Артур Соломонов

Театральная история

Оформление Андрей Шелютто, Ирина Чекмарева

Редактор Мария Ноэль

Руководитель проекта Я. Грецова

Корректоры Инна Харитонова, Софья Мозалёва

Компьютерная верстка Ирина Чекмарева

Художник Андрей Шелютто

© А. Соломонов, 2011, 2015

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2017

Все права защищены. Произведение предназначено исключительно для частного использования. Никакая часть электронного экземпляра данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для публичного или коллективного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. За нарушение авторских прав законодательством предусмотрена выплата компенсации правообладателя в размере до 5 млн. рублей (ст. 49 ЗОАП), а также уголовная ответственность в виде лишения свободы на срок до 6 лет (ст. 146 УК РФ).

* * *

Людмила Улицкая

В романе «поле битвы – сердце человеческое», но человек этот – актер.

Театральное пространство, отображенное в литературе, не новость. В русской литературе прямым предшественником романа «Театральная история» Артура Соломонова был, вне всякого сомнения, «Театральный роман» Михаила Булгакова. Продолжение этой темы и ее развитие мы видим в романе нового автора Артура Соломонова. Разделяющие эти два произведения десятилетия меняют конфигурацию: театр по-прежнему существует между молотом и наковальней, между творческими идеями создателей спектакля и диктатом власти. Древние, как мир, амбиции тщеславных творцов, порой и исключительно талантливых, и сопротивление не менее одаренных приспособленцев.

В наше время меняется конфигурация – в романе Соломонова появляется еще одна действующая сила – церковь. И как это рифмуется с теми временами, когда именно со стороны церкви театр испытывал особенно сильное давление. В романе «поле битвы – сердце человеческое», но человек этот – актер.

Актер – издревне мужская профессия. В античном театре женские роли исполняли актеры-мужчины. Наш герой получает ошеломляющее предложение сыграть роль Джульетты… Более полувека тому назад был проведен ныне забытый, но в пятидесятые годы вполне заметный театральный эксперимент: в роли Гамлета в театре Маяковского выступила актриса Вера Гердрих… Она не сказала нового слова в истории постановок великого произведения. Но это было яркое событие, предвосхитившее новое отношение к гендеру, о котором, впрочем, тогда еще и не задумывались.

Новый роман и об этом тоже. Но главное, конечно, в том, что перед нами интересная, хорошо написанная книга и мы наблюдаем сегодня старт нового автора с потенциями сатирика и психолога, и вне всякого сомнения, будет интересно наблюдать, в каком направлении в будущем пойдет Артур Соломонов. А то, что литературное будущее состоится, не вызывает сомнений.

Лия Ахеджакова

«Театральную историю» я пропускала через свои боли, унижения, радости и невостребованность

Этот роман касается лично меня. Ведь театр – это моя жизнь. Потому я книгу Артура Соломонова прочитала запоем.

Но я не исключаю, что читатель, от театра далекий, может не сразу разобраться, в чем там дело. А я, как человек театра, погруженный в эту атмосферу, в ее трагедии и страхи, «Театральную историю» волей-неволей пропускала через свои боли, унижения, радости и невостребованность. Тем более что я детство свое провела в бедном послевоенном провинциальном театре, которым руководил мой отец. А ведущей актрисой этого театра была моя мама, молодая (а потом и не молодая), талантливая, красивая актриса с туберкулезом легких. С утра до ночи наш дом раздирали театральные страсти.

Но мой личный опыт – московский театр, может, и очень небогатый, но очень известный. В силу особых взаимоотношений наших властей с российской культурой она всегда была содержанкой у органов, ею командующих. Так было в советские времена. А в постсоветские времена культура стала содержанкой у структур, имеющих большие деньги. А кто платит, тот чаще всего танцует «даму». Тот и диктует художнику, что рисовать, как рисовать и, главное, КОГО рисовать. В романе Соломонова выражена эта трагическая ситуация, когда талантливейший режиссер с воспитанным им коллективом актеров, уважаемый и любимый всем городом, оказывается во власти спонсора – человека без Бога, без веры, необразованного, но пользующегося поддержкой церкви… Получается, что и духовность спонсируется? Получается, что и она работает на имидж богатого дяди и под его капризы?

В моем театре я не знала трагедий, которые описаны в романе. Хотя закрывали спектакли, хотя шли какие-то войны, которые прошли мимо меня. Но я познала, что такое невостребованность, ожидание роли и по восемь лет, и по десять. Притом что я не была забыта зрителями благодаря киноролям и прекрасным режиссерам, у которых снималась. Была известность, но не было ролей.

Меня совершенно потряс образ неординарного, очень мощного режиссера Сильвестра Андреева. Потрясли и его слова: «личность актера нужно перемолоть, и только тогда герой, которого он играет, займет в нем, актере, подобающее место! Актера надо унизить, а хорошего актера раздавить». Собственную 15-летнюю дочь он не пощадил, унизил перед актерами ради поиска подлинных страстей, бушующих в великой пьесе Шекспира. Карлика Ганеля растоптал, унизил ради роли, ради болевых точек, ради скрытых где-то в подсознании актера комплексов, открывающих путь к роли. Я знаю такого великого режиссера. Черты Сильвестра Андреева – хрестоматийные черты. Слава Богу, миловала судьба: те режиссеры, с которыми я работала, начиная с Галины Борисовны Волчек, никогда ни на мне, ни на моих партнерах не шли такими страшными путями к природе страстей, бушующих в настоящем талантливом спектакле. Но… лично я сама терзала себя в отчаянном бессилии перед загадкой Образа…

Однако же этот роман – не только о театре. Он о современной культуре, которая в России оказалась в новой, совершенно неожиданной ситуации. Я считаю, что «Театральная история» – очень увлекательное и очень полезное чтение для тех, чья жизнь связана с культурой.

Театральная история

Будильник кукарекнул – и сон погас.

Лицо Александра исказила недовольная гримаса. Он уже давно собирался сменить звук будильника, но каждый вечер забывал это сделать. А потому утром его неизменно будил хрипловатый приблатненный петух.

Мобильный мерцал и кукарекал все громче, все настойчивей. Александр протянул руку к тумбочке. Прошептал в полусонной ярости: «Заткни уже… поганые свои трели…» – и вырубил петуха. Попытался вернуться в сон. Но путь был закрыт. Тогда он решил избавиться, наконец, от утренних петушиных воплей. Приоткрыл левый глаз («пусть правый еще немного поспит») и, брезгливо прищуриваясь, зашел в «настройки». На экране появились какие-то значки. Каждый требовал внимания. Осмысленного подхода. Точной реакции.

Александр засунул телефон под подушку. «Успеется, я все равно пока еще в полусне-е-е, – протянул он. – И лучше бы сон продолжался…» В этом волшебном сновидении он стоял на бездонной и бескрайней сцене и декламировал Шекспира. Он закончил монолог, и наступила пауза. Та самая, боготворимая артистами всего мира пауза, когда зрители, потрясенные увиденным и услышанным, еще не имеют сил, чтобы выразить восторг. Наконец пауза истощила свое великолепие, и со всех сторон раздалось безбрежное «бра-а-а-во-о!».

Невидимая публика любила его пламенно. Александра не смутило, что он декламировал в темноту колоссального зрительного зала слова Джульетты, а не монологи Гамлета. Роль принца Датского он любил, о ней мечтал, и разве с актерами бывает иначе? «Мало ли почему я во сне женскую роль исполнял… – Он обвел потолок мутными от сна глазами. – Все равно, как было приятно!»

Контраст сна с реальным положением вещей был ра-зительным. Александр, актер амбициозный, годами жил в тени своих успешных коллег. Слава снисходила только во сне, а явь была пронизана ощущением тотального, бескрайнего неуспеха.

Александр приподнял одеяло. Не увидел под ним ничего вдохновляющего. Опустил руки со вздохом. Заметил: из-под одеяла выглянула пятка. Вид голой одинокой пяты привел артиста в уныние. Он оглядел свою спальню, сотворенную из икейской мебели, – спальню, имевшую в Москве, да и в любом городе тысячи близнецов. Александр медленно поднялся с кровати и подошел к окну. Приготовился распахнуть свой «домашний занавес» – так он называл пестрые занавески, на которых конфликтовали кричаще-яркие цвета: красный, оранжевый, светло-зеленый. Резким взмахом раскрыл их и выглянул в окно. Разгорался летний день. Пейзаж за окном был совершенно равнодушен к актеру: погасший в четыре утра фонарь, облупившиеся скамейки, бредущая тихим шагом старуха, открывающий дверь машины краснолицый мужик.

Александр явился людям, но ничто не изменилось, никто не изумился. «Быть или не быть – вот в чем вопрос», – прошептал он равнодушным заоконным зрителям. И негромко засмеялся: «Так вот потихонечку я и сойду с ума без ролей».

Актер снова лег на кровать и прикрыл глаза. Повернулся на бок и тихонько застонал: начинался новый день, который, невзирая на пение птиц, яркость занавесок и солнца, не принесет ничего, кроме разочарований.

Александр стонал все художественнее: ритм то учащался, то замедлялся, стоны были то тихими и печальными, то обвинительными и мощными, и даже в паузах таилась скорбь. Так складывалась мелодия страдания, которая утешала Александра.

Артист занимался художественным стоном около часа. Стонал он на юго-западе Москвы, в своей однокомнатной квартире. А в это время на северо-востоке того же города, в квартире побольше, решался вопрос поистине трагический, вопрос жизни и смерти: быть или не быть тому, кто (если все обойдется) станет ближайшим другом Александра.

Жест носа

– Ты прав. Этого делать нельзя, – сказала Варвара Николаевна, женщина пятидесяти двух лет, суровая и полноватая. Решение далось ей нелегко. Синяки под глазами свидетельствовали: эта ночь проведена без сна. – Но все ж таки, – добавила она, как всегда, растягивая слова в моменты огорчения, – это настоящая катастрофа для меня.

В комнате, кроме кошки Аделаиды, в просторечии Ады, сидел Андрей Семенович, муж Варвары Николаевны, и смотрел на супругу со страхом и восхищением.

– Я знал, Варенька, я знал, что ты не станешь… не станешь… подвергать ее… такому… такому кошмару… Аборт – самое ужасное, что может быть…

– Видимо, – глаза супруги полыхнули злобой, – ты богат. Но почему же я об этом ничего не знаю?

– Я богат? – насторожился муж. – Так и я об этом ничего не знаю.

– Раз ты так легко отказываешься от породистого приплода – ты богат.

– Варенька, клянусь, в следующий раз…

– Я тебе ее не доверю больше! И думать забудь! Завтра к нам должны были принести Якоба, завтра! Ты хоть помнишь об этом?

– Да, я виноват, виноват… Но вдруг наша Адочка его бы не полюбила?

– С чего ты это взял? Ты зоолог?

– Нет, – тихо, виновно сказал он.

– Ты сердцевед?

– Нет, – еще тише, еще виновнее молвил Андрей Семенович.

– Вот именно. А я уверена: Ада полюбила бы Якоба! – победно сказала Варвара Николаевна, но ее радость длилась лишь секунду. – И через три месяца мы бы уже продавали котят!.. Полюбила бы, продавали бы, – добавила она, укоризненно нажимая на частицу «бы». – А с этими – что прикажешь делать? Сам топить их будешь?

От ярости ее ноздри раздулись. Муж знал, что за этим, как он его называл, «жестом носа», может последовать новый этап головомойки, которая с короткими передышками продолжалась с тех пор, как он признался в своем преступлении. Он недоглядел. Две недели назад, прогуливая на поводке их любимицу, он недоглядел. И чистопородная кошка Аделаида, приплода от которой ждали элитарные московские семьи (котята были распроданы заранее – их ожидалось, по словам ветеринаров, не менее шести), совокупилась с безродным дворовым котом.

Любовь была молниеносной. А потому памяти Андрея Семеновича удалось сохранить только три кадра: прыжок тощего и гибкого кота Баяна; его беспородная морда – под хвостом их принцессы; и самый непристойный кадр: в его Аделаиду, окруженную почтением ветеринаров, любимицу парикмахеров, – проник дворовый кот…

К трепету перед женой (скандал будет отменный, это Андрей Семенович знал наверняка) примешивалось печальное изумление: как быстро отдалась его любимица, как легко было преодолено расстояние между высокопородистым и беспородным.

Аделаида забеременела.

Это означало, что московские семьи останутся без котят, о которых мечтали. Вздохнули глубоко старушки, всплакнули дети, но Варвара Николаевна твердо им пообещала: в следующий раз надзор будет неусыпным, и котята родятся без малейшей дворовой примеси.

А когда появились на свет те, кто был допущен в него из жалости, сердце суровой Варвары Николаевны (а могло ли быть иначе?) затрепетало от нежности. Она была счастлива, что позволила им остаться. «Ты был прав! – повторяла она мужу, глядя на котят. – Этого делать было нельзя!»

Варвара Николаевна с невероятной энергией стала рассовывать котят в хорошие руки. Муж помогал ей, чем заслужил окончательное прощение. На его счету была самая удачная сделка: он за большие деньги всучил полупородистое животное актеру, который за месяц до этого внес залог за тварь королевских кровей.

Это был тот самый, успешный в своих снах артист. Андрей Семенович убедил его, что всякая смесь – в чувствах ли, в людях ли – крепче и интереснее, чем нечто однозначное. Аргумент подействовал на актера. Он взял черно-белое животное на руки, слегка подбросил (котенок хрипло мяукнул от ужаса) и сказал что-то многозначительное насчет легкости, тяжести и Милана Кундеры. Андрей Семенович не очень понял, но кивнул одобрительно. Особенно актера тронуло, что котенок (как и его братья-сестры), еще будучи зародышем, едва не пал от руки ветеринара, делающего аборты. Артист сообщил, что видит мистическую связь между своей судьбой и судьбой котенка. Услышав такое признание, Андрей Семенович стал вежливо прощаться. Пересчитав за дверью деньги, он изумился и своей проворности, и некоторой – необременительной и даже слегка обаятельной – неадекватности артиста. «Впрочем, им на роду так написано», – подумал Андрей Семенович и поспешил к жене: объявлять о своем коммерческом триумфе.

Жизненные пути котят со смешанной кровью теряются в коридорах и комнатах московских квартир. За исключением того, которого приобрел Александр. Он назвал его Марсиком и после первого же кормления стал рассказывать ему о своих бедах.

Меня, еще не рожденного, приговорили к театру

Шла первая неделя совместной жизни Марсика и артиста.

Вечером Александр пришел домой из театра, накормил кота и ответил на звонок мамы: «Да-да, все в порядке, сейчас роль учить буду».

Он – стоит ли его осуждать? – скрыл от матери, что новую роль неизбежно выучит сегодня же, в тот самый день, когда ее получил. В спектакле «Дни Турбиных» ему поручили играть одного из солдат-белогвардейцев.

Подойдя к зеркалу, Александр стал репетировать, произнося то с гневом, то с насмешкой, то со смирением: «Так точно!» Исчерпав весь возможный диапазон эмоций, он загрустил. Не надо быть ясновидящим, чтобы предвидеть: эта фраза вряд ли произведет фурор в зрительном зале. Со скорбью оглядев свое отражение, он отчалил в сторону дивана, лег и стал писать в дневник, который вел очень давно, со времени первой детской обиды, когда поделиться было не с кем, а чувства переполняли и нашли наконец чернильный выход. С тех пор он усердно заносил в дневник все совершавшиеся с ним события. В шкафу за книгами скрывались десятки тетрадей с откровениями Александра.

Он относился к себе предельно серьезно. Любой стакан казался ему предвестником бури. Бурлил Александр большей частью по поводу своей непризнанности и даже попытки философствовать завершал жалобами: «Вокруг меня столько людей, словно застрявших между жизнью и искусством, как будто требующих, чтобы я их досочинил, а главное – доиграл. Люди кажутся мне набросками, черновиками, которых Бог, если так можно выразиться, недотворил. Возможно, Он доверил это мне? Порой я чувствую в себе неиссякаемую силу – это волнами поднимается мой ответ на приглашение к сотворчеству.

Но почему тогда я лишен успеха? Почему изо всех слов, которые я в течение сезона произношу со сцены, можно составить лишь один коротенький моноложек, в котором будут только безликие слова: "Нет" ("Ричард Ш", стражник), "Да" ("Собака на сене", слуга), "Спасибо, я справлюсь" ("Месяц в деревне", прохожий), "Как это вам удалось?" ("Слуга двух господ", посетитель трактира), "Так точно" ("Дни Турбиных", белогвардеец), и наконец главная моя реплика, самая длинная за мою театральную жизнь: "В конце концов, в его годы это обычное дело" ("Калигула").

Добавлю ли я к своим актерским победам хотя бы несколько предложений, где были бы – о, мечта! – прилагательные?»

Были в дневнике Александра три страницы, написанные красной ручкой. Озаглавлены пафосно: До сотворения меня. Александр понимал, что название не вполне точное. Но оно ему так полюбилось, что он не мог от него отказаться.

Актер со священным трепетом написал о том моменте, когда его, «еще не рожденного, приговорили к театру».

До сотворения меня

«…От ярости его ноздри раздулись – он мгновенно это почувствовал.

Она с усилием сглотнула – так она делала всегда, борясь с гневом, словно пытаясь протолкнуть его куда-то вглубь, избавиться от него.

Он снова почувствовал обжигающую волну ненависти: ведь он давно знал, что этим движением она пытается подавить свое презрение к нему.

В одно мгновение они решили заговорить и высказать до дна свою ненависть, не оставить неназванной ни одну ее черную грань. Сейчас будет поставлена точка, и из комнаты, где воздух пропитан злобой, выйдут два свободных человека.

Но все случилось иначе. У нее вдруг сдавило горло, она сделала два шага к нему, обняла и приложилась к плечу щекой. Он обнял ее и что-то зашептал, и через несколько минут они уже не верили, что совсем недавно ненависть была так ощутима.

– Ты прав. Этого делать нельзя, – сказала она, и когда он великодушно попытался протестовать, прикрыла его рот ладонью.

…Когда спрашивают день моего рождения, я его, конечно, называю. Но если бы я не боялся показаться дураком, я бы рассказывал о том мгновении, когда моя мать обняла отца. Тогда мне было позволено остаться.

Я, двухнедельный сгусток, заставил двух взрослых, чужих друг другу людей заключить мучительный союз. Они оба надеялись на лучшее, но очень скоро поняли: им предстоит долгое путешествие, лишенное любви.

В момент бессильной (нет, напротив, весьма сильной) ярости мой отец рассказал (нет, он это выпалил, как пулеметную очередь из раскаленных слов) мне о том дне, когда было принято решение в мою пользу.

Когда я это услышал, мне было одиннадцать лет. Уже тогда, глядя в налившиеся яростью глаза отца, я понял, что узнал то, чего не должен был знать никогда.

Тем же вечером я спросил маму. (Дверь в комнату отца была закрыта уже несколько часов, казалось, он заперся там от стыда, сам не понимая, как мог рассказать мне об этом.) Она мыла посуду. Остановилась – я слышал, как сливается вода в жерло раковины.

– Чепуха, злобная чепуха. Как же ты довел его до такого?

И она продолжила мыть посуду, только гораздо быстрее. Мама – фанат чистоты – не замечала, сколько остается на тарелках причудливых, очертаниями похожих на медуз пятен жира. Но я-то это отметил, а через час увидел, что мать стоит у двери в комнату отца. Она стояла не меньше минуты и ушла.

Через пять лет, когда эта история овладела мной, и корежила меня, и вызывала смех и презрение к обоим, и жалость к себе, и чего только не вызывала, я спросил маму снова. Момент был правильный: после вечеринки она была нетрезва и снова поругалась с отцом. Мама сказала, что оставить меня хотела она, а он сопротивлялся. Что это была минутная слабость мужчины и что я должен простить отца.

– Ты тоже не очень-то обрадуешься, когда какая-нибудь твоя девушка сообщит, что мне, твоей матери, предстоит стать бабушкой.

И в трезвом виде мама не старалась скрыть свой феноменальный эгоизм, но эта фраза, сконструированная ее пьяным мозгом, побивала все рекорды – а их она ставила каждый день. Что из того, что я в принципе могу стать отцом – какие пустяки. Эпохальность возможного события заключалась в ее превращении в бабушку. И фраза "какая-нибудь твоя девушка" – тоже весьма типична для мамы. Моя девушка может быть только "какой-нибудь".

Родители противоречили друг другу в одном маленьком пункте – кто был за меня, а кто против, но главного уже не отрицали. Я – человек, который существует только благодаря тому мгновению, когда мама решила, что объятия лучше, чем вопли. Я сам – случайность…»

На этом три гневные страницы заканчивались. Внизу стояло многоточие – знак того, что проблема не осталась в прошлом. Она владеет настоящим и претендует на власть в будущем.

Я убью его троном

На следующее утро мобильному прокукарекать не удалось. Будильник был поставлен на десять, а звонок телефона раздался в полдесятого. Александр нажал кнопку ответа и услышал голос своего коллеги, актера Семена Балабанова. Он грохотал, он возмущался: «О люди! Порожденья крокодилов!» – не здороваясь, прорычал Балабанов шиллеровский текст. «Кто ж сомневается-то», – сонным голосом ответил Александр. «Ага! Тебе смешно! Так посмейся же громче! „Ромео и Джульетту“ будут ставить! И кто сыграет Ромео? Кто?» – «Кто?» – тихо переспросил Александр и получил в ответ рев: «Сергей Преображенский! Смейся теперь, паяц!»

Александр недолюбливал Балабанова – размашистые жесты, раскатистый голос, повадки провинциального трагика девятнадцатого века ему претили. Потому об откровенном разговоре с Балабановым не могло быть и речи. Александр не стал обсуждать с ним назначение. Тем более что он знал: чем больше он скажет, тем больше Семен процитирует. Причем фантазия Балабанова разбушуется неимоверно. Он понесет по театру: «Утром Сашке звонил! Он в полнейшем шоке! Он упал со стула – я своими ушами слышал грохот! Упал и говорит: „Этому смерду, этому плебею, этой каракатице, этой сороконожке, этой инфузории дали роль Ромео! Я увольняюсь! Я уже уволен!“»

Во избежание подобных монологов Александр сказал сдержанно: «Я не удивлен». «И это все?» – пророкотала трубка. – «А что тут скажешь?» – «Тогда прощай!» – «Да, увидимся сегодня».

День оказался еще мрачнее, чем Александр предполагал.

Он медленно пошел в ванную – тяжелые мысли пригибали его к холодному кафельному полу. На свое отражение в зеркале он смотрел с печалью. Брился осторожно, бережно, не вполне понимая, для кого и зачем совершенствует свое лицо.

Выходя из дома, он и предположить не мог, что этот день, начавшийся так печально, станет одним из самых радостных в его жизни.

…Вечером он прибежал домой и сразу бросился к дневнику.

Любовь и ненависть вышли из берегов.

«Утром мне сообщили, что роль Ромео уплыла от меня. Я был раздавлен. Смешно, но я надеялся. Судьба давала мне знаки… Но снова главную роль будет играть Сергей Преображенский – человек, которого я ненавижу с такой силой, словно он сжег мой дом, убил детей, убил само мое будущее…

Моя ненависть – существо живое, разумное и (я в этом уверен) хитрое. Она выработала стратегию выживания: когда мной овладевает ирония, она смеется вместе с ней, она совершенно согласна: да-да, само ее существование – нелепость. Но, смеющаяся, презирающая себя, она никуда не уходит. …Какая кара страшнее всех? Быть непризнанным актером. Это когда отвергнуты не дела рук твоих, а ты сам, душа твоя и тело. Вот это тело, которое не притягивает восхищенных взглядов, не вызывает вожделения у юных поклонниц, не выделяет особых феромонов, на которые летят фотографы. И режиссеры, глядя на меня, не прищуриваются в раздумье: не пригласить ли это породистое животное в новый спектакль или фильм?

Отвергнута и душа, которая никак не может взобраться на нужную высоту и уныло плещется в лужице ненависти. Но эта лужица становится мировым океаном, когда я стою на подмостках и все бинокли шарят по сцене в поисках моего врага, и находят, и с этого проклятого момента только ему одному дарят крупные планы. А где взять силы, чтоб вынести крики "браво", обращенные к нему? Когда я стою на сцене, я верю: эти вопли летят из зала лишь для того, чтобы унизить меня…

И чаша переполнилась. Сегодня утром, сразу после звонка Балабанова, я принял решение. Нужно уничтожить моего врага. Того, кому я каждый день с восхищенно-преданной улыбкой (как долго я ее репетировал – это одна из моих лучших мини-ролей, но кто ее оценит?) пожимаю руку.

В нашем самом популярном спектакле, "Ричарде III", трон взлетает вверх – и публика замирает от восторга. Мой враг часто красуется перед публикой прямо под этим королевским сиденьем. Нужно просто ослабить крепления – и подарить нашему ведущему актеру шикарный посмертный символ: он будет раздавлен собственным троном. А зритель будет восхищен: как великолепно наш кумир играет покойника! Бездыханный, бездвижный, он получит последнюю порцию аплодисментов. Среди его смертей, продуманных с такой тщательностью, сыгранных с такой убедительностью, эта будет самой совершенной – ведь его партнером наконец-то буду я. Интересно, а его поклонники потребуют назад деньги? Каждый возвращенный билет послужит мне утешением в тюрьме, если судьба все-таки возьмет с меня налог за своеволие.

Этот план зародился у меня дома, а донашивал я его по пути в театр. В метро я почти совсем уверовал в его осуществимость. Спасибо нашему режиссеру – он любит такие штуки, как взмывающий в небо трон, хотя прекрасно знает, как нерадивы рабочие сцены, и прекрасно знает, как я хотел сыграть Ричарда… Нет, хватит. Довольно! Раздавить! Я, случайно оставленный жить, организую своему врагу случайную смерть.

Я представил Преображенского, вальяжного, самовосторженного, источающего аромат дорогого парфюма, и меня охватило такое отвращение, что стало трудно дышать и даже пришлось остановиться. Я отдышался и пошел быстрее, с наслаждением думая, что каждый мой шаг не только приближает меня к театру, но и моего врага к смерти.

Но тут случилось непредвиденное событие, которое вышибло из меня мысль о мести. Подходя к зданию театра, я увидел, как ветер поднимает юбку девушки, что стоит у служебного входа. Я понял: мне указывают путь. Если ветер заигрывает с ней, разве может стоять в стороне человек, который родился благодаря ненавистным взглядам и примирительному шепоту? (О значении ветра в моей жизни я надеюсь успеть рассказать.)

Я подошел к девушке и повторил ветреное хулиганство. Открылись очаровательные трусики (я эротоман – так, по крайней мере, мне говорили мои подруги). А ту великолепную часть тела, что таилась под юбкой, Тинто Брасс обязательно сделал бы главной героиней одной из своих картин. Если б только увидел.

Я был ошеломлен дерзостью своего поступка. Ошеломление смешивалось с восхищением: ветер не ошибался. Возможно, он тоже был эротоманом. Моя левая щека загорелась от удара. И сразу – правая.

– Может быть, хватит? – робко потребовал я. – Хотя за такое великолепное зрелище я готов расплачиваться пощечинами. Сколько ударов стоит увидеть вас обнаженной?

Я прикрыл глаза в ожидании новой пощечины. Но услышал смех. И задал вопрос:

– Вы знаете пьесу Андреева "Тот, кто получает пощечины"? Теперь я готов исполнить там главную роль. Что? Вы там играли? Вы тоже актриса?.. Ну в смысле… Вы ведь меня поняли, да?

…И мы обогнули фонтан, и пошли на площадь, и я ее поцеловал.

Она лгала мне, что играла в пьесе Андреева и имела успех. Я лгал ей, что получил главную роль в предстоящей премьере и начинаю репетиции. Что же произвела на свет вереница мгновений такой отменной, такой приятной лжи? Я влюбился. И – я почти уверен! – влюбилась она. И мой враг остался жить.

Сейчас – я в этом тоже уверен! – Сергей Преображенский пьет свой вечерний йогурт и ощупывает языком верхние зубы. Ведь – событие планетарного масштаба! – ему поставили пломбу! Представляю, как он актерствовал в кресле дантиста, как завывал и пытался воздеть руки к небу, мешая врачу. Сейчас он с увлечением проводит языком экскурсию по зубному ландшафту. Он беззаботен. Он получил главную роль. Я тоже получил роль. На сцене жизни! Какую, разобрать пока не могу…»

Александр отложил ручку в сторону. Но почувствовал: сказал не все, что необходимо. «Да! Ее лицо! Ее имя!» – воскликнул он. И слова ринулись: «Ее зовут Наташа! Веснушки! Они всегда казались мне кокетливым призывом женщины мужчине: „Играй со мной!“ Но ее веснушки – иные. У нее иное все! Глаза! Может, мне почудилось? Но они меняли цвет: от голубого к зеленому…»

Влюбленный Александр еще долго писал в дневник – он восхищался, надеялся и трепетал.

Он не знал, что думала Наташа до встречи с ним, во время нее и после: «Я стояла у театра, не решаясь войти. Я мечтала здесь играть и знала, что этого не случится. Ветер поднимал мою юбку, но я препятствовала ему довольно вяло – все, что он показывал, было соблазнительно, и в этом я гораздо больше уверена, чем в своем таланте. А ведь именно его я пришла показывать – талант. Помощник режиссера ждет меня за красно-серой дверью, за полированным столом. Так мне описывала эту экзаменаторско-экзекуторскую комнату подруга, которой здесь сказали прохладное "спасибо" и закрепили его сочувственным взглядом, едва она начала читать монолог леди Макбет. Она отдалась роли, застонала: "Я младенца вскормила; знаю, как его любить: но пусть бы улыбался мне; исторгнув сосец из нежных уст его, я череп ему бы сокрушила, и…" – "Спасибо!"

Моя подруга ушла из кабинета, так и не выйдя из роли леди Макбет. Она приходила в себя (или точнее будет – возвращалась в себя) уже на скамейке около театра. Показалась, что ни говори… Мне ненавистно это дурацкое театральное слово "показываться", хоть я и актриса. Бродим по театрам, и показываемся, и показываемся, и каждый раз кто-то квакает тебе в лицо свое "спа-сибо!"…

Вдруг чья-то рука подняла мою юбку гораздо выше и наглее ветра. И когда я хлестала наглеца по щекам, то была почти счастлива – этот симпатичный дурак избавил меня от еще одной неудачи. Теперь я уже, как говорится (это выражение я тоже ненавижу), "не в настрое". И "показываться" не пойду.

А потом начались поцелуи, и я подумала: как будто театр, о котором я так мечтаю и которого так боюсь, сам приблизился ко мне, пусть даже через него, который врет о своих успехах, но я-то знаю, кто он в этом театре. Мне так нравится их главный актер, Преображенский, мне кажется, я бы даже позволила своему смиренному мужу страдать из-за него, но… Меня, актрису неприметную, целует самый заурядный актер моего любимого театра, а это значит, что в мире царит гармония.

Саша порывался проводить меня, но я захотела поехать домой одна. Он горячо повторял: "Завтра, завтра", засовывая в мою сумочку клочок бумаги. Я зашла в трамвай, улыбнулась ему (в моей улыбке должно было чувствоваться окончательное прощание, ведь я больше не собиралась его видеть). Когда трамвай тронулся и Саша скрылся из вида, я достала клочок бумаги. Там был – как самонадеянно! – адрес, а не телефон: "Теплый стан, Преображенская улица".

Чем ближе трамвай подъезжал к моему дому, тем яснее я понимала, что захочу увидеть Александра, живущего на улице Преображенской…»

Сквозь Бетховена

Сон мой был легок и бесстрашен, и даже петух не внес дисгармонию в мое утро. А когда пришла Наташа, мы не сказали друг другу ни слова, даже не было приветствий, меня понесло к ней, в нее, и мне снова казалось, что ветер помогает мне освобождать ее от одежды. Задернутые занавески, нежность, переходящая в яростное желание, стон, пот, покой-сигарета, диск доиграл, пот испарился, ее волосы на моем плече, прикосновение-пробуждение, и снова яростное желание. Это была страсть. Пройдет месяц, прежде чем во мне тусклым светом загорится подозрение: похоже, это только моя страсть. Но сейчас, перебирая ее волосы после нашего второго раза, столь же ошеломительного, как и первый, я слушаю, как успокоительно звонит телефон. Мне все равно, кто пытается дозвониться, я знаю, что никто не прорвется ко мне сквозь Бетховена. Ведь на моем мобильном телефоне стоит его пьеса для фортепиано «К Элизе». Мне верится, что после такой музыки в мою жизнь не ворвется сигнал катастрофы, SOS, вопль «Ты уволен!», всхлип «Я ухожу от тебя…» или другие, столь любимые телефонами всего мира крики, зовы и причитания…

Так и случилось. Крики, зовы и причитания обходили меня стороной. Месяц! Целый месяц!

