорее, мы имеем неприятную смесь. Вам не хуже меня известны некоторые особенности его воспитания. А ранение лишь прибавило ему славы и народной любви. Ну а наша с вами задача — этим приобретения и ограничить.

Кам подтянул к лотку сложную конструкцию из стекол в металлической тубе-сетке, увенчанную массивной линзой.

— Но многоуважаемый Лылах, на вашем месте я бы не беспокоился о формальностях. Скланы подпишут мир, он им нужен так же, как и нам. Больше, чем нам.

Пальцы пробежались по тубе, изменяя угол наклона некоторых стекол, вытягивая штыри и заслонки. Кырым, заглянув в трубку, отходящую от тубы, удовлетворенно хмыкнул и поманил рукой.

— Посмотрите, это и вправду любопытно.

Лылах заглянул. Больше всего это походило на переплетение веревок, толстых, блекло-желтых или темно-красных, частью разлезшихся, частью раздутых узлами, побитых черными и синими пятнами. Некоторые слабо мерцали, хотя, возможно, это мерцание было результатом воздействия прибора.

— Зачем вам это? — спросил Лылах, отстраняясь. Увиденное не впечатлило, сам эксперимент, впрочем, тоже. Он ожидал чего-то более зрелищного, что ли?

— Во-первых, это интересно. Во-вторых… Кто знает, возможно совсем скоро я узнаю, как и почему работает здоровое сердце. Тогда станет ясно, почему не работает больное. И как заставить его работать. Или как заменить? Увы, имею слабость к глобальным проектам.

— К слову о проектах, что вы думаете о сцерхах? Конечно, они не столь интересны, как свиньи, но не собираетесь ли лично взглянуть? Пополнить коллекцию? — Лылах прошелся по лаборатории и остановился перед шкафом, на полках которого теснились емкости с плотно притертыми крышками. В мутноватой, оседающей на дно белыми хлопьями жидкости плавали органы.

Кырым, заметив интерес, любезно открыл шкаф. А заодно и на вопрос ответил:

— Сцерхи? Боюсь, у меня не будет времени заняться ими лично, но я вполне доверяю Ирджину. Замечательный специалист. Вполне сможет подобрать пару экспонатов, если, конечно, будет из чего выбирать. Осторожнее, это ценный экземпляр.

Лылах поспешно вернул на место склянку. Он и в руки-то взял, только чтоб получше разглядеть младенчика со сплюснутою головой.

А Кырым, как показалось, нежно поправил емкости и запер дверцы шкафа.

— Редкость, всего-навсего очередная редкость. Знаете, есть животные, которые гораздо ближе к людям, чем свиньи. Но вернемся к главному.

Хан-кам впервые за встречу посмотрел в глаза Лылаху и продолжил:

— Буду предельно откровенен: я сделаю все, что в моих силах, чтобы тегин сохранил разум и мог провести окончательные переговоры и подписание. Благо у меня пока получается. Можете так и доложить кагану. Надеюсь, я ответил на все ваши вопросы и успокоил хотя бы немного? Если так, то меня ждет очередной эксперимент. Мне было приятно работать с вами.

У хан-кама серые глаза — нечистый цвет, дурная примета, еще один повод для сплетен и слухов. Впрочем, слухам Лылах не верил. Слухи Лылах создавал. Но на данный момент у него имелись совсем иные заботы.

Триада 3.2 Бельт

Когда Всевидящий прикрывает свое Око — в мире начинает твориться полное безобразие. Грех этим не воспользоваться.

Фраза, предваряющая многие крупные глупости и немногие великие дела.

А прелесть этой игры состоит в том, что листы тасуются самым невообразимым образом и, ложась рядом, составляют интереснейшие рисунки. И даже то, что при раскладе тебе вышел Дурак или Боевой Голем — еще ничего не значит.

Об игре в высокий бакани.

Камин нещадно чадил, заполняя узкий зал дымом. И тепла давал куда меньше, чем угли жаровен, расставленных вдоль стола по приказу Хэбу.

— Крохи былого величия. Но милостью богов я буду рад разделить их с вами, — сказал старик в самый первый день. — Лишь надеждою живы…

Насчет надежды он, конечно, поторопился. На ней одной и ноги протянуть недолго, если без хлеба-то. Но хлеб имелся, и сыры, и репа, и даже мясцо с вином. А для коней — овес и сено. Не так беден и убог был ханмэ Мельши, как Бельту показалось вначале. Но камин все ж чистить надобно, а то и угореть недолго: старик вон кашляет, да так, будто уже в гости ко Всевидящему собрался. Хотя нет, это демоново отродье еще всех переживет. Хоть с виду еле-еле дышит, а Орина за пару деньков приручил, привязал к себе внучкой. И прочим приют дал, а те и рады. Ну, кроме Ласки, конечно. И Бельту бы радоваться, что в тепле да на довольствии, но вот жжет душу, точно глаза от дыма.

Недоброе место Мельши, умученное. И ведь прежде-то, по всему, крепкое хозяйство было: не только овины, амбары, скотный двор да конюшня имелись в замке, но стояли на заднем дворе и кузня, и пивоварня, и сукновальня, и кожевенный дворик, под навесом которого так и остались растрескавшиеся, потемневшие от дубильных растворов, бочки. Теперь среди всего этого обреталась тощая скотина да худые люди без надежды в глазах. Помирал Мельши. И в самом его сердце ножом торчал Понорок. Запечатанный, и цепи ржавые. Вряд ли их трогали с тех самых дней, когда на глазах у нестарого еще Хэбу заклепали толстыми костылями. К Понорку Бельт подошел только однажды, а после клял себя почем зря: близость к наклоненной башне разбередила шрам, и с тех пор тот ныл чуть ли не каждый день.

Вот и сегодня, сидя за столом, бывший камчар старался не вертеть головой. И снова твердил про себя, что иного пути нету, а холодный замок всяк лучше холодного леса.

— За тот благословенный день, когда случилось мне встретить по пути домой судьбу и надежду. — Хэбу поднял кубок. Он сидел на дальнем конце длинного стола, усадив Майне и Орина по левую руку, а по правую — Ылым, мать девушки. Бельта и Ласку отделяло от них добрых десять локтей столешницы, на которой терялось полдюжины блюд и кувшинов.

С самого начала повелось, что прочих ориновых товарищей в залу не пускали, отведя место на черной половине, но поскольку еды и питья давали вдосталь, то разбойники сим неравенством особо не тяготились. Пытался Хэбу спровадить и Ласку, да только зря, та мигом вспомнила про право рождения, благородную кровь и то, что раньше она сама побрезговала бы подобным столом. Впрочем, решающим аргументом стал-таки нож, приставленный к горлу слуги, пытавшегося прогнать девушку. А поскольку челяди в замке и без того не хватало, вопрос замяли.

— Правду говорят, что Всевидящий каждому чертит свой путь.

— Для некоторых старых козлов слишком долгий, — фыркнула Ласка, вонзая нож в кусок мяса, да так, что пробила глиняную тарелку. Снова набралась. Вино-то хоть и разбавленное, но крепкое, а она сегодня пьет и пьет.

Это от ревности. И от безделья: нечем заняться в Мельши, кроме как жрать, спать да собак стравливать. Хотя нет, работы полно, справному хозяину на несколько лет, только кто возьмется? Хрипун? Дышля? Равва? Все работнички как на подбор, один одного рукастее.

— Знак великий дан был, что не отвернулся Всевидящий от нашего рода, подарив ему надежду!

Майне потупилась, Ылым же наоборот сидела прямо, глядя точно перед собой. Чуднáя она, Ылым, дочь Хэбу, хозяйка Мельши. За все время Бельт и двух слов от нее не услышал, а старик в первый же день извинился за то, что дочь его давно и безнадежно хворает. Нет, на вид Ылым здорова и даже красива: статная, высокая, правда, те волосы, что из-под платка выбиваются, седы, но лицо молодое, чистое да умиротворенное. И четки постоянно с собой носит, но не молится, а просто перебирает бусины, гладит черно-белый кругляш Ока. А на дочь свою не глядит даже. Ну да теперь есть, кому поглядеть.

Майне хороша, хоть и не в мать пошла. Тонкая кость, необычно светлая для наир кожа и тяжелый волос, черноту которого подчеркивает алая с желтым перышком шапочка. И в цвет ей старого кроя платье, с высоким воротником и длинными, до самых кончиков пальцев, рукавами. Расшит наряд желтыми речными раковинами, но видно, что крепко ношен.

Но для Орина Майне хороша. Слишком уж хороша, если подумать — не по роду замахнулся ак-найрум. И не по положению бесится Ласка. Ох, быть беде. И подтверждая предчувствие, затянувшаяся рана еще сильнее полоснула огнем.

— Сволочи вы! Все сволочи. — Ласка оперлась на плечо, подымаясь. — Как одним, то ноги раздвигать, а другим — признания в любви слушать. Ненавижу. Слышишь, ты, тварь?! Сука малолетняя!

— Сядь. — Бельт потянул на место, но Ласка ловко вывернулась, выскользнула на центр залы, подальше, значит, чтоб не останавливал.

— Отстань. Не с тобой говорю. С ней. И с ним. Орин, посмотри на нее. Чем она лучше меня? Чем? Ответь, Орин, я требую, чтобы ты ответил!

— Ответить? — Орин резко вскочил на лавку, запрыгнул с нее на стол — только тарелка под сапогом хрустнула; а со стола — на пол по другую сторону. И как-то сразу оказался рядом с Лаской. — Ответить? Лады, сама попросила.

Шрам у Бельта на шее наполнился тупой, тягучей болью, предупреждая о том, что ночью теперь уснуть не выйдет. Эх, надо было уезжать отсюда, вчера, позавчера или много раньше, когда он еще твердо собирался дойти до Вольных городов. Есть же добрый конь Чуба и дорога есть…

А теперь Орин свернет бывшей любовнице шею и будет прав. Или она ему брюхо вспорет, и тоже будет права. Но на самом деле Бельту никакого дела до них нет, вот только шрам ноет.

— Сволочь! — Ласка замахнулась, чтобы ударить, но Орин, перехватив руку, выкрутил ее, заставил рыжую застонать от боли.

— Ты — шлюха. Обыкновенная шлюха. За шлюху я тебя держал. Как шлюху я тебя имел. Регулярно и всеми способами, которыми хотелось. Забыла?

Орин усилил нажим, и Ласка согнулась едва ли не до пола, но больше не стонала, закусила губу и глаза закрыла.

— Ибо со шлюхами так и положено. А еще их положено учить, когда они начинают много себе позволять.

— П-пусти.

— По-хорошему, милая моя, тебя бы надобно отлупцевать и нагишом за ворота выставить. И клеймо поставить, — Во второй руке Орина появился нож. — Потому как ежели вдруг шлюха забудет, что она шлюха и начнет воображать не по-шлюшески, ей требуется башку прочистить и обеспечить о том постоянное напоминание. Братец твой косы отстриг, чтоб род не позорила, а надо было начисто…

Острое лезвие коснулось Ласкиного левого уха и быстро, прежде чем она успела дернуться, скользнуло вверх и вправо. Ласка завыла так, что Ылым, выронив четки, зажала уши руками, а собаки отозвались разноголосым лаем.

По лбу, на два пальца ниже линии волос вспухла кровавая полоса. Орин же, сунув нож за пояс, вцепился Ласке в волосы и медленно потянул вверх. Вой перешел в крик.

— Ну что, как тебе такое объяснение?

— Перестань. — Бельт вылез из-за стола, попутно отвесив пинок сунувшейся было под ноги псине.

— Бельт. Старина-Бельт, добрый и прощающий. Тебе чего, понравилась эта потаскуха?

Ласка, захлебнувшись криком, тихонько скулила, уже не вырываясь и не сдерживая слез, а те мешались с кровью, текли по щекам, мелкими каплями падали на каменный пол.

— Отпусти ее, вахтангар.

— Эй, мы не в… А, хрен с тобой, забирай. Я ж понимаю, что нормальному мужику без бабы никак. Только начисть ей рыло сперва. Для науки и воспитания ради. Добротой тут не поможешь, не нужна она, доброта, вовсе. Вон что вышло: я ее жалел, а она теперь хамит и хозяев оскорбляет.

Ласка замычала, не в силах ответить. В крови и слезах она была жалкой и уродливой. Беспомощной.

Сама виновата, думать надо было, прежде, чем рот раскрывать.

— Благодаря моей доброте, вахтангар, ты оказался жив год назад, — сказал Бельт. — Благодаря ей жив сейчас и даже пока с целыми зубами. Понял? Я не слышу, ты понял?!

Ылым поднялась из-за стола, бледные губы ее дрогнули, изогнулись обиженной дугой, глаза подозрительно заблестели, утратив прежнее равнодушно-умиротворенное выражение. А Орин молчал, насупившись. Нехорошо глядит, упрямо.

— Отпусти ее, — продолжил Бельт. — Заберу. Больше мешать не станет.

Ожидание. Оринова знакомая, дружелюбная усмешка и щедрое:

— Дарю! Но смотри, чтоб больше от неё никакого дурилова.

Бельт только дернул шеей, чуть растягивая ноющий шрам. Ылым тенью выскользнула за дверь, Майне тоненько засмеялась, а Хэбу закашлялся. Определенно, камин надо чистить.

— Покажи. Да убери ты руку!

Она подчинилась, вытерла пальцы пучком соломы и сложила ладони на коленях. Всхлипнула. Дернулась от прикосновения, но тут же послушно замерла. Шить? Порез хоть и кровит, но не такой и глубокий, да и шить Бельт толком не умеет. Не трогать? Загноится еще или зарубцуется широкой полосой.

— Как он мог? — сквозь зубы спросила Ласка. Первые слова с тех пор, как из залы вышли, от беды подальше. На воздухе её сначала выворачивало, долго, мучительно, потом начало трясти, будто с горячки, и лишь в конюшне слегка отпустило.

— За дело, — проворчал Бельт.

— Он? Меня? — Не разобрать, чем вскипает голос Ласки, удивлением или гневом. — Этот выкидыш слепой ослицы? Сидел в каком-то сраном поместье в три избы, дворовым бабам юбки задирал… возомнил… Ох…

От прикосновения тряпицы она зашипела.

— На смотринах в замке Панквар моя сестра шла в первой паре. Да за нее знаешь какой тархат дали? Кишберов два десятка да еще гунтеров-двухлеток и… И за меня, думаешь, меньше бы дали? А этот выродок… Оууу! Осторожней же, коновал!

Из стойла высунулась светло-соловая морда. Лошадь втянула воздух и шумно вздохнула, точно сокрушаясь о Ласкиных страданиях.

— Раз такая умная и замечательная — сидела бы при муже или подтабунарии каком. — Бельт отложил тряпицу на колоду. Кровило по-прежнему сильно, все ж таки придется шить.

— И сидела. Но кто ж знал, что эта сволочь заворуется на реквизициях? Жадный. Ну и пошел на плаху вместе с половиной вахтаги. А меня братец спас, вернулся вовремя… еще один гер-р-рой войны… Прям-таки с порога в шлюхи и записал. Самолично косы резал, а потом и за камчу схватился. И бежала я от такой любви родственной куда подальше. Что кривишься, не интересно?

— Нет. Мне твои душевные истории…

— Ну конечно, вы ж ветераны, суровые воители. Герои-мать-вашу-победоносцы! Во славу кагана! Под знаменами тегина! А война, она не только там, у вас, среди коней, щитов и копий. Везде она. И перед вами, и за вами! В пожженных домах, во дворах, в людях, которые дохнут с голоду и дерево жрут, потому что фуражиры последнее для таких вот гер-р-роев забрали… — Ласка сорвала голос на хрип и, сплюнув, замолчала. Уставилась выжидающе, и взгляд у нее не злой, не обиженный, а скорее оценивающий, что ли.

— Если ты вдруг вздумала открыть истину и дать мне причаститься Соли слез Ока Всевидщего — не трудись понапрасну, — проворчал Бельт. Вдовы, значит, с сиротами. Интересно, она хоть одну вблизи видела? К примеру, жену пристреленного ею же возницы.

Он взял новый кусок материи и снова, без особой нежности, приложил к порезу.

— Скажи, — вдруг совершенно другим голосом произнесла Ласка, — тебе совсем меня не жаль?

— Начистоту? Не жаль. У тебя дар во мне жалость убивать. Пока молчишь, еще ничего, а рот откроешь и все, руки прям чешутся выпороть. Глядишь, и мозгов прибавилось бы.

— Но значит, есть все-таки в тебе немножко чего-то? Есть? Ну, если пока молчу, то оно ничего?

— Во мне много чего есть, — ответил Бельт и с усмешкой прибавил: — А ты, никак, замуж за меня собралась?

— А если и так? — Ласка ощерилась и ладонями принялась стирать кровь с лица. Размазала только, бестолковая. — Я тебе физию лечила, ты теперь мою врачуешь. Ты — дезертир, я — шлюха. Ты безродный, я бездомная. На тебя, небось, кол заточен, а меня плаха ждет не дождется. Мы ж теперь — два сапога!

— Да кому ты нужна, дура тощая? Еще и болтливая.

Не обиделась, но тряпку отобрала, прижала ко лбу и пробубнила:

— А знаешь, за что я Орина ненавижу?

— Ненавидишь? — Бельт всегда удивлялся подобным резким переходам: — Ты ж его ревнуешь к этой соплячке.

— Дурак ты. Вояка. Ничего не понимаешь. Ненавижу. Теперь вот ненавижу. Он ведь как… как братец мой. Думаешь, что знаешь его, всего, целиком, а однажды он берет и поворачивается к тебе лицом, и вдруг понимаешь — ничегошеньки ты его не знала. А он бьет, бьет страшно. Что больно — дело десятое… А вот страха я боюсь больше, чем любой боли.

Обрывая разговор, скрипнула дверь.

— Господин? — Ылым замерла на пороге. — Мне бы хотелось оказать помощь вашей… подруге. Я умею врачевать. Немного.

Бельт вскочил и поклонился:

— Были бы очень благодарны, госпожа. Вам здесь сподручнее или может, снаружи, где светлее?

Ылым мотнула головой и, войдя в конюшню, прикрыла дверь.

— Мне бы не хотелось, чтобы… Отцу не понравится, что я вмешиваюсь. Понадобится немного воды.

А морщины у нее есть, тонкие, едва заметные, как осенняя паутина; под глазами чуть четче, глубже, и на руках тоже, а вот на щеках почти нет.

Бельт принес из колодца воды, а потом помогал оттирать свернувшуюся уже, присохшую черной пленкой кровь, стягивал края раны и держал, чуть зажав коленями, Ласкину голову, пока Ылым шила. Аккуратно прокалывая тонкой иглой кожу, она неспешно тянула шелковую нить, и шов выходил ровным, даже красивым. Ласка не рвалась и не стонала, зажмурилась, вцепилась зубами в деревяшку, и только слезы из глаз катились.

Наир. Упрямая и бестолковая.

— Если вы сочтете нужным прислушаться к моим советам… — Ылым говорила медленно, чуть запинаясь на словах, а еще избегала смотреть в глаза, и сама от взглядов заслонялась, приподнимая руки, загораживаясь четками. — Я оставлю травы… Помогут от жара и боли. И мазь.

— Благодарю за помощь, госпожа.

— Шпасибо, — произнесла Ласка, с трудом разжимая челюсть, вынула дрожащей рукой кусок дерева, на котором виднелись глубокие оттиски.

— Мне радостно помогать, но здесь редко нуждаются в моей помощи. А еще реже — в советах. Я многого не понимаю, но… Вам не стоит здесь оставаться. Майне и… отец… — Ылым вздохнула, прижала шкатулку с инструментами к груди. — Не ввязывайтесь в их дела, и другу отсоветуйте.

Правильные слова, только запоздавшие, если Бельт хоть что-то понимает в этой жизни.

Ночью Ласка отползла в дальний угол комнатушки и плакала, тихо, закусив кулак, чтоб не скулить. Бельта эти придушенные всхлипы не трогали, пусть и удивили поначалу. Намного больше раздражал шрам: он пульсировал мелко, часто, назойливо. Пора учиться разбираться, к чему его так дерет.

С каждым днем зима подбиралась все ближе. Сначала утренними заморозками, чуть позже колючим снегом, которого день ото дня становилось больше, и ломким льдом на лужах да камнях. Потом ударили морозы. Тепло из дома выносило до того быстро, что Бельт и припомнить не мог, когда в последний раз ему удавалось согреться по-настоящему, и то ладно, что их с Лаской комнатушка наверху была. Тем, кому выпало жить в одной из нижних зал, приходилось совсем худо. Люди и собаки спали вповалку. Время от времени первые воевали за тулупы и шкуры, вторые просто грызлись, когда — друг с другом за место потеплее, когда — с людьми, за то, чтоб отвоеванное место сохранить.

И крепла густая вонь немытых тел, гнилой соломы и собачьей мочи, перебивая уже привычный едкий смрад нечищеного камина. И люди становились злее, а ночи — длиннее, пока предвестьем грядущих потемок не наступили Усыпины.

— Я туда не пойду. — Ласка забилась в угол, который считала своим и даже обустроила, раздобыв охапку соломы, драный жупан вместо подстилки да толстую медвежью шубу.

— Не иди.

— Поесть принесешь?

— Нет.

Она нахмурилась, но ничего не ответила, только в шубу поплотнее закуталась, так, что наружу только пальцы да рыжая макушка выглядывали. Лучше б уж она как в злополучный день убить грозилась, чем ото всех прятаться. И что за блажь-то такая?

— Послушай. — Бельт присел. — Чем дольше ты тут сидишь, тем больше они думают, что ты боишься.

— А я боюсь! Да, боюсь!

— Чего?

— Этого. — Она провела пальцем по розовому жгуту шрама. — Они же смотреть все будут! Думать, что это он так шлюху пометил, что наказал. И Майне будет. Остальные — я бы пережила, а она, она — другое дело.

— Другое? Дурная баба, хоть и наир, малолетняя, гонорится, пока подол не задрали, а как Орин ее пару раз поимеет, так и дурь вся пройдет. У обоих. Давай, подымайся. Не дело это — Усыпины встречать на охапке соломы. Там уже и стол накрыт, и протоплено наконец-то по-человечески.

— Ни хрена в этом ханмэ не по-человечески. Дурной замок, проклятый хозяин, запечатанный Понорок. Тебе мало? Ладно еще б харус хоть какой был, а то хороши Усыпины без молитвы и благословения.

Бельт молча наклонился, взял за плечи, потянул, поднимая. Она легкая и пугливая стала, сжалась комком, руки к груди подобрала, коготки растопырила. Много они ей помогут-то, пальцы вон что веточки, надави и треснут… Разбойница, мать ее. Дурища недопоротая.

— Отпусти!

— Пойдешь?

Ласка не ответила, даже виду не подала, что слышит. Ну и леший с ней, и без ее выбрыков забот хватает. Дверью Бельт нарочно громко хлопнул. Достала.

В зале было пусто. Ну не то чтобы совсем — возились собаки, гладила четки Ылым, ерзала на деревянном кресле Майне, перебирая нитки в корзинке с рукоделием. А Хэбу с несвойственной ему поспешностью расхаживал туда-сюда вдоль камина. Клюка выбивала раздраженную дробь, и слуги старательно обходили хозяина стороной, даже рыжая кудлатая псица, Хэбова любимица, держалась в отдалении.

А Орин где? И прочие? В такой день нехорошо опаздывать. Пусть и без харуса, но в остальном вроде праздновать должны были по заведенному порядку. Стояли два длинных стола, внесенные в залу для праздничной трапезы, стояли лавки, стоял воз с соломой, стояла на нем бочка, в которой с самого Подвечерья вызревал эль. Венчали бочку снопы: пшеницы, гречихи и овса, было и решето с крупной белой фасолью. Но люди-то где? Уехали? Когда?

— Вы тоже удивлены? — Старик остановился и обвел рукой зал. — Нас с вами, кажется, покинули.

— И куда они подевались? — Бельт сел на привычное место, провел руками по небеленому полотну, закрыл глаза, про себя повторяя молитву. Служка тут же поставил миску с кашей и кувшин с колодезной водой: традиционно усыпальная слезная каша была крепко пересолена. — Надолго?

— Не имею чести знать, — отчеканил Хэбу. — А вы?

— И я. Не имею чести. Знать. — Придержав дворового за рукав, Бельт попросил: — Наверх занеси, хорошо?

— И как вы полагаете, стоит ли надеяться на возвращение? Я уже и не чаю, чтобы к Усыпальной трапезе, но хотя бы в принципе? Или мой гостеприимный кров оказался слишком убог для тех, кто привык ко всем богатствам мира?

Бельт пожал плечами. Вот такие словесные выверты он не любил, пожалуй, еще больше, чем сюрпризы. Но в возвращении Орина он не сомневался, куда тому деваться-то?

И оказался прав. Орин с компанией вернулся еще до заката, замерзший и хмельной от переполнявшей его радости. Оставив Дышлю и Равву весело орать друг на друга во дворе, он вбежал в зал, распахивая на ходу полушубок.

— Прошу прощения, но грешно не закончить год весельем! Как есть — грешно. Скоро Всевидящий прикроет Око, и не будет больше фарта честному человеку.

Орин кинул мешок между кубками и подносами и продолжил, глядя на Бельта:

— Прости, старина! Я знал, что ты не одобришь, но не сидеть же тут, под бабьим боком…

И рассмеялся, развязывая горловину мешка. По столешнице покатились кольца, тонко звякнули серьги, шлепнулся кошель с гербом. Тихо ахнула Майне.

— Ты с ума сошел? Ты же нас всех…

— Я бы тут с ума сошел. Нет, ну тоска ж такая, что хоть добровольно Понорок расколупывай и в колодец лезь! — Подобрав колечко, Орин вытер его о полушубок и протянул Бельту. — На, Ласке подаришь в честь праздника. Скажи, что я не злюсь, пусть выходит. Стерва она, конечно, но в деле полезная. Только на пасть свою пусть замок повесит.

От Орина несло кровью, и запах этот в сочетании с темным пятном на рукаве полушубка и блеском в синих глазах, диковатым, но знакомым, рассказал больше, чем Бельту хотелось знать сегодня.

— Ты не думай, десятник, я не дурак, чтоб свидетелей оставлять. А мало ли людей по зиме пропадает? Ну так что, пьем-гуляем — Всевидящего усыпляем!?

Тот выход действительно не имел никаких внешних последствий, зато повлек кое-какие внутренние. Главным из них стала беседа Орина с Хэбу, разговор долгий и сложный, во время которого первый больше отмалчивался, а второй вколачивал слова, будто гвозди. О глупости подобных поступков, о неуважении к хозяевам, о нарушении, в конце концов, вещей намного более серьезных, чем себе представляет двадцатилетний юнец.

Именно тогда Бельту показалось, что он впервые видит настоящего Хэбу, главу рода Ум-Пан, истинного хозяина ханмэ Мельши. Однако точно так же Бельт видел и то, что Орин слушает только оттого, что в комнате сидит Майне и смотрит на него с восторгом и почти восхищением. Вот с нее Орин взгляда не сводил, а потом, когда Хэбу замолчал-таки, подарил девчонке серьги.

Майне приняла и сбивчиво попросила больше не рисковать собой. Послушает ли он? Сегодня — возможно, и завтра тоже, а вот дальше… Неспокойный у Орина нрав.

С Лаской же получилось не совсем, чтобы хорошо, но, как впоследствии решил Бельт, все лучше, чем было прежде. А причиной перемен стало кольцо. Вот чувствовал он, что не нужно было отдавать, но сделал это и слова Ориновы передал, как сумел — понадеялся, что девка разозлиться. А не тут-то было: Ласка взяла колечко, целый день примеряла — то на один палец наденет, то на другой — и ночь не ложилась, а утром исчезла, правда, очень скоро нашлась на конюшне.

Забравшись в стойло, Ласка выглаживала скребком коня. Тут же, перекинутые через дверь, виднелись и потник с седлом. Уздечка свисала с колышка. Лук и колчан со стрелами лежали, прикрытые холстиной.

— Ну и куда собралась?

Она даже не обернулась.

— Насовсем уходишь? Или так, поохотиться, покуражиться, злость разогнать?

— Отстань. Ты все равно не поймешь.

— Чего не пойму?

— Он меня оскорбил. Это… Это нехорошо. Я ведь выше его по крови, я — наир.

— Ну-ну. — Бельт погладил горбатую конскую морду и, почесав за ухом, вытянул из гривы сохлый репей. — Ты, благородная, помылась бы, а то смердишь, сил нет.

Ласка застыла со скребком в руке.

— А вид — да, благородный, кожа да кости. Хотя я слышал, что у вас чем худлявей, тем благородней. Или это от злости, которая тебя крутит и днем, и ночью? Ну ты ж наир, обид не прощаешь, отступать не отступишь, как влезла в дерьмо, так с упоением в него и погружаешься.

— А как выбраться? Как? — Ласка сползла по стене на землю и, закрыв лицо руками, спросила: — Как, скажи мне, ак-найрум?

— Для начала — помойся. И уж тем более не езди никуда.

Лошадь, боднув мордой в плечо, громко заржала. А Ласка с того вечера начала выходить в общий зал, держалась спокойно, отстраненно. И вправду, почти как благородная. Шрама же за волосами почти и не видать.

Еще трижды Орин пытался выехать на промысел, но теперь все слуги — а конюшие в особенности — были предупреждены и сразу докладывали о сборах. Начинались новые скандалы и ругань, слезы Майне и крики Хэбу. Все три раза Бельту приходилось вмешиваться, успокаивать, уговаривать, орать, а в последнем случае дошло до кулаков. Выбитые зубы Дышли да переломанный нос Раввы заставили лесных людей отступиться, но надолго ли? Не усидят они в Мельши, неугомонная натура Орина дела требует, а в замке тишь да покой. Правда, порой чудилось в этой тишине что-то недоброе, упреждающее об опасности, но на такие предчувствия Бельт плевал — чай, не баба.

На сей раз предчувствиям суждено было сбыться. Началось все вполне ожидаемо: Орину удалось выбраться из замка. Перед рассветом Бельт слышал крики, свист и веселый шепелявый Дышлин голос, видел из окна, как открылись ворота, выпуская верховых, и даже матюкнулся, но больше от злости, что разбудили затемно.

Второй раз Бельт проснулся около полудня и снова — от дворовой суеты. Лаяли собаки, ржали лошади, гомонили люди. А у самой стены, укрываясь в короткой полуденной тени Понорка, стояла повозка с зарешеченными оконцами и мощными дверями. Вон и Хэбу торопится навстречу гостям, суетится.

— Чего там? — подала голос Ласка из своего угла, прибранного и обустроенного теперь вполне приличной лежанкой. — Орин вернулся?

— Да нет. Вроде карета коллектора. И охраны — никакой.

— Коллектор и без охраны?

— Ну пара вахтангаров есть.

Не разглядеть, то ли двое, то ли четверо, если те, которые на низеньких лошадках не слуги. Хотя за воротами и полноценная вахтага ждать может.

Тем временем Хэбу успел побывать внутри кареты и выбраться наружу. Он быстро вернулся в дом и снова появился только спустя четверть часа. Бельту давно наскучило наблюдение, и теперь на подоконнике сидела Ласка, поглядывая вниз без особого интереса.

— Старый хрен какой-то сверток тащит. Шкатулка, что ли? А я говорила, что надо в замке хорошенько пошуровать, а не на тракте задницы морозить… Всё, уезжают.

Ее словам вторили лошадиное ржание, крики возницы и скрип вратных створок.

— Так они, чего доброго, на Орина и выскочат. — Ласка, спрыгнув с подоконника, потянулась, зевнула и, плюхнувшись на лежанку, заметила: — На все воля Всевидящего.

Спустя минуту в дверь настойчиво постучали и приглушенный деревом голос произнес:

— Господин Бельт, вас ясноокий Хэбу спешно видеть желают. Очень спешно.

— Иду. — Бельт застегнул куртку, сунул за пояс нож и двинулся в хозяйское крыло.

Вообще-то и теперь, по прошествии немалого времени, замок ему не нравился. Не нравились давящие каменные своды, загнившие, почерневшие балки, холодные пустоты залов с остатками рассохшейся мебели и редкими выцветшими гобеленами. Нет в Мельши уютной простоты изб, где каждый угол отведен под какую-нибудь нужду, а из изображений по стенам — только священный круг Ока Всевидящего, то белой стороной, то черной. Белой, разумеется, чаще.

Размышляя о боге, Бельт легко стукнул кулаком в широкую дверь и потянул её на себя. Мазнул по лицу традиционный кожаный полог, а в нос ударил резкий запах жженой смолки. Бельт ступил на шкуры, которыми был застлан пол. Шкурами же, но более светлого оттенка, были обшиты и стены, и потолок. Кое-где кожи потрескались, местами блестели от жира или пестрели черными пятнами сажи. Окон в комнате не было, равно как и камина, но из потолка, аккурат над высокими чашами с огнем, торчали трубки воздуховодов, а в центре, на выложенном камнем пятачке стояла тренога с крупным углем.

Бельту приходилось несколько раз бывать в походных шатрах наир, и про то, что традиционные покои ханмэ не сильно отличаются от шатров, он слышал, но вот увидеть самому выпало впервые. Душно тут было, жарко и как-то совсем уж не по-человечески.

— Вы должны разыскать Орина! — рявкнул Хэбу вместо приветствия и, вымещая злость, ударил клюкой по треноге. — Пока этот идиот не сунул голову в петлю. Или под арбалетный болт.

Бельт молчал.

— Рассусоливать нет времени, — старик, глубоко вздохнув, попытался говорить спокойнее. — Только что от нас отъехала карета коллектора Якыра и как раз в сторону, куда отправился этот молокосос. А у него хватит дури польститься на такую добычу. Но это — полбеды, главное в том, что и карета, и сам Якыр — лишь приманка, за которой идет разъезд с четким указанием кончать разбойников на месте. Нам повезло, что старой гусенице Якыру не нравится быть аппетитным червячком, он еле сдерживает гнев и совсем не сдерживает речь. Этот поток не в состоянии остановить даже пара кунгаев внутри кареты и боевой кам.

— А почему коллектор вообще находится в карете? Дело-то военное.

Хэбу раздраженно взмахнул рукой, едва не макнув широкий рукав шубы в пламя. Запахло жженой шерстью, а старик будто и не заметил.

— У меня, знаете ли, не было возможности расспрашивать. По всей видимости, это затея какого-то рубаки из тех, кто отвоевался и чает порядка. А Орин на Усыпины кого-то удачно пощипал, да и думается мне, что помимо него здесь полно всякой швали. Вот чистку и затеяли. Вы должны найти Орина.

— То есть, — уточнил Бельт, — должен рвануть неизвестно куда, проскочить разъезд, который, наверняка, рассыпал наблюдателей, найти Орина и залечь, причем так, чтобы нас не отыскал ни разъезд, ни подготовленный кам?

Хэбу поджал губы и, снова стукнув клюкой по треноге, заявил:

— Вам виднее, вы — профессионал.

— Ну, перевожу на непрофессиональный язык: вы предлагаете мне добровольно прыгнуть в ледяную прорубь со сворой псов, вцепившихся в задницу?

Хэбу еще больше насупил брови.

— Поймите, — тяжело произнес он, — этот мальчик очень важен. Я могу послать за ним кого-то из слуг, но даже если эти остолопы и отыщут его, то уж никак не смогут убедить вернуться. А вас он послушает, я уверен.

Бредовый разговор и бредовое предложение, вот только шрам от него снова начало жечь, пока легонько, точно рубец наполнялся жаром от светильников. Проклятье.

— Вы перецениваете Орина. Он ни хрена не сможет дать вашей внучке и даже, скорее всего, наоборот.

— Мы сейчас говорим не о том. Важно, что только вы можете спасти мальчишку. Со своей стороны я обещаю любую помощь, а также вознаграждение, которое вскоре смогу обеспечить. Считайте, что я вас нанимаю. А еще поверьте, через некоторое время просто оказаться рядом со мной будет много стоить. Ну а получить мое расположение… — он говорил тихо и серьезно, тщательно взвешивая каждое слово. Он волновался: медная кожа блестела по́том, крылья носа раздувались, а седая бородка мелко дрожала.

— Насколько я понимаю, времени на раздумья нет?

— Правильно понимаете.

Бельт, накрыв шрам ладонью, поинтересовался:

— И где мне искать Орина?

— Ну, если верить Майне, то он расспрашивал про старый перекресток на гушвинском тракте.

Не надо в это влезать, вот не надо и все. Если Орин и нарвется, то заслуженно. Бельт тут не при чем, по своим долгам он уже рассчитался, чужие мало интересны. И шрам вон опять… Но старик ждет, а его помощь нужна хотя бы для того, чтоб убраться отсюда.

— Пусть Румянца заседлают.

— Сию минуту.

— Еще нужны подорожные грамоты.

— Будут. Но я надеюсь, вам удастся миновать разъезд в обход. Карета будет делать большую петлю по дороге, а вы сможете срезать. С вами пойдет проводник. И карту дам: старая и не бог весть что, но разобраться можно.

— А вы умеете говорить быстро и точно.

— А вы умеете так же соображать. Оружие?

— Останусь при своем.

Боль поутихла. Означало ли это, что принятое решение было верным? Или наоборот? Или вовсе ничего не означало, кроме, к примеру, грядущей перемены погоды? Старик же, склонившись над столом, открыл шкатулку с заготовленными подорожными и, закрепив свиток в рамке, предупредил.

— Учтите, Бельт, если вас особо неудачно поймают, я Всевидящим поклянусь, что грамоты — поддельные.

— Ясно. Подорожные будут только на меня?

Ответа на этот вопрос пришлось ждать с минуту.

— На вас и Орина. Демоны, почему я сам не могу отправиться за ним?! Если они успели чего-то натворить — вытаскивайте мальчишку. Это главное! В крайнем случае, скажете, что вас двоих захватили разбойники и вы — только заложники. Обещайте выкуп, обещайте, что угодно, но верните мне его живым и целым. Именно так.

Бельт хмыкнул. Отлично начинается служба.

С проводником по имени то ли Коштун, то ли Ковтун пришлось распрощаться больше часа назад у вывернутого бураном дуба. Указанная тропа вывела к тракту, где вполне можно было бы двигаться верхом, и Румянец, пегий жеребец мешаных кровей, будто предчувствуя хорошую скачку, весело всхрапывал и выпускал облака пара в морозный воздух.

Внезапно Бельт резко обернулся и присел, всматриваясь в припорошенные снегом заросли черемухи, осины да можжевельника.

— Эй, — донесся знакомый голос. — Не бойся, это я.

Из придорожных кустов, волоча в поводу кобылу, выбралась Ласка.

— Я с тобой пойду, — сказала она, забираясь в седло. — Помогу, если что.

Лук, колчан, длинный нож на поясе и свернутый тугим кольцом хлыст у седла.

— Убирайся.

Ласка мотнула головой, присвистнула и, хлопнув кобылу по шее, направила ее в сторону перекрестка.

— Дура, Орину на хрен не нужно твое геройство.

— А плевать мне на Орина.

Бельт замолчал. Ну и что с ней делать? А ничего. Сама влезла, сама пусть и выбирается. И на себя же пеняет, если что. Р-разбойница, мать ее…

Ласка же, накинув меховой капюшон, поторопила:

— Поехали уже, я ведь настырная — просто так не отстану.

— Влипнешь, вытягивать не буду.

Только рассмеялась, демоново отродье, поночница треклятая.

Румянец, получив удар пятками, перешел на широкую рысь. Ласка держалась по левую руку, не отставая, но и не высовываясь вперед. И молчала. Неужели хоть чему-то научилась?

Перекресток они проехали уже затемно, так никого и не встретив в разошедшемся снегопаде. Пелена белых хлопьев обманывала глаза, меняя очертания придорожных зарослей, обманывала уши, скрадывая звуки. Налетавший порывами ветер проталкивал снежные комья за шиворот и выл при этом то ли от радости, то ли, напротив, из злобы. Еще через час пурга улеглась, и в этой мягкой тишине Бельт и Ласка въехали на вершину холма. У подножья его в свете пары фонарей виднелась странная карета, криво вставшая посреди дороги. Замер в терпеливом ожидании четверик битюгов, рядом копошились люди с факелами. Сквозь просветы в тучах взирало Слепое Око.

— Пусть меня демоны сожрут, если Орин не сидит в тех кустах. — Ласка указала на сугроб у обочины.

— Перехватить успею. — Бельт наддал шенкелей и уже через плечо крикнул: — Тут сиди!

Что она сказала в ответ, Бельт не слышал. Он несся прямо к карете, на ходу отмечая ее несуразность: слишком большая, слишком длинная, на шесть колес поставленная. Да еще и двери не только сбоку, но и во всю заднюю стену за каким-то демоном.

Оборачиваясь, закричал, замахал факелом возница. И рухнул навзничь. Вот и второй на снегу растянулся, за охвостье стрелы хватаясь, а к карете с двух сторон уже бежали люди. Один схватил лошадей, сшибая и фонарь, и длинный шест со связкой конских хвостов. Второй с разбегу саданул топором в борт. А третий, еле видный, замер с другой стороны на границе света. Орин. Точно он.

Заорали, зашумели. Где-то справа беззвучно вошла в снег стрела, затрещало, ломаясь, дерево.

— Стоять! — заорал Бельт, осаживая коня. — Не сметь! Равва, Хрипун, назад!

Появившийся откуда-то сбоку Дышля, сжимал в руках два тяжелых тесака. По самой кромке света, то и дело соскальзывая в тень, двинулся к карете Орин.

— Открывай, сучье племя! — надрывался обезумевший от холода и злости Равва. — Открывай, скотство, а то порубаю на хрен вместе с тарантасом! Руки-ноги пооткромсаю! Отворяй!

Тяжелые удары сыпались на дверь, разметывая щепки.

— Бельт, тебя нам и не хватало. — Орин засмеялся, поднимая с земли шест с хвостами, перевитыми золоченой нитью. — Ты только взгляни, какой жир наша баба на драное лыко выменяла: повезло нам, прищемили хвост гусю мясному, непостному. Равва, веселей наддай!

Спрыгнув с коня, Бельт отгородился им от Дышли и заговорил тихо, но настойчиво:

— Забудьте про добычу. Убираемся и быстро. Следом за нами идет разъезд.

— Да неужто? — Орин намотал конский волос на палец. — Смотри, семь штук как с куста… А я к гербу и одного привесить не мог. Да и герба-то не было. Ну и хрен с ним. Правда?

Из кареты донесся приглушенный скрежет, будто там ворочались тяжелые бочки, ему вторили неразборчивый говор и повизгивание. Бельтов шрам вдруг потянул шею, выворачиваясь ноющей болью.

— Если не будем возиться с каретой — успеем уйти.

— Да ведь уже почти… Зря мы жопы морозили?

Что-то тяжелое ударило изнутри в задние двери так сильно, что даже Равва замер с занесенным над головой топором, а Румянец, стоящий всего в полудюжине локтей, попятился, потянув за собой Бельта. Снова ударило, тише, примеряясь. И Орин, взбудораженный звуком, отскочил в сторону. Вовремя.

Створки сорвало, одна из них, отлетев, с хрустом врезалась в грудь Дышле и смела его. А из проема высунулась железная морда, собранная из широких полос умелым, но безумным кузнецом. Следом, цепляясь за покореженные края кареты, показались две пары многосуставчатых рук. В повисшей тишине вдруг стало отчетливо слышно жужжание шестерней, полуприкрытых грудной пластиной и острыми решетками ребер.

И вся тупая боль из шрама, сконцентрировавшись, ударила в зуб.

— Равва, сюда! — заорал Орин, вытягивая меч. — В спину ему заходи! Хрипун, сади в бок, когда вылезет!

— Назад! — прокричал Бельт, еле сдерживая перепуганного Румянца и стараясь не думать о мучительной боли. — Назад! Это — голем!

Поздно. Существо, похожее на ящерицу с коротким хвостом, уже соскочило на снег и, приподнявшись, повело головой.

Орин пятился, не выпуская тварь из поля зрения, но нападать голем не спешил. Он стоял, раскачиваясь со стороны в сторону; тускло поблескивали покрытые эмалью глазные впадины, щетинились иглы вдоль хребта, черными полукружьями выделялись когти.

— Па-алучи! — Равва с воплем опустил топор на шипастую спину. Не попал и полетел к земле следом за тяжелым обухом, так и не встретившим ничего на пути. А сбоку, раскручивая цеп, уже бежал Хрипун. Бельт же пытался не выпустить поводьев, не попасть под копыта собственному коню, не подвернуться под случайный удар да еще и отыскать в этой ночной кутерьме взглядом…

— Кама! — закричал он. — Кама кончайте, водящего!

Завизжав, рванулся в сторону Румянец, захрипел снова сбитый с ног Равва, но тут же замолчал, когда лапа механома раздавила ему голову. Орин заплясал вокруг твари, пытаясь пробить решетку и вогнать лезвие в сплетение шестерней, патрубков и тонких, отсвечивающих серебром, нитей.

Вот столкнулось с железной рукой массивное оголовье цепа, стальные пальцы ухватили било, и Хрипун, оставшись без оружия, попятился, спотыкаясь. Вдруг покатился, хрипя и подвывая, Орин, а голем плавно развернулся к Бельту, висящему на поводьях мечущегося Румянца.

Твою ж…

Додумать не успел: вылетевшая из-за спины Ласка вклинилась между ним и големом, осадила каурую так, что лошадь взвилась на дыбы и в ужасе замолотила копытами, обрушивая звонкие удары на механома, сбивая того с ног и подминая под себя. Сама Ласка грохнулась на землю, но почти сразу вскочила на четвереньки и поползла прочь.

— Хрипун, вытаскивай Орина, и к лошадям! — прокричал Бельт, а сам саданул коня по уху и рывком поставил на ноги Ласку.

Проклятье!

Бежал к зарослям Хрипун. Истошно ржала, вываливая на снег кровь и требуху, Ласкина кобыла. Корчился у обочины, поджав к животу ноги, Орин. Трижды проклятье!

Сунув поводья Ласке, Бельт кинулся к нему, рухнул на колени, затянул мальчишку на плечи и, хакнув, встал. Если быстро, то… С влажным хлюпаньем лошадиная туша развалилась пополам, выпуская стальные суставчатые лапы. Роняя на снег ошметки кишок, голем повернулся, уставился пустыми глазницами.

— Бельт!

Ласка на Румянце совсем рядом, всего-то шаг.

— Бросай его!

— Держи! — Бельт перекинул тело через седло. — Ходу! На тракт!

— А…

— Ходу! — Бельт, уцепившись за стремя, с размаху хлопнул коня растопыренной пятерней. Румянец сперва пошел боком, а потом, развернувшись, взял к заснеженной чаще. Сменил шаг на рысь, а рысь на галоп, волоча Бельта за собой.

Только бы не упасть. Из-за сугроба уже верхом выскочил Хрипун, чуть не врезавшись в кавалькаду.

— Стой, сволочь, помоги!

— Лошади тама!

Действительно, чуть дальше, привязанные к кусту, беспокойно переминались еще трое животных.

— Ласка, пересаживайся. И Орина не урони!

Девушка, на ходу соскочив на землю, тут же снова оказалась в седле. Она ловко сдернула с ветвей поводья, развернула коня к тракту, но осадила, услышав вопль.

— Хрипун…

На тракт нельзя. А под сугробами ямы и бурелом. Ну да милостью Всевидящего, памятью байгире и опытом легкой конной вахтаги! Бельт вскочил в седло и направил Румянца в снежную темноту. Ласка пустила лошадь следом. Умница.

А через заросли уже с треском ломился голем.

— Пшел! — крикнул Бельт и стеганул Румянца. Тот взвизгнул и пошел рысью вдоль торчащего из-под снега кустарника.

Чудо. Им нужно чудо, чтобы кони не переломали ноги в какой-нибудь норе, не увязли, не скинули, не задохнулись, не легли…

Показался механом. Припавший к самой земле, он двигался теперь как самая настоящая ящерица, изгибаясь всем телом. Вывернутые локтями вверх лапы мелькали, разбрызгивая снег, а короткий хвост загибался на спину.

— Иииии! — завизжала Ласка, увидев тварь.

Тяжелая башка, приоткрытая пасть и отблески зимнего Слепого Ока на шипах. Вот сейчас он изловчится, прыгнет и ухватит за бок, дернет короткой шеей, насаживая на эти блестящие…

— На дорогу! — Бельт дернул поводья, заставляя Румянца перепрыгнуть сугроб у обочины и оказаться на тракте. Орина подбросило, скидывая на левую сторону. Держать. Не дать ему свалиться. И самому держаться. Почти вплотную пронеслась Ласка, прижавшаяся к растрепанной гриве.

Но вот копыта застучали по наезженной промерзшей корке, Румянец пошел увереннее, ровнее и значительно резвей. Короткий рывок по прямой. Теперь вверх, в гору, ну, давай, родненький, тяни! Хрипи, роняй пену, но вытаскивай. Еще немного…

Ласка все больше уходила вперед. И пусть, и отлично… Орин завозился, застонал, облевал конский бок. Хотя бы на холм взобраться…

Только на самой вершине Бельт оглянулся. Много ниже, у начала подъема, поднявшись во весь рост, застыла четырехрукая фигура, с такого расстояния казавшаяся маленькой и неопасной. Еще несколько мгновений и тракт вместе с големом исчез из вида.

Нагнать Ласку удалось только через четверть фарсаха. Та сидела в сугробе и тряслась.

— Я д-думала — всё.

— Правильно думала.

— Он… Он там? Идет?

— Нет. Так далеко ему уйти не дадут, да и надобности нет, на нас и разъезда хватит. — Бельт, скинув Орина в снег, спешился, погладил Румянца по шее, стряхивая клочья пены. Вытер руки о штаны, унимая дрожь. — Эту тварь на нас спустили… почти случайно, наверное. И повезло, что не боевой голем — тот бошки бы нам мигом поотрывал, а этот — недоделок какой-то, все нутро наружу.

Кажется, понемногу отпускало.

— Н-нутро? — Ласка, ухватившись за еловую лапу, поднялась, Орин не шевелился, только стонал сквозь зубы. — Туда целить надо было?

— Бежать надо было. Тут тебе не грамотная атака на механома, где все по уму, с нужным оружием, а в кустах — еще и пушечка. Но боевые големы, они побольше и… другие просто.

Бельт, схватив Орина за шиворот, рывком поднял на ноги.

— Вот же угораздило кретина нарваться. Ну что, умник, жир на драное лыко хотел разменять? Разменял? С выгодой?

Несколькими оплеухами удалось добиться только мутного взгляда и невнятного скулежа.

— Держаться в седле можешь, грабитель сраный?

Орин кивнул и скрутился от сухого спазма.

— Ладно, — произнес Бельт, — привязываем его и уходим.

— А разъезд? — растирая щеки дрожащими руками, спросила Ласка.

— Ничего, как-нибудь проскочим.

Через четверть часа троица выдвинулась в обратный путь.

Карета коллектора Якыра спустилась с холма только перед рассветом. К тому времени трупы почти занесло снегом, и если бы они не валялись посреди пустой дороги, мешая проезду, их бы, наверное, и не заметили. Трое конников, появившиеся вскоре, с полчаса возились, откалывая примерзшие к земле останки.

— Сдается, вы опоздали, десятник, — бросил Якыр, чуть приоткрыв дверцу. — Что там?

— Пять покойников. Двое изуродованы до неузнаваемости, двое застрелены, еще одному доской проломило грудь.

— Давно?

— А вот об этом нам расскажет уважаемый…

— Часов восемь назад, — произнес толстый кам, обтряхивая лисью шубу.

— След не возьмем?

— Этот след отчаянно воняет големом. Желаете пойти по нему?

— Боевой голем? — Камчар почесал заросшую седой щетиной щеку. — Здесь?

— Вот и я о том же. Однозначно можно сказать одно: случившееся вне нашей компетенции.

Десятник тяжело вздохнул. У него оставались всего сутки, чтобы выловить хоть кого-нибудь и оправдать возложенные надежды. Мало времени. Но еще хуже будет, если он влезет в какое-то серьезное дело не по чину. Конечно, в случае чего всегда можно будет сослаться на мнение кама. Правда, нойону плевать на этих умников… Ну да милостью Всевидящего.

Приказав развесить трупы в рощице неподалеку, камчар самолично прицепил каждому по деревянной табличке, на которой углем было намалевано: «Росбойник».

Дело почти сделано, десятник почти гордился собой. Честные люди сидят по замкам, а отребье болтается на ветвях. Законы выполняются. Почти.

Триада 3.3 Туран

А лошадь молодую, из косяка взявши, надлежно терпеливо приучать и к звукам, и к запахам, и к рукам человечьим. После же переходить ко взнуздыванию и седловке. А уж потом и на лонже работать, поначалу неспешно, давая самой выбирать темп бега. Далее же воспитывать по характеру: ленивую подстегивать бичом, нервную же успокаивать голосом.

Дунна Гаяр, «О лошадях, воспитании и обучении высокому искусству выездки»

Не должно рассуждать так о человеках, в них Всевидящий зрит большее, нежели в тварях шерстоносных или пернатых. О крыланах и вовсе вспоминать здесь непотребно, ибо речи наши сейчас не о них вовсе и побеседуем мы о том отдельно и особо.

Из проповеди ясноокого хан-харуса Вайхе, что прочитана им для тегина Ырхыза в дни болезни.

Само по себе появление новых людей в Бештиновой усадьбе уже было событием. Необычайный же вид кареты — шестиколесной, с изрубленным бортом да развороченной задней стенкой — распалил любопытство Турана до неимоверности. Он и про головную боль, что досаждала ему уже почти месяц, забыл. Наконец-то нечто отличное от опостылевших ящеров, истеричного визга свиней, на которых выпускали сцерхов, да постоянного страха. И Туран во все глаза наблюдал за происходящим, с каждой минутой яснее понимая, что самое интересное — еще впереди.

— Будьте уверены, я постараюсь, нет, я приложу все усилия, чтобы сведения о вашем самоуправстве дошли до хан-кама Кырыма. До Лылах-шада! — Дверца кареты распахнулась и на подмерзшую землю плюхнулся темно-зеленый тюк, перевязанный веревками.

— Да замолчишь ты когда-нибудь? — Второй голос звенел от ярости.

Следом на сверток вывалилось нечто маленькое, несуразное и на первый взгляд неопределимое. Но вот оно дернулось раз, другой и, скатившись с тюка, подставило зимнему Оку латунную спинку. Кое-как отряхнувшись, точно и вправду способно было ощущать грязь, существо захлопало крылышками из красного шелка.

— И уж поверьте! Поверьте, я не оставлю это так! Я и вашему дядюшке отпишу. И тетушке, и матушке вашей, и… Кусечка, деточка моя, иди к папочке. Кто-нибудь, помогите Кусечке! Ей нельзя мокнуть!

Наконец, из кареты неловко, боком вылез, или правильнее сказать выпал, человечек.

За два месяца пребывания в каганате Туран уже наловчился отличать чистокровных «сыновей степной кобылицы» наир от ак-найрум, «сидящих между камнями». Вновь прибывший явно относился к последним, хотя и пытался прятать мешаную кровь за внешними уловками. Среди них наиболее примечательными являлись борода, заплетенная в три косички с золотыми шариками у оснований, и тонкие полоски подчерненных усов.

При появлении этого человека лицо Ыйрама нервно вытянулось, а Ирджин, тихо выругавшись, шагнул навстречу.

— Мэтр Аттонио! Неужели? Да, да, мне писали о подобной возможности, но я надеялся, то есть и не надеялся…

На морщинистом личике появилось нечто похожее на улыбку. Гость приосанился, кое-как расправил складки парчового кемзала, из-под которого выглядывали лиловые шаровары. Довершали наряд щегольского вида сапожки на каблуке, не добавлявшие человечку ни роста, ни солидности.

— Ах, да, да… Вы — Ирджин? Конечно же, помню. Кам Кырым тепло о вас отзывался. Вы ведь знаете, мы друзья. Да, да, добрые друзья. И я непременно обо всем доложу! — взвизгнул он, сдвигая отороченную мехом шапочку на затылок. — Кто-нибудь, помогите Кусечке! И вещи, уберите же, в конце концов, вещи! Ну почему я обо всем должен говорить, почему?!

— Идиот! — Вторую дверцу кареты распахнули ногой, обутой в сапог, не щегольской, но добротный, с высоким голенищем, толстой подошвой и миниатюрной шпорой в виде звериного когтя. — Будь моя воля…

Этот ловко спрыгнул на землю, чуть поморщился, огляделся и, задержав взгляд на Туране, снова скривился.

— Паршивая дорога ведет к вам, Ыйрам.

— Приветствую, уважаемый Куна, и смею заметить, что не я выбирал это место, а ваш уважаемый дядя, — холодно произнес Ыйрам, чуть пожимая плечами. — В пути были неприятности?

Покореженная боковая дверца и стенка рядом с нею красноречиво говорили именно об этом.

— Были, — будто выплюнул поименованный Куной. — Но о неприятностях мы побеседуем позже. Обстоятельно побеседуем.

— Безобразие, истинное безобразие и разгул ужаса, — поддакнул мэтр Аттонио, нагибаясь, чтобы поднять краснокрылого големчика. Отряхнув прилипшую к чешуйкам грязь, он прижал существо к груди. Кусечка не сопротивлялся, длинный хвост его свисал едва не до земли, а змееподобная голова, украшенная алым гребнем, покачивалась на неестественно тонкой шее. — И все потому, что некоторые слишком своенравны, чтобы прислушаться к совету человека разумного и немало повидавшего. Я говорил, что надо было остановиться на ночь в том чудесном постоялом дворе.

— Да замолчишь ты когда-нибудь? Повешу! Нет, зарежу, как пса! Плевал я…

— Этот может, — шепнул Заир и, потянув Турана за рукав, предложил: — Убираемся отсюда. Ни к чему тебе светлейшему Куне глаза мозолить. Он, конечно, парень хороший, но нервный слегка… старательный… И мэтр тут. А с мэтром и пару часов в карете мало кто выдержит.

Идя к дверям сарая, Туран то и дело оглядывался. Карета по-прежнему стояла посреди двора, конюший придерживал лошадей, еще двое разгружали багаж. На земле собралась уже приличная груда: ворох тюков, два сундука и кофр из красной кожи. Тут же суетился мэтр Аттонио, который что-то отчаянно выговаривал слугам, то задирая руки к небу, то вытягивая к карете.

А у задней части экипажа, глядя в темное нутро, стояли и разговаривали Куна, Ирджин и Ыйрам. Рядом молчаливо переминался с ноги на ногу третий, не замеченный прежде, гость — полноватый человечек в волчьей дохе поверх кемзала. Но куда больше, чем этот кругленький, Турана занимала замеченная мельком угловатая фигура в грузовом — как теперь понятно — отделении кареты. Четырехрукая и неподвижная, она была смутно знакома по рисункам. Настоящий боевой голем? Зачем? Кто такой этот Куна? И, что гораздо важнее, по чью душу он приехал?

Некоторую ясность в происходящее неожиданно внес обычно молчаливый Ишас.

— Куна из Гыров, Таваша племянничек. Ничего парень, бойкий. Байгу любит. И жеребчик у него хороший, даром что спервой его по блютерству, ну носовой кровотече, под нож хотели. Куна не дал, самолично ходил, упрямый. Гырова порода. Зато теперь ему в байге сам демон Цум не брат.

— В байге?

— Байга — скачки такие, когда напрямки, без дорог, и на неоседланных. Вот где и сила, и умение. Хороший байгирэ завсегда при большом почете. Хотя многие бьются насмерть и животину калечат, конечно.

— А ты откуда про Куну знаешь?

— Так, — Ишас пожал плечами. — У Гыров табуны знатные, кажный год на выводку и молодняк, и кобылок пригоняют. А Марштван Куниного дядьки породич Мухлице тегиновой, от одного косячного, даром что кобылки разные. Гыров-то — наполовину кишбер, а Мухлица — чистокровный хадбанец.

Тем же вечером с приезжими выпало встретиться еще раз. По случаю появления гостей стол радовал разнообразием: помимо обычной капусты да копченой гусятины были жареные куры, пересыпанные тмином ребра да цельная кабанья туша, запеченная с травами. Вытянули из погребов плоские, прорезанные жилками плесени сыры, припасенные с лета яблоки и соленые арбузы, нарубленные крупными ломтями. В глиняных кувшинах, запечатанных по горлу, стояло вино.

В остальном же было привычно: медленно оплывали толстые восковые свечи да суетились слуги.

— О, Туран, друг мой. — Заир тут же вышел навстречу, вклиниваясь между кхарнцем и Куной, который о чем-то беседовал с Ыйрамом. — Пора представить вам замечательного человека, хотя вы, несомненно, должны были слышать имя мэтра Аттонио из Ханмы.

Он говорил нарочито громко, а человечек, переодевшийся к ужину в кемзал широкий и длинный, тянущийся по полу парчовым хвостом, делал вид, что не слышит. Он стоял у камина, приняв позу одновременно горделивую и неестественную. Мэтр Аттонио был смешон: тощая шея, острый подбородок со стекающими ручейками седоватых косиц и седоватые же, пуховые волосы, прикрытые бархатным чепчиком. И голем его, пристроившийся на плече, выглядел еще более вялым, чем днем.

— Занятнейший художник нашего времени, — продолжал Заир, повиснув на руке. — Интересен точностью и вниманием к мельчайшим деталям, что слегка раздражает заказчиков, но делает уважаемого Аттонио чрезвычайно необычным мастером. Иногда складывается ощущение, что мэтр видит людей насквозь со всеми их искривленными костями, иссохшими сухожилиями и изможденным болезнями нутром. Мэтр, для нас большая честь…

— Ах, бросьте, милейший Заир, разве мог я отказать другу. Такой пустяк, не стоит благодарностей.

Мэтр вытянул тощую лапку и требовательно щелкнул пальцами, но слуга с подносом, проходивший мимо, даже не обернулся.

— Отвратительно! Это просто отвратительно, — пробурчал Аттонио, помахав рукой в воздухе. — У вас здесь отвратительно холодно, у меня руки мерзнут.

Он завертел головой, высматривая кого-то и, увидев, засеменил навстречу.

— О, господин Ирджин, вы слывете человеком, сведущим в тонких материях.

Аттонио приподнял двумя пальцами головку големчика.

— Вы обязательно должны взглянуть на Кусечку. С ним в последнее время что-то не так. Бедняжка устал. Он устал почти так же, как и я.

Ирджин вежливо поклонился художнику, кивнул Турану и, щелкнув ногтем по тельцу голема, сказал:

— Он всего лишь нуждается в эмане. Да к тому же стар неимоверно.

— Всевидящий! И вы туда же? Молодость, молодость, новые веяния там, новые веяния здесь. А старое все прочь! Позабыть, вычеркнуть, разобрать на элементы, дабы не тратить драгоценный эман! Не тратить время на старого глупца, который смеет претендовать на осколки славы!

Туран потихоньку начинал ненавидеть этого человека. За претенциозно яркий наряд, за манеру держаться, смотреть снисходительно, за голос, который то взбирался до дисканта, то скатывался на глухой, басовитый шепот. Карлик с механическим уродцем на плече, один другого мерзее.

И Заир не лучше, вцепился клещом.

— Новые веяния, — эхом повторил Ирджин. — Мэтр, вы и сами изрядный новатор, ваша манера письма…

— Да что вы понимаете! Я работаю так без малого пятьдесят лет, и не моя вина, что примитивизм сознания некоторых не позволяет узреть очевидного. Видите ли, я слишком откровенен. Один Всевидящий знает, чего мне это стоит! Порой я начинаю думать, что следует взять пример с малевальщиков. А что, почему б и нет, ведь если их столько, то в этом есть смысл… Зачем я, такой, нужен? Да, Кусечка?

— Ну раз вы существуете, значит, это угодно Всевидящему.

— Именно так, дорогой Ирджин, именно. Всевидящему нужны и пастухи, и воины, и убийцы, и даже слишком умелые живописцы.

Живописец, нужный Всевидящему. Великолепно. Но вот зачем он сцерхам?

— Туран! — рев Ыйрама перекрыл поток словоизлияний мэтра и заставил Заира отпустить рукав. Кхарнец обернулся и, повинуясь требовательному жесту, направился в другой конец зала.

Злость тут же исчезла, сменившись позорным страхом. Этот проверяющий, зачем он приехал? Только ли для формального наблюдения? Или это результат «сбоя в механизме», о котором предупреждал Ирджин? И чем визит грозит Турану?

— Это наш специалист. — Взгляд Ыйрама, как и тон, был мрачен сверх меры. — Тураном звать. За сцерхами глядит.