И дни потеряли имена, а время перестало исчисляться часами и тем более минутами. Оно стерлось под напором моего счастья. Страсть отпускала мои грехи – настоящие и будущие, и все заговоры прошлого теряли силу.

Ах, мое внутреннее индийское кино! Мальчиком я любил эти истории, тревожащие слезные железы. С необыкновенно прекрасными женщинами и мужчинами только двух сортов: отважно-красивыми и коварно-уродливыми. С жаждой мести и торжеством добра. Среди гор, обдуваемые ветрами с юга-запада-востока-севера, окруженные немыслимо-зеленым цветом, влюбленные танцуют страстный и целомудренный танец. Целомудренный – потому что влюбленные непоправимо одеты по причине высокой кинематографической морали. Страстный – ибо все движения полны надежды, а одеяния, кажется, вот-вот исчезнут в потоке желания. Камера тоже пляшет вокруг них, и мелькают небо, руки, горы, губы, ступни с браслетами, смуглые запястья и снова небо. Я был уверен: через месяц после такого танца женщина почувствует, что беременна.

К чему это детское воспоминание? Просто мое счастье было столь же бесхитростно, как восторги танцующих жителей экранной Индии. И столь же неправдоподобно, как любое кинематографическое счастье. А потому оно заканчивалось, когда суровый и потный режиссер кричал в рупор, что съемки завершены.

Наша с Наташей счастливая сцена длилась – я потом подсчитал это – тридцать один день. А затем кто-то свыше рявкнул: «Стоп! Снято!» Я предпочел не расслышать, но тут громыхнуло уже с угрозой: «Снято!»

Как вела себя Наташа в этом месяце, в нашем месяце? Я этого совсем не помню. Мои чувства словно заслонили ее. Помню глаза, которые меняли цвет. Помню веснушки. Помню любимую ее игру – игру словами. После первой же нашей постели, когда я сказал: «Пойду приму душ», она ответила: «Как все-таки странно звучит: принимать душ. Вот подумай об этом процессе: на самом деле это душ принимает тебя». Я подумал, что в ответ на такое лучше всего неопределенно усмехнуться.

Мы нашли друг друга: невостребованная актриса, проявляющая столько в общем-то неуместного филологического пыла, и неуспешный актер, склонный к рефлексии. Эти достоинства нас украшали мало и еще меньше помогали. Я думаю, что развились они от беспросветной неуспешности нашей. Вот если придавить траву – она выползет-прорастет, но все равно будет какая-то убогонькая.

Наташа обворожительно поглощала бутерброд с джемом и слушала мои рассуждения.

«Я люблю сравнивать театр с религией. Думаешь, почему Франциск Ассизский называл себя "скоморохом Господа"?» – «Он не давал Богу заскучать своими подвигами и чудесами», – слизывала Наташа джем с губ и протягивала мне новый бутерброд. «Почти так, – я жестом отказывался от лакомства и продолжал: – Мне кажется, связь между актерами и монахами вот в чем: монахи производят впечатление на Бога, а мы – на публику. И публика решает, кому в ад, кому в рай. Кто бессмертен, а кто и не жил вовсе. Все подвиги у них ради Бога, а у нас – ради зала». «Ради зала – почти как ради зла», – подхватывает Наташа. И мы, сойдя с философской горы, поднимаемся на гору филологическую.

Когда я уже не помнил дней и часов, я предложил ей забеременеть от меня. Она, ничуть не смутившись, ответила: «Я знаю великолепный, чудесный роддом, в нем хочется остаться навсегда и рожать, пока есть силы! А знаешь, что я скажу, когда приду туда, беременная твоим сыном? Я спрошу: разрешите разрешиться?»

Когда я – я! – снова заговорил о ребенке (и сделал это, слава богу, в последний раз), она сказала, что ей не нравится словосочетание «детский сад»: «Послушай, как оно мерзко звучит. Словно дети зарыты ногами в землю, их поливают и ждут, когда они подрастут. Или даже начнут плодоносить».

И когда у меня вырвалось: «Хочу провести вместе всю жизнь», – она откликнулась: «Провести вместе жизнь – если вдуматься, это значит – обмануть вместе жизнь».

Что мне еще было нужно? Каких доказательств? Она жонглировала словами, давая понять, сколь ничтожно мое место в ее жизни, но я любил Наташу (и продолжаю!) и потому не замечал этого.

Когда она не преследовала цель намекнуть, что я слишком размечтался, то предавалась своему любимому занятию вполне невинно. «Знаешь, что такое столица?» – мой поцелуй. «Главный город страны», – ее поцелуй. «Никак нет. Это стол женского рода», – наш поцелуй.

А потом говорила и вовсе какую-то, на мой взгляд, несуразицу, просто наслаждаясь созвучиями: «Преступник преступил предел первопрестольной».

Или, когда жара в Москве осатанела: «Знаешь, Саша, почему высокую температуру гораздо логичнее назвать низкой?» – «Почему?» – «Потому что когда она высокая, и город раскален, и плавится асфальт, а вместе с ним и люди, это – низость со стороны температуры. А значит – она низкая. Чем выше, тем ниже».

В игру включался и я: «Не понимаю, как у красивых девушек, у женщин части тела могут называться такими же именами, как у мужчин: я согласен – лодыжка, запястье, но – таз? Глотка? Как вообще у девушки может быть такая штука, как пищеварительный тракт? Их необходимо переименовать». Я давал ей пас, но она его не принимала, как профессионал, брезгующий отбивать мяч дилетанта. Но через пару дней: «Ты прав! Это какой-то женоненавистник придумал оскорбить женские и мужские тела одинаковостью имен». Я рад – я в игре: «Тогда он и мужененавистник» – «Знаешь, я хотела бы жить в то время, когда создавались слова. Вот кто-то посмотрел на руку и создал имя: пятерня! Если бы я жила в то время, я бы многое назвала по-другому».

Но пришла пора Наташе узнать, что я не только хорошо сложён, но и довольно сложен. Начал я издалека, сообщил, что считаю: между моей жизнью и существованием моего кота Марсика есть связь. «У него тоже была дородовая травма. Сейчас, судя по его взъерошенному поведению, он влюбился, как и я». На эти слова она ответила улыбкой, но ничего не сказала. Однако словосочетание «дородовая травма» ее заинтересовало.

Мы сидели на кухне, на низком диване, полуобнаженные. Наши тела еще не остыли от прикосновений. Я торжественно объявил:

– Начинаю экскурсию по своему внутреннему миру. Ты готова?

– Если он такой же привлекательный, как внешний…

– Не уверен… Там потемки.

– А это не опасно? Не утонем?

– Все гиблые места будем обходить стороной. Я покажу их издалека.

И я стартовал: «От ярости его ноздри раздулись»… Объятия моих родителей, которые решили, что мне – быть, и так далее, и так далее… Я пытался представить мою дородовую травму как можно страшнее и вместе с тем – изящно.

…Воспользуюсь монтажом (а вдруг мне еще доведется сыграть в кино?) и скажу просто: прошел час, пока я описывал свои дородовые приключения и все последующие травмы, с ними связанные. Я говорю об этом так легко (я говорю об этом даже иронично!), потому что в присутствии Наташи эти травмы не казались мне тяжелыми. Конечно, я был почти оскорблен, когда она сказала:

– Тебя, правда, так травмировало, что они хотели… ну… хотели тебя…

– Убить? А разве это не повод хоть немного погрустить? Нет?

– Тогда полмира должно ходить в депрессии. Думаешь, все такие уж желанные? – она взяла меня за руку и посмотрела то ли с нежностью, то ли с усмешкой. – Ты случайность. А я что, закономерность?

В этот момент мой взгляд упал на ее грудь, едва прикрытую полотенцем, и я подумал: такие груди не могут явиться на свет случайно. Наташе достаточно посмотреть на свое великолепное тело в зеркало, и безукоризненные пропорции убедят ее: она имеет все права на эту жизнь. Но не сказал этого: она наверняка ответит, что мысль слишком мужская. Что она к своему телу привыкла так же, как я к своему. Что красота как раз случайность, а безобразие – закономерно.

Лучше я продолжу говорить о себе. Так безопасней.

– Мне кажется, все мои неудачи оттого, что я вообще не должен существовать. Когда мне в очередной раз в театре отказывают в роли, когда я не прохожу кинопробы…

– Мерзкое слово.

– Когда, кажется, все сущее…

– Неэротичное слово.

– Наташа! Остановись!

– Тогда не говори больше «все сущее». Я не могу спать с человеком, который способен такое выговорить.

Неужели придется снабдить свою речь иронией, чтобы Наташе было проще меня понять? Да. Придется. Я же актер. Мне нужно, чтобы зритель меня понял, признал. Ради этого я готов на интонационный и мимический компромисс. И весь последующий монолог я произношу с небрежной ухмылкой.

– Мне кажется, что мир, посылая мне неудачи со всех сторон, от людей больших и маленьких, от театров больших и малых, от киностудий крупных и карликовых, – весь мир свидетельствует: тебя, Александр, не должно быть.

Наташа молчит. Я чувствую невысказанные слова осуждения, которые она не выпускает на волю из жалости ко мне. Ей, кажется, стало легче меня слушать, когда мой тон утратил торжественность. Но все равно, я чувствую, вижу: она меня не понимает. Или хуже того: понимает, но не видит в моих словах (а значит, в моей жизни!) ничего особенного.

– Ну конечно, – злюсь я, – разве сравнится моя концепция жизни с твоим словотворчеством?

– Причем тут одно к другому, Саша?

– Это причуды, которые помогают нам справиться с жизнью. Я полагаю, что из-за моей травмы я обречен заниматься искусством. То есть все время сочинять себя, подменять кем-то другим, перевоплощаться. Чтобы запутать жизнь, которая на меня ополчилась. Повести ее по ложному следу.

– Ну, ты…

– Что я?

– Болтун. Но очень симпатичный.

Она смотрит на меня, и я чувствую, как неудержимо рвется… Боже мой, это смех! Смеются ее глаза, губы подхватывают, начинает мелко трястись грудь – и сейчас мне нет никакого дела, что она бесподобна. Результат моей откровенности катастрофичен – я ее рассмешил.

– Саша, извини…

Она продолжает смеяться, видя, как мне это неприятно. Борется с собой, чтобы смех подавить, и мне это еще неприятней!

– На тебя ополчилась жизнь? – спрашивает она. – Ты и вправду думаешь, что жизнь плетет против тебя заговоры? Посылает легионы несчастий?

Прошло минут пятнадцать и примерно столько же поцелуев. И только после этого улетучилась моя обида. Я в нерешительности: говорить ли ей про легкость и тяжесть? Про еще один мой секрет? Про ключ, с помощью которого меня можно если не открыть, то – приоткрыть?

– Говори! – требует она. – Обещаю принять без иронии.

– Без тени иронии?

– Без тени.

– Обычно чувство легкости посещает меня, когда в лицо дует прохладный ветер. Он обдувает лицо, наполняет, как парус, рубашку, забрасывает назад волосы, и тогда та самая случайность, которая помогла мне проникнуть в этот мир, кажется мне счастливой. Теперь ты понимаешь, отчего я посчитал своим долгом устремиться вслед за ветром в тот день, когда ты стояла у театра? Почему я поднял твою юбку так смело?

– Дорогой! Ты подражал ветру!

Наташа обещала мне не иронизировать. Видимо, совладать с собой она не может. Но я дочитаю монолог до конца:

– Но очень скоро легкость снова становится тяжестью.

– Вот это жаль.

– И тогда мысль о ветре уже не может проникнуть в мою голову. Вернее, только вот в каком виде: есть в «Тысяче и одной ночи» выражение «пустить ветры». Почему-то особенно неистово этим занимаются евнухи. Ты понимаешь, о чем я?

– Неужели я бы прошла мимо такого словосочетания? Но ты уверен, что мне нужно знать все метафизически-физиологические подробности? – она явно гордится только что изобретенным словосочетанием.

– Уверен! – говорю я, хотя ни капли не уверен. – Так вот, когда тяжесть вступает в свои права, я признаю свое существование столь же оскорбительно случайным, как невольные проказы сказочных евнухов. И вызывающим такое же брезгливое удивление у окружающих.

Наташа смотрит на меня с изумлением. Видимо, не каждый ее любовник смело сравнивал себя с проказами евнухов.

Я встаю у занавесок, моих веселых занавесок, которые буйством красок радуют меня, когда мне хорошо, и угнетают, когда мне плохо. Беру в правую руку чашку и размахиваю ей, тем самым показывая ширину берегов, меж которыми протекает моя жизнь.

– От ветра, летящего с моря, до пускания ветров, – чашка летит справа налево. – От легкости – к тяжести, – чашка снова делает в воздухе полукруг. – От матери – к отцу: мой маятник. Мать для меня – легкость, отец – тяжесть. Я соединяю в себе людей, которым и поговорить-то сложно. Мне порой кажется, что их конфликт продолжается во мне, что через меня проходят неутомимые боевые действия. Даже мое лицо – результат многолетней и незавершенной еще борьбы черт отца и матери.

Она просит меня продолжить объяснения. Для этого я начинаю экскурсию по своему лицу.

– Глаза – отца. – Наташа поднимается с дивана и целует их, стирая в моей памяти свои насмешки. – Губы – матери. Нос – отца, уши – матери.

Я с удовольствием продолжаю экскурсию – ведь за каждым словом следует поцелуй.

– Слушай, я не запомнила. Давай еще раз.

И снова я показываю, где след матери, а где отца, а она закрепляет мои объяснения поцелуями…

Александр, увидев, что уже полчетвертого утра, усилием воли заставил себя прекратить писать. Лег спать.

Его родители давно бы забыли о несостоявшемся аборте, если бы Александр не напоминал им о «покушении на убийство». Отец и мать Александра любили сына так, как обычно родители любят детей: не больше, но и не меньше. Оба с тревогой следили за тем, как живет Александр, но почти во всех проявлениях их любви он видел либо волю к власти над ним, либо какой-то подвох, либо желание заслужить прощение, либо попытку использовать его, их сына, как оружие в непрекращающейся супружеской битве. Ответов на вопрос «зачем они меня любят?» у Александра было много. Простых чувств (например, обычной родительской любви) он не признавал. Он был искренне убежден, что рос в атмосфере измен. И что именно это определило его сложные отношения с дамами и то, что он был предельно недоверчив и настроен на провал в личной жизни.

Мать свою Александр считал женщиной яркой и властной, а про отца писал так: «Зовут его, как и меня, Александр – в честь знаменитого полководца, воевавшего даже с индийскими слонами. Ирония всегда сопровождала моего отца, хотя он этого не замечал из-за катастрофически серьезного отношения к себе. А ведь она стала его спутницей уже в тот момент, когда ему дали имя. Ирония заключалась в оглушительном несоответствии характеров – отца и того, в чью честь он был назван. Отец не смог бы повести за собой даже отряд гномов. Он подчинился бы одному из них».

Если бы Наташа узнала, что Александр считает главным ее качеством пристрастие к игре словами, она была бы неприятно удивлена. Словесная эквилибристика была для нее лишь привычной игрой на фоне новых, захватывающих все глубже отношений. После второй встречи с Сашей она почувствовала, что хочет возвращаться к нему вновь и вновь. Домой, к мужу, она приходила «полная равнодушия». Это словосочетание ей нравилось. Поднимаясь по лестнице, она шептала, едва шевеля губами: «Это не просто полное равнодушие, это я сама – полная равнодушия, переполненная равнодушием, до краев, до удушения, до такой степени, что уже никакое это не равнодушие». Бормоча нелепые монологи, она стремилась хоть как-то облегчить создавшуюся тяжелую ситуацию, отстранить ее.

Ее семейная жизнь начала разрушаться. Порой Наташа просыпалась ночью, слушала мирное сопение супруга и уже не могла заснуть от досады: она злилась на него, всепрощающего, с таким кротким взглядом, на себя – за то, что не находит сил для решительного шага. Но ночь проходила, наступал совместный завтрак, и тишина, которую источал ее миролюбивый муж, не давала Наташе шанса сделать судьбоносный шаг. Мечтая обо всех ролях мира, завидуя всем успешным актрисам и актерам, чувствуя, что ради возможности играть на сцене она готова сделать все что угодно, Наташа вместе с тем прекрасно понимала, что единственный островок стабильности среди хаоса актерской жизни – ее кроткий муж.

Но в пределах отведенной себе свободы действовала она весьма решительно. Изменяла ли она мужу раньше? Безусловно. Многократно. Мимолетно. Но нынешняя измена была другой природы, чем прежние. Наташа внезапно почувствовала, что этот неприметный и непризнанный актер откроет перед ней громаду блистательного будущего. Чувство, как она сама понимала, нелепое. Но нелепость не мешала ему быть могучим и весьма влиятельным. Оно возникло во вторую их встречу, когда она впервые пришла к Саше домой. Войдя в его квартиру, она почему-то подумала: «Это мой год!»

Когда дни стали холоднее, а осень ближе, она, как и тысячи других прекраснополых существ, все чаще устремлялась в светящиеся магазины. Там Наташа вместе с другими растерянными женщинами утешалась шопингом. Покупала вещи себе, покупала подарки Александру. Дарила меньше половины, боялась показаться навязчивой, слишком влюбленной.

Перед его дверью Наташа останавливалась на минуту, чтобы успокоиться и погасить чрезмерную радость от предстоящей встречи. Когда она уходила от Саши, спускаясь по ступенькам в темноту осени, и прохладный ветер прикасался к ее лицу, она с нежностью думала о том, какой чепухой наполнена голова ее любовника. Наташа шла по улицам с улыбкой. Но приближались дом, муж и тишина – и улыбка исчезала.

С каждым разом она оставалась у Саши все дольше и дольше. В последнее время она возвращалась домой глубокой ночью, даря Александру надежды, а мужу – страдания.

Смирение

Денис Михайлович сидел в своей квартире на кровати и в задумчивости включал и выключал настольную лампу. Из мрака с промежутком в секунду проступали: уши – маленькие, смиренные, губы – мясистые, добрые, глаза – светло-голубые, тихие. Появлялся и исчезал в темноте высокий – от пола до потолка – сервант. На полке – фото красивой девушки с горящими от счастья глазами. Она на сцене, и по ее сияющему лицу можно догадаться: вокруг трепещут крики «браво», а в проходе между рядами струятся поклонники с букетами.

Он прервал занятие, которому предавался вот уже час с лишним. Подошел к черному окну. На улице густел мрак. Тоска. Но и днем пейзаж за окном был депрессивен: детская площадка, нашпигованная зверушками-чудовищами, скамейки с облупившейся краской, на них – почти неподвижные старушки. Во всем чувствовалось наступление осени, осени, осени, день ото дня становилось все холоднее, темнее, и даже те птицы, которые все еще остаются с нами на зиму, немели с каждым осенним часом.

Денис Михайлович подумал, что мог бы сейчас завести машину и уехать куда-нибудь – к друзьям, а может быть, даже к подругам, пойти в бар или клуб, но… Развлечения не развлекали. Напротив – только подчеркивали: осень.

– И началась она не в этом и не в прошлом сентябре, – медленно сказал он в темноту окна.

Путешествия не манили, реклама вызывала усмешку, чужие женщины не возбуждали. Такое настроение установилось давно, однако по какому-то ему одному ведомому, очень большому счету Денис Михайлович считал себя человеком счастливым. Этой убежденности противоречили грустные глаза и все чаще дрожащие руки, которые он сейчас пытался рассмотреть в темноте. Но все это он считал незначительными мелочами на фоне своего счастья: он жил с женщиной, которую любил. И относился к тому типу мужчин, которые не отступают от привязанностей, окружают свою женщину заботой, осаждают заботой, душат заботой.

Денис Михайлович пошел на кухню и остановился на полпути. Около фотографии. Наташа тогда не знала, что это ее первый и последний успех. И никто из ее однокурсников не мог этого предположить: она великолепно сыграла Джуль-етту в выпускном спектакле. Какой дьявол тогда принес его, далекого от театра человека, на спектакль? Да еще на студенческий? Он усмехнулся, вспомнив этого «дьявола» – полупьяного, франтовато одетого студента, который в облаке перегара распространял у метро дешевые билеты на шекспировский спектакль, начинавшийся через пятнадцать минут. И в первой же сцене, увидев Наташу, он почувствовал, что готов повторить вслед за Ромео: «Любил ли я хоть раз до этих пор? О нет, то были ложные богини. Я истинной красы не знал доныне».

Как это ни печально, как это ни смешно, но он до сих пор эти слова помнил. И помнил то сокрушительное впечатление, которое произвела на него Наташа. Он снова улыбнулся: то, что началось с поэзии, быстро перешло в беспросветную прозу. Вышел на кухню, приоткрыл форточку. Высунул ладонь – потрогать ветер. Холодно.

– Да… – его голос звучал в тишине осени. – В какую же адскую групповуху я угодил благодаря этой Джульетте…

Слово «групповуха» он произнес с отвращением. Ведь он понял, уже через пару недель после их знакомства понял: постель Наташи – место густонаселенное. Это его не остановило. Он бесповоротно решился на любовь. Со странной гордостью решился на страдания. На поздние приходы Наташи он отвечал молчанием. Молчанием отвечал на sms – третий год их совместной жизни ознаменовался полной и омерзительной открытостью. Наташа даже перестала придумывать алиби, просто посылала ему короткие слова вроде: «Дени, дорог, задерж. до трех». И когда она возвращалась, он молчал, снова и снова молчал, молчал упорно, молчал по-разному: снисходительно, бесчувственно, иронично, укоризненно. Он сделал открытие: молчание и тишина – вещи не только разные, но и противоположные. «Твое молчание страшнее упреков», – сказала она ему однажды. Угнетала ли Наташу его тишина? Она знала, что с наступлением утра тишина рассеивается. Так было всегда.

Поворот ключа в замке. Еще один. Холодный воздух врывается в дом вместе с вопросом Наташи: «Не спишь?» Он не оборачивается. Чувствует, как холодный ветер становится прохладным, становится домашним, покорно гуляя у его ног. Вздыхает тяжело – но так, чтобы жена не слышала.

– Не спалось, – отвечает, не поворачиваясь.

– Хочешь, приготовлю поздний ужин? – смотрит ему в спину.

– Ранний завтрак, Наташа. – Повернулся.

– Назови, как хочешь, Денис. – Неспешно снимает пальто.

Тишина.

Она расстегивает молнию на сапогах и говорит:

– Сейчас ты слышишь нечто эксклюзивное – звук открываемых сапог.

Тишина.

Он снова смотрит в черноту окна, прислушивается к ветру, поворачивается к жене лицом. Проходит мимо нее, слегка – случайно – касается плечом. На секунду встречается с ней взглядом. В ее взгляде он читает, что это не мимолетная интрижка, как было раньше. Это роман.

Страх мужа за будущее, отразившийся в его глазах, убедил Наташу окончательно: ее отношения с Александром – судьбоносны. И вновь ей показалось, что будущее, ее настоящее будущее, может быть, страшное, может быть, великолепное – не здесь.

Денис Михайлович тихим шагом прошел в спальню. Наташа услышала, как скрипнула кровать, и ей стало невыносимо грустно.

Скрип кровати, который заставил Наташу загрустить, раздался в тот час, когда карлик Ганель осознал себя частью бесконечности, а Урсула Соломоновна, обладательница монументальных форм и удавьего взгляда, обожгла большой и грозный палец горячим кофе и прокляла этот свет. И в этот момент отец Никодим в который раз отпустил грехи своему духовному чаду – богатейшему и православнейшему Ипполиту Карловичу, меценату театра. А в голове режиссера театра Сильвестра Андреева созрел план, который перевернет жизнь Александра. Журналист Иосиф Флавин, мечтающий о слиянии противоположностей, о единстве добра и зла, решительно приступил к поеданию халвы, нарушая все свои диеты и обеты. А ведущий актер знаменитого театра Сергей Преображенский наконец закончил свои языковые изыскания, то есть перестал ощупывать языком зуб, недавно излеченный дантистом.

Наташа принесла в постель своему смиренному мужу ромашковый чай, который он всегда пил на ночь, что бы ни случилось, какие бы мысли и чувства его ни одолевали.

И пошел дождь над океаном.

Меня зовут Клара

«Однажды я почувствовал запах Наташиного мужа – запах обреченной преданности, покорной нежности, суетливой заботы. Странно ли, что я не почувствовал его раньше? Нет. Я был так упоен происходящим со мной, что почти не видел и не чувствовал Наташу. Что уж говорить о запахе ее мужа.

Но на исходе нашего месяца я заметил, что она появляется, крепко укутанная в чужие чувства. Так мы стали жить втроем. Она приходила ко мне, то полная великодушного прощения мужа (он все знал), то облаченная в его надежду (на наше расставание), то пропитанная его ночным беззвучным плачем (он не беспокоил ее ревностью и отдавался печали, когда ему казалось, что она спит). "Чудной он у тебя, уж не обессудь". – "Обес-ссудь. То есть не лиши меня ссуды, так, что ли?"

Огорчало ли меня неустранимое присутствие ее мужа? Напротив. Я привык к изменам с детства, в нашем доме всегда незримо толпились любовники моей матери: они входили к нам через ее новые вещи, через ее внезапно-полетное, ее нежданно-печальное настроение.

Для меня это и была любовь – та, к которой примешан третий-четвертый. Запах чувств незнакомых мне людей. Ее сны, в которых хозяйничают чужие мужчины.

Мне щекотал нервы чужой-близкий голос Наташи по телефону. Это означало: муж рядом. И вечные уходы-приходы, и странное чувство покоя перед захлопнутой ею дверью, и мое имя в ее телефоне, зашифрованное под "Клару". Почему? Меня это не интересовало, я был готов стать даже Кларой ради стольких прекрасных мгновений (если бы я был Фаустом, Мефистофелю не пришлось бы меня долго соблазнять – нужно было просто дать мне Наташу).

Для меня, впитавшего измену с молоком матери (вот пригодилась эта расхожая фразочка – но более точной во всем мире не сыскать), – это и был дом – густонаселенный, противоречивый, распахнутый для любых вторжений.

Как это часто бывает, границы размылись, имена стерлись – кто муж, кто любовник? Кому она изменяет? Страсть моя усиливалась и передавалась ей, и однажды она, стремясь быстро снять мои брюки, порвала их. "Самороспуск штанов", – торжественно объявила она и засмеялась.

Вспомним индусов, танцующих в горах, – я был счастлив. Пока не раздался телефонный звонок в моем доме. Когда отзвучали первые умиротворяющие такты "К Элизе", зазвучал бесцветный голос Светланы, помощницы нашего режиссера. "Саша? Сегодня в три приходи к Хозяину. Он тебя ждет. Сам знаешь, лучше не опаздывай".

Этот звонок разрезал мою жизнь напополам.

Я выбежал из дома на улицу, и руки дрожали, как у отца, когда он волновался, – наследие. Меня вызывает Хозяин? Вызывает? Меня? Сколько бы я ни повторял этого, поверить все равно не мог.

Был понедельник, час дня. Снова пришли названия дней, время разъяли часы и минуты. Я проваливался в успех».

Александр, заранее потрясенный предстоящей встречей с режиссером, на время забыл о своей любовнице. Когда он встретится с хозяином театра, то снова, в который уже раз, увидит в нем существо почти сверхъестественное и не в состоянии будет его описать. Это и правда непросто сделать, настолько переменчив человек по имени Сильвестр Андреев. Кажется, что в нем дремлют все типы поведения. Но чувства сменяют друг друга лишь на первый взгляд стихийно – за этими порывами стоит расчет. Набор масок всегда наготове. Единственное, что остается неизменным, – средний рост и усы а-ля Сальвадор Дали. Даже цвет его глаз, в спокойном состоянии серый, тоже меняется. Темнеет в гневе, светлеет в радости. Сильвестр слегка косит, когда приходится проявлять чудеса театральной дипломатии.

Господин Андреев перелетает из зала на сцену, когда хочет что-то показать актеру, разбудить его воображение. Господин Андреев вальяжно плывет на торжественных приемах, томно кивает головой, медлительно и с ленивым достоинством протягивает для приветствия руку: в такие моменты нельзя заподозрить, что он способен на молниеносные движения.

Александр заворожен хозяином театра.

И сейчас, когда он бежит на встречу с Сильвестром, он задыхается от предчувствий. Если бы ему сделали кардиограмму, то велели бы срочно лечь в постель и пить пустырник, не вставая.

Назначение

Тысячелетия назад Бог обращался к своим избранникам. «Авраам, где ты?» Он не поинтересовался бы место-нахождением свинопаса или актера седьмого плана. Сегодня я услышал нечто подобное тому древнему и страшному зову. «Александр, где ты?» Неужели? Я избран? Пусть Бог обратился ко мне не напрямую. Пусть через своего ангела. Но ведь обратился же!

Я подхожу к зданию театра. Останавливаюсь. Смотрю на эту выкрашенную в красный цвет судьболомню. Кладбище амбиций, источник депрессий. Место, где чудо реально, а реальность не очень-то ценят. Здесь взрослые мужчины интригуют, чтобы получить роли привидений, зверей, а если повезет – высокородных принцев. А если судьба окажется совсем благосклонной, то они получат возможность выкрикнуть со сцены «Быть или не быть?» и утонуть в цветах. Или в бутылке. Зависит от качества сказанного.

Колени подкашиваются, подкашивается душа, лифт летит на третий, четвертый, и вот уже пятый этаж, здесь обитает Он. Хозяин театра. Сильвестр Андреев.

Лифт останавливается и брезгливо выплевывает меня в приемную Хозяина.

Не чувствую ног, это не увольнение, он не стал бы меня давить лично, собственной пятой, собственноножно не стал бы, много чести, но зачем тогда, Господи, зачем?.. Со мной здоровается его помощница Светлана. Она всесильна. Мы называем ее Сцилла Харибдовна.

Меня завораживает, пугает и манит черная дверь кабинета Хозяина. Теперь я знаю: от черного цвета можно ослепнуть.

Какие бы терзания ни ждали меня за этой дверью, я знаю, что буду сейчас делать. Я буду целовать зад. Это, наверное, непристойно, и быть может, это даже ругательство, но только не в театре. Здесь за место у режиссерского зада идет борьба ожесточенная, и не всякий получает шанс припасть к сиятельным ягодицам. Но тот, кто дорывается, входит в роль истово, а расстается с ней – в отчаянии. Сейчас мне нужно совершить церемонию целования максимально виртуозно и, по возможности, не теряя достоинства.

Дверь распахнута, свет – в глаза. Лысая голова сделала легкий приветственный наклон и торжественно засияла на летнем солнце. Господи, а он что тут делает, Иосиф Флавин? Этот толстяк журналист – здесь? Мы что, не помним, как он раздраконил нашего «Ричарда»? И что за омерзительный у него псевдоним, не говорю уже о лице, не говорю уже о жирных руках, о непозволительно тонких для такого толстого лица губах… Но о чем это я, о ком это я в такой момент!

Кто это, кто дает мне знак подойти? Режиссер. Приближаюсь к его лику. Слепну… Господи, неужели и на лице моем столько же благоговения, сколько и в душе? Позор. Но приятно.

– Присядьте.

Голос тихий, но кто, как не я, знает, какие раскаты таятся в нем, готовые в любой миг вырваться и разорвать все встретившиеся на пути барабанные перепонки. Сажусь на краешек стула.

– Нет, лучше постойте, так выгодней падает свет.

Встаю.

– Иосиф, а может быть, ты и прав, он по-настоящему нелепый, почти художественно нелепый… – Режиссер обращается к лысой голове, та одобрительно кивает. – И пол не вполне определенный…

Он вглядывается в меня, и я стараюсь сделать так, чтобы на моем лице сияла мысль и вместе с тем готовность исполнить все, что от меня потребуется.

– Александр («Он называет мое имя? Я должен сесть, срочно сесть, иначе…»), Александр, можете сказать: «Меня, меня женою сделай!»

– Кому?

– Ну не мне же! Говори ему! – безволосый режиссерский мизинец указует вглубь кабинета, и я замечаю, что под портретом Мейерхольда притаился карлик. Он едва дышит от благо– говения, мой собрат по страху и трепету. А в голосе режиссера уже клокочет нетерпение: – Ему говори, ну же, скорее, страстно и нежно, требовательно и с опаской – ведь решается твоя участь, это как «быть или не быть», но только женское, мягкое, чувственное…

Режиссер настроил слух словно музыкант: издаст ли инструмент нужный звук? Или он безнадежно расстроен?