Проверяющего он представить и не подумал. Байгирэ Куна в отличие от мэтра был наир. Молод, но знатен родом, судя по одежде, богат. На круглом лице с чересчур тяжелым подбородком и ниточкой рыжеватых усиков застыло выражение брезгливое и вместе с тем раздраженное, весьма типичное для «детей кобылицы». Еще у Куны были темные, заплетенные в косу волосы, ранние залысины и расплющенный по рябому лицу нос.

— Почему он здесь? — вопрос адресовался Ыйраму, но ответил Заир, бесшумно подошедший следом:

— Прошу прощения, ясноокий Куна, но мы полагали, что вам захочется самолично увидеть человека, от которого, не побоюсь сказать, во многом зависит успех нашего проекта.

— Успех зависит от того, как вы здесь организовали работу, — отрезал Куна. — Дядя надеялся, что, назначив тебя, Ыйрам, он может спокойно заняться иными делами, и мой визит сюда был бы формальностью. Должен был стать формальностью, но то, что я вижу…

Пожалуй, самое время начинать ненавидеть и этого самовлюбленного наир. И куда как сильнее, чем бесполезного, но в сущности безобидного художника.

— …заставляет задуматься о происходящем, — закончил Куна, глядя в упор. В узких черных глазах его Турану виделось предупреждение. И жажда крови. И его, Туранов, приговор.

И что делать?

— Давайте сложим кое-что. — Куна вытянул верх указательный палец. — Первое, в трех днях пути на нас совершается нападение. Случайно? Или эта случайность вовсе неслучайна? Безлюдная дорога, укрепленная карета, рядом — военные разъезды. Насколько безумным должен быть разбойник? Если бы не присутствие голема и кама-водящего Уллы, нас бы перебили к демонам.

— Прошу прощения, но… — Ыйрам выразительно глянул в сторону Турана. Куна отмахнулся и принял услужливо поднесенный Заиром кубок.

Что ж, выходит, Туран не обознался, и если то, что ему доводилось слышать о наирских големах хотя бы наполовину правда, то разбойникам пришлось туго. Интересно, хоть кто-нибудь выжил?

— Второе. — Теперь выпрямился средний палец. — У вас здесь пропадают люди, имеющие непосредственное касательство к происходящему. Как, бишь, его? Дугха?

— Он был всего лишь истопником, — проворчал Ыйрам.

— Это не важно. Он видел и слышал достаточно. Ну и третье — у вас здесь чуть ли не главным при всем поставлен кхарнец. Чувствую, не зря я прибыл сюда.

Ыйрам вздохнул, Заир отвернулся, видимо, чтобы Куна не заметил промелькнувшей на лице толстяка обреченности.

— И я хочу, чтобы каждый здесь понял, Куна Гыр не отступит и не уедет, пока не докопается до истины. Всевидящий знает, я всегда держу свое слово!

— О да, да, несомненно! — Торжественность момента нарушил насмешливый фальцет мэтра Аттонио. — Ваша матушка рассказывала, что вы с детства отличались несказанной упертостью характера. И прибавляла по большому секрету: «Дорогой Аттонио, жаль, что Куна с малолетства отбивал себе голову, падая с жеребцов. Было бы много лучше, если б мы отбивали ему задницу регулярной поркой. Пользительней было б. И для головы в том числе».

— Заткните его, — рявкнул Куна, бледнея.

— И таки соглашайтесь на портрет. Я не злопамятен и цену ломить не стану. Особенно хорошо должен выйти нос.

— Убью, — вдруг очень спокойно и как-то бесцветно произнес Куна. Он сжал в кулаке двузубую вилку и попытался встать, но Ыйрам и Заир с двух сторон стиснули его и принялись успокаивать.

— Мэтр, — поспешно произнес Ирджин, — пойдемте, я покажу вам пару интересных зарисовок, каковые сделаны вашим покорным слугой в ходе эксперимента. Нужен совет и, разумеется, правки специалиста. Введу вас, так сказать, в курс дела…

— Конечно, конечно, милейший. Мой опыт к вашим услугам. Многолетний опыт, не то, что у некоторых. Вот тут изволили сказать, что тот молодой человек — специалист. Простите, но не кажется ли вам, что он слишком юн, чтобы разбираться хоть в чем-либо? И выражение лица у него виноватое.

Туран мысленно пожелал старику ослепнуть. Ну а Куна вновь окинул кхарнца взглядом, на сей раз гораздо более внимательным.

Эта ночь была мучительна, как, впрочем, и предыдущие. Стоило закрыть глаза, и в голове начинали появляться мысли совершенно недоброго характера. Страх, днем оттесняемый многочисленными заботами, в темноте выползал, рисуя новые и новые картинки бесславного Туранова будущего. В нем попеременно находилось место то для допросов у неизвестного шада Лылаха, то для казни, то для позорного бегства, каковое, впрочем, тоже заканчивалось смертью. Туран просыпался в холодном поту, клял себя за мнительность, выбирался из постели, ходил по комнатушке, тревожно вслушиваясь в ночь. Иногда он, накинув шубу прямо поверх ночной рубахи, крался в молельню. По ночам там было покойно и свободно: ни священника-харуса, ни вообще кого бы то ни было из людей. Лишь клочок неба где-то вверху.

В этот раз ночное Око было затянуто снеговыми тучами. Но ведь Он может видеть и слышать даже здесь. Может же? Ему ведь все равно — аккуратная кхарнская молельня или кривая наирская? Без Него у Турана нет надежды.

А без крыши холодно и сыро. Медленно тают на скамьях холмики ноздреватого снега. И можно, расчистив вымерзшую деревяшку, сесть и долго смотреть на символ Ока Всевидящего, мысленно испрашивая у черной стороны совета, а у белой — помощи, как делают наир. Здесь не вдаются в пространные измышления и не думают о сером, почитая подобное ересью. Черное и белое, победитель или побежденный. Единство. Круговорот. Завершенность и разделенность.

И будто бы даже присутствие Его…

Нет, показалось в далеком скрипе половиц и перекатах шагов. Где-то этажом выше. И голоса.

Они и заставили Турана вернуться и крадучись подняться по лестнице.

— Я ручаюсь за него! — Ыйрам. Ночь на дворе, а он орет. И пусть Ыйрам никогда не считался с удобствами других, но по ночам он предпочитал спать.

— Ты не можешь ни за кого поручиться, — Куна. Треклятый Куна, из-за которого установившийся было распорядок грозил пойти прахом. В отличие от Ыйрама Куна говорит тихо, но за последнее время слух обострился, и если порой это причиняло дополнительные мучения, то сейчас Туран был рад. Он должен слышать, должен знать, что они замышляют.

Или они нарочно? Разыграли сценку, рассчитывая, что он, идиот, поверив в опасность, которой на самом деле нет, занервничает и совершит ошибку?

Какая разница? Туран и так нервничает, и ошибок совершил уже множество. Пора начинать их исправлять.

— Твоя неосмотрительность способна поставить под удар всё дело.

— А ваша мнительность срывает всю работу.

Надо ближе подойти. Всего несколько шагов к лестнице и в нишу: если прижаться к стене, его не заметят. Но осторожно, очень осторожно.

— Значит, ты считаешь, что я излишне мнителен? Или может быть, слишком молод? Неопытен? Склонен к фантазиям?

Куна-хитрец, Куна-плющ, того и гляди, обовьет сетью, обложит. И что делать? А ничего. Карья когда-то учил: не трепыхайся в силке — меньше запутаешься. Лучше тишком сеточку пощупать, к ячеечкам присмотреться да ту, что пошире выбрать. И выскользнуть, когда прижмет. Ну а того замечательней — затянуть в ловушку другого врага. Вон кам кругами ходит, сыплет намеками и всё пытается от Ыйрама с Заиром ненавязчиво отмежеваться, но так, чтобы только Туран видел.

— Отвечай, Ыйрам — считаешь меня идотом?

— Нет.

А прозвучало как «да».

В нише пахнет подгнившим деревом, и вжиматься в стену приходится изо всех сил: если Турана заметят — беды не миновать.

Наирские палачи на весь Мхат-Ба славятся.

— Он — кхарнец, Ыйрам. Кашлюн, помогающий создавать оружие, которое, в отличие от големов, может быть использовано против Кхарна. И тебе это не кажется странным?

— Ему платят.

Внизу хлопнула дверь, где-то раздался звонкий собачий лай, грохот и сердитый голос Ирджина, на миг перекрывший прочие звуки.

— То, что он берет деньги, еще не означает, что он работает из-за денег.

Во рту пересохло, а сердце, сжавшееся комком, забухало, застучало, как почудилось Турану, оглушительно, выдавая его присутствие. Уходить надо, и из коридора, и из поместья, и из Наирата.

Спокойствие, что пришло вместе с холодом молельни, вымелось без остатка и почти мгновенно.

Железные демоны пусть заберут того урода, который пырнул Карью!

Железные демоны пусть заберут самого Карью, которому вздумалось подохнуть в такой неподходящий момент.

И Ниш-Бака… и Ыйрама… и Ирджина… и Куну. И сцерхов с ними.

Остаток ночи Туран пролежал в кровати с открытыми глазами, шепотом зачитывая себе строки из школярского «Мирослова».

— И путь один, закончившись печально… печально, другой рождает. Тот же, истомившись, приводит к первого истоку… круг смыкая… Всевидящее око. Милосердно.

— Милосердие? Помилуйте, любезный, о каком милосердии идет речь? Уж не о том ли, которое в Кумхане и Толкованиях описано? Так это же эвфемизмы, образы! — мэтр Аттонио, подобрав полы шубы, осторожно ступил на лед. — Это только безумцы в Лиге могут строить планы о создании милосердного для всех государства! Да и там к ним относятся как к безобидным сумасшедшим, понимая, что подобное невозможно. А сами вольные города собачатся еще злее, чем наши Хурд с Ольфией.

— Но некоторые выкладки весьма любопытны. — Ирджин шел следом за Куной и перед художником, как бы массой своей разделяя этих двоих. — А вы как считаете, уважаемый Гыр?

— Любая свобода — путь к хаосу, — охотно отозвался Куна. — Наконец-то слышу что-то разумное от рисовальщика.

Туран плелся последним, пытаясь понять, что же задумал этот проклятый волох. С Ишасом вчера разговор имел, и после этого разговора Ишас исчез. А Куна остаток дня был весел. И сейчас тоже. Очередное испытание придумал? Оно понятно, что Куна не уймется. И надо хоть как-то себя обезопасить. Убить его? Незаметно не выйдет, не хватит умения. Бежать? Самый крайний вариант. Перехитрить? Пока только и остается, что юлить и изворачиваться. Ну и, конечно, запасным выходом Ирджин. Заинтересованный Ирджин. Осторожный Ирджин. Ирджин, который обещал помощь. Или нет, ничего не обещал, просто предупредил и следовало бы это как-то толково использовать…

И где-то на самых задворках царапалось понимание, что главная-то Туранова задача не исполнена.

Ничего. Как-нибудь.

Дорога, начавшаяся у ворот поместья, некоторое время тянулась вдоль частокола, но потом свернула с холма на снежное поле, из которого черными вешками торчали деревца. Протоптанная меж сугробов тропа была узка и хорошо знакома Турану. Может, всё и обойдется? Никто вроде не нервничает и не удивляется: Ирджин вежлив и спокоен, мэтр Аттонио, чье присутствие и вовсе привело Турана в замешательство, ноет о заедающей челюсти Кусечки. Сама Кусечка привычно свисает с плеча, и выпуклые глаза горят на свету зеленым. Куна вот чересчур весел. Шагает себе бодро, сминая сапогами тонкий слой утреннего, пухового снега, и мирно рассуждает о нашумевшей «Теории равного государства» Мирги. Книгу он, правда, не читал, но мнение имел.

— Подобные идеи вредны. Они подрывают устои Наирата, а посему любые их носители по умолчанию являются лицами, умышляющими против кагана. Следовательно, поступать с ними надлежит, как со шпионами.

— Как верно сказано! Милейший, я начинаю менять свое мнение о вас в лучшую сторону. Конечно, запрет на свободомыслие просто-таки необходим для сохранения государственных устоев! — Мэтр, поскользнувшись на льду, уцепился за подол Ирджиновой шубы. — К слову, не изволите ли вы пояснить, наконец, куда мы идем? Нет, я не спорю — окружающий пейзаж чудесен, а какая чистота колеров… Синий и белый… Это ведь цвета вашего герба? О, вы бы великолепно смотрелись в их окружении. Вашего дядю я писал в алом и черном. Огонь и дым.

— Ну нам и без огня цветов хватит, — загадочно бросил Куна. — Потерпите, уже недолго. Надеюсь, вам понравится.

Когда-то это было загон для стрижки овец или, возможно, в нем держали гурты перед отправкой на продажу, или заезжали лошадей, но давно. Сейчас от прежнего остались лишь врытые в землю столбы, темные по сравнению со светло-желтыми перекладинами, за которыми густо торчали высокие, локтей в пять, колья. Именно здесь и проводил последние две недели Туран.

— Ну и что это такое? — Остановившись у ворот, мэтр Аттонио брезгливо отряхнул прилипший к рукавам шубы снег. Куна же молча указал на смотровую башню. С площадки, на которой едва-едва хватило места для четырех человек, открывался вид на внутреннюю часть загона и трусившего по кругу сцерха. По всему, находился он там довольно давно и выглядел весьма раздраженным. Убежать не позволяла толстая цепь, закрепленная на вбитом в землю столбе. Время от времени сцерх прекращал бег и, привставая на задних лапах, тянул шею вверх. Раздувался горловой мешок, вытягивались когти на передних лапах, нервно бил по земле гибкий хвост.

Приглядевшись к рисунку на спине, Туран узнал Красную.

— Попробуем их в поле, — соизволил пояснить Куна. — Дяде будет интересно. Ты, кхарнец, иди внутрь.

Пока ничего нового. Может, все же обойдется?

С засовом на воротах пришлось повозиться, и, пожалуй, не ощущай Туран на себе внимательного взгляда, он управился бы куда быстрее. Наконец, створка скользнула в сторону, оставив на снегу широкую полосу, и Туран шагнул в загон.

Красная засвистела, сначала высоко, потом низко, жалобно.

— Ну что ты, все в порядке? Замерзла? — Туран подходил боком. Пусть сцерха его и узнала, но осторожность не помешает, вон как хвостом дергает. — Давно ты здесь?

Она вытянула морду, из приоткрытой пасти выскользнул черный язычок, нырнувший в одну ноздрю, потом во вторую.

— Ничего, скоро пойдем домой. Там Ишас, свиньи.

Красная радостно ухнула и, дотянувшись, толкнула головой в плечо. Сильная. И здоровая уже. Еще не лошадь, но жеребенок точно. Интересно, а нормально, что они так быстро растут? Вряд ли. Это Ирджин с его добавками и приборами. Прав был Ниш-Бак — эман и наирские практики меняют сцерхов. И на щурков они больше не похожи, как и на ящериц вообще. Скорее уж было в сцерхах что-то кошачье, осторожное, мягкое, но готовое в любой момент обернуться ударом.

— Вот так, девочка моя… Спокойней, спокойней…

Туран нежно провел рукой по броне. Твердая, чешуйки находят одна на другую, создавая гибкий и очень плотный панцирь.

— Ну и кто Желтоглазую вчера задирал?

Сцерха раззявила пасть, дыхнув гнилью, и возмущенно зашипела. Вот ведь, порой начинает казаться, что понимает.

— Эй ты, — окликнул Куна с башни и сбросил ключ. — Сними ее с привязи!

Знал бы этот сморчок, чем рискует. Если сцерха рванет, то Туран ее не удержит, а забор и колья ей не помеха. А может, вот он — выход? Пусть сожрет всю эту кодлу? Нет, не выйдет: маленькая она еще, а охраны, тут и гадать нечего, по кустам напихано.

Ирджин, наклонившись к Куне, что-то говорил. А Красная, привстав на задних лапах, сунула когти под ошейник и дернула. Тот не поддался, только на железе еще одна царапина появилась.

Куна повторил команду:

— Снимай!

Туран кое-как отомкнул кольцо на столбе.

— Пусть пробежится. Сначала на рыси, потом на галопе.

Туран кивнул и дернул легонько за цепь. Сцерха привычно затрусила по кругу, время от времени оглядываясь. Умная девочка, хорошая девочка, давай, работай, спасай шкуру одного неудачника.

— Быстрее!

Туран свистнул, и Красная послушно приняла в галоп, в котором не было ничего лошадиного, равно как и кошачьего. Она бежала так, как, наверное, бегают только сцерхи: мелькали широко расставленные лапы, спина оставалась неподвижной, и лишь хвост извивался красно-бурой лентой.

— Стой! — крикнул Куна, и Красная остановилась, повинуясь — Эй ты, пристегни пока и можешь выйти.

Туран вздохнул с облегчением: кажется, обошлось. Или нет?

Кавалькада всадников появилась не со стороны поместья, а с Гушвинской дороги. Первой их почуяла Красная, втянув морозный воздух, она вдруг выгнулась и зарычала. Обернулся Куна, за ним Ирджин. Мэтр Аттонио отвлекся от чистки Кусечкиного глаза и как-то очень уж поспешно сунул стекляшку в глазницу, а тряпицу в карман.

Конников же было пятеро: четверо на хороших лошадях, в волчьих плащах, из-под которых проглядывал доспех, пятый — на лохматой кляче и в тулупе. Когда подъехали ближе, стало заметно, что руки у него связаны.

— Простите, как это понимать? — нарушил затянувшуюся паузу Ирджин.

— Я же говорил — попробуем зверюгу в деле, — спокойно ответил Куна.

— Г-господин! Г-господин, Всевидящего ради, г-господин! — Мужичок обеими руками вцепился в седло, безбородое лицо его было красно от мороза, а глаза слезились. Он все бормотал и бормотал про Всевидящего, про милость, про отменные шкурки, которые он господину управителю поставляет, про то, что с долгами всенепременнейше расплатится.

— У тебя будет шанс, — махнул рукой Куна, спустившийся с башни.

Туран оцепенел. Он сам несколько минут назад желал спустить Красную с цепи, и вдруг понял: между хотеть и мочь — пропасть. А моста нету. И одна часть придавлено шепчет: нельзя. А другая кричит об опасности бездействия. Куна и так считает Турана шпионом. Ему лишь повод нужен.

На повод он и надеется.

А человек… Люди умирают. И так ли велика разница, сегодня или завтра? Если Наират развяжет войну, то погибнет гораздо больше. Но прежде всего — сам Туран. На дыбе погибнет, и умирать будет долго, болезненно.

Мужичка стянули с седла. Он неуклюже распластался на снегу, кое-как поднявшись на колени, попытался отползти.

— Эй ты. У тебя будет оружие. Копье. Ты же охотник и умеешь обращаться с ним?

Один из солдат положил на землю протазан, так похожий на кхарнский.

— Г-господин! — взвыл человек. — П-помилосердствуйте!

— Всё просто: убьешь зверя — останешься жить. И получишь награду за помощь.

— Не-е-е, не пойдууу!

— А вы, дорогой Ирджин, говорите о свободе воли и выбора. Да государство, которое даст черни право выбирать, обречено на гибель, ибо нет такого человека, который поставит государственную необходимость вперед собственного блага.

— Ну а как же вы?

— Я — наирэ, — спокойно ответил Куна и, указав на ворота, велел:

— Начинайте. Ты и ты. — Хлыст, коснувшись Турана, поднялся, указывая на мэтра Аттонио, взиравшего вниз с башенки. — В загон.

— Помилосердствуйте!

Один из солдат отвесил охотнику подзатыльник. Второй, рывком подняв с земли, разрезал веревки и подпихнул к протазану.

— Простите, а я там зачем? — Аттонио поднял выпавший глаз голема и снова попытался сунуть в глазницу, но что-то у него не получалось.

— Вы ведь говорили, что дяде нравятся ваши работы? Вот и порадуете его. А для достоверности, я слышал, нужно видеть происходящее. Вот я вам и предоставляю возможность.

Мэтр Аттонио ответил не сразу. Куда только подевалось его обычное возмущение? И имена «друзей», которыми он щедро сыпал?

— И все же… Все же, молодой человек, сверху мне было бы виднее. Ирджин, подержите. — Мэтр сунул Кусечку каму и, ласково проведя по зеленой голове, тихо сказал: — Вы в очередной раз ошибаетесь, уважаемый Гыр, но это у вас семейное.

Ирджин! Он же разумный человек, ученый, почему он не остановит это?

По знаку Куны солдаты распахнули ворота, подтянули скулящего, вцепившегося в древко мужичка. Кто-то черканул его кинжалом по лицу, отворяя кровь, и пинком отправил за забор.

— Прошу вас. — Мэтр Аттонио указал на проем. — А то говорят, понимаешь ли, что я не даю дороги талантливой молодежи. Пожалуйте.

Туран неловко ступил за ограду. Он шел, примечая мельчайшие детали, вроде собственных следов на снегу, взрытой когтями земли, черные крошки которой валялись по всему загону и натянувшейся до предела цепи. Охотник прижался к забору, выставил перед собой протазан и махал им, только раздражая сцерху.

Красная на цепи и пока не может дотянуться. Поднялась во весь рост. Ей интересно. Играть хочет… И жрать. Мелко дрожит хвост, шея медленно выгибается вверх-вниз, ноздри расширены, ловят кровяной запах.

— Уйди! Уйди, слышишь! Кыш пошла!

Свист и рывок в попытке опуститься на все четыре ноги. Слабый звон цепи, скрип столба.

— Уйди!

— Тихо. — Туран вышел вперед, оказавшись между охотником и Красной. Положил руки на морду, толкнул, заставляя отступить. Сцерха подчинилась. — Все хорошо, девочка.

— Ну надо же! — мэтр Аттонио хлопнул в ладоши. — Признаюсь, отсюда он выглядит внушительно, куда более внушительно, чем сверху.

— Она.

— Даже так? Как мило.

— Эй, кашлюн, спусти ее с привязи! — крикнул сверху Куна и склонился, опершись на перила. — Давай, ты знаешь, что делать.

Красная вертелась рядом, то привставая и касаясь мордой уха, то припадая к земле и щелкая зубастой пастью.

— Туран, вы бы и вправду поторопились. Откладывать неизбежное не только глупо, но и болезненно.

— Г-господин! Умоляю вас, добрый господин! Не надо! Милостью Всевидящего!

Замок открылся легко, цепь выскользнула из рук, но сцерха осталась на месте. Не будет она нападать. Сама — точно не будет, хоть и рвет свиней да родичей. А человека не умеет. Пока не умеет, и надо научить. Она привыкла, что Туран учит. Она послушная.

Если за горло сразу возьмет или шею сломает, то это не больно… Наверное… Как объяснить, чтоб убивала не больно? Как объяснить, что вообще нужно убивать?

— Давай, — прикрикнул Куна. — Или ты думал, что тебе просто так платят?

— Давай, — повторил Туран и, ухватив Красную за ошейник, потянул к людям. Мэтр Аттонио благоразумно начал отодвигаться от приговоренного. Охотник же оскалился, перестал бесцельно махать оружием, упер древко в землю и теперь медленно выцеливал острием точку на горле сцерхи.

— Убей. — Слово застряло и выбралось сдавленным сипом. Туран облизал губы и заговорил громче, переходя на крик. — Убей! Ты же понимаешь? Конечно, ты хорошая девочка… Нужно убить. Желтоглазая, это почти Желтоглазая! Убей. Слышишь, мать твою! Убей!

Она рванула вперед, опрокинув Турана на снег. Руки полоснуло болью — острый край ошейника содрал кожу с ладоней, по спине перетянуло хвостом, а в полупяди от головы мелькнули когти.

— Уйдиии!

Туран откатился в сторону и вскочил на ноги, но увидел лишь тушу, подмявшую под себя человека, и отлетевший протазан. Крики сменились хрустом и чавканьем. Сцерха придавливала тело лапой, ухватывала покрепче и резко дергала шеей, норовя оторвать кусок, после чего закидывала башку и судорожными толчками проглатывала добычу.

— Туран, отзовите ее, — проскрипел мэтр. — Мне кажется, уже и Куне достаточно.

Сволочи. Какие же они все сволочи. Эта страна не имеет права на существование! Убить ее будет правильно. Жаль, что нельзя одним ударом убить страну.

Туран попытался поймать кровящими руками цепь. Его мутило от ненависти ко всем, включая Куну, мэтра Аттонио, Красную и того незадачливого мужичка, который не мог подохнуть тихо.

Рывок. Рычание. Сердитый взгляд и холодный укол — а вдруг да не узнает? Узнала и, раззявив пасть, нервно замяукала, выгнула шею, на которой виднелся глубокий порез.

— Успокойся. — Голос был сиплый и совершенно чужой. — Ты все правильно сделала, так и надо. Так и надо. Так им всем и надо.

Вечером этого же дня, уже в поместье, Красная подралась с Желтоглазой. То ли сама полезла, распаленная утренней схваткой, то ли наоборот, раздразнила запахом крови давнюю соперницу. В результате — разнесенные клетки, две израненные сцерхи и орущие друг на друга Ыйрам с Куной.

Туран же, получив порцию нагоняев, лежал в холодной комнате и баюкал израненные руки. Периодически он криво улыбался в потолок, тихо пофыркивал и начинал беззвучно шевелить губами, будто разговаривал с кем-то, но скоро обрывал себя на полуслове и снова кривился.

На столе лежала открытая книга: не самый лучший список с «Поэтики» Усмана Тимейского. Рядом покоился потрепанный пергамент с десятком строф, половина из которых, к тому же, была зачеркнута — всё, что сумел выдавить из себя Туран за время, проведенное в поместье. Сегодня он окончательно осознал, что разучился складывать стихи. И виной всему это место, изменившее мысли. Место превратило их в мясных червей, которые прочно обосновались в Турановой голове, выедая остатки его-прежнего.

Скоро совсем не останется Турана ДжуШена, а тот, который придет на смену, будет… Неизвестно какой, но иной. Так зачем мучиться, оттягивать его появление?

Для начала Туран взял со стола пергамент и, сложив его в несколько раз, подпихнул под ножку стола — хоть качаться перестанет. Взгляд остановился на чернильнице и напоследок мелькнула шальная мысль осушить ее одним глотком: они так делали совсем мальчишками в студиях Байшарры. Но писать предстоит много, пусть и не стихи. Сперва же…

Вытащив сундук, Туран поставил его набок. Проведя ладонью по неровной поверхности, он нашел нужные точки и надавил до хруста в пальцах. Щелкнули потайные пружины, отпуская крышку. Полость под ней была достаточно велика, чтобы вместить несколько кинжалов и оплетенных сталью пузырьков.

Туран выбирал тщательно. Остановившись на клинке, что более всего походил на тонкую спицу, он надолго погрузил острие в одну из склянок с бесцветной жидкостью. После обернув тряпицей, спрятал стилет под куртку. Опасно? Опасно. Но надо с чего-то начинать. Начинать по-настоящему.

Воняло сцершьим пометом и тухлятиной. Запертая в отдельном загоне Красная лежала бездвижно, но почуяв человека, осторожно зашипела. Огонек Турановой свечи отразился на чешуе и глазах сцерхи.

— Не шуми, — прошептал Туран.

Красная попыталась лизнуть ладонь. Язык горячий и сухой, а на шее и плечах виднеются рваные полосы, стянутые грубой нитью, покрытые толстым слоем Ишасовой мази. Больно ей…

Всем больно.

Лучше бы она тогда скорлупой подавилась, лучше бы сама издохла.

— Теперь мне не жаль и тебя.

Туран, оттолкнув ластящуюся башку, со всей силы ткнул кинжалом в одну из многочисленных ран и даже успел выдернуть его, отскакивая в дальний угол. Красная содрогнулась, перекрутилась, будто дождевой червь на игле, и затихла.

Не забыв подобрать тряпицу, в которую был упрятан стилет, Туран вышел в коридор. Этой ночью он впервые проспал больше трех часов подряд.

— Сдохла?

— Сдохла.

Стоя над мертвой сцерхой, Ыйрам недовольно глядел на Ишаса и Турана. Рядом суетился Ирджин, приподымая веки и тыча в подсохшую кровь прозрачной палочкой.

— Это из-за ее драки с Желтоглазой?

— Это из-за ее раны от охотника. — Туран был спокоен. — Желтая почуяла кровь и полезла в драку. Ну и подрали друг друга. Смотрите, как глубоко. Сегодня издохла одна, завтра издохнет вторая.

— Ирджин, ваше менение?

— Мое мнение в том, что не надо было Куне волю давать, — ответил кам, засовывая руку в рукавице по локоть в глотку сцерхе. — Туран прав.

— Ирджин, — Ыйрам понизил голос, но твердости от этого не уменьшилось. — Я вас уважаю, но Куна направлен сюда хан-табунарием Тавашем-шадом.

— Ну тогда ждите, пока ваш Куна переубивает всех ящеров.

— Потери неизбежны. Дрессировать и натаскивать их как-то надо. Возраст уже позволяет.

— Ну, это ваши заботы, — произнес кам, счищая слизь с рукавицы в колбу. — Мои же дела здесь почти закончены. И я с превеликим удовольствием уберусь из этой дыры.

Ыйрам лишь пожал плечами и вышел из сарая, поманив за собой Ишаса.

— Вы поможете мне дотащить все это добро до лаборатории? — спросил Ирджин, кивая на ящик с мензурками и длинный штатив. — Только осторожно.

Туран подхватил нескладную штуковину, которая все время норовила сложиться, и понес ее в правое крыло. Уже провернув ключ в замке, Ирджин тихо произнес:

— Я знаю, что Красную убили вы. Не желаете побеседовать об этом?

Дверь распахнулась. Шагах в трех от порога, растопырив руки, будто желая обнять случайного гостя, стоял голем.

Триада 4.1 Элья

Мы ничего не знаем о том, что находится за чертой духа, но меж тем нам доступно то, чего лишены твари иные, даже трижды разумными названные — вера во Всевидящего и милость его.

Из проповеди ясноокого харуса Вайхе, что прочитана им для тегина Ырхыза во дни болезни.

Безусловно, глупо отрицать сам акт созидания, как основополагающий момент возникновения мира. Однако столь же глупо отрицать и то, что единожды сотворенный, мир развивается уже по своим собственным законам. Многое живет, согласуясь с ними, некоторое — противится, пытаясь измениться. В итоге оно погибает или становится чем-то иным. И доказательством тому — разнообразие тварей, которые…

Каваард Урт Хаас, «Теория происхождения видов путем естественного отбора, и некоторые вопросы эволюции склан». Строго секретно. Для хранения в закрытом архиве канцелярии.

— Спи, рано еще. — Ырхыз сонно зевает и переворачивается на спину. Нащупав меховое одеяло, тегин тянет его вверх, укрывая почти до подбородка. Длинный светлый ворс щекочет ноздри и потому хочется чихать.

Элья проснулась окончательно. Перед носом стена: темные шкуры, синий шелк с золотыми шляпками гвоздей, чуть дальше, в тени — сундуки с горбатыми крышками и чаши-светильники, пламя в которых погасло. Значит, уже утро. Окон в комнате нет, но она научилась определять время. И еще многому научилась.

— Почему ты всегда так рано просыпаешься? — бормочет Ырхыз. — И опять замерзла. У тебя мурашки тут и тут.

Ледяное колечко касается кожи, а палец скользит по позвонкам.

— Я зимой тоже мерзну.

Это Элья знала.

За прошедшие дни она вообще многое узнала о тегине. Ырхыз Эри Хэбу А-Ты, владетельный князь Аррконы, Юкана и Таври, будущий каган, будущий повелитель. И мальчишка, который любит горячее подсоленное молоко и сухие хлебцы. Ест, разламывая, а крошки собирает подушечками пальцев и слизывает. Ему так вкуснее.

Он плохо видит в сумерках и не любит темноты, поэтому всю ночь в комнате горит огонь, самый обыкновенный, потому как эмановых светильников Ырхыз тоже не любит. И отравы опасается, но как-то неровно, то забывает напрочь, то, вдруг вспомнив, кидает еду уродцам, что вертятся вокруг стола. Однажды и Элью заставил перепробовать с десяток блюд, а сам так ни к одному и не притронулся.

Нет, теперь ее зовут Элы, лучше запомнить и отзываться. Бутафория — еще одно оружие, не менее опасное, чем меч. Лучше не заострять внимания на мелочах. К примеру на том, что молоко она ненавидит. И тегина тоже. Намного полезнее сосредоточиться на том, куда бить в случае необходимости. Высчитать удар, точный, сильный, а главное — эффективный.

— Правда, что у вас зимы не бывает? Повернись ко мне, я видеть тебя хочу.

Хочет. Вот определяющее слово — он хочет. Перечить нельзя. Пусть.

Улыбается. И зрачки нормальные, а на щеке отпечаток подушки, и прядь светлых волос запуталась в серьге.

Нельзя этому верить, на самом деле он — жестокий. Его боятся слуги, собственная стража и даже Кырым, пусть он и скрывает страх за показным равнодушием. Но Элье плевать на людей, ей бы самой выжить. А впереди еще один день в компании безумца. Что он опять придумает?

Гривами и хвостами переплелись чеканные кони на чаше кальяна. Раскуренный, тот стоял рядом с диваном, и позолоченная ладошка-чилим держала мелко нарубленные угли. Тут же на подносе лежали кубики табака.

— Держи. — Глубоко вдохнув, Ырхыз протянул гибкую трубку. — Вдыхай.

Элья попробовала. Закашлялась.

— Я думал, у вас там все курят. А ты какая-то непривычная.

Комната надежно заперта — тегин, отослав прислугу, собственноручно поставил засовы. Сам же и кальян приготовил, вытащив его из-под вороха рубах.

— Можно глотать, — подсказал Ырхыз. — Но лучше вдыхать. И не сразу, а потихоньку… вот так.

Горький дым. Тепло проникает в кровь, разливаясь истомой. И тянет, откинувшись на подушки, закрыть глаза. Солнце представить, то самое, поднебесное, недоступное людям.

Люди солнце называют Оком и верят, что именно оно и есть Всевидящий… Может, и правы, может, и ошибаются, но сейчас несуществующее солнце ласкает кожу, рассыпаясь на перламутровые капли. Их целая горсть — почти как раньше. Элья вернулась. Элья стоит над бездной прозрачного неба, а земля далеко внизу и безопасна. Над головой — башни Ун-Кааш, а под ногами — тонкие перья облаков. Дома. Снова дома.

Бледно-голубая жемчужина, просачиваясь сквозь пальцы, тает. И розовая с нею. И золотая, и еще… У Эльи больше не получается линг катать. Почему?

Потому что у нее нет крыльев.

Отрезали. Наказали. Разве справедливо? Чтобы только ее наказали? И чтобы вот так.

— О чем ты плачешь? — Ырхыз шепчет на ухо. — Тебе больно? Устала?

Нет, не больно. Просто умирать страшно.

А фейхты выживают. И Элья выживет. Она очень старается. Она не хочет, чтобы как тот икке, медленно, с черными язвами и кожей, которая трескается от прикосновения.

Элья смотрит на руки. Серые. И язв нет. Пока.

— Давай еще, вдыхай. Так легче. — Ырхыз лег на ковер, сунув под голову валик-подушку. — Только увлекаться нельзя.

— А ты сам увлекся. — Жар в крови становится невыносимым, и тоска по дому тоже. Плывут в тумане башни, дрожит насыщенный эманом воздух, свиваются перламутровые нити в шарик линга.

Этого не будет больше никогда.

— Так почему ты плачешь? Рассказывай. Я хочу знать.

Элья расскажет. Только с собой сначала справится. С каждым разом это все сложнее. А лежать и вправду удобно.

С расписных кож потолка на Элью уставились герои и чудовища. Вон тот, длинноволосый и чем-то похожий на Ырхыза глядит с любопытством, и двухголовый монстр, оскалившись обеими пастями, покорно замер в ожидании. А вон смуглая человечка, в глазах которой блестят слезы.

Нет, кажется, что блестят. Отсюда не разглядеть.

— Ылаш. — Тегин, подняв руку, указал на своего брата-близнеца. — Он привел наир на эти земли. Одолел всех тварей, Ханму основал, трон занял. Но вскоре его убили. Юльши, его прекрасная возлюбленная скорбит. Она ушла в подземелья Ханмы вслед за саркофагом Ылаша. Сгинула среди железных демонов. По-моему, это глупо.

— Что глупо?

— Умирать из-за кого-то, кто уже мертв.

— А если жить не хочется?

— Жить хочется всегда. — Ырхыз протянул трубку кальяна. — И вы ничем не отличаетесь. Ты ведь тоже здесь, потому что жить хочешь. Урлак сказал, что тебя изгнали свои. Это так?

— Так.

У чудища на потолке кожистые крылья и угрожающего вида когти. А в руке героя-Ылаша неправдоподобно большой меч.

— Из-за чего? — Тегин не отстанет, и дым в крови уговаривает рассказать. Почему бы и нет? Слова вряд ли что-то изменят в прошлом.

Жаль.

— Из-за дуэли. А дуэль… Из-за трусости, из-за предательства, из-за войны… Много из-за чего. Ты говорил, что был при Вед-Хаальд?

— Ага. Знатная рубка вышла. Там твои меня и наградили.

Он провел рукой по голове и тут же, брезгливо вытерев пальцы о подушку, произнес:

— Многие б уписались от счастья, будь удар чуть посильнее. Почетная гибель для такого ублюдка… безопасное решение проблемы. Шлем раскололо, а я вот выжил. Лучше б наоборот. Шлем хороший был. А фактория ваша нам дорогого стоила. — Сизоватое облачно дыма зависло, скрывая опечаленные лики героев.

— Мы бы раздавили вас. — Элья глубоко затянулась. — Но некая сволочь по имени Каваард Урт Хаас придержала свой отряд. Отборные бойцы… Один их удар и…

— И ни хрена. Ничего бы вы не сделали, серошкурые. У Переправ заплутал Сувай Эрги со своей вахтагой, а у него не лежняки даже — отменная тяжелая конница, под пять сотен. Аккурат к окончанию боя и вышел. Вас с ходу в землю втоптали бы.

— Нет.

— Да, — Ырхыз говорил уверенно и спокойно. Тяжелая конница, значит? Железная лавина, накрывшая тех, кто не успел уйти. И стыдно, что Элья-то успела, пусть и по приказу.

Выжила.

И теперь снова выживет. Остальное не имеет значения.

— Было бы еще на пару сотен дохлых крыланов больше. Так что, считай, спас твоих родичей этот Ква… Кавра… Ну до чего дурацкие у вас имена!

— Каваард. Скотина. Из-за его бездействия мы проиграли битву. А значит, все те смерти были бессмысленны.

— В смерти вообще смысла мало. И битву вы бы так и так проиграли. Не пойму, зачем вообще воевать полезли? Но лучше рассказывай про дуэль.

Тегин пил дым жадно, большими глотками, а напившись, вернул трубку Элье. Что ж, пожалуй, глотать было интереснее, чем вдыхать. Горячий едкий клубок в животе вызывал жажду. Но вставать неохота.

И плакать тоже неохота. С чего она вообще разревелась?

— Я вызвала его. А он будто предчувствовал это. И спиной повернулся после окончания боя так, слово ждал, что ударю. И дождался… Для чего? Скажи, для чего он это сделал?

— Откуда я знаю. А не плевать? Был враг, ты его убила, а сама жива. Ты — воин, он труп. Всё.

Для Ырхыза все просто. Жить — это хорошо, умереть — плохо, и решение очевидно. Только ничего очевидного нет… Ну откуда эти дурацкие, вовсе не фейхтовские мысли?

А Каваард был хаанги. Он должен был знать, что делает. И при Вед-Хаальд. И на дуэли. Он тогда точно ждал чего-то… чего? Не удара же в самом-то деле?

— Не молчи, рассказывай. Почему вы не летаете даже в бою? И как вы добываете эман? Да, лучше сперва про эман.

Тегин предупреждающе сжал запястье. Нет, не ударит, не сегодня. Сегодня это любопытство.

След от пальцев долго сходит с кожи, и в какой-то момент Элье кажется, что он останется навсегда. И она останется навсегда, здесь внизу и с этим человеком.

— Мы чувствуем его в воздухе. Точнее не в воздухе, а везде, где он есть. И крылья нужны… это как листья у деревьев, только листья пьют свет, чтобы расти, а крылья тянут эман. Когда эман в крови, думать легче. Дышать легче. Двигаться. Или вот раны зарастают. Если эмана много, его можно выкатать в линг. Вы его еще жемчугом называете. Все это сложно. Тебе не понять.

— Так говори проще. Это тебя намум такой языкатой делает?

— Намум?

— То, что мы курим. Не ваш мох. Мох — для трубки. Трубку курят для языка и горла, а намум — для головы. Хотя Кырым говорил, что не для, а от. И запрещал курить. С год назад даже приказал сварить слугу, который мне намум доставал. Но, к счастью, были и другие слуги.

Смеется, и Элье тоже радостно. Только голова кружится, об этом она и сказала.

— Тогда тебе хватит. И так весь чубук обслюнявила. Ну и значит теперь, раз крыльев у тебя нет, добывать эман ты не можешь?

— Не могу.

— Если я оборву у дерева все листья, оно или новые выкинет, или умрет. Новых крыльев у тебя нет. Значит, ты умрешь? Только не сразу?

Догадливый. А Элья вот об этом старалась не думать. В приговоре сказали о помиловании и соврали. Смешно, когда так бестолково врут. Видно же все: нет крыльев, нет эмана, нет жизни. Чудо как весело.

— Почему тебя просто не прикончили? Плаха — это как-то проще. Или на виселицу еще можно. А вот когда на кол садят — не люблю. Воплей много. Хотя кол — это для дезертиров, для найрум — висельня, если знатный, то можно на плаху рассчитывать, а если шад, то и вовсе шелковая удавка будет. Ты знатного рода?

— У… у нас иначе. — Элья терла глаза, слезящиеся уже от смеха. — Род не важен, дело в соответствии эталонам. Крылья, форма, рисунок жилок, способность к ассимиляции. Или совершенное преступление.

— Род не важен?

— Род — это дренен, ветвь, где родился. Но место в ветви определяет потенциал. Есть гебораан, те, кто правит. Скэр — гебораан. Дренен-гебораан, это старший в ветви Ун-Кааш. Ун-Кааш — остров. Один остров — одна ветвь.

Тегин слушал очень внимательно.

— Он каган?

— Не совсем. Он был рожден гебораан, а стал сначала суб-дренен, а потом дренен-гебораан. Если ошибется или совершит преступление, то снова станет суб-дренен. Или ниже. Перераспределение. Я суб-дренен фейхт, и думала, что меня опять определят фейхтом или, в худшем случае, приравняют к винсту, это которые полезные, но и только… А есть еще икке. Икке-нут, бесполезные.

— Запутанно. Хотя у наших шадов бывают переплетения и похлеще.

И кому Элья рассказывает? Дикарю. Человеку. У людей все иначе, все наоборот, не важно, на что ты способен, главное, родиться в правильной семье. Как Ырхыз.

— Есть еще дьен, они много слабее гебораанов, но тоже могут линг катать. А еще эман делает их умными. Но чем хуже способности — тем ниже положение. Это правильно. Сколько пользы ты приносишь обществу, столько можешь от общества получить.

Элья, снова потянувшись к кальяну, глубоко вдохнула, с наслаждением ощущая, как дымом заполняются легкие. Прав тегин, накурившись жить легче.

А Ырхыз фыркнул, да так неудачно, что нитка слюны повисла на губе рядом с колечком.

— Дикость. Ну вот родился в уважаемом роду какой-то не шибко умный парень вроде Куны Гыра, так его с ходу в рудники? Хотя… Нет, на плаху я его послать могу, а на рудники — нет. Родичи обидятся. А урожденную честь куда девать, от фамилии которая?

— Честь рода — чистая кровь. Честь каждого — служить своей ветви.

— Во-о-от! Таки как у нас, а остальное — трепотня пустая.

— Нет. Я же говорила — ты не поймешь.

Он хмыкнул, выпуская облачко дыма, отобрал чубук и снова затянулся. А Элью прорвало. Ей нужно рассказать, поделиться мыслями, может, полегчает.

— Приговор… неправильный! Я должна была отделаться легче. Каваарда ведь не любили, пусть он и был хаанги. А я лишь сделала то, чего хотели многие. Говорили. Шепотом. С оглядкой. Они говорили, а я сделала! И меня — к смерти. А потом вдруг все поменялось и до второстатейного с особой поправкой. Милосердие. Я что, просила кого-нибудь о милосердии? Дай еще! — Рука движется медленно-медленно, и пальцы почти не чувствуют кость чубука. А она ведь гладкая и приятная. И дым вкусный.

Уже не дым, а крепкий дымный чай из растворенного жемчуга.

— Графолик определяет, кем быть, — сказала Элья.

— А если этот ваш графолик ошибется?

— Гафолики не ошибаются. У вас все беды оттого, что нету графоликов. Некому определить ваши места. А я могла бы родиться винстом и растить мох, а потом его бы продали тебе… Нет, ты не куришь мох, ты куришь намум. Или я попала бы в лаборатории, делала бы добавки для стали… или стекла… Лучше для стали, на доспех. Я могла бы родиться дьеном и придумывать добавки, такие, чтобы шлемы не разлетались от удара. Или родиться икке, и тогда ничего не желала бы, но радовалась тому, что имею. Но я родилась фейхтом и воевала. А теперь и вовсе крыльев нет. Теперь я никто, — пожаловалась Элья и медленно откинулась на подушки, но ей казалось, что она всё падает и падает. И это было хорошо.

Сырой эман покалывает кожу. Будто искры невидимого факела разлетаются на ветру и оседают на ладони. Согревают. Скэр говорит, что сперва немного больно, потому что руки горят. У Скэра пальцы жесткие и в то же время очень нежные. А у человека со шрамом на голове руки жестокие, но он тоже пытается ее любить…

— Эй! Совсем, что ли задымилась? Элы? Элы!

Ырхыз толкнул в бок, а потом, махнув рукой, завалился рядом. Опрокинулся, просыпая угли, кальян. Запахло паленой шерстью, но растекающаяся из чаши лужа залила алеющие кусочки, добавив к вони жженого меха аромат вина.

Где-то в глубине шевельнулось дикое желание — поцеловать Ырхыза. Это из-за кальяна. Она больше никогда не будет курить намум. Никогда…

Ладонь тегина легла Элье на грудь, а в губы сперва толкнулась тугая струя терпкого дыма.

Пробуждение принесло жажду и головную боль, а еще стыд, Элья вела себя… Она никогда не позволяла себе настолько… настолько непотребно.

— Пей. — Под носом оказалась чашка с молоком. Ырхыз, протягивающий ее, виделся словно в тумане. Голый.

— Меня сейчас вырвет, — выдавила Элья.

— Пей, тебе говорят. Полегчает.

Элья закрыла глаза — отчего стало только хуже — и, выдохнув, сделала большой глоток. По подбородку потекли капли.

— До дна, — проворчал Ырхыз, а чашка стукнула о зубы. Пришлось пить. Глотка после третьего стало немного легче. Кисловатое послевкусие отчетливо отдавало травами, но они перебивали гнилостный привкус вчерашнего намума.

— Тут добавлено кое-чего. Голову прочищает. Тебе сегодня понадобится. У тебя вообще сегодня важный день. И ночь. Теперь дальше тянуть нельзя.

Ырхыз говорил отрывисто, видно, и ему тяжко. Сунув чашку с остатками молока в дрожащие Эльины руки, сам приложился к пузатому кувшину. По подбородку, шее и груди потекли белые струйки, которые тегин вытер куском мятого шелка. Кажется, её рубашкой. Нет, никогда больше…

Элья уткнулась лицом в подушку, но и та пахла человеком.

— Сейчас я редко курю. Вот в Чорахе когда жил… Одно время увлекся, чуть было странником не стал. Знаешь, такие, которые по ненастоящим странам путешествуют? Но в Чорахе только и дел, что байгу гонять да кальян курить. Край мира.

Он закинул рубашку в угол, допил молоко, уже аккуратно, не пролив ни капли, и продолжил:

— А Кырым когда объявился и узнал, крик поднял. Потом год следом ходил, вынюхивал все, держусь или нет. И еще год приглядывался. Потом отстал. А тут сам приволок, сказал, что иногда можно, что не совсем намум, но если понемногу и изредка, то легче будет.

Ырхыз потер шрам, который сейчас выглядел самым обыкновенным рубцом, может, разве что, грубым, точно некогда его шили наспех и не заботясь о том, как после выглядеть будет.

— Хороший у тебя врачеватель. — Элья заставила себя сесть. — То дурманом травит, то эманом мозги выворачивает. От его ж приборов несет неимоверно.

— Какой есть, а лекарь. Хан-кам все-таки. Сволочь, конечно, но иногда помогает. А ты, значит, волшбу нюхом чуешь?

— Чувствую. Не нюхом… Ты не поймешь. И от его машины эманации слышу, и от того, что он тебе колет. И от головы твоей…

Оплеуха была не столько сильна, сколько неожиданна и потому особенно неприятна.

Раньше Элья не пропустила бы такой удар. Почувствовав его за несколько мгновений, немного сместилась бы назад и, подвернув голову, пропустила мимо, одновременно выбрасывая руку с ножом. Чтобы точно подмышку, и по рукоять.

Раньше. Но глаза больше не ловят малейшее движение врага, а вялое непослушное тело не успевает реагировать. И не хочет.

— Еще раз скажешь «не поймешь», получишь плетей. Ясно?

Элья кивнула.

— Сейчас вымыться принесут. И одеться. Будем тебя показывать хан-харусу Вайхе. Давно пора бы. Но до того и я тебе кое-чего покажу. Как раз к рассвету успеем.

Уже через полчаса Элья лежала в деревянной бадье, наполненной ароматным кипятком. Твердый край неприятно давил на бугры шрамов, затянувших лопатки. Мысль утопиться появилась ненадолго и ушла вместе с паром. Раздражение на себя и злость на тегина задержались чуть дольше.

Скрытая дверь находилась прямо перед входом в личные покои тегина, там, где замерли кунгаи-телохранители. В темной нише, затянутой грубым сукном, тоже стояла пара стражей.

— Можно пройти и по коридору, и через подвал, и со двора, — пояснил Ырхыз, нажимая на какие-то выступы под тканью. — Но так быстрее всего. Я хотел, чтобы вход вообще был в спальне, но не вышло.

Стена со скрипом подалась, приоткрыв проход.

— Придется протискиваться: что-то с механизмом. Напомни мне приказать выпороть мастера, он уже месяц починить не может.

В щель Элья протиснулась без труда. Ступени, освещаемые масляным фонарем в руках Ырхыза, вели вниз.

— Смотри, не покатись. Идти долго.

Цокают подковками сапоги тегина, покачивается впереди его затылок. Вот сейчас можно ударить. Или просто толкнуть ногой в спину, и пусть катится вниз кувырком, с глухими ударами тела о камень, с хрустом ломающихся костей… И что дальше? Чан с кипящим маслом в центре Ханмы? Четверик коней, раздирающий тело на куски? Или воронка в зубах, в которую палач вытряхнет пару склянок с муравьями? Выдумывать пытки здесь научились. А потому, ступенька за ступенькой Элья спокойно спустится следом. Куда угодно, лишь бы не к палачам.

Воздух становился хуже, плотнее, а ступеньки круче. Время от времени лестница делала повороты и, наконец, уперлась в земляной пол. Тегин привычным движением пригнулся, входя в низкий коридор, и отомкнул дверь.

Вонь ударила новой волной. А следом поднялся невообразимый рев, визг, мяуканье и клекот. Дневной свет ослепил на несколько мгновений.

— Да, к этому нужно немного привыкнуть, — громко произнес Ырхыз и заорал: — А ну молчать, твари!

Подхваченная тут же дубинка загремела по прутьям решетки.

— Элы, держись центрального прохода, к клеткам не подходи. Элы!

Но Элья стояла, ошарашенная рычанием, запахами испражнений и гниющего мяса.

Сплюнув, тегин еще раз стукнул по решетке, достал из кошеля свистульку причудливой формы и дунул что есть мочи.

Звук хлестнул, оглушая и парализуя, заставляя, позабыв про предупреждение, осесть на пол, зажать ладонями уши.

— Эй, Элы, ты-то чего?

Тегин, наклонившись, погладил по лицу.

— Выходит, прав был Урлак, когда предназначил тебя в зверинец. Зверек ты, Элы. Симпатичный, покалеченный, говорящий зверек. И Вайхе прав. И Кырым. Но, что бы там ни говорили, я люблю своих зверят. И не буду больше свистеть, обещаю. Хотя по-другому их иногда не успокоить. Пошли.

Сильные руки рывком подняли Элью и развернули.

— Смотри, — сказал Ырхыз. — Все здесь сделали для меня.

Этот зал был огромен и несуразен по форме: длина его во много раз превышала ширину. Потолок прорезали узкие окна, благодаря которым в зверинец проникали свет и воздух. Между вольерами, разделяя их на два ряда, тянулся широкий проход. Сами же клетки оказались не так и малы, во всяком случае, куда больше той, которая размещалась в фургончике Арши.

— Вот здесь у меня вроде как уранк, — пояснил Ырхыз, легонько постучав по прутьям. Куча соломы между глыбами камня зашевелилась, выпуская существо с птичьей головою и телом выдры.

— Камни не жрет и не родится из них. Во всяком случае, сколько ни лизал вот этот. — Дубинка указала на соседа, горного козла с закрученными винтом рогами. — Сколько ни лизал, новых уранков не сделалось.

В голове постепенно прояснялось, уходила тоска и замутненность, хотя не так быстро, как хотелось бы. Ырхыз же продолжал рассказывать.

— Вот это — степной дудень либо вермипс. — Прицепившись к решетке потолка, вниз рогатой головой, висел огромный, размером с теленка, жук. — Иногда скрипит лапами по панцирю. Звук отвратный. А панцирь у него — тверже железа, я проверял. И никого крупнее крысы не ест, а от собак вообще уползает. Но прикончить может запросто: сидит себе, а потом вдруг как двинет рогом — и насквозь. Я его назвал Лылахом. А здесь…

Почти не слушая, Элья смотрела на длинные ряды клеток. Десятков пять, не меньше. Горящие глаза, клыки и зубы, птичьи и скорпионьи хвосты, когтистые лапы.

— …сцерх. Не подходи близко, он дикий и умный. Вроде как и ящерица, а вроде и нет. У меня у первого появился, его даже отец с ваханом Гыром приходили смотреть. А вот — кхарни… Вирья звать. Вирья, иди сюда! Не бойся!

Из деревянного домика, поставленного в центре клетки, выглянул человек. Элья даже моргнула, пытаясь сообразить, чудится ей или нет. Но он был, невысокий, худощавый, светловолосый. Маленький. Карлик? Нет — ребенок, мальчик.

— Вирья из Кхарна, — пояснил тегин, протягивая сквозь решетку флягу. Паренек принял, кивнул благодарно и, не сказав ни слова, отошел к домику. Он не выглядел несчастным.

— Его родители вроде как шпионами оказались. Ну Лылах и приговорил.

— А мальчишку ты, значит, пожалел?

— Неа. Просто когда еще теперь появится возможность чистокровного кхарни получить? Пойдем, уже немного.

Тянет за собой, а Элья идет. Зачем он вообще привел сюда? Напугать? Показать, что ее ждет, когда тегину надоест новая игрушка? Заставить быть послушной? Или просто похвастаться коллекцией?

Пустые вольеры, пустые тюрьмы, возможно, одна для нее. А почему нет? Кормить будут, заботиться тоже. Ырхыз любит своих зверят.

— Сюда я жду вериблюта. Обещали достать к лету. А вот это, — тегин подошел к большой двухэтажной клетке с массивными насестами, — это как раз для крылана и планировал. Давно хотел, с самого начала войны. Но попадались совсем дохлые, даже до Ханмы не доезжали. Ну их Кырым и прибирал. А тебя я не отдам. Ты — моя.

Именно. Его. Как вещь или животное. И лучше быть вещью. Вещи хотя бы не обязаны демонстрировать любовь к своим хозяевам.

— А тебя самого когда-нибудь держали в клетке? — неожиданно для себя прошипела Элья.

— Ага, — весело кивнул тегин. — Лет восемнадцать. А ты, никак, из-за родичей запереживала? Ну-ну. Мало они тебя, мало.

Он надвинулся рывком, схватил за плечи и притянул почти вплотную. Запах кислого молока и вчерашнего намума перекрыл вонь зверинца, а бешеные синие глаза оказались опасно близко.

— А знаешь, кого я посадил в самую первую клетку? Когда понял, кто я и на что право имею? Я запихнул туда надзирателя из замка Чорах! Он там выдержал всего полмесяца. А знаешь, кого хочу туда засунуть на самом деле?!

От сильного толчка Элья отлетела прямо к клетке сцерха. Тот, ударив хвостом по чешуйчатому боку, заверещал и рванулся на решетку. Склана отскочила и снова оказалась в объятиях тегина.

Убьет?

А плевать. Достал.

— И что? Пожалеть тебя?! — она крикнула и подобралась, ожидая удара.

— Себя пожалей, я уж как-нибудь обойдусь. — Внезапное ледяное спокойствие было еще опаснее. — И ни хрена ты не поняла, бескрылая. Не-е-ет, сажать тебя в клетку неинтересно. И дядя, и хан-кам, и хан-харус немножко ошибаются на мой счет. И на твой тоже. Ты не животное. Не больше, чем они сами. Вы веруете во Всевидящего? Отвечай.

— Допускаем. Как и Прародителя.

— Не словоблудь. Верите в Око?

Солнце. Око — это солнце, а не Всевидящий. Тот куда более велик и необъятен разумом, чем огненный шар в небе. Но Ырхыз ждет иного ответа.

— Верим. Мы всегда верим в то, что видим. А к Оку мы ближе вас и…

Договорить не дал, отпустил и почти мягко сказал.

— То-то и оно, что верите. Тем от зверья и отличаетесь. И я, признаться, весьма рад этому. Ибо хорош был бы тегин, уложивший в постель неразумное и безверное существо. За скотоложство любой на плеть нарваться может. Ладно, идем, воняет здесь все-таки зверски, как ни прибираются. А тебе бы еще раз помыться, негоже таким видом ясные очи Вайхе и Око Всевидящего оскорблять.

Второй раз в жизни Элья шла по коридорам Ханмы-замка. Впервые ее вел посажной Урлак, сейчас — тегин. Почетные провожатые, ничего не скажешь. А постройка отвратительная — вроде и огромная, а давит каменною массой. Длинные кривые переходы, узкие, редкие окна, от которых больше тени, чем света. Оттого и виднелись вдоль покрытых копотью стен ряды факелов и огненных чаш, и только в широких коридорах, которых Ырхыз, однако старался избегать, их сменяли блеклые шары эмановых светильников. Почти все — потухшие.

Звуки здесь искажались. Некоторые, к примеру, лязг кованых сапог стражи, следовавшей за Ырхызом, разносились далеко вперед, заполняя пустоту коридоров. Другие — потрескивание пламени, шорох одежд, робкие шажочки слуг, что торопливо жались к стенам, — гасли, едва рождаясь. Третьи — то ли шелест заплутавшего ветра, то ли шепоток голосов — оставались где-то на грани слуха, присутствуя, но не позволяя быть узнанными.

Люди попадались редко, встречаясь, раскланивались, бросали вежливые слова приветствия, на которые Ырхыз отвечал словами столь же вежливыми и ничего не значащими, а то и просто кивками. Гораздо больше несли взгляды. Удивленные, встревоженные, любопытствующие. Для этих существ она, Элья-Элы — животное и место ее в зверинце. Но Ырхыз нарушил правила.

Ему нравится их злить, в этом все дело.

Постепенно Элья привыкла и к коридорам, и ко взглядам, и к собственному наряду: светлой робе, обернутой вокруг тела несколько раз. Хорошо выделанная шерсть отлично грела и почти не кололась, хотя склана предпочла бы все же какую-то нижнюю рубашку.

— Не положено, — так сказал Ырхыз. Он же расплел ей волосы — еще одна часть еще одного обычая наир — и теперь, на ходу, продолжал наставлять:

— Поменьше говори, побольше слушай. И не вздумай рассуждать о Всевидящем, как бы тебя не втягивал в разговоры Вайхе. Ну да я его предупреждал, но кто харусов знает? Очищение — это важно, Элы. Только после него у тебя появится полное право быть в замке и рядом со мной. А главное — смотреть на меня, когда я сплю.

— А все это время?..

— Кое о чем Урлак позаботился. Понорок понорков хранит твой символ и отпечатки. И харусы сказали над ними нужные слова. Почти пришли. Главное, Элы, не бойся. Я уверен — демоны тебя не тронут.

Они пересекли колоннаду и, оставив в ней охрану, вышли во внутренний двор, вымощенный огромными плитами. В центре его возвышалась огромная башня-столб, завалившаяся на бок и подхваченная десятками рук-подпорок.

На задней части двора виднелись остатки столпов из черного камня, несколько башенок поменьше и какие-то статуи, возле одной из которых выстроились полукругом с дюжину женщин в одинаковых, темно-зеленых одеждах. Они раскачивались и пели, громко, заунывно, так, что и слов не различить.

— Проклятье, — выдохнул Ырхыз, глядя в сторону женщин с откровенным раздражением. — Наша матушка изволили… надо же какое совпадение. Смотри, сейчас увидишь.

Строй разомкнулся, ненадолго, но Элья разглядела крохотную фигурку в бирюзовом наряде, бережно держащую на руках ребенка.

— Каганари Уми и наш младший брат. Жаль, что церемония окончена, я бы хотел засвидетельствовать почтение. Сейчас сбегут.

Они и вправду ушли, спешно, словно силясь избежать неприятной встречи. Заметили? Наверняка. Ырхыза сложно не заметить.

— А…

— Свита, — пояснил тегин. — Идем.

— А…

— А мне свита без надобности. Идем! Вайхе и так заждался.

Под одной из опор на широкой скамье сидел мужчина в стеганом халате. Перебирая длинную нить из черных и белых бусин, он отрешенно взирал на мир сквозь запотевшие стекла окуляров.

— Кхм, — прочистил горло тегин, останавливаясь за несколько шагов.

Глаза харуса вдруг необъяснимо мигнули и словно провернулись в глазницах, оборачиваясь обратной стороной с блестящими белками и живыми черными зрачками.

— Вижу-вижу тебя, ясноокий тегин. — Мужчина встал, показав весьма невысокий рост, и приложил кончики пальцев к стеклам. — И ту, что ты привел, тоже вижу. Наконец-то. Но это не главное, главное — что ее до самых глубин зрит Всевидящий.

Не выдержав тяжелого взгляда — чего раньше за ней точно не водилось — Элья отвела глаза и вперилась в резьбу опоры. Золотарница? Снова золотарница? Здесь?

— Ты, тегин, пойди обойди Понорок понорков раз девять, подумай о хорошем, покажись Оку. А мы пока потолкуем с крыланой.

— Хан-харус, я же просил…

— Боишься ее языка, тегин? Зря. Не языка её бойся, а глаз. И сердца. — Харус моргнул, и Элья поняла, что на его веках просто-напросто вытатуированы еще одни глаза. Оттого и чувство, что смотрят на тебя неотрывно. — Хорошо, тегин, сейчас я с ней говорить не буду, но обещай мне, что по возвращении она проведет в беседах со мной не менее дня.

— Даю слово.

— Тогда можно и харусаров звать. День, как я и обещал, подходящий.

— Не надо, ясноокий, я ее сам спущу.

— Не пристало тегину…

— Я хочу.

— Ну раз так. — Хан-харус, главный харус замка замков толкнул массивную дверь, пропуская внутрь башни. Там оказалось неожиданно светло: Понорок был направлен точно на Око.

Кривые, покрытые сетью трещин стены пугали Элью вполне объяснимо. А вот колодец с каменным бортиком, и небольшая лебедка вызывали тревогу вовсе непонятную. Особенно странно это было потому, что Элья хоть и слабо, но чувствовала завихрения эмана. И отзываясь на них, побежали мурашки по коже, а спину задергало.

— Я не хочу, — прошептала она, когда Ырхыз подвел ее к краю.

— Молчи, глупая. Наговорилась уже сегодня. — Тегин натянул веревку и над краем повисла хитро сплетенная люлька с деревянным дном-седеньем. Приказал: — Садись.

— Комше, Всевид, комше, — запричитал хан-харус, внимательно наблюдая за происходящим. — Датемо на провиды тварицу неведому, но видому. Подо Чомым зоровищем датемо упред цу… девицу на смотровище твоим смотровятам, железым и зубатым, жарким и хладным, честным и черным. И будути твои знатовины обо цей девице полниться ото прозорых и ясных их росповедей. И будет се преду Чомом твоим, в Поноре твоем и се ты учомуешь Само.