Пауза. Еще секунда тишины, и лифт отвезет меня на самый нижний этаж и оставит там навеки. Можно ли в свой звездный час задавать вопросы? Интересоваться, почему я должен умолять карлика выйти за меня замуж? Я актер, я всегда в боеготовности.

– Меня, меня женою сделай! – прошу я карлика, и мне кажется, что Мейерхольд доволен.

Я слышу крик, от которого цепенею:

– Будете так просить, он вас не женой сделает, а дворником! Нет, Иосиф, ошибка, ошибка… С глаз, с глаз, вон с моих глаз! – кричит он на меня и делает вид, что сейчас в отчаянии начнет рвать волосы на себе. Или на мне.

Душа – та, что сейчас в пятках, свидетельствует: моему телу не сделать ни шага.

– Я попробую еще раз.

Вот так вот, без всякого «можно» да «позвольте». Режиссер смотрит на меня, как будто впервые видит, а Иосиф неожиданно встает на мою защиту:

– Он дерзок! Именно такие актеры тебе сейчас нужны, Сильвестр!

– Иосиф видел тебя в роли крестьянина во «Власти тьмы», – голос режиссера покинула буря. – Он говорит: грандиозно. А я что-то не припомню, разве ты играл там?

– Я тогда заменял заболевшего актера, роль бессловесная была…

Я осекаюсь – ведь почти все мои роли бессловесны, как будто в труппу из жалости приняли глухонемого. Но напоминать об этом высокому собранию считаю излишним и прикусываю язык.

– Иосиф, что ты в его бессловесной роли тогда увидел?

– Да, роль была бессловесной, – дребезжит Иосиф, – но как вы молчали, дорогой мой! – обращается он ко мне. – Вся власть тьмы отражалась на вашем лице! А когда Аксинья убивала свое дитя, куда я смотрел? На вашу дрожащую от ужаса руку, пронзенную ужасом руку, кричащую «О, ужас!» – руку! Да одна эта рука стоит всех монологов, что трепетали вокруг вас. Не подведите, Александр, я за вас поручился!

Он за меня поручился? Что в имени тебе моем, Иосиф? Не лги, шароголовый! И тут снизошел мой первых успех.

«Меня, меня женою сделай», – прошу я карлика, требовательно, но не теряя достоинства, настойчиво, но с горьким предчувствием отказа. Я вложил в этот сдержанный вопль всю мощь своего желания быть замеченным, услышанным, неотвергнутым, привлечь к себе все бинокли мира и уже не отпускать, не отпускать вовек… «Меня, меня женою сделай!» – молю я снова, подхожу ближе к карлику и слегка касаюсь его руки. Мой взор не лжет: если свадьба не состоится, жизнь моя кончена.

– Браво! – гаркнула лысая голова.

Морщинистые ладошки карлика зашлись в аплодисментах.

Режиссерский ус ободрительно приподнялся.

Кстати, об усах. Я хотел бы описать, как выглядит режиссер, но для меня это почти невозможно. Ведь он подобен божеству, которое создает мир, но никому не показывает своего лика. Когда я еще не встретил режиссера, мне говорили, что он очень похож на Сальвадора Дали. Это оказалось не вполне правдой, но усы и культивируемое безумие были им воспроизведены безукоризненно. И сейчас я смотрю на эти усы сквозь туман своего успеха.

Я без разрешения сажусь на стул. Слова режиссера и Иосифа путаются в моем сознании, а солнечный свет слепит (какой светлый осенний день!). От перенапряжения я слышу не сами слова, а только их эхо, и улавливаю в свете лучей, что на меня возлагаются немыслимые надежды. Мне сулят неистовый успех. Сам Хозяин собирается потратить на меня месяц непрерывных репетиций. И тут в мой мозг вплывает имя – «Джульетта». Кажется, эхо что-то напутало.

– Я правильно… Вы мне предлагаете роль Джульетты? – спрашиваю я подчеркнуто робко, так, чтобы мой голос был едва слышен в диалоге режиссера с Иосифом. Их голоса раздавались, а мой – пискнул что-то сбоку, на самой окраине их разговора.

– Предлагаю? – Хозяин изумлен. – Я тебя назначаю. Сомневаешься в себе? Похвально. Сомневаешься в моем выборе? Преступно… Милая моя! – обращается он ко мне, и безо всякого стыда я чувствую, что мне это нравится. – Моя милая, мы взорвем Москву! И господин Ганель, – указывает он мизинцем на карлика, как будто определил для него именно этот палец, – нам поможет! Он сыграет брата Лоренцо, но не католическим, а буддийским монахом!

– Браво! – кричит Иосиф.

– Завтра же, в десять утра, – продолжает Хозяин, – ты будешь знать наизусть всю сцену у балкона. Так ведь?

Я киваю: так, так.

– И помни, ты должен, как говорит Ромео, «убить Луну соседством». Талантом убить!

– Ромео, как вы понимаете, играет Сергей Преображенский, а кто же еще? – журчит Иосиф.

Я обдумаю это потом, потом. Сейчас – улыбаться, соглашаться, целовать, целовать, целовать… Режиссер превосходно знает этот взгляд и эту истому. Он чувствует, какому занятию предаюсь я в душе своей, и глаза его теплеют.

– Брат Лоренцо! – обращается Хозяин к карлику.

Его голос вкрадчив, и уж я-то знаю: это сулит мало хорошего.

Затишье. Как на море – за долю секунды до того, как в лицо влепится волна.

– Я! – вскакивает карлик. Даже сейчас, в полуобморочном состоянии, я замечаю, что рост его почти не изменился после вставания со стула. – Я, господин режиссер.

– Не называй меня так. Мэтр – это точнее, – режиссер смотрит насмешливо, очевидно, что слово «мэтр» кажется ему нелепым.

– Я, мэтр…

Тревога в глазах Хозяина. Карлик замер.

– А почему это ты «мэтр» как «метр» произносишь? Как единицу измерения? Что это, господин Ганель? Косноязычие? Желание унизить? Что? Отвечай!

Карлик понимает: угодило зернышко промеж двух жерновов, и косноязычие и унижение Хозяина – все равно жутко, равно преступно, равно опасно. От страха он забывает закрыть рот и смотрит на режиссера, не мигая. Так, с распахнутым ртом и глазами, опускается он на стул.

– Мееетр, мееетр, – блеет режиссер. – Может быть, вы, господин Ганель, хотите обратно в Детский ваш театр, играть динозавриков? Может быть, вы, господин Ганель, – режиссер распаляется, усы его гневаются вместе с ним, – желаете снова украшать собой утренники? Вместе с пьяным Дедом Морозом и помятой шлюхой Снегурочкой играть снежинку, льдинку или еще какую-нибудь ворсинку? Может быть, вы, господин… – но, видя, что карлик от страха будто уменьшается в размерах, режиссер мастерски меняет тон: – Господин Ганель, если вы научитесь выговаривать букву «э», а вместе с этим и называть меня, как подобает, перед вами откроются двери лучших театров. И киностудий.

Пауза. Хозяин обращается к Иосифу, который тоже, как я замечаю, побаивается режиссера, сколько бы ни хорохорился и не «тыкал» ему подчеркнуто, специально для нас:

– Монах Лоренцо – буддист и карлик! Мы взорвем Москву! Конечно, милый друг, – обращается он ко мне, – вместе с вами, с неподражаемо чувственной, многополой Джульеттой!

– А двух полов недостаточно? – хихикает Иосиф.

– Мне недостаточно! Мне мало двух! Я жажду беспре– дельности.

Карлик поднял ладошки для аплодисментов, но заметил предупреждающий взгляд Иосифа и заставил свои ручки замолчать.

– Шучу я, Лоренцо. Иди ко мне, не бойся Детского театра, я не отдам тебя на растерзанье детям, брат.

Режиссер раскрывает объятия, карлик в надежде приподнимается, но уже поздно – Хозяин передумал лобызаться и, кажется, вообще забыл о Ганеле. Его взгляд упал на портрет Мейерхольда. Он глядит на расстрелянного гения с угрюмой завистью и бормочет:

– Умел ставить, старик, умел! Джульетта, сними портрет.

Я снимаю и передаю его Хозяину, слава богу, без поклона. Режиссер с восторгом и ревностью смотрит на Мейерхольда и вдруг смачно целует портрет.

– Обожаю старика! Повесь обратно. Да поаккуратнее! Вот так. Ты, Саша, должен с этого дня стараться быть грациозней. Розы должны стыдиться цвести в твоем присутствии. Ну, к делу! Господин Ганель, Александр, садитесь ближе.

Через секунду мы уже сидим рядом с господином Ганелем, и рукава наших рубах соприкасаются. Режиссер смотрит на нас взглядом, расшифровать который я не могу, и говорит, указывая на Иосифа большим пальцем правой руки (кажется, у него какая-то странная игра – указывать на каждого только для него определенным пальцем):

– Наш друг будет переделывать Шекспира – уберет длинноты, добавит юмора и так далее.

– Хватит потешаться, Сильвестр! Я только немного осовременю классика.

– Иосиф! Этого мэтра, – услышав слово «мэтр», господин Ганель сжимается, – не редактировали четыреста с лишним лет! Ты представляешь объем работ!

– Довольно шуток. – Иосиф порывается встать.

– Сидеть! – и режиссер, запретивший Иосифу покидать стул, встает сам, задумчиво проходит по кабинету и садится в кресло. – Вот закрою глаза свои, и встают предо мной тысячи предателей. – Режиссер закрывает глаза.

– Тысячи? – подает голос Иосиф.

– Это публика. Многоголовая изменница. Но люблю ее, не могу! Вот вечером зал заполняется людьми, такими разными, и каждый со своим запахом. От кого-то несет обожанием, кто-то пропах иронией, кто-то невежеством, а от умников идет такой тонкий, противный душок интеллектуальности.

Мы молчим, и молчание наше полно почтения. Но, кажется, молчание Иосифа содержит гораздо меньше благоговения, чем наше с господином Ганелем. Его молчание многослойнее, противоречивее нашего, в нем есть и отрицание, и насмешка, и даже презрение. Я это чувствую, но вот чувствует ли Хозяин? Нет, он, закрыв глаза, продолжает свою речь. Я уверен, он продолжал бы ее, даже если был бы в кабинете один.

– Но больше всего мне нравятся тихие зрительницы – они трепетны, они готовы увидеть именно то, что я поставил, а не свои вымыслы и домыслы. У них по большей части нет собственного запаха, они впитывают чужой. Кто-то укутан в преданность супруга, овеян его прощением, пропитан беззвучным плачем…

Я слушаю режиссера и понимаю, что значит «не верить ушам своим». Разве мог он знать о том, как именно я чувствую присутствие Наташиного мужа?

Хозяин продолжает:

– Люблю и тех, кто лелеет свою печаль, как дитя. И тех, кто не может наглядеться на свои дородовые травмы и летает на качелях: легкость – тяжесть, легкость – тяжесть.

Режиссер показал эти качели с помощью позолоченной ручки. Два медленных взмаха перед моими глазами. Так совсем недавно летала чашка перед глазами Наташи, когда я говорил: «От легкости – к тяжести, от матери – к отцу: мой маятник». Я почувствовал, что сейчас происходит что-то оглушительно важное для меня. Еще более важное, чем назначение на роль.

– Но все они рождены зрителями, Александр. Все, кто так погружен в свою маленькую жизнь, могут только наблюдать за чужим творчеством. Актеры – из другого мяса. Сожги все, собери в пыльный мешок и сожги – свои травмы, запахи своих двуличных любовниц и их плаксивых мужей, это бормотание про легкость и тяжесть. Научись предавать по-настоящему – у тебя теперь есть учитель. – Режиссер показывает (снова!) большим пальцем на Иосифа, который беззастенчиво ухмыляется, услышав слово «предательство».

Я ничего не понимаю, но не могу отрицать очевидное, отрицать факт: Хозяин знает мои мысли. Мою жизнь. Господин Ганель чихает неожиданно громко и раскатисто, пугается и озирается по сторонам, словно чихнул не он, а кто-то другой, а он просто ищет источник шума. Режиссер продолжает, глядя в окно:

– Да-да, мой друг, моя подруга! Забудь все это! Это отнимает у тебя силы, а они нужны мне! Тот, кем ты был, ты мне не нужен, не интересен. Сожаление о прошлом, горечь в настоящем, страх будущего, бесконечное самокопание – в чем? Достаточно ли у тебя этого «само», чтобы так упорно в нем копаться? Что ты там хочешь отыскать? Подумай, если бы твоя жизнь была спектаклем, ты бы остался на второй акт? Нет? И что же ты так бережешь? Все, отчаливай от своей тусклой пристани. Прощайся с населением своей унылой страны.

Потом, потом обдумать все – потом. Сейчас только восхищаться, только бояться, только целовать. В наступившей паузе карлик с демонстративной влюбленностью смотрит на Мейерхольда, Иосиф разглядывает свои ботинки, а я благоговею.

– Сильвестр! Не забудь: у нас проблема, – меняет тему Иосиф. Мне снова кажется, что ему не очень-то нравится Хозяин.

– Ну?

– Ипполит Карлович.

Режиссер мрачнеет.

– Да-да-да… не примет он такого спектакля… Нравственный. Как поп. Хуже попа! Что же делать, Иосиф?

– Пока не станем ему сообщать о радикализме постановки. Встретимся и расскажем о вечной любви, о значении для юношества великой трагедии Шекспира, о ее воспитательной роли…

– Ага, а потом он на премьере увидит, что Джульетта – мужик, а христианский монах – буддист! И прощай, наш главный спонсор! А его перехватят на лету! Думаешь, Иосиф, мои конкуренты – вернее, те идиоты, что мнят себя моими конкурентами, – Хозяин уважительно посмотрел на портрет Мейерхольда, чтобы удостоверить всех: конкурент у него один, да и тот больше не поставит ни одного спектакля, по крайней мере в этом мире, – думаешь, эта свора клеветников не увлечет его своими пасторалями? Своими проповедями под видом постановок?

– Потом будет такой успех, что ему останется только присоединиться к аплодисментам, – уверяет Иосиф. – Я устрою печатный восторг у немцев и французов с упоминанием Ипполита Карловича. А когда он вызовет тебя, ты уже со статьями в руках: «Ипполит Карлович, "Ди Цайт" и "Ле Монд" славят вас как передовую фигуру мирового меценатства». И что, он станет отказываться от лавров? Он герой, он не будет стулья ломать.

Хозяин задумывается, и мы видим, как откуда-то из глубин его титанического духа поднимается свет и озаряет лицо.

– А-лилуйя! А-а-лилу-уйя! Алии-илу-уйя! – затягивает режиссер, и к нему присоединяется приятный фальцет Иосифа и неожиданно густой в пении голос карлика. Через несколько секунд я слышу в общем восхищенном хоре и свой голос.

Режиссер распахивает дверь кабинета и возглашает:

– Светлана! Сэндвичи нам! Сэндвичи!

Объявляет так, словно сейчас должна появиться королевская чета, а не пара бутербродов. Мы вчетвером в ожидании смотрим на растворенную дверь. Мелким, быстрым шагом входит Сцилла Харибдовна, ставит на стол поднос с сэндвичами и исчезает.

Я ем и гоню все мысли о том, что сейчас со мной произошло. Режиссер даже не пожирает, а заглатывает. Иосиф жует часто, пережевывает мелко, а карлик обгрызает корочку, чтобы потом впиться мелкими зубками в мякоть. Вдруг Иосиф отстраняет от себя кусок сэндвича и мрачнеет.

– Не понравилось? – мрачнеет и режиссер.

– У меня началась диета, Сильвестр.

– Люблю чудаков, Иосиф! Дай Ганелю.

Карлик сам подскакивает за сэндвичем. Я вижу, что пора прощаться, но не могу уйти без соизволения. С ужасом чувствую, что начинаю тяготить своим присутствием режиссера. Что делать?

– Знай, Александр! Завтра в твою честь и в честь нашего новоприбывшего, – режиссер улыбается Ганелю, – черт, чуть не сказал «новопреставленного», извините… Так вот, завтра в вашу честь я закачу в «Мариотте» несусветный банкет!

И едва господин Ганель представил себя в смокинге, задумчиво-печально принимающим поздравления и снисходительно прощающим завистливые ухмылки и смешки, а я подумал: «Итс импосибл!», режиссер добавил:

– Разве так важно, что банкет в вашу честь пройдет без вас?

Иосиф хихикнул, а режиссер встал со стула. Мгновенно вскочили и мы с Ганелем.

– Ну, таланты, ну, будущие звезды, давайте, мчитесь домой учить шекспировский текст. Брат Лоренцо, вы завтра не нужны, хотя можете прийти на сбор труппы, а Джульетту я жду в десять. Адью.

Прощальный пинок под зад мы с карликом приняли с благоговением и обменялись изумленно-счастливыми взглядами уже за черной дверью кабинета. Господин Ганель совладал с собой первым. Он протянул мне руку и попрощался полукивком головы. Светлане он отвесил более теплый поклон. Что сделал я, не помню, но отмечаю: это был один из тех редчайших моментов, когда я не помнил себя.

Не знаю, стоит ли говорить очевидное? Наш режиссер – шизофреник. В театре это приветствуется. И еще – он гений.

Я нажал кнопку вызова лифта. Вышел на улицу.

Солнце.

Я вошел к режиссеру безвестным актером, а вышел – Джульеттой лучшего российского театра. Теперь все в моих – пусть и женских – руках.

Я раскрываю рот. И туда летят банкеты и фуршеты, восторг красавиц и погоня папарацци, автограф-сессии и океан цветов. Я слышу мерный звук кондиционера в номере тысячезвездочного отеля, где я возлегаю рядом с огромногрудой и стройноногой красавицей. Это не Наташа. Это девушка, ласками которой я воспользовался лишь на эту ночь, и утром она обнаружит на туалетном столике автограф и теплые пожелания счастья. А Наташа, ушедшая наконец от мужа, ждет меня из парижских гастролей в нашей просторной квартире на улице Тверской (прощай, мой Теплый Стан!). И любовь моя к ней тем сильней, чем свободней я себя чувствую благодаря обожанию бессчетного количества женщин и девушек…

Захлопнуть ли рот? Нет, я вместителен! О, я вместителен!

Легкость и тяжесть? Дородовая травма? Индийское кино как символ счастья? Я посылаю все к чертям. И мой печальный караван летит по небу – вверх и влево: я на сцене истекаю ненавистью, глядя на успех врага; Наташа приходит ко мне, укутанная в страдания мужа; «Ты прав! Этого делать нельзя!» – говорит моя мать, обнимая отца…

Как же я раньше не замечал, как гадка и тускла, как бедна и убога моя жизнь? Вернее, как убога она была до этой встречи, до этого дня, до этого голоса, который, как мне кажется, способен сотворить меня заново?

Я обернулся на здание театра с тем чувством, с которым, я полагаю, смотрят на церковь новообращенные.

Нет повести печальнее

«– Какие эро-планы? – спросила Наташа, и я сразу принял решение.

Следующие десять минут нам было очень хорошо. Когда последствия моего решения были исчерпаны, а потом исчерпаны снова, уже до дна, я рассказал ей о сегодняшнем чуде.

– Кого? Джульетту? – ее глаза, ярко-зеленые, изумлены. – Ты шутишь?

– Только если режиссер шутит, – я затянулся сигаретой, что делал в постели только в случае крайнего блаженства или печали.

– На шутку не похоже, нет. Саша, это успех. Ус-пех. Ты успел. А я навсегда опоздала.

Голос Наташи дрогнул. Я еще раз заглянул в ее глаза: на меня смотрела ярко-зеленая актерская ревность.

– Почему ты? Почему опоздала?

– Раз моему любовнику предлагают роль Джульетты в театре, о котором я мечтаю, значит, мне уже ничего не успеть.

Она отвернулась. Я взял ее за плечо, хотел повернуть к себе, но почувствовал сопротивление.

– Не порадуешься за меня? – спросил я робко, словно обращаясь к той Наташе, что была рядом десять минут назад. Но холод ее ответа не оставил сомнений: перемена фатальна.

– Тебе сделали странное предложение, Саша. Как будто судьба метила в меня, промахнулась, и на тебе – ты стал Джульеттой. Нет, этому я не порадуюсь.

– Мне отказаться?

Она улыбнулась сквозь печаль. Я этого не вижу. Но чувствую.

– Разве я не знаю, что, если даже начнется светопреставление, ты все равно пойдешь репетировать – свое представление. Дорогой, не смеши меня, я ведь тоже актриса, как и ты.

– Ты как будто ненавидишь меня.

– Хуже, я себя ненавижу. – она садится на кровати ко мне спиной, облокачивается на спинку красивой тонкой рукой и обращается к стене. – Я доплелась до пика своей карьеры. Мужчина, который с такими звериными стонами в меня кончает, получил роль Джульетты.

Вдруг она обернулась через плечо, метнула в меня злой взгляд:

– Почему ты так стонешь? Думаешь, я не вижу, как ты играешь в безумную страсть? Все, теперь ты получил роль – играй на сцене, а нашу постель освободи от спектаклей.

Тишина.

Сигарета догорает до фильтра. Я затянулся лишь раз – дальше она догорала сама, и я совсем не к месту вспомнил, что самодогорание сигареты – верный признак того, что в ней таится множество вредных веществ. Трубка моего отца гасла, едва он прекращал затягиваться. А это значит, что в табаке нет никаких веществ, поддерживающих горение. Значит, что трубочный табак не так вреден, как сигареты. И выходит, что абсолютно правы те экологически-онкологически озабоченные люди, которые пишут на пачках "курение – причина рака легких", "курение убивает", "приводит к импотенции"… У меня перед глазами встали легионы сигаретных пачек, тех, которые я уже выкурил, с каждым вдохом призывая в свою жизнь импотенцию и рак. И мои мысли потекли – независимо от меня – в сторону медицинскую. Лишь усилием воли я прервал их течение и стал рассматривать – сантиметр за сантиметром – обнаженную спину Наташи. Взглянул на ее руки – одной она облокотилась, а другой выстукивала на спинке кровати мелодию прерывистую, нервную, и казалось, стук становится все громче, заполняет мою комнату, мою голову… Медицинские мысли улетучились.

Внезапно Наташа прервала музицирование. Мой взгляд продолжил путешествие по ее спине, в тот момент я не чувствовал ни досады, ни обиды. Ничего.

Тишина.

Наташа посмотрела на меня, отвернулась снова и прошептала (раздраженный голос сменился растерянным):

– Прости. Прости, пойми меня.

Я ее понял. Но не простил. Напротив, это нежданное извинение меня разозлило. Я увидел, что она сама понимает, как жестоко сейчас со мной поступает. Она признала вину – это подпитывает мою обиду.

Я хотел обсудить с Наташей двусмысленность назначения, оно блестящее, оно сулящее, но ведь играть я буду не мужчину. Может быть, жизнь снова меня морочит? Может быть, предложение Сильвестра – как мой кот: смесь высокопородистого с беспородным? Насмешка и шанс? "Собери все это в пыльный мешок и сожги!" – вспомнил я слова режиссера и прервал внутреннее бормотание.

Наташе стало неловко от снова наступившего молчания. Я давно заметил: Наташу беспокоит молчание, тревожит тишина. По всем законам наших ссор я уже должен был сказать: "Да ладно, давай забудем". Но я ни за что этого не скажу.

– Прости, – повторила она, – ты же знаешь, я не умею делать вид…

– Прибереги эти штучки для мужа. Может, он до сих пор принимает эгоизм за искренность.

Я больше не хочу смотреть на ее изогнутую, наглую спину. Поднимаюсь, набрасываю на плечи пододеяльник (не люблю халат), иду на кухню, ставлю чайник. Вода закипает, заглушая печальные вздохи, доносящиеся из спальни. Бог ты мой, она страдает! Она!

Завариваю чай. Отрезаю дольку лимона. Бросаю в чашку. Делаю первый глоток. В дверях кухни – Наташа. Она обнажена. Протягивает ко мне руки – я любил ее руки – и начинает декламировать. Я с первых слов узнаю текст своей новой роли:

Что он в руке сжимает? Это склянка.

Он, значит, отравился? Ах, злодей,

Все выпил сам, а мне и не оставил!

Но, верно, яд есть на его губах.

Тогда его я в губы поцелую

И в этом подкрепленье смерть найду[1].

Поцелуй. Почему-то после него я чувствую вкус лимона, хотя чай пил я.

– Наизусть знаешь всю?

– До дна. Могу помочь готовить роль. Нет, не могу, извини…

Мне не понравилось, как она сыграла. Тем более что она как бы издевалась надо мной, играющим Джульетту. Она подбавила иронии к этим словам, и я как будто впервые их услышал и понял: мне совсем не на что опереться, чтобы их произнести, сделать их живыми, сделать их своими. И не потому, что они женские.

Что должно произойти со мной, чтобы я смог исторгнуть из себя такие речи и не засмеяться? И говорить все это в лицо Сергею, которого я еще совсем недавно хотел убить троном? А теперь ведь мне придется даже любить его, моего Ромео.

– Будет лучше, если ты уйдешь.

– Вот как? О сердце! Разорившийся банкрот! В тюрьму, глаза! – каждым новым словом Джульетты она словно доказывает: это не твоя роль. И никогда не станет твоей, хоть сам Господь Бог тебя на нее назначит. Играл ли кто-нибудь Джуль-етту агрессивней? Играл ли кто-нибудь с целью унизить?

– Наташа, ты просила меня не играть больше в постели. А я прошу тебя не играть на моей кухне. И вообще в моей квартире. Тем более, прости, это не божественно.

Я понимал: ей больно все это слышать, больно все это говорить, но остановиться сама и остановить меня она не может. Театр пустил в нас метастазы глубже, чем я предполагал.

Она собиралась молча. Резко, зло застегнута молния на сапоге. Сорван с вешалки плащ. Хлопнула дверь. Конец нашей сцены. Провалились оба.

В оглушительной тишине я думаю о том, что сейчас случилось. Как всегда, когда я оскорблен, я подбираю самые грубые слова: "Все же забавно, что женщина, столь слабая на передок, мечтает на сцене умереть от единственной любви. Хотя удивляться здесь нечему – нормальная сублимация романтизма".

Пиликает на мобильном sms. "Сегодня я впервые испытала с тобой оргазм. Дурацкое слово, кстати".

Вот и первые поздравления. Оргазм от зависти – это я запомню. запишу в книжечку своих актерских наблюдений. Для настоящего оргазма и секса не понадобилось. Он случился, едва я притронулся к самым заповедным зонам души моей любовницы. Там бушует желание играть, а рядом с ним неизбежные попутчики таланта любого калибра – ревность и зависть.

Я вспоминаю ее оргазмы и понимаю, что они и правда были безукоризненными. Значит, и тут вмешалось искусство? Они были искусственными? Мое sms: «Кто тебе верил? Ты плохая актриса, и оргазмы твои фальшивы». Стираю. Нет, я не стану ей отвечать.

Тяжесть… Я снова скатываюсь в эту яму? Еще немного, и я опять заточу себя в одиночной камере со стенами-зеркалами. И ничего не увижу вокруг, кроме своих отражений.

Мой кот своим мяуканьем (он требует еды!) прекращает обрушение меня на меня самого.

Стук в дверь. Марсик бежит первым.

Наташа. Слезы. Взаимное прощение, увенчанное сексом. Секс увенчан оргазмом. Двусторонним. Хотя искренность Наташиных содроганий под сомнением. Теперь навсегда.

Неплохо сыгранный этюд под названием "мои поздравления". Я вижу, как ей непросто подыскать "поздравительные" слова, вижу, что она ощущает мою кухню декорацией, в которой нужно прочесть монолог, освобожденный от ревности и зависти. Великодушный, благородный.

На ее лбу выступает испарина, ведь попытка подменить реальные чувства придуманными требует усилий. Но я актер, и я чувствую фальшь. Смотрю на этот с таким трудом дающийся Наташе театр и думаю, как же я хочу на сцену – настоящую!

Наташа подавлена, и я не понимаю, зачем ей было нужно возвращение, примирение и секс.

Звук захлопнувшейся за Наташей двери я помню хорошо, помню и свои чувства – настолько смешанные, что даже не попытался дать им имена. Не буду пытаться и сейчас».

И Александр решительно захлопнул дневник.

Наташа пришла на детскую площадку во дворе Александра, села на скамейку и задумалась, почему не смогла остановить парад своего эгоизма. Она корила себя, проклинала нелепость ситуации. Понимала, как трудно теперь будет все восстановить. И как ей будет мешать новая роль Александра.

Она подняла глаза, увидела, что Саша стоит у окна, и ей захотелось вернуться. Но возвращаться второй раз было совсем глупо, и она, как могла непринужденно, помахала Саше рукой. Он ответил ей таким же намеренно непринужденным жестом. И отошел от окна.

Наташа погрузилась в размышления о своей жизни, чего делать не любила. Она испытывала инстинктивное отвращение к самоанализу, он ей казался чуть ли не разновидностью онанизма. Но сейчас деваться было некуда.

Она понимала, каким был главный, скрепляющий ее семью мотив. Тщеславие. Оно мешало ей уйти от мужа. Быть женой среднего архитектора (каким был Денис Михайлович) – ничего особенного, ноль, к которому ты либо прибавляешь свою известность, либо ничего не прибавляешь… А вот подруга (или жена) безвестного актера…

«Тут уж такой ветер завоет, – думала Наташа. – Мне не устоять. Нет».

Наташа полагала, что, соединив свою жизнь с неуспешным актером, она смирится с тем, что сама никогда не станет звездой. Тщеславие, которое мешало ей без оглядки, без компромиссов и полутонов полюбить непризнанного актера, теперь мешало ей быть c артистом, перед которым забрезжил большой успех. Чего же, в конце концов, хочет ее тщеславие? И разве не оно сейчас настаивает: глупо терять связь с тем, кто становится важной фигурой в театре. Ведь мысль «это мой год» в последние дни становилась все более навязчивой.

Сквозь тяжелые мысли о ссоре проступили другие: Наташа подумала, что, возможно, жизнь была бы проще и легче, если бы сейчас на детскую площадку выбежал какой-нибудь ее отпрыск, вернее, отпрыск Александра. Их совместный ребенок. А она бы крикнула из окна их общей с Сашей квартиры: «Со двора никуда не уходи!» – и пошла бы смотреть телевизор. Смотрела бы она его без зависти – ну, прокралась к многомиллионной аудитории какая-то бездарная актрисуля – ей-то, Наташе, что?

А рядом с ней бы сидел Саша – не тот, который гордится, что будет играть девушку тринадцати лет на глазах у всей Москвы, а другой, который вообще не отравлен театром. Они бы посмотрели какую-нибудь пошленькую передачку по НТВ: «От этого преступления содрогнулись даже видавшие виды оперативники. Родной внук отравил бабушку, верхнюю часть съел, а недоеденную нижнюю часть старушки отправил заказной бандеролью в Ставрополь своему другу, тоже каннибалу с многолетним стажем». Саша, смеясь, выключил бы телевизор и сказал, что человеческая глупость ценна хотя бы тем, что помогает понять идею бесконечности. И пошел бы к письменному столу – он был бы ученым. Да пусть хоть архитектором. Архитектором средней, ну очень средней, почти короткой руки. Пусть! Но только не актером.

…Наташа смотрела на бегающих друг за другом детей. Никакой идиллии на детской площадке не наблюдалось. Один мальчик догонял другого, размашисто бил его кулаками в бока. Настигнутый киндер кричал пронзительно, трогательно и удирал снова. Наташа подумала, что рождение ребенка было бы единственной несомненной реальностью в ее жизни. «Все остальное – маскарад», – с внезапно вспыхнувшим раздражением она поглядела на окна квартиры Александра. Медленно встала и, с каждым шагом ускоряя движение, ушла с детской площадки – не оглядываясь ни на жестоких детей, ни на окна квартиры, где, как она полагала, Саша проклинает ее последними словами.

Она шла домой. После возвращения к Саше она снова вернулась – теперь уже к мужу. В своих возвращениях она была постоянной.

Уже через полчаса желание родить ребенка показалось Наташе такой же нелепой фантазией, как и другие, произрастающие на почве ее воспаленного тщеславия. «Если я и хочу детей, – думала она, – то иных: я хочу ролей, и в этом отношении мой материнский инстинкт развит превосходно».

…День ушел в ночь. Наташа, ее муж и Александр – все трое – чувствовали, что если раньше жизнь наперекосяк шла, то теперь она наперекосяк летит.