Люлька качнулась над пропастью.

— Н-нет, — сдавленно захрипела Элья.

Но Ырхыз молча усадил ее, проверил все узлы, оттолкнул к центру.

— Побудешь там до следующего утра, а потом я тебя вытяну. Демоны не тронут, я верю.

Он верит? Он собирается скинуть ее в эту дыру непонятного происхождения?! И оставить болтаться до утра? Во исполнение очередного дикого обычая?! Да они все здесь ненормальные!

Элья хотела закричать, но не сумела и рта раскрыть. А тегин, заняв место у ворота, начал спуск. Над головой раздавался скрип, и утекали вниз слова харуса:

— Буде се неугодная — едаться смотровятами або служить смотровятам. Буде се ясновица бела и черна, буде служить Чому твоему Всевиду…

Голос таял, растворяясь в белом пятне света. Скрипел ворот, стонала натянутая веревка. А если перетрется? Или узлы развяжутся? Все ниже и ниже. Ырхыз, сволочь, мог бы и предупредить… Проклятье, не повернуться толком, и спину жжет. Ырхыз не стал бы такое терпеть…

Он сумасшедший. И человек. Какое ему дело до склан? Голова болит — это от вчерашнего. И от звуков. Почему здесь столько звуков?

— Мама, мамочка…

Слезы, вода, детский голос, такой знакомый. У Эльи нет детей и уже не будет.

— Комше, Всевид, комше, — скользило с высоты по камням.

Камни, в них все дело, в глыбинах, подернутых слабой зеленью, которая светится. Они срастаются, сжирая тонкую прослойку строительного раствора, заменяя ее чем-то иным, чему нет имени и нет состояния. Еще не живое, но уже не мертвое, оно — плоть и сосуды, сердце, сокрытое глубоко внизу. Медленно, неторопливо раздувается, грозя лопнуть, и потом судорожно схлопывается каменными стенками, проталкивая вверх воздух… не воздух, но…

…но почему здесь?… глобальная конфигурация… особенности взаимодействия…

Выдохнуть. Это чужое, чуждое, нельзя допускать его в себя. А оно просачивается сквозь поры кожи, вызывая нестерпимый зуд, но стоит прикоснуться, и тот сменяется болью.

Кричать. Звуки гаснут, звуки спускаются вниз, где становятся частью… Чего?

…золотянка и целых три гнезда скальянышей. Какие вам еще нужны доказательства? Зародыш здесь…

…скачет всадник по степи да на коне костяном. Дует ветер в дудки ребер, стелется гривой по хребту, оседает на травах моровою язвой…

Ей просто плохо от вчерашнего намума, пройдет, нужно расслабиться и дышать, глубоко, чтобы…

…что бы там ни говорили, но вся эта затея опасна. Система идеальна в теории, но вы-то понимаете, что практика — дело иное. И я боюсь себе представить, во что все это выродится…

… изменили условия существования… объединение племен… Ылаш…

Это имя она слышала, это имя она знает. Элья уцепилась за него и еще — за веревку. Держаться, пусть сводит мышцы судорогой, разламывая тело, пусть уродует, сминает, лишь бы не стерло совсем.

До этого момента она не представляла себе, как важно оставаться собой.

— Элья, — сказала она вслух. — Меня зовут Элья.

— Ырхыз…

Его нет. Ничего нет. Руки и ноги свободны настолько, что забывают о существовании чего-то, кроме этой самой пустоты. Только сверху дыра, единственный ориентир, который не дает сойти с ума, держит, указывает… А куда?

…погасит прилив… направит агрессию в нужное русло… сконцентрировав давление в одной точке, позволит остальному…

…а если точка не выдержит давления? Вы задавали себе этот вопрос?

Дышать. Элья забыла, как нужно дышать. И легкие слиплись, замыкая ядовитый воздух внутри тела. А он сворачивает кровь, и плоть каменеет, горит ненавистью, собравшейся здесь за долгое время.

Много ее. Чужая. Или уже нет? Ее. Собственная. Знакомая. Обжигающая, оплавляющая, убивающая.

Жить. Вдох и крик:

— Отпусти-и…

…и-и-и — визжит из колодца.

Стонет, накатывает волна за волной, удар за ударом, все ускоряясь. Не противостоять, но принять, прогрузившись с головой. Вода… небо… Око недремлющее жжется.

…мы обрекаем их на… другие смогут жить… меньшее зло… это лишь красивые, но пустые… зло…

Зло-зло-зло. В висках стучит. Зло наверху. Зло внизу. Зло повсюду. Убить, уничтожить, чтобы кровь по рукам, чтобы дым, чтобы огонь, чтобы все как…

… как будто вы не знаете, что мы не оставим их без присмотра… их всех.

Всех ненавидеть. Женщин, мужчин, младенцев, подростков, взрослых, стариков. Их слишком много для нее одной, но Элья справится. Она сумеет подарить каждому толику его собственной ненависти, и ей ответят. Всегда отвечают, потому что люди не могут иначе.

…иначе бесполезно… изменить что-то — значит быть готовым на жертвы…

…сомнения…

Смерть. Это ведь смерть? Какая она? Какая разная… она одна и та же. Камнем по затылку, проламывая череп, стальной струной по горлу, кровью захлебнуться, поймать копье… скачет, скачет конь костяной, по людям, по лицам. Скалится всадник, хохочет, хлещет нагайкой по хребту, волосы с мертвецов на ходу сдирает, сеть плетет. Поймать хочет, а Элья не может бежать. Не может!

…сомнения пусть останутся здесь…

…мамочка, забери меня, пожалуйста… я не хочу…

Надо-надо-надо, — каменное сердце наливалось яростью. — Надо…

Элья зажмурилась, зажала руками уши, вцепившись в волосы.

— Не надо, пожалуйста…

…не надо думать, что на этом все закончится. Контроль, контроль и еще раз контроль…нельзя забывать о контроле.

И о ненависти. Теперь Элья знала это совершенно точно.

Ырхыз сам стоял на вороте, сам и веревки развязывал, не обращая внимания на людей, собравшихся вокруг. Много их собралось, забив то малое пространство, которое оставалось между стеной башни и колодцем. Вон внимательный Кырым, ждет лишь знака, чтобы подойти и помочь. Урлак как будто увлечен беседой с седовласым старцем. Хан-харус замер с воздетыми руками… А вверху — круглый кусок неба, не синего — почти белого. И зеницей в этом небесном глазу — само Око Всевидящего.

У хан-харуса окуляры сегодня с желтыми стеклами. Это что-то значит?

— Идем, Элы. — Тегин протянул руку. — Держись. Все уже закончилось.

Да? А почему она все еще ощущает это? Уже не ненависть, другое, но столь же отвратительное, прилипшее к коже — содрать бы, ногтями, прямо сейчас, при всех. Но не поможет, оно внутри, впиталось, стало частью Эльи. И Ырхыза — на нем тоже есть метка Понорка понорков. И на остальных, собравшихся здесь, старательно отрицающих очевидное.

— Всевидящий милосерден, — сказал вслед харус. — Свершилась воля его!

Очередная ложь: не милосерден их Всевидящий, совсем даже наоборот.

А в покоях тегина мирно. Пустота. Запахи ладана, мирры и базилика. Горит огонь, сочатся дымом серебряные кадильницы, тает колотый лед в чаше с водой для умывания. Здесь ничего не изменилось, да и не могло измениться в срок столь краткий. И это хорошо. Элья вдохнула так глубоко, как смогла — пусть очищенный огнем воздух вытеснит тот, другой, принесенный из Понорка.

— Ты ведь спускался, — спросила она Ырхыза, когда смогла заговорить.

— Да. И не единожды. Я ведь тегин. Я должен.

Должен. Он должен, не Элья. Человеческие обычаи для людей, не для склан.

— А ты слышал? Слышал их? Голоса?

— Железные демоны приходили посмотреть на тебя. Все хорошо, Элы, они остались внизу, больше я тебя им не отдам. — Он обнял, погладил успокаивающе и тут же отстранился.

— Смотри, Элы, демоны взяли свою цену. — В руке Ырхыза был клок волос. Элья коснулась головы — и еще один клок упал на ковер. Ухватить, дернуть. Не больно совсем, волосы просто выпадают. Совсем.

А спину жжет неимоверно.

— По обычаю, когда дитя из одного рода переходит в другой, — задумчиво произнес Ырхыз, — его обривают, а волосы хоронят.

— Я не дитя!

— Ты больше не склан. — Опустившись на корточки, тегин принялся подбирать волосы. — Так решил Всевидящий.

Два ожога, которые сами собой образовались вокруг рубцов на спине, лишь убедили его в этом.

И куда здесь бить, если удара заслуживают все? Есть ли в этом хотя бы какой-то смысл для бьющего?

В следующие дни замок стал походить на закипающий котел. Незримое напряжение, скопившееся в стенах его, заставило двигаться мелкие пузырьки — прислугу. Передать, начистить, подготовить. Чуть позже появились бульбы покрупнее, вроде диван-мастеров. Проверить, обеспечить, доложить. Ну а к утру третьего дня поверхность котла вспучилась пузырями и вовсе огромными — к делу подключились шады. Обсудить, принять решение, снарядиться.

Только крыло кагана Тай-Ы сохраняло благоговейный покой. Бесшумно скользила прислуга, сонно щурясь, наблюдал за нею диван-мастер Алым.

Посажный Урлак, склонив голову, стоял перед ширмой лилового шелка. По ту сторону укрытия, разделившего комнату на две половины, находился ясноокий каган Тай-Ы. Близко. И далеко. Кажется, что преграда смешна: коснись лезвием и лопнет шелк, расползется неровными языками, но Урлак знал, как опасно даже приближаться к ширме. И разумно держался в пяти шагах от нее.

Стелется по полу дым курительниц, в клетках беззвучно разевают клювы белые амадины и соловьи, подрагивает, встревоженная сквозняком, а может, дыханием, шелковая стена.

— Он всё сделает правильно, — повторил Урлак, пытаясь не выдать одолевающее его волнение. — За ним будут следить и не позволят совершить глупости. А даже если и… Ни им, ни нам некуда деваться, договор будет заключен. Мне думается, даже если тегин снимет штаны и наделает на стол…

— Урлак, — голос, доносящийся из-за ширмы, был тяжел и нетороплив. Посажный сказал бы, неповоротлив. — Тебе давно пора укоротить язык. Ты говоришь о тегине, Урлак. И о важном для нас деле.

— Прошу меня простить, ясноокий, но с укороченным языком мне будет сложно помогать ясноокому Ырхызу. И еще сложнее — командовать своими вахтагами, безоговорочно верными Дивану.

Еще полгода назад Урлак и в кошмарном сне не мог представить, что скажет нечто подобное кагану. Но теперь все изменилось. И главным доказательством этого служило тягостное молчание.

— Всё готово к выезду, мой каган. Вайхе дал благословение и камень из стены Понорка. Оберег поможет справиться с крыланами. А я помогу справиться со всем остальным. Прикажите и посольство выдвинется.

И снова долгая тишина, лишь слабо позвякивает что-то за шелковой стенкой, лишь хлопают птичьи крылья, лишь звенит случайно задетая струна кеманчи. А может, не она? Может, это тетива звенит, предупреждая, что не так и слаб каган?

— Выезжайте, — произнес Тай-Ы. — Но запомни, Урлак, в случае неудачи я раздавлю вас. Всех. И не спасут тебя твои вахтаги. И не защитит тегина обычай. Я по воле Всевидящего рука дающая, я же — рука берущая. Смотри, как бы не пришлось взять больше, чем мне того хочется.

— Неудачи не будет, — отчеканил посажный, холодея.

— Тогда ветра в гривы, белого взгляда сердцам, а черного — головам.

— Благодарю, мой каган. Я передам ваше пожелание всему посольству, это порадует людей. Ясности вашим глазам.

Когда шаги Урлака затихли, каган Тай-Ы с облегчением откинулся на подушки, закрыв ладонями лицо. На пальцах его все еще выделялись тонкие полоски более светлой кожи, хотя давно уже каган не носил колец.

— Кырым, присмотри за ними.

Хан-кам коротко кивнул. Потом спохватился и произнес:

— Обязательно, ясноокий. Я пополнил запасы, вам хватит до моего возвращения. Из шагреневого флакона капать как всегда. Из гладкого — при острых приступах. И не увлекайтесь. А вот из нового — он квадратной формы — на самый крайний случай и не больше пяти капель. И как можно меньше света. Око для вас теперь имеет лишь темную сторону. Быть может, по приезду я смогу попробовать новую разработку, но ничего обещать не могу.

— Спасибо, друг, спасибо.

Хан-кам отвернулся. Каган же сощурил слезящиеся глаза и даже натянул край правого века пальцем.

— Я буду ждать тебя.

— Да пребудет с вами милость Всевидящего… мой каган.

На рассвете следующего дня котел-таки вскипел, сбрасывая крышку. Загудели трубы и затрубили рога. Зимний ветер развеял дымы, прикрыл поземкой уличную грязь и развернул полотнища стягов. Посольство во главе с тегином покинуло столицу.

Триада 4.2 Бельт

Иные полагают, что старый зверь — слабый зверь, к каковому лишь жалость испытывать возможно. Однако же иная старость есть матерость разума и духа, и телесная тщета здесь сугубо видимость одна. А посему мы скажем: старая лисица порой ценней молодого медведя.

Тауши Нанко, «Измышления о высоком искусстве охоты»

Многие тут умничают об охоте, а я скажу так — держи поширше глаза и уши. Ну и не перепутай след барсучишки с медвежьим. А то есть и такие мудрилы.

Неизвестный егерь из Ашшари.

«Безмерно рад, что моя предыдущая эпистола вызвала Ваш интерес. Еще раз подтверждаю, что все изложенное — правда. В качестве доказательства готов предъявить Вашим очам означенную персону лично. Прошу лишь немного Вашего времени и ручаюсь последним, что у меня осталось — собственным именем, что потраченное время окупится стократно. Жду указания места и дня встречи с известной поправкой на дорогу. И еще раз прошу соблюдать конфиденциальность в этом неоднозначном деле. Напоминаю: как вот это старое одинокое колючее дерево, вцепился ты корнями в отвесный склон и висишь. И иногда мне кажется, что до сих пор есть в тебе сила свернуть к демонам этот дряхлый ханмэ. Да и не только его».

Шад Лылах отложил в сторону письмо и крепко задумался. Впрочем, лицо его сохраняло выражение отстраненное, и лишь человек близкий мог бы определить, что прочитанное послание внушает дознавателю некоторое беспокойство.

— Давно балуетесь перлюстрацией? — он, наконец, соизволил нарушить молчание и взглянул на человека, сидящего напротив.

Тот был немолод, рыхл и одутловат. Завитая и подкрашенная бородка придавала физии некоторую солидность, как и обилие золота. Серьга в ухе, в губе, в лохматой брови, вызолоченные зубы, вызолоченные, чрезмерно длинные ногти и десятка полтора перстней на толстых пальцах. Человек хвастался богатством. И глупостью.

А еще — человек боялся.

— Итак, вы хотите сказать, что данное послание было получено хан-камом Кырымом от…?

— Я не знаю! Не знаю! Я лишь… я решил, что… там же сказано — конфиденциальность, то бишь секретность и всё такое. Темные делишки. — Он дергал себя за бороду, пытаясь успокоиться, но выходило плохо. — Я… вы знаете, ясноокий, я давно состою при лабораториях…

— Да, приписаны к ним аж за два месяца до собственного рождения.

— Мой отец возлагал надежды. И я оправдывал! Я, в конце концов, квалификацию имею!

— Премного рад, что вы оправдали ожидания отца. Его заслуги мне известны.

Человек вспыхнул.

— Вы не понимаете! Кырым, — имя бородач произнес шепотом. В отличие от всего остального: — Выскочка! Самодур! Отщепенец! Его гипотезы ненаучны, а эксперименты не могут считаться достоверными, ибо нарушают как минимум четыре…

— Увольте меня от вашей подковерной возни, милейший. — Шад поднял лист. — И скажите откровенно, вы действительно думаете, что мне нечем заниматься, кроме этого? Что вот сейчас, в разгар танцев со скланами, я буду дергать уважаемого хан-кама из-за какого-то смутного «сохранить конфиденциальность»?

— Вы не понимаете! Как раз в трудный для страны момент он пытается… Это наверняка связано с перераспределением мест в штудии управления големами! Он пропихивает недоучку, собственного протеже! А это, не побоюсь — важнейшая, стратегическая область, которая обеспечивает безопасность каганата! В ней не место абы кому!

А ведь он действительно верит в тот бред, что несет. И не врет ни капли — слишком труслив, для такого придти сюда — уже подвиг. Интересно, сколько он решался? День? Два? Десять? Или просто выжидал, пока Кырым уберется из замка? Скорее всего.

Боится за сынка, которого могут оттеснить от прикладного големоводительства? Да куда ж ниже-то?

— П-простите, — кам с кряхтением приподнялся. — Мне пора.

— Сидеть! — рявкнул Лылах, нимало не заботясь о том, что его услышат. В его покоях лишних людей нет, разве что сам этот, толстый. — Когда было доставлено?

— Н-на Ус-сыпины, — толстяк посерел. По всему он крепко раскаивался, что покинул уютное крыло камов, вытащив один из секретов, столь тщательно охраняемых очередной бело-черной дверью.

— Хотя бы какие-то сведения об отправителе? Предположения?

— Н-не з-знаю. Я… я случайно… я доступа не имею… к…к вестникам п-первого класса. А этот другой. Второго. И со снятой блокадой. Я… я подумал.

— Ты подумал, что это удобный случай. Воспользовался.

— Да как вы смеете! Я… я ради блага страны! Я верен кагану! Я…

— Ты сейчас успокоишься и подробно изложишь все обстоятельства дела. — Шад Лылах откинулся на спинку кресла, устремив на собеседника почти дружелюбный взгляд. — Ради блага каганата и своего собственного, многоуважаемый Ныкха. Мы ведь оба об одном радеем, верно?

Кивок.

— Так кто автор письма?

— Я не знаю! Всевидящего ради! Я лишь подумал, что если вестник не в хранилище, но в личном кабинете Кырыма, то послание важное. Я прослушал и записал. Он без блокады был… И все. Еще… еще пожалуй, могу сказать, что отправитель — не кам. И модель устаревшая, на трехсуставчатых крыльях, тогда как сейчас на всех используют по два сустава с верхним шарнирным, а не плоскостным. Это моя идея была! Моя! А он присвоил!

Постепенно заводясь, толстяк забывал о страхе. Лицо его, наливаясь кровью, приобретало характерный болезненно-багряный цвет, свидетельствующий о больных сосудах. И дышал он сипло, с прихлюпыванием, то и дело за грудь хватаясь. Значит, с сердцем не все в порядке. Доводилось Лылаху видеть подобный контингент: крайне сложно допрашивать, чуть пережмешь и все, только закапывать. Конечно, эман поддержит, но…

Камы не одобрят допрос своего. И с эманом туговато, так что овчинка выделки…

— Клеймо? — Шад отбросил неуместные мысли. Рано пока, слишком уж все непонятно. — Герб?

Ныкха лишь развел руками. А вот это уже интересно. Конечно, в самом письме нет ничего криминального, более того, оно подозрительно обыкновенно, но вот факт, что вестник использован немеченый…

— Что-нибудь еще?

— Еще? Хан-кам в тот же день назад его отправил, я… я точно знаю. А перед самым отъездом еще одного получил.

— Но добыть известия не удалось?

— Нет. Он… он вестника разобрал. Сказал, что в таком старье меди на двоих новых, только опять же, сам возился. Обычно поручает кому-то, а тут… целый вечер потратил.

Еще одна странность. Нет, по отдельности все объяснимо, все понятно, но вместе… И не в фактах дело, точнее не столько в них, сколько в том ощущении неловкости и неуютности, которое появилась у шада уже достаточно давно, предупреждая о грядущих переменах.

Ощущениям своим Лылах доверял.

— А взамен из хранилища исчез вестник первого класса. Вроде как взят для личного пользования Кырыма, — продолжал делиться информацией Ныкха.

Мало, мало данных: обрывки, подозрения, нестыковки, нелогичности. Но именно с таким материалом и привык работать Лылах.

— Очень интересно.

— Да… и еще, ради блага Наирата… подозрения имею, что Кырым… хан-кам Кырым… — Ныкха вдохнул поглубже и, вцепившись руками в ондатровую опушку жилета, выдохнул: — Имеет злоумышлять против здоровья кагана, тегина и юного владетельного князя Юыма!

На несколько мгновений в покоях шада Лылаха воцарилась тишина, нарушаемая лишь звонким пением кенара. Да и тот в скорости замолчал, нахохлился, точно подозревая, что внизу, под клеткой, случилось неладное.

— Вы понимаете серьезность этого обвинения?

— Оно… я готов засвидетельствовать! Это правда! Я, может, и не столь талантлив, как мой отец. Иные считают меня… эээ… Но я кам! Я квалифицированный кам, с самого раннего детства постигавший науки! Я способен сопоставить некоторые вещи, каковы другие просто не замечают. Или не желают замечать.

— Какие вещи? — Лылах убрал письмо в ящик стола, который запер на ключ. Поднявшись, постучал пальцем по клетке, заставив кенара слететь с жердочки. Подошел вплотную к Ныкхе и, склонившись, очень тихо повторил вопрос: — Какие вещи?

— Смеси, которые он составляет для ясноокого кагана. Якобы укрепляющие.

— А на самом деле?

— У него в кабинете в склянках сырье синквичии, лофофоры, трихоцеруса пачано, кхарнской руты, иохромы, голубого лотоса. Это навскидку.

По меньшей мере о двух растениях из этого списка Лылаху доводилось не только слышать, но и использовать их. Не для лечения, правда. Плохо, очень плохо, если об этом начал задумываться такой идиот как Ныкха.

— Есть и иные компоненты, не менее опасные, но менее известные. Вы понимаете? Из этого нельзя приготовить укрепляющий бальзам! — Ныкха замер, уставившись на собственные руки. — Да, иногда их используют, но для смесей, которые… которые…

— Договаривайте.

— Которые купируют очень сильные боли, глушат чувствительность. Или убивают, если чуть перестараться с дозировкой.

Вот так человек делает решающий шаг. Еще не зная об этом, он уже идет в никуда. Блестит потом переносица, переливаются разноцветными огоньками драгоценные перстни, лоснится жиром растрепанная борода. Никчемушный человек. Бестолковый. Глаза таращит и продолжает говорить.

Приговаривать.

— Ясноокий каган намного реже стал радовать подданных появлениями. Светлейший тегин также много времени проводит в уединении… А ведь сколько дел требуют выездов…

Выразительное молчание и еще более выразительный взгляд. Ну и что с ним делать? Нет, решение уже принято, оно возникло сразу, как только Ныхка вслух сказал о том, о чем сам Лылах и думал-то с оглядкой. Но… жаль, безусловно, жаль терять человечка, которого можно было бы еще попользовать. Неприятно признавать, что прощелкал такого говоруна под самым боком у Кырыма. А ведь когда-то забрасывал крючок на этого Ныкху, да не подсек, переоценив трусость и глупость неудачника.

Ладно, с паршивой овцы… Жаль, сердце у него больное, без эмана много не вытянешь.

— Знаете, многоуважаемый Ныкха, — Лылах старался говорить мягко, доверительно. — Вы заставили меня пересмотреть сложившуюся ситуацию и ваш в неё вклад. Хотелось бы воздать должное вашей памяти и аналитическому складу ума.

На самом же деле Лылаху больше всего хотелось, чтобы часть его предположений оказалась неверна.

А из мелочей — узнать, о чем писал Кырыму в других посланиях некто умный и хитрый, подписавшийся в перехваченном письме каким-то шифром, понятным только старому хан-каму…

«Безмерно благодарю за оказанное доверие, опасность которого для Вас осознаю всецело.

Внезапно возникшие обстоятельства таковы, что находиться в родном ханмэ стало опасно как для Вашего покорного слуги, так и для личности, Вас заинтересовавшей. Потому, дерзнув нарушить договоренность, я смею выдвинуться к означенному Вами месту до срока, где и буду дожидаться встречи.

Экспедиция моя не вызовет постороннего нежелательного интереса, ибо будет означена как ежегодный дозволенный выезд. Персона старца при внучке и небольшой охране не возбудит чрезмерного любопытства, тем паче, что нынче есть цели куда более привлекательные.

Также благодарю за запас эмана и нового вестника, с коим и отсылаю письмо.

Напоминаю: когда-нибудь ты окажешься на эшафоте. Или ты планируешь пережить кагана и тегина в придачу?».

Преотвратно ныло растянутое плечо, стреляло, отдавая мелкой болью в пальцах, и напоминая о вещах, о которых Бельт предпочел бы забыть. Спаслись и ладно.

Закончив накладывать повязку, Ылым поспешно покинула комнату. Хлопнула дверь, качнулось, встревоженное сквозняком пламя, загудел в воздуховодах ветер и застонал, подымаясь, Орин. Одной рукой он опирался на стену, другую прижимал к груди, точно от этого ему могло полегчать. Выглядел он жалко, но жалости не вызывал, скорее желание ухватить за патлы да приложить хорошенько о стену, чтоб раз и навсегда, через боль, юшку кровавую да рожу разбитую дошло, чего можно делать, а чего нельзя.

— Туда садись. — Старик Хэбу указал клюкой на диванчик, и Орин подчинился.

Бельт, не дожидаясь приглашения, сел на пол, сунув под зад одну из подушек, и скрестил ноги. Он догадывался о содержании предстоящего разговора, но о догадках своих предпочитал помалкивать.

Хэбу же не торопился. Стоял, опираясь на клюку, слегка покачивался из стороны в сторону и изредка дергал головою влево. Снова скрипнула дверь, впуская слугу с подносом. Подогретое вино, пахнущее травами и медом, пришлось кстати. Но перед Орином оказался кубок с иным варевом, темным и густым.

— Пей! — рявкнул Хэбу, добавив в полголоса нечто нелицеприятное.

Видно, напиток было горячим или горьким, потому как Орин глотал и кривился. Допив, поставил кубок на стол и кое-как устроился на диванчике.

— Я принял вас в своем доме, не прося взамен ничего, кроме толики уважения к Мельши и роду Ум-Пан. Всевидящего ради, что я получил? Мальчишку, который прихоти ради наплевал на всех и вся? Что стало бы со мной, попади ты, слепец, в руки кама? Что стало бы с моей несчастной внучкой? Об этом ты подумал?

— Я не…

— Заткнись и слушай! — процедил сквозь зубы Бельт.

— Вот именно, вот именно. — Хэбу пригубил вина, перевел дух и заговорил тише. — Семь хвостов… цвет какой?

— Темно было, — сказал Бельт.

— Б-белый, — тихо сказал Орин. — Рыжий. Еще два белых, вместе связаны. Три черных.

— Гыры! Ты, идиот несчастный, поночник слепорожденный, напал на карету Гыра! Того самого Таваша Гыра, который лишь кагану и кланяется! Который раздавит тебя как блоху, и меня с тобой!

Похоже, все еще серьезнее, чем казалось до того.

— А к тому еще и голем. Странно, странно. Гыр скорее вахтагу конников взял бы, если только, конечно… — Хэбу замолчал, смежив веки, но было видно, как под тонкой кожицей век бегают глаза. — Гыры, значит. Если ты не ошибся, мальчик.

Орин мотнул головой и открыл было рот, но встретившись взглядом с Бельтом, благоразумно промолчал.

— Если ты не ошибся, то и тебе, и многоуважаемому Бельту нельзя оставаться в Мельши. Похоже, что на сей раз ты действительно крепко разозлил Всевидящего. С одной стороны, коллектор Якыр и разъезды, с другой — карета уважаемого Гыра, которому в местных краях делать нечего, а в карете — голем. Престранно, неправда ли? И я не удивлюсь, если к вечеру в ворота замка постучат кунгаи кагана с требованием досмотра, каковому я, несчастный, не смогу воспротивиться. А такой досмотр для меня все равно, что приговор!

Картинка, вырисованная стариком, не радовала. Тут волей-неволей про кол, Лаской упомянутый вспомнишь, а заодно и пожалеешь, что не выбрал смерть быструю и куда менее болезненную. А не врет ли дед? С него станется страху поднапустить. Шли-то быстро, и по тракту, и потом по тропе, и по реке замерзшей. А тучи завидев, затаились, ждали, когда снег пойдет. И ледяному крошеву метели обрадовались, что следы заметет. Или камам снег не помеха? Может, не зря поговаривали, что кам на человека не глазами, а малым оком глядит и зрит насквозь? И что никакие ухищрения, хоть ты шкуру свою наизнанку надень, не помогут? Но с чего камам за Орином бегать? Паскудник, конечно, но не тех величин, чтоб эман на него тратить. Значит, случайно все ж. Ошибся старик. Или их неприятностями свои собственные прикрыть норовит. А не его ли собственная голова нужна камам?

— Решение мне видится одно, — снова заговорил Хэбу, обращаясь к Бельту. — Нам в срочном порядке необходимо покинуть ханмэ.

— Разъезды, — напомнил Бельт.

— Разъездов надлежит бояться швали, что промышляет на дорогах, но никак не благочинному семейству, которое под охраной нескольких наемников, за каковых может поручиться родовым именем, следует в дозволенный выезд.

— Дозволенный? — спросил Бельт и испытал жгучее желание прикусить язык. Прежде Хэбу никогда на него так не смотрел.

— Словом кагана Тай-Ы роду Ум-Пан запрещено покидать ханамат Мельши чаще, чем раз в год. Вот этот раз и наступил. Празднества в долине Гаррах в честь победы и замирения — чем не повод?

Долина Гаррах? Празднества? Да там же толком кости в землю не ушли. Хотя с другой стороны — самое то местечко. Многолюдно будет: раскинутся ярмарки, перетекая одна в другую, приманивая народец с округи; людишки понаедут торговать, покупать или глазеть на товары да чудеса, в актерских балаганах укрытые. Будет полно фигляров, за камов себя выдающих, ворья, шлюх, пьяниц, вахтангаров. Опасная затея туда соваться, а ну как признает кто беглого камчара?

— Цвета Ум-Пан будут вашей защитой, — ответил на невысказанную мысль Хэбу. — Прошу вас, многоуважаемый, поверить мне. Я привык отдавать долги и исполнять обещания. И ко всему прочему, вышло так, что по воле Всевидящего наши пути связаны. Через него.

Он указал на Орина, прикорнувшего на диване. Парень что, спит? Старик кивком подтвердил догадку и, приложив палец к губам, в полголоса пояснил:

— Это настой действует. Ему нужно отдохнуть, а вам — собраться. И еще: полагаю, бессмысленно уговаривать вашу подругу остаться в Мельши, а посему прошу вас сделать так, чтобы внимания она не привлекала. Пусть выглядит и ведет себя либо как женщина, либо как мужчина, но не как женщина в мужской одежде. Идите, собирайтесь.

— Да пошел он! — Ласка, услышав просьбу, взбеленилась.

Тотчас на пол полетела шуба, поверх которой легла простынь, а уж на нее посыпались вещи, которые Ласка одна за одной доставала из-под лежанки: два серебряных кубка, кинжал с узорчатой рукоятью, пара ложечек с гербом Мельши, вязанка тонких цепочек.

— Уходить надо, Бельт! Ты что, всерьез решил туда ехать? Да дед сдаст нас первому разъезду, получит десяток монет и будет хихикать, глядя как ты корчишься на колу. — Нырнув под кровать, она добавила к прочему барахлу потемневший серебряный оклад.

— Где взяла? — поинтересовался Бельт, подхватив один из кубков. Старый вроде, но красивый, с замком-крепостью, исполненным в мельчайших деталях. И кладку разглядеть можно, и флажки крохотные на зубчатом оголовье, и даже петли невиданного растения, обвившего понорок. Вот уж где напридумывали, у понорка-то на два шага ни трава, ни даже, говорят, полынь с крапивой не растут, не то, что эти петельки.

— Какая разница, где взяла? С тобой поделюсь, только поехали. Бельт, пожалуйста, уедем отсюда!

— Куда? — Второй кубок был парой первому и рисунок на нем отличался разве что некоторыми деталями. Например, стены понорка были чистыми, как и полагалась, а из каменной трубы тянулся то ли ветер, то ли дым подземных кузниц.

И откопала ж Ласка где-то такое, на местном столе кубки попроще стояли.

Она же, сев на шубу, прижала оклад к груди и прошептала:

— В Лигу. Или в Кхарн. Я по кхарнски могу немного, и ты научишься, ты же не глупый, хоть и ак-найрум.

— Ну, спасибо. — Бельт поставил кубки на стол, сгреб цепочки и ложечки в ладонь и, взвесив, заметил: — Я хоть и всего-навсего найрум, но привычки гадить, там, где живу, не имею.

Вспыхнула, оскалилась было, готовясь дать ответ, но сказала явное другое, чем собиралась:

— Думаешь, он нас из милосердия приручил? Нет, Бельт, он — наир. А у наир, что бы там не говорили харусы, милосердие в добродетелях не значится.

Выехали на следующее утро. Пара битюгов, застоявшихся в конюшне, с места приняла в бодрую рысь, заставляя старую карету подпрыгивать и опасно раскачиваться на заметенной снегом тропе. Порошило. Отливало сталью небо, в прорехах туч виднелось Око, казавшееся по-утреннему сонным и мутным, бежали вдоль дороги длинные тени.

Тихо здесь, спокойно. То ли будет на Красном тракте? Но пока дремлет на козлах Гайда-кучер, уже без страху откинувшись на темное пятно, которое хоть и терли-затирали, да так и не выскребли. Зевает в седле Ласка, и вряд ли вообще помнит она о пятне и Кинахе-вознице, которого пришпилила стрелой к стенке этой самой кареты. Вздыхает да ерзает Орин, то и дело рукой прихватывая бок. Но это уже не столько от боли, сколько от того, что мелькает за оконцем кареты бледное личико Майне.

Всполошено захлопав крыльями, поднялся слева глухарь, и возница, выныривая из полусна, замахнулся хлыстом, заорал:

— Э-ге-гей! А ну пошли!

Кони послушно взяли в галоп, свистнула, подгоняя каракового жеребчика, Ласка, подтянулся и Орин, а Бельт медлил. Может, и вправду нужно было уехать? В Вольные города, или в Кхарн, пусть он и по-кхарнски не болтает? Хотя вон и здесь службу найти можно…

Бельт оглянулся: сквозь белую мглу снегопада еще проглядывал черный силуэт Мельши. Издали замок не казался ни старым, ни разваленным, скорее уж таким, каким был на кубках. И стены, и башни, и даже дрожащий воздух там, где должен находиться понорок.

Видимо, на самом деле все иначе, чем кажется.

Еще за несколько дней пути до долины Гаррах дорога влилась мелкой жилкой в Красный тракт. И ожила. Первыми появились крестьянские подводы. Ехали целыми семьями на набитых шерстью мешках, притыкали промеж клетей с курами мешки и колыбели, устраивая с одинаковым удобством поросят на продажу и детей. Люди кутались в рванье, глядя с обреченностью и злостью, а завидев карету да конников, поспешно съезжали в сугробы при обочине. Чуть позже появились возки бродячих артистов; крашеные охрой да убранные тряпичными флажками фургоны шлюх, солидные купеческие сани, каковые, прикрываясь нанятой охраной, занимали центр тракта, и тогда Бельту приходилось орать:

— Дороги!

Уступали редко, но Бельт старательно драл горло, надвигая на самые брови шапку с красно-желтым султанчиком. Жалко, что под плащом не видно куртки в тех же цветах, говорящих, что не сброд по дороге едет, а охрана уважаемого человека.

Впрочем, слишком много было у Хэбу Ум-Пан в прошлом и слишком мало в настоящем, чтобы его уважали по-настоящему.

До Гарраха не дошли, хотя оставалась самая малость — с полдня пути вверх по речке Смеле. Но Хэбу по одному ему ведомым резонам решил остановиться в Охришках — деревушке небольшой, хозяйств на двадцать, но зато с собственным молельным домом. Имелся тут и постоялый двор, которым, правда, наир побрезговали. Вместо этого Хэбу выбрал дом почище, выкупив во временное пользование двор. Покорно и сноровисто хозяин вместе с сыновьями собрал остовы шатра, поверх которых натянули сначала шкуры, потом раскатали поверху толстое войлочное полотно, каковое накрыли еще одним слоем шкур и снова — войлока, и только тогда накинули красно-желтый шелковый чехол. Когда же стали разгружать карету, Бельт окончательно уверился — стоять им в Охришках долго. Ну стоять — не бегать, так что особого недовольства этот факт у него не вызвал, в отличие от Майне, которой деревенька явно пришлась не по вкусу. Видать, не такого ждала она от выезда.

Скучно было в Охришках. Тоскливо. Ревела по утрам скотина, лаяли собаки, дымили трубы, суетились люди, изо всех сил стараясь не замечать неудобных гостей. А количество таковых росло. И вскорости растянулись вдоль тракта костры, собирая сброд самый разномастный, из тех, кому в саму долину путь заказан. Правда, против Бельтовых опасений, неприятностей подобное соседство не приносило. Видно, цветной шатер Хэбу да копье с девятью подрезанными конскими хвостами в серебре сами по себе отпугивали голытьбу, вынуждая искать добычу попроще.

И вот тогда Бельт совершил ошибку, за которую впоследствии неоднократно себе пенял. Нет, он не расслабился, не потерял осторожность, скорее уж целиком сосредоточил внимание на Орине, опасаясь, что тот ввяжется в игру или в драку пьяную. А случилось иное: пропали Ласка и Майне.

Хотя нет, говорить следовало иначе: пропала Майне, а с нею и Ласка. И это, более чем странное совпадение вызывало мысли совсем уж нехорошие.

— Сука! — Это было первое слово, сказанное Орином, когда стало понятно, что Майне нет ни в шатре деда, ни в доме, ни в сарае, где ей точно делать было совершенно нечего, ни в поставленной за домом карете.

Младший хозяйский сын, заикаясь и запинаясь, рассказал, что самолично видел, как «поутряни госпожа за вароты вышла, да не сама-сь, а с охраною в однером человеки». Видела парочку и старуха-гадальщица, которая уже три дня как обосновалась неподалеку с кубком, набором каменных вороньих глазок да несколькими амулетами «на достаток». Чуть позже «благородственную даму, обнимавшуюся со стражником» приметили бродячие артисты, которые, правда, были крепко пьяны и горазды присочинить. На том след и оборвался.

— Это она, это Ласка! — Орин мерил шагами двор, стараясь не смотреть на Бельта. — С-сука! Я к ней… Я простил, а она… Исподтишка! По самому дорогому. А ты, ты ведь обещал! Ай, ладно.

— Куда они могли пойти? — Хэбу Ум-Пан был гораздо более сдержан, но побледневшее, разом осунувшееся лицо свидетельствовало, что судьба внучки ему весьма не безразлична. — Куда? Ведь лошадей не взяли.

Вот именно, что не взяли. А Ласка не настолько дура, чтоб рассчитывать вернуться. Тогда почему она оставила жеребца, седельные сумки, в которые — тут Бельт не сомневался — было чего спрятать, серую жилетку из козьей шерсти, выменянную у хозяйки на моток шелкового шнура, и даже лук с колчаном.

— Я ее убью! Если хоть волос упал, если она осмелилась, если… Найду и… — Орин врезал по стене кулаком.

— Найди сначала. — Бельт поднялся.

В стенаниях и размышлениях особого смысла не было, равно как и в ожидании. Артистов нужно трясти, и тех, кто с ними у одного костра кормится. Или у соседнего. Или еще через один. Много, конечно, но милостью Всевидящего вдруг да повезет?

Может, не поздно еще вытащить одну глупую наир из очередной кучи дерьма, в которую та вляпалась. Вытащить и выпороть.

— Девочку мою найдите, — тихо сказал Хэбу. — Обещайте, лгите, угрожайте, убивайте, в конце концов, но найдите Майне. Без нее многое теряет смысл.

Кто бы спорил.

А служба, похоже, приобретает характерные очертания. Разумеется, Бельт весьма ценил стабильность, но никак не в нынешнем виде.

— И еще одно. — Старик провел руками по лицу. — Все, что будете делать, делайте тихо. Сейчас мы не можем позволить себе привлечь внимание. И поторопитесь. Проблема должна быть улажена до встречи. Тот, кого мы ждем, не захочет ввязываться еще и в это.

«В кратчайшие сроки получить новый отчет от агента Возничий. В случае отсутствия такового получить любую информацию с подотчетного ему объекта иными способами. Вторичная задача: установить причины затянувшегося молчания Возничего.

И Кумшан, засунь свои оправдания поглубже в задницу. Заодно и подготовишься. Или ты прекращаешь крутить хвостом и исправляешь ошибку, или отправляешься на кол».

Пытаясь отвлечься от грядущей встречи, Лылах прокручивал в голове служебную записку, что отправил с полчаса назад. Поздно, очень поздно. Нужно было много раньше. Неприятные мысли снова полезли в голову, делая ожидание еще более тягостным.

Нет, нужно обо всем забыть хотя бы на эти несколько минут, просто отодвинуть за ту невидимую ширму, которая ограждает от лишних нервных дерганий. Они сейчас только во вред.

Мысли пусты и чисты…

Белое перо амадины упала на открытую ладонь. Хороший знак? Или напротив, дурной? Шад Лылах не очень верил в знаки, скорее уж место, обстоятельства и нелегкий характер предстоящей беседы побуждали прислушиваться не только к голосу разума.

Птицы молчат. Когда это произошло? Месяц? Два? Три тому? Еще одна мелочь из пропущенных. Неужели, он стареет? Расслабился, заплыл жиром, ударился в тщету дворцовых игрищ и пропустил…

Диван-мастер Алым, степенный старик в простом одеянии, вышел из-за ширмы и поманил за собой.

Значит, разговор будет, но не здесь. Что ж, Лылах согласен, Лылаху ни к чему свидетели, даже если это всего-навсего слуга, поддерживающий пламя в чашах. Или стража у дверей. Или еще кто-нибудь невидимый. Впрочем, таковые будут всегда. Ясноокий каган ни на мгновенье не оставался без охраны, и не сам ли Лылах некогда настоял на том?

Комнатка, в которую привел Алым, была мала и убога. Шелк на стенах потемнел, местами, что уж вовсе недопустимо, пошел розовыми пятнами плесени. Полировка массивного стола, занимавшего едва ли не половину помещения, поблекла. Старый подсвечник заплыл патиной и воском, а на светлом атласе гостевого кресла выделялось черное пятно. Нет, не черное — темно-коричневое, знакомое.

Еще один знак.

— Садись, — велел Алым, указывая на кресло. — Жди.

К счастью или нет, это ожидание продлилось недолго. Крохотная дверь, замаскированная портьерами, отворилась, и Лылах, торопливо вскочив, согнулся в поклоне.

— Да пребудет с вами взгляд и милость Всевидящего!

— И с тобой, друг Лылах. Садись. Рассказывай, что вновь потревожило наш с тобой покой.

Лылах разогнулся и, сжав в кулак пойманное перо — белое, хороший цвет — поднял взгляд на кагана Тай-Ы. И в который раз мысленно отметил, что юный тегин поразительно похож на отца. Те же широкие скулы и пухлые губы, медная кожа и светлые волосы. Та же манера смотреть на собеседника сверху вниз, еще не оценив, но уже презирая. Те же жесты — прикосновение большого пальца к подбородку, свидетельствующее о задумчивости, поворот головы чуть вправо.

Но не об этом сходстве думать надо.

Лылах излагал полученные сведения кратко и сухо.

— Ныкха жив? — Каган, взяв со стола обожженный колпачок на длинной ручке, погасил две из трех свечей, погружая комнату в душный сумрак.

— Пока да.

— Почему?

— Мне подумалось, что вы сами пожелаете побеседовать с ним. Он не лжет. Он…

— Он занял место лишь потому, что Кырым до сих пор помнит о своем учителе и чтит эту память. Ныкха — слабое, тяготеющее к интригам существо.

— Но неплохой специалист по травам, — осмелился заметить Лылах. — Он утверждает, что состав вашего лекарства не совсем соответствует…

— О чем ты беспокоишься? О моем здоровье? О Наирате? О своем месте?

В сумерках что-то хрустнуло, словно кость переломили. А перо в руке промокло от пота.

— Мое место у ступеней вашего трона, мой каган. Благо же Наирата всецело зависит от состояния вашего здоровья.

Приглушенный смешок. Молчание. Дыхание. Тяжелое, натужное какое-то, нездоровое. И подозрение, то самое, возникшее уже давно, окрепло, более того, переросло в уверенность. Кагану дают те лекарства, которые нужны. Вопрос лишь в том, сколь долго они будут помогать.

И жаль, что Ырхыз похож на отца лишь внешне.

— Нет, Лылах, я не дозволяю тебе беспокоить Кырыма. Он знает, что он делает. Я знаю, что он делает. Этого достаточно.

— Но и тегин, он тоже получает… укрепляющий бальзам.

— Ему после ранения на пользу. Не будем больше об этом, Лылах.

— А письмо? Разобранный вестник? Возможен сговор с целью…

— Убить того, кто уже умирает? Посадить на трон наследника?

— Или…

— Осторожнее, Лылах. Сейчас ты лезешь не туда, куда надо. Каганом будет сын Тай-Ы, а остальное тебя не касается. Знай, что бы ни произошло, сделано это будет с моего благословения.

Холодок по спине и впервые, пожалуй, с начала этого разговора — страх. Совсем как тогда, много лет назад, когда в похожей комнате обсуждался некий план, детали которого шад Лылах предпочел забыть для собственной безопасности. Правда, всякий раз, оказываясь в покоях кагана, он отчего-то вспоминал, что прежде шелк на ширме был желтый… Пока на нем причудливыми узорами не расцвела кровь прежней каганари рода Ум-Пан, несчастной жены Тай-Ы, собственноручно убитой им девятнадцать лет назад.

— А вестник и автор письма… — Шелест ткани, скрип старого дерева, освобождающегося от веса и тень кагана, в сумерках искаженная, грозная, как и когда-то прежде.

— Хэбу Ум-Пан, как я полагаю, — произнес Лылах. — Я помню давние распоряжения на его счет.

— Тем более. Кырым по-своему присматривает за старым червем согласно приказу. Не ты один, Лылах, не ты один.

Проклятье! Настолько беспомощным шад давно себя не ощущал. Значит, Кырыма трогать нельзя, нужно только приглядывать.

Как всегда.

— Почему вы уверены, что Кырым не предаст? Что он не вступил в сговор с Ум-Пан? — нервозные ноты в собственном голосе неприятно резанули ухо.

— А что Ум-Пан может предложить такого, чтобы Кырым предал? И чем эта встреча будет отлична от многих прочих, о которых я знаю? Ответь мне, Лылах. Ответь себе. Не ищи заговора там, где его нет. Или найди то, что действительно может стать доказательством.

Но как и где искать? И стоит ли?

Стоит, хотя бы для того, чтобы определиться с союзниками. И Лылах, выстроив весь складывающийся узор, задал последний вопрос:

— Могу ли я дерзновенно просить о беседе с сиятельной каганари Уми?

И в этом ему было отказано.

После ухода Лылаха, еще одна портьера скользнула в сторону, пропуская человека доверенного и неприметного. Из-за двери потянуло сквозняком, который тут же задул и без того слабое пламя единственной свечи.

— Он не успокоится. — Диван-мастер Алым взял кагана за руку. — Он в смятении.

— Что ж, ему положено догадываться обо всем чуть раньше других. — Ясноокий Тай-Ы сделал несколько неуверенных шагов и, ударившись об угол стола, зашипел от злости.

— Эта комната, почему вы не разрешаете изменить ее? Всего лишь день, и …

— Ты лишишь меня памяти. Восточная башня замка Чорах, винтовая лестница и дубовая дверь, которая запирается снаружи. Думаю, Ырхыз тоже никогда не позволит уничтожить ее.

Алым молча поклонился, принимая решение, но не соглашаясь с ним. Впрочем, каган поклон скорее ощутил, чем увидел, и совсем не потому, что в комнате было темно.

Слух о таинственном исчезновении толстяка Ныкхи на некоторое время взбудоражил двор, но в скорости утих, ибо был Ныкха личностью весьма малосимпатичной. Единственными, кого случившееся взволновало на самом деле, были золотых дел мастер да портные, которые потеряли клиента пусть и привередливого, но богатого и чуткого к веяниям моды. Впрочем, и они утешились довольно быстро.

В отличие от старой Кинаховой вдовы Ульке, которая каждый день навещала могилу мужа у стен замка Мельши, чтобы поплакать о скорбной вдовьей доле и в очередной раз проклясть рыжую стервозину, чья стрела оборвала жизнь Кинаха-возницы. Поплакать да еще укорить себя за нерешительность. И было — отчего.

Почти сразу после похорон хитрая Ульке, тихая Ульке, Ульке, знающая ханмэ лишь немногим хуже его хозяев, легко пробралась в комнату под самой крышей. Она долго смотрела на спящую Ласку и выбирала на грязной шее место, чтоб ловчее ткнуть ножом. А рыжая тварь тем временем посапывала и ворочалась. Уже занеся руку, Ульке вдруг замерла, рассматривая округлившийся живот, что вдруг показался из-под полога шубы. А потом ушла так же скрытно, как и появилась, не потревожив даже чуткого Бельта.

Позже, после многодневных наблюдений, возничиха поняла, что ошиблась тогда в темноте. Приняла, видно, за сноси теплый платок или иную укрывку. А может это Всевидящий дал ей взглянуть на проклятую девку своим Оком?

Чтобы там ни было, через неделю Ульке вернула нож в захоронку в полузатопленном погребе. Об этом тайнике ей знать вроде как и не полагалось, но что может скрыть муж от наблюдательной жены? Как оказалось — очень многое, в чем самолично и убедилась Ульке, взломав однажды ящик, вмурованный за седьмым камнем от третьей балки по правую руку. Там лежал тот самый нож и несколько исписанных листков, но даже умей возничиха читать, она никогда не смогла бы понять одну из сотен тайнописей, что использовали в работе подчиненные ясноокого Лылаха. А потому решила оставить всё как есть от греха подальше. И Ласку в том числе.

И теперь, сидя на могиле мужа, Ульке заливалась слезами и горевала о бессилии.

А вот Тыш Дубокол именно в эти минуты радовался и даже смеялся, чувствуя прилив сил и заново прикапывая тело какого-то бедолаги, случайно найденное в леске под Ханмой. В кошеле Дубокола приятно шебуршали выдранные у покойничка позолоченные зубы и ногти.

Тыш, разумеется, не знал, что столичные подчиненные ясноокого Лылаха не опускаются до таких вещей.

Триада 4.3 Туран

Наука — самое важное, самое прекрасное и нужное в жизни человека, она всегда была и будет высшим проявлением любви, только ею одной человек познает природу и себя.

Ежегодная приветственная речь ректора Академии Словесности и Философии Вольного города Урканда

Сколь путь познания суров,

столь сладостно отдохновенье,

когда среди иных даров

ты истины узришь мгновенье…

Туран ДжуШен, сборник катренов «Слово о великой радости пути, к истинам ведущего»

— Проходите, друг мой, проходите, — Ирджин ткнул Турана в спину. Ткнул неприятно, вроде как напряженными пальцами и прямо в хребет. А он сильнее, чем кажется. И пальцы твердые, как…

Ноги подогнулись, точно кости и мышцы вдруг превратились в мягкий воск. По телу прокатилась волна жара, и следом, гораздо медленнее — холода. Загремел, позорно вырвавшись из рук, штатив, а сам Туран, сделав два шага через порог, кувыркнулся вперед и врезался прямо в стальные колени голема. Голова неудобно вывернулась и ткнулась в ковер. Но длинный ворс, явно забившийся в ноздри, не беспокоил и не вызывал желания отплевываться и чихать. Туран просто не чувствовал этих длинных чесучих ворсинок, как, впрочем не чувствовал и всего тела. Только дышать стало трудно. Резко хлопнула дверь, послышался характерный хруст замка. Прямо перед лицом опустился ящик с пробирками, показались мягкие, с тремя натоптанными складками и высоким каблуком сапоги.

Неужели всё? Так нелепо и быстро? Просто ткнет кинжалом в затылок? Нет, слишком легко…

И словно подтверждением мыслей ковер вдруг резко дернулся в сторону.

Ирджин рывком перевернул Турана на спину, уложил поудобнее и заботливо стряхнул с лица несколько ворсинок.

— Располагайтесь, мой друг, располагайтесь, — громко произнес кам. — Есть у меня к вам пара вопросов, касаемо стабилизации некоторых реакций ящеров.

Что за чушь он несет?!

Тем временем Ирджин еще раз проверил замок, зачем-то достал широкую кисть и принялся обмахивать деревянные стены, будто стирая пыль и паутину. Руки его двигались быстро и легко, постепенно в их порхании стал улавливаться ритм и рисунок. Конечно, настолько, насколько можно уловить беготню человека, неподвижно лежа на полу в ожидании чего-то отвратного. Например, удара тяжелой ногой голема. Туран отчетливо представил, как широкая ступня опускается, сминая и дробя кости, как с влажным хрустом лопается голова…

— Но сперва, мой друг, угощайтесь. — Кам бросил кисть на стол, развязал кошель и вытащил два серых кругляша, размером с наперсток. — Только не глотайте сразу — будет плохо, и вкуса не почувствуете.

Помахал шариками перед глазами и нарочито медленно и показательно положил один себе под язык. Второй очень аккуратно поместил Турану в рот.

— А теперь слушайте внимательно, — голос кама звучал непривычно: глухо, абсолютно бесцветно, незапоминаемо. — Повторяю, ни в коем случае не глотайте «шептуна». Сейчас я верну вам возможность двигаться. Частично.

Стальной трезубец, размером с ладонь, уперся в шею.

— Времени мало, поэтому я быстро изложу вам ситуацию, а вы примите решение. Очень важное для вас решение.

Медленно и неприятно отпускало голову, с гудением, с колючими потоками, струящимися по затылку. Но показывать нельзя, надо подождать, пока можно будет сделать бросок… Под пересохшим языком обнаружилась та самая пилюля. Холодная, шершавая, она уперлась в десну. Тоже неприятно.

— Итак, Туран, во-первых, постарайтесь поверить — я ваш друг. Единственный в этом поместье друг.

Туран попытался двинуть пальцами.

Друг…Такой же конченный ублюдок, как и прочие наир. Там, в загоне, он возился с останками, примечая детали, вроде раскрошенной берцовой кости. Ему не было дело до того, что человек погиб, и погиб зря, из-за прихоти еще одного ублюдка, которому захотелось устроить представление, испытать Турана на прочность.

Нет, ниже плеч — колода колодой. Дикая, страшная пустота, будто и нет больше тела, кроме звенящей головы и саднящего горла.

— Туран, у меня есть к вам множество вопросов, но если я вам их задам, то опасаюсь, что вы вздумаете прикончить себя. Или подумаете, что я вас провоцирую, начнете запираться, а на это совершенно нет времени. Поэтому переходим сразу к главному: ваша жизнь в опасности. А дня через три говорить о ней и вовсе станет бессмысленно.

Решил на испуг взять. Только еще не ясно, чего ему надо.

— А теперь немного фактов. Вы ходите под петлей с прибытия, ибо умелое использование эмана и новейших научных знаний позволяют отловить ложь, даже если лжец очень старателен и умел. Вы живы лишь потому, что Ыйрам о провале не знает. Более того, на все свои настойчивые вопросы он получил не менее настойчивые уверения вашего покорного слуги, квалифицированного кама, в том, что некто Туран из Кхарна — абсолютно честно трудится на благо каганата из соображений сугубо меркантильных. Видите, я ваш друг.

Провокатор, гребаный провокатор, который хочет выбить полное признание. Не дождется.

— И в настоящий момент я просто объясняю ситуацию. А для пущего понимания скажу: весь этот ящериный прожект вошел в ту стадию, когда вы ему уже не нужны. Сформирована группа особей для продолжения селекционных работ, а также группа для дрессировки и полевой обкатки. И там, и там вы — лишний. А вне дела вы вообще опасны. И кхарнец, и осведомлены не в меру. Ыйрам не оставит неприбранным такого грубого следа.

До чего дряная ситуация. Неужели — всё? Показалось, или голем слегка сдвинулся? Убьет? Да сейчас не только голем, Турана и ребенок прикончит. И тот же Ирджин, такой многословный, когда надоест говорить, возьмет со стола нож с узким лезвием и полоснет по горлу.

— Я предлагаю вам спасение. Официально предоставлю протекцию и аргументы, докажу вашу необходимость для развития научной стороны проекта, которую курирует именно наше ведомство. Солгу, конечно, но вы будете жить. Но только, если уберетесь отсюда вместе со мной.

Эта четырехрукая махина точно дергается. Иногда даже можно расслышать тихий скрип шестеренок и поршней. Или это кажется? А плевать. Все равно Туран ничего не чувствует, так что пусть добивают. Вся эта страна — одна сплошная агония. Не так, так эдак, но результат один.

— Туран, мы поможем вам. А вы поможете нам. Решайтесь. Иначе через два дня я оставлю вас в чудесном обществе Куны и Ыйрама. Едете со мной? Отвечайте, язык уже должен слушаться.

— Я не могу уехать сейчас. — Собственный голос показался еще более чуждым, чем Ирджинов. Кругляш сбился набок, невидимые заусенцы вошли в десну. Кажется, разодрали до крови.

А Ирджин, выслушав ответ, лишь руками развел.

— Понимаю, очень хорошо понимаю. Именно потому, что я догадываюсь, кто вы и для чего прибыли — мы и беседуем. Вы ведь должны были отравить всех животных примерно в это время? Саботировать опасный для Кхарна проект, так? Что ж, проблемы не вижу. Мы способны тихо и планомерно похоронить эту идиотскую затею изнутри. Не выведется следующее поколение щурков или выведутся слабые уродцы, нынешние же ящеры вдруг примутся хворать, а то и вовсе передо́хнут от какой-нибудь простецкой заразы. Возможностей у нас больше, решайтесь. Либо я, либо Ыйрам, здравствующие сцерхи и вовсе не здравствующий Туран. Сейчас я отпущу вас, но учтите — вы на грани. Любое неосторожное движение, и вы летите в пропасть.

Муравьиные львы разбрасывают камни, сбивая жертву с ног.

Снова мелькнул трезубец. На этот раз он коснулся груди через вырез куртки, а следом — спины. Туран несколько мгновений раздумывал, не вцепится ли зубами в смуглую масляно лоснящуюся Ирджинову шею, когда тот чуть приобнял его, чтобы добраться до хребта. Но кусать не стал.

— Придется немного полежать. А я как раз успею приготовить кое-что.

И снова колет, но уже все тело от ключиц до кончиков пальцев. Кажется, что даже ногти чешутся. Когда зуд стал невыносим, Туран сам смог перевернуться на живот, встать на четвереньки, а после и забраться на низкий диван. Тело по-прежнему было мягким и чужим.

Но главное, что вообще было. Еще бы голем убрался. Но нет, он стоит, опираясь на массивные нижние лапы, разведя две пары верхних, словно раздумывая — а не заключить ли Турана в объятья, для пущей так сказать надежности.

Урод. Тяжелый костяк из отливающего зеленью металла. Розовые, почти живые мышцы из тончайшего шелкового волокна. Высеребренные нити-нервы. И стеклянные, но при том мягкие, подвижные трубки, патрубки, клапаны с желтоватой жидкостью внутри.

Оно не живое, оно не должно жить, но меж тем оно, повинуясь воле камов и эману, жило. Следило за Тураном пустыми глазницами и думало… Или они не способны думать, но только исполняют приказы? Хотелось бы знать, что этой твари приказал Ирджин?

Кам вернулся с подносом, на котором в заполненной углями миске стоял широкий кувшин, рядом — плошка с крупными кусками желтоватого сахара, и вторая — с белым, начавшим подтаивать, льдом.

— Будем считать, что сейчас настала моя очередь вас угостить. У наир есть свои обычаи. — Кам поставил поднос на низенький столик. — Возможно, поначалу смесь покажется несочетаемой и совершенно неудобоваримой, но прошу поверить на слово — попробовать стоит. Хотя бы для того, чтобы знать самому. Это — канн-ыру, на кхарни будет…

— «Лунный шатер».

— Вы великолепно владеете языками. Кажется, я всё яснее понимаю одну из причин, по которой вы оказались здесь.

— Почему вы не остановили Куну? — Надо перестать пялиться на голема и увести разговор. Но до чего же неприятно звучит собственный голос.

— Во-первых, полномочия мои не позволяют препятствовать представителю куратора проекта. Во всяком случае по мелочам. Во-вторых, лучше потерять крестьянина, чем нужного специалиста. В-третьих, как ни цинично, но этот эксперимент натолкнул меня на одну крайне любопытную мысль в области прикладной механики, впрочем, это вам точно не интересно.

Обернув ручку кувшина полотенцем, Ирджин наполнил кубки, потом добавил в них по кусочку сахара, который предварительно слегка опалил над углями, и сыпанул по щепотке мороженого молока.

— Прошу. Пить нужно сейчас, пока напиток не остыл, а лед не растаял. И осторожно — не проглотите «шептуна». И если вас успокоит, то вы поступили верно. Куна… Куна очень пристально наблюдал за вами. Он не простил бы бездействия.

— И что теперь?

Вкуса Туран почти не ощутил, к тому же круглый камешек во рту мешал отчаянно.

— Ничего. Еще несколько дней жизни при перспективе ликвидации. Я понимаю, что вчерашний выбор дался нелегко, что вас теперь, весьма вероятно, мучит вопрос о том, могли ли вы поступить иначе, но… Всевидящий чертит пути, людям остается лишь следовать.

— А если дорога не по вкусу?

— Тогда менять.

— Что?

— Ну. — Ирджин двумя глотками осушил кубок, вытер уголки губ пальцами, облизал. — Например, вкусы. Порой их поменять гораздо проще, чем дорогу. А часто случается так, что даже на самом неудобном и запущенном тракте встречаются спутники, которые способны сделать путешествие если не более приятным, то хотя бы более удобным. И безопасным.

— Вы имеете в виду себя?

— Не только. И не столько. Считайте, что у вас появился шанс свернуть на незаметную тропку с дороги, ведущей в яму с трупами. Кстати, на моей памяти вы один из немногих чужаков, кто не спросил, в чем секрет «лунного шатра».

— И в чем?

— В грамотной смеси вина со свежей кровью и в температуре. Нари не должен перегреваться и не должен остывать, поэтому кувшины для него имеют сложное строение с внутренней камерой, которая заполняется льдом, а снаружи, как видите, уголь. Два полюса температур.

При мысли о том, что он сейчас пил кровь, Турана едва не вывернуло. Ненормальная страна, ненормальные люди! И он тоже, кажется, становится ненормальным.

— Туран, вы единственный кхарнец, проживший рядом с Ыйрамом больше трех дней.

Захотелось размахнуться и запустить в кама кубком. Так, чтобы именно его кровь стала частью напитка. Вот что Туран выпил бы с удовольствием и без раздумий. Но голем… Скрип, шелест, безглазая морда, повернувшаяся к Турану.

— Вижу, интересуетесь этим красавцем? — Ирджин провел по хребту, приминая острые иглы. Рассмеялся. — Чтобы вы и не любопытствовали относительно наших зверюшек? Даже с учетом их неприменимости на территории Кхарна. Я бы даже сказал — тем более с учетом этой неприменимости. Считайте, что вам повезло: завтра у вас будет возможность посмотреть на него изнутри… Нет, не стоит принимать слова буквально. Обещаю, что вам ничего не грозит. Пока. Но многое будет зависеть от вашего решения. А теперь сплюньте «шептуна» в бокал и будем прощаться.

Кругляш с тихим всплеском потонул в темной жидкости.

— Благодарю вас, Туран, — выразительно сказал кам и его новый «старый» голос заставил вздрогнуть. — Весьма интересное мнение, оно заставляет немного по-другому взглянуть на происходящее. Что ж, не смею больше задерживать.

Когда на следующее утро в дверь постучали, Туран был готов почти ко всему. В рукаве — пружинный кинжал, еще несколько клинков спрятаны как под одеждой, так и в комнате, между шкафами и под коврами. Заостренные стила разложены на столе, и среди них есть два стальных, что вовсе неотличимы от деревянных собратьев. А главное, под мышкой в особом чехольчике — игла-суфанк.

Они его так запросто не возьмут.

— Уважаемый Туран, вас просит ясноокий кам.

Что еще ему надо? Или не ему? Ыйрам, не доверюший каму? Куна, которому надоела игра в охотника, и он решил просто добить дичь? Или и вправду Ирджин с единственным шансом на спасение?

Чуть помедлив, Туран повернул ключ в скважине.

— Открыто! — гаркнул он и сместился в сторону.

Дверь медленно толкнулась внутрь, и на пороге вырисовался слуга. Один? А Ыйрамовы бойцы где? В коридоре? В соседней комнате? В лаборатории Ирджина?

Паника, это просто паника. Никто не будет его ломать и вязать. Да, приготовиться никогда не помешает. Но Туран готов, насколько это возможно. Чуть подобравшись, он подошел к служке.

— Куда идти?

Коридор был пуст.

— Вниз. В погребе ждут, — пояснил слуга, засовывая руки за пояс, и, смерив Турана насмешливым взглядом, добавил: — Передать просили, что надеются на вас, как на проф… как на знатока, короче.

Нет, это не было лабораторией. Просто старый подвал, сырой, темный, несмотря на обилие факелов, из-за них же душный. Низкий потолок, ряд бочек у дальней стены и несколько проржавевших крюков. Устойчивый запах плесени, вина и копченого мяса.

Дубовая дверь, укрепленная свежими полосами железа, захлопнулась за Турановой спиной, отрезая и этот путь. Ничего, он не боится и не отступит…

— О, Туран, вот и вы. — Кам Ирджин приветствовал вежливым поклоном. — Что ж, теперь, пожалуй, можно начинать. Впрочем, мы уже. Осмотритесь пока. Не слишком приятное место, но единственное более-менее подходящее для наших целей.

Что это за цели, собравшие в вонючем погребе почти всех волохов поместья? Куна и Ыйрам разговаривают у стойки с факелами. Следят. Заир, устроившись на стульчике, жует кусок вяленого мяса. Рядом с ним устроился мэтр Аттонио с планшетом, ворохом мелованных листов, заточенными угольками и Кусечкой. Молчаливый помощник Ирджина копошится в углу над конструкцией, напоминающей клубок золотой паутины с застрявшими в ней стеклянными шарами.

У дальней стены сливалась с тенью металлическая туша голема. Он припал к земле, опираясь на все шесть конечностей, каждую из которых обхватывали кандалы. Двое мастеровых продолжали опутывать механома цепями. Делали они это с нарочитой осторожностью, не особо скрывая страх. Впрочем, того, кто находился на расстоянии вытянутой руки от голема, они явно боялись еще больше. Желтоглазая. Как она сюда попала? И зачем?

Сцерха часто моргала. Горловой мешок ее то раздувался так, что между чешуями показывалась плотная серая шкура, то опадал, собираясь крупными складками. Выскользнувшие из пазух когти впились в деревянный стол, однако это было все, что сцерха могла сделать: ее надежно удерживала конструкция из гнутых трубок, цепей и ремней. Вдоль хребта протянулась стальная струна, на которой повисли несколько стеклянных емкостей.

Уравновесив-таки шары, кам Улла склонился над массивным коробом.

— Любопытный процесс, не правда ли? — Мэтр Аттонио коснулся листа, проведя очередную кривую линию. — К слову, мне доводилось слышать о перспективах данного направления… Мой дорогой друг, хан-кам Кырым, возлагает на него изрядные надежды.

— Увы, увы, — откликнулся Ирджин, — довольно часто желаемая цель находится куда дальше, чем это видится изначально. Улла, поторопись.

Толстяк кивнул, но движения его были по-прежнему медлительны, точно он пребывал в состоянии дремоты. Но вместе с тем Улла довольно ловко крепил к телу голема пустотелые трубки, запечатывая стыки воском.

— Обратите внимание на десятую и одиннадцатую пары. Куда вы суете?! У вас, что ли, руки дрожат? Тогда какой вы, к демонам, кам? Кто вас, таких, вообще…

Ирджин оттеснил помощника и сам склонился над големом.

— Инструмент приготовьте, должна же и от вас хоть какая-то польза быть.

На лице Уллы на миг отразилось раздражение, но тут же исчезло. И, повернувшись к столику, он принялся с прежней методичностью перебирать инструмент.

— Туран, а вам когда-нибудь доводилось присутствовать при хирургических операциях? — поинтересовался мэтр Аттонио, откладывая в сторону готовый набросок.

— Нет.

— Весьма познавательно. Я некогда много времени уделял лабораториям: как можно рисовать или же, упаси Всевидящий, оценивать внешнее, не зная того, что находится внутри? И не могли бы вы, мой друг, повернуться, да, вот так, редко когда выпадает запечатлеть столь искреннее удивление с не менее искренним отвращением.

— Итак, господа, приступим, — перебил излияния мэтра Ирджин. — Туран, станьте рядом с ней. Погладьте, успокойте, насколько возможно.

Туран подошел, положил руку на морду, провел по переносице, ощущая, как чешуя царапает ладонь. Пожалуй, это единственное, что он ощущал в данный момент.

— Она потом погибнет? — поинтересовался Куна.

— Интересный вопрос. После драки с Красной у данной особи переломаны ребра и грудина, травмирован позвоночник, а также имеется подозрение на продольную трещину левой бедренной кости. — Ирджин, приблизившись к столу со сцерхой, коснулся одной из емкостей, взбаламутив содержимое. — Это не считая внутреннего кровотечения. Собственно, она уже мертва, многоуважаемый Куна, пусть, благодаря эману, и выглядит живой.

Теплой, даже горячей. Дышит, смотрит, понимает. Сцерхи — они умные.

— И если бы я поторопился, у меня было бы два объекта. Хотя резервуар лишь один.

Ирджин считает их штуками, числит сугубо научным материалом. Расходным материалом. Они такие и есть. Они. Такие. И. Есть.

Карья бы спокойно наблюдал за происходящим. И Туран сможет.

Прикосновение пропитанной коричневым раствором тряпки к голове, и следом — трехгранное лезвие, погрузившееся меж чешуями. Аккуратный надрез через темечко. Крови почти нет. Странно, Турану казалось, что крови должно быть много.

— Я сомневаюсь, что дядя одобрит этот эксперимент.

— А я не сомневаюсь, что не одобрит. Эмпирический парадокс. Вы, любезные, с одной стороны не одобряете научную работу, а с другой требуете результатов в прикладных областях. Вот ваш дядя спит и видит големов без погонщиков, при этом он не желает понять для решения данной задачи надо долго и много работать. И мы, к сожалению, лишь начали работу, а потому «свободные» големы появятся еще очень не скоро. А если по существу: помимо личного видения Гыров имеются еще и государственные интересы. И дозволение хан-кама Кырыма. Надеюсь, у вас нет сомнений в его полномочиях?

Молчание, сопение, рука на хребте, чуть выше рваной раны, в которую проникает стеклянный отросток емкости с эманом. Но стекло ли это? Мягкое, податливое, тянущееся. И прочное. Сродни тому, которое в големах используют. В Наирате много интересного. И не меньше — отвратительного.

Куне происходящее не по вкусу, впрочем, как и Турану. Мысль о том, что в данном случае они солидарны, позабавила. А остальные как? Заир облизывает пальцы, Аттонио сосредоточенно чертит, Ыйрам позевывает, Улла ассистирует.

— К слову, я совершенно искренне предупреждаю вас, уважаемый Куна, что данный эксперимент… при всем том, что аналогичные уже проводились, но с иными объектами…

К разрезу добавляется еще один, перпендикулярный первому. Узкий нож падает в лоток с раствором, а в руках кама появляется новый инструмент, с виду похожий на сведенную судорогой птичью лапу. Три крюкообразных пальца входят в надрез и, зацепившись за шкуру, раздвигают ее, растягивая плотные, с темно-желтой, пористой подкладкой лоскуты. На цветок похоже о четырех лепестках.

— …чреват непредсказуемыми последствиями. И не то, чтобы мне не по душе ваша компания, но не хотелось бы подвергать риску вашу жизнь. Улла, уберите кровь. И свет дайте. С другой стороны, чтобы тень не мешала. Всевидящий, вы способны хоть что-то сделать правильно?

— Я не уйду, — заявил Куна, вытягивая шею, чтобы разглядеть подробности. — Что вы делаете? Я должен буду доложить дяде.

— В данный момент, — любезно ответил Ирджин, протирая обнажившуюся кость пористой губкой. — Я собираюсь вскрыть ей череп.

— Зачем?

— Чтобы добраться до мозга.

Куна засопел и, промедлив мгновенье, веско заявил:

— Я могу вас остановить. Я распоряжаюсь здесь. И мне не нравится, что…

— Что вы не понимаете сути. — Ирджин тщательно обмыл пальцы раствором, окрасившим кожу в желтый цвет. — Соболезную. Но в данный момент я попытаюсь извлечь из ее мозга некоторые… хм… сведения, которые собираюсь переместить в… в управляющий короб голема. Надеюсь, так понятно? Могу еще проще: после этой операции голем будет думать… точнее, считать себя в определенной степени сцерхом. Точнее, мы попытаемся, чтобы считал хотя бы с точки зрения некоторых элементарных реакций, в оценке которых нам и поможет Туран. Короче, попробуем в очередной раз запихнуть живую суть в неживую оболочку.

Это любопытно. Это страшно. Это… неправильно. И невозможно.

— Все будет хорошо, — соврал Туран сцерхе, стараясь не глядеть в глаза.

— Хоть кто-то здесь занимается тем, чем должен, — похвала Ирджина была двусмысленна, а улыбка — искренна. — Улла, трепан. Мне, Улла, мне. Увы, ваши практические навыки серьезно проигрывают вашим же теоретическим изысканиям.

Дуга-рукоять и тончайшая нить-струна, которая вот-вот оборвется, хлестнув по пальцам. Но нет, Ирджин поудобнее перехватил инструмент и, склонившись над костью, примерился. Первое движение, неслышный, но ощутимый кожей скребущий звук металла, раздирающего кость, белая сухая пыльца, запах гари.

— К слову, Куна, вот эта замечательная струнная пила, изготовленная по специальному заказу, стоит примерно как четверка ваших чистокровных кишберов. Однако уважаемый Таваш Гыр предпочитает гробить лошадок в очередной мясорубке или же на байге, на науку же он…

— Думайте, чего говорите, Ирджин! Вся эта затея — целиком дядина заслуга. Именно благодаря ему вы имеете возможность сейчас копаться в башке этой ящерицы.

— Ладно, ладно, не кипятитесь. — Ирджин работал аккуратно, и темная линия распила удлинялась, огибая череп по широкой дуге. — Запомните, успех трепанации в том, чтобы правильно вскрыть черепную коробку. Кость не должна крошиться либо ломаться, ибо в таком случае имеется опасность повредить мозг. Животное должно оставаться в сознании. Оно беспокойно, но это в принципе, логично. Любой бы на таком столе нервничал.

Взгляд кама более чем выразителен. Нет, Туран — не сцерха, он скорее сдохнет, чем позволит сделать с собой такое.

Мерные движения пилы, костяная пыль на пальцах Ирджина, подвывающая Желтоглазая. Куна стоит так близко, что чувствуется, как несет от него конским потом. Аттонио, подобравшийся вплотную к столу, рисует без остановки. Лишь Заир с Ыйрамом по-прежнему безразличны.

— Следует помнить, что толщина кости варьируется. Височные, к примеру, самые тонкие. — Ирджин не без усилия освободил инструмент. Теперь линия замкнулась. Начинаясь над надбровными дугами, она тянулась по вискам и смыкалась на затылочной части черепа. — Теперь берем вот это.

И когти «птичей лапы» поддевают кость, тянут.

— Здесь уместно приложить усилие, — пояснил Ирджин. — И…

Скрип, переходящий в сочный, точно на жука наступили, хруст и чавкающий вздох болотной жижи.

— …видим мозг. Отметим великолепно развитые большие полушария, что не характерно для ящеров.

Это походило на два клубка бело-розовых червей, склеившихся друг с другом. Поверхность поблескивала влагой, кое-где виднелись редкие, размытые пятна крови.

— Если все сделано правильно, то внешних повреждений быть не должно. Улла, пузырь.

Толстяк подал чашу, в которой плавали куски бычьего пузыря. Ирджин, подцепив один щипцами, осторожно положил на обнаженный мозг, растянул, чтобы тонкая пленка прикрыла всю левую долю, после проделал то же самое с правой.

— Нельзя допустить пересыхания.

Эти пояснения никому не были нужны, но Ирджину нравилось объяснять. Он вообще получал от происходящего огромное удовольствие.

Сволочь! Еще одна наирская сволочь.

— Теперь основной процесс. Смотрите, коллега, действуя крайне аккуратно, слегка раздвигаем мозговые доли, чтобы…

Туран отвернулся.

— …достичь щупом нужного нам участка…

Один из шаров наполнился слабым сиянием. А спустя минуту и второй.

— …гипоталамуса. Преинтереснейшая штука, скажу я вам.

Еще две иглы, являвшиеся, как заметил Туран, продолжением золотой паутины прибора, и два шара.

— И самое важное — вещества подкорки. Здесь направление не вертикальное, но параллельно основанию черепа. Разумеется, жизнедеятельность объекта должна поддерживаться искусственно, ибо подобные манипуляции летальны. Ну вот примерно так. Впереди самое интересное.

Сеть сияла, то вспыхивая, яростно, зло, то, напротив, почти угасая. Был еще звон, едва различимый ухом, но вместе с тем сводящий с ума. Это его, Турана, вскрывали, совали иглы, норовя добраться… до чего? Если у сцерха могут разум вынуть, то, значит, и у человека тоже? Не нужно допрашивать, не нужно ломать. Достаточно к столу прикрутить, вскрыть голову и поместить найденное в голема.

Умеют ли големы говорить? А ненавидеть так, как Туран ненавидел сейчас всех, собравшихся в подвале?

— Кажется, все в норме. Начинать?

— Да. — Ирджин снова вытер руки и, похлопав сцерху по плечу, пробормотал: — Прости, милая.

— Что вы сейчас делаете? — спросил Куна, пялясь на прибор. — Зачем оно?

— Оно, как вы изволили выразиться, извлекает из мозгового вещества сцерхи некий энергетический концентрат, каковой присутствует в любом организме, и делает с него эмановый слепок. А с помощью него делает оттиск на кристаллах управляющего блока голема. Сейчас мы меняем привычные установки, которые задействуют погонщики и камы-водящие, и пытаемся хотя бы частично внедрить на их место сцерховы.

— Представляете, Куна, сколько людей сможет сожрать железный сцерх? — обронил мэтр Аттонио, отвлекаясь от рисования. — Вам это должно понравиться.

— Увы, боюсь, уважаемый Куна, да и мы все, еще очень не скоро сможем полюбоваться полноценным сцерх-големом. Это лишь эксперимент, один из длинного ряда. — Ирджин легкими прикосновениями к сети изменил ее конфигурацию. Шары один за другим погасли, но ненадолго. Теперь они наполнялись не светом, но белесой мутью, которая густела и оседала на дно рваными хлопьями вещества.

— Об успехах говорить пока рано. Улла, десятая часть… скорость?

— Нормально, но второй сектор отстает, слишком слабые токи… Нет, уже тоже нормально. В третьем падение. Стимулировать?

— Критически?

— Ну… в теории нет.

— В теории, — сплюнул Ирджин. — Ты задницей такие вещи чувствовать должен, а не в теории… Пока ждем, если упадет еще, тогда простимулируем.

Голем неподвижен, сцерха тоже, глаза закатились, дышит прерывисто, но пока жива. Это из-за эмана. Сколько жизней можно было бы спасти благодаря ему? Уж одну Карьину — точно. Но наир даже то единственное, что даровал Всевидящий лишь им, тратят на смерть.

— До трети уже… больше… Не выдержит, — сделал вывод Улла, бросив взгляд на ящера.

— Выдержит. Сейчас. — Ирджин взял с подноса флакон и вылил содержимое в одну из колб. Жидкость тотчас потемнела, а сцерха задышала чаще.

— Две трети. Осталось немного… Первый готов. Второй вот-вот. Третий отстает, четвертый и пятый идут ровно, с нормальным зазором.

— Что это значит? — Куна подошел почти вплотную к столу.

— То, что данный этап почти завершен. И даже удачнее, чем мы предполагали.

Отчетливое шипение, вонь паленой плоти, стремительно расползающееся серое желе в открытом черепе. Поверхность вздрогнула, зашевелилась вязкой, закипающей грязью и, вспучившись пузырями, плеснула брызгами горячей плоти.

— Готово! — радостно выпалил Улла.

— Готова, — добавил Куна.

— Что ж, и то, и другое — закономерно. Многоуважаемый Куна, а теперь я настоятельно прошу вас отойти и не мешаться. Мы не можем прогнозировать всех последствий, а уж объяснять вашему дяде… Это, кстати, касается всех, кроме ассистентов. Улла, дублектор.

Ничего не происходило. Пульсировали шары, заставляя клубок звенеть всё громче. Возмущенный Куна занял место у двери, к нему же перебрался и мэтр Аттонио, прихватив с собой Кусечку, и Заир с Ыйрамом. По уму и Турану следует поступить так же, но… но его причислили к помощникам. И он не трус.

— Стимуляция? — поинтересовался Улла.

— Почему нет? Пускай. Жаль, что модель анатомически не полностью идентична объекту… Туран, будь добр, подойди. Да, вот здесь стань. Твоя задача — наблюдать. Смотреть. Сличать реакции.

Голем неподвижен. Какие реакции у груды металла? Какие вообще реакции и с чем он должен сличать? А золотой клубок гудит теперь, что огромный улей.

— Завершающая стадия! — крикнул Улла. — Внешние показатели в норме.

— Сотри хотя бы идиотское выражение с лица, — прошипел Ирджин, проходя мимо Турана. — Просто внимательно следи за механомом.

Так это все не настоящее? Сцерха, голем, операция? Нет, быть того не может, слишком сложно и дорого для того, чтобы быть обманом.

— Три… два… готово!

Тишина.

Скрежет Кусечкиных сочленений, стон — чей, не разобрать. Снова звон. Неужели никто не слышит этот сводящий с ума звон? Жужжание. Закрутились шестерни, сначала медленно, но все быстрее и быстрее. Натянулась проволока, напряглись искусственные мышцы, шелохнулись пальцы. Приподнялся и стукнул по полу хвост.

— Получилось, да? — шепотом спросил Куна, не сводя с голема настороженного взгляда.

В следующее мгонвенье механом рванулся, пытаясь встать на дыбы. Запутался, упал, снова вскочил, заваливаясь на бок. С треском лопнула одна из цепей и впечаталась в стену рядом с Турановой головой. Брызнула каменная крошка, заорал, отбегая, Улла.

Уходить. К двери. Он же вырвется сейчас, непременно вырвется!

Но Туран, застыв, продолжал смотреть на голема.

Агонизирует. Железная пасть запрокинута, беспомощно хватает воздух, лапы скребут пол, оставляя глубокие борозды в камне. Он ведь умирает. Вместо Желтоглазой, которой так и не дали нормально этого сделать, накачав эманом.

Звон слетающих оков, треск выдираемых клиньев, тяжелая голова, беспомощно мотающаяся из стороны в сторону. Туша, всей своей массой ударяющая о стену. Раз, другой. Меловая пыль на губах. Рев и жар. Хлопнувшая дверь и понимание, что отступать некуда.

Туран очнулся, только когда одно из звеньев угодило в плечо. Осторожно, стараясь не привлекать внимание голема, он шагнул назад. Уперся в стену, двинулся влево, к бочкам. Если спрятаться за ними…

Механом не позволил. Освободившись от части цепей, он завертелся на месте, упал, поднялся, припав на передние лапы и неуклюже оттопырив короткий хвост. Повел головой, озираясь. И заметил Турана. Точно заметил, сомнений нет. Подрагивающая до того башка замерла на чуть опущенной шее. Так замирают сцерхи, завидев свинью. А этот совсем близко, зажал между штабелями бочек и стеной так, что не проскочить.

Вот и все. Один бросок и либо когтистые лапы, либо железные челюсти…

Главное, что не стол в прозекторской кама. Челюсти по сравнению с лабораторией — не такая плохая смерть.

А если всё же попробовать? Череп открыт, видна золотистая паутинка с хрупкими, стеклянными шарами в ней, точь-в-точь как аппарат Уллы. Если подгадать под удар, увернуться, вскочить на шею, дотянуться и…

Голем поджал центральную пару ног под брюхо, помахал хвостом, оглянулся и, удивленно присвистнув, сел на задницу. Встал. Вытянул шею, почти ткнувшись мордой Турану в живот.

Вот сейчас, прыгнуть и ударить!

Механом отпрянул, едва не упав. Снова поднялся, клацнул челюстью и, припав к земле, осторожно, двинулся вперед, обходя Турана по широкой дуге.

— Желтоглазая? — Туран нащупал рукоять кинжала. Всего один удачный удар. — Тише, девочка, спокойнее.

Твою мать, где камы? Где хоть кто-нибудь, способный остановить это чудовище?

— Узнаешь меня? Плохо драться. Сейчас будет кормежка, — обязательно ударение на первом и последнем слове, как они привыкли.

Механом замер, грудные мышцы его растянулись и опали, а меж патрубков и проволоки засвистел втянутый, но уже ненужный воздух.

— Лежать! Давай, ложись. Лежать, я сказал!

Морда начала поворачиваться в сторону Турана. Тускло блеснули, отражая свет факелов, глазницы, со скрипом приоткрылась исцарапанная челюсть. Левое плечо, усыпанное каменным крошевом, пошло вниз а лапа поползла к Турану.

— Лежать!

Всевидящий, спаси и помилуй! Когти вошли в камень, искусственные мышцы вздулись, принимая вес тела, подтягивая его ближе к жертве. Сейчас рванет, как тогда, на поле. И ни хрена он не успеет увернуться и ткнуть в башку ему… ей… Да, Красная именно так сначала подкрадывалась к охотнику, а потом…

Потом Ирджин измерит Турановы останки, мэтр Аттонио зарисует для проекта, Куна упомянет в докладе. Вот и все. И никаких дорог, никаких путей. Ничего.

— Брось, — прошептал Туран, сжимая кинжал. — Уходи, демоны бы тебя побрали…

Замерла, только кончик хвоста подрагивает. Один рывок и… не успеет ударить. Но попытается.

— Уходи.

В лицо дохнуло металлом, маслом и кровью. Железная морда толкнула в плечо намного быстрее, чем Туран успел поднять руку. Его опрокинуло на пол, кинжал вылетел, а в голове, звенящей от удара об пол, осталась одна мысль: РуМах ошибался. Не прав он был, когда говорил, что Турану нужно посмотреть на мир. Этот мир таков, что лучше бы его не видеть. Удивленный тем, что все еще имеет возможность обдумывать такие вещи, Туран тяжело перекатился на бок. Это его и спасло, когда механом вдруг начал заваливаться вперед, чтобы в следующий миг с лязгом и грохотом рухнуть на землю.

— Поздравляю, — сказал Ирджин, несколькими минутами позже. — Эксперимент можно считать удачно завершившимся, несмотря на некоторые осложнения.

Ему не ответили. Улла счищал с брони голема пыль, отмечая мелом царапины и вмятины. Куна и Ыйрам держались у двери с видом невозмутимым и почти равнодушным, хотя у Ыйрама это получалось куда лучше. А может, ему и вправду было плевать и на голема, и на эксперименты, и на очередную издохшую сцерху? Как было бы плевать и на разорванного Турана. Мэтр Аттонио, усевшись на стульчике, делал очередной набросок, а Кусечка вяло зевала, демонстрируя крохотные, но такие знакомые по форме зубы.

Туран долго эту картину не забудет.

— Приношу вам извинения, Туран. И благодарю вас. Анализ поведенческих реакций объекта позволяет надеяться, что мы на верном пути. — Ирджин, наклонившись, с усилием захлопнул раскрытую челюсть. — До стабилизации еще далеко, но для начала — недурно. Разумеется, мне понадобится ваше подробнейшее мнение. И я очень рассчитываю на дальнейшее сотрудничество, хотя, конечно, не хотелось бы давить на вас. И еще раз простите за инцидент: моя вина, я имел неосмотрительность доверить некоторые расчеты ассистенту.

Улла фыркнул и, сунув мелок в карман халата, подошел к столу со сцерхой. Завозился, вытаскивая из тела трубки, остатки жидкости он выливал в пузатый кувшин, а прежние емкости скатывал хитрым образом, ничуть не удивляясь тому, что стекло катается.

Нормально. Все происходящее здесь для него нормально. Для них всех.

Ирджин, присев у открытого черепа голема, тонкой беличьей кистью стряхивал пыль со сплетения нитей, а потом и вовсе прикрыл золотистый клубок неким подобием железного чепца.

— Однако, господа, должен поздравить всех нас с тем, что данный эксперимент оказался намного более плодотворным, чем ожидалось. Туран, мне понадобится подробная расшифровка кое-каких диаграмм, но здесь это сделать невозможно. А потому я все-таки вынужден спросить: вы продолжите сотрудничество со мной, покинув это замечательное место?

Сцерх. Стол. Куна. Ыйрам. Согласен ли он убраться отсюда?

— Да, — ответил Туран и, подобрав с пола кинжал, сунул его в рукав. — Я буду рад оказать…

— Консультативную помощь.

— Погодите. — Куна приблизился торопливым шагом, перепрыгнув через хвост голема. — Вы хотите сказать, что…

— Я хочу сказать, что раз уж по вашему собственному признанию, проект в достаточной мере обеспечен специалистами соответствующего происхождения, то я забираю Турана в лабораторию хан-кама Кырыма. — Четыре винта на ладони кама, четыре отверстия по краю «чепца». Две минуты работы.

— Вы не можете!

— Вы не представляете, сколько и чего я могу.

— Ыйрам!

— Я не могу отдавать приказы каму Ирджину. Как и ясноокий шад Гыр, — пробурчал Ыйрам. Похоже, его ситуация нисколько не трогала. — Кам Ирджин знает, что делает.

— Голос разума. — Ирджин мягко оттолкнул Куну от механома и склонился, заворачивая второй винт. — Поверьте, за все сделанное я отвечу, но сугубо перед теми, кто вправе задавать мне вопросы. А вы, Ыйрам, извольте приготовить плату, обещанную уважаемому Турану за работу. По-моему, он великолепно справился, не так ли?

Вот это действительно взволновало волоха, что было ясно по раздувающимся ноздрям и изменившемуся взгляду. Да, именно так он выглядел, когда принимал отрубленные ладони неуклюжего слуги.

— К слову о вопросах, — оживился мэтр Аттонио. — Вам не кажется, дорогой Ирджин, что здесь имел место совершенно неоправданный расход эмана? Тогда как Кусечке хватило бы сотой доли. Я буду очень благодарен вам за понимание… Я высоко ценю профессионализм…

Не дожидаясь конца разговора, Туран вышел из подвала. У двери он столкнулся с Ыйрамом, задел плечом, но не замер в ожидании ответного удара. Пожалуй, впервые за долгое время Туран перестал бояться.

«Мой друг, спешу донести до тебя последние известия. Во-первых, эксперимент, несмотря на некоторую поспешность в его подготовке, удался. Скорость адаптации сознания открывает великолепные перспективы, однако, с учетом нынешней ситуации, я воздержался бы от оглашения результатов. Во-вторых, в процессе был получен весьма интересный эффект — необъяснимое перераспределение минимального эман-заряда, на порядок уменьшившее его расход объектом, хотя и кратковременно. Все дополнительные соображения — при встрече. В-третьих, без лишнего хвастовства скажу, что мне удалось склонить нашего юного друга к сотрудничеству. Несомненно, во многом успех объясняется не столько моими усилиями, сколько настырными действиями Глупыша и собственной неосмотрительностью Словоплета. В дальнейшем попытаюсь скорректировать влияние с учетом некоторых его личностных особенностей. В-четвертых, просьба твоя, пусть и несколько неожиданная, ни в коем случае меня не затруднит. Я буду в указанном месте через…»

Ворота усадьбы раскрылись, выпуская тяжелую шестиколесную карету. Внимательный наблюдатель отметил бы некоторые изменения в экипаже, к примеру, светлые боковую и заднюю двери, сделанные явно наспех, подправленные колеса и шест, с которого вместо конских хвостов свисало несколько тряпичных косиц. А случись этому наблюдателю выйти во двор усадьбы чуть раньше, еще затемно, он заметил бы и черную точку, стремительно подымающуюся вверх. Впрочем, стоит ли удивляться обыкновенному вестнику, если в багажном отделении самой кареты застыл голем посложнее.

— Всю свою жизнь я шел к тому, чтобы занять место, достойное моего ума и таланта. И что в итоге? — Мэтр Аттонио взмахнул рукой, задев Турана по носу, но даже не обернулся. — В итоге я вынужден влачить жалкое существование, терпеть упреки и гонения. А все почему? Из-за зависти беспомощных ремесленников.

Ирджин кивал, думая о чем-то своем. Он явно был готов к болтовне живописца, и вообще обращал на того внимания не больше, чем на Кусечку.

— И лишь некоторые, да, только некоторые истинные ценители, чей дух достиг той ступени развития, которая позволяет осознать истинную красоту…

— Любезный мэтр. — Ирджин постучал по боковине прибора, напоминающего огромную железную улитку, чей панцирь был покрыт множеством мелких отверстий. Магия или нет, но грела улитка куда лучше обыкновенной жаровни. — Когда будут окончательно готовы все рисунки?

— Ясноокий Ирджин, вы же понимаете, что вдохновение такая эфемерная…

— Не понимаю. Вам прекрасно известно, что вас выбрали не за вдохновение, а за точность. Все рисунки мне нужны в кратчайшие сроки. И ждать столько, сколько пришлось бедняге Тувину с «Бестиариумом», я не намерен. Здесь идет речь уже не об иллюстрациях чьей-то монографии, а о государственных делах. И вы это понимаете.

— Ирджин, работа сложная, требует особого подхода, к тому же…

— Запас эмана для вашей уродинки.

— Две недели и у вас будет полный альбом.

— С комментариями?

— Разумеется. Кстати, вот еще кое-что.

Аттонио порылся в большом истрепанном планшете, прислоненном к стенке, и достал несколько листов. Уголь, кое-где даже цветной. Очень точные изображения сцерхов, даже можно узнать Красную, Спелыша и Крута, удачно схваченное движение ящериных тел. А вот иллюстрация вскрытия со множеством подписей.

— Отлично, мэтр, отлично. Этого у вас не отнять.

— Спасибо, Ирджин. Я вообще должен вас благодарить за многое: за то, что пригласили меня к этой работе, несмотря на… хм…мою репутацию. За эман, который я надеюсь получить. За то, что не бросили меня среди этих хищных Ыйрамов и куницеподобных Кун.

— Аттонио, что это на вас накатило? Прекращайте-ка свои неловкие излияния: я не повезу вас в Гаррах.

— Ну, Ирджин, войдите же в мое положение…

— Нет, мэтр. Мы распрощаемся раньше.

— Ирджин, я должен…

— Хотите оказаться поближе к тегину — делайте это самостоятельно. На протекцию можете не рассчитывать.

— Но мой друг Кырым…

— Хватит, Аттонио. За всю свою жизнь вы и близко не подходили к ясноокому Кырыму.

Художник будто подавился каким-то словом и уставился в стену.

— Я должен быть на празднествах, — устало произнес он, продолжая смотреть на плотно подогнанные доски. — Должен запечатлеть историчный момент к вящей славе тегина, должен написать совместный парад, должен поймать мгновение радости простых людей. Я должен быть поблизости от всего этого.

— Должны — так будьте. Но без моей помощи. Хватит и того, что я вас везу практически до самого Гарраха.

— Да, я всё понимаю. Вы правы. Благодарю за всё.

С этой минуты Аттонио не произнес более ни одного слова. Но только до заката. Когда Око померкло, художник как ни в чем не бывало принялся рассказывать Ирджину очередную нелепицу, щедро разбавленную именами.

Туран прикрыл глаза и начал про себя считать безударные слоги первых строк «Мирослова». Детская уловка не помогала уснуть. Карета подпрыгивала, за перегородкою позвякивал голем, опасная близость которого напрочь отбивала сон, почти так же, как визгливый голос Аттонио.

К вечеру минули Гушву. Заезжать не стали, но ненадолго остановились и Ирджин, кинув монетку, велел стражнику принести горячего вина. Достал еще одну, но раздумал и не стал подавать милостыню безногому деду, лыбящемуся беззубым ртом.

«…дня съехали с Бештиной усадьбы кам прежний, а с ним рисовальщик со всем скарбом и кхарнский юнош»

Дед выронил стило, закашлявшись, и отходил от приступа долго, то и дело сплевывая в побитую миску слюну. После чего продолжил:

«…юнош, которого благороднейший Куна из Гыров не единожды прозывал шпионом. И отпускать с усадьбы не хотел, о чем с камом Ирджином лаялся долго, по-всякому того обзывая, но как до дела дошло, перечить не посмел».

На скамье у печи сидел Гранька и лопал тушеную капусту с утятиной. Рядом, как квочка, суетилась мать. Впрочем, не забывала она и о деде, подливая в кружку горячего взвара.

«Под то агент Грач доводит, что самолично видел и слышал, как поименованный Тураном кхарнец неоднократно бывал в комнатах у кама Ирджина. Тако же агент Грач видал, того же Турана по выходе из загородки в ночь, когда издохла ящера по прозванию Красная.

На том по Бештнам всё.

Уведомляю, что отсылаю Вестника с последней капелюхой эману и запасов боле не имею.

За сим кланяюсь и нижайше прошу за агента Грача.

Хурдский скороход».

Дед довольно крякнул и, отложив стило, принялся за капусту. Уж больно аппетитно уплетал ее Гранька. Молодец, хороший парень, гордость семьи. Да, не из богатеев, зато и не идиот как Орин, сынок прежнего хозяина Бештины. И здоров, не то, что этот кхарнский дохляк. А ведь по годам — все трое вроде и не далеки. Дед втянул губами капустную нить и глотнул взвара, мысленно сравнивая их.

И то ли задумался крепко, то ли стариковская рука подвела, но поставил он кружку ровно на готовое письмо. Отдернул сразу же да поздно. Горячее донце отпечаталось на воске аккурат вокруг строчек про кашлюна Турана. Будто черная сторона Ока Всевидящего высмотрела именно эти словеса.

Дурное дело. Тянет от этого взварьего пятна вовсе не сушеными яблоками и даже не кровью. Болью тянет и мучениями. Почти как от ног, которых уже тридцать лет как нету.

А Гранька, здоровехонький да с ногами. Да с башкой. Да охотник знатный…

Дед, мысленно поохав о растрате, и, подогрев скребок над лучиной, заровнял воск. Подумал, взялся за стило и вывел новое:

«Третьего дня съехали с Бештиной усадьбы Ирджин, кам прежний, пришлого заместо себя оставивши, а с ним рисовальщик со всем скарбом и кхарнский юнош Туран.

Особливостей в усадьбе более не примечено.

Хурдский скороход».

И еще дед понял, что никогда больше не станет просить за агента Грача.

Триада 5.1 Элья

— Искони самый малый пейзанин кланяется оброком старосте или управителю местному, а те — нойону. Нойоны бьют челом шаду, а шад уже ломает пояс перед самим каганом.

Каган — вот истинное сердце наирэ, в нем сила и мудрость, в нем память крови.

— Тогда где здесь наше место?

— Наше место — с тем, кому единственно одинаково кланяется и захудалый земледелец, и сам ясноокий каган, а именно — со Всевидящим и пред самым оком Его.

Из поучительных бесед хан-харуса Вайхе в приюте при ханмийской бурсе.

Лопасть крыла в конечном виде формируется к концу третьего года жизни, при этом возможны некоторые изменения формы, появление жилок второго и третьего порядка, смена цветовой гаммы. Вследствие чего именно в данном возрасте имеет смысл проводить окончательное определение соответствия и потенциала, дабы избежать нерационального расходования ресурсов общества и ложных надежд отдельных индивидуумов.

«Теория оптимального развития социума», Ларус Ваабе, суб-дренен дьен (крыло: коричневый земляной прим шесть, чистота: 0,79, эман-сродство: 0,44/0,37).

Гулкий удар гонга разнесся над лагерем, распугивая воронье. Зашевелились люди, сворачивая шатры, выводя лошадей, растаскивая сундуки по подводам. Лениво наблюдали за суетой шады, грозились плетьми нойоны. Гремело железо, и колючий снег укрывал проплешины погасших костров.

Запрыгнув в седло, Элья накинула капюшон, пальцами коснувшись короткого ежика волос. Ырхыз, поймав жест, усмехнулся, подмигнул и поднял руку, уже не ей — Морхаю, а тот, повинуясь приказу, поднес к губам турий рог. Сейчас подаст сигнал, и два десятка кунгаев-конников в гладких панцирях двинутся неспешной рысью. Взлетят над трактом штандарты и флаги, и охрипшие к десятому дню пути глашатаи заведут привычное:

— Слава тегину!

И потянется вереница конного люда, запряженных волами повозок да отяжелевших от позолоты карет.

Чем дальше уходили от Ханмы, тем меньше людей собиралось на обочинах тракта. Тише становились приветственные крики, мрачнее лица, беднее одежда, и лишь по-прежнему тянулись руки, выпрашивая подаяние. Уродлив был край. И снежная белизна не скрывала ни нищеты, ни грязи.

Слава тегину… Любят ли его? Или отрабатывают повинность, изображая любовь? Надеются. На что? На мир, который должен подписать этот странный человек? Безумный, беспечный, он норовил вырваться из-под плотной опеки и ненавидел навязанную стражу. Должно быть, видел в ней вовсе не защиту.

Элье полагалось быть рядом: не приказ, не требование — желание. Но тегину не стоит отказывать в его желаниях.

— Надо что-то делать, — сказал Ырхыз однажды. — Ты же видишь, что тут творится?

Она видела. Повешенных с табличками на груди. Замерзших в снегу. Видела поеденных зверьми. Сожженных и забитых камнями слепцов. Хорошо запомнила старуху с бельмами на глазах, которая выскочила на дорогу скуля и воя, а следом за нею — стая псов, и видела как стража Ырхыза заслонялась от старухи щитам и ждала, не пытаясь вмешаться. Помнила, как потом, когда вожак, волчий метис, отвел стаю, те же стражники споро закидывали тело еловыми лапами. Кырым разливал поверху огонь, а харус заунывно читал молитву, брезгливо поглядывая на торчащую из веток руку с разгрызенными пальцами. А потом шипело и воняло. Хороший огонь у камов, злой. Посольство ждало и двинулось дальше, лишь когда на земле осталось смолистое пятно.

После того случая Ырхыз остаток дня молчал, и ночью не ложился, ходил по шатру, раздраженный, готовый сорваться, но сдерживающий себя. Тогда Элья не решилась спросить, чем же так не угодила старуха.

А поутру на пути попался возок с бродячими циркачами, которые развеселили тегина. Те циркачи до сих пор плелись где-то в хвосте поезда. Старуха же будто позабылась, равно как и городок, что вчера остался позади. Там Ырхыз почтил своим присутствием казнь, и Элье вновь пришлось быть рядом, сдерживая позывы тошноты, правда, уже весьма редкие.

В чем провинился толстяк в рваной хламиде, она не поняла. Проворовался ли, по глупости ли рассорился с городским управителем, но умирал он достаточно долго, чтобы искупить любую вину. Когда же, убрав изуродованные останки, на помост втащили женщину, Элья закрыла глаза. Так и стояла, вцепившись в спинку Ырхызова кресла.

Потом женщину сменил парень, по виду однолеток тегина, а следом — девушка, почти девочка, если Элья что-то понимала… Вернее, она ничего не понимала, ибо в происходящем не было логики, лишь варварская жестокость, привычная и вековечная, судя по толпе зевак. Нет, они не радовались мучениям толстяка, не орали в восторгах, когда с парня сдирали очередной шмат кожи. Они просто наблюдали за происходящим, и одинаковая обыденность отражалась на лицах нойонов и физиях свинопасов, привычка читалась в глазах кунгаев эскорта и местных пейзан. И похоже, неизбежность происходящего была очевидна всем.

Впрочем, девушку Ырхыз пощадил. Кажется, она присоединилась к обозу, найдя приют в возке циркачей.

— Одной шлюхой больше, — обмолвился хан-кунгай Морхай, начальник охраны Ырхыза.

— Тегин милосерден, — тихо произнес Кырым.

И словно эхом его слов понеслись над толпой крики харусаров:

— Милосерден тегин волею Всевдящего! Милостив!

— Милосерден! Милостив тегин! — отражала и множила крик толпа. Нойоны-наир лишь слегка шевелили губами по привычке, а простой люд отчаянно надсаживал глотки, затягивая. — Мииилосеееерден!

Этим все и завершилось.

Так нужен ли мир этой земле? Элья не знала. Они же воюют даже без войны. Они бездумно и бесцельно уничтожают друг друга, руководствуясь какими-то совершенно чуждыми разуму правилами и обычаями, повинуясь суевериям или собственным прихотям, каковой и являлось то самое милосердие Ырхыза.

Ближе к вечеру настроение тегина переменилось. Теперь Элья ощущала эти перемены, как некогда приближение грозы. Не слова, не жесты, не взгляд, но что-то совершенно иное, неосязаемое. Привкус ежевики на кончике языка, легкое покалывание подушечек пальцев и зудящие лопатки. Да, пожалуй, лопатки — самый верный признак.

— Эге-ге-гей! — Ырхыз подхлестнул коня, вырываясь вперед. — Догоняй!

Она догоняет, и два десятка закованных в металл кунгаев тоже. И если Элья не удержится в седле, они вряд ли остановятся, скорее уж втопчут в закостеневшую с морозов землю. Поэтому надо держаться, прижаться к скользкой шее, вцепившись руками в желтую гриву.

Треклятый мальчишка! Если свернет себе шею, то заодно и ее похоронит. Кому она будет нужна, кроме как для вскрытия?

А Ырхыз оборачивается, машет рукой и откидывается назад, почти ложась на конский круп. Что он делает? Сумасшедший!

— Мой тегин! — крик Морхая утонул в грохоте. — Ясноокий!

Выпущенные поводья, руки в стороны, почти как крылья. Взлетит… Не взлетит: конь переходит из галопа на рысь, позволяя догнать… И на шаг.

— Мой тегин. — Морхай решительно схватил жеребца под уздцы. — Вы подвергаете себя опасности.

— Да пошел ты! — Ырхыз, замахнулся было плетью, но не ударил. Лицо его вдруг побледнело, рука разжалась и, покачнувшись в седле, тегин схватился за голову.

— Элы? Элы!

— Я здесь!

— Здесь, — повторил Ырхыз. — Ты здесь. И ты тоже. Зачем он тут? А Кырым где? Нет, не нужно, не зовите, не хочу. Элы, ты должна быть рядом. Всегда!

— Мой тегин. — Кырым, несмотря на возраст, весьма ловко держался в седле. — Всё ли в порядке?

— Да, — Ырхыз был бледен, но, кажется, себя контролировал. — У меня все в полном порядке, кроме идиотов, которые не способны оставить своего тегина в покое.

— Прошу премного простить за назойливость, но мне кажется, что вам необходим отдых.

— Нет.

— Да. Впереди Ашарри, где ханмэ — многоуважаемый Таваш Гыр, который будет безмерно оскорблен, если ему не окажут честь. К тому же после вчерашнего суда в его ханмате лучше будет…

На мгновенье Элье показалось, что тегин всё-таки ударит — выражение лица у него было бешеное — но нет, сумел справиться и, кивнув, бросил:

— Хорошо.

— А ей лучше бы остаться в обозе.

Ырхыз кивнул, и только тогда по знаку хан-кама Морхай вернул поводья. Движение по тракту возобновилось.

— Слава! — орут глашатаи, хлопают на ветру штандарты, ревут обозные волы и в этом обилии звуков тонет Ырхызово:

— Ненавижу.

Ашарри стоял на холме. Высоко вздымались серые стены, подпирали небо круглые башни, чернел водой глубокий ров. Продолжением тракта гляделся подъемный мост, перед которым в ожидании замерло десятка два конников под сине-белыми штандартами. И вновь загудело:

— Слава тегину!

И отозвались хозяева:

— Слава!

— Элы, ты рядом будь. Слышишь? — велел тегин и, приподнявшись на стременах, отсалютовал встречающим. — И да пребудет милость Всевидящего с этим домом!

— Да пребудет, — пророкотал рослый бородач в доспехе с латунными инкрустациями. Надо полагать тот самый Таваш Гыр, хозяин замка.

Ханмэ, правильно говорить Таваш Гыр, ханмэ Ашарри. Замок и его хозяин — одно слово. Такое вот смешение. Путаница.

Они похожи настолько, насколько могут быть схоже живое с неживым. Гыр угловат, неповоротлив, словно под тегиляем скрывается не плоть, но серый камень, тот самый, из которого сложены стены замка. И лицо тому подтверждением: грубо стесанные скулы, низкие, выдающиеся вперед надбровные дуги и острая переносица, перечеркнутая глубоким шрамом. И чересчур смуглая даже для местных кожа лишь усиливает ощущение ирреальности. Камень, который притворился человеком. Внимательный: заворочался, зашарил взглядом по разноцветной толпе, выискивая того, кто не смотрит, но рассматривает. Элья, надвинув капюшон, прижалась к конской шее в смутном желании избежать чего-то, что еще не произошло.

А беспокойный людской поток уже пробирался сквозь ворота.

Внутренний двор замка был просторен и ухожен. К приезду тегина снег расчистили, и каменные плиты блестели свежей ледяной корочкой. Сияли свежей побелкой стены хозяйственных построек, отливала темной зеленью громадина домины, в которой яркими пятнами выделялись витражные окна — богат Ашарри. Отдельно, чуть в стороне виднелась изрядно заваленная на бок узкая башенка из красного гранита, окруженная низким кованым заборчиком. Понорок.

Элья вздрогнула — слишком свежи были воспоминания — и поневоле прислушалась: нет никаких голосов, нет никаких призраков, нет ничего, что бы выдавало ненависть, спрятанную внутри башни. Но она существует, влияет на происходящее.

А вокруг прибывших уже суетились дворовые слуги, подавая нагретые шубы и горячее вино, принимая лошадей, отводя, крича, командуя, добавляя бурления и жизни человеческому водовороту.

Ырхызу помогал спешиться сам хозяин замка. Трое сыновей его, похожих на отца и телосложением, и чертами лица, и неспешными, преисполненными чувства собственной значимости движениями, держались чуть в стороне.

Вот из толпы вынырнул тощий харус в синих окулярах, быстро вложил что-то в ладонь тегина и вновь скрылся среди свиты. Ырхыз сразу протянул хозяину Ашшари лепешку.

— Мир, ханмэ, от Всевидящего и тегина — мир.

— Благодарю, ясноокий. — Таваш откусил немного, а оставшееся быстро разделил между сыновьями, каждый из которых также аккуратно отведал угощение. Недоеденные куски отправились в поясные кошели. На этом ритуал, похоже, завершился, и пришла пора подогретого вина.

Когда чаши унесли, ханмэ, стерев с бороды капли, заговорил совсем иным тоном:

— Рад видеть тебя, мальчик мой, в добром здравии. Доходили, признаться, слухи, доходили, но я им не верил. Трепотня! — Он выразительно поглядел на кого-то из нойонов свиты. — Но прошу, прошу в тепло. Камин натоплен, стол накрыт, покои убраны. И к завтрашнему выезду все готово.

— Возможно, — мягко заметил Кырым, — нам придется немного задержаться под вашим гостеприимным кровом.

— Эээ… конечно, уважаемый. Я очень рад буду. А Ойла уж как обрадуется. Замучила расспросами, героя ей подавай. Значит, всё один к одному.

Ырхыз, не дожидаясь конца разговора, оттеснил ханмэ и ступил на лестницу, Элья шагнула следом. Мысли ее в данный момент были заняты грядущим ужином и отдыхом, который, если повезет, затянется на день или два.

— Стоять, тварь! — резкий окрик заставил вздрогнуть и оглянуться, а путь преградила чья-то рука. Она же толкнула, отбросив во двор, к людям, которые вдруг замолчали.

Элья по привычке шагнула в бок и замерла, чуть подогнув колени, пытаясь втянуть в плечи плешивую голову, с которой слетел капюшон.

— Это что за мерзота серошкурая? — лицо Таваша наливалось кровью. — Эта тварь в моем доме?

В руке его возник короткий меч, и сыновья, следуя примеру отца, обнажили оружие. Проклятье, а у Эльи даже ножа с собой нет. И крыльев. С крыльями она бы и без оружия управилась. Придется скакать.

— Не следует спешить, многоуважаемый Таваш. — Кырым примиряющее поднял руки. — Эта… особь принадлежит тегину, и в свете грядущих переговоров… Принимая во внимание сложность ситуации…

— Совершенно верно. — Урлак положил ладонь на плечо ханмэ и добавил: — Не стоит придавать значение некоторым мелочам.

Пауза. Перекрещенные взгляды. Сердитое сопение и всклоченная борода. Упрямство. Растерянность. Протянутая ладонь Ырхыза, но не Тавашу. И слова:

— Пойдем, Элы. Я устал.

Нежное прикосновение к щеке. Нарочно ведь, чтобы позлить и Гыра, и Урлака заодно — вон как тот нахмурился, и Кырыма, и вытянувшегося струной Морхая. Зачем он это делает? Неужели не понимает опасности?

Элья почувствовала себя клинком, на полпяди извлеченным из ножен. Привычное ощущение.

— А слухам-то я не верил. Не верил я слухам, — пробормотал Таваш, отступая.

Тяжелый кожаный полог прикрыл дверь.

— Ваше поведение крайне неразумно. — Хан-кам Кырым протянул руки над треногой. — Оскорбить Гыра…

— Переживет. — Ырхыз, скинув шубу на пол, прошелся по комнате. Говоря по правде покои, отведенные тегину в замке, мало чем отличались от таковых во дворце кагана. Те же стены без окон, затянутые светлыми шкурами, те же чаши с огнем, те же расписные ширмы и сундуки, низкие диванчики и подушки. Единственной непривычной деталью здесь был потолок, против обыкновения не укрытый кожами. На выбеленной плоскости выделялась сложная вязь барельефов: стебли лиан, тройчатые листья, колокольчики цветов и круглые медальоны с фресками.

Элья, протянув руки над огнем, разглядывала рисунки. Не очень умелые, они резали глаз яркостью красок и выглядели чуждыми здесь.

— Он, несомненно, переживет, но стоил ли ваш каприз такого союзника? Гыры — сильный род, опора трона… вашего будущего трона, ясноокий тегин. А сидеть на неустойчивом троне крайне неудобно.

— Я не…

— Вы снова не подумали. Поторопились. Решили, что это будет забавно — позлить старика, а заодно и Урлака, который в данный момент делает все, чтобы успокоить Таваша. И меня, ведь я так надоел со своей опекой, верно?

Тегин не ответил, сел и, не дожидаясь появления слуг, принялся стягивать сапоги.

— Мне бы не хотелось надоедать вам еще больше…

— Я не хочу, чтобы она уходила. Не трогайте Элы, по-хорошему говорю.

— Никто не собирается ее трогать, мой тегин. Я лично позабочусь, чтобы она ни в чем не испытывала нужды. — Мимолетный взгляд Кырыма был притворно-равнодушен. Уговорит?

— Гыров лучше иметь в союзниках или хотя бы не во врагах. Конечно, еще лучше в друзьях, но сейчас это будет сложно сделать. Впрочем… — кам замолчал и отрешенно уставился на жаровню.

— Говори уже.

— Ойле, младшей из выводка Таваша, следующим летом исполнится тринадцать, вам стоит присмотреться.

— Нет, — отказ был, пожалуй, слишком резким.

Но Кырым, покачав головой, мягко заметил:

— Никаких обещаний, лишь толика внимания, намек.

— Зачем? — Ырхыз сжал голову руками.

— Вы — тегин. И милостью Всевидящего станете каганом. Когда-нибудь. Но не очень скоро, ведь к счастью ваш отец пребывает в добром здравии. Равно как и ваш брат. И его дядя, досточтимый Агбай-нойон, столь любезный кагану из-за дел с побережниками.

С каждым словом выражение лица Ырхыза менялась, а хан-кам словно бы не замечал. Он стоял, разглядывая собственные руки, темно-красные, с посиневшими, несмотря на теплые перчатки, ногтями, и говорил:

— Агбай-нойон молод, дерзок и готов на все, лишь бы использовать выпавший ему шанс. И полагаю, что через некоторое время вам понадобится поддержка… заинтересованных людей. И лучше бы интерес этот был подкреплен чем-то серьезным.

— Убирайся! — В сторону Кырыма полетел сапог, от которого тот ловко уклонился.

— Только Всевидящий зрит все дороги. — Кам поднял сапог и аккуратно поставил его к двери, потом спокойно подошел к Ырхызу и забрал второй. — Тот, кому выпало править, должен уметь управлять прежде всего собственными желаниями. Поэтому для начала давайте не будем мозолить ему глаза вашей скланой.

— Голова болит, — пожаловался тегин. — Я не хочу, чтобы она уходила. Ты не понимаешь, Кырым.

— В Ашарри достаточно женщин. Успокойте старика Гыра, обратив ваше высочайшее внимание на кого-нибудь из человеческого рода. И к Ойле присмотритесь, она хорошая девочка, послушная.

Тегин прикрыл глаза и медленно повел головой, так, чтобы захрустели позвонки.

— Идем, крылана, тебе здесь не место. — Кам двинулся к выходу.

Не открывая глаз, Ырхыз вяло махнул рукой ему вслед и произнес:

— Элы, иди. Кырым, а ты тогда прикажи принести намума. И побыстрее.

Проклятье, ей совершенно не хотелось удаляться от тегина. Но спорить бесполезно, и Элья подчинилась.

Покинув покои тегина, Кырым, свернул в один из боковых коридоров замка. Шел он быстро, видимо, желая избежать неприятной встречи с хозяином Ашарри. И это решение было весьма разумным.

Подстроившись под шаг хан-кама, Элья позволила себе осмотреться. Колоннада, узкие стекла с синими и зелеными витражами: цветы, а не наирские лошади. Синие и белые шелка. Щиты. Факелы. Шары, от которых тянет эманом. Солидный замок, огромный. И покои, отведенные Кырыму, мало чем уступали в роскоши таковым тегина. Разве что стражи у двери не стояло.

— Здесь пока побудешь, — сказал хан-кам. — Бежать не пытайся. Выходить тоже. Это не в твоих интересах, ибо Гыры славятся несдержанностью характера. Тайчи, помоги ей раздеться.

Мальчишка-прислужник принял куртку. Если он и был удивлен нежданной гостьей, то виду не подал.

— Почему кожа потемнела на два тона? Когда начали отрастать волосы? Голова болит? Зрение не пропадает? Тошнота? Сыпь?

— Н-нет, — Элья старалась не спускать глаз с кама, который все с той же поспешностью принялся описывать круги по комнате, с каждым разом подходя все ближе. Тайчи же требовательно дернул за рукав, указав на длинный жилет и рубашку.

— Но какие-либо изменения, кроме волос были? Раздевайся! — рявкнул кам. — Быстро.

— Я не хочу!

— Твои желания роли не играют. Да и мои…хм… желания по отношении к тебе лежат в совершенно иной области. Поэтому раздевайся и отвечай.

И Элья подчинилась.

Стоять на полу холодно, пальцы онемели, а шевелиться нельзя. Кырым не велел. Он за спиной, дышит в затылок, касается голой спины ледяными иглами очередного прибора, бормочет что-то, иногда отдает отрывистые приказы Тайчи или ей.

Успокоиться и не думать о том, что иногда больно. Что неудобно. Что если Ырхызу она надоест, то это поверхностное обследование сменится куда более пристальным и болезненным…

— Здесь чувствуешь? А здесь? Что именно? Холод? Жар? Боль?

Холод Элья чувствует, всей своей кожей, неужели не видно? И еще — желание взять один из приборов и размозжить им голову сначала Кырыму, а потом и мальчишке, который сел в углу и наблюдает, не столько за камом, сколько за ней. Любопытный маленький гад.

— Что такое понорок? — Почему бы и ей не проявить любопытство, раз в этой комнате так заведено.

— А? — Кырым, с увлечением рывшийся в одном из ящиков, на минуту отвлекся. — Понорок? Это труба. Железные демоны в кузнях печи топят, Мхат-Ба греют, а через понорки лишний жар выпускают.

— Там не жарко.

— Как сказать, как сказать. — Хан-кам вытащил из ящика шприц, зашел за спину и велел: — Стой смирно.

Это настолько больно, что не спасло даже ожидание чего-то подобного. Элья взывла и, дернувшись, попыталась одной рукой ударить старика, а второй нащупать проклятую штуку, что воткнулась в спину. Где-то рядом с лопаткой пылала огнем кожа.

— Спокойно стой. Мне нужно вынуть шприц. — Кырым ускользнул от удара и совсем не испугался. — Игла тонкая. Будешь дергаться — обломится и повредит куда больше сосудов, чем хотелось бы. И кто знает, насколько это опасно, верно? Вот так, опусти руку. Стой. Тайчи, горячие полотенца и смолку. Терпи и не ори. А еще лучше — подскажи, отчего для вашего племени ранения в спину так опасны? И почему здесь, — жесткий палец уперся под лопатку, — кожа пигментирована сильнее? Отчего вообще она меняет цвет? Откуда ожоги без огня? И почему они так долго не проходят? Вообще почему такая реакция на понорок?

Элья закусила губу, говорить сейчас она не могла: ощущала треклятую иглу искрой в спине, и то, как огонь расползается, как пожирает сосуд за сосудом и вот-вот доберется до сердца.

— Всё. — Кам продемонстрировал шприц, наполненный желтоватой жидкостью. — Увы, следов избежать не удалось. Но это тоже очень интересно. Смотри.

Он выдавил каплю на стеклышко, откинув крышку ближайшего прибора, вынул эмановый шар, поднес вплотную и удовлетворенно хмыкнул, увидев, как светлая жидкость моментально потемнела.

И каков в эксперименте смысл? Склане нужен эман? Это и без опытов понятно. Впрочем, теперь Элье позволили одеться и поесть, а потом заперли в лишенной окон, комнатушке, оставив пару меховых одеял и толстую восковую свечу.

Впервые Элья подумала, что скучает по тегину.

Разбудили ее пинком, не болезненным, но весьма чувствительным. В лицо полыхнуло жаром. Желтое пламя, отраженное доспехом, ослепило, а голос приказал:

— Вставай. С нами идешь. Быстро.

Тут же подняли за шиворот, пихнули в открытую дверь, где вторая пара рук, защищенных металлом, подхватила, сжала, потянула куда-то из покоев Кырыма. Снова коридор, звуки музыки, доносящиеся издалека, невнятные голоса и лай собак. Дыхание сопровождающих, лязг и скрежет доспеха, холод по босым ногам и одна-единственная мысль: это конец.

Вырваться? Можно попытаться.

Очищение и Понорок, чуть не перемоловшие ее разум и душу, необъяснимым образом напитали тело. Сейчас Элья чувствовала себя почти нормально, почти так, как если бы у нее были крылья.

Например, она знала, что один из конвоиров, тот, который толкает ее вперед, очень нервничает и в любой момент готов ударить палицей. Но он слишком торопливый, а потому наверняка промажет, если она будет двигаться коротко. А вот второй опаснее: уверенный, руки свободны, но одна ладонь у рукояти кинжала, а вторая подобрана к груди. Тоже для удара. Горячие жилы обоих запрятаны под кирасами корацинов и плетением миср, обернуты тегиляями, стянуты ремнями.

И все равно — попытаться можно. Она завладеет ножом булавоносца на втором такте, главное — встроить крылья в плоскость удара кинжальщика…

Стоп. Это бред. Крыльев нет и спасения тоже. Ну справится она с двумя солдатами, а что дальше? Пробиваться через весь замок? И как далеко? До первой тройки нормальных бойцов? До встречи с хозяином Ашарри?

Или ее тащат именно к нему? Отдали в качестве подарка?

Нелогично. Неверно. Даже если Ырхыз поддался на уговоры, то Кырым… Кырыму ведь она интересна. Но тогда где хан-кам? Только Тайчи мелькнул расширенными белками глаз и пропал в темноте покоев.

— Шевелись! — рявкнул один из кунгаев, сжимая руку так, что еще немного и кость затрещит.

Еще поворот, еще коридор. Чаши с огнем. Щиты. Знакомое место. И дверь знакомая, та, у которой замерла стража. Четверо или пятеро. Один из солдат почему-то сидит на полу, вытянув ноги и держась за бок.

Кырыма и здесь нет. А Морхай стоит на четвереньках, прижавшись ухом к двери, и прислушивается. Темный халат с меховой опушкой, растрепанные рыжие волосы, распухший нос, треснувшие губы и размазанная по подбородку кровь.

— … кишки повыпускаюууу! — донеслось из-за двери.

— Наконец-то! — Морхай вскочил и шагнул на встречу, заставив Элью попятиться.

— За всё мне ответите, выблядки ослиные! Элы! — снова раздался крик, и что-то тяжелое металлическое с грохотом врезалось в стену. — Поубиваю! Элы!

Морхай инстинктивно пригнулся и, глядя на склану, зашипел:

— Явилась, сука. Что ты с ним сделала?

Пощечина. И еще одна. И ладонь на горле, сейчас сожмется, раздавив гортань.

А в комнате продолжается:

— Кырым, сволочь! Где Кырым? Найдите Кырыма, иначе я всех вас собственными руками…

— Что ты с ним сделала?

— Господин Морхай, — встрял один из солдат. — Придушите ведь.

Морхай отпустил, но так посмотрел на говорившего, что тот согнулся в поклоне до самой земли.

— Ладно. Кырым сам виноват. Тубег, открывай, только осторожно. А вы двое — наготове, если что.

Повинуясь команде, солдат повернул ключ и потянул на себя дверь. В следующее мгновение Морхай впихнул Элью в образовавшуюся щель и снова закрыл комнату.

Проклятье, что опять? Тихо. Теперь только кожаный полог отделяет ее от… Чего? Пахнет кровью, вином и розовым маслом. Последним — назойливо, до тошноты. Кожаную занавеску медленно в сторону. Выглянуть, шагнуть внутрь.

Почти ничего не изменилось. Пылает огонь, скользят сполохи по стенам и разукрашенному потолку. На полу валяются подушки, шуба, сапоги Ырхыза. Опрокинутый стол, кубок, который Элья аккуртано переступила. А заодно и увидела ту, что принесла запах роз: черные волосы, розовый муар, белая кожа, красная лужа. Сияют перстни на тонких пальцах. Перечеркнули запястье широкие ленты браслетов. Мертва? Похоже на то, сердцебиения не чувствуется. А Ырхыз где?

Стоит у стены. Одной рукой, с кинжалом в кулаке, бестолково размахивает, а второй держится за лоб. И скулит. Покачнулся, подался вперед, задел ногой еще один нож и отпрянул, ударяясь затылком о щит. С разворота полоснул по стене, прорезая светлую кожу до самого каменного нутра. И вдруг расхохотался и снова со всей силы двинул головой по щиту. И еще раз, и еще. Глухие, страшные звуки ударов.

— А плевал я на голову! И на Кырыма! Клал на всех! Элы!

Он же сейчас сам себя убьет. А ее виноватой сделают.

Элья решительно перешагнулаа через кровяную лужу, стараясь, чтобы тело оказалось между ней и тегином.

— Ырхыз, — позвала осторожно. — Это я, Элы.

Резкий поворот головы, взгляд куда-то мимо нее. Нервные движения глаз, когда синяя радужка то замирает, то вдруг почти исчезает за кожаной складкой века. И зрачки почти не видны.

Тегин чуть вывернул шею, будто прислушиваясь к чему-то. И вдруг неуклюже рванулся прямо к Элье с криком:

— Врешь, сука!

Переброс крыла… Ай, демоны!

Элья неловко скользнула вправо, подхватывая чугунный столб-жаровню. Веером посыпались угли, зашипели.

Прижав кинжал к боку, тегин в три прыжка добрался до мертвой девицы, а на четвертом запнулся и кубарем влетел в косяк. Попытался подняться, но Элья не дала: размахнувшись жаровней, приложилась ею поперек спины. Следующий удар больше походил на тычок копья и пришелся точно в затылок. Запахло паленой кожей и волосами: чаша жаровни давно отлетела под стол, но ее трезубый держатель явно был изрядно горяч, а потому тегин снова заорал. Элья, чуть провернув столб, прихватила трезубцем голову Ырхыза, навалившись всем телом на чугунную ногу, прижала к полу.