Муж Наташи открывал глаза и, чувствуя, что его жена несчастна даже во сне, испытывал желание покончить со своим супружеством. Но тут же поднималось другое желание, несомненно более сильное – быть рядом с ней вопреки всему, даже вопреки тому, что именно это делает ее несчастной.

Наташа часто просыпалась, замечала, что муж не спит, и, предчувствуя возможность выяснения отношений, решительно закрывала глаза. Зажмуривалась крепко, словно хотела показать, что сквозь этот занавес к ней уже никто не проберется.

В темноте, где она стремилась от всех укрыться, Наташа продолжала обвинять себя. В чем она упрекала Сашу этим вечером? Разве он играет в постели в безумную страсть? А вот она! Ей ли не знать, сколько разных ролей она переиграла в постели за годы супружества? Если бы режиссеры давали ей столько же свободы самовыражения, сколько дает муж, а публика так же безоговорочно бы ей верила, она была бы самой реализованной актрисой мира.

Александр же, обессилев от успеха в театре и провала в личной жизни, забылся тяжелым сном.

* * *

«Раннее утро переходит в позднее – значит, мне пора на репетицию. Подняться с кровати? Сейчас? Задача тяжелая. Ведь я инфицирован Наташиным пренебрежением, а глав-ное – монологами Джульетты в ее исполнении.

Но разве вчера случилось только это?

Я назначен.

Я вознесен.

Я Джульетта.

Вспомнив об этом, я – надеюсь, с некоторой женской грацией – выпорхнул из кровати.

Душ. Вода смыла с меня тяжесть вчерашнего вечера.

Одеколон. Он уничтожил запах вчерашнего провала в личной жизни, который все еще струился сквозь поры вымытой кожи.

Свежайшее белье. Оно обволокло, защитило мое тело: изящная, элегантная броня.

Вспомнились слова режиссера: "Все, кто погружен в свою маленькую жизнь, могут лишь наблюдать за чужим творчеством. Актеры – из другого мяса…"

Я хочу вырваться из своей жизни. Перестать быть собой. В конце концов, быть мной – очень скучно. Себе я в этом признаюсь, другим – не скажу. На репетицию!

…Я еду в метро, я еду в театр.

Не знаю, как у других артистов работает воображение, но мне необходимо брать ситуации, черты людей прямо из жизни. Мой взгляд исследует морщинистые руки старухи, сидящей напротив, – разве не такие же были у кормилицы Джульетты? Представляю, как этой прорезанной морщинами ладонью она гладит меня – или уже не совсем меня, а ту девочку, которой я должен стать. А этот нетрезвый тип, так нагло на меня глядящий, – разве не такой же кровожадный взгляд мог быть у брата Джульетты, Тибальта? Джульетта, должно быть, гордилась, что в ее присутствии этот полузверь становится нежнее.

В вагон вошла женщина (механический голос прохрипел: "Осторожно, двери закрываются, следующая станция "Театральная") и оглядела всех стоящих и сидящих. Не нашла себе места и с чувством собственного достоинства – излишне подчеркнутым – встала над скорбящей старушкой кормилицей. Потом передумала и встала над нетрезвым мужиком и распахнула какую-то книгу. Прямая спина и гордый, излишне гордый взгляд – такой могла быть мать Джульетты.

Поезд притормаживает, впускает новых пассажиров, и механический голос оповещает нас: "Тверская". Наш вагон пополнился еще одним героем – это молодой человек, франтовато одетый. Джульетта могла бы полюбить такого? Нет, слишком он правильный, слишком самодовольный. Такой не возьмет в руки шпагу, чтобы заколоть врага. Такой не умрет от любви – он, скорее всего, посмеется над тем, кто так нелепо умер. Он похож на Париса – самовлюбленного Париса, уверенного, что он осчастливил Джульетту предложением руки и сердца. Не знаю, как там насчет сердца, но руки, его короткопалой руки, его холеной руки Джульетта не приняла бы. Ни за что. Я представил, как он протягивает ко мне эти руки, и меня передернуло. Нет!

Достаточно. Теперь можно закрыть глаза. Хорошо, что людям не дано читать чужие мысли, ведь я вижу луг, вижу замок, я бегу к маме, которая позвала меня, издалека замечаю кормилицу (руки, морщинистые руки!) – я люблю ее, пусть она и надоела мне своими непристойностями. Хотя, признáюсь, порой мне нравится их слушать…

…Я бегу и бегу, мои ноги легки, а мысли еще легче, ведь мне нет еще четырнадцати лет, я оказываюсь прямо перед мамой. (Прямая спина, гордый взгляд, и опять в ее руках книжка, название которой я никак не могу запомнить – наверняка там что-то ученое или моральное.) Мама мне говорит: "Ты засиделась в девках, пора подумать о замужестве"…

…Следующая станция – "Маяковская"… И вот бал. И – прикосновение. Кто этот юноша, одетый монахом: его лицо скрывает маска, зато слова… Они открывают нас друг другу. Я чувствую – навсегда:

Я ваших рук рукой коснулся грубой.

(«Осторожно, двери закрываются».)

Чтоб смыть кощунство, я даю обет:

К угоднице спаломничают губы

И зацелуют святотатства след.

("Следующая станция «Белорусская».)

В первых же словах – желание! Первое же действие – поцелуй! И что же мне сказать? Тихо, обреченно, уже любя: «Мой друг, где целоваться вы учились?» («О вещах, оставленных другими пассажирами, немедленно сообщайте машинисту».) Меня зовет мать (спина, достоинство), но я стремлюсь выяснить, кто был тот, одетый монахом, чьи губы совершили такое паломничество… я поверю во всех его богов, лишь бы он продолжал свои паломничества… и спрашиваю кормилицу (морщинистые руки) о каких-то не имеющих для меня никакого значения гостях – а этот кто? А тот? И небрежно – с замиранием сердца – добираюсь до моего паломника. Что? Ромео? Ты шутишь? Нет. Сын врага. Ромео.

Я открываю глаза и вижу, что почти все герои моего воображаемого спектакля вышли из вагона.

Я выхожу в гудящий зал, чувствуя восторг от того, что сейчас пережил. Все мое существо рвется в театр, я ускоряю шаг, я – "прошу прощения!" – обгоняю пассажиров, я – "ох, извините!" – наступаю на ногу и без того расстроенному толстяку…

И понимаю, что проехал свою станцию.

Мне нужно было выходить на "Тверской".

Союз пираний

Я подхожу к своей гримерке и вижу, что у меня появился сосед – табличка на дверях соседней комнаты гордо провозглашает: «Г. Ганель». Заглядываю, чтобы поприветствовать брата Лоренцо.

Он свыкается с новым местом несколько странно: сидя в кресле, напряженно смотрится в большое настенное зеркало. Рассматривает себя в новом интерьере. Как будто приучает стулья, шкаф и само зеркало к своему присутствию.

Я здороваюсь, и он отвечает мне очень любезно. Я вижу, что его карие глаза добры и умны, и даю себе обещание познакомиться с господином Ганелем поближе.

Закрыв дверь в свою гримерку, я вздыхаю облегченно. Я счастлив от того, что входит в мою жизнь вместе с Джульеттой. А потому предпочитаю забыть, что пришел в местечко, где отовсюду клыки, пасти и челюсти. Союз пираний. Террариум единомышленников.

Я знаю, против кого они сейчас развернут свою дружбу. Знаю, что их поздравления будут нашпигованы насмешками. Хотя, кажется, ко мне лично ненависти никто не питает. Как всегда в таких случаях – это зависть к роли, которой недостоин тот, кто ее получил, будь он хоть семидесяти семи пядей во лбу. Интересно, хоть кто-нибудь за меня порадуется? Хоть один?

Стук в дверь. В гримерку взошла и затворила за собой дверь Нинель Стравинская. Если бы явилась другая, я бы сказал «вошла и закрыла», но она именно «взошла и затворила». Восьмидесятивосьмилетняя актриса вела себя беспрекословно царственно. Печальная ирония заключалась в том, что все, кто когда-то составлял ее свиту, были уже в могилах. Королева, пережившая всех своих подданных.

Молодые актеры и артисты среднего возраста относились к ней с казенным уважением: у нас есть реликвия, Нинель Стравинская, что-то вроде костюмов позапрошлого века или давно отживших декораций. Не трепетать же перед всем этим? В свиту такие артисты не годились, да и не стремились.

Несколько поколений актеров, украсивших русскую сцену двадцатого века, благоговели перед театральным прошлым. Уважали легенду, даже понимая, как много в ней лжи. Преклонялись перед авторитетом Станиславского, едва ли не наизусть знали его книги, его режиссерские тетради, его переписку. Канонизировали его создание – МХАТ. Объявили его театральным Богом, возвестившим последнюю истину. Мы – иные. Мы иронично улыбаемся, услышав слово «традиция». Презрительно морщимся, когда говорят о «великом русском психологическом театре». Но мы уже поняли, что наша свобода дала гораздо меньшие результаты, чем несвобода тех, кто создавал театр до нас. Почему так? Бог весть. Пусть театроведы нам разъяснят этот феномен, иначе зачем они нужны? Только чтобы плевать в нас своими статьями?

Я благоговел перед театральными легендами, мне нравились театральные музеи, я любил рассматривать фотографии старых спектаклей, читать письма и воспоминания ушедших актеров. В компании коллег моего возраста я в этом не признавался. А сейчас, глядя на Нинель Стравинскую, подошедшую так близко, вдруг подумал: а если и мои товарищи актеры скрывают друг от друга немодную любовь к старому театру?

Нинель Стравинская играла в спектаклях режиссеров, которым посвящены целые главы в учебниках по истории театра. Задумчиво-печально, лукаво-снисходительно улыбалась она советским гражданам с газетных полос пятидесятых – шестидесятых – семидесятых годов. Первые красавцы советского театра набивались ей в любовники. Десятилетиями покрывали ее руки поцелуями.

Она жила долго и талантливо. Порой деликатно давала нам понять: главное мы навсегда упустили. Мы на обломках великого театра, и живем и прославляемся лишь потому, что на нас падает отсвет легенды. При этом в ее поведении не было ни грамма высокомерия, никакой мещанской выспренности – мол, деточки, глядите в оба, сама история театра вышагивает перед вами.

Она водрузила около меня свое бывшее тело. Это – бывшая грандиозная грудь, сводившая с ума мужчин. Бывшая обворожительность глаз. Когда она направляла взгляд на собеседника, ему становилось неловко – ведь только Стравинская помнила, как они сияли и на какие безумства толкали поклонников. Но актриса направляла их на собеседников с той же полувековой давности значительностью, ожидая того же, полувековой давности, эффекта.

Итак, она водрузила себя подле меня, направила один из самых значительных своих взглядов мне в сердце и рекла (Бог покарает меня, если я напишу «сказала»):

– В театре нужно жить так: нашел – молчи. Потерял – молчи. Не вздумайте ни с кем ничего обсуждать, – заговорила она своим бесцветным голосом, перед которым я благоговел: я слышал подобные только со старых пластинок и в черно-белых фильмах, где играли актеры Художественного театра. И – от нее.

Я молчал, пытаясь понять, зачем она пришла.

– Я вижу, как вы напряжены: Джульетта, что за роль, уж не унизили ли меня? – она почти пропела последние слова. – А вы присмотритесь к труппе. Мужчины вам завидуют гораздо сильнее женщин.

– Спасибо, что вы пришли… что говорите… но разве в этом назначении… нет некоторой двусмысленности?

Она усмехнулась, морщины на лице стали еще глубже.

– Видите, я не ошиблась. Я же вам советовала только что: не делитесь ни с кем такими сомнениями. Ваши сомнения дойдут до Сильвестра в таком виде, что вы здесь после этого не выживете. Про вас и так достаточно наклевещут, зачем же давать в руки врагов настоящее оружие? А насчет двусмысленности я вам вот что отвечу…

Она сделала великолепную паузу. Перебить такую паузу было бы кощунством. И я вслушивался в смысл тишины, созданной старой актрисой.

– В театре есть два человеческих вида: женщины с мужскими половыми признаками и женщины без оных. Все актеры – женщины. Да, Александр, и вы тоже. Не стоит так переживать, что вам поручили роль девушки. В конце концов, вспомните, при Шекспире на театре играли только мужчины.

Стравинская остановилась. Умолкла. Посмотрела в окно, всем своим видом показывая: она и так проявила ко мне максимум внимания. Однако после этого произнесла нечто совершенно ошеломительное:

– Если вы желаете, я могу пройти с вами роль.

Я желал.

Зачем она это делает? Ее положение слишком высоко, чтобы она стала плести интриги против меня. Это все равно как если бы орел начал строить козни против мошки. Значит, Стравинская действительно хочет, чтобы эта роль осталась за мной. Я открыл рот для излияния благодарности, но старая актриса жестом потребовала не произносить никаких речей. Уходя, она попросила меня рассказывать ей обо всем, что со мной происходит. Кажется, я обрел в театре друга. Возможно ли это?

Теперь, когда она ушла, а вместе с ней мою гримерную покинула благопристойность, я могу сделать еще одну заметку о целовании зада. Нинель Стравинская с нашим режиссером всегда разговаривала уважительно, но без восторга. Ролей себе не просила. Страх и трепет оставляла в пользование другим актерам труппы. И Хозяин ни одного спектакля не выпустил без нее, ни разу не повысил на нее голос. Лишь сейчас, глядя на закрывшуюся за Стравинской дверь, я так остро это прочувствовал. Что и привело меня к осознанию горькой истины: целование зада утешает и дарует надежду тому, кто целует. Принимающая сторона непредсказуема, как судьба.

Как же мы не замечаем, что наше общее, объединяющее всю труппу дело – коллективное целование – несет только спокойный сон: сегодня я сделал все, что мог? Загадка для подлиз.

С этими мыслями я вышел из гримерки и вновь увидел господина Ганеля. «Первая репетиция. Поздравляю нас», – сказал он. Я прочел в его глазах желание во что бы то ни стало остаться здесь, в нашем знаменитом театре, и, если я не ошибаюсь, отвращение к своему театральному прошлому.

Ганель тепло улыбнулся, и из моей памяти стерлась его улыбка в кабинете режиссера – тогда он словно извинялся за то, что существует.

Мы стали спускаться в зал, и по пути я, как и ожидал, получил несколько ножей-поздравлений. «Ах, я так за тебя счастлива! Я уверена, ты сыграешь волшебно! – защебетала, увидев меня на лестнице, коллега, столь же неприметная, как я до вчерашнего дня, а потому и невзлюбившая меня с особой страстью. – Эта роль как будто специально для тебя написана!»

Господин Ганель проводил ее долгим взглядом и совершенно неожиданно подмигнул мне. Как ни странно, это меня подбодрило.

Другие актеры не были так прямолинейны, но все же в улыбках, рукопожатиях, приветливых наклонах головы таилась зависть. Или я ее придумал? Но ведь я сам завидовал бы на их месте.

Кто-то этажом выше, завидев нас, сказал довольно громко: «Вот парочка. Карлик да девочка». Я даже не стал поднимать головы. Я мог увидеть наверху любого актера труппы. Господин Ганель, кажется, начал понимать, в какую теплую компанию попал. Но, судя по тому, как бодро он держался, в своем театре он привык к столь же дружественному обращению.

Мы с господином Ганелем вошли в зал – вся труппа была в сборе. Режиссер отнесся к нам без малейшего следа вчерашней фамильярности. Он пожал нам с господином Ганелем руки и пригласил сесть в первый ряд. Мы сели рядом с Иосифом. Он тоже держался в высшей степени официально.

Судя по настроению режиссера, он не собирался сегодня ни делать объявлений труппе, ни разбирать текст. Не планировал он объяснять и присутствие Иосифа Флавина, а также причины пополнения труппы господином Ганелем и чудо моего превращения из актера теневого в актера авансцены. Да что уж стесняться в выражениях – он не собирался никому объяснять мое превращение из актера в актрису. Так будет – и все. Разве закон сам себя разъясняет? Он дает только руководство, нерушимое, непреступаемое…

Я понял, что сейчас предстоит репетиция одного актера. Я это обожал. Режиссер будет сам играть все роли. В такой момент рушились все его теоретические построения, презрение к театру переживания и личная ненависть к Станиславскому. Я всегда завороженно следил за этим каскадом превращений.

«Выучите сцену на балконе!» – вспомнил я его вчерашний наказ и улыбнулся. Нет сомнений, сегодня я не понадоблюсь. Никто не понадобится.

На наши репетиции порой приходили смотреть студенты, журналисты и даже филологи: порой их надежды, что режиссер откроет в классическом тексте новый смысл, вознаграждались. Но сейчас он не говорил. Он летал по сцене. Он был Джульеттой, и все его тело – руки, ноги, ресницы, даже его черный строгий костюм – жаждало любви. Его движения становились неловкими и вместе с тем неподражаемо грациозными: пластика девочки-подростка. Он толстел и хмелел, он ругался и пел – с наслаждением Хозяин изображал дородную кормилицу. Он разбухал от бешенства, он метался по сцене, как зверь, с темным восторгом чувствующий, что кровь – своя ли, чужая – вот-вот прольется: это был Тибальт. А вот юноша, полный беззащитной иронии, колючий от нежности, задиристый от миролюбия – мне показалось, что режиссер больше всего любил Меркуцио, который умрет раньше других, прокляв «оба дома».

Почти час режиссер проигрывал-проживал шекспировскую трагедию, менял лица, походку и голос. Внезапно застывал, и в наступившей тишине мы чувствовали, как время ведет героев и нас к печальной развязке. Когда он закончил, вся труппа сделала невольную, одну на всех, паузу – в ней чувствовалось неподдельное восхищение. По краям зала раздались аплодисменты – это закудахтали ручки студентов и журналистов – но режиссер жестом остановил их.

Я был уверен: никому из нас не сделать ничего похожего. Ни у одного из нас нет такого размаха крыльев.

Я вышел из зала, переполненный любовью к режиссеру. Господин Ганель, ни жив ни мертв, стоял под чьим-то портретом. (Неужели снова Мейерхольд? Он рассчитывает на его защиту, что ли?) Я угадал: он чувствует то же самое.

– Я так никогда… Никогда! – только и сказал он.

– Успокаивает, что никто так никогда, – ответил я, с удовольствием отмечая про себя, что наши мысли похожи.

Наш разговор услышал Сергей Преображенский. Словно в облаке всеобщего восхищения и восхищения собой прошагал он к нам. Улыбнулся, спросил:

– Никто так больше сыграть не сможет? Вы уверены? А вы заметили, что мою роль, Ромео, Сильвестр показывать не стал?

Да, конечно, безусловно, ты грандиозно сыграешь и без его показов. Конечно, безусловно, ты гений. Как ты вообще заметил нас, мошек-крошек? Появление Сергея вернуло меня к моей ненависти. Вернуло к себе. Зверек-то был всего лишь полузадушен – я снова услышал его слабый, но настойчивый писк. Однако я подал Сергею руку с приветливейшей из моих многочисленных улыбок.

И тут случилось еще одно чудо. Без обиняков, запросто, он предложил выпить: ведь мы как-никак юные влюбленные, а помогает нам брат Лоренцо, которого берем третьим, да? Да, господин Ганель? Да, Александр? Ненависть замерла в изумлении. Сдала позиции. Лапки сложены – «…удаляюсь… удаляюсь… удалилась…».

Я хочу остановить это мгновенье. Хочу прожить всю сладостность, всю победоносность момента: я приглашен – кем?.. Я промахнул несколько этажей – да что там! – десятиэтажку! – социальной лестницы.

Братья знакомятся

Мы шли в кафе. Над нами и вокруг – поздний вечер ранней осени. Свет фонарей был мягок, машины проезжали мимо тихо и нежно, ветер был холоден, но мне казался ласковым – я специально расстегнул верхнюю пуговицу. Вспоминал ли я тот порыв ветра, который соединил меня и Наташу? Ни одной секунды.

Господину Ганелю, за которым я наблюдал исподтишка, этот вечер тоже казался необыкновенным. Он был польщен приглашением ведущего актера. И все еще не оправился от потрясения режиссерским талантом. Карлик был одет с нарочитой опрятностью. Каждый, кто смотрел на него более-менее внимательно, догадывался, что его облик, одежда, взгляд, манеры – результат многочасового труда перед зеркалом.

Когда мы пришли в ресторан, я увидел, как загораются взгляды официантов (и даже посетителей!) при появлении Сергея. В его присутствии я совсем неприметен. Свита – в лучшем случае. Но я не буду, как раньше, призывать трон на его голову. Нам еще долго играть любовь.

– Водки! Финской водки! И лед! – крикнул Сергей так громко, что я даже немного испугался. Официант, улыбнувшись и восторженно пробормотав «как всегда», ринулся исполнять приказ.

Бутылка самой дорогой водки – на столе. Закуски не ждем. Начинаем.

Галерея наших поз и жестов до того, как подействовала водка: Сергей обнимает Ганеля, а тот съеживается – хоть и благоговеет перед ведущим актером, но фамильярности не терпит. Я опрокидываю рюмку и неожиданно злобно смотрю на своего врага – то ли бывшего, то ли нынешнего, то ли я вообще все это придумал еще в той, бесславной жизни.

Прошло полчаса и пол-литра. И вот мы друзья.

– Все. Я пьян, – объявил Сергей. – Великодушие пошло. Волнами. По телу.

Мы хихикнули; тогда мы еще не знали, что этой остротой наш новый друг приправляет все застолья. И автор, конечно, не он: Сергей присваивал себе все полюбившиеся ему словечки, обороты речи и мысли.

– Эх, Саша! – вздыхает Ганель, обращая вздох ко мне. – Если б ты знал, что такое Детский театр, ты бы не стал называть свою жизнь «помойкой, полной мрака».

– Я так называл?

– Ну да, пару рюмок назад, – смеется Сергей.

– Хотя любая помойка полна мрака, – говорит господин Ганель и уныло добавляет: – Уж ты мне поверь.

– В моем назначении на Джульетту есть что-то педерас-тическое, – уверяю я моих новых друзей – карлика и звезду.

– Брось, Саня! – говорит Сергей.

«Ах, я уже Саня», – отмечаю я с удовольствием, но и с обидой: Сергей может запросто начать со мной фамильярничать, и я должен почитать это за честь. А если бы я попробовал назвать его, например, Серый? Пока я разбирался, каково процентное соотношение удовольствия и обиды от обращения «Саня», господин Ганель продолжил делать из нас жалобную книгу.

– Друзья мои, – маленькая ручка господина Ганеля крепко держит рюмку, карие глаза смотрят еще теплее, чем сегодня днем в гримерке. – Как же вам повезло, что вы служите в этом театре! Выдающемся театре! Мой лучший друг, мой друг бесценный всю жизнь играл Незнайку. Он спивался от этой жизни в Солнечном городе, он ненавидел актера, игравшего Знайку, – и так сорок лет подряд… А умер он год назад, так и не попробовав никакой другой роли. За гробом шли только я и его подруга, которая всю жизнь была Красной Шапочкой. Она хотела положить в его могилу широкую шляпу Незнайки, но я не допустил: пусть хоть там он побудет самим собой.

Господин Ганель раскрыл тонкогубый рот и, не чокаясь с нами, опрокинул рюмочку. Посмотрел на официанта печальным взглядом и вздохнул так глубоко, что я изумился: разве могут такую порцию воздуха вместить его маленькие легкие?

– О вас пишет сам Иосиф Флавин! А какие критики ходят к нам? – глоток. – Они, бедные, ищут тайные смыслы в «Царевне-лягушке»! – Еще глоток. – Спорят после премьеры: «Главного героя спектакля зовут Чудо-юдо – рыба-кит? А нет ли в этом душка антисемитизма?..» Мерзость.

– А все-таки в моем назначении есть что-то педерастическое, – упрямо повторяю я и начинаю охоту: принимаюсь гонять кусок груздя вилкой по тарелке.

– А если, например, режиссер проявит смелость, – господин Ганель поморщился, видно было, что режиссера Детского театра он презирает, – и сделает в спектакле не тридцать три богатыря, а на одного или двух больше, – наши критики уже спорят: постмодернизм это или постпостмодернизм? Мерзость.

– Грустная твоя история, – говорит Сергей и жестом просит официанта принести еще бутылочку.

– А все-таки в моем назначении есть что-то педерастическое, – упрямо повторяю я, забыв советы Нинель Стра– винской.

– Саня! Все! Хорош! – кричит ведущий актер. – Не бойся косых взглядов! Знаешь, как надо думать про всех: «Ты гондон, и ты гондон, а я – Виконт де Бражелон!»

– Ну хоть что-то педерастическое все же есть? – упрямствую я и вижу, как на нашем столе воцаряется еще одна бутылка восхитительной финской водки. Предвкушая еще большее опьянение, я грустновато добавляю: – Ты глубок, и я глубок – заходи на огонек! Эх!

– Мы с тобой любовь играть будем! – подмигивает он. – Ты глубок, я – голубок…

– В наше-то время играть любовь? В стихах?

Я вспоминаю, сколько иронии было в декламации Наташи, и мне становится грустно так внезапно и всеохватно, как бывает только во время пьянки. И я кричу, я оглашаю Шекспиром весь ресторан – и наш роскошный стол, и услужливые лица официантов, и спины сидящих рядом гостей. Повышаю голос с каждым новым словом:

– Убийцы тишины, гасящие пожар смертельной розни струями красной жидкости из жил!

Официант бежит к нам, думая, что случилось нечто страшное, я смотрю в его глупые голубые глаза, и печаль моя ширится.

– Сергей, ну как ты это скажешь со сцены? Для вот такого зрителя, – указываю я вилкой на официанта.

– Это пусть Герцог думает, как такое сказать, а у меня другая роль, Саня. Как-то скажу. Выкручусь, – смеется он и стучит длинным указательным пальцем по ножке рюмки.

Я отмечаю, как красивы его руки, и продолжаю:

– Говорить со сцены стихами, да еще о любви, когда в зале сидят люди, так глубоко застрявшие в прозе… Герои Шекспира верят, что по переносицам спящих влюбленных разъезжают колесницы фей! Что глаза можно отправить на небо вместо звезд, чтобы они посветили…

– Посверкали, Саша, – поправляет Преображенский, но меня это не смущает.

– Только лицемерие заставляет нас говорить – «ах, шарман». Никакой это давно не шарман… Безнадега…

Я выпиваю еще и понимаю, что охмелел и охамел совершенно. И голос мой крепчает. Он становится сорокаградусным. Набираю воздух для большого, сложносочиненного предложения. По моему размашистому вдоху Сергей и господин Ганель понимают, что я собираюсь выдохнуть что-то очень важное, и смотрят заранее уважительно. И я говорю – медленно и печально:

– Зачем мы вообще делаем вид, что истории, так высоко написанные, про людей, настолько иначе живущих, могут нас тронуть?

Получилось. Браво.

– Саша! – в этом выдохе Сергея чувствуется, что он относится к нам – ко мне, закуске, водке и господину Ганелю – превосходно. – Джульетте нет еще четырнадцати лет! Подумай, почему бы в таком возрасте не говорить стихами? И вообще не умирать от любви каждый день? Чего ты хочешь от подростка?

…Черный провал. С трудом открываю глаза и вижу: моего исчезновения никто не заметил.

Сергей отвечает на мой вопрос, который я, естественно, не помню. Кажется, что-то об утрате поэзии и невозможности трагедии.

– Страстей у нас, конечно, меньше, чем в былые времена, – медленно говорит Сергей, глядя в потолок. – Но количество половых актов резко возросло, – он смеется и подмигивает почему-то господину Ганелю, который своим невыносимо пристойным взглядом гасит игривое настроение Сергея. Тогда вступаю я.

– Да ну? А мне кажется, возросло коли… коли… количество мечтаний о половых актах. Вот что возросло.

Господину Ганелю категорически не нравится курс нашей беседы, и он снова начинает говорить о Детском театре.

– Вы представляете, что происходит с нашими пожилыми Котами в сапогах, престарелыми Элли, спивающимися Тотошками…

Мы с Сергеем дуэтом требуем перемены темы. Сергей даже позволяет себе игривую, но все же грубость:

– Опять ты на своего конька влез! На своего кро-о-о-шечного конька!

Господин Ганель сначала решает обидеться, но очень быстро понимает, что на человека, столь пьяного и столь к нему расположенного, обижаться – глупо.

– А знаете, господа, у меня есть настоящий дар, – вдруг объявляет Ганель.

– Обижаешь, – улыбаясь, отвечает Сергей.

– Я про другой дар, про другой… Я слышу чужие мысли.

– Да ты опасен, – смеется Сергей.

– Саша, можешь дать мне отпить глоток из твоей рюмки? – просит господин Ганель.

Я протягиваю рюмку на тоненькой ножке.

Господин Ганель делает мелкий глоток:

– Ты совсем недавно думал: «Неужели из нас троих только Максик и будет счастлив?» Да? Ты думал так? Максик – это ребенок? У тебя сын?

Наверное, водка виной тому, что я просто восхитился, а не испугался дара господина Ганеля.

– Нет, не Максик, а Марсик, и не ребенок, а кот! Но вы, господин Ганель, просто восторг! – я аплодирую ему прямо в лицо.

– Не дадите мне на секундочку надеть ваше кольцо? – спрашивает господин Ганель у Сергея, и тот, ни секунды не смущаясь, снимает обручальное кольцо и протягивает карлику. Господин Ганель надевает его, закрывает глаза…

– Фейерверк над океаном, гигантские цветы и звезды вылетают прямо из воды и гаснут в небе… Потом начинается дождь над океаном, и я слышу только монологи Ромео – почему-то разными голосами… – карлик говорит, полуприкрыв глаза, как бы в легкой медитации. – И звучат аплодисменты… Ветер приносит их откуда-то издалека…

– Я как раз сейчас интонацию для Ромео искал! А аплодисменты – они всегда со мной, – смеется ведущий наш актер. – Ну, за твой дар, Ганель!

Сергей пьет. Мы с ним уже в крайней стадии опьянения, раз воспринимаем чудо как должное.

В ресторан вошел Сильвестр Андреев. Сел за несколько столиков от компании, теплеющей на глазах. Заказал водки, бутылку воды и салат. Глядя на веселую троицу, Андреев подумал: «Интересно, что Сережа делает с ними? Алкогольный мезальянс…»

А Преображенский пришел в ресторан, ведомый любопытством. Почему эти двое получили выгодные роли? Почему Александр вызван из тени? Почему карлик из Детского театра стал монахом Лоренцо? Разговаривая с ними, Сергей быстро разобрался: оба назначения – каприз режиссера, желание таким способом подстегнуть воображение. И Сергей без устали чокался и произносил тосты – он был прекрасен. Вьющие– ся светлые волосы и карие глаза – это сочетание пленяло женщин. А вальяжность успешного артиста в сочетании с готовностью подчиниться завораживающе действовали на режиссеров. Но сейчас Сергей тратил свое обаяние просто так. Не ожидая дивидендов.

Сильвестр поднял стопку, шумно выдохнул и отправил в горло сто грамм. Посмотрел повеселевшим взглядом на господина Ганеля и Александра. Подумал: «На ловца и зверь бежит».

Перед началом репетиций нового спектакля Сильвестр всегда совершал, как он это называл, «жертвоприношение». Он смотрел на ошеломленного близостью к ведущему актеру Александра, на господина Ганеля, который что-то неутомимо рассказывал. Режиссер выбирал, кого из них принести в жертву новому спектаклю.

Сильвестр открыл кошелек, дабы извлечь оттуда монетку. Пусть судьба решит сама.

Бутылка опустошена, я иду в туалет, возвращаюсь и объявляю, что сейчас скажу длинный религиозный тост. Ведь Богу уже давно пора проникнуть в наш разговор: в нас почти три литра водки. Сергей и господин Ганель слушают с необыкновенным вниманием.

Я начинаю говорить слогом, который использую либо когда сильно пьян, либо очень мечтателен, либо очень несчастен.

– Долгие тысячелетия человек был уверен: глаза Бога пронзают его до дна. А потому он старался избегать противоречий, стремился к единству и цельности. Сейчас все мы чувствуем: Бог на нас больше не смотрит. И то, что в прошлом было глазами Бога, распалось на миллионы осколков – на глаза людей.

До Сильвестра доносятся слова о Боге. На лице режиссера появляется презрительная усмешка. Он не любит актеров-философов.

Монетка наготове.

– Теперь ты обретаешь смысл только под взглядом другого, такого же смертного, такого же кривляки, – продолжаю я. – Что удивительного, что все напоено ложью – и сны, и явь, и дни, и ночи? Ведь теперь любой чужой взгляд для нас – пусть на мгновение – абсолютен.