Да, вот сейчас. Всего один удар ногой в шею, всем весом, чтобы захрустели позвонки…

Жаровня вдруг резко и сильно дернулась. Но из такого положения невозможно… Элья подалась за тяжелой рукоятью, а тегин с ревом вскочил, доворачивая голыми руками горячую рогатину. Склана врезалась в откос, судорожно уцепилась за полог и с треском сорвала его. Кожаный занавес накрыл ее с головой.

— Где ты, тварь? — орал совсем рядом тегин. Еще немного и… — Вот ты где, сука!

Послышались звуки, словно мешок пинали, но их быстро сменили другие, очень знакомые. Отодвигая с головы полог, Элья уже догадывалась, что увидит. И оказалась права.

На расстоянии вытянутой руки верхом на мертвой черноволосой девице сидел перемазанный кровью Ырхыз и методично вгонял в ее тело кинжал. Сколько ударов? Десять? Двадцать? Или больше?

Наконец он остановился и совсем тихо позвал:

— Элы.

Ну нет, теперь она ни за что не ответит.

Тегин вдруг изумленно уставился на кровавое месиво под собой. Заозирался, чуть прищурившись. Склана быстро натянула полог обратно на голову и затаила дыхание.

— Элы? Ты там, под занавеской? Элы? — Край савана медленно пополз в сторону.

Ырхыз стоял на коленях, протягивая руку, в которой был зажат нож.

— Болит голова, — простонал он. — А еще — они хотели меня убить.

— Кто?

— Они все, — тегин, сунув нож за пояс, перешел на свистящий шепот. — Они все хотят меня убить. Думают, я не замечаю. Ненавидят. И я их ненавижу. Всех. Тебя нет. Ты моя, ты без меня не выживешь.

Элья вдруг поняла, что в нем было не так. Дело не в слипшихся от крови волосах, не в сведенных судорогой пальцах — во взгляде. Теперь он не мечется бестолково и невидяще.

— Все будет хорошо. — Элья осторожно встала на четвереньки. — Я здесь. Теперь нужно отдохнуть.

И кровь остановить, вон ее сколько из расшибленного лба. А затылок не лучше. Хорошо бы зашить. Хорошо бы вообще доктора позвать. Или, кама. Где Кырым?

— Ты больше не уйдешь от меня. — Сжав пальцы, тегин резко дернул на себя, так, что Элья снова едва не упала. Засмеялся. — Я не позволю тебе уйти. Ты мне нужна. А она отравила. Я страже кричал. Предатели. Меня скрутить пытались. Темно. Оно и раньше бывало. Редко очень, но было. И не долго. А сегодня долго. Никому не говори, это тайна.

— Не скажу.

— Холодно. То жарко, то холодно, а еще чешется иногда, особенно тут. — Он прижал Эльины ладони к вискам. Мокрые, и не столько от крови, сколько от пота, пульс дикий, а глаза черные: зрачки расплылись, затопив обычную синеву. От нее осталась узкая полоска, соприкасавшаяся с алыми молниями сосудов. — Я устал. И холодно. Почему здесь так холодно? А шея и затылок горят. И ладони.

— Пойдем. Тебе лечь надо. Давай я кровь смою? Смотри, сколько ее. Остановить нужно.

— Не уходи.

— Не уйду. Обещаю.

Кивнул, закусил колечко на губе и, неловко поднявшись, протянул руку. Безопасно ли? А выбора нет. Ее отсюда не выпустят. Его отсюда не выпустят. Как там говорил? Клетка? Что ж, теперь Элья верит. Теперь она знает, что для некоторых клетка — лучший выход.

— Идем.

Он позволил себя усадить и кровь стереть, и перевязать, и только когда Элья закончила, пожаловался:

— У меня на лице кожа слазит. Я не хочу без кожи.

— Тебе лишь кажется. Чувствуешь? — Элья коснулась щеки, стерев бурое пятно, провела по переносице, тронула губы и серебряное кольцо. — Что ты чувствуешь?

— Кожа слазит, — повторил тегин и, закрыв глаза, лег на пол. — Гниет. Не хочу заживо. Обними.

Приказ.

— Не уходи.

Просьба.

— Если я умру, ты — тоже.

Реальность, которую Элья понимала и сама. И сидела, обнимая, успокаивая, жалея и ненавидя одновременно. Он угомонился лишь под утро, когда огонь в чашах погас, а кровяная лужа на полу засохла.

И только тогда, под личным надзором Морхая, тегина с Эльей препроводили в покои Кырыма, который, впрочем как и Урлак, так и не появился.

Этим же вечером, пока Ырхыз отлеживался, в соседней комнатке состоялся короткий, но весьма выразительный разговор:

— Слушай меня сюда, крылана, — Морхай говорил тихо, но зло. — Будешь сидеть около него безвылазно. Успокаивать, лечить, подставлять ему гузку, короче — делать что угодно, чтобы он не расхаживал по Ашшари. Иначе я тебя самолично растяну лошадями. Поняла?

— Да.

— Если же кто-то из Гыров заглянет, найди себе самый дальний угол, чтобы тебя не видно и не слышно было. Поняла?

— Да.

— Справишься — получишь от меня подарок. А теперь — пошла, тварь.

О том, куда делись хан-кам и посажный, склана узнала лишь на второй день после происшествия, когда Ырхыз, неожиданно быстро поправившийся, сам переговорил с Морхаем. Главный кунгай держался так, как до происшествия: вежливо и почтительно.

— Бесится уважаемый Таваш. — Из-за распухшего носа у Морхая изменился голос. Но не манера речи. — Как-никак — лучшая танцовщица.

— Найдет новую.

— Наши тихо сидят, с местными разговоров не заводят, пусть те и пытаются. Гыр, хоть и злой, как демон Ла, но от слов не отказывается и дает сотню воинов, так что доберемся под надежной охраной.

— А Кырым?

— Ждем от него сообщения. Думаю, там все в порядке будет, но вы ведь их знаете — любят перепроверить. Хотя помяните мое слово, оно только с виду скланам там удобнее. Мы так эту факторию раскатали, что от нее одно название осталось. Это уже, правда, после вашего ранения было. — Морхай смутился и взгляд отвел. — Отстраиваем ее тоже вроде как мы, а значит — наши стены. Одним словом, на молоко дуют что Кырым, что Урлак. Можно было напрямую туда ехать, без разведки, только время потеряли, да еще вот…

— Морхай, знаешь, почему ты никогда не станешь посажным? Потому как считаешь себя умнее верховного кама и действительного посажного.

— Прошу простить меня, мой тегин. — Поклон и единственным признаком раздражения полный ненависти взгляд, адресованный Элье.

За что? Что она сделала? Исполнила приказ? Или даже два приказа, к счастью, совпадающих?

— Я-то прощу. А вот Урлак — вряд ли. Поэтому захлопни пасть и говори по делу. — Ырхыз принял чашу, поднесенную Тайчи, протянул назад и подождал, пока мальчишка глотнет. Потом отдал Элье. Травяной отвар, судя по вкусу, не обошлось без ромашки, мелиссы и еще чего-то очень знакомого, но неопределимого. — Когда выезжаем?

— Уже через два дня, согласно распоряжению Урлака. Встретимся с ними непосредственно на месте.

— Ясно. Ну а что там с Гыровой дочкой?

— Кхм… Ну с утра было объявлено, что Ойла заболела. Да только братья ее ходят в железе и при оружии. Гыр ругается много, но в основном на своей половине.

— Ладно, демоны с ним, с Гыром. Иди себе, Морхай, дай отдохнуть. — Отобрав чашу, Ырхыз осушил ее в два глотка, сунул, не глядя, в руки Тайчи и, вытянувшись на подушках, похлопал рядом. — Ложись, Элы, говорить будем. День видно такой, разговорный.

Она легла. Сейчас можно, сейчас безопасно: тегин выглядит почти нормально.

Раны на затылке шить пришлось, вживую, потому что давать обезболивающее побоялись. Ничего, выдержал. И когда с опаленных волос, засохшую кровь счесывали, терпел, только за голову держался и стишки свои бормотал в полголоса. У Гыра оказались ловкие врачеватели, обошлись вообще без эмана, а из ярких следов сейчас — аккуратно замотанная холстиной голова.

— Кто будет на переговорах? Чего от них ждать? Как надолго затянется?

На скуле синяк и прокушенная губа распухла, но за пару дней сойдет. Кырым поможет. И швы наверняка снимать сам будет. Какого демона он вообще уехал? Нет, не Эльино дело, ей бы лучше на вопросы отвечать.

— Будет кто-то из гебораан, рожденных править, это иногда даже больше чем посажный, очень близко к тегину. Крылья с дугой закругления по нижнему краю и… нет, лучше иначе. Белая мембрана и серые жилки, как гранит.

— Как твоя кожа? — Поймав ладонь, поднес к глазам, провел пальцем по тыльной стороне. — Такая, да?

— Да. С ним — советники. Кто-то из дренен-фейхтов, старших воинов, узкое крыло и… горит. Нет, ты не увидишь, как горит, просто узкая лопасть и много жилок. Обязательно — дренен-дьен, старший из полезных. Ну и Маах, секретарь канцелярии, он из дьен, но невысокий, суб-дренен. А крылья у него — сааш… по-вашему будет, когда много воды.

— Озеро? Море? — Ырхыз продолжал внимательно изучать ее руку, как будто это могло чем-то помочь в предстоящих переговорах.

— Да, цвета моря.

— Вы знаете, как выглядит море?

— Мы много чего знаем.

— Не дерзи. — Сжал пальцами запястье, царапнул кожу, оставляя более светлый след. — Дальше.

— Они будут много говорить. Тхаваари, искусство беседы. Задеть, но не дать повода для формальных претензий. Унизить, но так, чтобы выглядело похвалой. Выставить победителей проигравшими.

— Зачем? Факторию болтовня не вернет.

— Иллюзия победы. Наверное. Не знаю уже. Это… Это просто принято! Как у вас, как… как…

— Шады и нойоны на Диване тоже могут долго говорить, но решение принимает каган.

У него все просто. Ырхыз не желает понимать, что речь идет о вещах несопоставимых. Он привык властвовать. Право рождения, право крови, но не разума. Объяснять? Ну уж нет, Элья не настолько верит в его нормальность, чтобы перечить.

— Теперь главное — никогда, ни в коем случае не приближайся к склан сзади, и тем более не касайся крыльев.

— Вот так? — Ырхыз толкнул, переворачивая Элью на живот, и накрыл ладонями шрамы. — Или так?

Провел пальцем по спине, слегка надавливая на позвонки.

— Никак! В этом действии все — и оскорбление, и покушение, и преступление. Только к родичу поворачиваются спиной, или тому, кому доверяют. Или презирают. Не боятся удара.

— А этот, который с твоей дуэли, он тебя презирал? Или доверял?

Элья долго молчала.

— Отвечай.

— Не знаю.

Недоверчивый смешок, ласковое прикосновение к затылку и приказ:

— Дальше.

— Для дуэлей используют не меч — браан. Не только для дуэлей. Он не мембрану — сосуды рвет и разрядом лупит так, что крыло немеет. Если крупные жилы задеты, и сразу не сшить, то шрамы остаются, серые сгустки, вроде заплат. И в бою они не выжигаются. Мертвые зоны.

— Это все? — Горячее дыхание между лопаток, волосы, скользнувшие по спине, запах ромашки, мелиссы и — ну да, ей следовало узнать прежде — дурмана.

— Нет, не все.

— Слушаю.

— Мне нельзя быть там. Суд, приговор, изгнание. Нельзя и думать, чтобы приблизиться. Икке-нутт, не приносящие пользы, не имеют права обращаться к тем, кто выше дьен. Я же еще ниже, чем икке, я никто. Будет скандал. Будет смерть. Это не обычай, как у вас. Это закон, а закон нельзя нарушать, и если я это сделаю, то… фейхты будут в своем праве.

— Успокойся, Элы. Все их права остались под Вед-Хаальд. Ты очищенная, ты принадлежишь мне, и я решаю, что с тобой делать. Повернись. Посмотри на меня.

Спокоен и самоуверен. Нормален. Почти.

— Лучше расскажи мне…

Они беседовали до ночи. И весь следующий день.

А на рассвете третьего посольство выдвинулось в путь.

Алеющая полоса тракта терялась в предрассветной мути. Лиловыми простынями лежали сугробы, по которым беззвучно скользили ломкие тени. Лошади, люди, собаки, увязавшиеся следом, двигались в прежнем, подзабытом уже ритме. Вот только Ырхыз был непривычно молчалив.

Недавняя оттепель закончилась, и мороз, казалось, крепчал с каждым часом. Порывистый ветер проникал под мех, склеивая длинными заиндевевшими иглами, тянул тепло, порождая немоту в пальцах.

Хмурый Таваш Гыр не приближался к той части каравана, где двигался тегин. Лишь изредка проезжал мимо с сыновьями и пестрой свитой, но обращался только через кунгаев-посыльных и исключительно к Морхаю.

Конские копыта с хрустом разламывали лед, трещали сосны, роняя иглицу. Изредка то слева, то справа жалобно тявкала лисица. Ночь приносила иные звуки: волчий вой, стоны сов и чей-то сдавленный, но меж тем явно различимый плач.

И голоса. Случайные обрывки разговоров, принесенные ветром, услышанные лишь потому, что говорившие были громогласны и слишком обижены, чтобы проявлять осторожность.

…а он эту тварь в мой дом… чьими табунами каганат славится? На чьих вахтагах трон стоит? Кто полторы тысячи на Вед-Хаальд привел? Кто, Всевидящего ради, слухам не верил, а он…

…нет, вот скажи, я брата потерял, сынов двоих в поле положил, а еще одного и камы вытянуть не сумели. Хлыст, сказали. Эман, сказали. Без надежды, значит, сказали, а он эту тварь в мой дом…

…замиряться… армейку собрать из десятка приличных вахтаг и ударить…

…Агбай-нойон… побережники… Юым…

Слышал ли Ырхыз, видел ли возмущение, привнесенное Тавашем, понимал ли, чем оно может обернуться — Элья не знала. Как не знала и то, что будет, если Ырхыз увидит, поймет и прислушается к мудрым советам. О будущем она старалась не думать.

— А куда мы едем? — Элья вдруг поймала себя на мысли, что не имеет понятия о конечной точке путешествия.

— Вед-Хаальд. Бывшая фактория Рушшид. Памятное местечко, так ведь?

Только теперь Элья поняла, почему местность ей кажется знакомой: они въезжали в долину Гаррах.

Триада 5.2 Бельт

Если хочешь сойти на обочину — попроси у дороги отпустить тебя.

Присказка бродячих торговцев.

И стала прекрасная ханмари волосы из косы дергать да на дорогу бросать, приговаривать слова тайные, что лишь ханмэ ведомы. И вытянулась тропа золотая до самого края мира, тонка и крепка, по-над лесом подымается, по-над рекой мостом выгибается.

Птицею, стрелою летит по ней конь, звенят подковы, сияет броня на всаднике. Грозный взгляд его погибелью похитителям подлым пылает да любовью к деве чудесной…

…и было то не далеко и не близко, не давно и не недавно, а во времена злого кагана Ырхызы.

Сказки бабушки Белянки, услышанные и записанные в доме на краю Зазватского леса Кверцци Фабулярием составления книги потешной ради.

— Лихарь, не свисти.

— Да глазом клянусь, самотки видел да ухами слышал! Верно говорю — Хирюк то был. Что я, не спознаю, что ли? Ну-тка его в кровищу уделали, таки я ж не спорю, но он это был, он! И голос-то, голос не спуташь! Орал-тка знатно, кады ему кости на колесе ломали.

— От и говорю, что свистишь. — Толстый мужик в меховом жилете на голое тело, тряс кубок. Внутри перекатывались, звенели вороньи глазки. Лицо толстяка лоснилось от жира, нижняя губа обвисала под тяжестью серебряного обережца, и видны были белесые, покрытые мелкими язвочками, десны. — Хирюк, что твой лоб — крепкий был аки каменище. И орать бы не стал.

— А ой-тки ты мое, не стал! — захрюкал лысоватый тип в цветастом халате, перевязанным крест-накрест теплым платком.

Он сидел близко к огню, сунув ноги в кучку серого пепла, которую то и дело пополнял, голыми руками выгребая из костра угли. — Верещал, что хряк недорезанный. И покаялся будто по писаному! Я самки-сам слышамши, как сознался, и что по наущенью кашлюнов вахтагу сбил, и что людей на бунт подговаривал, и что это он под Фельтином склады с зерном пожегши, и что на Сонный Гув мор тож он наслал.

— Каялся, ага. Чистосердешно, видать… Тебя, мурло, на дыбу на часок — и ты покаешься.

— Ну-тка да, но-тка нет, — возразил лысоватый, подвигаясь и позволяя присесть Бельту. — Ты всякое говорить можешь, но всем ведомо, что от кашлюнов все беды. Посулили недурную деньгу кхарны, он и засыкался. От кашлюнов всё зло.

— И от крыланов, — наконец вставил слово Бельт, до того вежливо отмалчивавшийся, дающий к себе привыкнуть этим подозрительным ко всему людишкам. Почти искренне сказал, потому как шрам не то, чтобы болью налился — засвербел, напоминая.

— И от них тож. Особливо здесь. Я — Лихарь, — представился мужичок, хлюпнув носом. Он поворошил палкой в костре, распугивая вокруг пламени искры, сунув руку, вытащил горсточку угольков, которые тут же высыпал на пепел. Похлопал, разровнял, подул, распаляя жар. — А энто, значится, Жорник.

— Бельт.

— Это который вроде арбалетного? — заржал Лихарь.

Костер был шестым или седьмым по счету, далеким от того, самого первого, вокруг которого дремали пьяные артисты. Разбуженные пинками и оплеухами, они ныли, скулили, клялись, что ничегошеньки не видели, а то, что до того говорили — глупости и шутейство. И не ясно было — действительно ли они тогда соврали или теперь врут, силясь избежать грядущей расправы. Пара тумаков, слезы, визг и новое признание: все-таки видели, хотя саму Майне ли, одну ли из шлюх, каковых в округе множество — не понятно.

Но именно артисты подсказали найти загляда. Они же объяснили, в какой стороне искать и кому задавать вопросы, и как отвечать, чтоб не получить ни ножа в бок, ни стрелу в спину.

Пока, благодаря их советам, получалось без особой крови. Выйдет ли в этот раз? Или просто дальше отправят? Или назад завернут, послав к железным демонам?

— Сыграймо? — предложил Жорник, окинув оценивающим взглядом одежду Бельта. Уточнил: — Так варухаешь, аль с приглядом? Чью грабу рыжьишь?

— Ничью.

— Пересвистень, значит-ко.

— Лишь бы не высвистень. — Лихарь тотчас подобрался, руки его исчезли в складках платка, не иначе, нащупывая рукояти ножей. — А то, знаешь, мил человек, бывает, что придет-тка кто, сядет и начинает высвистывать всякое. Насвистится, насвистится, а там, глядишь-тка, и расцветают по обочинкам деревца-то покойничками.

— Уймись, — проворчал Жорник и, отставив в сторону вороньи глазки, прибавил: — Бурча про него доложился, дело у человеца, только вот играть он не желает. Брезгует, видать.

Мутные серые глаза, не добрые и не злые, обыкновенные. И неужели этот толстяк и есть тот самый загляд, старшина фартовый, поставленный за бандитским порядком следить?

— С уважением к ясноокому Жорнику…

Лихарь тоненько заржал, зашевелил пальцами ног, разрушая серую пепельную кучу.

— Ясноокий Жорник, о-хо-хо… а, ясноокий Жорник?

— Имею дело, — в шестой раз за этот вечер произнес Бельт. — У нас пропажа случилась.

— Бывает, — вполне мирно согласился загляд. — Пропажи-то, они кажный день приключаются. Вот с самого утреца, только-только глаза продерешь, того самого мерзкого клопа, что разбудил, ногтем раздавишь, на Око глянешь и натурально самой возвышенной благодати переполнишься… А оно оказывается, чего-то уже и сперли.

— Вот-вот, — поддакнул Лихарь. — Совсем отвлечься нельзя, мигом что-нить склеят. Это даже не брысы, а гужманы какие-то.

— Уважаемый Жорник, — Бельт, уже привычный к подобным поворотам разговора, быстро направил его в нужную сторону: — Дело такое: загостилась девица-наир у каких-то радушных людей. Слишком загостилась. Пора ей возвращаться к деду-ханмэ. Он ведь огорчен, а когда ханмэ огорчен — совсем нехорошо бывает. Всем.

Загляд зевнул и, похлопав по брюху, заявил:

— Жрать охота.

— Зато, — не обратив внимания, продолжил Бельт, — бывает хорошо тем, кто ханмэ помог, избавил от огорчения. Будут деньги, будет память о хорошем загляде.

— А он наглый, — перебил Лихарь, вытягивая ноги из пепла. Тут же выковырял из-под задницы сплюстнутый от долгого на нем сидения башмак и, высунув от усердия язык, принялся натягивать на босую ступню.

Жорник махнул рукой и из темноты появился какой-то человек, одетый весьма прилично и чисто. Склонился, подставляя ухо загляду, кивнул и снова исчез в темноте.

— Сыграем? — повторил предложение Жорник, поднимая кубок. — Уважь хозяев.

— Ай-я-яй, троечка-деточка-лапочка моя, ну же роднулечка-симпампушечка, — Лихарь остервенело тряс кубок. — Троечка-закроечка, начерно иду!

Он резко дернул запястьем вверх, потом вывернул вниз, переворачивая кружку с вороньими глазками над разостланной на земле дерюгой, и склонился, изучая. Продолговатые палочки, отлитые из железа, с одной стороны были покрыты белой эмалью, с другой — черной; но таких выпало аж четыре, да и по зарубкам глядя, вышел Лихарь не на тройку желанную, а на цельную руку.

— Ох ты етить твою мать, обухом да под дышло, чтоб…

— Сюда давай, — Жорник сгреб глазки в кубок, затряс и, быстро выдав, — набело, — кинул.

Выпала двойка, и загляд, счастливо осклабившись, загреб себе и Лихарев пояс с медными бляхами, и Бельтову шапку.

Игра шла давно, костер почти погас, да и другие, которые поначалу виднелись в отдалении, тоже притухли, проступая сквозь ночную тьму рыжими искорками.

Время, время идет. Вот что беспокоило Бельта, а вовсе не проигранные монеты и шапка. Будь его воля, он бы их до первого замёта отдал, еще и крутку приложил сверху. Одним словом, всё то, чем заранее решено поступиться при таком исходе. Но увы, плевать загляду и на вес кошеля, и на разноцветное шитье, что делает войлочную шапочку такой дорогой. Ему важна сама игра, перестук глазок в стакане, кувырканье по дерюге, выбор между черным и белым. Кто знает, может быть, он и не мухлюет даже…

А время-то идет. Орин, небось, бесится, но спасибо Всевидящему, не лезет, держится, как велено, в стороне от костра. Или это он не от разума, а потому как спеленали его по-тихому людишки загляда? Не идиоты ведь, натасканы на всякую укрывку. И лежит сейчас Орин, веревкой придушенный или, чего доброго, ножа отведав. Хотя и он ловок, не за даром в десятке лучшим скрытником держали.

— Ну, что, мил человек? — Лихарь принялся натягивать второй ботинок, с виду еще более разваленный, чем первый. — Чего ставишь?

В круг костра шагнул тот самый, приличный, отосланный часом ранее. Теперь уже он нашептал чего-то Жорнику, но уходить не стал, шмыгнул за спину загляду и замер в тени.

— Спрашиваю, на что играем?

— А заканчивать не пора?

— Агась, токмо ты вот этот поясок поставь, в котором нормальная денежка спрятана за подкладочку. И чтобы тебе обидно не было, моя ставочка под стать будет — чернявая девица. Согласись, жирный кусман?

— Эх, господин Жорник, нехорошо играть на наир.

— А я, Арбалет, вовсе и не на девицу играю, что ж я — совсем дурак? Я катаю на шепоток о той девице. Можно сказать, на помочь бескорыстную и своевременную.

— Твое дело, загляд. Пояс так пояс. Шестерик, на черно.

Бельт даже не тряс, просто перевернул стакан и открыл замёт. Все шесть глазков лежали белой стороной кверху.

— Не фартовый ты, Арбалет, не фартовый. Но мы — человецы деловые и приличествующие, а потому поясок-то сымай, но и уши раскрой. Пойдешь тудой к берегу, там колымажница о двуконь стоит, кумачевая поверху, да с желтыми заплатами. И колесы у нее железом обитые. Спросишь Сполина Рудого, ну или сам найдешь, он у нас приметный.

— Кривой на один глаз да по щеке клейменый, — произнес Приличный из-за спины Жорника. — Почти как ты.

— Во-во, клейменый. И лыбится постоянно. Скажешь ему, что загляд Жорнушка послал и велел воротить сверх договора взятое да на хранение отдатое. Ну а кобениться будет, можешь рожу подправить, на то тебе мое высоченное благословенье, а то и вправду, совсем обнаглевши…

К немалому облегчению Бельта, фургон находился там, где и было сказано: на берегу реки. Задние колеса его съехали на лед, передние, подпертые камнями, почти вмерзли в землю. Рядом стреноженные да привязанные к ободу стояли две лохматых коняшки, а между оглоблей горел костер, около которого, укрутившись в одеяло, дремал человек.

— Н-ну, твари, — прошипел Орин, дуя на ободранные ладони. Он действительно чуть было не попался жорниковым умельцам, пришлось изрядно поползать по таким узким щелям и вонючим канавам, каких отродясь не видывал.

— Тут будь.

Бельт не стал красться, открыто вышел из темноты и окликнул:

— Ночи доброй. Мне бы Сполина повидать.

Человек зашевелился, забурчал, потом поднялся во весь рост: был он высок, широк в плечах и по-медвежьи неуклюж.

— Привет у меня к нему.

Молчание. Сопение. Удар кулаком по боковине фургона. Затрещавшие доски, хрустнувший лед.

— Ты — Рудый?

Кивок.

И вправду он. Теперь, подойдя ближе, Бельт разглядел изуродованное ожогом лицо, с одной стороны заросшее косматой бородой, с другой — стянутое рубцами так, что пустая глазница съехала куда-то на щеку, а губа задралась, обнажая зубы. Чудилось — и вправду улыбается Сполин, страшно улыбается.

— Я от Жорника, с его словом. — Руки чуть ближе к животу, вроде как пусты и открыты, но в случае чего… — Загляд велел вернуть то, что вчера сверх договора перепало.

Пыхтение, сжатые кулаки, опущенная голова. Здоровый, сволочь, такого с одного удара не свалишь. А если резать — снова потом с заглядом разбираться.

— Верни, Сполин, к чему тебе лишние хлопоты?

Лишь бы Орин не сорвался, лишь бы не полез с мечом.

— Верни, — тихо повторил Бельт.

Сполин медленно, словно нехотя, кивнул.

Майне лежала в деревянном ларе, заваленном грудой тряпья и почти неприметном в темноте фургона. Лежала с туго стянутыми запястьями да лодыжками, с кляпом во рту и мешком на голове. Не шевелилась, будто мертвая. Но нет: подлетевший Орин мигом разрезал кожаные ремешки, стащил мешок, избавил от кляпа и, подтянув к костру, принялся разминать запястья.

— А вторая… второй… вторая, — все-таки поправился Бельт. — Где? Где еще одна девушка? Ты понимаешь?

Сполин мотнул лобастой башкой и, присев возле костра, натянул на плечи драное одеяло.

— Вторая где?

Поняв, что ответа не получит, Бельт запрыгнул на приступку, забрался в фургон и, вдохнув сладко-горькую смесь из намума, притираний и нечистот, громко крикнул:

— Ласка!

Прислушался. Тихо. Только пялятся из темноты испуганные глаза: затаились Сполиновы шлюхи, даже дышать боятся. Правильно, пусть боятся, потому как сейчас Бельт был в ярости. Оттого, верно, и не сразу сообразил, кому вопрос задавать.

Майне, уткнувшись в плечо Орина, тихо всхлипывала, тот же нежно гладил черную макушку, приговаривая что-то ласковое, утешающее.

— Ласка где?

Поняла. Обернулась. Оскалилась и тут же сглупила — ударилась в слезы.

— Н-не знаю… нас разделили… сразу. Они следили.

— Бедная моя, — Орин обнял девушку.

Бедная, ага. Злая и глупая: думала, так просто с местной шантропой договориться и Ласку сбагрить. Вот только не ожидала, что ее и саму в ларь засунут и маловато будет властного блеска в глазах да притопывания ногой. Хитрая да перехитренная. Змея. Наир.

— Я не знаю, где она. Орин, мне так страшно было! Я ждала, что вы придете, что ты придешь… А тебя все не было… я… я думала, что это — всё. Молилась Всевидящему… Спасибо вам, я никогда не забуду.

Она сама шагнула на встречу, самоуверенная, как все их племя. Отвернувшийся было Бельт схватил ее за горло, сжал пальцы так, чтоб не задохнулась, но почувствовала силу, потянул вверх, заставляя подняться на цыпочки, и повторил вопрос:

— Где Ласка?

— Бельт, ты сдурел!

— Дернешься, шею ей сверну. Ласка где?

В черных глазах Майне блестели слезы. Но не от обиды, а от злости за вторую за день ошибку. Больше она не допустит. А может и вправду шею свернуть? Орин побесится, ну да потом жить много легче станет. А от Хэбу они уйдут прытко, ни хрена этот пердун не сделает…

— Где? — Еще немного сдавить, чтоб воздуху почти не было. Скалится, цепляется руками за запястья, царапает коготками кожу, шипит, задыхаясь.

— Отпусти ее! Она ведь не знает!

Всё она прекрасно знает, только вот будет ли в том знании польза спустя столько времени? Но попробовать стоит. Бельт ослабил хватку.

— А там, где и положено шлюхе, — хриплым, но спокойным, почти ледяным голосом ответила Майне. — Со шлюхами. Ну? И что ты мне сделаешь? Убьешь? Только попробуй, найрум.

— Кому ты ее продала?

— Не знакомились.

Теперь можно снова сжать, поторопиться, пока Орин раздумывает и не поборол остатки сомнений.

— Ч-черноволосый… — просипела Майне. — Ц-цветок на щеке. Роза. Пальцы на левой руке какие-то перекрученные… Отпуст….

— Фьотык, — сказал Сполин, до сего момента молчаливый и неподвижный, что валун. — На тракте ищи, от Гарраха вниз по реке, на Драничи. У него на колымажке две розы. И кобыла пегая.

И пояснил, видя удивление:

— Он у меня давеча Белянку сманил. Нагонишь — дай в рыло, и девкам егоным скажи, что я еще седмицу здеся стоять буду. Я добрый, а Фьотык — гужман и скотина.

— Нет, нет и нет! — В темноте хлева щуплая фигура Хэбу казалась выше и шире в плечах, грознее. Он перегораживал стойло, тряс худым кулаком, сыпал словами. — Безусловно, я могу понять причины, что движут вами, и даже не принимать остро ваше рукоприкладство по отношению к Майне….

Майне, которая наотрез отказалась идти в дом и теперь издали наблюдала за сборами, лишь нервно дернула плечом: полежать бы ей в том ларе еще денек, а то и не один, купца поджидая. А потом в другом ларе, пока до Лиги или Кхарна не довезут: там, говорят, чистокровные в большой цене. Сидела бы в шатре дедовом да радовалась, что паршивой участи избежала. Так нет, она отряхнулась, перья распушила, Орина за руку держит — защитника выискала — и на деда поглядывает. Небось, уверена, что все будет так, как тот скажет.

А вот хрена.

— Но… Порой следует оставить все, как есть, — продолжал Хэбу. — Для всех будет лучше, если ваша подруга останется там, где пребывает в настоящий момент.

Ага, в фургоне со шлюхами. Под опекой какого-нибудь ублюдка вроде клейменного Сполина.

— Шли бы вы отдыхать, — буркнул Бельт, рывком затягивая подпругу.

— Хорошо. Я допускаю, что ваша воинская честь не позволяет бросить…хм… женщину в беде, но… одно обстоятельство. Оно кажется незначительным, но все же… Она — наирэ. Майне — наирэ. Я — наирэ. А вы и ваш друг — нет.

— Спасибо, знаю.

— Тогда почему игнорируете это? Наирэ… — он взмахнул рукой, рисуя в воздухе круг. — Не забывать обид. Не прощать врагов. Уметь ждать. Уметь брать от тех, кто рядом. Уметь ответить. И я не хочу в перспективе получить удар в спину.

Хэбу выдохнул, и, опершись на ограду стойла, тихо сказал:

— Вы же всегда будете ак-найрум, всегда будете сидеть среди камней и только лишь наблюдать за табуном. Что бы ни делали, как высоко не поднялись бы, сколько бы раз не спасали ее, но… найрум — иная кровь. Пока нужны, она будет использовать, держаться рядом, но как только подвернется кто-то иной, более соответствующий происхождению, роду…

Пусть книгочеи над такими штуками головы ломают, а Бельт просто сделает то, что должен. В конце концов, там, на Гушвинском тракте, Ласка его голову тоже спасла. А долги надо отдавать.

Он, оттеснив плечом старика, вывел Румянца во двор, перекинул поводья и с легкостью, даже радостью оттого, что скоро избавиться и от нытья, и от уговоров, и от яда в Хэбовых речах, вскочил в седло. Но Ум-Пан не привык сдаваться. Подхватив полы шубы, хромая на обе ноги, он выбежал во двор и, ни мало не заботясь о том, чтобы не быть услышанным, торопливо заговорил:

— Послушайте совета старого человека, найдите себе другую женщину. Сейчас, после войны много вдовых, а среди них и те, кто раньше просто не глянул бы в вашу сторону, но теперь…Действительно много, только поищите. Лишь бы не наирэ. А эту — забудьте!

— Бельт! Вправду охолонь, не стоит она, я-то знаю. — Орин попытался было ухватиться за поводья, но Румянец, прижав уши к голове, оскалился и припал на задние ноги, готовый в момент свечой взвиться. — Шлюх много, голова одна.

Хэбу же, оказавшись сбоку, вцепился в стремя.

— Скоро состоится встреча, — теперь он шептал, громко и сипло, — с людьми, от которых зависит и моя, и ваша дальнейшая судьба. Возможно, в будущем вы сможете достичь многого, если будете достаточно благоразумны, чтобы прислушиваться к советам. Либо, если будете вести себя необдуманно, не получите ничего. Выбирайте! Здесь и сейчас. Только не ошибитесь. А платить надо за все и нынешняя цена — не самая высокая, уж поверьте. Проиграете намного больше.

Плеть опустилась на конский бок, и Румянец, обиженно взвизгнув, с места взял в галоп, опрокидывая старика на мерзлую землю. Вроде под копыта не замял, и слава Всевидящему: не хватало еще крови ханмэ, крови наир. Чтобы убедиться в ее отсутствии, Бельт придержал-таки коня в воротах.

Ничего, поднялся вроде. Вон и Орин около него, и Майне.

Теперь стало понятно — вернуться не выйдет. Не забывают наир зла, а Хэбу больше наир, чем кто бы то ни было, не простит он ни внучкиной обиды, ни собственного унижения.

— Ну и хрен на него, — пробормотал Бельт, ослабляя поводья. — Не пропадем.

Пожалуй, в этот момент он снова ощутил себя свободным и почти счастливым.

Белянка отчаянно мерзла, проклиная тот день, когда ей вздумалось польститься на сладкие посулы Фьотыка и сбежать от Сполиночка. Нет, конечно, и Рудый не подарок Всевидящего, но он хотя бы по морде не колошматил. А Фьотык, сволочь такая, то глаз подобьет, то нос, то губы в кровяку расквасит, а потом сам же бесится, что к Белянке не идут.

А кому она нужна такая?

Оставит она Фьотыка, к Рудому вернется, повинится, поплачется — тот на слезу жалостливый — и займет свое местечко в фургоне. Ведь хорошее было место, сундуком отгороженное, занавесочкой задернутое, даже с подушкою и одеялом кроличьим. Под одеялом-то тепло, с одной стороны Нашка рыжая ляжет, с другой — Лодька горячею грудью прижмется… А у Фьотыка все девки стервучие. И место у Белянки самое что ни на есть дурное — у выхода. Сегодня так и вовсе на козлы спровадили, кинувши дерюгу драную.

Эх, а может — ну его? Ведь недалеко-то отошли, если пешочком да с перебежками, глядишь, к утру до Охришек и доберется. А там и Спотычек… Фьотык пока не заметит, у Фьотыка нынче есть чем заняться.

Где-то рядом, в черной гуще леса завыли волки, и Белявка с тоской поняла — не выйдет бежать. Страшно. И темно. И холодно очень. И не спится совсем от тяжелых мыслей. Но под утро она все-таки задремала, свернувшись на козлах, и даже сон увидела, хороший да радостный, про то, как она к Рудому вернулась, и как он обрадовался, даже бить не стал, лишь оплеуху для порядку отвесил и велел из фургону носу не показывать. И радостно, что все как прежде, и Нашка, и Лодька, и сундук, и подушка, соломой набитая…

Проснулась она оттого, что кто-то пхнул в бок и, прежде чем успела глаза разлупить, неведомый гость рот зажал да так, что чуть не удавил.

— Фьотыка колымага? — шепотом спросил он. Белянка кивнула. По пробуждении недавний сон казался еще чудеснее. А жизнь — паршивее.

— Сам где? Не ори, поможешь — не трону. Деньгу дам, — пообещал человек, ослабляя руку. Кричать опытная Белянка не стала, не дура, чай, оружному мешать: пырнет и мяукнуть не успеешь. Может этот хмурый да чернявый, сединою битый, шрамом меченый, с Белянкиных молитв по Фьотыкову душу явился. И жизнь не такая уж и отвратная.

— Кроме него там кто? Еще мужики есть?

— Нету… Тьфу, есть — Мануша, но он — как девка, — просипела Белянка, чуя как дерет горло после ночи на морозе. — Считай, только девки, пятеро… шестеро, — поправилась она, вспомнив про новенькую.

Видно, за нею и явились, а значит быть Фьотыку похоронену в ближнем же сугробчике. На то воля Всевидящего. А жизнь почти хороша.

— Рыжая, худая, с зелеными глазами и шрамом вот тут, — человек провел по лбу, — в мужской одежде?

— Рыжая и худая. Со шрамом. Только без одежды. Ну чтоб не сбегла, — пояснила Белявка, окончательно смелея. Чутьем нутряным поняла — ее гость не тронет. — В Охришках Хромыль заявился, который Фьотыку должон был, он и сговорился, что не деньгами отдастся, а в деле одном подсобит.

— А потом что?

— Фьотык велел собираться да из Охришков съезжать, хотя ж только-только стали.

И по морде, скотина такая, заехал, когда Белянка спросила, зачем? Потом-то оно понятно стало — зачем, когда эту рыжую приволок. Небось, думал, что пока до Дранич, а там на переправу и по другому бережку, к ярмаркам, новенькую пообломает да к работе приставит. Но мысли эти Белянка оставила при себе. И человек больше вопросов не задавал, велел только:

— Позови его.

— Зачем?

— Позови. Пусть из фургона выйдет. Только не чуди.

Ох, этого ей делать совершенно не хотелось, но с другого боку… Оно, конечно, если чернявый Фьотыку брюхо вспорет, то ладно, а если наоборот? Как Белянке потом жить-то?

— Зови, — велел гость и легонько уколол кинжалом под грудь. Сомнения мгновенно рассеялись.

— Фьотык! Фьотычек! — завизжала она, на ходу прикидывая, чтоб еще сказать. — Коня…

— Чего? — донеслось из фургона.

— К-коня увели!

— Дура!

Выбежал. Всклоченный, босой, сжимая в руке арбалет заряженный. Увидел чернявого, вскинул и стрельнул не целясь. Ну и сам виноват, что без оружья остался.

Все, что происходило дальше, являло собой в Белянкином представлении ярчайший пример той вышней справедливости, о которой харусы говорят. И свершилась она весьма быстро.

Остался на снегу Фьотык, поползла из-под тела темная кровяная лужа, растапливая снег и заглатывая легчайшие белые пушинки. Скулил и притоптывал Мануша, на девок поглядывая, да с каждым шагом к поломанному арбалету приближаясь. Орали Фьотыковы шлюхи, то ли со страху, то ли с жадности и злобы, но добро Фьотыково дербанили споро. Пришлый мужик, прихватив свою рыжую и пару шмотья, ушел. Жалко, что не в Охришки. А Белянке что делать? И она решилась. Поймала коняшку, взнуздала и кое-как перелезла на спину, держась подальше от фургончика и баб. Ухватилась замерзшими руками за гриву и свистнула.

До Охришек недалеко, и если поторопиться, то волки, глядишь, и не прихватят. А там Сполиночек, фургончик, место ее за сундуком и подушка. Короче, отличная жизнь совсем близко.

— Почему ты за мной вернулся? — это были первые слова, сказанные Лаской.

— Жалостливый стал. Старею.

Она не плакала, не жаловалась, вообще держалась так, будто бы ничего-то и не произошло. Спокойно восприняла известие, что возвращаться они не будут, не обрадовалась, но и не стала жалеть об оставленном в Охришках добре; кивнула коротко да поплотнее закуталась в плащ.

Остановились в первой попавшейся на пути деревеньке. Была она почти точной копией Охришек, разве что без молельного дома, зато с добротною, в два этажа и с богатым подворьем, корчмой. Правда, в саму корчму Бельт решил не соваться: присмотрев особняком стоящий хлев, в него и попросился. Хозяйка, женщина широкоплечая, кряжистая да громогласная, к просьбе отнеслась с пониманием. Смерив новых постояльцев тяжелым взглядом, она буркнула:

— На чердак пойдете. Гляди, без хлопот чтоб. Тут и разъезды на отдых становятся. Ежели чего, то вас, ворюг, я в первости вижу.

— Одежда нужна. Как на… вон на него, — Бельт ткнул на высокого смуглявого паренька, обносившего постояльцев горячим медом.

— На бабу твою? Заплатишь, найдется и одежа. Бишка! Иди, покажь, куда им.

На чердаке было на удивление тепло, пахло сеном, которое хранили тут же, увязанное тугими тюками. Распотрошив один, Ласка кинула поверху плащ, стянула измазанное кровью тряпье, которое с отвращением швырнула в угол и, закрутившись в мех, легла.

Спала ли она, притворялась ли — не понятно, но даже не шелохнулась, когда на чердаке появился тот самый смуглявый паренек с большим свертком. В нем помимо старой, но чистой одежды, обнаружился почти целый пирог с дичью, полклина слегка заплесневевшего козьего сыра да брусок белого, щедро сдобренного чесноком и тмином сала.

— Мамка говорит, чтоб вы сегодня не шумели, достойных гостей не пугали своими мор… лицами. Там в углу ведра, можете взять одно, потом заплатите.

— Спасибо.

Паренек ловко спустился вниз, убрал лестницу и, знаком велел захлопнуть люк. Правильно, так оно спокойнее. Остаток дня Бельт провел в дремоте и раздумьях, но первое получалось куда лучше. Ближе к вечеру очнулась ото сна Ласка и повторила вопрос.

— Так почему? — Она осторожно пощупала заплывший глаз, поморщилась. Провела языком по засохшей корке на губах, вздохнула. — Я, признаться, не ожидала…

— Лучше скажи, почему ты с ней пошла?

— Ну… Она сказала, что в храм выйти хочет. Попросила сопроводить. А там, за кривым домом, уже ждали. Я думала, что ей поговорить охота, ну и… решила, что делить с ней нечего. А и вправду нечего. Я ее просто убью.

Она отломила кусок пирога, сунула в рот и проглотила, почти не жуя.

— Когда-нибудь убью. Я умею ждать, я…

Донесшийся со двора собачий лай, тут же перешедший в истошный визг, заставил Ласку замолчать. Она отложила недоеденный кусок и, подобравшись к стене, приникла к щели меж досками.

— Проклятье, — отверстие было слишком мало, и Ласка, вытащив нож, попыталась подцепить доску. — Аккуратненько…

Снаружи доносились голоса и конское ржание. Чуть позже хлопнула дверь хлева, заставив замереть и затаить дыхание, замычала потревоженная скотина, тяжело загрохотали копыта по настилу и кто-то визгливо, но вполне отчетливо произнес:

— И вы хотите сказать, что я должен отправляться на этом? Всевидящего ради, Ирджин, вы обрекаете меня на пытку!

— Хороший возок, господин! И коник прыткий! И моргнуть не успеете, как до Гарраха докатит, туточки недалече, если по тропкам, — теперь голос хозяйки журчал ласковым ручейком.

— Мэтр Аттонио, прекращайте. Надоело. Я вас предупреждал. Дальше вы можете отправляться хоть пешком, если вам не нравится этот, хм, экипаж. К тому же треснувшая ось задержит нас минимум на сутки, а то и больше. К началу празднеств мы точно не успеем.

— А это безопасно? Кусечка, деточка моя, посмотри, какое убогое существование я должен влачить! Я не в состоянии позволить себе…

— Мэтр, туда же направляется уважаемый Мунай с отрядом, он вас сопроводит до самого Гарраха. А я, так и быть, оплачу вам эту телегу в качестве аванса. Но это — последнее, что я делаю для вас.

— Ваша трогательная забота, мой дорогой друг, наполняет мое сердце радостью. Я не забуду о ней! Мэтр Аттонио никогда ни о чем не забывает. Верно, Кусечка?

Говорившие покинули хлев, и готовый уже расслабиться Бельт вдруг подобрался как перед дракой. Чуть ли не совсем отпихнув Ласку, прильнул к щели и во все глаза уставился во двор, куда со скрипом втаскивали…

— Совсем плохо дело, да? — шепнула Ласка, касаясь губами уха.

Несколько работных мужиков окружили просевшую на левый бок, карета о шести колесах. Мужики переругивались и, подсвечивая факелами, осматривали днище. Тут же, даже не спешиваясь, крутилось несколько вооруженных конников при черно-зеленом штандарте.

— Брат мне рассказывал, что големы, они сами по себе ничего, железки просто, — продолжала Ласка. — Что погонщик нужен. Или кам. И… и если кам не узнает, то…

Один из конников, привстав на стременах, повернулся в сторону хлева. Порыв ветра откинул плащ, мельком обнажив белую меховую подкладку, и выставил на обозренье неестественно вывернутую, подвешенную на перевязи руку.

Бельт торопливо откатился в сторону и, толкнув Ласку, зашипел:

— Лежи смирно!

Как нашли? Кто навел? Хэбу. Точно Хэбу. Он, сучий потрах. Орин дал направление, а дед… Что он сочинил? Чего ждать? Обвинения в краже коня? Грабеже? Посягательстве на честь наир, да еще и внучки ханмэ? Это уже не кол, это пострашнее будет.

Ласка заерзала, пытаясь принять позу поудобнее, но Бельт, хлопнув по спине, повторил:

— Лежи!

А карета? Откуда здесь карета? Неужели вытрапил, вычуял кам? Проклятье всех железных демонов! Не случайно всё, одно к одному: сначала пропажа, потом ссора. Не мог Хэбу и вправду рассчитывать, что Бельт на уговоры поддастся. Значит… Значит, с самого начала все задумано. Только зачем? И почему еще руки не крутят, а в хлев запускали хозяйку и этого визгливого старика? Он и есть кам? Погонщик?

— Нет, нет и еще раз нет! — мерзкий голос со двора долетал и сюда: — Куда вы тащите? Наверх давайте и осторожнее, аккуратнее, Всевидящего ради! Косорукие идиоты! Сейчас я…

Сейчас нужно затаиться и спокойно всё обдумать. Десяток кавалеристов и голем с камом. Румянец в конюшне и Ласка рядом. Нельзя бездумно дергаться. Пока все тихо, и совсем не слышно, чтобы к лестнице кто-то подкрадывался. С другой стороны, десять ловцов да еще при каме не стали бы церемониться, в лёт бы повязали. А эти ведут себя спокойно, вообще вида не кажут. Отвлекают? Так ведь незачем. Не стоит такая чехарда двух… двух не пойми кого. Может этот визгливый действительно не кам и просто уберется в Гаррах вместе с встреченной по случаю вахтагой? Эх, помоги, Всевидящий, чтобы так оно и было.

Но карета-то останется! И голем в ней. И тот, кто им управляет.

— Нет, нет и нет! — Продолжал раздражать визгливый голос. — Вы начнете думать о том, что делаете? Туран, мальчик мой, иди сюда, дай обнять напоследок! Свидимся ли мы с тобой еще?

— Мэтр Аттонио, многоуважаемый Мунай не может долго ждать.

— А от мы соломки постелем, и рогожку, и шкуру. Бишка, неси шкуру! — Внизу, в хлеву, снова зашумели, явно подготавливая повозку для старика. — И углей для жаровни, побольше уголечков. Тепленько будет господину.

Пусть шумят и суетятся, лишь бы наверх не лезли. Если очень сильно повезет и Всевидящий глянет белой стороной ока, то их с Лаской не заметят, и тогда ночью, а еще лучше на рассвете, можно будет тихонько спуститься, заседлать коня и убраться подальше.

В Кхарн. Или в Лигу. Плевать, куда именно, лишь бы подальше отсюда.

Ждать пришлось долго. Сначала ушли всадники, окружив плотным кольцом неряшливый, но крепкий возок. И только часа через два у завалившейся на бок кареты появилась пара мастеровых, под руководством которых дворовые служки закатили шестиколесную махину в отдельный сарай. За тем внимательно следил высокий наир в тяжелом плаще и шапке из белого войлока, что ярким пятном выделялась в темноте; он и в корчме скрылся лишь когда лично удостоверился, что сарай надежно заперт изнутри.

Где-то далеко громыхал голос хозяйки и орали пьяные песни купцы, время от времени выходившие, чтоб продышаться. Выла собака.

Ласка, утомленная ожиданием, скоро задремала, сунув под щеку сложенные ладони; спала она беспокойно, то и дело вздрагивая и дергая ногой, а порой и говорить пыталась, неразборчиво, но громко. Тогда Бельту приходилось зажимать ей рот.

— Скоро уже, скоро уйдем, — обещал он, успокаивая. Ласка верила, кивала и вновь проваливалась в дрему.

Дверь хлопнула, когда звуки во дворе утихли, а небо чуть посветлело. Трижды бухнуло в притолоку и из-под люка послышалось:

— Уважаемый, это я. Мамка сказала, чтоб засветло убирались. Я коня заседлал.

— Врет, — сказала Ласка напряженным голосом, словно и не спала вовсе еще мгновение назад: — Сдаст.

— Мог бы и раньше. — Бельт, нащупав в потемках ременную петлю, потянул. — Сиди тут. Сначала я. Если что — позову.

Старая лестница, приняв вес, заскрипела, прогнулась гниловатыми перекладинами, но выдержала. Тихо. Темно. Размытые очертания стойл. Темные пятна-лошади, живые, фыркающие. А вот людей нет.

Это хорошо, что людей нет, значит, не ловушка.

— Спускайся, — велел Бельт, сомневаясь, что будет услышан. Но вот снова заскрипела лестница. Спрыгнув на землю, Ласка завертела головой, пытаясь сообразить в темноте, куда двигаться. Бельт развернул ее в нужном направлении.

— Туда.

Они миновали пустое стойло, в котором виднелась копна сена с воткнутыми вилами, и висящие на колышках уздечки да седла. Прошли еще одно, занятое какой-то скирдой, укутанной в рогожу. В следующем должен стоять Румянец. Конь, видимо, чувствуя приближение хозяина, фыркал и нервничал.

— Ну, милый, чего растревожился, — зашептал Бельт, открывая загородку.

И сразу получил сильнейший удар в пах от кого-то, притаившегося за дверцей, распрямившегося пружиной из темного кома. Упав на колени, Бельт увидел, как скирда в рогоже выскочила из соседнего стойла и навалилась на Ласку. Но было уже все равно.

— Тихо, уважаемый, не след вам шебуршиться. — Босая нога с твердой, окостеневшей почти подошвой, давила на шею. — Мы к вам с добрыми намереньями, с самыми, что ни на есть благими.

Нога сменилась серпом. Очень острым серпом. А над лицом нависла круглая рожа Жорника, еле узнаваемая под слоем сажи.

— Что, мил человек, небось, не чаял свидеться? Лихарь, девку не удави. Нож отбери и пусти. А ты, красавица, сидай. Сядь, я сказал. Так, чтоб я тебя видел. И лапоньки под попоньку сунь.

Скирда отлипла от Ласки. Дышащий сквозь зубы Бельт уловил только отблеск лихаревых глаз.

— Что, эта лапонька тоже из благородных? Еще одна дочь ханмэ?

— Да! Я дочь ханмэ! И сестра ханмэ! Мой брат…

— Судя по всему крепко тебя, лапонька, любит. А потому — закрой рот. Я сейчас решаю, кто тут кому сестра, ханмэ или приблуда.

— Не смей! И о-отпусти его! — чуть тише пискнула Ласка.

— Заткнись, говорят. Не зли меня, я и без того не то чтобы добрый, — проворчал Жорник. — Давненько я по таких как вы не хаживал, рожу не пачкал. Но умение, оно в самую задницу вколочено, хрен выковыряешь.

Протяжно заскрипела дверь, зацокали по дереву подковки каблуков и знакомый, по-юношески ломкий голос попросил:

— Тятьку, мамка передать велела, чтоб ты тут без кровяки, что кони пужаются.

А следом в поле зрения показались добротные сапоги с железными пряжками, слишком хорошие для трактирного служки.

— Иди отсюдова, неслух. От же дикое племя, нечистое семя. А ты не дергайся. Отдышался, Арбалетик, башкой снова соображаешь? Славно.

Парень не ушел, встал справа, так, что если скосить глаза, видны и натертые жиром носы сапог, и отсветы пламени на пряжках.

— Гуляй, паря, — Лихарь вроде и не сильно пихнул мальчишку, но тот кубарем вылетел в ворота.

— Так вот, мил человек, — заговорил Жорник, чуть отведя серп. Но ненамного, только чтобы была возможность сглотнуть. — Не знаю, что у вас там приключилось, но мне заплочено, чтоб я тебя взад привез. Живым. А сперва чтобы передал, что, дескать, ждут тебя. Дорог ты их ясноокости чрезвычайственно. А потому должен взять в зубы подорожную, сесть на коника и поскорей возвернуться к службе, про которую забыл. Ясно?

Перед глазами появился сложенный вчетверо лист с массивной сургучевой печатью на витом шнуре. Подорожная? И после всего Хэбу выписал подорожную? И потратился, наняв самого загляда?

— Не дури, Арбалетик. Жопу в седло — и в Охришки.

— Бельт, он врет!

— Следи за языком, девонька, — бросил Жорник, убирая серп. Отошел в сторону.

Бельт сел, коснулся шеи и нисколько не удивился, увидев, что рука измазана черным. Порез длинный, но неглубокий, на морозе сам затянется.

— Что до бабы твоей, то она, ежели захочет, может отправляться хоть к крыланам, хоть к демонам железным, на то ей тож подорожная имеется. И денег на добрый путь.

— Нет! — Ласка вскочила, потянувшись к поясу, но наткнулась на упреждающий, веселый даже взгляд Жорника, и затею оставила. — Никуда я не поеду! Ведь не дадут уехать, Бельт! Ни мне, ни тебе. До первого поворота, а там…

— Не свисти, заглоба. Нету у Арбалетика выбора, потому как за такие деньги я его самолично под ручку приведу и еще заставлю песню по дороге выучить и петь, чтоб красивше всё обставлено было при въезде. Понятно?

Сплюнув, Жорник развернулся к воротам и заорал:

— Бишка, сюды иди! Разговор есть. Иди, сынку, иди, я тебя вижу.

В хлев снова вошел чернявый парень, опасливо косящийся на Лихаря, и встал далеко от обоих фартовых. От обоих то, от обоих, но за спиной у него притаился еще как минимум один из людей загляда. Но пацан этого не знает.

— Сынку, — Жорник снова заговорил тихо, — что в шестиколесой каретке?

— Голем, — ответил Бельт, подымаясь. Нормально разогнуться он пока еще не мог, а потому ухватился за Ласкин локоть. — Если не веришь, то загляни.

— Отчего ж. — Жорник, скребя обвислое пузо, побрел к выходу. Теперь он снова был неуклюж, нескладен, и даже серп в руке казался именно нехитрым хозяйственным скарбом. — Я не лапонька твоя, я к людям доверие имею. Голем, значится?

— А то, тятьку! И кам при нем! Всамделишний! На карете с вечера приехали втроем: кам, значится, с ним белый такой, ненашенский с виду, и еще один, только они его с разъездом отправили, чтоб не заминал. Это потому как они тут неспроста стали! Ибо давеча втихую двое наиров верхами пришли и про карету спрашивали, а потом заперлись наверху и говорили. Но чего говорили — не понять было-о-аааа!

— Дурак, — ласково пробормотал Жорник, выкручивая Бишкино ухо так, что ноги у парня подкосились, и он приготовился взвыть, но Лихарь не позволил, крепко зажал ему рот ладонью.

— Охлызень безмозглый, выслепок! — Подзатыльник, пинок и вот уже Бишка, свернувшись на земле, заскулил, но тихо, так, чтоб еще больше отца не обозлить. А тот, добавив по заднице, сказал: — Кто ж в здравом-то уме в такие дела лезет? Голова лишняя? Али шкура? Так я ее тебе и без камов сниму. По седлам, ребяты. А ты, сынку, мамке передай, чтоб притихарилася от беды подальше. Не хватало еще перед таким хлебосолом попасться как гужманам каким-то на глупостях.

— Бельт, мы что, и вправду поедем? Назад? — шепотом спросила Ласка, косясь то на сарай, куда загнали карету, то на заседланных лошадей.

Бельт лишь кивнул. Хотели б глотку перерезать, давно бы и сделали. А на прочие вопросы, глядишь, и выйдет ответ добыть со временем.

Во дворе, близоруко щурясь на яркое Око, стоял Хэбу Ум-Пан, ханмэ Мельши, выглядевший сейчас обыкновенным немощным стариком. Он горбился, точно вес дряхлой шубы на плечах был неподъемен, вздыхал и хмурился, но не сердито, скорее укоризненно.

Эта драная шуба… У него ведь нашлись деньги на загляда. Да и шкатулка, которую Хэбу передал коллектору… Но эта драная шуба и умирающий замок. Обман? Или старик и вправду тратит последнее?

Бельт не верил. Никто не верил. Жорник, не доезжая до ворот, осадил коня и, взмахнув плетью, кинул:

— Бывайте. А дед твой, лапонька, много хорошего про тебя говорил.

Засмеялся, сдернул расшитую войлочную шапку и согнулся в шутовском поклоне, на который Хэбу ответил важным кивком. Загляд развернул коня и потрусил в сторону реки, уводя за собой своих людей.

— Рад видеть вас в добром здравии, — скрипуче произнес Хэбу. — И вас тоже, благородная Яр…

— Замолчи! — Ласка кубарем скатилась с седла и, прежде, чем Бельт успел слово сказать, вцепилась в ворот шубы, потянув старика на себя. — Замолчи! Не смей!

— Ласка!

Шуба затрещала, и в ласкиных руках остались клочья рыжей шерсти.

— Вам лучше бы отдохнуть. — Хэбу легонько пихнул ее тростью в плечо. — И успокоиться. Нам всем нужно успокоиться, верно? И решить, будем ли мы радовать многоуважаемого Най-Бурна известием о том, что сестра его пребывает в добром здравии.

Бельт силой сунул поводья Ласке в кулак и велел:

— Иди. Умойся. Румянца расседлай. Почисти. А мы пока поговорим.

— Верно, — расплылся в улыбке Хэбу. — Мы поговорим. Нам давно следовало поговорить. Взаимопонимание — вот основа всякого союза.

Он бодро ковылял к шатру, не оглядываясь и не проверяя, идет ли Бельт следом. Идет, куда деваться-то от такой заботы?

— Я не собираюсь искать виноватых. Ошибка Майне в том, что она посчитала себя более умной, чем есть на самом деле. Ошибка ваша в том, что вы посчитали себя более свободным. Ошибка моя в том, что я неверно оценил вас обоих. Или даже троих, с учетом уважаемой… Ласки.

Внутри шатра пылала алым углем жаровня, оплывали свечи в старом канделябре, в посеребренном зеркальце отражались пламя и черное вино, уже разлитое по кубкам. Взяв один, Хэбу пригубил напиток и сказал:

— Берите. Это для вас. Не стоит опасаться яда, это… нерационально.

Бельт поверил. Везти сюда только затем, чтобы отравить? Нет, это чересчур. Вино оказалось густым, сладким и сдобренным травами.

— Я закрою глаза на вашу выходку. — Ум-Пан не стал тратить время на предисловия. — И вы продолжите служить мне. Как мы и договаривались. Вы, разумеется, понимаете, что я это делаю не ради вас. Вы интересуете меня, как личность, способная влиять… способная контролировать Орина. Представляете, этот мальчишка рвался за вами! Образумить не вышло, пришлось силою. Правда, люди загляда были несколько неаккуратны и выглядит ваш друг несколько помятым.

Хэбу провел ладонью по лицу и вытянул руку над жаровней, точно желал сжечь нечто, Бельтом не видимое.

— Поразительная преданность. Скажите, чем вы его так взяли? Это ведь не какие-то денежные дела, правда? Или всё-таки какое-то хитрое принуждение?

— А простого человеческого отношения не достаточно?

— Неужели благодаря ему еще можно чего-то добиться?

— Хэбу, чего вы от меня хотите?

— От вас мне нужна эта его привязанность. Хотя бы такая.

Пожав плечами, Бельт глотнул вина.

— А теперь главный вопрос, — произнес старый ханмэ. — Вы ведь мечтаете изменить собственную жизнь? Я не говорю о банальностях, вроде изменения статуса с беглого дезертира на законопослушного подданного. Я имею ввиду вещи более серьезные и значимые. Такие изменения, которые позволят вам самому менять жизнь многих. И Ласки в том числе. Если бы вы знали, как ей требуются такие изменения.

Испытующий взгляд. И что отвечать? Кому этого не хочется? Почему-то после острой мысли о Ласке вспомнился голодный мальчишка Звяр.

Хотелось бы многое изменить, да вот только…

— Так не бывает.

— Бывает, Бельт, бывает. Но очень редко и далеко не у всех.

Мягко стелет, верно говорит. Душно и тошно. И ребята из вахтаги вдруг выстроились как на смотр: Кёрст, Маф, Зура. А потом стали умирать под ударами своего же разъезда. И ничего изменить уже нельзя.

— Задумались? Правильно.

— А что желаете изменить вы?

— Много чего. — Хэбу поставил кубок, но неловко, так, что тот опрокинулся. Винная лужа потекла по подносу, заливая чеканку, стирая символы один за другим. — И прежде всего — вас, уважаемый. Больше силы. Больше права. Не факт, что вы сумеете его применить, но во всяком случае получите возможность.

Вино добралось до края, остановилось и, медленным, тяжелым сургучом закапало на скатерть.

— А Ласка? Что с ней?

— Ничего хорошего. Мне кажется, я снова несколько недооценил её. Но вы можете и это изменить. — Хэбу пальцем остановил винный потоп. — Так что, Бельт, вы согласны?

— Менять жизнь? — свое вино Бельт допил до последней капли, но кубок все равно поставил осторожно, пытаясь не запачкаться в красной жиже.

— Жизнь вы уже меняете, — усмехнулся ханмэ, облизывая пальцы. — А вот получится ли изменить мир?

Сидя на облучке фургона Сполина Рудого, Белянка счастливо жмурилась, время от времени поглаживая бок. Ну и пускай, поболит и перестанет, и будет как прежде, до ее побега. Вон и закуток сохранился, и подушка, и Рудый, хоть и хмурится, но поглядывает с прежним интересом.

И Жорник, по дороге встреченный, за подмогу монетку подкинул.

Жизнь прекрасна.

Мимо всеми шестью колесами увязая в раздолбанных колеях, ползла карета. Возница дремал, прислонившись к стенке, кони брели, карета стонала и трещала, грозя вот-вот развалиться.

Свистнув, Белянка призывно подняла юбки и хлопнула по ляжке. Возница мотнул головой и подстегнул лошадок. Не хочет? Демоны с ним. Все равно жить прекрасно. И Белянка задрала лицо, подставляя теплым пальцам Ока, и принялась мечтать. О чем? А о чем-нибудь хорошем. К примеру, о том, что ее спасают. Или лучше о доме где-нибудь на краю леса, подальше от трактов и шумных ярмарок, о справном муже, пусть даже кривомордом, но добром. А еще, чем Всевидящий не шутит, о детях-внуках, хотя с её-то работенкой… Но мечталось легко. И светом оживала надежда: ну а вдруг?