Абсолютность мгновения – эту мысль моим друзьям надо переварить. Вместе с груздями и огурчиками. Пусть поразмыслят, пока я подтягиваю в область сознания новые отряды идей. Ага, вот они, пришли. Но вдруг вступает Ганель:

– Мудрено очень… Было время, когда Бог смотрел на людей? Мне кажется, он и тогда не замечал нас, карликов, – он улыбается.

Самоиронию я уважаю, но никому не дам осмеять дорогие мне мысли:

– Когда ты стоишь на сцене, тысячи глаз подтверждают твое право на жизнь. Дарят тебе бессмертие. Там, где так много глаз, где есть зрители, тебя любящие, сохранилась память о далеком времени, когда Бог с любовью смотрел на человека. Те, кого называют суперзвездами, могут почувствовать отголоски того, что ощущали великие пророки.

– Ого! – сказал Сергей, и я понял, что он задумался: чувствует ли он нечто подобное тому, что чувствовали пророки? Во взгляде – недоверие.

– Потому так ужасен момент, когда это чудовище – публика – отводит от тебя бинокли и зрачки, – продолжаю я. – Лишенный чужого присутствия, чужого взгляда, я мгновенно теряю смысл… Вот сейчас, Сергей, ты отвернулся…

– Так какая красотка прошла! – оправдывается он.

– Ты отвернулся, и я на это мгновение стремительно утратил смысл. Помните православную молитву «Не отврати глаза твоего от меня, Господи»? Я думаю, мы все ее неустанно шепчем, только не Богу, а всем и каждому… О чем я говорил? О театре я говорил… Выводы!

– О! Уже и выводы? Так скоро? – смеется Сергей, но я непреклонен.

– Первое. Трагичность богооставленности и счастье богоприсутствия – предельно выражены в театре. Второе. Мое одиночество тем ощутимей, чем больше людей смотрят, а значит, укореняют в жизни моего врага…

– Ух ты, врага! – улыбается Сергей. – У тебя враги? У нас в театре? Кто? Имена! Мы их раздавим! Помнишь: ты гондон…

– И ты гондон! – внезапно раздраженно вставляю я. Сергей на секунду чувствует, что я сказал это ему, а не для поддержания рифмы. Но вальяжное высокомерие ведущего актера помогает ему рассеять подозрения, и он снова с нежностью смотрит на нас, своих собутыльников.

– А за что мы пьем, Саша? Это же тост был? – интересуется господин Ганель. По его тону непонятно, произвел ли я на него впечатление.

– За то, чтобы театр знал свое место! – поднимаю я рюмку.

– Ура! – кричит ничего не понявший Сергей и выпивает рюмку, сразу наливает и выпивает вторую и поясняет: – Очень длинный тост был. Сойдет и за два! Как ты сказал: ты глубок, и я глубок, – улыбнулся Сергей. – Да, глубоко говоришь!

Сильвестр подбросил судьбоносную монетку. «Решка – господин Ганель, орел – Александр», – загадал он. Монетка упала возле рюмки.

«Ну вот, – укоризненно покачал головой Сильвестр, – а он говорит, что Бог не замечает карликов».

Сергей поддел вилкой большой кусок селедки, из которой торчало множество мелких костей, а сверху лежал кусочек репчатого лука. Отправил все это волшебство в свой красивый вишневый рот. Мы наблюдали за его наслаждением, а он, сладостно чмокнув, сказал:

– Вот сейчас, когда я делал на вилке эту восхитительную икебану, мне тело мое подсказывало, как будет вкусней. Все решения за меня принимает тело. Во всех вопросах. Вот если я читаю роль и тело начинает волноваться – значит она моя…

– Тело волноваться? – спрашиваю я.

– Да! Я читаю роль и вскрикиваю, шепчу, смеюсь, плачу иногда. Жена в такие моменты меня даже побаивается. Хочется делать все, о чем там написано – драпать, драться, травить, травиться… Любить! Все это надо делать скорее и по многу раз, и перед всеми, перед всеми!

Повторив «перед всеми», Сергей зачем-то поднял вверх указательный палец, словно сообщал нечто архиважное. Господин Ганель нетрезвым взглядом рассматривал палец ведущего актера, пока тот говорил:

– А что тебе это дает, Сань? Богоприсутствие! Богоотсутствие! А может, просто – успех или провал? А? Не говори так со мной больше, мне как-то… как-то мне холодно сразу становится.

Я вспомнил, как Наташа говорила: «Не могу спать с человеком, который говорит "все сущее". Вот в этом они с Сергеем похожи. Им холодно там, где мне хорошо».

Он смеется надо мной. Я начинаю трезветь. И ненавидеть. А он не отстает:

– Саня! – выдыхает на меня Сергей смесью водки, лука и сигареты. – Ну и что же с того, что Бог куда-то там удалился и теперь мы друг для друга играем?

Он спросил меня так запросто, не желая ни обидеть, ни унизить, но я почувствовал себя и обиженным, и униженным. Он победил, даже не вступая в борьбу, даже не догадываясь, что я был его противником. В его глазах отразилась природа актерства, чуждая рассуждений, гибкая, переменчивая, которая мало верит словам, еще меньше – мыслям.

Он лапает. Я разглядываю. Он актер. Я зритель. Мое место в партере.

Сильвестр аккуратно спрятал монетку в кошелек, расплатился, оставив щедрые чаевые, и ушел, не замеченный артистами.

– А я верю, Саша, что ты не случайно получил роль, – продолжал Сергей, выискивая на столе, чем бы еще поживиться. – Увидишь, Сильвестр сделает такое!

Сергей любил режиссера. Актерская любовь к начальству – как женская любовь к подчинению. У Сергея эта любовь в полной мере…

Почему господин Ганель начал взлетать к потолку? Хватаю его за руку – улетит, останемся без брата Лоренцо, кто тогда нас с Сергеем обвенчает…

Голову Александра наполняют туман и звон. Заплетается не только его язык – заплетаются мысли. Алкоголь овладел им до дна.

Ему кажется, что он продолжает рассказывать о жертвах театра, о «постоянно пополняющейся всемирной труппе лицедеев, которые жертвуют самым лучшим в себе, чтобы только произвести впечатление, а на самом деле тоскуют по взгляду Бога». Александру кажется, что и Сергей, и господин Ганель поняли его мысль, восхитились ее глубиной, и они втроем торжественно поклялись лицедействовать только на сцене.

На самом деле Александр мирно дремлет.

Сергей вызывает своего шофера, чтобы тот развез всех по домам. Расстаются они закадычными друзьями, хотя господин Ганель не участвует в звонких лобызаньях и плотных объятьях, которые происходят тут же, у стола с остатками еды и водки. Сергей уверяет еле держащуюся на четырех ногах парочку: «В моей роли не будет ни слова, написанного Иосифом! Меня вполне устраивает другой автор!» В ответ смеются господин Ганель, Александр и почему-то едва не падает от хохота официант.

Александр весел и легок сейчас ровно настолько, насколько завтра утром будет тяжел и мрачен…

Сергей на следующий день проснулся с таким звоном в голове, словно там трепетал Царь-колокол. Актер в который раз дал клятву воздерживаться от спиртного, но, вспомнив, сколько раз он начинал утро с таких обещаний, через силу рассмеялся. От этого внезапного утреннего смеха проснулась жена Сергея, посмотрела на супруга с сонным осуждением, повернулась на другой бок и уснула вновь.

Господин Ганель выпил меньше Александра и Сергея, а потому на следующее утро встал без тяжелых следов похмелья.

Он жил в центре Москвы. Здесь, среди старинных шкафов, стульев и ваз, он учил роли, слушал музыку и очень редко, но все же смотрел порнофильмы.

Проснулся господин Ганель с приятными воспоминаниями о вчерашнем вечере. Хотя, как он полагал, Саша переборщил, разве о таком говорят? О таком и думать как-то почти непристойно. Господину Ганелю показалось, что Александр рассуждает про Бога как-то фамильярно, словно про своего соседа.

Сам он предпочитал на такие темы высказываться только с иронией, а наедине с собой даже не пытался их поднимать. Однажды он сказал своим коллегам в Детском театре, которые затеяли теософский спор: «Карлику верить в Бога даже как-то неприлично. Слишком уж большая идея». После этого с ним на «божественные темы» никто заговорить не пытался, чему он был рад.

До театра он мог дойти пешком, потому на репетицию собирался медленно и даже величаво: надел снежно-белые носки, черные брюки, рубаху, не уступающую в белизне носкам, а также жилетку и пиджак. Оставалось еще некоторое время до выхода из дома, и господин Ганель, как это бывало очень часто, сел напротив шкафа с зеркалом, стал разглядывать свое отражение и мечтать о долгой и счастливой работе, о том, что понравится режиссеру, который тем временем сидел с Иосифом в своем кабинете, с аппетитом ел свои любимые сэндвичи и говорил как раз о господине Ганеле.

– Правильно сделал, что пришел. Сегодня состоится изгнание Ганеля из Ганеля.

– Изгнание? – удивился Иосиф. На левом крае его губ повис кусок салата из сэндвича, режиссер показал ему на висящую зелень, и журналист быстро устранил некрасивость.

– Личность актера нужно перемолоть. – режиссер запил сэндвич водой (он любил простую воду). – И только тогда герой, которого он играет, займет в нем подобающее место.

– Перемолоть личность? – Иосиф, если не ухватывал смысла слов собеседника, повторял их с интонацией вопросительной.

– Актера надо унизить, а хорошего актера – раздавить. Только тогда из него талант потечет. Иосиф, вот подумай над словами: преображение, воплощение. Мы в театре ими пользуемся направо и налево. – Сильвестр позвонил в колокольчик, в кабинет тут же вошла Светлана, как будто ждала у двери. – Воды мне принеси еще, ладно? – она ушла, и режиссер продолжил: – А исток у этих слов какой?

– Религиозный, – сказал Иосиф, стараясь проявлять к разговору сдержанный интерес и не сделать его похожим на интервью. Иначе с таким трудом налаженные равные отношения с режиссером снова станут творческим мезальянсом художника и критика.

– Вот именно. Преобразиться. Воплотить. Ветхий человек умирает. Преображение. На его руинах возникает новый. Воплощение. Я должен помочь этому процессу. Без унижения здесь не обойтись. По крайне мере у меня не получалось. Входить в роль, Иосиф, это вещь страшноватая. Если делать это честно.

Иосифу не нравилось, что ему объясняют что-то, раскрывают тайны. Он предпочел бы вести ничего не значащий разговор.

– Интересно, – сказал он тоном подчеркнуто вежливым, как бы давая понять: на самом деле не очень-то интересно, но интеллигентность обязывает. – Но ролей-то много, а Ганель один. Ты будешь его каждый раз в руины превращать? Для каждой новой роли?

– Ты прав, мой друг – искусство в общем-то пустячок. Кровавый, но – пустячок.

От этого снисходительного тона Иосиф вконец расстроился:

– Это не ответ, Сильвестр.

– Это не вопрос, Иосиф. Актер должен себя возненавидеть, и тогда он в моих руках, в руках искусства. Кстати, ненависть к себе – это тоже, как ты понимаешь, не без религии возникло и оттуда к нам в театр пришло… Я знаю, что говорю: почти из всех актеров надо сделать отбивную, чтобы они могли проявить талант.

– Нравятся отбивные?

– Я вегетарианец, – засмеялся режиссер.

– Только кнутом? А пряники? – спросил Иосиф и с горечью подумал: «Все, пошлό интервью».

– Это все теория, твоя стихия. Ты меня сто раз подловишь на противоречиях. Лучше приходи и посмотри…

– На изгнание Ганеля из Ганеля? Любопытно.

– Разве можно так долго нести воду? Она ее в горном ручье набирает, что ли? Света! – вдруг загремел Сильвестр.

Дверь раскрылась, и мелким, нервным шагом в кабинет вбежала Света. В ее руках трясся поднос с бутылкой воды и двумя стаканами. Иосиф и режиссер чокнулись стаканами с водой, а господин Ганель оторвал взгляд от отражения в зеркале, вернулся из мечтаний в обставленную стариной квартиру и продолжил торжественное облачение в лучшие свои одежды.

По пути в театр господин Ганель занимался телепатическими путешествиями: прохожие открывали ему свои тайные помыслы, сами о том не подозревая. Или он все сочинял? Так ли это важно, если ему от этого было хорошо?..

…Александр тем временем протрезвел и пришел в театр.

Изгнание

«Вся труппа в сборе. Режиссер должен выступить перед началом репетиций с программной речью. Момент торжественный. Хозяин встал перед актерами, занявшими места в партере.

– Вчера я услышал историю настолько печальную, что, возможно, поэтому и наступила осень. – Кто-то в зале попытался засмеяться, но режиссер посмотрел на хихикающего так грозно, что тот подавился своим смехом: – И хотя по календарю еще не настоящая осень, но она уже чувствуется. Она уже наступает. Сейчас вы в этом убедитесь… Ах да! – сказал он вдруг с досадой. – Сегодня же время переводят назад.

Хозяин взглянул на часы на правой руке (он левша) и нехотя стал крутить стрелки. У режиссера даже мысли не возникало отказаться от наручных часов по той лишь прозаической причине, что на вопрос "который час?" может отвечать и мобильный.

– Время гоняют то на час вперед, то назад – что о себе возомнили! – ворчал он, крутя стрелки. – Как будто оно по их указке бегает.

– А президент уже отменил перевод! – крикнул кто-то из зала.

– Ну уж нет! Я переведу. С этого дня будем жить по нашему театральному времени.

Хозяин перевел немигающий взгляд на господина Ганеля, словно вознамерился выжечь в нем необходимую для роли территорию и продолжил:

– Мы очень черствы. Даже я, когда услышал историю про горбуна, лишь через несколько часов почувствовал, какой невероятной грустью она наполнена. Надеюсь, вы эту грусть почувствуете быстрее, хотя бы потому, что я об этом предупредил.

Горбун жил при дворе одного немецкого короля, был хорошо воспитан, добр, его любили. О настоящей любви, любви к женщине, он и не помышлял. Так прошло тридцать лет. Он был обходителен, даже галантен, и исполнял при дворе необременительные обязанности. Странная, но простительная черта: он мог часами рассматривать свое отражение. И еще он полагал, что обладает чудесным даром.

Он подходил к бутонам роз, которые росли вокруг дворцовых скульптур, и ждал, когда их аромат вдохнет женщина. Он вдыхал запах розы после нее, и ему казалось, что теперь он знает ее мысли. Он прикасался своей рукой к следам короля и проникал в его планы. Он подходил к камню, который только начинал обтесывать скульптор, дотрагивался до него и уже знал, как будет выглядеть шедевр.

Этот свой дар он просто придумал. Люди, которые его окружали – из жалости, которая бы его смертельно оскорбила, узнай он о ней, – подыгрывали горбуну: да, ты угадал! Это чудо! И король говорил: "Поглядите, он знает, с кем я хочу развязать войну!" И женщины, смущаясь, шептали: "Только никому не говори о моих тайнах". Горбун со своим иллюзорным талантом был счастлив. Так, как может быть счастливо навеки отъединенное от других существо, улыбающееся перед сном своему отражению в зеркале.

Режиссер сделал паузу. Никто из сидящих в зале не удивлялся этой, на первый взгляд, неуместной речи. Мы, его актеры, знали, что скоро поймем, зачем прослушали историю о горбуне давно минувших дней. Но один из нас, кажется, уже все понял.

Господин Ганель слушал режиссера и все плотнее вжимался в красное мягкое кресло.

– Но так долго не может продолжаться в жизни существа, которое никогда не встанет вровень с другими – с теми, кто его вроде бы и принимает, и привечает. Он влюбился, и безнадежная любовь открыла ему с непоправимой очевидностью, что он чужой всем и недостоин счастья. Странно, разве он не знал этого раньше? Он пошел к той, которую любил, сбивчиво и страстно ей открылся, но получил в ответ лишь поцелуй, полный сострадания.

Голос режиссера звучал в полной тишине – слышно было только шелестение бумаг Иосифа: он усердно писал. Неужели конспектирует? Виртуозное подхалимство!

А господин Ганель кусал тонкие губы. Его ноги сделали самостоятельное движение – это был порыв уйти. Но карлик остановил их усилием воли. Он не хотел возвращаться в Детский театр. Хотя в мыслях своих он уже обратился в бегство, сам стал бегством, желанием спрятаться, исчезнуть.

– Во дворце, как и положено, был пруд, красивый, ухоженный пруд. Горбун пришел туда на закате. Рядом не было ни души. Он лег на берег, потянулся к воде и несколько секунд смотрел на свое отражение. Он дотронулся до воды, и отражение помутилось. Горбуну показалось, что его образ кругами расходится по воде и исчезает у берегов. Тогда он оттолкнулся от берега башмачками с загнутыми носами и изящными бантами, погрузил голову под воду, и… его парик поплыл к центру пруда.

Режиссер сделал изящный, плавный жест рукой и, как всегда, чудесным образом преобразил пространство. Мы услышали шелест деревьев, увидели блеск фонарей в пруду и плывущий по воде парик.

– Горбун открыл глаза. Все вокруг было мутным, свет фонарей под водой изгибался темно-серыми, кривыми линиями. Его отражение исчезло навсегда. Он умер.

Режиссер вздохнул, вздохнули и несколько наших женщин – их тронула история любви и смерти горбуна. Но была и та, которая не вздыхала: Нинель Стравинская поднялась со своего места, бесшумно прошла между рядами и исчезла в проеме открытой двери. Хозяин отметил эту вольность, но не сказал ни слова.

Если бы здесь была Наташа, она бы сказала что-то вроде: "Режиссер его раскочегаривает. То есть – орудует кочергой в его душе". Как писал современный классик про одного из своих героев: "он был толст, но у него была душа". Почти то же самое можно было сказать про господина Ганеля – он был карликом, но у него была душа. Ее-то и хотел "провести через огонь" Хозяин, воздвигнув на месте пожарища гениальную роль монаха Лоренцо.

Все смотрели на господина Ганеля, который медленно вытирал медленные слезы.

– Я предлагаю нам всем перед началом репетиций бросить эту историю в костер нашего воображения, – каменным голосом продолжал режиссер. – Ведь только у Шекспира мы находим такую смесь высокого и низкого, дерьма и неба. А потому, работая над Шекспиром и думая о несчастном горбуне, мы должны задать себе ряд честных вопросов, не смущаясь их внешней неэлегантностью.

Тишина. Господин Ганель умоляюще смотрел на режиссера.

– Я думаю об утренней эрекции этого существа. Ведь каждый день начинался с нее. Каждый день его тридцатилетней жизни. Что значила она для несчастного? Подчеркивала ли всю безнадежность его одиночества? Или, напротив, как поднятое знамя, вселяла надежду: раз член еще встает вместе с солнцем, значит, новый день может принести счастье? Представьте себе его, достающего из шкафчика альбом с фривольными картинками, распахивающего камзольчик, и… Тут он дает волю своему воображению, и не только эротическому. В эти минуты он король, услаждающий королеву, он страстный, высокий и широкоплечий любовник всех красавиц королевского двора.

Мы должны научиться такому же абсолютному перевоплощению. Горбун должен послужить нам примером. Ведь если бы он не был во власти воображения, он бы никогда не решился на признание в любви. И столкнувшись с реальностью, не покончил бы с собой. Итак, о чем я? Я говорю о презрении к реальности. Я говорю об абсолютной, полной власти воображения. Чтобы мы, как герой одной великой пьесы, могли сказать: "Вдохновение выводит меня за пределы здравого смысла". Только там, за его пределами, начинается искусство. Потому я аплодирую горбуну, которого погубила мечта. Презрение к реальности. Обладать воображением и подчиняться вдохновению – риск. Даже больший риск, чем вы думаете. Но мы обязаны экспериментировать с нашими душами, иначе какие же мы артисты? Да, господин Ганель?

Господин Ганель попытался отыскать в своей головке спасительную остроту, какую-то цитату, хоть что-то, что могло бы разорвать сгустившуюся над ним тишину. Не получилось.

Произошло главное – он принял на свой счет эту историю. А могло ли быть иначе?

Я же хочу сказать, что режиссер похож на Бога тем, что он один знает, в чем смысл страданий. Во что они выплавятся в спектакле. И только он определяет меру и время – кто, когда и сколько будет мучиться. Наш режиссер так верит в себя (а может ли Бог в себя не верить?), что без тени сомнений отмеряет каждому необходимую порцию страданий.

Вдруг все услышали что-то среднее между громким сопением и тихим похрюкиванием – это господин Ганель боролся с болью. Внезапно он почувствовал тепло в левой руке, жар в сердце, в его голове пронеслось: "Все смотрят – стыдно", – и эта мысль была красного цвета.

Через секунду несколько актеров склонились над господином Ганелем: обморок. Режиссер отпустил всех на перерыв и приказал привести к карлику врача, который всегда дежурил в нашем театре.

– Через час жду всех в зале. Пройдем первую сцену.

Я смотрел на завороженную труппу и ее властелина, на лежащего около красного кресла господина Ганеля и думал, что наш режиссер всесилен. Да, именно так и было: он унижал на моих глазах человека, с которым я вчера откровенничал и пил, а я таял от восхищения. Я посмотрел на Сергея: он ловил каждое режиссерское слово, а на вчерашнего друга даже не взглянул.

Что тут скажешь? Театр – по ту сторону добра и зла. И случилось это с нашим видом искусства задолго до истерических откровений Фридриха Ницше».

Ускользание

Александр усадил Наташу на диван. И начал говорить. Даже если бы эту речь услышал иностранец, он без труда бы понял: идет выяснение отношений. Только в такие моменты шепот переходит в крик. И обратно.

– Знаешь ли, – он, как ему казалось, сразу взял быка за рога, – я чувствую замужних женщин, я чувствую влюбленных женщин – у них на лбу написано: «занято».

Наташа провела рукой по лбу.

– Я же просила рабочих прибить табличку на двери, а не на лбу.

Она засмеялась, давая понять, что не настроена выяснять отношения. Саша смутился. Но не сдался.

– Когда мы встретились, ты была так ошеломительно свободна, что меня это даже напугало. А когда ты сказала, что замужем, я подумал, что ты вежливо врешь, потому что я тебе не очень понравился. Ты и сейчас и живешь, и выглядишь, и ходишь, и пахнешь, как свободная женщина. Зачем тебе он? Зачем вы вместе?

– Вместе… – начала Наташа, и Саша по ее тону почувствовал, что снова не получит ответа. – Вот вслушайся в это слово: в – месте. То есть в одном месте, да? Значит, ничего, кроме этого, слово «вместе» не означает?

– Наташа! – воскликнул он. – Твой муж у тебя хоть иногда из-под каблука выглядывает?

– Прямо сейчас, – не смущаясь, ответила она. – Ты ему очень нравишься.

И тут Александр неожиданно для себя расстался со своим главным козырем. Он приберегал его на конец беседы, хотел покорить им Наташу окончательно. Но сейчас, чувствуя, что победой даже не пахнет («А как, кстати, пахнет победа?» – вдруг подумал он), пустил в бой тяжелую артиллерию:

– Наташа. Тебе назначат показ в нашем театре. Не знаю, когда, но принципиальное согласие – получено! Если ты понравишься, а ты понравишься, тебя примут в труппу. И смотреть тебя будет Сильвестр! А не как в тот день, когда мы встретились, тебя должен был смотреть какой-то жалкий лысый помреж!

Саша приготовился принимать восторги, поцелуи и смущенно-гордо бормотать: «Ну что ты, перестань… Это мне ничего не стоило…» Но…

– Почему ты сначала заговорил о моем муже? – голос Наташи был так же холоден, как ее взгляд. – Чтобы попасть в ваш театр, я должна расстаться с ним? Входной билет?

– Это совпало, Наташа, – поторопился объяснить он, – просто я вчера ночью, когда ты ушла… мне стало так больно… А договорился о тебе сегодня… А сейчас просто две мысли сошлись.

Наташа долгим, темнеющим взглядом смотрела на любовника-шантажиста. Она понимала, что между ними теперь – грандиозная услуга Саши. И об оплате ей придется подумать. И еще она понимала, что едва переступит порог театра как актриса знаменитой труппы («О, если это случится! Если случится!»), их отношения с Сашей изменятся безвозвратно.

Она войдет в театр, окажется перед лицом Сильвестра… Ей вдруг представилось, что великий режиссер аплодирует ей. Лично. И публично. Наташа почувствовала, как ее словно поднимает ввысь, как по всему телу жгучим холодом разливается восторг. Не в силах совладать с собой, она крепко обняла Сашу. Поцелуи поскакали по губам, по щекам, достигли шеи. Наташа благодарила его молча, но деятельно. Он, счастливый ее внезапной радостью, подхватил ее на руки и понес в комнату. Нес бережно, но едва положил на постель, нежность уступила страсти.

Вскоре они лежали рядом обнявшись. Недавняя ссора, как казалось Саше, произошла в какой-то другой жизни с другими людьми. Он, как всегда после занятий любовью, начал мечтать. Недоверчивый к жизни и людям, лежа в постели в обнимку с любимой женщиной, он становился первоклассным архитектором воздушных замков. Наташа это настроение прекрасно знала. Она, в отличие от Саши, не забыла только что случившуюся ссору и ультиматум, который ей был поставлен. Хотя, может быть, Саша и сам не понимает, что поставил ей ультиматум. Наташа чувствовала, что не переступит сакральной границы между обыденной жизнью и великим московским театром, не принеся жертвы. Сейчас, обнимая Сашу, она гнала мысли о том, какой жертвы потребует от нее театр.

Улыбаясь, она закурила в постели. Почувствовала, как сердце отсчитывает удары, часы отсчитывают секунды – она приближается к переломному моменту своей жизни. Счастливый голос Александра доносился до нее как будто издалека. Она тоже мечтала.

– Я чувствую, что держу удачу за хвост, – говорил Саша.

– Предлагаешь и мне за ее хвост подержаться? А какой он на ощупь? Шершавый? Током не бьет? Да, забыла спросить, как пахнет незамужняя женщина? Неужели не так, как замужняя?

– Незамужняя женщина пахнет, как ты.

– Ты так высоко забираешься в мечтах. Когда упадешь – не надейся, что расквасишь себе только нос.

– Почему ты так настроена на неудачу? Ну почему?

– Меня жизнь так настроила. Сама я никак особо не настраивалась. Я идеальный инструмент, из которого жизнь извлекает только одну мелодию – мелодию неудачи.

Наташа старалась не показывать, насколько сильно в ней загорелась мечта. Ведь это – «ее год».

– Но есть же люди, у которых все получается, которые живут как-то легко? – спросил Александр. – Может, теперь я в их числе? А может, и ты?

Глядя на улыбку Наташи, он заулыбался сам. Понял, что его слова смешны.

– Я очень тебе благодарна. Спасибо, что пытаешься помочь. У Сильвестра я постараюсь не подвести тебя.

На секунду Саше в ее словах померещилась ирония, и он сделал усилие, чтобы не разогнать благостное настроение.

Это был один из лучших их совместных вечеров. Когда Наташа причесывалась в прихожей, Александр любовался ею и не без уважения думал о себе. Теперь он может составлять протекцию. Может шепнуть на ухо важным людям и повлиять на чью-то судьбу. И вот сапоги и плащ застегнуты, перчатки надеты.

– Значит, покажешь меня Сильвестру?

– Покажу! И ты ему понравишься, и вместе мы всех сделаем!

Внезапно Наташа заговорила с лукавой улыбкой – такая же сверкала на ее лице, когда она в студенческом спектакле играла Джульетту:

– «Мне страшно, как мы скоро сговорились. Все слишком второпях и сгоряча, как блеск зарниц, который потухает, едва сказать успеешь "блеск зарниц". Спокойной ночи!»

Александр мгновенно подхватил – роль Джульетты он выучил безукоризненно:

– «Спокойной ночи! Я тебе желаю такого же пленительного сна, как светлый мир, которым я полна».

И две Джульетты – прошлая и будущая – расхохотались на прощанье.

Дверь закрылась, и уже через минуту перед Александром – один за другим – стали появляться призраки. Снова боль – она ушла к мужу. Снова страх – его доброе дело, попытка устроить Наташу в театр, может иметь непредсказуемые и неприятные для него последствия. Он вводит в театр свою женщину. При этом женщину замужнюю. Завидующую его успеху. Она, конечно, может попасть в водоворот интриг, сделать неверные шаги, и тогда расклад сил поменяется не в пользу Александра.

Замаячил и призрак, приносящий самую сильную боль: Саша снова усомнился, что ей в постели было так же хорошо, как ему. Минутный порыв – позвонить и спросить, а может, она не уходит от мужа, потому что… Но Саша подавил это позорное желание.

И еще один маленький призрак, тот, о котором он предпочитал не думать: господин Ганель. Саша переживал, что после обморока он не подошел к нему, не заглянул в гримерку, даже не позвонил вечером узнать, как господин Ганель пережил унижение. Он ничего не сделал.

Саша позвонил сам себе – с домашнего на мобильный.

Заиграла пьеса для фортепиано «К Элизе».

Вскоре все призраки растворились в воздухе.

Моя-то, моя-то в чем вина?

До репетиции оставалось больше трех часов, но господин Ганель решил выйти из дома заранее. Так он всегда делал после унижений – шел в самую гущу, в самую толпу, стремился затеряться среди прохожих. Он представлял себе, что он почетный член общества униженных и оскорбленных. И был недалек от правды.

Много дней – он боялся их считать – его не вызывали в театр. Доходили слухи, что Александр делает успехи и режиссер расточает комплименты в его адрес. Господин Ганель с неудовольствием отмечал, что его начинает мучить ревность.

А сегодня ему позвонили, его пригласили. Первая репетиция с его участием. С каким лицом прийти в театр? Что изображать? Равнодушие? Презрение? Беспечную веселость? Господин Ганель хоть и был актером, но такого театра не любил. Предпочитал играть исключительно на сцене.

Он понимал, что унижен, унижен беспричинно, но винил не режиссера, а себя. «Раз я сделал возможным такое обращение, то, стало быть, поделом мне», – господин Ганель вышагивал по Тверскому бульвару прямо и гордо, и никто бы не догадался, что в душе своей он предавался яростному самобичеванию.

Он вообще был склонен винить себя за любое несчастье, жертвой которого пал. Вместе с тем это была хитрость – ведь как только он признал бы себя невиновным, ему следом за этим пришлось бы признать себя бессильным. Что он мог сделать против Хозяина? Как ответить на унижение? А потому лучше вспомнить (или придумать) преступление под неожиданно настигшее его наказание. Чтобы боль приходила как возмездие, а не как следствие случайной прихоти Сильвестра. Тогда господин Ганель казался себе важной фигурой во Вселенной, которая озабочена тем, чтобы воздавать по заслугам – даже такому маленькому существу, как он. Даже через такое большое, как Сильвестр.

Режиссер Андреев был прав, когда сказал Иосифу сразу после «изгнания Ганеля» (он говорил спокойно, как будто всего десять минут назад не был свидетелем обморока своего нового актера, напротив, Сильвестр был очень доволен впечатлением, которое произвела на господина Ганеля история про горбуна): «Господин Ганель не обратит свою ненависть на меня, ведь это значило бы обратить ее на свое будущее. Он возненавидит себя самого, то есть свое прошлое, которое он так хочет преодолеть. И начнет мучительный процесс саморазрушения. И я ему в этом святом деле обещаю помочь. А потом просто подцеплю его, – режиссер показал Иосифу мизинец, согнутый крючком, – и выдерну Ганеля из Ганеля. И в окровавленной пустоте сотворю брата Лоренцо. Вот так, Иосиф, вот так, соавтор Шекспира, вот так».

Господин Ганель остановил свой размеренный шаг, и сделал это так внезапно, что его едва не сбил ехавший по Тверскому бульвару велосипедист. Наездник обдал господина Ганеля отборным матом и, скрипя велосипедной цепью, поехал дальше. Вопрос, что заставил господина Ганеля пресечь движение: «А в чем я, собственно, себя обвиняю? Моя-то, моя-то в чем вина?» Но это совершенно справедливое рассуждение не изменило его чувств. Господин Ганель чувствовал себя виноватым.

Он зашел в кафе «Пушкин» и, как всегда, заказал один эспрессо. На большее (и даже на большой эспрессо) ему не хватало средств, но в этом маленьком, шестидесятиграммовом удовольствии он себе не отказывал. Он гордо сказал: «Один!», давая официанту понять, что никакие решения Государственной думы не заставят его проблеять: «Одно кофе!»

За соседним столиком сидел муж Наташи. В его кошельке было побольше денег, чем у господина Ганеля, а потому перед ним стоял двойной эспрессо. Денис Михайлович и карлик знакомы не были, но сейчас были ближе друг другу, чем самые близкие люди. Как сказано в трагедии, которую уже выучил наизусть господин Ганель, «мы в книге бедствий на одной строке». Их объединяло смирение. И, в разной степени осознанное каждым, презрение к себе.

Официант принес крохотную чашечку. Господин Ганель ждал, пока кофе слегка остынет. «Ну что, немножко телепатии?» – подумал карлик и принялся рассматривать сидящего напротив Дениса Михайловича, чьи светло-голубые глаза, казалось, приглашали к путешествию. И господин Ганель услышал: «И день, и вечер, и зима, и весна… Я всегда буду ее прощать». – «А я буду прощать нашего режиссера. Ведь буду, я знаю, – подхватывает мысль господин Ганель. – Пока он меня не выгонит». – «Выгнать ее? – думал Денис Михайлович. – Даже пытаться глупо. Я ведь пойду за ней». – «А я пойду, прямо сейчас пойду в театр и не приму ни одного сочувствия… Если так вообще можно сказать». – «Я же пробовал, пробовал других женщин… Какой неприятный холодный кофе. Я не променяю мою боль на все эти… радости». – «Боль, да, боль… И ее будет еще больше. Но в Детском театре боль безысходная, а у Сильвестра – перспективная. Если так можно сказать». – «Перспектива? Продолжать. Пока она не устанет унижаться, ведь ее саму все это унижает». – «Сильвестр Андреевич унижает всех. Я знал, куда шел. Какой приятный холодеющий кофе. Если так можно сказать». – «Сказать! Я ей хотел сказать: уходи, баста, точка. Как все же славно, что у меня не хватило духу». – «Как все-таки славно, что я приду в этот театр, а не в наш детский бордель, и, быть может, мои страдания окупятся, и я еще буду с улыбкой вспоминать этот страшный эпизод». – «Я же знаю, что недостоин Наташи, в глубине души я это знаю». – «Разве я имею право быть в этом театре? Я имею право только не быть в этом театре. Я, урод, получаю такую роль. Это дар, а значит, испытание и наказание. Когда Сильвестр надо мной издевался, он просто взял с меня налог за невероятный, неправдоподобный выигрыш. И я знаю – это только мой первый взнос».

Так проходил этот «теннисный матч»: не знающие друг друга партнеры услужливо давали друг другу пас. Так звучала эта музыка – тональность была общей.

Наташа в глубоком раздумье шла по Тверскому бульвару. Она чувствовала, что наступает переломный момент, и пыталась понять, чего от нее требует будущее. За столиком кафе «Пушкин» она увидела Дениса Михайловича. Он заметил жену и помахал ей рукой. Наташа подумала, что он машет рукой как-то безнадежно, словно прощается. Или ей показалось? Она вошла, поцеловала мужа и села рядом с ним, сказав по пути официанту: «Один эспрессо». Господин Ганель сразу почувствовал симпатию к этой красивой женщине с холодно-голубым взглядом.

Он с любопытством и энергией попытался проникнуть в ее мысли. И в который раз поразился женскому коварству. Она – господин Ганель был уверен, что расслышал правильно, – думала о том, что ей ради пересечения какой-то границы нужно отдать что-то, что ей дорого. «И это "что-то", – в негодовании думал карлик, – это "что-то", похоже, мужчина, который сидит рядом с ней и которому она так нежно улыбается! Хорошо, она улыбается ему не нежно, но все-таки улыбается! О, женщины! Вам имя – вероломство!»

Грозно процитировав в мыслях своих Отелло, господин Ганель подумал, насколько он далек по тело– и духосложению от венецианского мавра. И улыбнулся. Наташа улыбнулась ему в ответ. Карлик почувствовал, как ему нравится ее улыбка.

Паразит, заселенный в меня Шекспиром

Звонок режиссера изменил планы двух артистов. Сильвестр срочно (а было восемь вечера, пятница) приглашал их к себе на дачу.

Машина заехала сначала за Сергеем, потом за Александром. Когда она подъехала к дому Саши и весело загудела, он сразу вышел из квартиры, все еще потрясенный. «Он Сам мне позвонил, не через Светлану-Сциллу, а Сам!»

На улице холодно – зима почти овладела Москвой. Падал первый снег, обращавшийся на земле в серую слизь.

Сергей располагался на заднем сиденье. Он улыбнулся широко и, как показалось Александру, властно. Жестом пригласил Сашу сесть рядом. «Привет!» – сказали они одновременно и вместе улыбнулись.

Рукопожатие было неподдельно дружеским, и Саша понял, что ошибся насчет «властной улыбки». Александр вспомнил, что где-то читал: обычай пожимать руки возник в те далекие времена, когда мужчины проверяли, нет ли оружия в руках другого. Частенько в рукопожатиях, особенно в театре, чувствуется, что этот жест свято хранит свою историю. Но пожатье рук Сергея и Александра было почти таким, как у Ромео и Джульетты, – то самое, первое («пожатье рук законно, пожатье рук – естественный привет»).

Актеры – ведущий и ведомый – мчались к режиссеру на дачу, которая находилась на знаменитой Николиной горе, где издавна селилась художественная и политическая, а сейчас и «экономическая» элита.

Саша был не только польщен приглашением, но и напуган.

– К чему такая спешка? – спросил Александр; их подбрасывало вместе с Сергеем в особо ухабистых местах. – Мы же только вчера договорились, что я должен к понедельнику, как «Отче наш», выучить сцену первой встречи Ромео с Джуль-еттой. Как будто я знаю «Отче наш»…

– Ну, стукнула ему в голову какая-то идея, хочет поскорее проверить ее на нас, – говорил Сергей, глядя в темное окно. – Когда на него, как он говорит, «снисходит», лучше сразу все отменить. Ни болезней, ни даже отпуска на море в момент «снисхождения» Сильвестр не прощает. Так что нам еще повезло, что не пришлось брать билет откуда-нибудь из Гваделупы и лететь на Николину гору.

– Ты иронизируешь? – спросил Александр.

Машина дернулась, актеры синхронно подпрыгнули и опустились на мягкое сиденье.

– Я? Над Сильвестром? Я тебе вот что скажу: чем причудливей его идеи, тем круче результат. Это, знаешь… – Сергей задумался на секунду. – Вот хорошее сравнение, – Сергей явно был доволен мыслью, которая его посетила. – Очень часто храмы строятся на деньги, добытые нечестным путем. Их жертвуют преступники, надеясь отмыть грехи. А когда церкви построены, в них, говорят, поселяется дух Божий. Вот так и у нас: сквозь туман безумия, оскорблений, откровенной белиберды вдруг начинает проступать грандиозное здание будущего спектакля.

Саша с удивлением покосился на Сергея: такие слова он услышать не ожидал. «Бог знает, чем еще он меня удивит», – подумал Александр без всякого энтузиазма, не чувствуя ни малейшей готовности к предстоящим сюрпризам.

Сергею нравилось это сравнение: мучительной, почти всегда оскорбительной для артистов работы над спектаклем и возникновения дома Божьего из денег убийц и насильников. Он услышал эти слова от бывшего директора их театра, покинувшего свой пост с психическим расстройством и нераспутываемым клубком любви-ненависти к режиссеру. Сравнение Сергею приглянулось, и он частенько его использовал, когда речь заходила о Сильвестре и его методах работы. Но никогда не повторял этого сравнения дважды одному и тому же человеку – актерская память.

– «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи»? – блеснул эрудицией Саша.

– Вот именно. Сейчас период сора. Доверься Сильвестру. Помнишь покойного Аристарха? Как он трудно входил в роль Шарикова?

– Еще бы не помнить. Такие истерики… У вас можно курить? – спросил Саша у шофера и, получив в ответ неожиданно мрачный отказ, насупился и стал слушать Сергея с некоторым даже раздражением.

– Ты слушаешь меня? – спросил Преображенский, и Саша кивнул. – Так вот, Сильвестр пригласил Аристарха в свой кабинет и там лаял полчаса, лаял натурально, поскуливая и завывая. Это слышали все, кто был на этаже. Аристарх вышел от режиссера ошеломленный. Понял, что Сильвестр от него хочет, и сыграл – гениально! Да ты же помнишь! Или тебя тогда в театре еще не было?

Сергей прекрасно слышал, как Саша минуту назад сказал, что помнит Аристарха. Но ему неудержимо захотелось кольнуть коллегу: еще совсем недавно нельзя было понять, есть ты в театре или нет, мой друг, так поздно приближающийся к успеху. А теперь вот мы с тобой вместе к Хозяину на дачу едем, и твой тон, дружок, все меньше благоговения содержит. Так вспомни, как в прошлом сезоне – во всех сезонах прошлого! – печально для тебя обстояло дело.

Сергей ошибался – развязность Саши была наигранной: он ежесекундно и мучительно ощущал непреодолимую дистанцию между ними. Недавнее рукопожатье соединило их лишь на мгновенье.

– Был я тогда в театре, – буркнул Саша.

– Ну и как ты объяснишь волшебное воздействие лая, интеллектуал? – спросил Сергей.

Объяснений влияния режиссерского лая на творческий подъем ныне покойного Аристарха у Саши не было. Ему показалось, что Сергей, с усмешкой называя его «интеллектуалом», напоминает о застолье, когда Саша так пафосно рассуждал о сцене и Боге и поднимал тост за то, «чтоб театр знал свое место». Трезвый Сергей нравился ему гораздо меньше. Или проблема в том, что сейчас и сам Саша непоправимо трезв?

– То, что будет сейчас, – продолжал Сергей вальяжно объяснять положение театральных дел, – Сильвестр называет интимной репетицией. Что ты заерзал? Это термин Станиславского.

– Так Сильвестр же его ненавидит…

– О, это такой темный лес. Наш бывший директор называл это богоборчеством. – Сергей брезгливо скривился, давая понять, что по такому «темному лесу» он прогуливаться не желает.

Остаток дороги актеры провели не общаясь, только рычал мотор, покашливал водитель и жужжали несущиеся навстречу и обгоняющие их машины. Саша наблюдал за мелькающими почти в полной темноте домами и домишками, и придорожная картина вселяла в него тоску. Изредка он поглядывал на самоуверенную улыбку Сергея, обращенную, казалось, к невидимым и неизменно восхищенным зрителям.

Александр понимал: Сергей не без оснований считает, что все свои экзамены он давно сдал. А значит, на даче режиссера экзаменовать будут его, Сашу. От этих мыслей ему становилось все печальнее.

Приехали актеры в полной темноте. Сильвестр, услышав стук закрываемых дверей такси, быстрым шагом подошел к машине. Не здороваясь, сунул шоферу тысячную купюру, задумался на секунду, дал еще сотню и, приложив палец к губам, зашептал Сергею и Александру:

– Тс-c! Все спят! Репетировать будем в погребе!

В темноте было не разглядеть, сколько этажей насчитывает дом Сильвестра. «Что-то около трех-четырех», – решил Саша. Он переступал с ноги на ногу, с удовольствием слушая, как в тишине поскрипывает под ботинками невидимый снег. Снегоскрипенье немного отвлекло его от мучительных раздумий и предчувствий.

Режиссер закрыл ворота. Жестом он позвал за собой артистов и жестом дал понять, чтобы они ступали осторожно и тихо.

Сергей и Александр, держась за влажные стены, стали спускаться по большим, выступающим из земли ступеням. «Я сам этот погребок спроектировал», – подмигнул артистам Сильвестр. Почему-то от этих слов Саше стало страшно.

В погребе было прохладно, но теплее, чем на улице. Саша страстно хотел горячего чаю или – даже сильнее – вина, которое лежало на специальных полочках, – только протяни руку. Но, конечно, попросить не решился. Кроме поблескивающих донышками бутылок, на полках – отдельных – располагалось вяленое мясо. Свет был неярким, лампочка в сорок ватт светила из последних, угасающих сил.

– Ну, – голос режиссера обрел твердость и набрал обычную громкость, – вот теперь – приветствую!

Он тепло обнял Сергея: «Доброй ночи! Доброй творческой ночи!» Подал руку Александру: «Дорогая моя, выглядишь на все тринадцать!» – «Вы знаете, – парировал Саша, – даже в тринадцать лет девушке может быть неприятно, когда упоминают ее возраст». – «Он держит удар! – радостно сообщил Сильвестр ведущему актеру. – И кто же первым спросит, почему я позвал вас в столь поздний час? Или, если следовать ритму шекспировского стиха, – в час столь поздний?»

Александр и Сергей молчали.

– У меня в семье случилась трагедия, – режиссер вгляделся в лица артистов. – Вот Сергей молодец, он мгновенно отреагировал: его лицо выразило соболезнование сразу после моих слов. А почему ты, Саша, медлишь с реакцией? Ты сначала задумался, а потом протранслировал любопытство к моему несчастью! А вместе с любопытством – я надеюсь, что ошибаюсь! – недоверие!

– Я? почему… Я тоже соболезную, – ответил Саша, тут же пожалел, что сказал такую нелепость, закусил губу, скорчил недовольную гримасу и покраснел. Вся эта пантомима длилась не более пяти секунд.

Сильвестр, указывая пальцем на пунцового Александра, захохотал. Внезапно помрачнел. И прояснил масштаб и смысл произошедшей трагедии:

– Настоящая, а не та, которые Шекспир придумывал, а Иосиф сейчас переделывает для современных ушей.

Сергей усмехнулся, Александр отозвался смешливым эхом.

– Кстати, Иосиф пока пишет что-то несусветное. Его текст использовать в данный момент мы никак не можем, при всем уважении к его полуодаренному перу… Ну, к делу. Вот, взгляните, – режиссер достал из кармана черных брюк сложенный вдвое листок бумаги и развернул его. – Вот что я нашел у моей дочери в сумочке. Что ты так смотришь, Саша? Конечно, я роюсь в сумочках близких людей. А ты нет? Зря! Знание о жене или о дочери, которое добывается годами, порой можно достичь одним лишь раскрытием их сумочек. Волшебный жест, волшебный! Так вот, – Сильвестр замахал своей находкой, – это стихи, между прочим. Она написала их своему молодому человеку, между прочим. А ей, между прочим, пятнадцать. Она, конечно, старше твоей героини, Александр, но все же…

Режиссер протянул бумажку Сергею, и тот, изумленно приподнимая брови, прочел вслух:

– «Твой член неплох, но жаль, что ты с ним рядом…»

Режиссер вырвал из рук Сергея листок. С неприязнью в него вчитался. Потом прервал чтение и взглянул на листок с брезгливостью, которую Александр назвал про себя «титанической».

– Дальше там совсем кошмар. Такое письмо современной Татьяны Лариной. Она пишет не возлюбленному, а… даже не знаю, как его обозначить… партнеру, что ли, или сексуальному объекту… Она в шоке от его характера, но в восторге от пениса. Предлагает ему на выходные отдавать ей пенис напрокат… Каково? Напрокат!

И с тихой яростью он прочел:

– «Прошу немного я: суббота, воскресенье и ночь, всего лишь ночь на понедельник. Ты не откажешь мне, ведь пенис твой – бездельник…» Что вспомнил я, читая эти, с позволения сказать, строки? – спросил Сильвестр как бы у самого себя. – Конечно, слова Ромео, твои слова, Сергей. – Режиссер сделал паузу, возвел глаза к потолку и, словно увидев там шекспировские строки, медленно, нараспев, проговорил: «Две самых ярких звездочки, спеша по делу с неба отлучиться, просят ее глаза покамест посверкать»…

Сильвестр продекламировал шекспировский текст, и Александр, прислушиваясь к мелодии необычайной красоты, так легко созданной режиссером, понял уже окончательно, что готов простить этому человеку все – что было и что еще будет.

– Ау-у! – режиссер вывел Александра из печально-восхищенной задумчивости. – Саша, ты понимаешь, к чему я веду?

– Нет, – ответил тот честно, и это понравилось режиссеру.

– В обоих стихах – моей дочери и Шекспира – мы имеем дело, так сказать, с путешествием органов. Но слова моей дочери, если их прочесть со сцены, найдут отклик в зале. А вот слова Шекспира? Задайте себе этот вопрос и ответьте на него, забыв о том, что вы культурные люди. Произведут ли впечатление слова Шекспира? Настоящее впечатление, а не эффект культурного, б…ь, события? Вчитываясь в творение дочери, я подумал, а есть ли у нас вообще шанс поставить Шекспира? Не отказаться ли нам, пока не поздно?

Нависла тишина. Артисты стремительно теряли роли. Сергей начал спасать свою утопающую роль первым:

– Сильвестр Андреевич, разве Шекспир не прекрасный союзник в войне с пошлостью?

В ответ на это режиссер выстрелил совершенно невероятной фразой:

– А может, друзья, вы сыграете первую встречу Ромео и Джульетты голыми?

«Это вам такое решение стих дочери навеял?» – язвительно спросил Александр режиссера. Разумеется, не вслух, а про себя. Он метнул взгляд на Сергея, увидел, как задумчиво его чело, и тут же, как хамелеон, стал впитывать флюиды его задумчивости. Уже через пятнадцать секунд перед режиссером стояли два артиста, меланхолически погруженные в парадоксальную привлекательность его предложения.

– А что? Можно попробовать, – нарушил тишину Сергей. – Но, простите, что я сразу об этом говорю, публика впервые увидит меня в таком виде, а потому гонорар…

Сергей упомянул о гонораре исключительно из гонора. Для него самым важным было играть. Но для поддержания статуса напомнил, что он – создание высокооплачиваемое. А уж в голом виде и вовсе может рассчитывать на сверхдоходы. Режиссер его желание признал законным.

– Безусловно, Сережа, безусловно!

– Быть может, возникнет художественный контраст: возвышенный шекспировский стих и наша прозаическая обнаженность? – собрался с духом и вставил что-то искусствоведческое Александр.

– И к тому же эта обнаженность намекнет на обнаженность душ Ромео и Джульетты в момент первой встречи. – Сергей решил, что последнее слово должно все-таки остаться за ним.

Сильвестр захохотал.

– Голубчики! Вот настоящие артисты! Расцеловал бы вас, да в контексте всего сказанного мой порыв можно неправильно истолковать. Ну что, разденетесь на сцене?

Александр и Сергей кивнули. С того момента, как они синхронно подпрыгивали в машине, им легко давалась одновременность действий. Режиссер задумался.

– Ни в коем случае мы этого делать не будем! – отрезал он. И в одно мгновение, столь же синхронно, Саша с Сергеем почувствовали себя круглыми – круглее нельзя – дураками. Сергей быстро оправился от этого чувства и забыл о нем, Саша же пережил его глубоко и забыть уже не мог.

Режиссер решительным шагом прошелся вдоль бутылочных полок:

– Сыграть Ромео и Джульетту голыми – значит уступить современному вкусу. Ваше молчание задает вопрос: а нет ли уступки уже в том, что мы Джульетту сделали мужчиной? Но разве вы не чувствуете, как само время требует этого? Неужели только голубой цвет вам здесь мерещится? Только идиот увидит в этом потакание современным гей-течениям, которые я, кстати, ненавижу всем своим гомофобским сердцем. – Сильвестр показал на свое сердце указательным пальцем левой руки, как бы обозначая территорию, где сосредоточена его гомофобия: – Все гораздо глубже! Мы покажем, какие метаморфозы происходят с полом – мужским и женским. В первую очередь с мужским. Почему современные мужчины беззаветно влюбляются в роли статистов? Я не о театре говорю, а о жизни. Откуда такая страсть к подчинению? И все наши бунты – в пределах дозволенного? Примем двести грамм, и мы короли, а протрезвеем – снова прислуга? Ведь об этом ты так много думаешь, да, Александр? И так часто с этим сталкиваешься – и во внешнем мире, и во внутреннем. Да? Потому я тебя и выбрал… Представьте орду ваших знакомых мужчин и подумайте, можно их назвать «сильный пол»? Вон как быстро вы согласились голыми по сцене скакать… Разве мужчины бы так поступили?

Сергей с достоинством уставился в пол. Александр стал смотреть в ту же точку с достоинством, как ему казалось, не меньшим. Сильвестр полюбовался на эту исполненную благородства парочку и приказал:

– Попробуем роли прямо сейчас. Я должен понять, куда направить полет.

И здесь, в подвале, в молчаливом присутствии вяленого мяса и винных бутылок, состоялась первая встреча Ромео и Джульетты.

Ночью, покрывшись пятнами от волнения, Александр описал в дневнике все, что почувствовал во время репетиции: «Сергей преобразился. Я смотрел в его глаза и видел чудо зарождения любви. Ко мне. Через его восторг я сам стал преображаться: я становился той девочкой, к которой он сейчас испытывает всепобеждающее чувство. Это чувство уничтожало прошлое, не оставляло права на выбор будущего. Сергей взял меня за руку. Его голос был чист и упрям:

Я ваших рук рукой коснулся грубой.

Чтоб смыть кощунство, я даю обет:

К угоднице спаломничают губы

И зацелуют святотатства след.

И я зашептал, чувствуя, что позволю этому Ромео не только поцелуй:

Святой отец, пожатье рук законно.

Пожатье рук – естественный привет.

Паломники святыням бьют поклоны.

Прикладываться надобности нет.

Я отстранил его, но постарался вложить в этот жест всю возможную противоречивость: уйти, чтобы остаться, отдалиться, чтобы стать ближе. Испытанные мной чувства… Разве я могу кому-нибудь о них рассказать?»

Сильвестр Андреев был недоволен игрой – сцена шла к финалу, а его усы печально опускались.

– Качественно. Но без полета. Нет какой-то неправильности, огреха… Пока, как говорил один зануда, «не верю!». Вы всего лишь сочувствуете ролям, а не чувствуете их. Я знаю, что поможет вам превратить сочувствие в чувство. Не бойтесь! Совокупляться не заставлю. А вот брак вам заключить придется. Ну, что вы так лица вытянули? Уверяю вас, после этой церемонии ваши роли пойдут великолепно! Я все продумал, смотрите…

И тут Саша и Сергей поняли, зачем приехали на дачу к режиссеру в столь поздний час.

В течение следующих двадцати минут говорил только Сильвестр. Венчание будет тайным. Пройдет в католической церкви. Он уже обо всем договорился. Пресса исключается, само собой. Только родные и близкие, которых мы должны, во избежание инфарктов, предупредить о сугубо театральном характере церемонии.

«Пройдя через ритуал венчания, через наши поздравления и тосты, вы преобразитесь и будете готовы играть по-настоящему. Ваша эмоциональная жизнь получит грандиозную встряску! Включатся механизмы, которые сейчас дремлют. Вы поверите в то, что близость и любовь меж вами возможна и необходима, освящена законом, Богом и людьми. А поскольку, с другой стороны, я надеюсь, такое для вас недопустимо, это противоречие создаст художественное напряжение огромной силы! Зрители будут ощущать его, даже когда вы будете бессловесны и бездвижны».

– Ты, Саша, должен дать роли возможность впиться в тебя. Тогда ты почувствуешь, как в тебе вырастает другое сознание, появляется иная душа. И тебе придется отдавать ей все больше, все больше пространства. И если паразит, заселенный в тебя мною и Шекспиром, не принесет тебе невиданного наслаждения, тогда считайте, что я потерпел фиаско как режиссер. А такого за почти сорок лет моей театральной жизни не было! Но если выяснится, что я ошибся, что эта роль не изменила тебя, не стала источником наслаждения, о котором ты раньше даже не догадывался, – тогда я отдам тебе все вино, которое ты здесь видишь. А здесь, Саша, хорошее вино. Чтобы его купить, тебе нужно, – режиссер на несколько секунд задумался, – около восьми лет трудиться в моем театре, если я правильно помню твою ставку. И это вместе с отпускными и премиями!

Сергей не удержался и посмотрел на Александра с легким презрением, которое то ли не смог, то ли не захотел скрыть. Саша запомнил этот взгляд: «Так ты, друг дорогой, за гроши здесь работаешь? Да мне за эпизодик в фильме семнадцать твоих месячных окладов платят». Оскорбление последовало сразу же за теми «волшебными чувствами», которые Александр только что испытал. А потому взгляд Сергея ранил его особенно глубоко. Он воспринял этот взгляд почти как предательство. Режиссер же тем временем продолжал насаждать свои идеи:

– Я обращаюсь только к вам, Саша, потому что Сергей великолепно знает, о каком наслаждении я говорю. Его мне убеждать не надо. А вас?

– И меня не надо. Уже…

– Брависсимо! – закричал режиссер и добавил почему-то: – Бель канто! – Мы вас так опоэтизируем, что даже такие гомофобы, как я, увидев вас на сцене, воскликнут: «Вот это Любовь! Ради нее стоит жить, ради нее стоит умереть!»

Сергей прекрасно видел, как шел процесс охмурения: сначала режиссер сделал его, молчащего, безоговорочным союзником своей идеи, потом на этом основании убедил Сашу. И тут же начал восхищаться их творческим альянсом, словно уже все трое думают и чувствуют в унисон.

…Александр и Сергей ехали в Москву в полном молчании, иногда, при резких поворотах, касаясь друг друга плечами. С ужасом и восторгом Саша ощущал все возрастающую нежность к Сергею. Преображенский ничего подобного не чувствовал: он был высококлассным актером. Он подумывал: а не уйти ли ему из театра, который возглавляет пусть гениальный, но самодур? Но знал, что не сделает этого: актерский инстинкт был против. Сергей чувствовал: через тернии он снова проберется к звездам. И еще прочнее утвердится в статусе звезды.

Александр приехал домой, схватил дневник и стал лихорадочно описывать свои чувства. Паразит, заселенный в него Шекспиром, вступал в свои права.

На следующее утро, подавленный сомнениями насчет венчания и чувствами к Преображенскому, которым он боялся дать имя, он позвонил Сергею:

– Сережа, я ничего не понимаю: разве так работают над ролью?

Преображенский отметил, что коллега впервые назвал его Сережей, а не Сергеем.

– Это его способ работы над тобой, Саша, – отвечала трубка. – Ну и надо мной заодно. Помнишь, что он сделал с Ганелем? И как наш карлик играет в последние недели? Он играет превосходно.

– Но Ганель сам не свой.

– Так этого Сильвестр и добивался. Ганель, и все вы… все мы должны быть сами не свои. Он стремится, чтобы для тебя, для Ганеля, для всех нас, вообще не осталось территории, не оккупированной театром, – это выражение Сергей тоже услышал от бывшего директора.

– Получается, мы неслучайно пили за то, чтобы театр знал свое место?

– Я и не помню, что мы за это пили. Странный тост для тех, кто работает с Сильвестром. Саша, извини, мне надо хоть немного поиграть с дочерью – жена начинает волноваться… Скорее, даже злиться. Пока, Саша, пока, мы это еще сто раз обсудим.

Александр нажал на телефоне кнопку сброса звонка. Приглядевшись к кнопке, он увидел, что на ней написано мелкими буквами: stop talking. Это его почему-то развеселило: он тихо засмеялся. Но расстаться с трубкой не мог. Он вспомнил слова Сергея во время их застолья: «Когда я учу роль, у меня тело начинает волноваться». Он несколько раз повторил эту фразу про себя, и только после этого положил трубку.

Три ночных вопля

Зал был полон народа. Репортеры, актрисы, актеры – все это кричало, жужжало, приветственно целовалось, пожимало руки, похлопывало по плечам и крыльям. Сильвестр Андреев был одет во все красное, и казалось, в его глазах мерцает огонь. Он поднял ладонь вверх, и вмиг утихли крики, застыли поцелуи. Два артиста замерли в вечном рукопожатии. Над режиссером просвистела муха, и он убил ее взгля-дом – труп насекомого упал к ногам господина Ганеля.

– Думали ли вы об относительности времени, мои маленькие друзья? – начал режиссер, покручивая стрелки на часах. – Вот у нас в этом месяце двадцать две репетиции. Но это очень недушевно звучит. Предлагаю измерять время, оставшееся в нашем распоряжении до премьеры, бесконечно малой частицей, к счастью, тоже имеющейся в нашем распоряжении. То есть господином Ганелем. С этого дня одна репетиция равняется одному Ганелю.

Карлик смотрел на поверженную муху, видел, как беспомощно она двигает лапками. Умирающий мозг все еще посылал сигналы поверженному тельцу.

– Итак, если взять за единицу измерения всеми нами уважаемого господина Ганеля и приравнять его к одной репетиции, то мы получим пять ганелей в неделю. Такова интенсивность нашего творческого процесса, измеряемого в ганелях. Если я доволен репетицией, мы назовем ее мегаганель, то есть великан Ганель.

Режиссер не смотрел на маленького господина, и тот занимался делом, ставшим в последние недели для него привычным: пытался подавить остатки собственного достоинства.

– Но двадцать два ганеля в месяц – это адски мало. Гомерически мало. Нам нужно довести репетиционное время до тридцати ганелей в месяц, среди которых должно быть хотя бы шесть мегаганелей. Кто за?

Поднялись все руки, кроме одной, самой маленькой – руки того, кто стал единицей измерения творческого процесса. Господин Ганель, глядя на лес враждебных рук, кричал:

– Вы же голосуете за работу без выходных! Опомнитесь! Тридцать ганелей – это же тридцать репетиций в месяц!

Муха, лежавшая у ног господина Ганеля, разбухала, из нее начали вылупляться маленькие черные насекомые. Он завопил от ужаса.

Господин Ганель проснулся: эхо его вопля еще дребезжало в стеклах изящных старинных шкафов, стукалось о чашки и вазы, замирая в них. Такие сны преследовали господина Ганеля с первой же ночи после «изгнания». Чем тяжелее ему было, тем – браво, Сильвестр! – талантливее он играл брата Лоренцо. Из посредственного актера Детского театра вырастал настоящий артист театра драматического.

Вот он, фонтан, что стоит подле театра. Лето: юбки девушек коротки, они беспокоят мужское любопытство. Что уж говорить о легких кофточках и футболках, под которыми скрываются сводящие с ума формы и формочки? Саша оглядывался вокруг и благословлял жару, которая обнажила стольких красавиц. Вдруг он увидел около театра девушку и почувствовал, что ветер помогает ему – обнимает, приподнимает и переносит ближе к ней.

Наташа стояла к нему спиной, и ветер, играя ее юбкой, указывал Саше путь. Привычным жестом он приподнял юбку и несколько секунд любовался открывшимся видом. Пощечин не последовало. Наташа, улыбаясь, повернулась к нему и сказала:

– Не делай так больше, ладно?

– Почему?

– У меня тело начинает волноваться.

Александр почувствовал, что, хотя смотрит он на Наташу, видит ее холодно-зеленые глаза, в ней словно прячется кто-то другой. Тот, к кому его понес ветер.

Саша отступил на один шаг, потом на два. Наташа сделала шаг к нему, и он услышал, как громко шумит фонтан. Чем ближе Наташа к нему подходила, тем страшнее был грохот фонтана. Он прислушался – в этом шуме все явственнее проступали слова, повторяемые всеми голосами воды: Stop talking!.. Stop talking!.. Stop talking!.. Stop talking!..

Александр закричал.

Комната. Спящий кот. Полумрак за окном.

Темно и тесно. Затхлый запах. Наташа не могла пошевелиться. Не могла понять, где она. Потрогала шершавые стены своего узилища: похоже, она заточена внутри ореховой скорлупы. Захотела вырваться. Услышала голос Саши, он звал ее все громче, и чем мощнее был голос, тем тоньше становилась скорлупа, потом в ней появились крохотные щели, сквозь них ринулся свет, стены распались, но Саши уже не было, и она сидела на столе перед человеком с непроницаемо серыми глазами. Он ничего не говорил, и взгляд его тоже ничего не говорил, но Наташа почувствовала, что должна понравиться этому непроницаемому человеку, и она стала танцевать на столе, и танцевала жарко, и услышала, как он говорит ей, медленно, разделяя слова: «Славно. Очень. Ты. Пляшешь». И снова ринулся свет, и громада будущего ринулась вместе с ним, и замелькали-засверкали аплодисменты, и внутри этого света-будущего были успех, слава, любовь, бессмертие, и ей стало жутко и сладко, и она взмывала все выше, выше, выше, туда, где не было ни лиц, ни голосов, ни имен, ни очертаний…

Наташа проснулась с острым, как нож, ощущением счастья. Возвращение в комнату с ее оглушительной тишиной, полумраком и мужем мгновенно притупило это чувство. «Не может быть, чтобы моя жизнь ограничивалась этой комнатой, этой тишиной…» – не думала, а чувствовала она.

Она сбросила одеяло со своей стороны кровати. Раньше она всегда спала обнаженной. Едва начались отношения с Сашей, она стала надевать ночную рубашку – таким был первый рубеж, поставленный ею между собой и мужем.