Вдруг да сбудется, ведь бывает она, нормальная жизнь человеческая?

Триада 5.3 Туран

Асссс

без приговора без оправданья

Асссс

в ошейнике а сверху воротник дорогой

Асссс

обманное прикрытие

Аджа

Неизвестные нурайны тегина Ырхыза.

Коль скоро вздумалось кому бы то ни было, играя со словами, творить стихи, то прежде ему надлежно усвоить законы, коим сие вторение подчинено. Ибо тот, кто в знании, может творить и по правилам, и над ними.

РуМах, «Об искусстве поэзии»

Общий зал корчмы освещали несколько факелов да открытый камин, в котором медленно доходила до готовности кабанья туша. Дым мешался с сумраком, и чудилось, что стены раздвигаются едва ли не до бесконечности, а массивные подпорки, поддерживающие свод, вытягиваются. И в этом пространстве довольно места и для огромных столов, и для людей, за ними сидящих. Совсем не то, что в карете, где невозможно спрятаться от словесей мэтра Аттонио и препарирующих взглядов Ирджина. Но главное — гладкий дощатый пол хоть и грязен с виду, зато не трясется.

— Туран, мальчик мой, иди сюда, дай обнять напоследок! — влетело со улицы. — Свидимся ли мы с тобой еще?

Кхарнец со стоном сорвался с места и, пригнувшись, выскочил в неприглядную боковую дверь. Запах жареного мяса в коротком коридорчике смешался с вонью мочи и дерьма, и был окончательно вытеснен ею в небрежно огороженном закутке двора. Под ногами хлюпнула грязь, с истошным кудахтаньем порскнули в стороны куры, а сидящий над ямой мужик, лохматый, с красным от натуги лицом, прохрипел:

— Пшел отсюдова, шельма кхарнская.

Туран отвернулся, пытаясь разглядеть в щель между досками Аттонио.

Бесполезно, угол мешает. И хорошо, значит, загородки от кареты не видно, и, если повезет, долбанутый старикашка сегодня же уберется вместе со свой драгоценной Кусечкой.

— Эй, ослиная жопа, ты приличную речь вообще не разумеешь? — снова раздалось где-то рядом.

Слишком рядом. Краснолицый успел натянуть штаны и стоял, слегка покачиваясь, всего в двух шагах.

— Тебе говорю, кашля. Совсем охренел, мешаешь честному человеку!

Это тебе, Туран. Пьяная наирская скотина, которая вряд ли за всю жизнь видела хотя бы одну книгу; скотина, которая только и может, что жрать, гадить и искать крови; скотина, которая…

Туран ударил сбоку, вывернув все тело и правую ногу, к демонам выбивая мужику челюсть. Тому, вдобавок влипшему в стену корчмы, больше и не понадобилось бы, но кхарнец высек ступню бедолаги, завалив его на спину, и пнул в пах уже лежащего, после чего продолжил охаживать по ребрам и голове. Туран шипел на наирэ и кхарни, мешая исключительно ругательства и проклятия, а красное лицо уже давно исчезло под коркой крови и куриного помёта.

Стереть, как нелепую помарку, выдрать весь лист, размолоть в пыль этот клочок никчемного пергамента.

…во славу дней грядущих помни, кем был рожден…

О да, РуМах, твой ученик помнит. Все помнит!

Толком придти в себя получилось лишь за столом. Вдруг оказалось, что кабанина и печеные овощи успели остыть. Ирджин, доев мясо, перешел к тушенным в сметане грибам.

— Мне интересно: вы просто раздавите посудину или разобьете о чью-то голову?

Выразительный, чуть насмешливый взгляд кама. Саднящая боль в сведенных судорогой пальцах и понимание, что в руке — кувшин. Пустой кувшин. А прежде он полным был. Или не был? Проклятье.

— К слову, вы продолжаете меня удивлять: для поэта вы действовали весьма эффективно.

— Я не хотел.

— Вы снова пытаетесь разрушить словами тот образ, который создаете поступками. Напрасно.

На другом конце зала тоненько и весьма мелодично запищала дудочка: конопатая девчонка лет десяти принялась обходить постояльцев, выпрашивая монетку за музыку.

— Вам ведь доводилось участвовать в драках, Туран? Иначе я не берусь объяснить, как вам, не получив ни царапины, удалось свалить с ног человека в полтора раза тяжелее вас. И не только с ног свалить. Я лицезрел его некоторое время назад, и если бы не научная практика, аппетит был бы испорчен, это точно.

— Я не хотел…

Не хотел, он и вправду не хотел. Получилось так.

Разжать пальцы, поставив кувшин на стол, успокоиться. Хотя, как ни странно, но он спокоен. Даже больше: он давно не был настолько спокоен, как сейчас.

— А почему, собственно, вы казните себя? Будем откровенны, вас слишком долго давили и ломали, чтобы это осталось без последствий. Вот и случился выплеск. Этот идиот оказался в неудачное время в неудачном месте.

Да, Турана давили. Да, ломали. И он в праве ответить. Хоть как-нибудь. Хоть кому-нибудь. Пусть и пьяному хаму, выскочившему из выгребной ямы.

Наират — одна большая выгребная яма.

Мальчишка-подавальщик, заменив пустой кувшин на полный, разлил темное вино по кружкам. Несколько глотков утопили остатки угрызений совести. Ирджин, понимающе улыбнувшись, предупредил:

— Учтите, оно крепче, чем кажется. И я бы настоятельно рекомендовал вам поесть. К слову, кабаний бок великолепен.

В животе тотчас заурчало, и Туран, отставив кубок, подцепил ножом ломоть розового, исходящего ароматным жиром, мяса. К нему полагались сухие лепешки и квашеная с брусникой капуста, каковую приходилось брать руками.

Кам ел неспешно, аккуратно. Испачканные жиром пальцы он не облизывал, но вытирал куском чистого полотна. Эта мелочь, вроде бы и несущественная, вдруг сделала Ирджина отличным от прочих наирцев, кои виделись Турану одинаково неопрятными. Нет, он не проникся внезапной симпатией, но просто отметил для себя момент, как отмечал иные, тоже несущественные.

Вроде пересвиста дудочки, что мягкой шерстяной нитью вплетался в полотно местных шумов, отвлекая и раздражая. Дудочка — для простонародья, а истинные мастера флейту приручают.

— Вы для меня становитесь все большей загадкой, — произнес Ирджин, чуть отодвигаясь от стола. — Вы — неплохой тактик, но отвратный стратег. С одной стороны, тихо и незаметно отлупили здоровяка в закутке, а с другой — что вы собирались делать с его дружками чуть позже?

Кам кивнул на компанию изрядно пьяных мужиков количеством с полдюжины и, заметив, как Туран потянулся к ножу, поспешил успокоить:

— Не переживайте, это недоразумение я уладил. Тем не менее, некоторые ваши поступки заставляют крепко задуматься над тем, как вам удалось оказаться в каганате.

Туран исподлобья глянул на Ирджина и положил в рот большущий кусок мяса.

— Если не ошибаюсь, вас доставили сюда почти случайно? Должен был быть кто-то другой. — Кам улыбнулся и слегка склонил голову, будто приглашая к ответу. Но не дождался и продолжил:

— Кто-то другой… Рискну предположить, что это был не кхарнец. По-крайней мере, не чистокровный, как вы. Ыйрам упоминал что-то о погибшем товарище. Кто его убрал? И почему? Раз это не наши, то…

— Ирджин, вы становитесь предсказуемым. Наши-ваши-какие-то-еще. Чего вы от меня хотите? Да, мой товарищ погиб. Посылку доставил я. Предложили получить еще больше денег, я согласился. Всё.

Дудочка заиграла напротив стола товарищей избитого бедолаги. Те с пьяным смехом принялись кидать малявке гроши. Она же умудрялась подбирать их, не отнимая инструмента от губ.

— Я от вас ничего не хочу. — Кам больше не улыбался. До чего же он все-таки некрасив: толстые ассиметричные губы, припухшие веки, которые, кажется, вот-вот срастутся, замыкая и без того узкие прорези глаз. Дрябловатая кожа на щеках поплыла, наметив складками; еще пара лет и те разрастутся до полновесных брыл. — Чего я могу хотеть здесь? Разве что, чтобы вы больше не мордовали людей без необходимости.

Туран снова вспомнил свою недавнюю жертву, принялся со злостью жевать подсохшую лепешку и чуть не прикусил язык. Отвернулся и уставился на конопатую музыкантшу. А девчонка, спокойно обошедшая до того столы с упитыми бортниками, с парой расшрамленных солдат, с тихой компанией торгашей, явно продавших за свою жизнь не одну такую малолетку, поймав взгляд кхарнца, вдруг остановилась. И развернувшись на пятках, снова пошла играть солдатам, оставив без музыки один единственный стол во всем зале.

— А вы ей не понравились, — констатировал Ирджин, слушая шепот парня-подавальщика. — Благо, ее мнение абсолютно не важно. В отличие от мнения иных людей, присутствующих здесь сегодня.

Кам жестом отослал мальчишку и, порывшись в одном из кошелей, протянул Турана круглую медную пластинку вроде монеты, но раза в два больше диаметром. Да и рисунок странный: аверс украшен сложным узором, а реверс гладкий, что зеркало.

— Держите. Сейчас я уйду. Вы доедите кабанину и попробуете слив в меду. Очень, знаете ли, рекомендую. А через полчаса проследуете на второй этаж к предпоследней двери — около нее будет гореть две свечи вместо одной — вежливо постучите и приложите эту штучку гладкой стороной к замочной скважине. И, умоляю, все-таки не мозольте глаза друзьям вашей жертвы. И уж тем более не пытайтесь бежать. Вы ведь хотите довести до конца дело со сцерхами?

Вытерев еще раз губы полотенцем, Ирджин аккуратно накрыл им тарелку, встал из-за стола и направился к лестнице.

…и, выбрав путь однажды,

не отступай,

Сколь тяжкое не выпало бы бремя…

А может, правы были те, кто говорил, что РуМах тяготеет к пафосу?

Кусочек сливы застрял в зубах и ужасно раздражал, но избавиться от него удалось только в конце коридора, как раз перед дверью с двумя свечами. Отчего-то именно эта мелочь волновала и нервировала Турана много больше, того, что ждало в комнате. Вытерев пальцы о штаны, он тихо простучал костяшками по косяку начало детской песенки об игре в прятки, после чего накрыл скважину пластинкой. Та приклеилась к замку и даже будто бы прогнулась, вползая в отверстие для ключа. Следом раздался тихий щелчок, и дверь приоткрылась.

А внутри еще темнее, чем в коридоре. Единственное светлое пятно — лампа в руках Ирджина, да и та горела еле-еле, освещая лишь самого кама, грубый стул и кусок тонкого потертого ковра. А еще — неестественным желтым пятном отражаясь на противоположной стене.

Слишком уж близкой стене. И слишком гладкой, чтоб и вправду стеною быть.

Разве что в трактирах стали зеркала вешать.

Молчаливый Ирджин указал на стул и, сняв с замка пластину, прикрыл дверь. Еще через несколько мгновений Туран увидел на ладони кама уже знакомый шарик-«шептун». На сей раз он отправил кругляш за щеку без колебаний.

Что там РуМах о сомнениях писал? Кажется, о том, что отринуть их надлежно. Вот только зачем — Туран не мог припомнить.

— Замечательно, — услышал он бесцветный голос кама. — Господа, наш гость готов.

Сперва Туран не понял, к кому обратился Ирджин, но потом внимательно присмотрелся к неправильной стене. Да, похоже, что комнату и вправду перегородили чем-то вроде шелковой ширмы.

Опасаются?

— Приветствую вас, Туран. — Голос, донесшийся из-за перегородки, был также обезличен. — Наш общий друг обозначил вашу проблему, и мы думаем над ее решением. Более того, мы согласны помочь. Но поскольку речь идет о сотрудничестве, мы должны прояснить некоторые моменты. Поэтому прошу вас не нервничать и внимательно выслушать то, что я скажу.

Послышалось приглушенное покашливание.

— Итак, Туран, эта история началась примерно год назад. Кое-кто в Наирате решил заполучить партию бадонгских сцерхов для разведения и, разумеется, в целях отнюдь не сельскохозяйственных.

И смех-то у него безликий. Да и не смех вовсе — шуршание, как будто камни в глотке перекатываются, трутся друг о друга.

— Затеявшим ящериную эпопею нужна была тварь умная, выносливая и способная лазить по горам. Да чтобы не одна, а с всадником и оружием. Самое то, чтобы годика через два переломить Чунайский хребет и скатиться в долины. Или по крайне мере занять шахты в предгорьях. Вот такой вот ключ к Кхарнской неприступности. Уж не знаю, насколько действенный, но кое-кто не пожалел на его изготовление сил и средств. Несколько агентов были направлены за материалом. И вот здесь я должен признать профессионализм кхарнской разведки, который состоял не столько в том, чтобы сложить два и два в этой несложной схеме, сколько в том, чтобы подсунуть с партией яиц своих людей…

Туран плавно запустил руку за спину, где в неприметных ножнах был закреплен гибкий кинжал-агбу.

— Не дергайся, кашлюн. — Фраза прозвучала безэмоционально, но Туран всей кожей почувствовал напряжение и опасность. И аккуратно положил ладони на колени, словно на уроке у РуМаха. — Сиди и слушай.

…сомнения отринь…

Как дальше-то было? Хотя сомнения, да, пора бы отринуть. Поздно уже сомневаться.

Глубоко вздохнул Ирджин.

— Так вот, подсунуть своих людей, которые впоследствии саботируют проект, отбросив его к самому началу, или при толике удачи сумеют вообще похоронить. Да, Туран, мы знаем, что вы кхарнский лазутчик. Одного этого факта хватило бы для того, чтобы спровадить вас к Лылаху. Но вы живы.

Челюсти муравьиного льва сомкнулись и сейчас перекусят глупого муравья пополам. Или утянут под землю. Или проглотят целиком, не разбирая вкуса. Туран чуть повел плечами, пытаясь ощутить небольшой бугорок подмышкой.

— Не дергайся. — И снова это не Ирджин. Кам стоит у двери, наблюдая, и лампа в его руке едва подрагивает. — Иголка и яд тебе не помогут.

— Да, мы не умеем оживлять мертвых, но мы способны растянуть агонию до бесконечности. Полагаю, что вы имели возможность убедиться: в умелых руках эман творит чудеса.

Подвал, стол, Желтоглазая. Прерывистое дыхание, влажные живые глаза под линией надреза и бело-розовая масса, заботливо прикрытая пленкой пузыря.

— Чего вы от меня хотите? — медленно произнес Туран.

— Узнать, не пустышка ли ты.

— Я вас не понимаю.

— Мы пытаемся прояснить некоторые моменты. Туран, вы ведь действительно попали в эту историю почти случайно?

— Да.

— Каким образом?

— Мой товарищ погиб, а я…

— Прекрати запираться, кхарнская сволочь.

Из-за ширмы раздалось сопение, скрежет сдвигаемой мебели и шепоток, который, впрочем, тут же смолк.

— Туран, вы действительно слишком упорствуете. Я имею в виду не гибель старшего агента, а то, как вы в принципе попали в эту схему?

Интересно, а что будет, если разгрызть этот проклятый шарик-шептун? Может быть какой-нибудь эмановый всплеск, который необратимо повредит горло и язык?

— Хорошо. Тогда я просто изложу одну версию, а вы либо опровергните ее, либо подтвердите молчанием. Итак, вы отлично владеете наирэ и рядом местных диалектов. Уверен, сносно изъясняетесь на языке бадонгов-сцерховодов. Неплохо подготовлены физически и психологически. Отлично прикрыты от эмановых проверок. Вы работали в паре с человеком, который и должен был осуществлять дальнейшую операцию. Думаю, вы агент, скажем так, не первого эшелона. Задействовали вас в условиях жесткого цейтнота, а знание языков и минимальная подготовка сыграли завершающую роль, так?

Молчать. Ничего уже не исправить, а любое слово навредит еще больше. И плевать на эти детские уловки.

Сомнения отринув прочь, ступить на путь, который… который…

В никуда дорога, но это не по РуМаху, это тут придумалась, хотя в каганате со стихами плохо.

— Молчите? Это тоже хороший ответ. Продолжаем. Вас включили в работу. Я бы сказал, сделали это грубо, но с учетом глобальной зачистки вашей агентуры, каковую провел почтенный Лылах, иного способа и не оставалось. Ведь так? И надо сказать, вы почти справились, что говорит о приличном потенциале. Но увы, не всегда имеется возможность реализовать этот самый потенциал. Иногда можно просто поскользнуться и свернуть шею.

— Чего вы от меня хотите? — повторил Туран, сжимая руку в кулак. Расслабиться. Сосредоточиться. В крайнем случае он должен успеть сделать два движения: выхватить кинжал и полоснуть по горлу. Если повезет перервать обе артерии, то умрет быстро.

— От вас лично — ничего. Нас интересует ваша организация. Нам есть, что ей предложить. Может ли она предложить что-то взамен?

— Чего вы хотите?

Снова за ширмой зашуршало, но теперь намного громче. Послышался кашель, громкое отхаркивание и топот.

— Стойте… Куда?

Ширма со свистом рухнула на пол, чуть не зацепив Ирджина. За нею оказалась вторая половина комнаты, теряющаяся в темноте. Единственное, что было хорошо видно — фигуру человека, ногой отбросившего ширму еще дальше.

— Конспираторы хреновы. — Его речь звучала абсолютно нормально, и в ней слышалось откровенное раздражение.

— Но… — второй говоривший все еще, невидимый, тоже теперь слышался весьма характерно.

— Что «но»? Мы так и будем танцевать танцы? Или перейдем к нормальному разговору, не рискуя подавиться вашими пилюлями и понимая, кто и что говорит?

— Но скрытность как… — говоривший из темноты был явно смущен.

— Какая, на хрен, скрытность? От кого нам прятаться? От пацана-подавальщика? Вам мало ваших приборов?

Мужчина вытащил из закутка табуретку и, чуть сместив перевязь с мечом, сел напротив Турана.

— Ирджин, не свети в лицо, лучше пододвинь стул для уважаемого…

— Ради Всевидящего, без имен. — Сутулый наир с небрежно собранными в косу рыжими волосами шагнул в освещенное пространство и, подождав, пока Ирджин подвинет кресло, плюхнулся в него. Поерзал, усаживаясь, и скрестил руки на груди. Запястья тонкие, пальцы длинные, кожа светлая, почти белая, словно покрыта слоем мела.

— Без имен, любезный Кырым, их контора просто пошлет и его, и нас. — Этот худ, болезненно костист и смугл. Типичный волох. Знатный. Тегиляй его расшитый узорами из конских голов, стоит едва ли не больше, чем эта корчма. Нагрудные пластины отливают характерной синевой измененной стали, и поверху тончайшая чеканка, с выпуклыми медальонами и серебрением.

— Значит так, кхарнец, чтобы ты понял всю серьезность наших намерений, сообщаю: я — Урлак-шад, посажный князь уделов Рухим, Ольфия и Домбраст. Надо объяснять, что это значит?

— Не надо.

— Вот и замечательно. Это, — ладонь с повисшими на ней четками качнулась в сторону пожилого наир, — достопочтенный хан-кам Кырым. Надеюсь, тоже понятно?

Туран кивнул.

— Может, лучше я? — мягко вклинился поименованный Кырымом.

— Хватит. Вы ему сейчас очередную лекцию про политику начнете читать. А его понимания здесь не требуется. Требуются простые действия.

Пожилой кам громко вздохнул и отвернулся.

— Мы знаем, что ты — кхарнский шпион. Ты прибыл воткнуть очередной кинжал в тело каганата. Да, чтобы у тебя не было иллюзий — у меня руки чешутся срезать с тебя пару кусков кожи…

— Урлак, прекратите немедленно. Вы забываетесь! — Голос кама звенел силой, неожиданной для такого тщедушного тела. И опоясанный мечом мужчина, глубоко вздохнув, продолжил чуть спокойнее:

— Я просто хочу, чтобы между нами не оставалось ненужных вопросов. Да, я не люблю этой вашей кхарнской возни, когда уважаемые торговцы вдруг оказываются шпиками, а ярмарки в каком-нибудь Хурде оборачиваются восстаниями или, упаси Всевидящий, мором. Но я понимаю, что движет вами. Страх. Страх того, что мы перейдем Чунай, сумеем прибрать пограничные крепости и наведем порядок.

О каком порядке он говорит? Не о том ли, при котором умирают города и люди, а земля на локоть вниз пропитывается ненавистью?

Их порядок — висельники вдоль тракта.

Их порядок — загон для овец, где зверя приходится учить быть зверем.

Их порядок…

— Так вот, Туран, можешь успокоиться. У тебя появился шанс. Считай, что тебе удалось на никчемных ящерицах выиграть хан-байгу. Поэтому слушай внимательно и соображай. Повторять я не люблю.

Посажный небрежно повел рукой, и Ирджин подал непонятно откуда взявшийся кубок. Сделав большой глоток, Урлак продолжил:

— Тебе известно, что скоро мы подпишем с крыланами мир. Война окончена. Это значит, что Наират получит передышку. И эман. Много эмана — много возможностей для подготовки большого похода, того самого, которого вы так боитесь. Два-три года и у кагана будет достаточно сильная армия, чтобы двинуться на Чунай. Тогда же найдется применение и ящерам. У вас есть два варианта. Первый, привычный вам: усиливать пограничье и молиться Всевидящему и вашим пушки. И надеяться, что големы не дойдут до мест сражений. Хотя нынешняя война подарила нам неоценимый опыт: как выяснилось, можно обойтись и без големов. А потому советую обратить внимание на второй вариант…

Еще один глоток и кубок полетел на пол, глухо звякнув о доски.

— И поддержать тех, кто не позволит кагану развязать войну. Тех, кто займет его внутренними делами настолько, что Тай-Ы станет не до Кхарна. Так займет, что это станет его последним занятием.

— Вы хотите убить кагана?

— Мы хотим, — снова встрял Кырым, — мира, долгого мира. Он нужен Наирату так же, как и Кхарну. Но весьма вероятно, что добиваться его придется, хм… Каган привык воевать, но войны истощают страну, и вы…

Урлак жестом оборвал поток слов.

— Туран, сам по себе ты не интересен. Ты — мелкий клоп, которому самое место в подвалах Лылаха. Считай, что в твоем лице мы говорим с той организацией, что послала тебя. Та организация, которая может предоставить нам помощь и тем самым помочь себе. А тебе, клопишке, предоставляется возможность связать две серьезные силы. Понимаешь?

— Что вам нужно?

— Нет, он точно… — посажный стегнул себя четками по колену, но замолчал под взглядом хан-кама.

— Я думаю, — произнес Кырым, — уважаемый Туран задает вопрос уже в новом статусе. Я прав? А потому просто изложите ему то, чего мы хотим.

А у РуМаха и про желания было… К демонам РуМаха и все его девять принципов изящного стихосложенья.

— Туран, у ясоноокого кагана, кроме друзей, есть и враги. В скором времени некая значительная сила собирается выступить против него. Если она получит помощь и, убрав с трона Тай-Ы, установит свою власть, то Кхарн многое выиграет. Не будет войны, големы не двинутся по дорогам, кунгаи не дойдут до гор. Кроме того, полагаю, мы сможем повлиять на отношение к кхарнцам внутри Наирата. Ибо здесь Лылах всё же несколько перестарался. Ты ведь знаешь, кто это?

Туран еле заметно кивнул. Как не знать, когда столько рассказывали и пугали. Только не страшно уже.

— Да, мы можем справиться сами, — сказал Кырыс. — Но предпочитаем собрать все возможные силы, а потому сейчас поведем речь о…

— Наших пушках, — произнес Туран.

Именно они интересуют волохов. Бронзовые Звери Байшарры с горными львами на литых боках. Тонкоголосые свирели Чуная с их длинными стволами и водяными змеями на лафетах. Басовитые Певуньи с Побережья и пузатые Корабельницы, стерегущие море.

— Да. Нам нужны ваши пушки и порох, хотя бы семь десятков орудий до следующих Усыпин. Хороших орудий, а не тех, что взрываются после десятого залпа. Ну и Усыпины — крайний срок, желательно быстрее, насколько это возможно. Неплохо бы также несколько ваших специалистов обслуги, но это уже не принципиально.

Они действительно затеяли большое дело. А значит, будет много серьезных участников, среди которых…

— И что вы собираетесь делать с тегином? — спросил Туран.

— Я вижу, юноша, вы всё же весьма недурно осведомлены о внутренних делах каганата. — Кырым улыбнулся, после чего с притворной строгостью погрозил пальцем. — Не следует забивать голову лишними вещами. Ваша задача — передать предложение руководству.

— И как вы себе это представляете?

— Молодой человек, если бы мы могли обойтись без вас — сделали бы это непременно. Но увы, Лылах-шад хорошо поработал. Те контакты, что были нам известны, уничтожены, прочие же, если вообще остались эти «прочие», ушли в подполье. Но думаю, у вас предусмотрен какой-то вариант. Задействуйте его. Заметьте, мы пытаемся договориться, а не выворачиваем вас наизнанку с помощью эмана.

— Не противоречьте себе, господин кам. Если бы вы были уверены в том, что можете вскрыть мне голову и достать все, что нужно — вы бы не церемонились.

— Не доверяете? Закономерно, но мы действительно хотим сотрудничать. Да, уважаемый Лылах и впрямь предпочел бы выпотрошить вас, а каган счел бы данный путь наиболее эффективным. Мы же предпочитаем совершенно иной метод.

— Я ознакомился с вашими методами на примере сцерхи.

— Не путайте науку и политику.

— Не путаю. Во втором случае просто гибнет еще больше народа.

— Вам напомнить, что вы собирались собственноручно убить всех ящеров? И, кстати, собираетесь до сих пор. Вы, мой дорогой, идеалист. А при вашей профессии это вредно.

— Парень, — снова вступил посажный, — просто сделай работу, одинаково важную для нас и вас.

Злится. Скрывает злость, но не потому, что не желает, чтобы Туран заметил, а по привычке. Но пальцы и четки выдают. Бусины скользят по нити, налетают друг друга, того и гляди каменными боками искру высекут.

— Не давите, Урлак, не давите. Туран, мы привезем вас в столицу, дадим свободу и любую поддержку, а там вы уже будете действовать сами. А в качестве аванса — я гарантирую полное прекращение дел со сцерхами. Мы устраним даже тех особей, что отобраны для дрессировки. Одно это уже делает вашу миссию успешной. Так не останавливайтесь на достигнутом.

Этот по-прежнему благодушен и, кажется, куда более доволен, чем второй. Знать бы еще, чем это довольство вызвано.

— И еще, парень: теперь тебе есть, с чем идти к своим, есть имена и авторитет, который стоит за ними. Но не думай, что эти карты можно разыграть в бакани с господином Лылахом. Ему на стол ежемесячно ложиться с дюжину доносов на меня и раза в два больше на хан-кама. Так что эта раздача сильна только с вашей Пушкой и нашим Бешеным Конем.

— Я надеюсь, молодой человек, что вы все уяснили. А теперь покиньте нас.

— Вот ключ от комнаты, — впервые подал голос Ирджин. — Ближе к лестнице, через три двери от этой.

Туран молча встал и вышел. У него оставалось еще целых десять минут, чтобы принять противоядие.

Всю ночь в голове вертелся «ковер Нершахана», который как не поверни, а кажется кривым и вечно — разной формы. Но дотошные измерения ясно говорят, что выполнен он строго в виде прямоугольника. Это все узор. Хитрый, играющий с тем местом, куда ковер постелен, меняющийся сам и меняющий всю комнату. Вот и мучился Туран, пытаясь сообразить, что делать с этим нершаханом, полученным от посажного и хан-кама. Можно ли его вообще всунуть в скромную туранову комнатушку? А главное — не является ли он дешевой подделкой, которая позорит глупого хозяина, когда в дом его приходит гость, разумеющий в хороших коврах.

Уже за полночь наведался Ирджин, пожелал спокойного сна и удалился в соседнюю комнату. А ведь именно он вплел в узор кхарнскую нить. И вдруг, действительно, нершахан можно повернуть так, что она мелькнет искрой и изменит рисунок заодно со всей комнатой?

Снова замутило, царапнуло горло сушью, напоминая о том, что в этот раз смерть подошла очень близко, но вновь отступила. Вернется. Она всегда возвращается. И пусть, Всевидящего ради, в последний свой визит будет милосердна.

Я страхом страх лечил.

И, в пустоту шагнув,

Обрел бессмертие…

До чего нелепый, неправильный стих, но поди ж ты, выродился этаким последышем, которого только утопить, чтоб не позорил породу. Но жалко. А ну его, к утру или забудется, или ляжет еще одной, видимой лишь Турану, нитью в нершаханский узор.

Все равно не спится, и горло дерет, и ледяная, чуть прислащенная вином вода не утоляет жажду. За окном ночь. Лилово-дымчатая, прозрачная она позволяет разглядеть и двор, и хлев, и полдюжины людей, спешно исчезнувших во тьме. Туран даже позавидовал им, не обремененным иными заботами кроме тех, чтобы их кони не переломали себе ног на темной дороге. На минуту захотелось стать таким же серым призраком, которому не нужно решать сложные вопросы. Например деревенским свинопасом, не подозревающим о существовании нершаханов.

Но новый Карья уже знал, что поедет в Ханму, хотя прежний Туран еще не догадывался, что будет там делать.

А утром карета снова была на ходу.

Некоторое время дорога тянулась вдоль речного берега, порой подбираясь почти вплотную к воде. Тогда в окошко становились видны серый лед, черная полоса леса за ним и редкие дымы костров.

Туран вертел в голове давешний разговор, подбираясь то с одной стороны, то с другой, силясь понять верным ли было принятое решение. Но и получив очередное подтверждение, не успокаивался.

Ошибка. Он где-то совершил ошибку. Или вот-вот совершит. Но теперь ценой его провала будет даже не смерть, но нечто несоизмеримо большее.

Пушки… Пушки — это всегда война. И вовсе не та, овеянная пороховым дымом и оправданная высокой целью, что живет в балладах. Это все ложь.

Врут люди, в песнях ли, в стихах. И паршивее всего стало от мысли, что когда-то также самозабвенно в своих виршах обманывал себя и других он сам, Туран ДжуШен, ученик школы великого РуМаха. А лгал ли великий учитель?

Героев имена восславим же…

— Что-то ты совсем приуныл, друг мой. — Ирджин потянулся и, достав из-под скамьи сундучок, предложил. — Возможно, игра могла бы отвлечь?

Игра. Для них все происходящее — не более чем игра. И война, доведись ей случиться, тоже будет игрой. Любимой, более всего занимающей эту страну испокон веков.

А раз так, пусть наир убивают наир. Этот ответ, к которому Туран приходил снова и снова, уже не пугал жестокостью, но лишь приносил облегчение. Наират умрет. Кхарн будет жить.

И значит, все верно.

— Сыграем, — согласился Туран. — Правда, я кую тугие цепи в высоком бакани.

— Я тоже. — Ирджин поддержал шутку, разворачивая доску, которая с тихим щелчком вошла в пазы на лавках. Поверх легла разрисованная цветным орнаментом ткань, уже изрядно потраченная характерными дырочками, коробка с наборами фигур и колода карт. Довольно потертая, однако рисунки выполнены мастерски, впрочем, как и сами фигуры.

— Играем на Главный Замок?

— Да.

— Какой предпочитаешь шатер? — Кам извлек несколько фигурок, повторяющих друг друга в мельчайших деталях, вроде игл-креплений, орнамента на стенах и связок гербовых хвостов. Вот только цвет эмали, их покрывавшей, различался.

— Белый. Я как-то привык, знаешь ли. И у нас называется Город.

— Можно и белый, можно и Город. Я сыграю от желтых. Кого устанавливаем Хозяином?

— Черного.

— Специально усложняешь себе задачу? — В центр поля встал Черный Замок: четыре круглые башенки, бойницы и узорчатые решетки в распахнутых воротах.

Туран ничего не ответил, только повертел в руке собственный Шатер-Город. Фигурка, оказавшаяся увесистой, заняла место на белой клетке поля чуть ближе к левому краю. Игла вошла в доску легко, и эта мелочь, несущественная на первый взгляд, была хорошим предзнаменованием. Теперь следовало подумать, как расставить остальные. Впрочем, с этой задачей Туран справился быстро, привычно поставив Солдата перед воротами, Свиту позади, а Пушкаря с правой стороны Шатра.

— Ты смелый игрок, ставить Кама в позицию, столь ограниченную для действия, да еще и между красными, — прокомментировал Ирджин.

— У нас принято называть его Пушкарем.

— Любопытная разница. — Ирджин чуть помедлил, но все-таки выставил своего Кама за Свитой. — Полагаю, имеет смысл уточнить правила.

К удивлению, времени это заняло немного, и особых отличий, за исключением нескольких мелочей, вроде толкования третичных сочетаний карт и разночтений по Пушкарю-Каму, найти не удалось.

— Тем лучше, — заметил Ирджин, ловко смешивая карты. — Но все-таки позиция для Кама не слишком удачная. Ограниченная.

— Ну порой ограничения лишь кажутся таковыми, — ответил Туран, забирая первую раздачу. Что ж, возможно, дорога будет не такой и скучной. И от мыслей отвлечет.

Старый Всадник в паре с Дураком? И сугубо свитовые Обманщики в придачу. Неудобный расклад. Конник не любит шептунов, разве что Дикий. А так — болото, ни одного листа в цвет фигурам или под Хозяина, зато Ирджин, хитро усмехнувшись, продемонстрировал Чернозверя.

— Я начинаю?

— Удачи.

— И тебе. — Ирджин, вывел в Свиту Пластуна и сменил карту втемную. Какую именно? Чернозверя? Он ведь уже свое отработал… Или кам посчитал вперед и припас его для перевертыша? Хотя пока рано считать.

Игра в высокий бакани сложна. Тем и интересна.

Когда кучер стуком дал знак о том, что они приближаются к пункту назначения, Замок был почти захвачен Тураном. Ирджину перестало везти сразу после Чернозверя и приходилось строить всю игру из-под черного Хозяина, что изрядно трепало нервы обоим игрокам. И черная Злая мешала Всаднику, а хозяйский Бешеный Шад, прикрытый Жукарихой, вообще сводили на нет стандартные заходы.

Но даже это не спасет Ирджина. Еще одна сдача — и каму конец. У Замка слишком много Турановых Солдат и почти вся его Свита. Введено всё, в руке осталась единственная бесхозная карта.

Но Ирджин не стал прикупать. Поджав губы, он просто бросил Пластуна на Шада…

Резня. И даже Пушкари теперь бессильны. Вот так и ломается красивая и сильная комбинация.

— Ничья? — устало произнес кам, сбрасывая свои карты, и медленно потянулся к остальным, что лежали на столе рядом с фигурами.

— Нет.

Туран придержал оппонента за руку и положил поверх перевернутого Шада свою последнюю карту.

— Дурак в Замке… Хотя это трудно назвать победой.

— Да уж, — протянул Ирджин после изрядной паузы. — Будем считать, что мы квиты. Мои Пластун и Резня стоили вашего Дурака. Но партия вышла занятной, ничего не скажешь. Помогите мне побыстрее всё собрать: мы, кажется, уже на месте.

На сей раз карета не стала заезжать во двор, остановившись напротив ворот, слишком узких для такой громадины.

Осмотревшись, Туран отметил с десяток факелов, окруживших цветастый шатер в центре двора, и пику с конскими хвостами. Заледенелые и присыпанные снегом они весьма походили на крашеное мочало. А сам шатер выглядел древним. Тут же, рядом с приземистым хлевом, еще одним свидетельством бедности стояла карета: неуклюжая, с облупившейся краской и почти стершимся гербом.

— Ум-Пан, — подсказал Ирджин и, придержав Турана за рукав, заставил отступить, пропуская мальчишку с лошадьми. — Значительный некогда род.

— Не слышал.

— Бунт семерых, хотя нет, не то. В делах приморских кланов ты тоже вряд ли разбираешься. Хм, слепое восстание? Шуммар? Кунгаи Хэбу славно поработали, правда, давно это было, очень давно…

— До того, как род Ум-Пан ослаб, а Лига прибрала город, — сказал старик в лисьей шубе. В очень старой шубе: рыжий мех торчал клочьями, прикрывая светлые пятна-проплешины и мелкие, многочисленные дыры. — Рад приветствовать многоуважаемого… Ирджина, если не ошибаюсь, который ко всем иным достоинствам обладает несомненной тягой к познанию.

— Скорее хорошей памятью, — ответил кам, кланяясь. И поклон его был преисполнен истинного уважения.

Туран же разглядывал старика.

РуМах тоже был стар. РуМах был добр. РуМах — кхарнэ, а это — наир.

Красный камень, вылизанный ветром. Древняя гора, одна из двух Сестер, в чьих ладонях спит Байшарра. Морщины-ущелья, обманчивая ветхость разума и слабость тела. Нет, на самом деле он не слаб, и в сгорбленной фигуре видится тень прежнего величия.

Слепое восстание, значит? Кровавая бойня, затянувшаяся не на один день, и в Лиге до сих пор о ней помнят. Да и в Кхарне тоже, ведь именно туда уходили остатки еретиков.

А старик щурится, и взгляд его спокоен, как ледяная корка на заснеженном склоне, с которого вот-вот слетит лавина. Там, под коркой, уже бегут трещины, раздирая, раздражая, пробуждая гору к жизни.

Нельзя верить. И этому — в первую очередь.

— Что ж, я рад видеть вас, хотя и ожидал несколько иного гостя.

— Предлагаю обсудить все это в более подобающей обстановке. И ради Всевидящего, Хэбу, скажите мне, что здесь есть баня.

— Есть, уважаемый, и не такая дурная, как можно подумать. Я распоряжусь. А ваш спутник…

— Туран, мой помощник и специалист по экзотическим животным.

— И где вы их только находите?

— Приходится, — натянуто рассмеялся Ирджин. — Пойдемте.

— В шатер, уважаемый кам, в шатер.

— Не бережете вы себя, уважаемый Хэбу, в вашем-то возрасте.

— Когда наир начнут задумываться о возрасте и о том, чтобы беречь себя от походных шатров — каганат умрет. А потому дом пусть осваивает ваш помощник. Комнаты подготовлены.

Турану удалось вымыться только ближе к полуночи. Горячая вода принесла то, чего он так давно жаждал — успокоение. Она ласкала тело, унимая одни мысли и желания, и пробуждая иные, неуместные, но естественные. Мир вновь пришел в равновесие, и аромат липового цвета вытеснил обычную вонь, а с нею и тревогу.

Ирджин исчез куда-то? Плевать, вернется.

Хозяева ак-найрум суетятся, то ли в надежде на награду, то ли в страхе не угодить наир. Тоже плевать. Хотя… Вспомнилась вдруг запертая дверь в дальней части дома, за которой точно кто-то был. Кто? Дочки, за которых опасается отец семейства, мелкий и суетливый, как мышь-песчанка? Нет, такое сокровище укрывают понадежней: в подпол или даже дальше. Точно, не девки. А жаль.

И жаль, что та наир, темноволосая, с детским лицом и капризно изогнутыми губами, тоже прячется. Надменная, как все они, но…

Неужели — вот оно? За последние шесть месяцев он впервые задумался о женщинах. Раньше в голове только ненависть, провал и заточенный кол. В разной последовательности. А тут вдруг и… Это из-за вчерашнего разговора. Удавку на горле ослабили, позволяя вдохнуть. Очередная ловушка? Пусть. Но Турану нужен вдох. Он забыл уже, как это — дышать. Но обязательно вспомнит или заново научится, потому что лучше сдохнуть, давясь смехом и воздухом, чем медленно задыхаться от страха.

Карья дышал всегда.

В подтверждение мыслей Туран, прикрыв глаза, втянул носом аромат распаренной дубовой бочки. И снова подумал о мимолетной встрече, но не с темноволосой и надменной девушкой, а с другой, с которой столкнулся у кареты и сначала принял за парня. И изготовился было подзатыльника отвесить, а она глянула снизу вверх, оскалилась и как-то сразу стало понятно — девица. Неаккуратно стриженая, смуглая и тонкокостная, как наирский хадбанец. И такая же злая: зашипела, отпрянула, ударив по руке, а он от неожиданности ничего толком и не сказал, но почему-то совсем иначе взглянул на бедра шагающей прочь незнакомки.

Да, именно этот момент стал переломным.

Он вспомнил, что нужно дышать.

Уже возвращаясь к себе, выскобленный до мелких царапинок Туран осторожно свернул на шум, доносившийся со стороны запертой части дома. Перед дверью стоял старик Хэбу, Ирджин и та самая, надменная, уже обласканная мысленно.

Резанула взглядом и отвернулась.

— Орин, не дури! — Хэбу ударил в дверь клюкой. — Я ручаюсь, что… Эй, хозяин, если из окон полезут — кричи!

— Слушаюсь, ясноокий, — донеслось откуда-то сбоку. — Пока никто никуды, ставни подперты, сынки глядят, как приказано. Токмо без резанины, ясноокий, Всевидящего ради.

— Вы возомнили себе невесть что, — продолжал увещевать старик кого-то за дверью. — Никто вам не желает зла. Бельт, вспомни, о чем говорили. И Орину передай, что он мне нужен! Не верит, пусть Майне послушает.

Значит, ее зовут Майне.

— Мой хороший, пожалуйста, — а голос у нее строгий, упрек в нем читается. И с хрипотцой. Простыла? Или с рождения так? — Открой дверь. Ради меня.

— Повторяю, вы сделали ошибочные выводы!

Дверь слегка приоткрылась, и в живот Хэбу уперся кинжал. Больше Туран ничего рассмотреть не успел, потому как чья-то рука утянула старика внутрь. Ирджин было дернулся, но остановился и даже придержал девушку.

— Нужна помощь? — негромко спросил Туран.

Кам замахал руками, словно отгоняя кхарнца прочь. Туран отступил. Окончательно он решил убраться через несколько минут, когда в комнату пустили и самого Ирджина вместе с девицей.

Ну их всех. Или почти всех. Майне хороша… Вот бы еще узнать, как зовут ту, вторую, дикую. Может, с ней было бы проще поладить? Впрочем, следовало закончить начатое в бане — привести себя в порядок.

Но выбриться Туран не успел. Он только-только устроился на низком стуле перед походным зеркалом, как в комнату практически вбежал кам и, рухнув на кровать, заговорил:

— Мой любезный друг, иногда я рад, что мой скептицизм, выпестованный в лабораториях Кырыма, оказывается неоправдан. Открою тебе тайну: зачастую тянет придушить этот мерзкий голосок, потому как он говорит правильные, а потому неприятные вещи. А ведь порой хочется именно незамысловатой и неправильной штуки, вроде божественного молока, что вдруг потечет с неба прямо в рот.

И с чего бы такие откровения? И на физии выражение почти абсолютного счастья. Что такого увидел Ирджин в запертой комнате? И как это, увиденное, повлияет на вчерашнюю договоренность? Впрочем, сейчас думать в этом направлении совершенно не хотелось. Как и отвлекаться от прерванного появлением кама занятия. И Туран, чуть оттянув кожу на щеке и ловко орудуя бритвой, произнес:

— Как понимаю, встреча прошла удачно? Но ведь тебя мое понимание мало волнует? Просто эмоции выплеснуть надо?

— Надо. — Ирджин сунул руки за голову и, закинув ноги на оголовье кровати, заметил: — Ты стал по-другому разговаривать, Туран. Или даже скорее — по-другому рассуждать.

— Это плохо?

— Кто знает. Но в одном ты прав — я действительно рад. Иногда случается удача, и Всевидящий просто сдает неожиданную карту. И вот сидишь с ней и не знаешь, что делать до поры до времени. Но ясно понимаешь — игру теперь можно строить совсем по-иному.

— Да уж, ты не радовался так даже во время опытов над сцерхами.

Кам как-то странно посмотрел на Турана и даже, казалось, слегка покраснел.

— Спасибо, — вдруг произнес он. — Ты не даешь забыться.

— Я не специально.

— Я знаю. Тем не менее. И хорошо выспись, завтра мы снова выезжаем.

— Как? Ты же говорил — два дня отдыха.

Ирджин поднялся и, пройдясь по комнате, встал за спиной. И ощущение человека, который находится так близко, заставляло нервничать. Заставляло бы в иной ситуации, но не сейчас.

Похоже, нечаянный вдох и вправду многое изменил.

— У вас в Кхарне играют в тлень? Это когда ты ловишь тлеющую деревяшку и быстро перебрасываешь ее другому, чтобы не обжечься.

— Не играют.

— Но принцип ясен? Так вот, мне свалился такой вот тлень. И хорошо бы его перебросить тому, кто сможет удержать.

— Понятно: завтра утром мы срываемся как оглашенные и двигаемся…

— На праздник, мой друг, на праздник. Обидно ведь будет пропустить гуляние, посвященное мировой со скланами. К слову, тебе ведь не доводилось встречать крыланов? Так что радуйся, Туран, редкая возможность. Всевидящий сегодня щедр на редкие возможности.

Бритва последний раз коснулась верхней губы и подостывшая вода смыла остатки мыла.

Что ж, пусть будет так. А на склан и вправду любопытно будет посмотреть, узнать, сколько правды в картинках из книги Ниш-Бака.

Хотя в этом мире с правдой как-то сложно.

Триада 6.1 Элья

И человеку разумному, который по делам торговым или иной надобности собирается посетить землю, обитатели коей отличны языком и нравами, следует нанять человека, речь их разумеющего и в обычаях сведущего, дабы не вышло словом ли, делом оскорбить либо же оскорбленным быть.

«Наставления для людей торговых, паломников либо же иных, кои жаждут Мхат-Ба узреть с пользой и разумением», Дарьями Кар-Ша, библиотека Байшарры.

Не знаешь, что делать — устрой байгу.

Пословица.

Окруженная холмами, разделенная рекой, долина Гаррах была невелика и с виду неуютна. Пограничный ельник, темный и влажный, спускаясь, сменялся редким ольсом, ну а тот в свою очередь исчезал, отступая перед безбрежной гладью.

Вот она, долина Гаррах, молоко в чаше владетельного князя Аррконы, Юкана и Таври, светлейшего Ырхыза; пористый мрамор гробниц Ун-Кааш; жженый сахар «Лунного шатра», что сластит эту смесь вина и крови, которую пьют люди. Пьют и льют, щедро, бездумно, подкармливая землю: пусть родит, прорастает ненавистью, снова живет и снова отходит в мучительной агонии.

Странные мысли, ведь нынче здесь мир. Вот только чудится, что не наст хрустит под копытами, а кости. Белые-тонкие-хрупкие-слюдяные-рваные-обугленные…

… крылья. Красное-дымное и пока еще живое хлещет по броне, руками и лицу. Слепит.

Элье отчего-то именно это вспомнилось — как кровь, высыхая, залепляет веки и склеивает ресницы. А свет, скатываясь по кольчужным колечкам, падает и рассыпается комьями грязи. Браан же летит огненной струной, взрезая железное плетение, толстую поддевку и мягкую плоть.

— Слава тегину! — заорали глашатаи, прогоняя морок. Взвыли рога, и замерший было караван тронулся в путь.

Элья, вцепившись в луку седла, зажмурилась. Еще бы уши заткнуть, чтобы не слышать. Шепчет Гаррах насмешливо и обиженно, то детским голоском, то воем или громким, но неразборчивым причитанием. Хранит скрежет и стоны, оставшиеся с лета и нынче основательно вмерзшие в землю.

Нет, это не стон, это смех Гыра.

— Элы. — Ырхыз, придержав коня, хватает за поводья. — Я не хочу, чтобы ты отходила далеко, слышишь?

Слышит. И Морхай тоже: этот точно проследит, чтобы приказ был исполнен; и Гыры, вон переглядываются, кривятся презрительно, отворачиваются.

— Тогда всё было по-другому. А теперь здесь… странно. Или так и было всегда, Элы? Я не помню. Я теперь многого не помню про Вед-Хаальд. Хотя может и к лучшему? — Тегин ежится и поднимает воротник шубы. От ветра укрывается или прячется, чтобы не заметили, что ему плохо?

Ему? Ну да, и этот мальчишка тут был. И летел, пригнувшись к конской гриве, втаптывая в грязь зыбкий свет, захлебываясь раскаленным воздухом. Летел, спешил на копья, на хлысты, на кровь. Ему, наверное, тоже ресницы склеивало — длинные ведь.

А дорога стекает вниз, пробиваясь сквозь сугробы. И вот уже окрестные холмы поднимаются стенами чаши, той, которая с молоком, мрамором-льдом и жженым сахаром.

Люди примолкают, ветер тоже. Мирно здесь. Усмиренно.

И снова обман. По-прежнему сидит на паутине реки паучиха-крепость Вед-Хаальд, и высоки стены её, пусть и изъязвленные неровной свежей кладкой. Хищно наблюдают глаза-башни за новой факторией, что строится спешно и бестолково, да за множеством наирских шатров.

Торчат из земли гербовые копья с конскими хвостами, штандартами да флагами. Держатся в отдалении, сбившись в разношерстное стадо, фургоны да возки. Горят костры, растапливая снег и разрушая первое, обманчивое впечатление чистоты.

А чуть в отдалении от всеобщей сутолоки, на расчищенном поле неуклюже встает еще одно строение: приземистый куб под двускатной крышей. По обе стороны его растопырились два крыла, упираясь в две же декоративные башенки, неуместно кокетливые и поставленные лишь для того, чтоб щиты держать. На правой — наирский дикий конь в пурпуре, на левой — лазурь с двумя спиралями золотарницы.

Символично.

Таваш Гыр, глянув на щиты, выругался сквозь зубы.

Интересно, Гыры были среди тех, кто добивал? Приказ-то Ырхыз отдал, но не сам же он резал… Или сам? Рукой за волосы, резко дернуть, запрокидывая голову, и, примерившись, полоснуть. С силой, чтоб в одно движение и кожу, и мышцы, и гортань с артериями. Или просто колол под доспех, протыкал, навалившись на оголовье меча всем телом?

Кровь-кровушка да на грязь, теплым дымом, свежим кормом, руки пачкает, под ногти забивается, и не выковырять потом, не вымыть.

Элья помнила то хрусткое дрожание, с каким клинок входил лежащему в грудь, ровно между пластинами тегиляя, а потом упирался в твердое да так, что «яблоко» рукояти глубоко впечатывалось в ладонь. И то, что не было тогда жалости, тоже помнила.

Само здание при приближении выглядело еще более нелепо, чем издали. Возведенное единственной цели ради, оно было насквозь фальшиво. Разрисованные под камень холсты местами расходились, выставляя на обозрение войлочную подкладку, а то и вовсе голые доски стен. Изнутри они драпировались шелками или обшивались шкурами, прикрывались стягами и гобеленами. Толстым слоем лежали на полу ковры, защищая от холода. Но он все равно просачивался внутрь сквозь швы и щели, выстуживая здание и заставляя людей искать тепла у факелов и жаровен. Эман то ли берегли, то ли памятовали о нелюбви тегина.

А ему было жарко. Шубу Ырхыз скинул на пороге, не глядя, уверенный, что не дадут коснуться земли. И поймали, и расступились, признавая старшинство. Кырым, вышедший навстречу, посторонился, пропуская тегина, а Урлак склонил голову, приветствуя.

— Они здесь?

— Да, мой тегин, уже давно, — произнес кам так, что слышать мог лишь сам тегин да разве что Элья, следующая совсем рядом. — Позвольте, что у вас с лицом? Всевидящего ради, Морхай…

— Не важно. — Отмахнулся Ырхыз, стягивая синий, походный кемзал. Тут же подали воды, разогретых полотенец, свежую рубаху и тяжелое, плотно расшитое золотом и каменьями одеяние. Тегин спокойно стоял, пока застегивали тройной ряд пуговиц и подвязывали длинные, до пола, рукава, зажимая запястья широкими браслетами, но стоило Кырыму в приступе заботы, коснуться синяка, перехватил руку.

— Не надо. Пусть будет так.

Кам снова подчинился, лишь укоризненно головой покачал. Тем временем волосы Ырхыза заплели в семь кос, перевязав разноцветными шнурками, а на голову, прикрывая и чепец, и шрам, водрузили сложный убор, с острой верхушки которого свисала пара белых хвостов.

Последними штрихами стали плетеный пояс с золотыми бляхами да плеть, старая, та, с которой тегин почти не расставался.

— Мой тегин, вы великолепно выглядите. — Урлак склонил голову, скользнув ладонями по векам.

Великолепно? Скорее уж непривычно. Элья тайком прикоснулась к рукаву халата — ткань на ощупь была плотной и металлической, как доспех. Вот только в доспехе Ырхыз ощущал бы себя куда уютнее.

— Договоренности достигнуты почти по всем вопросам, — мягко сменил тему Кырым. — Правда, они бодаются по поводу Нуканда и наблюдателей в анклавах, но мы их дожмем, я уверен. К тому же в ультимативном порядке утвердили новые цены за унцию груза почти во всех факториях, но снимают любые ограничения по каганскому «пятаку» на главных направлениях. Ну и пока не решено с «нарушителями перемирия»: доставили почти три десятка, но вот так просто отдать их этим…

— Потом, Кырым, всё потом. Пусть Элы проводят в мои покои, ей надо отдохнуть. Завтра будет сложный день. А сегодня от имени моего отца, ясноокого кагана Тай-Ы, я буду рад приветствовать гостей, — последнюю фразу Ырхыз произнес громко, так, чтобы услышали.

Элье вряд ли разрешат узнать, что произойдет в сумеречном зале, к который сходились украшенные башенками крылья. Один из кунгаев, тронув плечо, указал направо, где за пологом начинался коридор. Здесь дом настоящий, без драпировок и шелков: голое дерево, чуть шершавое, занозистое наощупь. Двери. Третья отворяется и закрывается за спиной, задвигается с шуршанием засов.

Игрушку спрятали в сундук. Обиды нет: в сундуке оно спокойнее. Тем паче, что изнутри он как две капли воды похож на прошлый. Снова шкуры, воздуховоды, ковры и подушки. Низкий столик и кувшин. В кувшине — вода для умывания, щедро сдобренная розовой эссенцией и лепестками.

Лучше б вина оставили, глядишь, не так тошно было бы ждать. Гадать. Прибыл ли кто из старых знакомцев? Например, Скэр? Вряд ли, он не любит рисковать. Фраахи? Слишком стар, а вот Бракаар вполне мог занять место брата.

Того брата, который не привел своих воинов к Вед-Хаальд, и земля недобрала крови. А Элья просто исправила ошибку. Один удар. Хороший удар, как те, когда добиваешь, быстро и без жалости.

А кому нужна жалость? Безжалостному, хоть и подыхающему врагу? И как о ней просить теперь ей, если сама никогда и никого?

Все-таки жаль, что нет ни вина, ни намума.

Ырхыз объявился глубоко заполночь. Он был пьян и непривычно груб, а под утро завозился, заскулил во сне и, вытянувшись поперек кровати, голову запрокинул, будто специально, чтобы подразнить.

Элья смотрела. Думала. Примерялась. Всего один удар и снова все изменится. И нож рядом, и горло, белое, с проступившими лентами сосудов и прядью волос, прилипшей к мокрой коже.

Это будет все равно, что расколоть собственный щит. Да, тяжелый и неудобный, почти ненавистный, но спасительный в самые тяжелые мгновения.

Прядь она убрала и, потрогав ресницы — хотелось убедиться, что на них нет засохшей крови — легла рядом.

Это не жалость, но лишь способ выжить. Ей ведь только этого хочется. Наверное.

Зал был невелик, но по-наирски роскошен. Тускло мерцал шелк на стенах, отливали золотом массивные медальоны, мертвенным белым светом лучились шары камов. Пахло имбирем, мускатом и немного — золотарницей. Этот аромат доносился с другой стороны залы, где за длинным дубовым столом восседало посольство склан.

Скэр был здесь. Фраахи. Бракаар. И Маах из Канцелярии.

Элья было попятилось, но отступить не позволили: церемонию нельзя прерывать. И почти смирившись с тем, что непременно случится, она шагнула вперед.

Над самым ухом протяжно взвыли трубы, им ответили медные рожки, и только тогда скланы поднялись.

Если гость, в дом явившийся, не является желанным, то в воле хозяина встречать его сидя, и только в приближении оного гостя, встать и приветствовать поклоном малой третьей формы.

Шаг в полстопы навстречу, сложенные лодочкой руки касаются лба и носа, словно бы желая скрыть насмешку над людьми, которые не понимают, что их оскорбили.

Скланы еще не видят, что оскорбление будет взаимным.

Или видят? Нервно вздрагивает Бракаар, тянется к поясу. К счастью, безоружен. Фраахи хмурится, а Скэр…

…знаешь, Эль, иногда я жалею, что не родился воином. Сколько полегло внизу? Ты знаешь, ты видела, ты понимаешь лучше, чем кто-либо…

О да, когда-то она его понимала. Во всяком случае, ей так казалось.

…и ведь получается, что все было напрасно! Из-за одного подонка, который живет… Они там умирали, а он живет! Какой в этом смысл?

Никакого. Смысла нет ни в чем, теперь Элья понимала именно это.

— А что она здесь делает? — Бракаар все же не выдержал. Крылья его непроизвольно скользнули вверх, а плечи опустились. Хорош, ему идет темно-алый плащ с двумя дорожками золота по горловине. Только не рановато ли он получил право носить его? И чем оплатил это право?

— Я спрашиваю, что она здесь…

Фраахи стукнул клюкой по полу, и звук, получившийся неожиданно громким, заглушил трубы с рожками и оборвал приветственную речь Кырыма. Люди поняли все без перевода: Урлак поморщился, Кырым замер в некоторой растерянности, как и Морхай, державшийся подле хан-кама, и лишь Ырхыз спокойно направился к своему месту.

Глухой звук шагов вязнет в мякоти ковра, и только половицы стонут. Элья старалась ступать след в след. Вот только шаги у тегина широкие.

…движениям любым надлежна плавность и точность, ибо тело — инструмент тонкий и требующий особого обхождения. Оно способно и говорить, и шептать невнятно или же кричать, выдавая тайные стремления …

Скэр хорошо усвоил эту науку, а вот у Эльи никогда не получалось, чтоб в неподвижности выразить и презрение, и сожаление, и прощение варварам.

Его бы кто простил, сволочь этакую.

— Владетельный князь Аррконы, Юкана и Таври, ясноокий тегин Ырхыз, Серебряная Узда Наирата, — с некоторым запозданием объявил Морхай. — Посажный князь Урлак-шад и хан-кам Кырым-шад.

Он умолк. Элья не удостоена поименования. Хотя ее и без имени узнали.

— Она что здесь делает? — Бракаар повторил вопрос на наирэ и нервно дернул плечом, нарушая совершенный рисунок складок: три на левом плече, две на правом. И серебряную фибула с родовым знаком низко заколол, неудобно. Не по статусу одежка. — Ее не должно быть!

— …да, Эль, милая, так не должно быть. Но что я могу сделать? Дуэль с ним? Гебораан против хаанги? Против хаанги и фейхта — не серьезно.

— Боишься?

— Понимаю последствия. Я проиграю, а значит, уйду. И в этой смерти не будет ничего, кроме смерти. Это не функционально и даже наоборот. Красивый жест, который откроет дорогу ему…

— Прошу простить моего коллегу за вспыльчивость. — Фраахи стоял, обеими руками вцепившись в клюку, точно опасаясь утратить точку опоры, но приподнятые на полчетверти крылья отливали ровной чернотой. — Фейхты не сдержаны по натуре своей. И данная встреча явилась для него неожиданностью. Для всех нас.

— Ты — князь? — Ырхыз разглядывал присутствующих, не скрывая любопытства. Неприлично, невозможно, недопустимо, но он ведь — наир, он по другую сторону этикета.

И Элья тоже.

…не стоит многого требовать от тех, кто от рожденья обделен Всевидящим. Но их глухота и слепота не есть оправдание для того, чтобы вести себя подобным же образом…

— Владыка, — мягко поправил Скэр и руки вытянул, демонстрируя браслеты тонкого плетения. — Гебораан Харст-Дренен Ун-Кааш Скэр.

Старшая ветвь Ун-Кааш: только там способны придать ткани такой мерцающий, жемчужный оттенок. Впрочем, ткань можно купить, но лишь урожденный гебораан имеет право носить такую фракку. Не говоря уже о браслетах. Вряд ли Ырхыз это знает. Вряд ли понял хоть что-либо, но кивнул, сел, откинулся на спинку кресла и, указав рукой на второе, предложил:

— Садись.

— Благодарю.

Мертвое слово, пустой взгляд, скользнувший мимо, словно ее, Эльи, и не существует. А Фраахи улыбается, поглаживая изгиб клюки.

— Владыка… — протянул тегин. — Это тот, кто владеет и властвует. Значит, я буду говорить с тобой. Меня послали подписать договор от имени отца, я это сделаю. Но Всевидящий знает, что я желал бы совершенно иного.

Кырым издал сдавленный стон, а Ырхыз, поставив локти на стол — хрустнула ткань-доспех — и подперев кулаком подбородок, продолжил:

— Не подумай, Владыка, я не имею ничего против вашего народа, и Элы тому доказательство. Но склан развязали войну…

— Ясноокий!

— Не сметь перебивать! — рявкнул Ырхыз, не оборачиваясь. — А тебе, Владыка, я скажу: будем договариваться. Но помни о фактории Рушшид. И о шанжийской переправе. А я буду помнить о ночи на середину весны и о дожде под Гуфраном. И все мы будем помнить Вед-Хаальд. Или вам не довелось там побывать? Тогда спросите у Элы, она расскажет. Расскажешь им, Элы?

…ничего не говори, Эль. Потом. Завтра. У нас с тобой будет завтра, и послезавтра тоже, и почти вечность. Не торопи. Не торопись. Вот, посмотри.

На кончиках пальцев рождается жемчужина. Снежно-белый, вязкий свет гаснет, отвердевая. У Скэра всегда получался линг, совершенный по форме и цвету.

— Много ненужных слов, — сказал Фаахи. Ногти у него поседели, видать, скоро сдохнет. Все рано или поздно сдыхают, сколь бы хитры ни были. — Принципиальные вопросы решены благодаря уму и немногословности ваших советников. Надеюсь, вы уже вникли во все тонкости. Поэтому будем договариваться, но советую помнить, что весьма трудно говорить с тем, кто думает о войне.

— Думать о войне — не всегда значит воевать.

— А воевать — не всегда значит думать. — Скэр тоже поставил локти на стол, скопировав нарочито расслабленную позу тегина.

Поиграем в зеркало? Я — это ты. Ты — это я. Только чур не подсматривать… что я сделаю, если?..

— Ибо тот, кто думает, — продолжил Скэр, — никогда не оставит рядом существо, уже однажды ударившее в спину. Подлость имеет обыкновение повторяться. Расскажешь ему… Элы?

И все-таки он — сволочь. Но до чего знакомая сволочь! Темный графит кожи на кончиках пальцев светлеет, отчего те кажутся обожженными. Вздувшиеся сосуды сплетаются сложным рунным узором. И черными веснушками на серой коже выступают бляхи омертвевшей кожи. Единственной неправильной чертой в облике Владыки является нос — массивный, приплюснутый, с темными прорезями ноздрей.

А вот тегин гармоничен в своей дисгармонии. Хотя ему можно, он ведь всего-навсего человек.

Ырхыз, подхватив с вазы светящийся шарик, повертел в руках, уронил на пол и, с показной брезгливостью вытерев пальцы о халат, произнес:

— Бояться нужно не того, кто бьет в спину, а того, кто учит так бить. Элы, садись. И вы, дядя. И ты.

— Бракаар, сядь, — подержал тегина Фраахи. — Нам всем следует успокоиться и вернуться к делу, которое несоизмеримо важнее личных эмоций. Ко всему я полагаю, что юный гебораан не имел намерения оскорбить кого-либо.

Разные во всем. Скэр осторожный и аккуратный, Ырхызу плевать и на то, и на другое.

— Совершенно верно, — поспешил согласиться Урлак. — Давайте вернемся к главному.

— Мир будет подписан?

— Несомненно. Основные договоренности достигнуты. Остальное — со временем.

— Тогда перейдем к формальностям.

Элья вдруг поняла, что все, происходящее в зале — фарс, преисполненный помпезности и неторопливый, словно участники его желали в полной мере насладиться представлением.

Снова приветствие и титулы, имена, вежливые поклоны и еще более вежливые, лживые слова.