Она встала с кровати. Неслышно подошла к окну. Свет от уличных фонарей проникал сквозь занавески в комнату, теряя прямоту и яркость. Она помнила, что Александр во сне был разрушителем ее темницы. Ей снова почудилось, что он каким-то мистическим образом завладел ключами от ее будущего.

Уже через пять минут она легла в постель и сразу же задремала возле мужа.

Вопль четвертый

Денис Михайлович смотрел на пустую сцену. Наташа явилась – так же ослепительно хороша, как в их первую встречу. Она медленно шла к середине сцены в полном одиночестве: ни партнеров, ни декораций. Свет сиял ровно, но Денис Михайлович не мог понять, откуда он светит. Наташа посмотрела в глубину темного зала. Тишина окружила голос его жены: «Ромео, как мне жаль, что ты Ромео! Отринь отца да имя измени, а если нет, меня женою сделай…»

И вдруг сверху, с колосников, или, что ужаснее, с неба, полился дождь. Он становился ливнем, неудержимым потоком, водопадом, а Наташа будто не замечала его и кричала сквозь струи: «Лишь это имя мне желает зла. Ты б был собой, не будучи Монтекки. Что есть Монтекки? Разве так зовут лицо и плечи, ноги, грудь и руки?»

Слова Джульетты сливались с шумом воды. Поток мощно низвергался на сцену и стал затапливать зал. Денис Михайлович заметил, что зрителей, кроме него, нет. Когда первые капли упали на его руки, на лицо, он ощутил их нестерпимый холод и с тоской подумал, как холодно его жене. Он резко встал, попытался пройти к Наташе, но не смог пробиться сквозь водяную стену. Не допускаемый на сцену потоками воды и поэзии, он стоял и смотрел, как там, уже еле-еле видимая, продолжает играть свою роль Наташа…

Протяжным стоном Денис Михайлович разбудил только себя. Наташа спала рядом, едва касаясь ладонью его обнаженного плеча. Ее сон был непроницаем: туда не проник стон Дениса Михайловича. Он отдышался, тихонько поцеловал жену в шею, и почувствовал, как страх отступает и сердце наполняется счастьем.

За окном шла борьба: ночь сдавала позиции наступающему дню. Но, как это бывает проклятой московской зимой, ночь не исчезала даже днем.

* * *

В страстных репетициях прошла неделя.

Александр был счастлив: паразит, заселенный в него Шекспиром, становился все влиятельнее.

Наташа приглядывалась к Александру все настороженнее, с подозрением слушая участившиеся комплименты. А он с лихорадочной частотой дарил ей цветы, дарил недорогие вещи. А в один прекрасный день даже вручил ей ключ от своей квартиры. Так он пытался доказать себе, что театральные чувства не влияют на его жизнь.

Отравление несыгранными ролями

Сергей Преображенский думал об Александре, сидя в своей комнате. Вспоминая его трепетную игру, его томные взоры, Сергей нервно постукивал пальцами по письменному столу. Он с недовольством думал о том, что коллега вырвался в своих чувствах далеко за пределы роли.

«Но в конце концов, – решил Сергей, – каждый входит в роль так глубоко, как может… Да и чем мне помешает это Cашино… наваждение?»

Преображенский перестал наконец барабанить по столу. Почувствовал, что тело просит действий. Встал, несколько раз наклонился, прикасаясь к полу кончиками пальцев, и невольно залюбовался своими руками – тонкими, аристократически бледными. Он распрямился и почувствовал, что тело стало гораздо оптимистичней. Подошел к окну и посмотрел вниз.

Во дворе, под фонарем, разгребал снег дворник-узбек. Возраст его определить было трудно – что-то около сорока. Он монотонно двигал лопатой.

Сергей представил, как после снегоуборки этот немолодой уже мужчина коротким и кротким шагом возвращается в свою каморку, где царит полумрак; как на дырявом коврике он творит молитву; как, пожевав невкусную лепешку, ложится на твердую кровать, застеленную грязным тряпьем. И тяжело засыпает, сложив, словно покойник, руки на груди. А назавтра, кряхтя, он встанет, так же тихо помолится на коврике никогда не отвечающему ему Богу, наденет тулуп на свое тело, рожденное для узбекского солнца, а не для московского смога, и так же безулыбчиво, безрадостно пойдет убирать новый снег. А вечером все повторится: коврик, молитва, лепешка, рваное белье и тяжелый сон.

Сергей сгорбился, лицо его внезапно потемнело и сжалось, глаза потускнели, и он сделал несколько широких движений руками – так, словно убирал лопатой снег. Преображенский снова посмотрел вниз, на прообраз: узбек стоял под тем же фонарем и продолжал монотонные движения.

Глубокий вздох сочувствия вырвался из актерской груди. Сергей перевел взгляд на собаку, которая разрывала снег мордой и лапами – искала еду под соседним фонарем.

Преображенский подумал: «Если я когда-то стану играть собаку (жадный до ролей Преображенский почувствовал, как ему не хватало роли собаки), то нужно будет сконцентрировать энергию в верхней части тела. Наверное, прямо в голове? Потому что защищаться и нападать, подавать сигналы любви и ненависти собака может только ею».

Сергей шагал по комнате, обдумывая, как бы он играл собаку: «Она головой производит все жизненно важные действия: излечивает раны, наносит раны, добывает пищу, предупреждает, что она зла и собирается напасть, что она рада и намерена любить… Можно ли играть собаку, стоя вертикально? Нет. Вертикально – ни в коем случае. С какой же стати в Детском театре актеры играют собак, всех этих Тузиков и Жучек, стоя на ногах? Надо спросить у Ганеля: неужели ни один не потребовал играть на четвереньках? Получается, что они заставляли своих собак всю жизнь ходить на задних лапах? И какие у них могут быть после этого успехи?»

Сергей встал на четвереньки. Замер. Все оказалось совсем не так, как он думал. Никаких перемещений всего на свете в верхнюю часть тела не требовалось. Это оказалось полнейшим теоретическим бредом. Сколько раз он себе говорил, что не надо думать, а надо сразу пробовать, пробовать, пробовать!

Едва он встал на четвереньки, как начал быстро-быстро раскапывать руками-лапами пищу. Головой – только слегка помогал. И вдруг почувствовал холод снега и голод желудка. Почувствовал, как нещадно морозит ветер правый бок. И ощутил огромную, как этот пустой двор, как этот мир, тоску. Настоящую собачью тоску. И собачье одиночество.

Он почувствовал, как поднимается глухая ненависть к снегу, что скрывает еду, к ветру, что морозит бока, к домам, в которых люди копят и не отдают тепло. Еще была надежда, что хоть сегодня вечером этот человек, который зачем-то перекладывает снег с места на место, заберет его к себе на ночь, хоть на одну ночь. Из глубин его существа стало высвобождаться протяжное скуление. Нарастало. Превращалось в вой.

Долгий, полный тоски вой одного из лучших актеров российского театра совпал с завыванием собаки: за минуту до этого она трусливо подкралась к дворнику в надежде, что он заметит ее и, быть может, даст какой-то еды. Но дворник не одобрил собачий порыв и лениво, но не шутя, замахнулся на нее лопатой. И она, подвывая от обиды и страха, отбежала к соседнему фонарю.

Сергей был счастлив: его вой не только совпал во времени с воем собаки. Даже некоторые ноты у них звучали одинаково! Он поднялся с четверенек, опасаясь, что жена, услышав вой, зайдет в комнату.

Жена боготворила его, но внезапные перевоплощения не любила. Называла их «превращениями». Но она понимала, что самым страшным наказанием для мужа был бы запрет на «превращения». Оставаться всего лишь самим собой? Если бы такое насилие над его природой стало возможным, он бы умер. А в свидетельстве о смерти написали бы: «Отравлен несыгранными ролями».

Конечно, ее как женщину беспокоило это неистовое требование перемен и ежеминутная потребность во лжи. Но всероссийское преклонение перед ее мужем компенсировало его выдающиеся недостатки.

Сергей нередко замечал напряженность во взгляде жены и старался оградить ее от ненужных впечатлений. А потому сейчас он вскочил с четверенек и сел за письменный стол.

Изгнав из своего ума и тела собачьи повадки и собачью тоску и дождавшись, пока сердцебиение утихнет, Сергей снова подошел к окну.

Двум героям его домашнего спектакля стало совсем худо. С неба огромными хлопьями повалил снег. Дворник, как показалось Сергею, со злобой смотрел по сторонам: его работу уничтожала белая красота. Собака, ничего не раскопав, взвыла скорбно, безнадежно. Сергей по ее интонации понял: она разуверилась, что дворник когда-нибудь пригласит ее в свой рай, в свою лачугу.

Собака метнулась во тьму и исчезла.

А узбек стоял, осыпаемый снегом. Лопата в его руках постепенно становилась похожа на посох, а он – на темнокожего южного Деда Мороза.

Дома в ванной забываться будешь

Репетиции шли, венчание приближалось.

С господином Ганелем у Александра установились ровные приятельские отношения. Они больше не устраивали совместных застолий, но всегда интересовались делами друг друга. А вот с Сергеем отношения непоправимо портились.

Когда Преображенский останавливал на нем взгляд, Саша чувствовал волнение, подобное тому, какое испытывал в первые встречи с Наташей.

Саше нравилось, как Сергей проводит рукой по волнистым волосам, как трогательно нервничает, когда забывает слова, как прячет за показным демократизмом в общении свою искреннюю убежденность в том, что нет на земле актера лучше него.

Наблюдая, как Александр наполняется нежностью в присутствии партнера, Сильвестр испытывал сложные чувства. Роли это пока не вредило. И потому режиссер запретил себе отпускать остроты на этот счет.

Вопрос «Что в наше время происходит с мужчинами?», который для себя (и попутно – для зрителя) разрешал режиссер, стал еще более актуальным из-за метаморфоз, происходящих с Сашей. Однажды Сильвестр сказал Иосифу: «Знаешь, похоже, ты был прав насчет Саши. Очень любопытный организм. Он какие-то тревожные сигналы со сцены посылает. Кажется, мужское исчезает совсем, а на его месте возникает какая-то страшная бесполость, что ли? Не знаю, как сказать точнее. Но в некоторых моментах он меня завораживает».

Если бы Александр это услышал, он бы летал по театру, он бы кричал «браво!» самому себе с утра и до вечера. А если бы он узнал продолжение речи Сильвестра, то наверняка остановил бы свой полет: «Но, Иосиф, в этом и проблема! Его чувства и поведение на сцене имеют к искусству все меньше отношения».

Сильвестр с тревожным вниманием следил за Александром, который все грациознее исполнял Джульетту. На одной из репетиций он заметил, что голос Саши становится все выше, подбирается к женским тонам.

– Саша, прекрати! Это пóшло! Говори своим голосом, не пищи!

– Я непроизвольно, – прошептал Саша.

– А ты следи за собой. На сцене надо контролировать себя. Дома в ванной забываться будешь.

После этой выволочки Сильвестр сделал перерыв раньше намеченного срока, намеренно, чтобы не смазать впечатление от публичного унижения Александра.

Грустный и растерянный, спустился Александр в буфет. Актеры сидели кто парами, кто по трое, Преображенский же сидел один за столиком. Повторял роль. Александр набрался смелости, подсел к нему и зачем-то поздоровался. Сергей ответил сухим кивком головы – для него, всегда приветливого, намеренно лучезарного, это было выражением неприязни. Александр это и заметил, и почувствовал, но не мог оторвать взгляд от красивых рук Преображенского. Сергей пил кофе (бледная рука поднимала чашку, подносила к губам, опускала чашку) и читал роль (длинные пальцы еле заметно шевелились на листе бумаги). Александр закрыл глаза, и вдруг ему почудилось, что он видит, как над бескрайней гладью воды собирается дождь. Александру вдруг стало легко и просторно, он видел, как первые капли падают в воду, исчезают в ней, на смену им летят другие, исчезают, летят другие, исчезают, летят… Он знал, что стоит ему открыть глаза, он увидит Сергея, его руки, в которых чашка и роль.

Преображенский заметил, что Саша мечтательно сомкнул ресницы, и понял, как комично-неприлично выглядят они сейчас со стороны. Он встал из-за стола и, пройдя мимо ехидно улыбавшихся коллег, вышел из буфета. Когда Александр открыл глаза, то увидел пустой стол, на нем – чашку с черной водой, испускающую белый пар.

Вскоре Саша настолько погрузился в свои переживания, что перестал на репетициях заботиться о театральном выражении эмоций. Его «купание в своих чувствах» прервал крик режиссера: «Думаешь, если ты где-то в уголке сцены будешь стоять и нежно любить, мы тебе поверим? Показывай чувства! Действуй, как влюбленный! Действуй, а не люби! Это никому не интересно».

Скандал назревал, скандал копился и прорвался во время репетиции сцены на балконе. Костюмы еще не были готовы. «И слава богу! – думал Сергей. – Не хватало только, чтоб этот малахольный объяснялся мне в любви в женском платье!» Александр вышел на авансцену и в свете одинокого луча простонал: «О горе мне!» Сергей, мобилизуя весь свой талант и профессионализм, призвав на помощь стремительно покидающее его самообладание, произнес:

Проговорила что-то. Светлый ангел,

Во мраке над моею головой

Ты реешь, как крылатый вестник неба

Вверху, на недоступной высоте,

Над изумленною толпой народа,

Которая следит за ним с земли.

Толпа следила не с земли, а из зрительного зала. Актеры специально собрались полюбоваться на эту сцену.

Саша повернулся к Сергею лицом. Чем более томно смотрел он на Сергея, тем больше тихих, но злобных острот летело из зала на сцену. Даже присутствие Сильвестра не останавливало актеров – ведь они были в толпе, найти виновника невозможно, а наказывать всю труппу режиссер не станет.

Хохот посверкивал то слева, то справа, то из самой гущи актерской стаи. Сергей остановился и громко сказал:

– Сильвестр Андреевич, это становится невыносимым.

Режиссер выдержал паузу.

– Репетиция окончена. А вы, Александр, зайдите ко мне в кабинет.

Внезапное «вы» обдало Сашу холодом, ведь Сильвестр всегда ему «тыкал», и это вызывало у актера чувство близости с Хозяином.

И вот он снова, как до судьбоносного назначения, стоял перед черной дверью. Помощница режиссера смотрела на Александра с почти непристойным любопытством: «Заходите. Он ждет. У него для вас пять минут».

Александр, чтобы успокоиться, несколько раз вдохнул и выдохнул – медленно, еще медленнее, еще мед-лен-не-е, и – быстро открыл дверь, переступил через порог, закрыл дверь.

Александр сразу почувствовал, что сидящий за большим столом Сильвестр не будет с ним ласков. Глаза режиссера, меняющие цвет в зависимости от эмоционального состояния, сейчас были черными. По крайней мере, Саше так показалось.

Справа от хозяина театра сидел Иосиф. Он, как подумал Александр, из принципа не смотрел на вошедшего актера, а что-то чертил в своем блокнотике.

– Не сходи с ума, – начал свою речь Сильвестр неожиданно тихо. – Люби, кого хочешь. Хоть Стравинскую, если тебя это вдохновит! Но если ты будешь этой любовью ограничиваться, в одну секунду перестанешь быть Джульеттой. Играй! Не только чувствуй, а играй! Саша! Ты меня понял?

Услышав это «ты», Саша обрадовался, но нерешительно, робко, сомневаясь.

– То, что ты чувствуешь, – никакое не искусство, – шипел режиссер. – Это сиропчик из любви и нежности. Пей его дома! Зритель не придет полюбоваться на то, как Саша Сережу полюбил. Зритель ходит в театр! И ты пока ходишь в театр, а не в дом свиданий. Ты меня понял.

Последнюю фразу режиссер сказал утвердительно: точка в конце предложения обжалованию не подлежала. Но Саша, почти исчезая от страха, все же подал апелляцию:

– Не очень.

Негромко, медленно, отделяя одно слово от другого четкой, мгновенной паузой, Сильвестр произнес:

– Мне не нужны твои первичные чувства. То, что ты испытываешь сейчас, испорчено искренностью. Мне нужны другие твои чувства. В жизни таких нет. В жизни все впервые. Неисправимо и непредсказуемо. Бесстильно и нехудожественно.

Как частенько случалось, режиссер вдохновился собственной речью. Александр обрадовался – робко, лишь краешком души, – что помог режиссеру обрести вдохновение. Тот продолжал, и речь его ускорялась, и пауз становилось меньше:

– Представь, что ты рассказываешь другу о случившемся с тобой горе, например о смерти матери. Рассказываешь сразу после того, как твоя мать умерла. Ты захлебнешься слезами, ты все слова закапаешь солеными каплями, и они будут только одного вкуса – вкуса твоих слез. – Сильвестр отхлебнул воды из прозрачного стакана, не сводя с Саши черного взгляда. – Твоя речь сольется в один нечленораздельный вопль горя. Ни мощных образов, ни правильного ритма – ничего в такой момент ты не найдешь. Иначе и не может быть. Ведь ты говоришь о смерти матери с душой, переполненной горем. А значит, горе переполняет и тело, и лицо, а значит, ты ими не владеешь. Конечно, друг, видя твои слезы, будет взволнован, но это волнение ничего общего с искусством не имеет.

Саша слушал, пытаясь запомнить каждое слово, чтобы потом над всем этим поразмыслить – ведь сейчас от перенапряжения и страха он плохо усваивал режиссерскую речь.

Сильвестр вошел в раж. Он встал с кресла и жестом попросил Иосифа перестать писать.

– А вот когда ты через годы будешь рассказывать о том, как умерла мать, вот тогда уже время и память будут на твоей стороне. На стороне твоей – я все еще надеюсь! – художественной натуры. Тогда ты, рассказывая об этой смерти, найдешь точные образы и ритмы, прорежешь свою речь великолепными паузами, отделишь одно слово от другого точно рассчитанными по времени и поставленными в нужном месте глубокими вздохами. И тогда уже заплачет тот, кто тебя слушает. А ты будешь полностью владеть собой – лицом своим и телом, ситуацией и эмоциями зрителя. И это первый, робкий шаг к искусству. Если, Саша, ты скажешь, что и сейчас меня не понял, я сниму тебя с роли.

Саша кивнул и вышел из кабинета, едва живой от позора.

Когда черная дверь захлопнулась, Иосиф спросил режиссера:

– Ты же этого вроде и добивался, Сильвестр? Джульетта полюбила Ромео. За что же ты его так?

– Иосиф! Не делай вид, что не слышал, о чем я только что говорил.

– Зачем тогда венчание?

– Иосиф! – закричал режиссер и резко вскочил – черное кресло закачалось. – Я что, хотел, чтоб между ними реальная любовь заполыхала?

– Ах, нереальная… – Иосиф растянул тонкие губы в улыбку.

– Именно что нереальная! Должен был возникнуть сплав самых противоречивых чувств! А здесь все так однозначно, что я уже сомневаюсь, что венчание необходимо. Он ведь тогда и вправду решит, что их Бог соединил. Иосиф! Я сводник или режиссер? То-то! Этот блаженный устроил из моей идеи балаган. Надо найти ему замену. А потом уж… – Сильвестр сделал движение ладонью по горлу, с удовольствием показывая, как он отрежет голову актеру, обесчестившему его гениальную идею.

Саша, едва пришел домой, бросился к дневнику. Он называл это «чувствопись». Описав сегодняшнюю сцену с Сильвестром и выразив надежду, что доверие режиссера к нему восстановится, Саша подошел к теме, которая его по-настоящему волновала.

«Я иногда вспоминаю моего зверька – мою ненависть к Сергею. Теперь его нет и в помине. Мне доставляет наслаждение играть любовь к одному человеку, любовь, к которой не примешаны другие люди. Воскресает моя вера в необратимость выбора. Не странно ли, что, играя на сцене, я понял, как мне надоела бесконечная любовная игра, которую я обречен вести в жизни? Может ли профессиональный театр разоблачить тот театр, в котором мы все служим, вольно и невольно? То, что происходит с героями Шекспира, – абсолютно. И навечно. А в моей жизни все относительно. И – на минуточку. Сейчас для меня сцена – место, где отменяется противоречивость. Где на смену раздробленности приходит цельность. Кто сможет меня убедить, что это всего лишь игра?»

Но я так чувствую…

Дверь в квартиру Александра Наташа открыла своим ключом. Она быстро сняла пальто, сапоги, шапку и прошла в комнату, где ее ждал Александр. Он сразу отметил, что, вопреки обыкновению, она не пошла сначала в ванну, чтобы помыть руки. «Что-то случилось», – понял он.

– Саша, – она по-наполеоновски сложила руки на груди. Этот жест он видел у нее впервые. – Ты любишь кого-то, кроме меня?

Саша смутился, но перешел в наступление.

– Это твой муж попросил у меня поинтересоваться?

– То есть ответ утвердительный. Превосходно. А почему ты мне сразу об этом не сказал? Я же не прячу от тебя своих отношений с Денисом.

– И я ничего не прячу. Мне нечего прятать.

– Не скромничай. Мне сейчас подруга рассказала. Весь театр, оказывается, только об этом и говорит.

– О чем говорит весь театр? – бледнея, переспросил Александр.

– Что ты влюблен, – выстрелила она.

– Я?

Вялое, слабое, робкое «я» разозлило Наташу.

– Я даже не знаю, как к этому относиться. Во-первых, я ревновать не имею права. Во-вторых, это такой странный объект для ревности!

Саша вспыхнул.

– Просто я хороший актер. Ты же сама актриса. Ты ведь не станешь ревновать меня к чувствам, которые я испытываю на сцене? Только на сцене!

– Да-да, наверное, поэтому Сергей тебя избегает и всем говорит, что ему противен твой взгляд! Твое совершенно позорное ожидание! Ожидание чего, скажи мне?

– Он так говорит? Противный взгляд?

Наташа увидела, что сделала ему больно, и пришла в замешательство. Агрессия, которой она была наполнена, требовала, чтобы ей противостояли. А страдающий взгляд обезоруживал.

– Откуда ты знаешь, что он так говорит? – повторил вопрос Александр, и голос его дрожал.

– Саша, ты хоть понимаешь, о чем ты меня спрашиваешь? – тихо спросила Наташа. – Что означает твой вопрос? Нет? А я понимаю. Нет. Не понимаю пока. Но вижу, что нам есть о чем поговорить.

Александр посмотрел на нее, его глаза просили сострадания. Слабая натура не выдерживала столь сложных эмоций. В одной точке сейчас сошлись любовь к мужчине и женщине, и ощущение, что он завис между успехом и провалом. Один маленький толчок, и он снова свалится в пропасть безвестности. Не в силах выразить чудовищный сплав чувств и мыслей, он сел на стул и опустил голову – так, словно его только что приговорили к казни.

– Я так хотел сыграть эту роль, – начал он, не поднимая головы, – что, кажется, слишком вошел в нее.

– Иными словами, ты…

Наташа сделала паузу, боясь, что если она выговорит эти слова, они захватят власть над их жизнью. Помедлив, она все же произнесла:

– Иными словами ты… ты полюбил мужчину?

– Я полюбил Ромео.

– Ты дурак?

– Мне плохо.

– Да? А по-моему, тебе очень хорошо! – агрессия снова вступила в свои права.

Александр, устремив глаза в пол, медленно побрел в ванную. Открыл воду. Он хотел пролить переполнявшие его чувства слезами, чтобы успокоиться. Но слезы, которые были готовы пролиться в комнате в присутствии любовницы, сейчас отхлынули куда-то вглубь. Пока Саша в ванной пытался зарыдать, Наташа, словно впервые, оглядывала комнату, где провела столько вечеров, столько ночей.

Александр тем временем понял, что ванная не примет его слез, и вышел к Наташе.

– Я даже не знаю, – она медленно разглядывала его, – как к этому относиться. Как к тебе относиться? Теперь?

– Наташа… – его голос прерывался, но Александр им все же овладел. – Пойми… Даже неразделенная любовь не так мучительна… как любовь не до конца разделенная. Наташа, если бы ты ушла от мужа, я бы никогда не стал делить своей любви к тебе. Но ты не хотела… А я хотел… неотменимой, единственной, одной любви… Хочешь почитать мой дневник?

– Нет! Ни в коем случае! – крикнула она. И неосознанно отступила на шаг от Александра. Увидев это, он почувствовал, как слезы снова подбираются к глазам.

– Наташа… ты пойми, к этому нельзя ревновать… Я искал того, чего у меня никогда не было. Если бы ты осталась только со мной, если бы дала мне хоть раз в жизни почувствовать, что любят только меня. Только!

– Саша! Ты! В поисках настоящей любви! Влюбился в мужчину? Влюбился на сцене?

– Я, кажется, понимаю, сейчас, да, что, да, это глупо…

– Глупо!

– Но я так чувствую. – И слезы, которые отказывались течь в ванной, хлынули из глаз Александра.

Наташа, не отрываясь, смотрела на этот поток. Саша не отворачивался, не вытирал слез рукой. Так они стояли несколько минут в полном молчании. Страдание Саши просило прощения, требовало снисхождения. И обвиняло ее. Это ее нерушимый союз с мужем виноват в странной влюбленности Саши. Это она сделала своего любовника фигурой еще более трагической и еще более комической, чем он был до встречи с ней. Она вторглась в его душу, а теперь полагает, что может с брезгливостью отвернуться?

Парадоксальным образом («алхимия чувств», как сказал бы совершенно уместно упоминаемый в данных обстоятельствах Оскар Уайльд) она ощутила, насколько близким стал ей этот не скрывающий своих слез, идущий путем неудач актер. Она – а как иначе? – обняла его. Он попытался что-то сказать сквозь слезы, но она прикрыла ему рот ладонью.

Что бы там ни было, а близость их – нерушима.

Наташа шла домой, шла к мужу и чувствовала, что на пороге ее жизни толпятся новые события, что они вот-вот ворвутся и унесут ее. Но она сама должна открыть дверь. К влюбленности Александра она испытывала не только отвращение. Она ощутила жгучую ревность. Сама мысль, что Саша любит кого-то, кроме нее, казалась ей нестерпимой. Как положить конец его странной влюбленности? Он сам ей об этом сказал.

Она увидела и бесспорное доказательство того, что Саша – плоть от плоти театра, где ей так хочется оказаться. Театр оказывает на него чудесное, нет, чудовищное влияние, а значит, и Александр имеет влияние на театр. Его любовь к Преображенскому парадоксальным образом обещала Наташе, что ее актерская жизнь может сложиться удачно. Влюбленность Саши вызывала в ней ревность, ускоряла уход от мужа и дарила надежду на будущее, овеянное славой.

И снова, снова и снова возвращалась мысль: «Это мой год».

Наташа дождалась, когда в спальне утихли вздохи мужа, которому она безапелляционно сообщила о разводе. Она оставила недопитой восьмую кружку кофе и прошла в ванную. Открыла воду. Плакала она беззвучно, так что конспирация была излишней. Она стояла в том же месте и даже в той же позе, в какой недавно стоял Саша.

Утро: ванная Саши, не принявшая его слез. Вечер: ванная Наташи, принявшая ее слезы.

Жизнь занимается рифмованием, не учитывая, что «строкам», попадающим в лапы симметрии, может быть больно.

На следующее утро Денис Михайлович не нашел ничего лучшего, как игриво осведомиться:

– Твои слова про развод – это разводка?

Он совсем не был намерен шутить. Он показывал жене, что находится в русле ее любимых словесных игр, а значит, пропитан ею, она остается самым близким его человеком, и он не хочет эту близость терять.

– Нет, не разводка.

Вдруг он заметил, что она избегает называть его по имени, очень давно избегает. Когда это началось? И почему он не заметил этого раньше?

– Ты помнишь, я сделал тебе предложение тоже в момент… как бы сказать… в момент, когда ты жонглировала словами. Ты говорила: «Я люблю соединять разные слова. Сочетать их – сочетать браком».

Наташа разглядывала чашку, купленную ею в Египте – с профилем Нефертити.

– Я тогда совсем ничего не понял… – продолжал Денис Михайлович. – В общем-то, я и сейчас мало что понимаю. Но за слова «сочетать браком» я уцепился… А потом ты почему-то сказала, что любишь наблюдать, как у слов возникают внебрачные дети. Вот этого я уже совсем не понял. Если у слов уже брак, то почему дети внебрачные?

Наташа разглядывала Нефертити.

– Тогда я использовал слово «брак» в своих интересах и предложил тебе. Себя тебе предложил. Ты не отказалась, здорово, спасибо.

Наташа разглядывала Нефертити.

– И вот теперь я так, для рифмы, что ли, решил тоже поиграть – развод – разводка, развод – разводка… Ну, чтобы и в начале, и… и в конце нашей… истории… были такие словесные выкрутасы какие-то, что ли… Закольцовываем брак, – улыбнулся он уже совсем беспомощно.

Наташа наконец-то ответила. Голосом пустым, бесцветным:

– Мне кажется, те слова, которые я тогда сочетала браком, ничего в этом браке не произвели.

– Наташа, не говори о нас метафорами, ладно? Это обижает меня.

– Денис! – его имя прозвучало в ее устах отвратительно. Он даже отпрянул – настолько неприятен был ему этот звук. – Наш развод – это развод. Здесь нет игр. И нет метафор.

Тишина, которая наступила после этих слов, сковала Дениса Михайловича. Он понял, что у него больше нет прав ее нарушать. Потому что больше не он – ее автор. Скорее, наоборот, теперь тишина будет творить его.

Денис Михайлович, так любящий жену, не понимал ее совсем. Если бы ему стало известно, что Наташа провела эту ночь в слезах, он бы сильно изумился. Если бы ему сказали, что эта жесткость и даже жестокость – следствие того, что Наташа боится утратить решимость, он бы изумился еще больше. Оскорбить его показным равнодушием она хотела для того, чтобы не дать ему попытаться ее вернуть.

Наташа вышла из кухни и направилась в свою комнату. Собрав вещи в неправдоподобной величины чемодан, Наташа с гулом протащила его по коридору, и, не прощаясь с мужем, закрыла за собой дверь. Как полагала, навсегда.

Услышав звук захлопнувшейся двери, Денис Михайлович почему-то на цыпочках прошел в прихожую и долго рассматривал пространство, где только что исчезла его жена: обитое черным, с двумя серебристыми замками, изящной медной ручкой.

У него вдруг возникло ощущение, что эта дверь захлопнулась давно, многие месяцы, годы назад, а он почему-то лишь сейчас это заметил.

Саша, утомленный ссорами и чувствами, собой и другими, лежал на диване и старался отогнать мысли о Джульетте, о Наташе, о Сергее.

Как всегда, когда его унижали или обижали, или когда ему было просто плохо, он призывал на помощь свою коллекцию комплиментов. Она есть у каждого актера. Все похвалы, восхищенные взгляды, комплименты зрителей, рядовых и искушенных, хранятся бережно и в нужный момент оживают, излечивая обиду.

Не вставая с кровати, он вспоминал все. Начиная с того дня, когда мама, увидев, как он, восьмилетний, передразнивает в зоопарке павлина, сказала: «Да ты актер! Ну-ка, покажи-ка еще раз, как он раскрывает хвост?» И он делал из своей маленькой ладошки павлиний хвост, и мама смеялась и восхищалась… Кто знает, не будь этого эпизода, сложилась бы его жизнь иначе?

Далее в его коллекции участие в школьных спектаклях и восторг родителей, чьих-то дедушек, бабушек и даже прабабушек. Была одна такая, которая, едва заметив Сашу, махала морщинистой рукой и приговаривала: «Актер наш!» «Любимейшая моя старуха – на все времена!» – думает с теплом Александр.

Далее: обучение в ГИТИСе. Полууспех. Недослава. Но были комплименты, были восторги, пусть мимолетные, однако они вселяли в него веру. Например, когда легендарный концертмейстер, почтеннейшая Фира Соломоновна сказала, что его игра напоминает ей игру Качалова в последние его годы. Это окрылило Александра! Он летал несколько недель; однокурсники и педагоги не догадывались, что пламя зажгла Фира Соломоновна. Да и она вряд ли помнила, что сказала ему вскользь. Потом: дипломный спектакль, его скромная роль. Но – о чудо! – у него появились поклонницы. Они ходили на все спектакли и дарили цветы, и от их восхищения веяло грядущим успехом, и за их тоненькими фигурками Александру мерещились толпы будущих почитателей.

Потом были попытки поступить в театры… О них он вспоминать не хотел. В театр, где он сейчас служит, Александр и не мечтал попасть, понимал, что так высоко не взлетит. Его бывший однокурсник решил попытать счастья и попросил подыграть ему в этюде. Он согласился. И чудо: Сильвестр отверг однокурсника, а про Сашу сказал: «Перспективный. Беру». Александр вспоминает изумленно-ненавидящий взгляд однокурсника. Этот взгляд занимает почетное место в его коллекции комплиментов. Зависть к нему испытывают так редко, что такие мгновенья запротоколированы и учтены.