…не уходи, Эль, мне без тебя тоскливо. Знаешь, если вдруг случиться, что ты исчезнешь, просто вдруг возьмешь и исчезнешь, то и я вместе с тобой…

Вручение верительных грамот. Наирские — выжженные на тонкой, почти прозрачной коже, скланьи — желтые свитки с лиловым узором иероглифов. Вручение даров. Шапка из золотых монет и самоцветов в обмен на набор хрустальных флаконов с редкими и дорогими эссенциями. Благодарность.

…если кто-нибудь прикончит этого ублюдка, я буду благодарен…

Перерыв и трапеза, формально считающаяся неформальной.

Танцовщицы, гимнасты, шпагоглотатели и огневики с пламенными колесами. Карликовые големы, то ли пляшущие, то ли воюющие друг с другом на золоченых блюдах. Чтецы…

…нет, Эль, больше не надо. Ты совсем не чувствуешь пауз и интонаций. Пусть декламируют те, кто создан для этого, а ты оставайся фейхтом. Моим фейхтом.

Пальцы скользят по крылу. Очень нежно.

Молчание. Безразличность Владыки, сосредоточенность главы канцелярии, показное спокойствие Фраахи и горящий ненавистью взгляд Бракаара. Урлак пытается завязать беседу, Кырым наблюдает за тегином. Сам Ырхыз за время трапезы не произнес ни слова. Только обережец, от харуса полученный, в руках вертит, то пальцами ощупывает, то по ладони пытается катить, то и вовсе к губам прикладывая.

Ырхыз — мальчишка, Скэр — мужчина. Оба отвратительны, как и этот зал с обилием позолоты.

Но фарс продолжается.

Торжественные речи. Хмурый тегин уже не скрывая мнет пальцами шрам. Склан раздражены зрелищем неаккуратно трапезничающих людей. Обеспокоенный Кырым шепотом отдает распоряжения, после которых артисты исчезают, а грязные столы с остатками блюд сменяются чистыми, убранными узорчатым шелком. Тем самым «Дымом средних островов», что рождается в мастерских Ун-Кааш.

Музыка смолкла.

Две шкатулки, четыре свитка пергамента — два на языке склан, два на наирэ; чернильница, перья, кисти, воск, печати.

Ырхыз сжал голову в ладонях. Бледный и мокрый от пота, но держится. Его почти жаль, но договор еще не скреплен.

Свитки разворачивают, закрепляя на посеребренных рамах. Зачитывают. Голос Урлака заполняет пустоту зала. Посажный князь спешит и это тоже заметно. Или лишь кажется, что заметно?

Вот Бракаар на всех четырех экземплярах оставил черную спираль полномочного посла Совета, фамильный знак Урсов и малый символ имени. Крылья его дрожат, готовые в любой момент вспыхнуть, складки на фракке разошлись и фибула перекосилась. Неаккуратный он.

Резкий росчерк пера кама. Фраахи… Возится долго, пытаясь управиться с кистью, а та норовит выскользнуть из утерявших былую ловкость пальцев, и падает-таки, оставив на одном из пергаментов чернильное пятно.

Этот экземпляр отдадут людям — зануда Маах не вынесет подобного кошмара.

…и это еще раз доказывает, что установленный порядок более чем правилен. Вот смотри, ты родилась и… как узнать, кем ты будешь? Как определить, чего ты достигнешь? И нужно ли тебе вообще к чему-то стремиться, если этого попросту не дано? Зачем учить музыке глухого, а живописи слепца?

Имя Урлака выглядит угловатым и корявым, и Маах беззвучно вздыхает.

Красные чернила для Скэра. Подпись Владыки идеальна и совершенно одинакова на всех четырех экземплярах договора.

— Ясноокий, прошу, — Кырым склонился над тегином, верно, пытаясь понять, не задремал ли тот. Элья могла бы поручиться, что Ырхыз не спит. Просто прикрыл глаза и ждет.

Плохо ему. Почему никто не замечает, насколько ему плохо?

Ырхыз встрепенулся, неловко поднялся и обвел мутным взглядом зал.

— Мир? Мир… Это вы называете миром? Вам нужна жратва и железо, нам — эман и ваши капельки. Будем собирать, копить, чтобы потом, когда накопим достаточно, снова можно было резать друг друга! Поэтому и ты, и он, и остальные сидят и делают вид, что просто счастливы видеть друг друга. И с радостью сожрут любое дерьмо…

— Мой тегин!

— А главное, все вы тут понимаете, что это, — он поднял раму с пергаментом, едва не опрокинув чернильницу, — ничего не значит. Мы не можем добраться до вас, поэтому будем делать вид, что соблюдаем договор. У вас не хватит сил, чтобы удержаться здесь, поэтому вы будете делать вид, что соблюдаете договор. Вот истинная цена всем этим словам!

…слова — это не только символы, Эль. Это всегда нечто большее. Но тот, кто бездумно относится к символам, никогда не сумеет понять их истинного смысла.

— Ырхыз, подписывай! — рявкнул Урлак, позабыв про этикет.

— Подпишу. Все равно это ничего не решает. Так ведь, дядя? — Тегин кинул раму на стол, макнул перо в чернильницу и резким движением стряхнул, разбрызгивая алые пятна. Все молчали.

— Воск, — велел Ырхыз, откладывая перо. Подали. Тонкая тягучая струйка, запах разогретого пергамента, несколько мгновений ожидания и прикосновение печати, проминающей тонкую корочку застывающего воска. Нажатие. Оттиск. Повторение процедуры. И снова повторение. И еще раз.

— Ну что, посажный Урлак, видите, я не разучился обращаться с этим, — весело заметил Ырхыз, убирая печать в поясной кошель. — А остальное, как выяснилось, не важно. Идем, Элы.

Элы — она почти как Эль, сестра-близняшка, только не такая наивная. Элы понимает, что человек нарочно так поступил. И слова для него — лишь чернила на бумаге. Этот человек будет писать кровью. По снегу ли, по осенней грязи, по весенней распутице — главное, что без колебаний.

Конница и свет, умирающий под копытами. Хрустит. Нет, это кость хрустнула, когда она вогнала нож в спину Каваарда. Или кисть в руках Бракаара? Кисть. Склан поспешно бросил обе половинки под стол, остальные сделали вид, что не заметили. Сегодня день такой, что замечать нужно как можно меньше.

Ырхыз, спешным шагом направился к выходу. Элья слегка замешкалась и потому уловила мягкий, исполненный искреннего сочувствия голос Фраахи:

— У вашего будущего правителя сложный характер.

Ответа она не услышала.

— Кретин! Истеричный юнец! Слепь малорослая…

— Дядя, ты обкурился намума? — Ырхыз дрожащими руками расстегнул пояс из стальных колец, дернул полы тяжелого одеяния так, что на ковер драгоценным дождем посыпались пуговицы. Следом полетели остатки изувеченного парадного одеяния. Тегин же, содрав промокшую насквозь рубаху, вытер лицо и шею. Скомкал. Швырнул в угол.

— Я, как последний… артист, извиваюсь здесь третий день. — От злости Урлак чуть не потерял дар речи. — Делаю всё, чтобы Вед-Хаальд не оказался полит кровью напрасно! Пытаюсь жонглировать целой горстью горячих тленей, вмененных мне каганом, а ты херишь все это своими заскоками!

— Я сейчас прикажу отрубить тебе палец, — процедил Ырхыз. — И даже не за обвинения, а просто за громкие крики, от которых у меня раскалывается голова. А за обвинения, скорее всего, придется платить, когда я стану каганом.

…у всего есть цена, Эль. У мира, у войны, у жизни твоей и моей. Но часто бывает, что платишь непонятно куда и кому. Время обманов и лживых торговцев, тех, кто медяк сберег и наплевал на рассыпанное золото. Хотя какое, к демонам, золото? Кровь! Кровью платят в конечном итоге все и за всё, пусть даже некоторых мутит от подобной цены.

Голос его кипит, голос требует мести, но ведь Скэр — не воин. Он неуклюж и крылья мягкие, такое задень — долго не восстановится.

Урлак, пнув низкий столик, рявкнул:

— Если ты думаешь, что я стану покрывать эту твою выходку перед Диваном, перед каганом, который…

— Станешь. Ты же не хочешь, чтобы он узнал, насколько ты беспомощен? Все подписано, ты удержал все тлени, ловкий и мудрый посажный Урлак.

Ырхыз опрокинул над головой кувшин со сдобренной маслáми водой, скривился, отряхнулся и слизнул лепесток, прилипший к губе. Интересно, зачем в ней серьга? Тоже символ? С ним он обращается куда аккуратнее, нежели с прочими.

— Ты неуправляем. И тоже вряд ли хочешь, чтобы твой отец в очередной раз услышал об этом. Особенно в такой важный момент.

— Мне это ничем не грозит. Элы, иди сюда. Вот здесь. — Он положил ладонь на висок. — Тут больно.

Горячий. И пульс лихорадочный, и зрачки расширены. Ему плохо, но… Но какое Элье до этого дело?

…и никому нет дела, Эль, что сохраняя жизнь, мы обесцениваем смерть. Парадоксально, да?

— Помни о замке Чорах, — сухо заметил Урлак на пороге комнаты. Оскалился в ответ на гримасу Ырхыза и произнес уже из коридора: — Полагаю, для всех будет лучше, если ты останешься здесь.

Стоило ли говорить, что совету Ырхыз не последовал и уже через полчаса вернулся в зал.

Волна эмана накатила, облизала от макушки до пяток, и отпрянула, оставив горький привкус разочарования. Ныла спина, зудела кожа, ломило несуществующие крылья. Если закрыть глаза, можно представить, что все как раньше.

…на мягкой пластине ногтя вспухает капля крови. Красная, при соприкосновении с воздухом, она стремительно чернеет, распространяя вонь жженой кости.

— Извини, — бормочет Скэр, засовывая палец в рот. — У каждого свои недостатки. У тебя вон крылья горят, у меня — руки.

Вены на тыльной стороне ладони разбухли, натянув кожу темной пленкой. Наощупь она холодная и сухая. Впрочем, Скэр не любит, когда прикасаются к его рукам.

А Ырхыз не любит, когда ему перечат. У каждого свои привычки. Но до чего же мучительно смотреть, как мастерски работает Скэр, заполняя залу иллюзиями. Каскады образов, созданных им, совершенны в мельчайших деталях.

Элье бы вдохнуть всего лишь немного этой силы.

Но верно сказано, что каждому свое. Скэру — Ун-Кааш и эман, Элье — Ханма и безумный тегин. Он тут же, откинулся на подушках, положив голову на самую высокую. Одет вызывающе просто, словно в насмешку над цветастыми нарядами свиты. И косы расплелись. Но Ырхызу все равно. Он даже не нарочно, ему просто удобнее так, чем в ритуально-тяжелом. А еще он пытается изображать безмятежность. Прикрытые глаза, упрямо поджатые губы, пальцы, смявшие серебряный кубок.

— Великолепно, великолепно, — шепчет Кырым, глядя на рукотворную радугу, которая тут же превращается в клубок крылатых змей. Спустя мгновенье змеи разлетаются бабочками, а бабочки — искрами. Искры — листьями.

Что-то неразборчивое шипит Таваш Гыр, стряхивая с рукава кленовый лист.

Лист чернеет.

— Возьмите, мой тегин. — Урлак протягивает новый кубок и полотенце. А у тегина руки в чем-то красном, и Элья не сразу понимает, что это — не кровь, а вино. Растеклось по синей шерсти кемзала; по жемчугу, обыкновенному, речному, рассыпанному в нарочитом беспорядке; по серому обережцу в серебряном плетении. Всего-навсего вино.

— …полагаю, многоуважаемый кам, что вне всяких сомнений дальнейшее сотрудничество в некоторых отраслях может быть выгодно для обеих сторон.

— Не могу не согласиться, господин Фраахи.

— Мы готовы предложить — ограниченной партией, разумеется — новую добавку к сталистым соединениям…

Скрежет и скрип доносятся сквозь музыку. Блестят драгоценности на вызолоченом теле механической танцовщицы. Рваные, ломаные движения складываются в танец нарочито медлительный и сложный.

… Смотри, Эль — это находка Ваабе. Ее чуть было не распределили в фейхты, но мастер все-таки высчитал в ней дьена. Не знаю, смогла бы она также убивать, как танцует. Вот тебе точно не достает изящества ее движений. Разумеется, пока ты не берешь в руки браан…

— Элы, я больше здесь не могу, — Ырхыз вскочил, смахнув блюдо и кувшин, из которого по полу разлилась темная лужа.

Беспомощно огляделся, задыхаясь в обилии эмана, и потянул Элью за собой. Шел слепо, мотая на ходу головой, словно пытаясь стряхнуть что-то. Неужели никто не понимает? Или им наплевать?

Громкий хохот Таваша, перестук сагат и стоны селимбины. Вонь жженых трав, рыжие хлысты пламени в руках огневика и железные акробаты, ловко перебрасывающие друг другу цветные кольца. Люди и скланы. Бракаар с кубком, уже не первым и даже не вторым. Его крылья расправлены, и хризолитовая мембрана ловит отсветы огня, готовая вспыхнуть в любой момент.

— Идем, Элы.

Ей тоже хотелось убраться из залы. Хорошо, что на этот раз их желания совпали.

За крохотной, утопленной меж двумя крашеными колоннами дверцей обнаружился узкий коридор. В нем оказалось так же дымно и душно, но основная взвесь эмана осталась в зале. Слуга с подносом при виде Ырхыза шарахнулся, а тегин пинком буквально высадил следующую дверь, выбираясь на свободу.

Ледяной зимний воздух обдал обоих. Темный квадрат двора был пуст, в отсветах затухающего Ока вырисовывался угол крыши, что узким козырьком протянулась вдоль стены. Чуть впереди крыша выползала куцым навесом, что опирался на пару грубых колонн. Здесь пахло навозом и характерной сыростью слежавшегося снега. И небо провисало, придавливая чернотой силуэт конюшни. Выла собака, вилась поземка.

Было хорошо.

— Погоди. — Добравшись до навеса, тегин остановился, выпустил руку и, прислонившись к колонне, сдернул чепец. Изнутри ткань пестрела темными пятнами, да и светлые волосы Ырхыза склеились багряными прядками. — Я сейчас. Немного отдохну и пойдем. Вернемся. Надо.

Скрип отворяющейся двери и голос раздались одновременно:

— Эй, человек! Я хочу с тобой поговорить.

Громкий, он заставил Ырхыза скривиться и зарычать, не то от боли, не то от ярости. Впрочем, Бракаар слишком самоуверен и слишком пьян, чтобы обращать внимание на подобные мелочи.

— Да, человек, с тобой.

— Пшел отсюда, — тегин снова сжал Эльину руку. Больно. Лишь бы не сорвался, лишь бы…

Бракаар легонько пнул снежный холмик и шагнул навстречу. Нервно подрагивающие крылья его были расправлены, и на полупрозрачной дымчатой плоскости четко проступали контуры родового рисунка.

В руке младшего Урса виднелся хлыст.

Кто ему разрешил явиться с брааном? И где Морхай? Урлак? Хоть кто-нибудь из охраны? Хоть кто-нибудь из людей?

— Ты правильно сказал тогда, человек. Всё это не имеет значения. И даже твоя смерть в этом вонючем дворике, по большому счету, не изменит ничего. Ты жалок, человек. И своей беспомощностью ты вызываешь отвращение. Ты пытаешься скрыть слабость, но ты обречен, и с моей стороны убийство было бы милосердием. Как думаешь, твой Урллаах сказал бы мне спасибо?

— Уйди, Бракаар, — прошипела Элья.

— Это разговаривает снег, что смешался с грязью под моим сапогом?

Цветаст и пафосен. Смешон. Опасен. Браан в две с половиной петли, темляк вокруг запястья и кончики пальцев поглаживают утяжеленное охвостье. Каваардовы привычки.

— Зачем уходить, Элы? — Ырхыз разжал руку и улыбнулся такой безмятежной улыбкой, какой Элья не видела у него никогда. — Пусть останется. Так даже лучше.

— Ты мне не нужен, человек. Мне нужна она.

— Мне тоже. — Тегин вставил пальцы в витую застежку пояса и легонько потянул. С тихим щелчком пояс расстегнулся, обвисая серебряной лентой. Утяжеленная пряжка ткнулась в мерзлую землю, а кулак оказался прикрыт застежкой-кастетом, к которой и крепился этот хитрый кистень. — Тебе надо было брать ее у себя, наверху. Теперь — поздно, мститель хренов. Элы, ведь его родственничка ты насадила, как бабочку, а? Стало быть, появится еще одна комашка на булавке. Точнее, жук на веревочке. Полная коллекция, так сказать.

— Ырхыз!

Человеку не выстоять против фейхта. Где проклятая охрана?!

…если двое геб-фейхтов равных по силе или полагающих себя таковыми вступают в спор, разрешить который не представляется возможным, то наилучшим выходом является дуэльный поединок, препятствовать каковому не должен ни дренен-фейхт, ни гебораан, ни кто-либо иной…

Тегин легко стряхнул руку и, оттолкнув Элью к стене, пошел прямо на Каари, слегка подкручивая кистень. В левой руке, выставленной перед животом, блеснул кинжал, почти такой же, как и у противника.

— Эй! — закричала Элья, стукнув кулаком в стену: до двери шагов десять, и если бегом, то можно успеть. — Помогите!

У него нет шансов. Даже притом, что Бракаар пьян, даже с этим кистенем…

Первый щелчок браана был бесцелен: воздух заискрился в целом локте от тегина. Фейхт и не пытался попасть. Слегка переступая с ноги на ногу, он чуть приподнял крылья. И Элья почувствовала, вспомнила как слегка потрескивает, выгорая, мембрана, как ноет заостряясь ребро крыла, как поле, обволакивая плоскость, меняет профиль ранта…

…гебран-фейхт должен уметь не столько потреблять эман, сколько использовать его, изменяя свое тело таким образом, чтобы достичь максимальной эффективности в бою…

— Морхай!

Собачий лай заглушил голос, ставший вдруг слабым. Но подстегнутый криком Бракаар подался вперед, ударил слева, с искусственно громким хлопком и яркой голубой вспышкой, оглушая и отвлекая. Сам же закрутился классическим правым винтом, подняв заточенные крылья перпендикулярно телу.

…таким образом подобный рубящий удар, сочетающий и физическую силу наносящего его бойца и энергию эмана, способен нанести серьезный урон даже противнику, закованному в доспех. Главное в данном случае — держать равновесие с учетом момента инерции и контролировать перераспределение эмана в защитное поле…

А Бракаар и вправду крепко перебрал вина: крыльевой рез только по одной плоскости. Но и без того несутся два утяжеленных заострившихся крыла, разогнанные телом, сливаются в огромное лезвие, что сейчас перерубит…

Тегин бросился на землю, подсекая кистенем ногу противника. Тот, неуклюже переступив, попытался поймать баланс крыльями, но не сумел и рухнул на Ырхыза.

…поединку дуэльному пристало быть ограниченным не только правилами Кодекса, но также иными, каковые у каждого рожденного фейхтом быть должны в памяти о том, что не только сила важна, но и красота…

Бракаар чудом не напоролся на выставленное лезвие, отпрянул, попытался ударить сам, пьяно, бестолково. Замелькали кинжалы, сплелись-спаялись руки. Ырхыз, перемазанный снегом, попытался укусить противника, но ухватил лишь край воротника, за что получил коленом в пах.

— Морхай! Стража! — Элья орала в дверь, понимая, что уйти не сможет. Нельзя позволить ему убить тегина.

Это не честная дуэль! Не по правилам!

Крылья Каари вдруг мгновенно обмякли — это чтобы не мешались, пока склан подминает человека — а потом так же быстро напряглись эдакой распоркой, помогая утвердиться сверху. Мембрана плавилась, роняя жирные черные капли.

…первый вдох — всегда боль. Боль — это злость. Но злость не должна помешать вдохнуть снова, и тогда эман, разбегаясь по жилам, напитает мускулы…

Всего один удар нужен, чтобы кровь брызнула. Только вот у Бракара не выходит сделать толковый замах или упереть и вдавить лезвие: тегин извивается, матерится, блокирует вооруженную руку и норовит ударить противника плетеной рукоятью-кастетом. Почти получается выгрызть еще немного жизни.

Да где же охрана?!

Наконец, Бракаар вывернул запястье из захвата и отвел локоть.

Элья налетела с разбега, всем телом врезаясь в фейхта. Тот успел повернуться, подставить ужесточенное крыло, ловя и отклоняя удар. Элья, прокатившись по лопасти, кувыркнулась в сторону. Но этого мгновения оказалось достаточно: тегин нанес боковой в челюсть, чиркнул противника кинжалом по животу и оттолкнул его. Вскочил.

…и лишь иногда в дело вмешивается случай, но полагаться на него не стоит…

Когда во дворе успели появиться стражники, Элья не уловила. Просто пока она поднималась, трое уже скрутили тегина, а еще двое с самострелами взяли на прицел Бракаара и её саму.

— Убью! — заорал Ырхыз, безрезультатно пытаясь вырваться.

Бракаар подобрал браан, свернул неровными кольцами и, слегка покачиваясь, выполнил поворот презрения.

— Эй, бескрылая, а тебе самое место среди этих… Ты не добралась до места назначения, но теперь я рад этому. Жизнь здесь хуже, чем у икке-нутт. Хуже смерти. Ты не получишь от меня такого подарка. Ты или прикончишь себя сама, или сдохнешь от руки кого-то из этих.

На землю упало еще несколько капель пережженной мембраны, и рана на его животе, виднеющаяся сквозь прорезь рубахи, затянулась окончательно.

…дуэль по предварительной договоренности может вестись до первой крови, до смерти либо до момента, когда кто-либо из дуэлянтов, осознав свою неправоту, решит отступить…

Каваард ведь не отступил тогда. И она не отступила, и Ырхыз, если бы ему не помешали, тоже пошел бы до конца, как и Бракаар. Проклятье! Какой смысл в том, чтобы убивать друг друга? Что это решает?

Откуда-то донесся холодный голос Кырыма:

— Надеюсь, этот незначительный инцидент не повлияет…

— Не повлияет. Мы все получили то, что хотели, — не менее холодно ответил Скэр. — И наше дельнейшее пребывание здесь бессмысленно. А потому считайте это торжественным прощанием делегаций.

— На такой ноте? Жаль. Совместное празднование укрепило бы в глазах народа…

— Развлекайте своих икке-нутт без нашего участия. Прощайте, Кыырам.

Элья видела, как Скэр кивнул Урлаку, притихшему Ырхызу и даже Морхаю, после чего исчез в темном проеме двери. В ее сторону он так и не посмотрел.

С воротника за шиворот скользнул комок холодной грязи.

А во дворике Ун-Кааш, том самом, огороженном с трех сторон стенами, а с четвертой — горбатым мостиком, никогда не было грязи… Пока Элья сама не принесла ее туда.

Механический вестник копошился на столе. Крохотные коготки царапали дерево, шелестели сложенные за спиной крылья, позвякивали флаконы, когда их задевал длинный хвост.

— Со слов «причиной драки на заднем дворе».

Этого голоса нельзя не слушаться. Это единственный голос, который может отдавать такие распоряжения. А потому големчик забубнил опять:

— Последствиями драки стало стремительное отбытие посольства склан еще до начал народных празднований. Данное происшествие, вкупе с инцидентом в Ашарри и рядом иных мелких фактов, позволяет сделать выводы о сформировавшейся серьезной привязанности тегина к Летунье. — Щелкнула челюсть, приоткрылись и опали крылья. — Также не состоялась передача трех десятков «нарушителей перемирия». Предположительные причины: личная инициатива тегина и недостаток времени в связи с отбытием посольства. Серьезного влияния на результаты переговоров это не оказало.

— Хватит, — произнес начальник внутренней стражи Лылах-шад, и механом сразу замолчал, цепенея.

Лылах знал, что его голос производит подобный эффект не только на собственных литерных вестников, которым послушание вбито в башку искусственно, но и на многих людей. Над этим он в свое время изрядно потрудился. Настолько изрядно, что теперь иногда хотелось совсем иной реакции. Иной реакции и немного отдохнуть.

Эх, хорошо у них там сейчас, наверное, подумалось вдруг. Горы, река…

С самого утра шел снег. Густой, сыроватый он, не долетая до земли, слипался влажными комками, а потом таял, расползаясь лужами грязной воды, оседал на льду реки и сбивался на крышах в нечто ноздреватое.

Байга? В такую погоду? Отменят, непременно отменят.

Но вскоре Элья поняла, что ошибается. Внутренний двор наполнился суетой, но не бестолковой, как она предполагала, а выверенной в действиях каждого.

Впрягают волов в арбу — это для харуса. А пегий мерин с высоким седлом — для Кырыма. Черного жеребчика под алой попоной подводят Урлаку. Отдельно, уговаривая, ведут на длинном поводу каракового скакуна Ырхыза. Последним появляется собственный конек Эльи, лохматый и неодобрительно пофыркивающий.

— Спокойно. — Она похлопала животное по шее, понимая, что успокоиться нужно скорее ей самой.

На арбе уже закрепили треногу с углем и цветастый, тканевой колпак над ней. Престарелый харус, задрав бело-черное одеяние так, что видны были бурые шерстяные чулки, прыгал вокруг повозки, пытаясь вскарабкаться.

— Объявлено, что принять участие в байге может всякий желающий, вне зависимости от крови и происхождения, — тихо говорит Кырым, а тегин слушает внимательно, куда более внимательно, чем когда-либо прежде.

— Первые забеги пойдут вдоль реки, от вершины холма до Вед-Хаальд, и победитель каждого получит из рук ваших по золотому, а также право участвовать…

Снег ложится на черненые кирасы кунгаев, и в белой пелене фигуры кажутся одинаковыми, как тени, отраженные Ырхызом. На нем парадный доспех, шлем скрывает почти все лицо, кроме подбородка и кривящихся губ. Плюмаж из крашенных, перевитых шнуром, конских хвостов касается роскошного плаща, желтая ткань которого ярким пятном выделяется на серо-белой круговерти мира.

— Народ желает видеть своего тегина, — журчит голос Кырыма. — Они собрались на празднование. Жаль, не вышло показать им крыланов, но тем не менее…

Морхай подсадил харуса, и тот, склоняясь над наир, кончиками пальцев коснулся лица. Благословил.

И этот жест, который должен был бы остаться незамеченным в общей суматохе, вдруг стал сигналом: хрипло заныли рога и отворились ворота, выпуская четверку кунгаев.

Пора.

А снег все сыпался на шапки, шерстяные платки, вывернутые мехом наружу шубы и пестрые халаты тех, кто не побоялся мороза. Сколько же здесь собралось? Сотня? Тысяча? Много, слишком много, чтобы Элья чувствовала себя спокойно.

— Слава! — заорали глашатаи. И криком же отозвалась толпа, разношерстная, разряженная и взбудораженная слухами. Ухнули тяжкой медью риги, тонко зазвенели колокольцы на упряжи, хриплым карканьем отозвалось окрестное воронье.

— Слава, слава, слава!

Брызнули в толпу монеты, рождая суматоху в первых рядах, каковая постепенно ширилась, тревожа и без того беспокойное человеческое море. Стража, упреждая беспокойство, ударила в щиты, заглушая очередное славословие.

Но Элье в каждом звуке слышалось одно:

— Слава!

Слава победителям. Нищим и убогим, роющимся в снежной грязи, пытаясь выловить медный кругляш. Готовым глотку за него перегрызть, пырнуть ножом того, кто тоже тянет руки, покушаясь на ошметок победы.

Слава безумцам, кровь льющим, и бездумцам, что полагают, будто сие — во благо.

— Всевид, комше! Всевид миру!

— Слава! — одним вздохом отвечают харусу и выворачивают шеи, силясь разглядеть слепое Око.

А харус горсть за горстью швыряет на угли походной жаровенки травяные смеси, и разноцветный дым летит в небо, унося крик:

— Слава, слава, слава…

И снова монеты. И заскорузлые пальцы, тянущиеся к чужому поясу, обветренные губы, хватающие воздух. И хлопья снега. Шрам и еще шрам, язвы и нарывы, белые рубцы и свежие, розовые, с лаковой коркой сукровицы.

Они же больны, все больны. И кунгаи, и камы, и Ырхыз, который сейчас напоминает статую из черного металла. И тот старик в старой рыжей шубе, что брезгливо взирает на шествие. И парень с изъязвленным лицом, и спутник его, худощавый, черноволосый, шрамом меченый. И красавица-наир в алой одежде. Эта пялится с откровенным любопытством, но не на процессию, не на кадильницу в руках харуса — а на тегина.

А губы повторяют одно:

— Слава!

Ырхыз вдруг обернулся и взмахом показал куда-то вперед, в снежно-белую завесу. А в следующее мгновенье свистнул, глупо, по-мальчишески и, хлестанув коня по шее, взял в галоп.

— Чтоб тебе… — начал Кырым, но осекся, поднял воротник плаща и, сунув руку в кошель, швырнул в толпу горсть монет.

Урлак последовал его примеру. Даже Морхай не спешил догонять.

Наверное, им и вправду было бы легче, если б Ырхыз умер. Всем было бы легче, пусть не все это понимают.

А слева и справа, спереди и сзади, благодарностью за рассыпанную медь, неслось:

— Слава!

О да, слава тебе, светлейший Ырхыз, владетельный князь Аррконы, Юкана и Таври, победитель и побежденный, есть ли смысл в жизни твоей?

А в смерти?

Триада 6.2 Бельт

Увидеть во сне белого коня — к разрешению от бремени. Солового — к скорой свадьбе. Каурого — к богатству. Гнедого — ко встрече с человеком, от которого многая польза будет. Каракового или вороного — к переменам. Но берегись увидеть коней старых, больных либо гибнущих, а тако же масти серой, бусой или мышастой, ибо они беды предвещают.

«Истолкование снов вещих», харус Рунгы.

А не устроить ли нам байгу?

Фраза столь часто используемая, что приписывать авторство кому-либо одному не является целесообразным.

Нога коснулась поточенной короедами доски, замерла, позволяя полюбоваться узкой ступней с поджатыми пальчиками, и снова исчезла в груде меха. Следом из серой, отсыревшей за ночь рухляди, показалась ладонь, тоже узкая. Обкусанные ноготки беспомощно царапнули дерево, но так и не добрались до затянутого изморозью окошка кареты. Правда и без того, холода под мех принесло изрядно.

— Прекрати, — буркнул Бельт, вздрагивая от прикосновения.

— Просыпайся.

— Зачем?

— Просто. Просыпайся и все. — Ласка перевернулась на бок и, устроившись на плече, заявила: — Когда ты спишь, время уходит.

— И что?

— Оно в никуда. А я этого не хочу. Это раньше мне все равно было: уходит и уходит…

Вставать все же придется. Скоро совсем рассветет, и, повинуясь установленному Оком ритму, придет в движение бестолковый лагерь. Проснется Майне с ее ненавистью, которую она и не пытается скрывать. Продерет глаза Орин и снова будет жаловаться на то, как свербит лицо от камовской мази. Оживет Хэбу с его неловкими утешениями и верой в непонятное чудо.

А терпение не безгранично. Скоро совсем перетрется и лопнет, хлестнув по всем плетью. Или брааном.

— Что, опять? — Ласка провела пальцами по шраму, который эти прикосновения принимал с благосклонностью, переставая зудеть и ныть.

— Ничего. Что там не так со временем?

— Ничего, — в тон ответила она, но тут же пояснила: — Теперь я знаю, что хорошее время уходит быстро. Плохое — наоборот, поэтому кажется, что его больше. А я не хочу, чтобы то время, которое с тобой, уходило.

— Хорошее, значит?

— Да.

И вправду хорошее, случайное, такое, которое выпадает нежданным даром Всевидящего и в одночасье убирает вопросы, оставляя лишь одно желание — жить. Несмотря и вопреки, здесь, сейчас и дальше, продляя это внезапное чудо до бесконечности.

Впрочем, если разобраться, ничего-то в Ласке чудесного нету. Ее и красавицей-то не назовешь: слишком тощая, слишком плоская, слишком угловатая. Острые колени и локти, острый хребет с выступами, впадинками и гривкой рыжего пуха, острые треугольники лопаток — правая чуть выше левой; а смуглую кожу украшает белый шрам.

— Откуда? — спросил Бельт, он давно собирался, да все забывал. А теперь вдруг вспомнил и, нащупав на гладкой коже знакомую линию, обрадовался, что она есть и можно еще немного потянуть время. Шрам — достаточно веская причина, чтобы лежать и слушать.

— На гвоздь напоролась. Давно, еще в детстве. Помню, крови было… А Морхай испугался, что умру. Он не виноват был, я сама тогда упала.

— Морхай — это брат?

— Да. Ему крепко досталось, я говорила, что он не виноват, а отец все равно… Тоже хорошее время было, жалко, что ушло. У меня вообще много чего хорошего ушло.

Кожа у нее по цвету отличается: на спине темная, с россыпью веснушек, а на животе бледная, прозрачная до того, что видны сосуды. И оставшиеся после переделки синяки: долго сходят, особенно один длинный, выделяющийся на ребрах лиловым пятном.

Про Ласкины синяки думалось легче и проще, чем про обещания Хэбу и перспективы, о каковых тот твердил с завидным упорством. И бледнел явно и заметно, уже не стесняясь проявления такой слабости. Хэбу надеялся на какое-то чудо, но на волшебство пока везло лишь Бельту, пусть даже с виду оно неказистое. Но с ним дышать стало легче и в кои-то веки появилось нечто, кроме привычной необходимости куда-то нестись по приказу, убивать, выживать, хоронить мертвых, выволакивать раненых, только чтобы потом снова хоронить; кроме мыслей, что в общем-то когда-нибудь и его также в овражке присыплют землей; кроме страха остаться калекой и пополнить ряды нищих, кроме…

— Не думай о том, о чем ты сейчас думаешь. — Ласка потерлась щекой о плечо и, лениво потянувшись, зевнула. — Это нехорошие мысли. И старого сморчка не слушай. Нельзя доверять наир.

А сама щурится, узкие глаза проблескивают хитрой зеленью, а пальцы, уже отогревшиеся, вырисовывают на коже знакомые узоры. Ну кошка лядащая!

— Что? — мурлыкнула она на ухо. — Я же говорю, нельзя доверять наир…

Когда Бельт все же выбрался из кареты, Око разгорелось достаточно, чтобы пробиться сквозь облака и залить долину Гаррах тускловатым светом. Тот собирался полосой яичной желтизны над щеткой далекого ельника, рассыпался по сугробам, скользил по зубцам крепости Вед-Хаальд, шелкам шатра Ум-Пан и стенкам кареты.

Стихийный лагерь начинался у самого въезда в долину с костров и разбросанных в беспорядке палаток, повозок, фургонов; с людей и лошадей; волов и бродячих собак. Лагерь тянулся по левому берегу реки, порой выползая на серый плотный лед или взбираясь на крутые берега, тонул в сугробах и топил снег ногами да горячим дыханием толпы. Лагерь по дуге огибал деревянную постройку, прозванную Замирным Домом, и кольцо из разноцветных шатров, окруживших её. Добирался он и до Вед-Хаальд, останавливаясь локтях в трех от порушенной стены. Ближе подходить люди опасались.

Где-то под снегом лежали останки прежней фактории, а рядом, как пить дать, широкие канавы, в которых прикапывали умерших. Тех, кому повезло быть похороненными. Чуть дальше, уже на выезде из долины, другие канавы — это для тех, кто умер не сразу. Верно, были и еще ямы, которые протянулись вдоль тракта, по обочинам, подкармливая серую придорожную траву. Но немногие вспоминали о них нынче… Сегодня Око улыбалось, глядя вниз, на Гаррах, Вед-Хаальд и Замирный дом.

Мир — это хорошо. Что на земле, что в сердце. Мир — это когда жить хочется, а не выживать. Правда, до недавнего времени выживать было как-то привычнее.

Скрипнула дверь и из кареты выпрыгнула Ласка. Поежившись, она торопливо натянула на голову капюшон, а руки спрятала в рукава.

— И куда собралась?

— Ну… я погуляю. Просто погуляю, далеко не пойду, честное слово. К реке и назад. А ты иди — заждались, небось.

Ласка слизнула с губы снежинку и, зачерпнув горсть легкого свежевыпавшего снега, вытерла лицо. Кожа тотчас заблестела влагой, а волосы слиплись острыми прядками.

— Старикашке передавай поклон!

Хэбу, выбравшийся из шатра, сделал вид, что не слышит. И, пожалуй, даже не видит. Поприветствовал Бельта, проигнорировав Ласку, словно ее здесь и вовсе не существовало. А она в свою очередь, повернувшись к Ум-Пану спиной, бодро зашагала в направлении реки.

Упрямая. И Хэбу тоже. И это их упрямство позволяет держать хоть какое-то подобие равновесия в Бельтовом мире, расколовшемся вдруг на две половины.

— Послы склан убрались вчера, — заметил старик и, не дожидаясь ответа, сказал обычное: — Значит, уже скоро. После байги. Да, я думаю, после байги.

Бельт кивнул, не столько оттого, что полагал, будто Хэбу прав, сколько потому, что расстраивать старика сомнениями не хотелось. Он и без того из последних сил держится. Или правильнее было бы сказать, из последней злости.

Откинулся полог, дымом и паром дохнул шатер, выпуская Майне.

— Дедушка! — Она ступала на снег осторожно. Прежде чем сделать шаг, пробовала носком красных сафьяновых сапожек наст, и только потом, растерянно приоткрыв ротик, ступала. И если случалось провалиться по щиколотку, тотчас отпрыгивала, ойкая и беспомощно озираясь. Циркачка.

— Дедушка! А мы на парад пойдем смотреть? Пожалуйста, дедушка!

Орин выбрался из шатра последним, хмурый и раздраженный, ищущий драки и еще глубже ныряющий в злость от невозможности с ходу сунуть кому-нибудь в зубы. Поводов к такому поведению у него было множество, еще от самых Охришек. Первый — попорченная людьми загляда Лихаря физиономия: парень заплыл до неузнаваемости. А Хэбу еще раз показал, как крепко может держать людей. Второй — проклятая шестиколесная карета, что преследовала их, как мстительный демон Сах, и её хозяин, оказавшийся хоть и не Сахом, но камом. Идиотская комнатная осада закончилась знакомством и странными вопросами этого Ирджина. А когда вопросы закончились, он взялся за лечение. Нервически суетился с лопаточками и помазками, изредка замирал, вглядываясь куда — то под слой жирной мази и еще глубже — под набрякшие синяки и кровоподтеки. И совсем не пугал Ирджина нож в руках Орина, с трудом сносившего процедуру. А под утро кам исчез вместе с шестиколесной каретой. И вовремя: ближе к полудню Орина залихорадило и раздуло еще больше. Выезд из Охришек пришлось отложить на день, ибо выглядел Орин так, что даже старик Ум-Пан испугался, начал бормотать, что ошибка вышла. Но уже к вечеру жар спал, лицо пробило гнойниками, которые не болели и не чесались, но жутко раздражали Орина, а у Майне вызывали потоки слез. Теперь же просяные россыпи нарывчиков полопались и спеклись на щеках желтой коркой, что еще больше бесило Орина, а значит — отравляло жизнь всем окружающим. Бельт же для себя решил, что никакой ошибки не произошло, просто кому-то оказалось очень нужно, чтоб Орин сам на себя не был похож. Или на кого-то еще?

— Дедушка, ну неужели тебе не интересно посмотреть на него? Ну, дедушка!

А Майне, кажется, вот-вот уговорит старика. И вправду, почему бы нет? Ласке, наверное, тоже будет любопытно поглазеть на обещанный парад.

Хэбу в конце концов согласился. Ласка отказалась наотрез.

Место Шоска нашел не сразу. Пришлось, конечно, локтями поработать, пробиваясь сквозь толпу, отгресть пару подзатыльников, пинков да тычков, еще больше раздать самому, доказывая право стоять в первых рядах. И ведь случилось, что почти увяз, упершись в спины двух купцов, широких, неповоротливых, ставших на Шоскином пути этакой стеной из жира и меха, но сподобил Всевидящий узреть у самой реки каретку. Неказистая, ободранная, она стояла чуть в стороне от одинокого шатра, и являла собой место весьма удобное. Скоренько прикинув, что с крыши кареты будет видать и дальний холм, с которого пойдут байгарщики, и сколоченный наспех, накрытый коврами, помост, где будут сидеть наир, и даже запертые пока ворота Замирного Дома, Шоска развернулся и угорьком заскользил меж людьми. Правда, вскоре снова застрял.

Эх, хорошо Сарыгу-нане, ему-то, небось, без нужды место искать. Он-то, небось, и парадом пойдет!

— А я те говорю, что так оно и было! Всех на ремни порезал! — От мужика пахло соленой рыбой и водкой, а брюхо его, мягким пузырем вывалившееся из-под складок шубы, давило Шоске на спину. — И сказал, что мира не будет!

— Будет, будет, — вяло возражал тип в пестром кемзале, отороченным выдрой. — Всевидящий разоренья не попустит. Я самолично от Ардука слышал, что он чушки железные на заказ ищет, только не здешние.

— И взамен чего?

Шоска застонал, пытаясь протиснуться между этими двумя, а они, солидные, не обращали на его потуги ни малейшего внимания. Только толстяк в бок локтем пиханул. Обойти? Слева подпирал громила в стеганом халате с тремя ржавыми бляхами на груди, справа теснил белобрысый пацан в добротном тулупчике. Вроде и хилый, да рожа больно хитрая: с такими связываться не резон.

А карета недалеко, и стоит на виду, вот-вот еще кто-нить додумается!

— …на треть цены подняли. Желтомошник уже «кобылка» за унцию, и добре бы в пору снятый, а то один перезревший, второй недозревший…

— Пустите! — взмолился Шоска, пытаясь одолеть преграду из плоти. Но купец набычился, хмыкнул, а на плечо легла лапа громилы.

— …а я вам, многоуважаемый Курша, помнится, говаривал, что запасец кармана не тянет. Кто смел, тот и съел, вспомните, как тот же Ардук со стекольными порошками связался, поначалу-то и не верили, что…

— Вали отсюдова! — рявкнул громила и, подкрепляя слова затрещиной, отпихнул в сторону. К счастью, в нужную Шоске. Обернувшись — никак сам Всевидящий дернул — Шоска увидел, как давешний молодец прячет под полой тулупа кошель.

Так им и надо. Торгаши! Тут байга затевается, каковой в этих краях никогда не было! И если бы Всевидящий ко всем прочим благам одарил Шоску конем, хоть бы самым захудаленьким, как Сивуш дядьки Завьяла, а лучше бы, чтоб как Бархатка, которого Сарыгу на Усыпины подарили, он непременно попробовал бы.

А Сарыг-нане пойдет, точно пойдет.

Сарыг — наир. А Шоска — ак-найрум и коня у него нету.

— …помилуй, четверть «кобылки» за локоть? — донесся слева визгливый голосок. — Да я и по десять «жеребчиков» не возьму! Кто ее у меня потом купит? Передайте, что…

— …а я говорю — ненадолго, замирение-то. Не с этими, так с другими пособачимся. Тегин-то молодой, горячий, куда ему в мире жить? А значит, поведет. Ну не на крыланов, так на Лигу. Мог бы и на побережников, но тех-то Агбай-нойон охаживает. Или таки кашлюнам ухи прижечь, — солидно вещал с дубового бочонка дед, окруженный тремя одинаковыми, светлорожими да светловолосыми парнями.

В другой раз Шоска бы послушал, он вообще любил, когда про войну рассказывали, и даже в потайку от дядьки мечтал сбечь со двора да в какую-нибудь вахтагу записаться. Лучше б в конную, чтоб коня дали. Чтоб как Бархатка был, сильный да горячий, длиннохвостый и длинногривый, с узкою спиной и лохматыми бабками… Чтоб хоть какой-нибудь!

Будет конь, будет и байга. Когда-нибудь непременно будет. И с этой утешительной мыслью Шоска продолжил прерванный путь. К счастью, толпа становилась реже, а карета — ближе. Он уже почти добрался, почти вскарабкался по скользкому склону, когда за спиной заревели рога, возвещая о начале торжеств.

На крышу Шоска не вскочил — птахом взлетел, и только тогда взмолился:

— Господине, господине, не гоняй, господине!

И рыжий парень, дремавший на облучке, только рукой махнул. Разрешил, значит!

— Спасибо, господине! Благослови Всевидящий! — совершенно искренне выпалил Шоска, устраиваясь поудобнее. Не прогадал! Все видать. И реку, просвечивающую сквозь снег льдистым серым. И Вед-Хаальд с помостом и креслами на нем, и сундуком, из которого победителей награждать будут. И Дом Замирный с двумя башенками, и толпу вокруг, и праздничную процессию.

— Смирно сиди, — велел парень неожиданно мягким, с легкой хрипотцой, голосом. — А то погоню.

Нет, не погонит. Да и не позволил бы Шоска себя согнать, вцепился бы в бортики, врос бы в трухлявые, прогибающиеся под его весом досочки, лишь бы остаться и увидеть всё.

Когда еще на живого тегина поглядеть выпадет?

Хоть бы издали, чтоб, когда Сарыг-нане хвастать начнет, не так завидно было.

Идут широким шагом кони, сидят в седлах кунгаи чернобронные, несут нарядные хорунжие шесты с родовыми знаками да знаменам. Медленно, важно ступают волы. И почти слышит Шоска, как натужно скрипит арба, давит колесами землю, как взывает к милости Всевидящего харус, как шипят угли, принимая травяное каждение.

Рука сама нащупала за пазухой амулетку, мамкой купленную. Кругляш встретил пальцы холодом, точно упрекая за все дурное разом.

— Ну и что там такого? — поинтересовался рыжий возница.

И только тут Шоска понял, что это и не парень вовсе, а как есть девка, только в мужской одеже.

Ох, стыдоба! Дядька, небось, своих бы дочек за такие штуки мочеными розгами драл бы. А эту, значит…

Загудели рога, загомонила толпа, и Шоска, разом позабыв про девку, вытянулся, силясь разглядеть происходящее.

— Деньги бросают, — сама себе ответила рыжая. — Это всегда так. Чтобы народ прикормить. А те и рады. Шелупонь.

Сама-то какова! Обзывается еще! На себя бы поглядела, исписанная шрамами да выхудлая, как волчица, которую дядька по той весне в яму споймал. А Сарыг самолично копьем добил. Правда попал не сразу, за что и был порот.

— По бокам идут хорунжие со стягами. Первый, самый большой — кагана Тай-Ы, дикий жеребец в пурпуре. С ним копье, на котором столько хвостов конских в узде золотой, сколько ханматов под рукой кагана. Следом должен быть тегинов, малый и не пурпур, а киноварь, — девка говорила тихо, глядя в другую сторону, но происходящее описывала точно, и Шоска замер, слушая и глядя. — И знаки земель, ясноокому подвластных, вычертаны. Потом хорь посажного князя. Гыров гарцак в перевязи…

Это она про того коня, который одну ногу поднявши стоит, да еще поверху будто бы белой лентой перечеркнут.

У Сарыга на гербе тоже конь, только черненький на желтом. И с мордой к хвосту повернутой.

— Сломанная стрела над монетой. Уранк на собольем меху… У кунгаев черные ленты на руках и темные плащи. Все как один издали, только на подтабунарии синий плащ будет.

Есть такой! В синем плаще!

Сарыг-нане мечтает подтабунарием или даже табунарием стать, чтоб его плеча коснулось копье кагана.

— Ну а тегину сам Всевидящий золото положил на плечи, — закончила девка и, согнувшись, спрятала лицо в мехах.

Плачет? Чего ей плакать-то? Ведь день хороший, пусть и снежный, но светлый да ясный. И люди вон радуются, славят тегина, который со скланами мир подписал и байгу устроить повелел не только для наир, но и для всякого, будь у кого желанье ловкостью похвастать. Ну да чего с них, с баб, возьмешь? Вон Налька-Кривулька бегает тишком на Сарыгову половину, а потом ревмя ревет, как рыжая.

— Тетенька, а ты кагана вблизи видела? А тегина?

— Как ты сейчас. Так что считай — толком не видела. И не хочу.

Вот дура. Баба, одним словом. И что значит — как сейчас? Вот же ясноокий Ырхыз, хоть и не разобрать его лица, зато в остальном очень даже видный. Так что он, Шоска, очень даже тегина видел и такие глупости болтать, как тетка, ни за что не станет.

А тегин тем временем коня подхлестнул и, обойдя арбу, унесся вперед. Смелый! В седле сидит хорошо, Шоска тоже хотел бы так! Чтобы ни на кого не оглядываясь, как вздумалось, так и сделал!

Конь одним прыжком вырвался вперед, но поскользнувшись в грязном месиве, сбился с ноги. Он понес было вбок, но тут же удержался, выпрямился и, привстав на дыбы, рванул размашистым, диким галопом.

— Поберегись! — раздался веселый крик.

Мелькнул хлыст и обрушился не на конские бока — на людей, так, что не оставалось сомнений — всадник нарочно. Достать, ударить, ожечь протянутые в надежде на подаяние руки. И толпа отпрянула, смешав задние ряды, которые, не понимая, что происходит, напирали, требуя свою долю благословения.

— Поберегись! — Ырхыз заставил коня крутануться на месте, резанул хмельным взглядом и еще громче заорал: — Берегитесь, сучьи дети!

— Слава, слава! — Напирало сзади.

Сталкиваясь с воплями тех, кому довелось испробовать милости тегина, крики гасли.

— Я! Вам! Воздам! — Всадник, отбросив за спину роскошный плащ из яркой желтой ткани, оглянулся. Завидев приближающихся хорунжих, он подлетел к ним, осадил коня, поднимая в свечу, и раскрутил над головой хлыст.

Со свистом взрезав воздух, сыромятный ремень щелкнул по лица хорунжего, оставив на коже алую полосу. И человек, схватившись за обожженную щеку, выпустил штандарт.

Выпустил и тут же попытался поймать. Но не успел.

— Чего творишь, скотство безрукое? Позоришь штандарт ясноокого кагана, сволочь? — заорал тегин, свешиваясь из седла, почти падая, но чудом продолжая держаться.

Снова взлетел хлыст, и толпа зашевелилась, разрастаясь воплями и стонами, то отступая, то наваливаясь и грозя проломить цепь из стражников

И во всеобщем гвалте стукнулось о землю древко, беззвучно, но все же ощутимо, точно сама земля вздрогнула, приняв этот удар. Стяг начал заваливаться на бок. Коснулось грязи нарядное полотнище, распласталось, ложась под ноги гарцующего тегинова коня… Взрезали шелк копыта, подминая и утапливая, забивая насмерть иного, вышитого жеребца. Черная вода поползла по пурпуру.

— Скотина!

Хлыст обрушился на хорунжего, рассекая кожу, и отпрянул, чтобы вновь ударить. По лицу, по рукам, по голове, сбивая человека в грязное месиво.

— Сволочь! Тварь…

Взмыленный конь тегина храпел, пританцовывая на одном месте, скользя по ткани, втаптывая, раздирая её железными подковами. Выл, пытаясь уползти, хорунжий. Притихла толпа, глядя, как человек превращается в груду мяса, а штандарт — в тряпку.

— Убираемся! Орин, идешь последним, смотришь, чтоб никто не потерялся. — Бельт, не дожидаясь развития событий, нырнул в замершую человечью массу, пинками расчищая дорогу. Следом, придерживая полы шубы, спешил Хэбу, приговаривая:

— Дурная кровь! Вредная кровь, опасная, порченная. Отец его рано взошел на престол, потому как отец его был дурной крови. И сам он… и сын его… прокляты Всевидящим!

Прокляты. И вправду прокляты, если знамя — и в грязь, под копыта.

— Слава! Слава! — неслось сзади с новым усердием.

Ага, слава слепцам, что свидетельствуют как зрячие.

Тегин ведь нарочно это сделал. Бельт достаточно видел, чтобы понять — ничего там случайного не было. И шпоры ранили конские бока, посылая вперед, а грызло терзало губы, не позволяя сорваться в бег, заставляя крутиться на месте, топтать штандарт. А хорунжий умрет не потому, что выпустил треклятое древко, но потому, что вообще Всевидящий попустил взять его в руки. И из-за тегина. Теперь Бельту чудилось, что и толпа, замершая в ужасе и возмущении, в тысячах свидетелей случайности, была сообщницей безумца.

Неужели то, что говорил о яснооком Ырхызе его дед Хэбу Ум-Пан — не просто злоба и ненависть застарелых обид? Ведь и вправду достаточно только правильно посмотреть.

— Не спешите так! — старик толкнул клюкой в спину, заставив повернуться. — Не нужно… привлекать… внимания.

А они и так привлекли. Раскрасневшаяся и растрепанная Майне в ярко-алом плаще слишком хороша, чтобы остаться незамеченной. Орин, напротив, слишком уродлив. Старик — стар и вызывающе беден. Сам Бельт отмечен шрамом.

Хороша «непримечательная» компания.

Впрочем, из толпы почти выбрались, скорей бы вернуться к берегу, туда, где стоит карета и шатер, где Ласка и где безмолвный Гайда, кучер Мельши, выхаживает щеткой лошадей и радуется той жизни, которую имеет.

Лучше уж ждать неизвестно чего, чем видеть, как убивают символы. Так говорит Хэбу.

— С тобой все в порядке? — Ласка вылетела навстречу и, поскользнувшись на льду, проехала несколько шагов. Она едва не упала, но замерла, смешно выпятив зад и растопырив руки в стороны. — Проклятье. Там просто началось, и я испугалась, что…

— Что снова придется искать покровителя? — мурлыкнула Майне, осторожно обходя ледянку по краю.

Ласка, вернув равновесие, даже не глянула в её сторону.

— Бельт, помнишь, мы говорили о разнице между шлюхами? — спросила она вполне спокойно. — Так вот, никакой принципиальной разницы нет. Только цена.

— Идем. — Бельт крепко взял её под руку и потянул прочь от шатра.

Победно усмехнувшись, Майне откинула полог и вошла внутрь. А Бельт увел подругу аж к чахлым сосенкам, зеленые лапины которых гнулись под тяжестью снега.

— Она первая начала. — Ласка снова поскользнулась, повисла на руке, ткнувшись лбом в плечо. — К тому же и не поняла ни хрена, дура малолетняя.

— Вы совсем прощать не умеете, — произнес Бельт. — Даже если от этого жизнь зависит.

Берег уходил вниз, скатываясь на светлую полосу льда. Черными яминами на ней виднелись полыньи, кое-где затянутые тонкой ледяной коркой, припорошенные снегом и опасные неприметностью.

— Не умеем. Злишься?

— Не на тебя.

— А на кого?

Она не собиралась отступать и, наверное, это хорошо, потому что если просто говорить, то все снова возвращается в утрешнюю колею, спокойную и предопределенную ожиданием. В ней нет места ни толпе, ни суматохе, ни убитому штандарту. Но как ни крути, совсем отрешиться от этого не выйдет.

Наирского коня знают не только в Наирате. И если тот, который в желто-золотом плаще и черном железе, уже сейчас топчет символы, то что он с каганатом сделает? Хэбу твердит про перемены и, пожалуй, он прав. Надо менять и уже давно. Надо что-то делать, чтобы такого больше не случалось.

— Бельт, — Ласка, стянув зубами рукавицы, коснулась щеки. — Отомри.

— Что?

— Ты в детстве играл в такую игру? Когда замираешь и не шевелишься, пока ледяной нойон не отвернется? Замри-замри, по бокам не смотри.

Руки теплые. А глядит с тревогой. И снова легче дышать становится. Всевидящего ради, хотя бы один день, чтобы просто жить, чтобы хорошее время растянулось подольше.

— Нет. Не играл. Ак-найрум не играют в нойонов, — сорвалась с языка присказка. И уже не ясно, чего в ней больше — детского лукавства или взрослого страха.

— А в догонялки?

— В догонялки, пожалуй, можно. Пойдем.

Гайда, неповоротливый в вывернутой мехом наружу шубе, отдал Румянца без возражений, и даже понимающе хмыкнул, узнав, что к коню седла не нужно.

— Нет, Бельт, ты это не серьезно! — Ласка вязла в сугробах. Она проваливалась, когда по щиколотки, когда по колени, набирая снега в сапоги, выскакивала на тропу и, вытесненная конем, снова спрыгивала на обочину. — Бельт, ты же не собираешься участвовать?

— Собираюсь.

— Ты слишком благоразумный! А участвовать в байге — это…

Румянец, покосившись на рыжую, презрительно фыркнул, уж ему-то мысль определенно пришлась по вкусу. Застоялся.

— Значит, благоразумный?

— Ага. — Ласка снова выбралась на тропу и, уцепившись за гриву, велела. — Стой. Помоги. Ты вообще без седла когда-нибудь ездил? Тихо, хороший. Побегать хочешь? Побегаешь.

Ну и кому это было сказано? А с другой стороны, какая разница?

— Как тебе сказать, — усмехнулся Бельт. — Всего-то лет пятнадцать в бой на лошадях ходил, по мелочи кое-чего в этом деле смыслю.

Не выдержав и рассмеявшись уже в полный голос, Бельт подсадил Ласку. Та ловко вскочила на широкую конскую спину, уселась и, глядя сверху вниз, наставительно заметила.

— И вообще это опасно. Себя угробишь. Или коня.

— Зато знаешь, какой вкус у ветра, который бьет в лицо на полном скаку? Не передать. Сколько времени прошло, а я помню.

— Бывалый, значит, — поджала губы Ласка, разбирая гриву на прядки. Косичку заплести собралась на удачу? Или просто сор выбирает? — Тогда тем более знаешь, насколько это опасно.

С другой стороны долины заухали думбеки, возвещая о начале первого заезда. Донеслись и крики, заставившие Румянца попятиться.

— Спокойно, — Бельт, схватив за недоуздок, потянул коня по тропе. — Раньше ты, кажется, про опасности не думала.

— Раньше мне было плевать на тебя.

— А теперь?

— А теперь… Ну сказали же — если что, придется искать нового покровителя, — небрежно заметила она и, высунув язык, попыталась поймать снежинку.

Словам Бельт не поверил. Да и Румянец, кажется, тоже. Мотнул головой и тихо, совсем по-человечьи, хмыкнул.

А косичку все же заплела, четверную, с петелькой волос на конце, чтоб уж точно удача на конской спине удержалась.

На вершине холма гулял ветер. Он весело ерошил волосы на затылке, сыпал влажноватым снегом в лица и морды, путался в гривах и летел вниз, в долину, точно норовя обогнать тех, кому вздумалось испытать ловкость. Таковых собралось предостаточно, и среди этой разношерстной толпы нашлось место для Бельта.

— Туда, туда! — Замахал ручонками толстый распорядитель, суетясь, пугая лошадей и сам же от них шарахаясь. Смазанное жиром лицо его блестело; заплетенные в косицы усы обледенели; а снег налип на подоле шубы.

— Туда иди! Сейчас! Высокочтимый Куна, извольте обождать… не след байгирэ с…

— Вон пшел. — Рябой наир с расплющенным носом беззлобно шлепнул распорядителя плетью. — Не тебе указывать, когда мне идти.

Воспользовавшись приступкой, он вскочил на коня и смерил Бельта взглядом, в котором, однако, не было ни презрения, ни насмешки, скорее уж вежливый интерес. Впрочем, в скором времени исчез и он, сменившись равнодушием. Прильнув к гриве, Куна потрепал скакуна по шее.

— Садись, садись! — замахал распорядитель, подпинывая к Бельту приступку. — Не заставляй благороднейшего…

Рядом с кряхтеньем взбирался на лохматого жеребчика толстяк в синем тегиляе. По другую руку презрительно взирал на окружающих мальчишка лет двенадцати на хадбане мышастой масти. Чуть дальше, с краю, явно стесняясь собственной смелости, сидел, вцепившись в гриву обеими руками, бородач. Кобылка под ним явно укрючная, но крепенькая, живенькая, пляшет, косит глазом на наирского кишбера-полукровку. А тот, красуясь, шею гнет. Был тут и древний дед на столь же древнем мерине с обвислыми губами и крупными, растрескавшимися копытами. И пара кунгаев, пусть бездоспешных, но узнаваемых по манере держаться и черным нарукавным лентам. А лошади как пить дать свои, небось, и не клейменные. Оно и понятно: какой нойон позволит калечить собственность? А вон и купец на вызняцком рысаке, костлявом, горбоносом, стоящем, верно, не меньше Куновского жеребца. Только в отличие от наир, купец на конской спине гляделся этаким мешком соломы.

Проклятье, а ведь без седла Бельт и вправду давненько не ездил. И вообще затея дурная, детская, больше для Орина подходящая. Но запах! Тот самый, от которого потом долго дышится всей грудью. Права Ласка, мало в этой жизни хорошего.

— Уважаемые, по первому удару путь открыт. — Распорядитель продемонстрировал бронзовый диск и привязанный к нему молоточек. — Победа — за красными вешками у крепостных стен.

Он махнул, указывая не то на Вед-Хаальд, не то на выдавленную в снегу полосу. Этот заезд был последним из четырех, и дорогу изрядно расчистили.

По ней-то все и пойдут, а значит, у подножья быть месиву.

— Мы поняли, — оборвал Куна и, сняв кемзал, бросил его подбежавшему служке. За кемзалом последовали ножны с коротким мечом и шапка, под которой обнаружился платок. — Не затягивай.

Пригладив пальцем усики, он обернулся, смерил мальчишку насмешливым взглядом и крикнул:

— Эй, Сарыг-нане, не отстанешь? Конь-то хорош, к нему б еще и всадника такого же!

Кунгаи заржали, а мальчишка на хадбане, мазнув рукой по раскрасневшемуся носу, бросил в ответ что-то тихое. Снова смех.

Рука распорядителя обхватила рукоять молоточка. Ветер в спину толкнул, подсказывая, что вот сейчас…

Дззззен!

Медью хлестануло по ушам, плетью по бокам, поднимая в галоп. Руки впились в гриву. И вниз с холма, обгоняя треклятый ветер. Румянец истошно визжит, забирая левее, пропуская наирского кишбера, и белая рубаха Куны сливается со снежными перинами Гарраха.

— Ярр-ярра! — несется над долиной, подгоняя еще и еще.

Румянец, взяв разгон, скользит по склону, торопливо перебирая ногами, приседая на круп, почти заваливаясь, но каким-то чудом не падая.

Именно чудом. Круты конские бока. И валится в снег купец, падает, потеряв всадника, вызняк, катится по склону да верещит, ломая ногу в каменном разбитке.

— Ярра! — хлещет плетью по бокам Куна. И широкогрудый кишбер набирает ходу, проламываясь сквозь сугробы, оставляя после себя широкую тропу стоптанного снега.

В сторону пошел, к реке. И Бельт, решившись, повернул Румянца туда же.

— Ярр-рра! — визжит от восторга мальчишка, прилипший к конской шее, и застревает хадбан, вертится вокруг себя, то приподымаясь в свечу, то вскидывая задом, стряхивая налипший на бабки снег.

А кунгаи ровно пошли, по проложенной прошлою ходкой дороге. Нос в нос держатся. Вот так они и в атаку…

— Давай, мать твою! — Бельт орет и давится холодным ветром, но Румянцу хватает. Прыжок и еще, по следу Куны, по пологому склону, что скатывается прямо на серый речной лед.

И полыньи смотрят черными глазами.

Куна уже почти на берегу, обернулся, взмахнул рукой, и только рубашка на ветру хлопнула.

— Дороги! — мимо, почти нога к ноге, пронесся бородач. Кнутом замахнулся, норовя огреть Румянца, да кобыла как раз провалилась в ямину, и всадник полетел в снег.

— Ярра! — донеслось сзади.

Мальчишка, наконец, справился с мышастым и направил того к реке. Проклятье, этого сопляка только не хватало!

Румянец, вылетев на лед, поехал, но удержался на ногах, только заржал возмущенно.

Куна далеко ушел. Кунгаи — по берегу, но тот широкой дугой отмель вымерзшую огибает, и если постараться, то можно успеть прежде них.

Бельт, хлестанув коня, во всю глотку заорал такое родное:

— Яр-яр-ярра!

Грохочут подковы о лед. И он трещит, гнется, разлетаясь мелкими брызгами и грозя расколоться вовсе. Полынья то справа, то слева, а сзади, догоняя, снова кричат… И хруст, и грохот — поскользнулся хадбан, грохнулся всей тушей, мальчишку подминая. В попытке подняться перекатился на спину. И уже не радостное «ярра», а иной, страшный крик выплескивается на ветер. Мучается человек, мучается конь.

Куна рядом, совсем близко. Его кишбер хорош, но тяжел на разгон, на льду Румянец его обойдет. Почти уже обошел! Почти…

Эта полынья успела зарасти кожицей льда, а снежный пух сделал ее неразличимой и опасной. Она возвестила о существовании радостным треском, и оступившийся Румянец рухнул, вытряхивая всадника, а сам провалился в воду по грудь. Прыгнул, пытаясь выбраться, и снова увяз.

Лед вокруг жеребца ломался, а черная пленка воды качала белое крошево.

Благо, у берега неглубоко — выбрались. Вымокли да вымерзли только. А треклятый наир ушел далеко вперед. И кунгаи. И даже дед на вороном мерине, которого он бодро подхлестывал срезанной лозой.

— Поиграли в догонялки. — На берегу Бельт кое-как стряхнул снег, ощупал как смог шею и ноющее плечо: приложило о лед крепко, хорошо, хоть не сломал ничего. И Румянец цел, только перепугался. Ничего, бывает.

Мимо, хромая разом на обе передние ноги, прошел мышастый хадбан. Без всадника.

Так оно тоже бывает: байга, разве ж угадаешь наперед? А им с Румянцем еще повезло. Крепко Ласка удачу привязала, да видать не совсем ту, которая для победы нужна.

— Всевидящего ради! От вас-то, от вас подобной беспечности я не ожидал! — Хэбу закатил глаза к небу и, пропоров клюкой сугроб, заговорил чуть тише. — Вы же понимаете, чем это могло обернуться?

Бельт понимал. Полыньей, ледяной водой, которая на ветру в момент вымерзла, покрыв ноги Румянца белой коркой. Кровью на снегу, криком раздавленного мальчишки, что уже не жилец, хоть и суетятся вокруг него слуги. Не поможет Сарыгу-нане ни лекарь, ни кам, ни харусова молитва, разве что сам Всевидящий чудо ниспошлет. А могло обернуться и случайной встречей, и погоней, в которой уже нету игры, но лишь попытка в очередной раз уйти и выжить. Много чем могло, да только ведь не обернулась. На то она и байга, чтобы радовать Всевидящего делами человеков, а самих человец — благословлением и покровительством божественным.

— Тише, хороший мой. — Ласка забрала повод и, приподнявшись на цыпочки, зашептала что-то на ухо коню, успокаивая. Тот, опустив голову, слушал внимательно. Понимал.

— Помимо всего прочего, — проскрежетал Хэбу. — Вы заставляете себя ждать. А эти люди ждать не любят. Быстро переоденьтесь в сухое, дабы никого не оскорблять своим видом. И сразу сюда.

— Иди, — повторила Ласка, поглаживая Румянца. — Я сама справлюсь.

Справится. Вычистит гриву да хвост, пальцами поснимает с ног ледяную крошку, к шкуре примерзшую, а Румянец будет стоять спокойно, вслушиваясь в гортанный наирский шепот. А изредка станет наклоняться, хватать Ласкины пальцы мягкими губами, дышать, отогревая.

Надо будет хлеба принести, с солью. И для Ласки чего-нибудь, просто, чтобы вернуться не с пустыми руками, хотя эти двое и с пустыми примут, и рады будут.

Только это все — потом, ближе к ночи. А пока подрагивающий Бельт только и успел, что сбросить отяжелевшую от воды куртку, сменить одежду и завернуться в длинный шерстяной плащ.

Впереди явно предстоял важный разговор с кем-то, кого Бельт не знал, но заранее невзлюбил, понимая, что разговор этот многое изменит. И многого потребует за эти перемены. Достаточно было взглянуть, как нервно переминается на снегу Хэбу Ум-Пан, некогда весьма могущественный человек в Наирате.

Провожатый в невзрачном сером плаще ловко пробирался между деревьев. За ним, стараясь не отставать ни на шаг, прихрамывал Хэбу. Бельт шел, ощущая, как, по мере приближения к Вед-Хаальд, наливается привычной тяжестью шрам. Все дальше и дальше от главного лагеря вглубь молодого ольса. Неприятно тер ногу разбухший от воды сапог, болели колени, а зубы нет-нет, да и постукивали от холода. Сейчас бы к огню да варева горячего глотнуть, согреться и изнутри, и снаружи. Наконец, проводник молча указал на заросли жимолости, на которой еще виднелись вымерзшие ягоды. За кустами ждали двое.

— Приветствую, уважаемый!

Бельт удивился поспешности, с которой Хэбу поздоровался с пожилым мужчиной в собольей шубе. — И благодарю за честь.

— Люблю зиму. — Хозяин шубы мял в горсти рассыпчатый снег. — Ирджин терпеть не может, а я люблю. Холодновато, конечно, но…

— Я был бы рад принять вас в своем шатре.

— Не говори ерунды, изгнанник, — проворчал второй мужчина, смутно знакомый.

Вроде бы где-то уже Бельт видел это сухое костистое лицо. И эти четки, мелькающие между ловких пальцев… Точно — посажный Ольфии Урлак-шад. Года четыре назад, при очередной межевой войне с хурдским ханматом он лично собирал отряды при Кабатте. И также, сидя на огромном жеребце, поигрывал четками, разве что тогда руки его были закованы в латные перчатки, что, впрочем, вовсе не мешало перекатывать бусины.

— Не говори ерунды, Ум-Пан, — повторил посажный и без паузы спросил: — Значит, это и есть Бельт, сын Номеля, славный камчар легкой вахтаги Лаянг-нойона?

Бельт не дернулся только потому, что давно ожидал чего-то подобного. И все равно неприятно.

— Вам виднее, ясноокий. — Хэбу отошел чуть в сторону, задев ветку и вызвав тем маленький снегопад.

— Отвечай, воин. — Теперь посажный в упор смотрел на бывшего десятника. Как и мужчина в шубе.

— Да, это я.

— Молодец, так и продолжай. Ты служил вместе с неким Орином?

— Да.

— И помог ему сбежать?

— Да.

— Поэтому он слушает тебя, как отца?

— Не знаю. Он был хорошим вахтангаром, я был сносным командиром. Я приказывал, он выполнял. Я говорил не творить глупостей, он делал их меньше, чем обычно. А потом я ему очень помог.

— Ты так честен из страха?

— Я так честен из уважения к ясноокому посажному.

Старик в шубе кашлянул, а Хэбу буквально поперхнулся смешком.

— Я же говорил, уважаемые, что он весьма проницателен, — произнес Ум-Пан, отдышавшись.

— Раз так, то нечего вязать лишние узоры, — Урлак щелчком сбил с ветки красную ягоду. — Раз ты такой умный, Бельт, значит уже понял, что уважаемые наир имеют к тебе дело. И суть его — не в том, чтобы повесить тебя за дезертирство или послать на кол за разбой. Разумеется, это только в том случае, если ты и дальше проявишь весь свой ум и желание хорошо послужить. Тогда ты получишь многое из того, о чем может только мечтать беглый преступник.

— Или даже больше, — мягко произнес мужчина в шубе. Этот в отличие от Урлака — не воин, во всяком случае, не похож на такового. Ирджина упоминал… Кам? Разглядеть бы получше, раз уж все равно влип, да он стоит в тени, только и можно понять, что немолод, худощав и точно из наир.

— Или даже больше, — согласился Урлак. — Это тебе говорит уже не изгнанник рода Ум-Пан, это говорю я, посажный.

При этих словах Хэбу так сильно впился в оголовье трости, что оно с треском лопнуло.

— Все просто. — Урлак не обратил на шум никакого внимания. — Ты слушаешь нас, а твой друг Орин слушает тебя. Ты удерживаешь его от глупостей и приучаешь быть послушным. Не мордобоем, не страхом, не пытками. Если тебе проще — сделай из него исполнительного вахтангара с головой на плечах, достаточно ясной и пустой, для выполнения любых приказов. Любых, даже если поначалу таковые покажутся странными.

— Засуньте его на неделю в зиндан к заплечникам — быстрее выйдет, — сказал Бельт.

— Обычно таким советчикам я сразу отрезаю нос. Но для тебя сделаю исключение и скажу: не лезь со своими идиотскими советами, а слушай чужие. То бишь наши. Понял?

— Понял, ясноокий.

Шрам скрутило неимоверной болью так, что Бельту пришлось согнуться чуть ли не пополам.

— Молодец.

— И что прикажете делать, ясноокий?

— Почти то же, что и до сих пор — смотри за Орином да держи его подальше от любых глупостей. И охраняй ценой собственной шкуры. А если понадобиться, то и не её одной. Язык спрячь за зубами. Мордой особо не отсвечивай, хотя теперь можешь не переживать, за прежние шалости тебя не вздернут. Во всяком случае, пока я не прикажу. До особых распоряжений слушай старика Ум-Пан.

Бельт кивнул, а посажный отстегнул от пояса кошель.

— А это тебе — на хорошее начало честной жизни.

На вес — даже если в кошеле были серебряные «кобылки», а не золотые «кони» — на ладони Бельта лежало целое состояние. О том¸ что посажный таскает с собой столько меди, не могло быть и речи. Похоже, после всех кнутов, пришла пора горсти хлеба с солью. Совсем как при объездке коня. Да как бы, объездив, на байгу не погнали, на занесенный снегом склон, где любой неловкий шаг сломанной ногой обернуться может. А то и шеей, и добро, если только своей: не даром посажный Урлак про чужие шкуры упоминал. Только дергаться поздно.

Бельт, сжав кошель в кулаке, сказал:

— Благодарю, ясноокий.

— Иди, камчар. Хотя, нет. Стой. Расскажи, как оно было на самом деле там, за Симушницами?

Снова дернул шрам, притянул ладонь, будто поглаживание могло унять боль.

— Поначалу как обычно всё было. Моя десятка шуровала по крыланьим тылам. Вышли сперва на колонну каких-то погорельцев, обогнули ее и буквально нос к носу столкнулись со скланами. Штук восемь-десять и повозка. Все с оружием, но на обычных солдат вроде и не похожи. Везли они что-то. Или даже кого-то, не знаю, не разглядел. А место такое, как есть — неудачное, толком не разгонишься, везде кусты. Мы-то быстрей спохватились, чем крылатые, сперва постреляли, потом в наскок рубить начали. Здесь я кнутом и схлопотал, начисто выбило. Оклемался только, когда ребята меня до какой-то деревни доперли. А там сидит нойон с серебряной камчой. Я к нему с докладом, как было все. А он мне в лоб, что тварь я предательская и не исполняю приказа о перемирии, а значит, против кагана ясноокого, который со скланами мир подписывает, замышляю. Тут все и завертелось, ясноокий.

Аж задохся, пока говорил. А взгляд у посажного один в один, как у Лаянг-нойона, тот тоже уважал, когда докладываются громко и без лишних словесных петель.

— Говоришь, не военный отряд склан был?

— По одежде — не воины, это точно. Не было на них ихних цветных курток. Но дрались знатно, если бы не наш первый залп и какой-никакой заход — тяжело бы пришлось.

— А что в повозке было?

— Не знаю. Когда началось, она вообще пропала. Да мне и не до того было, думал — шею напополам порвало.

— Ясно, камчар. Ступай.

Еще раз поклонившись, Бельт вышел из закутка, зачерпнул горсть снега и обтер лицо. Его колотило и было не понять, от холода это, от жара или от чего-то еще. Зато теперь Ласке можно будет сделать достойный подарок.

С треском и шумом поднялся из кустов вспугнутый ревом рогов глухарь: малая байга завершилась.

Шоска нехотя слез с кареты. Нет, его не гоняли, но после случившегося на льду нужно было поспешать к дядькиной палатке. Всевидящий попустит — и обойдется, а нет, так лучше неподалеку сидеть, не сердить дядьку.

Эх, Сарыг-нане, что ж ты коня-то неподкованного на лед погнал?

Рога ревели и надрывались глашата, ветер да гомон людской перекрикивая. Последний заезд, сам тегин пойдет, так, может, все-таки остаться?

Шоска еще не знал, что ближе к утру Сарыг-нане умрет. А сам Шоска будет плакать, жалея и вредного, но не такого уж и злого наир, которому конь все нутро отдавил, и коня охромевшего: точно зарежут. А заодно станет Шоска жалеть и тихую Тайлу-нойони — рыдать ей теперь по сыну. И думать, что Ниса этой смерти обрадуется, теперь-то ее Когаю Когаем-нане зваться да плеть среброхвостую наследовать.

Сбудутся предсказания.

А спустя семь лет, вырастив из своего первого жеребенка отменного коня, Шоска не пустит его на байгу. Жалко ему станет стройных ног красавца-Сарге. Не стоит их байга.

Но это будет позже, а пока Шоска, закусив губу от обиды на этакую несправедливость жизни, решительно спрыгнул с кареты и поспешил туда, где плотным кольцом окружали Замирный Дом шатры. Взбежав на пригорок, чуть не столкнулся по пути с дядькой, ошрамленным на полморды, но ловко отпетлял в сторону. Это на случай, ежели дядька пинка дать захочет. Но дядька почему-то не захотел.

Пропустив шустрого мальчишку, Бельт глянул с холма вниз и вдруг ясно увидел то самое место, где несколько часов назад бесновался над знаменем тегин. Теперь там ни души, пусто, только взрыхленная копытами грязь со снегом, сдобренная чем-то темным. Вот он, след ясноокого тегина Ырхыза. Вот он — знак его жизни.

Тогда есть ли в ней смысл?

Триада 6.3 Туран

Ну и кто придумал устроить байгу?

Вполне естественный вопрос при оценке последствий заезда. Тем не менее, вслух произносится редко.

Всевидящий одной рукой дает, второй забирает, и не гоже отказываться от даров его, как негоже руку дающую кусать.

Из проповеди ясноокого харуса Вайхе, что прочитана им для тегина Ырхыза в дни болезни.

На красной кошме, расстеленной прямо на снегу, сидела старуха. Темная льняная юбка натянулась, грозя треснуть, а вывернутые розоватой, внутренней стороной ладони светлыми пятнами выделялись на ткани. Старуха бормотала заздравницу, громко, но неразборчиво, вздыхая и прихлюпывая хрящеватым носом. При этом лоснящиеся жиром губы ее были почти неподвижны, а по набеленному лицу, мешаясь с мукой и мелом, катились крупные слезы.

— Тут стой, — велел Ирджин Турану и, кинув на кошму монетку, шагнул под полог.

Старуха взвыла, воздела руки, растопырила пальцы с неестественно длинными ногтями. Уродлива она была, но тонкоголоса и жалостлива, и Туран, последовав примеру кама, кинул монетку, которую плакальщица словно бы и не увидела. Только выкрашенные сажей веки дрогнули, и почудилось — мазнуло по лицу холодным нечеловечьим взглядом. Но нет, снова полились слезы, понеслось к небу гортанное пение. Оно вплеталась в туманные косы Гарраха печалью сердечной, что по всем и каждому, по тем, кто уже лежит в земле и тем, кто еще ляжет. По тихим и громким, по сильным и слабым, по разумным и по безумцам.

Последних в Наирате было явно больше. Они летели по заснеженным склонам на неоседланных лошадях, пытаясь догнать и обогнать, не боясь ничего, падая, разбиваясь, умирая. И в атаку также пойдут, не жалея и не сожалея. Волной живою, стеной стальною, плетью и злостью переломят хребет Чунай, перевалятся, затопят Байшарру и весь Кхарн кинут под копыта лошадей своих с гиканьем и воплями, с лютой радостью. А тегин их впереди пойдет, только парадный доспех на боевой сменит да вместо плети, которой толпу потчевал, меч возьмет.

Кырым обещал, что наирцы не пойдут к Чунаю… Но можно ли верить волоху?

— А земля тиха: то снег серебром, то пух ковром. Туманы ползут по ним, — неожиданно ясно, скороговоркой произнесла старуха, протягивая руку. — Дай деньгу, кого угодно отпою. Даж тебя, наперед, ежели надо. Имя только назови.

— Карья. — Туран вложил серебряную «кобылку» и отвернулся. Не хочет он глядеть на эту вестницу смерти, не хочет и думать о том, что происходило тут: задолго ли прежде, в последние ли дни.

Как ни странно, по прибытии долина не произвела на него особого впечатления. Обыкновенная, с лесом, что исчезал при понижении, заснеженными полями и заледенелою рекой. В долине гулял ветер, и сбивались в пестрые стада люди. Пожалуй, если что и удивило, то именно количество людей, явившихся в Гаррах. Точно и вправду на великое празднество. Вот только странное было веселье, не радостными — жалельными песнями сдобренное. Нынешняя бабкина — одна из многих. Но ни она, ни толстые стенки шатра не в силах заглушить детский плач.

Дикари. Варвары. Безумцы. Пусть Ирджин говорит об исконных обычаях Наирата, но разве может быть в обычае подобное? Нет.

Полог откинулся и наружу выбрался кам, наклонился к уху старухи, шепнул что-то — она ответила важным кивком, не прерывая пения — и только тогда обратился к Турану.

— Сложный случай.

— Умрет?

— Все в руках Всевидящего. — Ирджин поднес к лицу ладонь и, скривившись, потер невидимое пятно на коже. — К сожалению, иногда даже эман не способен помочь.

— Буде, бу-у-уде, буде милостиво! — затянула старуха новую песню, закрывая глаза. Видимо, устала плакать, а может, знала, что петь придется до рассвета, а потом еще день, пока не соберется родня мальчишки, и тогда песни запоют иные, не скорбные, скорее уж злые.

Злиться на смерть — весьма в духе наир.

— Мне придется остаться: Сарыг мой родич: — Ирджин, отстегнув от пояса плоскую бляху с выдавленным рисунком, протянул. — Тамга. Возникнут сложности — покажешь, но лучше возвращайся в нащшатер.

— Непременно, — солгал Туран, закрепляя пластину на ремне. Возвращаться он не собирался — когда еще выпадет какой-никакой, а глоток свободы?

— Кхарнцев здесь не любят. Не так, как крыланов, но всё же.

Вероятно, прав был кам Ирджин со своей чрезмерной заботливостью: кхарнцев в Наирате крепко недолюбливали; но это значит лишь одно — надо быть осторожнее. А чему-чему, но осторожности Туран за последнее время научился.

Пожалуй, он и сам не знал, что больше интересовало его: оживающая фактория, лагерь или легендарный Вед-Хаальд. Жалко, что поглядеть на крыланов удалось лишь издали, когда посольство только въезжало в ворота Замирного дома. А что там увидишь? Сидящие на лошадях неуклюже, так, что сразу было заметно, что в седле им непривычно, склан весьма походили на людей. И крылья прятали под шубами. Единственной отличительной чертой, каковую получилось заметить, был цвет кожи — темно-серый, точно гранит, и с виду такой же каменно-жесткий. Поближе бы глянуть, каковы они, крыланы, на самом деле, похожи ли на те картинки из книги Ниш-Бака? Да только убрались те в свое поднебесье, оставив пока долину Гаррах людям. И теперь кипела она жизнью, радовалась и по наирской привычке щедро сдабривала радость чужой болью, той, о которой выла старуха-певчая у черно-желтого шатра.

Впрочем, сейчас и старуха, и Ирджин, в последние дни не отходивший ни на шаг, остались где-то позади, а потому Туран постарался выкинуть из головы неспокойные мысли. Огляделся. Если пойти прямо, то рано или поздно он выберется к Вед-Хаальд, если свернуть налево, то окажется у Замирного дома, а, следовательно, у их с Ирджином шатра.

Пока, против всяких опасений, никто не обращал на Турана внимания: оставшимся в опустевшем лагере людям было откровенно не до него. Да и тамга на поясе в случае чего поможет. Должна помочь.

Туран решительно зашагал вперед, туда, откуда доносилось уханье наирских бубнов, лязг, гул и крики толпы. Кажется, вот-вот состоится новый заезд. Вроде бы сам тегин должен принимать в нем участие.

Ох, и занятно бы вышло, сверни наследник наирского престола шею в дикой забаве… Интересно, это хоть чуть-чуть уняло бы Наират? Или каган готов к такому и знает, как усмирить голодных до власти?

Крепка ли рука твоя, Тай-Ы, и если крепка, почему не ты при Вед-Хаальд вел к победе войска, а молодой и неспокойный тегин? Вот вопрос вопросов. Неужели сил отчаянно не хватает? Плеть поистрепалась? Почему сидит каган в Ханме и не спешит раздавить кланы пиратов-побережников, что рвут не только плоть Наирата, но и отчаянно кусают Кхарн? Или стереть с лица Мхат-Ба бурлящий котел габарской ереси? Неужели ты, ясноокий Тай-Ы, уже не успеваешь карать и казнить всех, кого должно? И не потому ли ты вспомнил об опальном сыне? О да, Ирджин молчит, но лишь он один: всем сплетникам рты не закрыть, все слухи не выловить. И неужели ты, великий Тай-Ы, не видишь, сколь неспокойно нынче в Наирском каганате? Что будет, если у тебя появится еще один повод для волнений?

И не является ли этот последний вопрос ответом Турану?

В таких мыслях почти удалось выбраться, оставив позади и нелепую громадину Замирного дома, и пестроту шелков полувоенного лагеря.

Откуда и когда появился мэтр Аттонио, Туран так и не понял. Тот просто возник на дорожке и, радостно взвизгнув, распростер объятья:

— Туран! Мальчик мой, ты ли это? Кусечка, лапочка, ты только посмотри! Я вот удивляюсь, сколь милостив бывает Всевидящий. Порой ведь случается, стоит лишь пожелать и желание сие сердцем выказать, как оно и исполнится!

Туран мысленно пожелал и сердцем выказал, чтоб мэтр Аттонио тут же вспыхнул, как начиненный порохом мешочек, или хотя бы просто куда-нибудь исчез. Но, надо полагать, запас чудес был исчерпан кем-то другим, и мэтр, решительно перепрыгнув через кучку конского дерьма, обнял Турана.

— А ты изменился, мальчик мой! Многие не верят, что для этого порой хватает совсем немного времени. Да и я не верю. Я просто вижу и знаю. Эта новая острота бровей и губы, самые краешки… Теперь они не подрагивают вверх-вниз. — Мэтр попытался коснуться пальцем лица Турана, но тот резко отстранился.

Художник засопел, поудобнее перехватил кожаную тубу, которую волок под мышкой, и заявил:

— Встреча удачна. Да, весьма удачна! Я как раз ищу достопочтенного Ирджина. Он ведь где-то рядом? Или таки оставил тебя одного? Неосмотрительно, весьма неосмотрительно.

А вот Аттонио не изменился. Да и чего ему меняться, давным-давно утвердившемуся в нелепости своей? По-прежнему мешком висел на сутулой фигуре ярко-алый кемзал, морщились складками широкие шальвары и полыхали, почти как драгоценные камни, стеклышки на голенищах сапог. На плече Аттонио, вцепившись в кожаный наплечник, привычно восседал Кусечка.

— И все-таки ты один. Ну что ж, это не столь важно. Важно, что мэтр Аттонио всегда выполняет оплаченную работу в срок! Идем.

— Куда?

— Туда, где тепло. Я должен беречь руки. Эти руки, дорогой Туран, бесценны, ибо именно им предстоит деяние великое! — Покрасневшие на морозе пальчики мэтра выглянули из широких рукавов кемзала и тут же спрятались. — Я, разумеется, предпочитаю надежно хранить такие тайны до поры, но тебе, мой юный друг, я доверяю всецело.

Быстрая ходьба ничуть не мешала художнику молоть языком:

— Каждый поступок ясноокого тегина Ырхыза велик и знаменателен. Да что там поступок — каждый жест! Все они заслуживают пристального внимания, но нынешний… Это нечто особенное. Только подумай: ясноокий тегин несет мир земным подданным и, хм, небесным соседям. Я просто обязан написать это полотно! Я уже подобрал натуру, продумал композицию. Ты представляешь, насколько сильно это будет в моем исполнении?!

Туран снова подумал о порохе, но уже о целом бочонке, а мэтр не унимался:

— Шедевр! Запомни этот день, каждую его деталь. Когда-нибудь, когда ты увидишь завершенное полотно, ты скажешь: я был там и видел ясноокого Ырхыза в параде хоругвей! Вот так, мальчик мой. Теперь осталось только смиренно приблизиться к тегину, дабы лицезреть кое-какие детали. А может даже, с благословления Всевидящего, уговорить его позировать! Но пока об этом — молчок. Пока надобно разобраться с ирджиновой работкой. Не отставай.

Аттонио бодро шагал, выбирая дорогу уверенно, словно бы не единожды доводилось мэтру гулять меж шатров и повозок, а потому он хорошо знал, куда свернуть, чтобы пройти быстрее, а где лучше дать дугу, но не сталкиваться с пьяной и горластой вахтагой.

— Это Ташик-нойона шатер. Скудны его земли, зато дочерей аж пятеро, если за каждую тархата хоть немножко дадут, то, глядишь, и сыну будет чего наследовать. А там, синее и зеленое, видишь? Это Ублаши, из Побережников, да только откололся он от них и снова припасть к колену каганата желает. А вот Кемра-нойон, Гырам родич. Земли его у самого Чуная, дурные и опасные, впрочем, как и всё Гыровское. Поговаривают, что тесно Кемра-нойону в нынешних границах, и что старший Гыр готов помочь родне передвинуть кое-какие межи. Интересно, кого потеснят?

Синее и зеленое, белое и желтое, лиловое, серебряное, черное, алое. Цвета сливались в серую муть, неопределенную и грозную, вроде весенней реки, что, набухая талыми водами, норовит сломить плотину и выплеснуться грязью, смыть, разрушить, уничтожить.

Надо реку остановить или перенаправить. Пусть несется не по землям Кхарна, а по долинам Наирата и без того пустынным. И, похоже, способ есть.

— Вечно им мало, вечно не хватает. — Аттонио бочком протиснулся меж двух, стоящих вплотную повозок.

— Вообще-то я хотел посмотреть…

— На байгу? Пустое, мальчик мой, пустое. Неужели вам по вкусу пришлось это развлеченье? Нет, признаю, есть в нем некая первобытная сила, необузданная, разрушающая. Саморазрушающая, я бы сказал.

— Отвратительное действо. — Туран был искренен, потому как подобная забава не могла вызвать иных эмоций. Не было в ней смысла. Не было ничего, кроме помянутого мэтром самоубийственного порыва и покалеченных лошадей, которых добивали прямо там, на поле. Кроме мальчишки, по глупости на лед выскочившего и за глупость эту жизнью заплатившего. Кроме радостного свиста да ставок. Кроме тонкого голоса певчей, которая, надо полагать, перешла к Прощальному венку гимнов.

Хотя, какие, к демонам, венки гимнов в Наирате? Здесь и мертвых иначе отпевают.

— К некоторым особенностям местной жизни следует привыкнуть. Думаю, позже они станут более понятны. А сейчас спокойнее, друг мой, не стоит переживать, — мэтр Аттонио, по-своему расценив сжатые кулаки, похлопал по руке. — Успеем. Не думай, что так оно быстро. Пока победивших наградят, пока погибших отмолят, и тех, что на байге, и тех, что в долине.

О да, пусть покоятся с миром, пусть уходят безумцы, сворачивают шеи на заснеженных склонах Гарраха, пусть несут смерть друг другу, но не Кхарну.

Друг другу, чем больше — тем лучше.

Пусть награждают победителей, золотом ли, короной ли. Корона — приз ценный, такой, что не одного волоха поманит. Сейчас есть, кому её наследовать. И вроде как порядок от этого.

— А уже потом, когда и лошади, и всадники отдохнут, тогда и новый заезд будет. Так всё же, где уважаемый Ирджин? Я желал бы передать плоды трудов своих.

Мэтр Аттонио нырнул под полог скромного шатра. Турану не осталось ничего, кроме как последовать за ним.

— Мило, мило, Кусечка, просто замечательно. И Ирджина, как полагаю, нет? Да, да, конечно, мне следовало предположить, что в подобной ситуации… Я слышал, печальное происшествие, бедный мальчик. К слову, дорогой Туран, будьте столь любезны выразить мои искреннейшие соболезнования Ирджину: если не ошибаюсь, Сарыг приходится ему троюродным племянником. Для наир — родство близкое. Не возражаете, если я присяду? Кстати, Туран, не будет ли у вас нескольких «кобылок», в долг, разумеется? Надо расплатиться за шатер и с прислугой, а я, знаете ли… Ну нет так нет. Понимаю. Будем надеяться, что уважаемый Ирджин поспособствует.

Мэтр пересадил Кусечку на низкий табурет и, кинув на стол тубу, жестом поманил Турана.

— Думаю, вам будет интересно. Наир ничего не понимают в искусстве, но вы наверняка видели работы Шоддахи и Руава, Терци и Паркуни, Флаво Сухорукого или хотя бы Санхары Ясного. Да, да, не удивляйтесь, некогда мне доводилось бывать в великолепной Байшарре. Я знаю, что библиотека ее славится не только собранием книг. Нет, нет, мой друг, я не стремлюсь в вечность, хотя и уповаю, что скромные труды мои не останутся незамеченными в этом мире, и оттого премного ценю возможность продемонстрировать их человеку просвещенному.

Он долго возился с тубой, царапая кожу, норовя поддеть примерзшую крышку, потом так же долго вытаскивал свернутые листы. Ни на секунду не замолкая, раскатывал их поверх стола, аккуратно переставлял набор чернильниц, коробки с перьями, чертежный инструмент и прочие мелочи.

— Ты посмотри, посмотри, я старался изобразить все в точности! Детали и еще раз детали! Максимальная аккуратность! Максимальная достоверность!

У Аттонио получилось. Пожалуй, это был первый случай, когда его болтовня соответствовала действительности. Теперь Туран понял, за что так не любят работы мэтра.

Треклятый загон, который не то для овец, не то для коров, но в этом, рисованном варианте — для сцерхи. Замерла Красная, вытянув шею в попытке достать до человека. А тот стоит, не решаясь шагнуть навстречу. Растерян. Беспомощен. Почти готов убивать. Но убивал не он, убивали его, на следующей картинке и еще на трех.

— Я думаю, что если попробовать не рисунок, но печать? Скажем, в пять-семь досок? Естественно, за основу мягкий лак, перекрытый акватиной или лависом. Или исключительно литография на несколько камней? Это позволит сохранить точность, мягкость и вместе с тем придать красок.

Красного и белого. И черного немного. Те же цвета, что и в долине Гаррах. Те же цвета, что и везде в Наирате. Проклятая земля. Проклятые люди. Тем хуже для них, тем лучше для пушек. Пусть несется рык их над Гаррахом и Ханмой, над Кавашем и Гушвой, над Красным трактом, дорогами и деревнями. Пусть летит дым, пусть рвут землю ядра. Земле не привыкать — стерпит.

— Уверен, каму понравится. Там еще целый ряд этюдов по вскрытию, не желаешь взглянуть? Интересны также зарисовки скусов плоти и характерная форма ран от когтей. Смотри, ощущение, что резаные, а не рваные. Есть несколько крупных планов.

— Мэтр. — Туран испытывал жгучее желание вогнать несколько перьев прямо в ладони художнику. — Вы не боитесь?

— Чего?

— Ну хотя бы болтать языком о таких вещах. Ыйраму бы не понравилось. И Куне тоже.

Дрогнули губы, съехались над переносицей брови и разошлись в стороны, возвращая лицу прежнее, незамутненно-восторженное выражение. Мэтр Аттонио не боялся. Более того, кажется, подобная догадка развеселила его.

— Молодой человек, я некоторым образом уверен в вас. Наблюдательность, интуиция — называйте как хотите. Но вы последний, кто заинтересован выносить нашу беседу за пределы шатра. Так? Хотя ведь ты злишься на меня вовсе не из-за этого? Точнее, не совсем из-за этого? Ты чрезвычайно нервозен. Ну да почти все, попадая в Наират, меняются. Увы, не в лучшую сторону. А теперь идем, самое время поработать над действительно серьезными вещами.

Он сгреб Кусечку и, ухватившись за Туранову руку, потянул за собой. А пальцы у него цепкие, жесткие, не такие у художника быть должны.

— Эпохальное полотно «Тегин Ырхыз Мироносный принимает мир от склан» требует тщательнейшей подготовки. Хотя, признаться, наир и мир — понятия лишь с виду рифмуемые! — Мэтр визгливо засмеялся собственной шутке. Он бодро пробивался сквозь полотняный лабиринт лагеря и тащил следом Турана. — Полагаю, сам тегин обрадовался бы эпитету Победоносный. Но как знать, как знать, он молод, все впереди. Взойдет на трон и начнёт…

Начнёт. Прав живописец, наир и мир — не та рифма, которая рождает верный образ. Наир и мир — понятия чуждые. И раз уж им война ближе, то пусть воюют. Сначала за трон, а потом… потом…

— Нет, ты не поверишь, сколько мне пришлось писать полотен. Я, чтоб ты знал, мой юный друг, был удостоен чести лицезреть не только ясноокого кагана Тай-Ы, но и отца его. О, славное было время, но неспокойное даже по здешним меркам. Я хорошо помню, какой кровью ясноокому обошелся престол. Мятежи там, мятежи тут. Даже когда Тай-Ы взял-таки плеть каганскую, все равно мятежи. Слишком много, слишком часто. — Проклятый старикашка повис на руке, отвлекая и раздражая самим фактом своего присутствия. Угораздило же наткнуться! Балаболит и балаболит, не выговорится никак. — Но ничего, теперь у Тай-Ы появилось, хм, подспорье. Ясноокий Ырхыз, наполовину Ум-Пан. Хотя ему вообще не полагалось вылезти из замка Чорах. Во всяком случае, не раньше, чем его младший брат вошел бы в силу и сменил бы старого Тай-Ы. Многие так думали. И сам каган в том числе. Но что-то взяло и изменилось. Воля Всевидящего, не иначе. И теперь все сидят на бочонке с порохом, да искры ловят. И если какую-нибудь особо крупную не успеют потушить… Бджааа!

Художник подпрыгнул, схватившись за одежду и брызнув слюной в лицо. Туран, шарахнувшись от неожиданности и едва не упал.

Нужно избавиться от этого уродца. Сейчас.

Отодрав цепкие пальцы от рукава, Туран решительно сказал:

— Мэтр, отстаньте от меня.

Аттонио замер. Смешно дернул носом и улыбнулся, после чего картинно произнес:

— Я? Пристаю? Утомляю? Мой нелюбопытный друг, ты можешь идти на все четыре стороны. Раз уж не желаешь посмотреть на главную достопримечательность всего этого действа. Не смею настаивать.

Он неуклюже обнял Турана, развернулся и двинулся дальше, перепрыгивая через грязевые лужицы. Сердито стукнув кулачком по боку ближнего фургона, мэтр взвизгнул и отскочил, когда из-под днища вылез косматый кобель. Пес разразился лаем, только кинулся не на Аттонио, а на Турана. Даже собаки в этой треклятой стране кхарнца за врага считают, а кобелю ведь тамгу под нос не сунешь.

В следующее мгновение Туран вприпрыжку понесся за Аттонио.

— Отдай, сволочь! Отдай!

— Друг мой, что за крики? — мэтр остановился.

— Отдай тамгу.

Аттонои засопел и надул губы.

— Туран, мальчик мой, мне действительно нужно попасть на холм.

— Причем здесь я и этот балаган?

— Там, — художник указал вперед, где, отгороженная полотняной стеной шатров и палаток, шумела толпа и гортанно гундели харусы, — там находится кое-кто, очень занятный. Намного интереснее всей этой байги, значительнее шадов, опаснее кунгаев. И важнее всех их. Мне нужно посмотреть на этого некто. Да и тебе бы не помешало.

Впервые за все время Туран слышал у Аттонио такой голос. Он очень походил на бесцветные голоса ирджиновых «шептунов». И в то же время отличался от них. Просто казалось, что в одно мгновение он лишился всего лишнего: нарочитой визгливости и той самой картинности, торопливости и избытка ненужных словес.

— Пойдем, Туран. Нас там никто не ждет. Именно поэтому мы должны туда попасть.

В ладонь ткнулась чеканная пластина тамги. Коричневый шерстяной шнурок болтался, обрезанный.

У них почти получилось. Протолкались через толпу, кое-как преодолели цепочку вахтангаров в бело-голубых цветах. Пробрались по изрядно стоптанному, а оттого скользкому снегу к холмам, куда, вслед за байгарщиками и тегином, ушла свита. Вскарабкались на сам холм, миновав и жиденький ольс, и тяжелый ельник. И застряли на краю поляны, там, где и должны были — на линии кунгаев в киноварных лентах.

— Стой! — Воин перегородил путь и, скользнув цепким взглядом по мэтру Аттонио и Турану, рявкнул: — Куда?

— Милостью ясноокого Таваша Гыра имею разрешение присутствовать. — Мэтр согнулся и принялся с уверенным видом рыться в многочисленных кошелях. Шли минуты. — Таваша Гыра…

Возня закончилась ничем, только усиливая напряжение.

— Сей славный юноша, — Аттонио как ни в чем не бывало подпихнул Турана, — является помощником кама Ирджина, который в свою очередь служит ясноокому хан-каму Кырыму-шаду, который…

Продолжая сыпать словами и именами, мэтр схватил Турана под руку, в которой была зажата тамга, и выставил её вперед. Кунгай нахмурился, обращая намного больше внимания не на болтовню художника, а на посеребренную пластину.

Или пропустит, или прогонит. Второе куда как вероятнее, но все же… Все же Туран, поддавшись любопытству, вытянулся, пытаясь заглянуть за плечо кунгая.

Поляна была невелика, шагов двадцать-двадцать пять поперек. А людей собралось изрядно. Были тут и шады в тяжелых шубах и высоких атласных шапках, были и нойоны в украшенных стальными чеканными бляхами тегиляях, была и свита, пестрая, порой разряженная, порой, напротив, облаченная с нарочитою скромностью. Были и кунгаи, и музыканты, и слуги. Был там, верно, и ясноокий тегин, владетельный князь Аррконы, Юкана и Таври, светлейший Ырхыз. Только отыскать его взглядом не получалось.

Заминка на краю поляны привлекла внимание еще одного из вахтангаров, во всяком случае именно за вахтангара принял Туран человека в простом плаще, наброшенном поверх простого же синего кемзала. А ошибку свою понял лишь когда человек приблизился и спросил:

— И как это ты, хамло, решил приволочь сюда кхарнскую мразь?

Куна Гыр. Вот уж и вправду нежданная встреча, которая в момент заставила пожалеть о том, что не послушал мудрого совета Ирджина, не остался в шатре. С Куной и тамга не поможет.

— А ты, кашлота, думал, что от меня так легко уйти?

В руке Куны сам собой появился кинжал, а кунгай просто отшагнул в сторону, глядя нарочито мимо разгоряченного нойона. От Куны привычно несло конским потом и еще, пожалуй, жареным на углях мясом.

— Здесь тебе не…

— Уважаемый Куна, вы явно перегибаете. — Этот голос был знаком Турану: и рокочущее, картавое «р», и протяжное «а», каковое порой обрывалось, разделяя слова неуместными паузами. Быть может, эта картавость — теперь самый главный щит, волшебный щит ва-гами.

— И я — о том же, ясноокий Кырым-шад! — сразу подхватил Аттонио. — Уважаемый Гыр испытывает необоснованную агрессию к…

Не без явной внутренней борьбы Куна опустил кинжал. Но в ножны его не убрал.

— Заткнись, малевальщик, — бросил он, сопя приплюснутым носом.

Их пестрая группа притягивала все больше любопытных. Предвкушая очередное забавное развлечение, орда расступилась. И впервые удалось поглядеть на тегина. Тот стоял, прислонившись к золотой шкуре сосны, вытянув руки над треногою с углем, и разговаривал с кем-то, кого скрывала тень и ветви.

Кырым, поправив меховой воротник, внимательно посмотрел на Турана, потом на Куну и в последнюю очередь — на Аттонио.

— Пропустить, — наконец приказал хан-кам.

Туран на ватных ногах двинулся вперед, наравне с Гыром. Художник тоже дернулся, рука кунгая преградила путь.

— А как же я, ясноокий Кырым? Я имею дело чрезвычайной важности!

— Мы знакомы? — Хан-кам даже не обернулся, хоть и остановился. Так и говорил через плечо.

— Я — Аттонио из Пелитьеры, мастер живописи. Вы должны были обо мне слышать. Мы даже встречались…

— Это вы делали работу для Тувина? «Бестиариум»?

— Именно я. Именно.

— Книга бездарна, рисунки хороши. Но вам здесь не место, уважаемый.

— Как — не место? Самое место, ведь должен же кто-то запечатлеть знаменательнейшее событие в жизни Наирата? Должен же?

— У вас слишком специфическая манера рисования для такой работы.

— Она наиболее соответствует моменту.

— Вы заблуждаетесь, Аттонио из Пелитьеры, к тому же сильно, — произнес Кырым и повернулся к кунгаю: — Пусть этот человек побудет здесь, не прогоняй его. Но и не пускай дальше этой вот сосны.

Воин поклонился, принимая приказ, а Кырым все же удостоил мэтра взглядом.

— Думаю, вам вполне должно хватить. Отсюда видно достаточно. Запоминайте.

Тегин был высок и тонок в кости, это стало особенно заметно сейчас, когда он, готовясь к байге, снял доспех. Наброшенный поверх рубахи плащ, хоть и спасал от холода, но не скрывал неестественной худобы будущего правителя Наирата. Он и двигался нелепо: неестественная резкость жестов, словно тегин не в силах был управиться с собственным телом, вдруг сменялась столь же неестественной плавностью. Не человек — тень на стене.

Однако у тени есть лицо — типичного волоха. Смуглокож, узкоглаз, нос тонкий, губы пухлые. В нижней — серебряное кольцо, на котором дрожит от дыхания капля влаги. А вот и глаза — синие, яркие-яркие. Только чудится вот в этой синеве нечто нехорошее. Хотя, чего от волоха хорошего ждать-то? И Туран, стремясь избежать этого взгляда, поспешно согнулся в поклоне.

— Он из Кхарна? Это тот человек, о котором ты говорил? Отвечай!

Слово-удар, такой, который вполне может стать реальным. Плетью? Или сразу кинжалом, что виднеется за поясом?

— Да, это он, — не пытаясь скрыть раздражение, и даже как будто бы с вызовом ответил Куна. — Он. Кхарнец. Шпион.

— Я не тебя спрашиваю, Гыр. Не открывай рта без приказа.

В этот раз Куна не позволил себе даже засопеть, согнулся в поклоне, как совсем недавно кунгай и Туран.

— Да, мой тегин. Это тот самый специалист по редким животным, — сказал Кырым. — Я хотел представить его вам позже, в соответствующих обстоятельствах, однако уважаемый Гыр ускорил эту встречу. Как бы то ни было, ясноокий, я уверен — Туран будет полезен вам именно в свете вашей любви к животным. Моему коллеге стоило больших трудов доставить такого знатока. Особенно, с учетом некоторых осложняющих факторов, — короткий взгляд в сторону Куны. — Однако ради вашей милости преодолеваются любые препоны.

— Потом скажешь мне имя твоего старательного человека.

Вот и посмотрел на тегина. Нужно было в шатре оставаться, ждать Ирджина да молиться, раз уж выпал знак. За Карью и за себя молиться, сразу и наперед: здесь-то, случись подохнуть, и не отпоют толком. А ведь ясноокий Ырхыз запросто прибьет прямо здесь, если захочет. Один хороший удар и не станет Турана.

Один хороший удар и не станет тегина. Интересно, такой искры будет достаточно?

— Ты и вправду в животных разбираешься? — скрипнул снег под сапогами, лег на землю богатый меховой плащ, а смуглая физиономия с кольцом в губе приблизилась к самому лицу Турана. — Отвечай. Когда я спрашиваю, мне отвечают.

— Да… мой тегин. Я имел честь работать со сцерхами под руководством…

— Это не важно. И много сцерхов было?

Вполне достаточно, чтобы возненавидеть. Хотя их-то вроде и не за что, они не виноваты: на людях вся кровь человеческая. А на Туране — еще и сцершья.

— Да, мой тегин. Много.

— Это хорошо. — Тегин поднялся. — У меня тоже сцерх есть. Я самку ему хочу, чтобы не так одиноко было. Тогда, глядишь, и детенышей родят.

— Яйца. — Туран осмелился поднять взгляд. — Сцерхи яйца откладывают.

— Несутся, что ли? Как куры? А ты и вправду специалист, это хорошо. Эй, Куна, слышал? Он специалист и нужен мне. Ищи шпионов в другом месте!

— Мой тегин. — Кырым выступил вперед, заслоняя Турана. — Обстоятельства таковы, что…

Он, поднявшись на цыпочки, но все равно не доставая до уха тегина, что-то зашептал, быстро и судорожно дергая рукой, точно пытаясь уцепиться за воздух и вскарабкаться повыше. А Ырхыз и не подумал наклониться. Слушал он рассеянно, задумчиво, а может, и вовсе лишь вид делал, что слушает.

Пожалуй, на этом личную беседу можно было бы счесть оконченной, да и сам Туран совершенно искренне желал бы убраться с треклятой поляны куда-нибудь. Убраться и хорошенько обдумать внезапную идею.

Но желанию не суждено было осуществиться.

Эта четверка, поднимавшаяся по склону со стороны реки, издали привлекала внимание. Впереди, сминая снег, шел массивный жеребец бусой масти. Морда и грудь его были закованы в металл, в короткой щетке гривы виднелись синие ленты, а края синей же попоны почти касались снега. И плащ на всаднике тоже был синим. Следом, по протоптанной конем дорожке, спешил старик в старой лисьей шубе и съехавшей на затылок шапке. Он нелепо ковылял, опираясь на кривоватую палку, то и дело останавливался, чтобы отдышаться, и снова устремляясь к вершине холма. За ним, подобрав полы красной купы, спешила девушка. Та самая, черноволосая наир, встреченная некогда в Охришках. Майне… Ласковое имя, весьма ей подходящее. А старик, стало быть, Ум-Пан? Палач Шуммара? Раскрасневшаяся на морозе, слегка запыхавшаяся, Майне была чудо как хороша, а былой надменности и следа не осталось. Наоборот, на личике ее застыло выражение растерянное и даже испуганное. Последним, без особой спешки, шел темноволосый мужчина в сером плаще, вывернутом мехом наружу. Был он отчасти сед, но не стар, изуродован шрамом, что начинался под скулой и синюшным, точно набрякшим гнилою кровью, рубцом сползал на шею. В руках мужчина нес гербовый шест, с которого свисали девять разноцветных хвостов-огрызков и три серебряных шнура. Все — обрезанные больше чем на две трети.

— Он с ума сошел! Он точно сошел с ума, — тихий шепот Куны Гыра впечатлил куда больше, чем любой крик. Его посеревшее лицо выражало безмерное удивление и… страх? Куна Гыр кого-то испугался? Кого? Облезлого беззубого старика?

Выбравшись на поляну, всадник спешился. Был он рыжеволос и конопат, и ко всему показался смутно знакомым. Хотя нет, Туран не мог встречать его прежде, просто… Просто мало ли что почудится. Хозяин лошади, сунув поводья и шлем одному из кунгаев, поклонился тегину.

Наконец, добрёл и старик, согнулся в приступе хриплого, каркающего кашля. Он трясся, мотал головой, разбрызгивая слюну, и тегин, шагнувший было навстречу, отпрянул.

— Уберите это!

Ырхыз оттолкнул кама прочь, отпрыгнул и, столкнувшись с одним из шадов, выругался.

— Мой тегин! — взвыл старик, падая в снег. — Мой тегин, милосердия прошу! Милосердия! Прощения прошу! Преломи благославенцу мироносную, дай пищу спасительную покорным подданным, снова прими под руку свою!

Из-под полы драной шубы он вытащил круглую лепешку и протянул Ырхызу. Руки тряслись, и от этой дрожи осыпалась на снег светлые зерна кунжута и темные — мака.

— Милосердия! — тонким голосом подхватила Майне, следуя примеру старика. И поза эта, униженно-просящая, но в то же время исполненная изящества, вызвала острый приступ жалости. И кажется, не только у Турана.

Вытянулся рыжеволосый, положил руку на оголовье меча, то ли красуясь, то ли с трудом сдерживая гнев — знать бы еще, чем он вызван. Замер, окаменел тегин. Подобрался Куна Гыр, мигом забывший о Туране.

— Умоляю, брат мой, преломи благославенцу, — сквозь слезы проговорила девушка. — Одари ею, Всевидящего ради, сестру и деда твоего.

Брат? Она и этот варвар, будущий правитель волохов, брат и сестра? Да быть такого не может! Ни малейшего сходства, которое просто обязано быть между родственниками!

— Встань, — велел тегин.

— Не ради себя, — заскулил старик, пытаясь подняться.

Руки ему не подали, более того, и кунгаи, и сам Ырхыз, смотрели на Ум-Пана с брезгливостью и откровенной неприязнью. На внучку его, впрочем, тоже смотрели, хотя и с совершенно иным выражением. Но главное, что смотрели лишь на двоих, а потому и не обратили внимания на третьего, того самого, меченого шрамом. Он стоял на самом краю поляны, прячась в тени. Застыл и даже, будто бы, перестал дышать. Изуродованное лицо его исказилось, но отнюдь не боль была тому причиной: человек в упор, не пытаясь даже скрыть удивления, страха и растерянности, глядел на тегина.

Нет, это не просто восторг от созерцания правителя. Здесь другое.

Что он видел? Или, вернее будет спросить, кого?

Человек со шрамом быстро наклонился, зачерпнул горсть снега и обтер лицо, успокаиваясь. Кем бы он ни был, но уловка удалась, и теперь лишь подергивающееся веко да подрагивающие огрызки хвостов на шесте выдавали волнение.

А тегин вдруг оттолкнул кунгая в синем и, перехватив поводья, вскочил в седло. Подал коня вперед, чуть не сбив старика, но потом вдруг наклонился и выхватил лепешку из скрюченных пальцев. Поднял ее высоко над головой.

— Прощение? Ты надеешься на прощение?! — закричал он, и загомонившая было свита, вновь замолкла. — Ты, бывший хозяин замка Чорах?! Ты, которому вечно было мало? А не ты ли сам называл меня дурной кровью? Демоновым отродьем? Думал, я не знаю? Думал, что хватит куска хлеба, освещенного пьяным харусом?! За одно то, что ты посмел приблизиться ко мне, тебя можно растянуть лошадями. И тебя, Морхай, безмозглый идиот! А ты, Кырым… Ты ведь лучше всех знаешь, что сделал бы сейчас мой отец.

Тегин дернул за поводья, заставляя коня пятиться. Попятилась, отступая, и тегинова свита.

— Вы хотите, чтобы я преломил благославенцу? Для этого в кустах сидит с полдюжины харусов? Чтобы следить, не оскверню ли я себя непотребным действом? Может, вы и Вайхе притащили сюда?

— Мой тегин, — спокойно произнес Кырым. Одна рука его легла на поводья, пережав у самых трензелей, вторая — на мокрую шею жеребца. — Хэбу Ум-Пан, хоть и изгнан, но не лишен хвостов. Он — слово, некогда сказанное Всевидящим. Важное слово. Даже ваш отец не решился стереть его бесследно.

— Хорошо, я не буду гневить Всевидящего. Наоборот, я порадую его! Вам нужно примирение? Вам нужно одарение добрых подданных из руци правящей? Ну так я примирю. Я одарю!

Привстав на стременах, тегин окинул взглядом поляну. Замерли шады и нойоны, а с ними кунгаи, вахтангары, слуги. Затаились, опасаясь, что взгляд остановится на них.

— Элы, подойди. Быстрее! Стань там!

Из-за деревьев выскользнула фигура, закутанная по самую макушку в меховой плащ, и замерла у треноги.

— Ты, ак-найрум, да-да, с кривым лицом, сюда, живо!

Немного замешкавшись с шестом, мужчина со шрамом просто воткнул его в сугроб и тоже подошел к слабо дымящей жаровне. Странно оскалился и почесал рубец, вглядываясь в фигуру в плаще и не решаясь поднять глаза на тегина.

— Кхарнец, сюда.

Поначалу Туран даже не понял, что ясноокий Ырхыз обращается именно к нему. Понимание явилось вместе с ударом от Куны. Несколько шагов, скрипящий снег, иней на конском доспехе, широкое стремя и коричневый, намокший сапог. Ожидание удара — сзади или сверху, готовность встретить и ответить. Но нет, пропустили к жаровне, где уже стоят двое. Человек и… склана.

Даже удивиться не получилось, наверное, он устал удивляться этой стране.

— Слушайте все! — громко произнес тегин. — Я, Владетельный князь Аррконы, Юкана и Таври, светлейший тегин Ырхыз Эри Хэбу А-Ты, Серебряная Узда Наирата, одаряю этой благословленной лепешкой своих добрых подданных и слуг! Склану, ак-найрум и жидковолосого кхарнца. Я примиряю их друг с другом и всех — с собой! Отныне нет у нас обид и долгов. Моя милость безгранична, мой хлеб сладок, моя благословение крепко! Комше, Всевид!

Тегин разломил лепешку на три неравные части и, нагнувшись, роздал. Фигура в плаще, выпростав из рукава серую руку, сжала свой кусок. Ак-найрум, взял свой и почти сразу откусил. Последним принял дар Туран. Поднес ко рту, хватанул зубами и принялся жевать нечто безвкусное. С пальцев тегина слетели последние крошки и зернышки.

— Комше, Всевид, — повторил он.

Сразу с нескольких сторон подхватили молитву харусы. Вторя им, в разнобой, сперва нерешительно, но с каждым словом выравнивая ритм, загомонила свита. И ничего-то радостного, благословляющего не было в пении этом, напротив, угроза слышалась Турану.

Правильно, это ведь оскорбление, вперед шадов, вперед нойонов, вперед всех, кому кровью дано право кормиться из рук властителя, отдать хлеб недостойным.

Тегин спрыгнул на землю, завалив шест Ум-Пан. Перешагнул и устремился к небольшому походному столу, который накрывали слуги. Один из них, повинуясь жесту Ырхыза, кинулся с кувшином и кубками к троице. Подходил сбоку, сгорбившись, точно опасаясь оказаться причастным к совершенному тегином.

Но вот стихла молитва. Куна несколько раз ткнул в сосну кинжалом и успокоился. Кырым, осторожно взяв под руку тегина, повел какой-то неспешный разговор, а Морхай помог подняться старику Ум-Пан и его внучке.

Сестра? Возможно, но вряд ли единоутробная.

А ведь есть у ясноокого Ырхыза еще и младший брат по отцу, и мачеха. И род у нее, кажется, сильный. Да, завязался клубок, запутался.

Пресное тесто не лезло в горло, но большой глоток горячего вина с корицей протолкнул комок. Шрамолицый тоже пил жадно. Пил и смотрел то на оцепление, отгородившее их от наир, то на склану. Но заговорил именно с Тураном:

— Далековато тебя.

А взгляд цепкий. Впрочем, в нем нет ни ненависти, ни даже раздражения, обычного для волохов.

— Далековато, — согласился Туран, внимательно разглядывая случайного знакомца. Лет ему где-то за тридцать, может и больше, вон сколько седины нажить успел. Не высокий, но и не низкий, худощавый, но не сказать, чтоб сильно худой. А лицо ему Всевидящий явно наспех лепил: широкий лоб и плоские наирские скулы, но тут же кривоватый нос, впавшие щеки с жесткой щетиной и острый подбородок. Обветренные, сухие губы тянутся в слабой усмешке, но не потому, что человеку и вправду весело — шрам кожу стягивает. И оттого одна бровь кажется чуть выше другой, а глаз — слегка прищуренным.

Но шрам уже обычный, бледновато-розовый и нестрашный с виду, видать, примерещилось прежнее.

— Поговаривают, что у вас там прямо из земли бьют фонтаны вина.

— И вместо песка — сахара пополам с медом, — поддакнул Туран, отворачиваясь. Дальше пялиться на этого типа было неинтересно. — А следом за вином из земли булки выскакивают, и все — разной формы и вкуса. Ага, так и живем.

— Ясно, — сказал шрамолицый так, что стало понятно: и вправду ему ясно, где сказки, а где правда.

Туран сам бы хотел в такую землю попасть, чтоб и вино, и мед, и булки из земли. В Наирате-то все больше наоборот — в земельку, и не булки, а люди.

— Что всё это значит? — склана обвела поляну широким жестом, от которого неглубокий капюшон слегка съехал на плечи.

Шрамолицый чуть дернулся, подаваясь назад, но сделал всего полшага.

— Хотел бы и я знать, — процедил он.

А склана окончательно скинула капюшон.

Как на картинках из книги Ниш-Бака… Нет, иначе. Там склан светлолицы и нарочито нечеловечны, а эта почти как обыкновенная женщина. И в то же время необыкновенна. Вблизи серая кожа ее не кажется ни жесткой, ни каменисто-неровной, напротив, она гладкая, со стальным отливом. Или скорее мягко-жемчужным? Чуть синеватая, там где падает свет, и блеклая с теневой стороны. А на губах чернично-черная.

Склана, почувствовав взгляд, обернулась. Личико узенькое с несоразмерно крупным выпуклым лбом, тяжеловатыми надбровными дугами и круглыми, как у совы глазами. А волос почти нет. За что ее обрили?

— Но это ведь какое-то правило? Традиция? — спросила она. И говор иной. Даже не коверканье слов — здесь всё как раз гладко и напевно — скорее уж вибрация, словно звуки влетают не в уши, а проходят сквозь тело, заставляя мелко дрожать.

Шрамолицый сделал еще полшага, на этот раз в бок.

Отсюда было бы легче ударить склану ножом с размаху. Или, наоборот, защититься от ее выпада. Склана тоже чуть подвернулась на пятках, так естественно и незаметно, будто и не двигалась вовсе. Тем не менее позиция снова была восстановлена, более того — теперь она лучше могла видеть самого Турана. Интересно, у нее такие маленькие крылья, что умещаются под плащом?

— Что значит этот ритуал? — она настойчиво повторила вопрос. — Мне нужно понять.

И не только ей, Турану тоже хотелось бы.

— Ну… Примирение с благословенцей… Каган, ну и тегин — главная рука Наирата. Она наказывает, она и одаряет. Наказание — самое справедливое, дар — самый ценный. Хлеб… самый сладкий. Это напоминание об истинной силе. Все мы слуги под Серебряной Уздой и едим из рук ясноокого тегина, над которым сильнейший только каган и Всевидящий.

Наирец говорил наизусть, заученно и в то же время с сомнением, каковое пытался скрыть. Что все-таки он увидел? И зачем при тегине склана? Посольство ведь ушло, а она осталась.

— Все мы слуги, — эхом повторил Туран.

Они стояли вокруг треноги. Тлеющие угли то затухали, то разгорались от ветра, и еле заметные алые всполохи мазали руки, тела и лица.

— Не слуги. — Склана собрала с ладони маковые крошки и облизала пальцы. — Не слуги — новые потешные зверята. Он зверят любит.

В эту минуту Туран понял, что каждому из них есть, что сказать и о чем спросить. Также как и то, что не будет больше ни вопросов, ни ответов. Поэтому он просто произнес:

— Туран.

— Бельт, — почти сразу отозвался шрамолицый.

Дольше всех молчала склана, но и она выцедила:

— Элья.

От самого стола, поверх серебряного кубка, пристально и ревниво на них смотрел тегин. Ясноокий тегин Ырхыз, светлейший князь и будущий каган. Человек, жизнь которого связала множество странных узлов. В том числе и этот.

Значит, его смерть должна развязать все.

Эпилог

Очередной полдень миновал, а я всё еще жив.

Здесь светло, и сквозь узкие окна в потолке даже видно Око. Может от этого некоторые из них и дуреют? От того, что видят, а места мало? Надо будет устроить выгул, пусть порадуются. А еще — выпороть парочку нерадивых сволочей, пользующихся моим отсутствием.

Я успел соскучиться. Терпко пахнет влажной шерстью, подгнивающей соломой и холодно, резко — железом. Пятна ржавчины на прутьях, хрустнувшая под сапогом кость. Нет, не пороть. Одному — кисть. Левую. Второй пусть смотрит. Потом ему пальцы.

Скулеж. И они соскучились по мне? Или все равно? Уранк, высунувшись из соломенной кучи, распушил перья, заклекотал, приветствуя. Рыбные головы плюхнулись на камень рядом с гнездом, и он ухватил одну крючковатым клювом, поволок в солому. Ненавижу рыбную вонь, но здесь можно и потерпеть. Здесь интересно. Уранк смешно ест, придерживает голову и задними лапами, и передними, клювом отковыривает кусочки и квохчет ну точно курица. Пора бы ему когти подрезать.

А вермипс так и висит колодой на прежнем месте и только задние лапы панцирь поглаживают, хорошо хоть без скрипа. Может, наконец, уяснил, что я не люблю, когда он скрипит?

К самой решетке подошел науджин. Лениво шевелит толстыми отростками на башке: то ли присматривается, то ли прислушивается. Или не на башке? Ну да он всегда такой, поэтому не в счет. Всё равно получает свой сахар. Заодно и себе горсть на язык. Вместе хрустим. А дерьма-то в клетке…

Вот сцерх точно рад — дергает треугольной башкой, трясет хвостом, и мешок под горлом раздувает грозно. К решетке подбирается боком, принюхиваясь, выжидая. Вот оно, твое мясо, свежее, пахнет еще живым. Тоже бы можно откусить, но после сахарной сладости будет не то.

Корзина основательно полегчала.

— Ты вернулся? — Звонкий голос и скрип дверцы. Маленькой, под стать домику в клетке. Надо бы сказать, чтоб еще одну жаровню поставили. Мне бы не хотелось, чтобы Вирья замерз.

— Да, вернулся.

— Привез мне что-нибудь? — Он, ногой собрав солому в кучу, садится. И я сажусь напротив. Его бы подстричь. И помыть, конечно.

— Конечно. Держи.

На моей ладони фигурка лошади из синего стекла, ему должно понравиться. Некоторое время Вирья рассматривает ее, склонив голову набок, потом протягивает руку, касается пальцем морды, проводит по гриве, спине, и только после этого решается взять. Это не из-за страха передо мной, просто у него такие привычки. У них у всех здесь свои привычки.

— Мягкое стекло склан? — Вирья обнимает лошадку ладонями, дышит на нее. Мнет.

— Да. Видел такое?

— Только слышал. Это с твоей встречи?

— Да.

Под ловкими детскими пальцами фигурка поддалась и буквально через минуту уже напоминала сцерха. Я знаю об этом таланте Вирьи, и со стеклом у него должно получиться лучше, чем с глиной. Мне бы так хотелось.

— Как всё прошло?

Он любит задавать опасные вопросы. И никогда не спрашивает просто так. Иногда мне кажется, что в клетке вовсе не двенадцатилетний кхарнец, а кто-то несравненно более мудрый. И важный.

— Дядьки подписывают мир. Но не прекращают драться, — отчего-то говорю, совсем как с сопляком. С ним так — неправильно.

— Бывает, — но Вирья не обижается. Всегда спокоен.

— Еще — байга была.

— Кто-нибудь умер?

— Умер.

— А ты победил?

— Ну, можно сказать и так.

Снова он спрашивает о том, про что не хочется говорить. Но Вирья понимает без слов. Порой мне кажется, что он — единственный, кто вообще меня хоть как-нибудь да понимает. Ну и еще Элы могла бы, если б захотела. Вирья улыбается.

— Зато в пути родились новые нурайны.

— Почитаешь?

— Конечно. А еще — меня снова хотят убить.

— Тебе сказали об этом?

— Нет. Я просто знаю, я вижу, я шкурой чувствую, как они меня ненавидят. И догадываюсь, о чем думают. О том, что если сдохну, им всем станет легче.

Вирья скомкал синего сцерха, скатал в прозрачный шарик, а тот расплющил в тонкую лепешку. И снова смял, разделил на части. Сейчас он работал быстро, сосредоточенно. Из одного куска вылепил фигурку человечка, а из второго — крылья. А вместе получилась склана. Закончив, протянул мне.

— Но ведь ты еще жив, Ырхыз. Значит, в этом есть какой-то смысл.

Content

Карина Демина, Евгений Данилов
Наират-1. Смерть ничего не решает

Пролог

Триада 1.1 Элья

Триада 1.2 Бельт

Триада 1.3 Туран

Триада 2.1 Элья

Триада 2.2 Бельт

Триада 2.3 Туран

Триада 3.1 Элья

Триада 3.2 Бельт

Триада 3.3 Туран

Триада 4.1 Элья

Триада 4.2 Бельт

Триада 4.3 Туран

Триада 5.1 Элья

Триада 5.2 Бельт

Триада 5.3 Туран

Триада 6.1 Элья

Триада 6.2 Бельт

Триада 6.3 Туран

Эпилог