От этих воспоминаний ему стало теплее. Редкие изъявления любви свидетельствовали, что любить и ценить его все-таки можно, что это не зазорно, не противоестественно. А он сам… Хоть и с опаской, но он любит, и каков результат его любви? Сергей в бешенстве. Наташа в бешенстве из-за Сергея. Прекрасно.

Она не стала стучать. Открыла своим ключом.

Когда в двери показался сначала огромный чемодан, а следом за ним Наташа, Александр попытался скрыть свое волнение за неуклюжей шуткой:

– Я дал тебе только ключ, а взамен получил такую кучу вещей!

Наташа улыбнулась.

– Что, значит врут трагедии, врет Шекспир, и счастье – есть? – с наигранной бодростью спросил он, выхватывая у Наташи чемодан и недоумевая, как она могла поднять такую тяжесть.

Он чувствовал себя неловко: впервые в его жизни появлялась женщина с таким огромным, с таким тяжелым чемоданом. Наташа молчала, и Саша подхватил ее молчание. Он помог ей раздеться, внес чемодан в комнату и пошел на кухню ставить чай. «Или надо выпить? Алкоголь?» – растерянно подумал он. Но остановил выбор на чае.

Марсик подбежал к чемодану и со шпионским видом стал его обнюхивать. Он исследовал новую вещь кропотливо, пока его хозяин и Наташа на кухне пили чай. Когда они вошли в комнату, он уже нанюхался вдоволь и окончательно удостоверился, что в чемодане нет ничего съестного и ничего опасного. Тогда Марсик изящно прыгнул и приземлился в самом центре чемодана. Свернулся клубком. И стал лениво поглядывать на хозяина и Наташу.

В этот вечер Марсик ничего особенного не приметил.

Что делать громовержцу – мне?

Сильвестр Андреев вышел из кабинета, мягко захлопнул дверь и привычным жестом погладил черную обивку. Это означало, что режиссер пребывает в благостном настроении. Его помощница Светлана печатала на компьютере, следя за режиссером краем глаза. Часы показывали без пятнадцати полночь, но Светлана никогда не уходила из театра до того, как его покинет режиссер. Она в любой момент могла понадобиться «такому человеку», и это придавало ей отблеск какого-то даже величия в собственных глазах. Так часто бывает с секретарями и помощниками выдающихся людей: они держат себя павлинами и нередко преисполнены гораздо большим чувством собственной значимости, чем те, кому они служат.

Сильвестр улыбнулся помощнице и сказал: «Пойду прогуляюсь по театру». И, заложив за голову сцепленные ладони, вышел из приемной. Неспешно стал спускаться по лестнице. Тут, в полутьме лестничного пролета, ему преградила путь молодая актриса – взволнованная и прекрасная. Она стояла на три ступеньки ниже, и на лице ее боролись страх и решимость.

Режиссер скользнул взглядом по ее лицу, отметил капризно оттопыренную нижнюю губку, скользнул взглядом ниже, увидел, что ногти накрашены черным лаком. Все остальное было стандартно до тоски: лицо и фигура куколки. Если бы не глаза, в которых посверкивало тягостное, даже агрессивное недовольство своей жизнью, она вполне могла бы играть на утренниках благостно-холодную Барби.

Сильвестр остановился и, не расцепляя ладоней на затылке, стал пустым, не выражающим никаких эмоций взглядом рассматривать актрису, чье дыхание так многозначительно прерывалось. Она явно хотела ему сообщить, что, во-первых, взволнована, во-вторых, она натура страстная и столько вздохов готова исторгнуть для него, благодаря ему… Послушав секунд двадцать призывную мелодию вдохов и выдохов, режиссер решил начать разговор первым.

– Доброй ночи.

– Извините, что обращаюсь к вам… – сказала она голосом слишком низким для такой легкомысленной внешности.

– Я надеюсь, ты не продолжишь текст в духе попрошаек из метро?

– Нет, прибавки я не попрошу, – она улыбнулась, обнажив ряд – кто бы сомневался – прекрасных белых зубов. То, как быстро она подхватила его шутку, не оставило у Сильвестра сомнений: ничего особенного в ее театральной жизни не стряслось. Ее цель – завязать контакт с Хозяином. Учитывая, что режиссер не знал ее имени и едва помнил лицо, поступок был весьма смелым.

– А что тогда попросишь? – спросил режиссер.

– Я танцую в «Ромео и Джульетте», танцую на карнавале в доме Капулетти.

– Завидую, – сказал Сильвестр, расцепил ладони и устало, но с нотками любопытства посмотрел на актрису.

– Художник сделал мне слишком короткую юбку, как мне кажется. Он уверяет, что у меня красивые ноги, а потому пусть их видят все.

«Вот это сказано от души, – подумал Сильвестр, – не то что "танцую на карнавале в доме Капулетти". Это как раз кисловато прозвучало».

– Разве он не прав? – улыбнулся Сильвестр.

– Во-первых, я совершенно с ним не согласна. Во-вторых, если это даже и так, с какой стати я должна их показывать всем?

– Если художник решил, что тебе нужно быть в короткой юбке, – я думаю, он прав. Он видит общую картину. Я тороплюсь.

Сильвестр стал спускаться по лестнице, изящно обогнул покрасневшую от волнения актрису. Проходя мимо, он отметил, как ее украсил румянец. Находясь на нижней ступеньке, он услышал, как она крикнула ему в спину:

– Я не стану плясать в юбке, которая выше трусиков!

Он повернулся вполоборота, держась рукой за перила. Актриса созерцала в полумраке режиссерский профиль: его орлиный, как будто все время гневающийся нос не предвещал ничего хорошего. Однако слово «трусики» все еще порхало на лестничной площадке.

– Давно ты в труппе?

– С сентября.

– Больше трех месяцев?

– Больше трех месяцев.

– И чем ты заслужила юбку подлинней? Ты пока часть декораций. И будешь одета так, как мы тебя оденем, и стоять там, где мы тебя поставим, – говорил Сильвестр все так же, вполоборота, даже жестом не удостаивая актрису особого внимания. – Рановато недовольствуешь. Думаешь, я отменю решение художника? С какой же стати?

Конечно, Сильвестр ни на секунду не разозлился: если бы он раздражался в ответ на каждое проявление актерского тщеславия или глупости, он бы иссяк еще в первый год работы в театре. Но постращать он умел, поскольку знал, что почти всегда это действует во благо и общему делу, и зарвавшемуся артисту.

Он отвернулся от девушки и продолжил схождение по лестнице. Актриса стала резко, с каким-то даже вызовом, спускаться – след в след – за режиссером. Она шла ва-банк: теперь ее или уволят, или… Она снова встала перед ним: грудь вздымалась с каждым вздохом все выше: обра-ти, обра-ти, обра-ти внимание. Глубокий, полный надежды вдох и печальный, опустошающий выдох. И снова – вдох-надежда. Глаза смотрели с мольбой и все возрастающим раздраженьем. Конфликт чувств на ее лице снова – на мгновение – привлек режиссера.

– Я актриса Селиванова.

– Ты полагаешь, этого достаточно, чтобы ловить меня в коридоре?

– Могу я попросить вас пройти со мной роль?

– В смысле – танец?

– В смысле – танец.

– Что за манера повторять?

– Я люблю повторять. Но – не за всеми. Но люблю.

– Резюмирую: ты ждала меня здесь, чтобы пригласить на танец?

Она засмеялась. Сильвестр улыбнулся актрисе и, не прощаясь, продолжил спускаться по лестнице.

Через минуту он уже и думать забыл об артистке Селивановой.

Потом, через недели, а может, и месяцы, желая усилить хорошее настроение или развеять плохое, он вспомнит эту встречу. Тогда они и станцуют. Возможно.

Сердцебиение актрисы не унималось – красивая грудь скрывала проворное, мечтательное сердце. Селиванова стояла на лестнице, глядя вслед режиссеру, вслед всем возможностям, которые сулила его прощальная улыбка.

Через десять минут она вышла из театра. Сердце поутихло. Она пыталась прогнать навязчивый образ, но это было выше ее сил – на доске распределения ролей висит приказ о назначении: артистка Селиванова – Джульетта.

На выходе из театра ее ждала помпезная иномарка. Щелчок двери, легкий взвизг двигателя, шум колес – и актриса Селиванова вместе со своими мечтами и черными ноготками укатила к себе домой.

Закоулки театра в этот вечер благоволили чудакам и смельчакам. Они таили еще один сюрприз для Сильвестра.

Когда режиссер возвращался по той же плохо освещенной лестнице, из тьмы вынырнула страшная венецианская маска: выпученные глаза, кривой красный рот, черные патлы. Маска была надета на лицо огромного, грузного человека. Режиссер, оправившись от испуга, опознал и маску, и артиста. Это был Семен Балабанов.

Венецианская маска осталась от спектакля по пьесе Карло Гольдони «Трактирщица». Она теперь лежала на складе в компании никому не нужных костюмов и шляп, никогда больше на сцену не призываемая. И вот теперь, надетая на голову этого чудака великана, она будто радовалась возможности снова производить впечатление: пугать и веселить.

Семен же Балабанов подобные выходки себе позволял нередко, поскольку они забавляли режиссера. Артист был даже горд положением придворного шута. Он надеялся, что это положение приведет его к трагическим ролям, о которых он грезил денно и уж тем паче нощно. Каким образом должно произойти превращение шута в короля или, на худой конец, в принца – он не ведал, но в свою звезду верил свято.

Сильвестр никогда бы не простил подобного поведения (например, такого, как сейчас – внезапно выйти из тьмы со страшной маской на лице) самым лучшим своим актерам. Когда его спрашивали, почему, мол, этот Семен имеет эксклюзивные права на глупость, режиссер отвечал: «Что позволено быку, не позволено Юпитеру».

И вот «бык» стоял перед ним, выкатив масочные глаза, выпятив нагло-красный рот. Из-под маски доносилось тяжелое дыхание. Напряженная поза выражала отчаяние, решимость и страх.

– Настал мой час! – пророкотала маска.

– Хорошо же, что не мой.

– А! Смеешься ты! Берегись – тяжело пожатье каменной моей десницы!

«Семен, Семен, капустники по тебе плачут», – подумал режиссер и, вспомнив, какие небесно-глупые глаза притаились под этой маской, окончательно подобрел.

– Я требую! Я требую ролей! – воскликнуло венецианское творенье.

– А кто, кто требует? Снимите маску. Поговорим с глазу на глаз.

Семен Балабанов пришел в замешательство. Если открыться – режиссер узнает, кто напугал его ночью в пустом театре. (Семен был уверен, что он сейчас не разгадан.) А ведь даже он, шут в законе, никогда себе такого не позволял и опасался, что режиссер его все-таки накажет.

А если не открываться – значит, зря он ждал весь вечер? Зря насыщал свой голос громом и молнией? Зря?

– О, пр-р-оклятье! – прогрохотал артист.

– Маска, я тебя знаю?

Под маской – испуг. Тело делает попытку к бегству. Попытка пресекается усилием воли.

– Ролей! Ролей! Я требую ролей! – очевидно, что артист готовился произнести эту реплику – многократно, многотонно, и накопленные раскаты стремились на волю.

Сильвестр решил не длить муки актера:

– Я не знаю, кто вы, но, судя по вашему сокрушительному темпераменту, у меня пока нет для вас ролей. Сожалею. Но ни один спектакль не выдержит такой бури. Вы разнесете его в щепки.

– Тысяча чертей! Чертей и демонов! И демонят, и фавнов! Что ж делать громовержцу – мне?

– Сейчас, маска, не век трагиков. Вы представитель великого театра девятнадцатого века, когда артисты были крупны во всех смыслах, а их благородное рычание могло расколоть хрусталь на театральных люстрах. Вы ошиблись веком. Это грустно. Но вместе с тем вам есть чем гордиться.

При словах «благородное рычание» даже сама маска, как показалось Сильвестру, подобрела. Семен снова, но уже глуше что-то прорычал, тем самым как бы подтверждая высокое происхождение – из века девятнадцатого! – этих грозных рулад.

– Но мы не будем терять надежды! – сказал Сильвестр очень серьезным тоном. – Возможно, театральный бог смилостивится над трагиками. И тогда приходите снова на эту лестницу в тот же день и час и в том же одеянии. Я вас узнаю непременно. Эта маска станет нашим тайным паролем. А для вас – пропуском в новую театральную жизнь. Но изменения в судьбе театра – судя по всему – произойдут не ранее, чем через четыре года.

– О, горе мне! О, без вины страдаю, без вины!

– Совершенно точно. Без вины. Но раньше чем через четыре года нам с вами здесь встречаться смысла не имеет.

– Но почему – о тернии, о звезды! – но почему, скажи мне, именно четыре? Скажи, и я во мраке ночи растворюсь.

– Этого я вам открыть не могу. Вы же мне даже лицо не показываете. Могут и у меня быть тайны?

– Я право это очень признаю. Прощай. И помни обо мне.

Семен Балабанов сделал два больших шага в темноту и, как обещал, растворился в ней.

Твоя аорта пригодится театру

Сильвестр Андреев больше не куражился над Александром. Но очень зорко наблюдал за его работой. Во время репетиций Александр чувствовал, как его словно касался какой-то луч, и украдкой бросал взгляд на режиссера. Так и было – Сильвестр в этот момент смотрел на него.

Однажды, видя, как неистово играет Александр, режиссер объявил перерыв и сказал шутливо: «А вас, Джульетта, я попрошу остаться». Несколько актеров посмотрели на Александра с сочувствием. Они предполагали, что ему сейчас придется несладко. А сочувствовать было куда приятнее, чем завидовать.

Александр, дождавшись, пока за последним актером захлопнется дверь, подошел к режиссеру. Сильвестр, глядя на него с любопытством, сказал:

– Молодец! В твоей игре есть моменты вдохновенные. Но не надо все время играть на подъеме. Чуть-чуть – повторяю! – чуть-чуть добавь простоты. Даже банальности. Ведь люди гораздо чаще думают, говорят и поступают просто. Их мотивы, их мысли большей частью очень незатейливы. Не надо даже в трагедии постоянно играть на разрыв аорты. Мне кажется, – улыбнулся Сильвестр, – твоя аорта нашему театру еще пригодится.

Александр почувствовал, что еще долго будет лелеять послевкусие от этих слов.

Тут дверь слегка приоткрылась, и в образовавшуюся щель протиснулся господин Ганель. Собравшись с духом, он сказал:

– Сильвестр Андреевич, мое дело не терпит отлагательств.

Режиссер был в хорошем расположении духа, а потому ответил спокойно:

– Давайте после перерыва. Я сейчас занят.

И господин Ганель растаял, вместе со своим не терпящим отлагательств делом, вместе с печальными, умными глазами и буддийскими одеяниями монаха Лоренцо. А режиссер подмигнул Александру и тихо, доверительно сказал:

– Ты представляешь, он подошел ко мне на прошлой неделе и спросил: «А если бы я не был карликом, вы бы меня взяли в свой театр?» Вот что на такое ответить можно?

– А вы что ответили? – спросил Александр, осмелевший и охмелевший от подбадривающих слов режиссера.

– Я ему сказал, что как карлик он великолепен, – ухмыльнулся Сильвестр. – Ну а ты, ты не хочешь у меня спросить что-то подобное: «Если бы я не был мужчиной, вы бы взяли меня на роль Джульетты?»

– Я так рад, что здесь играю…

– Репетирую… – поправил Андреев беззлобно, но как бы намекая: все-таки пока не надо в своих мечтах залетать так высоко. Всякое еще может случиться.

– Да, пока репетирую, пока не играю… – с виноватым и слегка обескураженным видом сказал Александр. – Я этому так рад, что у меня нет желания задавать вопросы, почему мне так повезло.

– Да? – режиссер задумался над ответом Александра, и тот, хоть и пытался, но так и не понял смысла молчания режиссера.

Сильвестр продолжил:

– Хорошо, к делу. Вот смотри: ты выходишь на сцену, и по лицу твоему, по взгляду, по походке сразу же видно, что твоя героиня обречена. А ты дай первый выход веселый, весенний! В первых сценах для Джульетты смерти нет. Трагедии нет! И не только в сценах бала и признания, но и даже в сценах, когда убивают ее брата, Тибальта. Ее трагедия начинается с разлуки с Ромео. Понимаешь? Ты пытаешься играть все настроение трагедии, а тебе нужно блистательно сыграть одну роль. Ну что, Саша, снизишь трагическую температуру? – Александр кивнул. – Прервешь парение? – Он кивнул снова. – А то зритель себя на сцене совсем не узнает, своих чувств не узнает. Понимаешь? Или пройтись по эпизодам, по диалогам конкретней? С примерами?

– Я вас понял, буду стараться.

– Вот в это я теперь верю. А о том, чтобы трагедия чувствовалась уже в первых сценах, позабочусь я. Давай каждый будет делать свое дело. Договорились?

Александр кивнул и вдруг спросил:

– А можно девушка, о которой я говорил, Наташа…

– Пусть приходит! Но потом. Я помню, Саша, но потом.

Дружеский тон режиссера подействовал на Александра окрыляюще. Кроме того, он понял все, о чем ему говорил Сильвестр. А ведь нередко бывало, что он не мог вникнуть в то, что ему рекомендует режиссер. Речь Сильвестра порой была настолько образной, что Александр не понимал, какие конкретные действия он должен предпринять на сцене. Но даже ничего не понимая, он с умным видом кивал головой, ведь больше всего он боялся разрушить атмосферу доверия и близости. Он не знал, что в труппе этот подобострастный кивок называли «рад стараться». «Видели, снова Сашенька "рад стараться" сделал! – подмигивали друг другу актеры. – Сегодня уже восьмой раз!» За ним следили, его кивки были учтены и осмеяны.

После разговора с режиссером Саша совсем потерял голову. Он был счастлив. Эхо слов Сильвестра – «в твоей игре есть моменты вдохновенные» – ширилось и ширилось и заполнило всю жизнь Александра.

Смеясь над собой, он все-таки написал панегирик наступившим счастливым дням: «Начался удивительный период. Наташа, как я чувствую, забывает мужа, прощает себе свою вину перед ним, а режиссер простил мне все и относится ко мне со все большей симпатией. Невероятно – после всего! Да, мне нужно только одно: доверять этому удивительному человеку. С ним я восстану из пепла». Александр посмотрел на последнюю фразу, поморщился и, помедлив секунду, зачерк– нул ее. Написал: «С ним меня ждет возрождение». Подумав, зачеркнул снова и сказал полушепотом: «Что я мудрю! С ним меня ждет успех – этого достаточно».

Не перебивай мои паузы

Сергей и Александр на репетициях объяснялись друг другу в любви, давали клятвы, а когда Сильвестр объявлял: «На сегодня все!», расходились, стараясь не встречаться глазами. Единственные слова, которыми они обменялись за несколько десятков репетиций – «добрый день» и «до встречи». Все остальное – пламенные диалоги Ромео и Джульетты.

Александру показная легкость – в общении с коллегами, во время репетиций – давалась с большим трудом. Тут бы самое время ему вспомнить про парадоксы легкости и тяжести, но он больше не обращался к этой символике. Она устарела. Вместе с ней потеряли остроту и его переживания насчет аборта. Утратила власть и навязчивая идея, что они с Марсиком проживают какую-то единую судьбу.

Если сравнить человека с государством – эти символы, став исторически важными, памятью о прошлом, пусть и неславном, были сданы в музей. Александр иногда вспоминал о них, даже ностальгировал – уважительно посещал музей. Но надолго там не задерживался.

В музей была сдана и ненависть к Сергею. Чучело задушенного зверька стояло в самом темном зале, на самом непочетном месте – туда Александр не заходил. Он попытался сдать в музей и чувство к Сергею, но сделать этого не смог. Мешала роль, необходимость любить «своего Ромео». В этом чувстве все еще таилась энергия взрыва.

А потому, когда в коридоре он заметил Преображенского, стоящего у его гримерки, то замедлил шаг, пытаясь совладать с чувствами.

Сергей смотрел на Александра, как не смотрел уже давно – хотя и с некоторой опаской, но без неловкости. Александр подошел ближе, и Сергей протянул ему ладонь для рукопожатия.

– Привет! – Александр как можно более небрежно и, пытаясь улыбнуться равнодушно, пожал протянутую ему руку. Сердце застучало в пальцах, и он быстро высвободил их.

– Привет! – почувствовав дрожь в Сашиных пальцах, Сергей смутился и от смущения начал говорить деловым голосом: – Слушай, я тебя кое о чем хочу попросить. Зайдем к тебе на минутку?

– Конечно, конечно. – Александр вставил в замок ключ, повернул его, распахнул дверь и жестом пригласил Сергея.

– Садись, – Александр кивнул на пожилое, видавшее виды кресло.

– Нет, я и правда на минутку. Я вот о чем… Ты как вообще?

– Я нормально, – ответил Александр. Если чувство к Сергею вспыхнет снова – всему конец. И его карьере в театре, и отношениям с Наташей. А потому сейчас в нем преобладал страх, который, как ни странно, помогал поддерживать вожделенное равновесие чувств.

– Я так и думал, что нормально! Ты играешь все лучше и без помех, – Сергей с царственной небрежностью отвесил комплимент.

– Да, – улыбнулся Александр, – теперь без помех.

– Тогда, – с заметным облегчением сказал Сергей, подхватывая его улыбку, – тогда послушай. – Сергей пристальнее вгляделся в Александра и окончательно убедился, что о деле можно говорить беспрепятственно. – Саша, ты на сцене так торопишься, что перебиваешь мои паузы.

– Твои паузы? – Александр, «плавающий в своих чувствах», настолько изумился, что прекратил заплыв.

– Только не говори, что ты думал, будто паузы общие, – сказал Сергей безо всякой иронии.

– Нет, но… Я как-то не думал, что они лично твои.

Они снова улыбнулись друг другу. Сергей неожиданно сел в кресло, от которого полминуты назад отказался. Напротив него, сняв теплую куртку и почему-то положив ее себе на колени, сел Александр.

– Нет, правда, – продолжал Сергей, и Александр, вслушиваясь в его интонации, понял: Сергей пришел, чтобы заключить мир. Чтобы забыть старое. – Ты прямо атакуешь меня своими монологами. Побиваешь меня словами, как камнями. Понимаешь?

– Не вполне, – признался Александр. – Но вот вчера меня Сильвестр попросил накал снизить.

– Попросил? – Сергей по-дружески ткнул Александра кулаком в плечо. Ему пришлось немного привстать со старого кресла, которое, казалось, не скрипнуло, а тяжело вздохнуло, когда Сергей снова сел. – Если он снова у тебя что-то будет просить, ты меня позови, я тоже хочу посмотреть на чудо.

– Ну, хорошо, не просил, а требовал… – Он почувствовал легкую боль в плече от этого удара, с недовольством посмотрел на лукаво улыбающегося Сергея и сдался. – Хорошо. Он мне приказал. Приказал.

– Вот это ближе к правде. И Сильвестр прав! Он прав, как всегда. Вот, например, мне из-за тебя очень трудно дается сцена у Лоренцо. Где я после твоих слов о любви… – Сергей с легким испугом посмотрел на Александра и решил сформулировать немного по-другому: – После слов Джуль-етты о любви мы стоим у брата Лоренцо, – Сергей поднялся с кресла, чтобы показать, как именно он стоит, и все его тело наполнилось нетерпеливой страстью. – Вот мы встретились. Ромео и Джульетта увиделись в келье, и оба так накалены, что Лоренцо боится оставить нас одних. И я говорю: «Скажи, Джульетта, так же ль у тебя от счастья бьется сердце?»

– Разве я оставляю тебе слишком маленькую паузу? – Александр слегка обиделся и спросил уже совсем укоризненно: – Разве сразу я тебе отвечаю?

– Саша! Ты вообще ничего не должен отвечать! Посмотри текст! Зачем ты говоришь «О да! О да!»?

Александр медленно и густо покраснел.

– Там вообще нет такой фразы! Это я привел самый яркий пример. Чтобы ты понял: ты не даешь мне говорить даже мои монологи.

– Извини, ты же знаешь, что я не специально…

Сергей подумал: «Ну конечно, не специально. Это природа берет свое, и ты не специально делаешь все, чтобы испортить мои монологи».

– Да, конечно, я знаю, что ты не хочешь навредить моей игре, иначе я не стал бы с тобой это обсуждать. Конечно, знаю, – добавил Сергей. – В общем, постарайся давать мне возможность отыграть все паузы.

– Я тебя понял, Сережа. А могу я тебя спросить?

Сергей почувствовал, что сейчас может прозвучать какой-то интимный вопрос, и решил не дать Саше возможности перевести разговор в опасную область.

– Да нечего спрашивать, – он поднялся с кресла, которое на этот раз не издало ни звука, словно онемело. – Предлагаю репетировать так, будто этих… – Сергей замялся, подбирая наиболее мягкое слово, – этих событий вообще не было. Как думаешь?

– Я с радостью.

– Замечательно! – сказал Сергей и направился к выходу.

Сергей уже уходил, когда Александр запустил ему вслед:

– А вот на премьере, боюсь, не сдержусь. Все твои паузы зарежу.

Он просто хотел еще на минуту задержать Сергея, еще немного порадоваться, что они помирились. Но Сергей обернулся и так зло глянул на Сашу, что тот еле удержался, чтобы не отпрянуть.

– Сережа, я же пошутил. Конечно, на премьере я буду думать только о том, чтобы ты мог сыграть все паузы… – Преображенский нахмурился еще сильней, его брови почти соприкоснулись. – Извини, это, наверное, нервное, нервное, наверное…

Сергей улыбнулся, несколько официальней, чем того бы хотелось Александру, и вышел из гримерки.

Саша решил наконец-то повесить куртку, которую держал в руках. Насадил ее на крючок. «Все ве-ли-ко-леп-но!» – произнес он довольно громко, обращаясь к куртке.

На секунду он охладил свой восторг мыслью о том, что во вновь начавшейся дружбе таится опасность. Мелькнуло даже подозрение, что Сергей хочет снова вызвать в нем бурю эмоций, чтобы свергнуть его с роли и тем самым избавиться от неудобного партнера. Но подозрение было столь же болезненным, как и восторг. Это Александр тоже понимал.

Головокружение продолжалось. И как спасение явилась мысль: «Надо сходить к Стравинской! Сейчас!» Ничего особенного он от старой актрисы не ждал, просто хотел рассказать человеку, хорошо к нему относящемуся, о том, что происходит. Попросить совета. Правда, ему мало помогают чужие советы – он всегда поступает так, как ему подсказывают эмоции, которыми он совсем не научился управлять.

Сейчас, перед важной репетицией он хотел благодаря Стравинской обрести почву под ногами, остановить головокружение. Хотя бы благодаря ее умиротворяющему голосу. Ее доброму, слегка лукавому взгляду. Благодаря ее старости, в конце концов. Старые люди действовали на Александра успокаивающе. В присутствии стариков суета казалась нелепой, тревоги – не такими уж тревожными, страхи – не столь страшными. Глядя на стариков, Александр понимал, что придут еще дни, еще и еще, и вся круговерть дня сегодняшнего станет прошлым. И все, что заставляло сердце бешено колотиться – как сейчас, когда он пожал Сергею руку, – утратит силу. Осознание этого приносило ему покой. Конечно, разговоры со стариками не были панацеей и порой не производили на Александра никакого впечатления. Но сейчас он шел по длинному коридору не за советом, а именно за покоем, который надеялся почувствовать в присутствии Стравинской.

Перед дверью ее гримерной Александр вдруг оробел. Он знал, что Стравинской понравится его робость, а потому постучал в дверь ее гримерки намеренно тихо, самим стуком словно намекая – к вам стучится некто, недостойный вашего внимания.

– Входите.

Он не заставил повторять дважды, вошел и увидел старую актрису. Она сидела к нему вполоборота. Александр понял, что прервал довольно интимный процесс: Стравинская рассматривала в зеркале свое отражение. На секунду ему показалось, что Стравинская как будто изумлена тем, что увидела. И ей очень не хочется, чтобы Александр увидел то же самое.

– Давно вы в дверь скребетесь? – спросила она голосом, перед которым он благоговел. – Я едва расслышала.

– Нет, я только-только…

– Садитесь. Садитесь напротив, – она указала рукой на потертый синий стул. Александр поспешно сел. – Вы давно не заходили. Я понимаю, ваша жизнь проходит так бурно.

– Слишком бурно, – отозвался Александр.

Стравинская поняла, что он хочет поговорить о событиях, с ним произошедших, но сам начать не решается.

– Я полагаю, Сильвестр Андреевич вам сказал, что вы повели себя не как творческий человек.

– Д-да…

– Этой влюбленности нельзя было допускать. И уж тем более нельзя было делать ее известной всему театру. Вам этого не забудут. Но сейчас, когда сплетни улеглись, вы должны делать только одно: работать над ролью.

– Вы тогда говорили, чтобы я вам обо всем рассказывал.

Стравинская удивленно, даже несколько брезгливо посмотрела на Александра.

– Не сплетни, конечно, а все, что со мной творится… как с актером творится…

Глаза старой актрисы сменили гнев на милость.

– Успокойтесь, Александр. Вас же не лишили роли, а вы были на волосок от этого.

Александр решил отвести разговор от своей персоны. Конечно, он собирался говорить только о себе, но приличия требовали хоть несколько минут поговорить о чем-нибудь отвлеченном.

– Разве успех в нашем деле главное?

Поворот Александр сделал очень неловкий, будто с размаху врезался на машине в столб. Стравинскую его вопрос раздосадовал:

– Зачем вы задаете мне детские вопросы? Без успеха актера нет. Вспомните Станиславского.

– Не в этих стенах будь помянут, – пошутил Александр, и снова Стравинской не понравилась его реплика. Она сделала вид, что не расслышала неуклюжей шутки, и повторила:

– Вспомните Станиславского, его переписку. Он чуть ли не в каждом абзаце спрашивает: «А успех был?» Это его интересует в первую очередь. И только потом все вопросы искусства. Все нюансы игры его актеров. Как принимала публика? Вот первый вопрос. Если принимала плохо – этот вопрос остается последним.

– Да, извините. Я, кажется, глупость спросил.

– Бога ради, не извиняйтесь! – сказала Стравинская неожиданно резко. – Что вы на самом деле у меня хотите спросить?

– Я хочу спросить, что мне делать в моем положении после всего случившегося. Я делаю вид, словно ничего не было, но чувствую, что силы на исходе. Насмешки утихли, но они просто затаились.

– Что вам делать в театре? Играть. Интриги, пересуды – похороните. Сможете?

Александр ответил, не раздумывая ни секунды:

– Нет.

– Честный ответ. Раз вы на него способны, то, я полагаю, вы все-таки сможете проигнорировать все, что не касается роли.

– Но как?

Стравинской определенно не нравилось, что Александр с таким показным почтением обращается к ней.

– Снова! Снова вы меня спрашиваете, как будто я какая-то театральная пифия. Право, мне даже жаль себя становится, – актриса откинулась в кресле, и оно отозвалось умоляющим скрипом, на который Стравинская отреагировала раздраженно. – Лучше бы наш директор кресла в гримерных заменил, чем такие банкеты нашему меценату закатывать! На его же деньги, кстати. Вздор. Нелепица. Зрительный зал весь сверкает, а гримерные на конюшни похожи. Эти кресла старше меня. Вот с ними и разговаривайте так благоговейно.

Александр видел, что Стравинская сейчас не в том благостно-надмирном настроении, которого он ожидал, на которое надеялся, и понял, что умиротвориться здесь ему не удастся.

– Ну, если не театральная пифия, – Александр деланно улыбнулся, – то, по крайней мере…

– По крайней мере, – подхватила его слова Стравинская, – то ли мудрая черепаха, то ли сова. Слава богу, мне пока такую роль никто не предлагает. Никто, кроме вас.

– Что вы, я совсем не то…

Стравинская остановила его властным жестом.

– Не надо все время извиняться! В конце концов! – Стравинская рассердилась. – Вы так благоговейно меня вопрошаете, словно вызвали дух умершей актрисы и советуетесь, как быть, что делать…

«Она что, кокетничает со мной? – пронеслось в голове Александра. – Немыслимо! Надеюсь, по привычке, не с умыслом? Мне только этого не хватало».

– Нинель Карповна…

– О боже, боже мой, вы что, не знаете, как я ненавижу сочетание моего имени с отчеством?

Александр совсем растерялся.

– Да, простите, я забыл. Извините, если я вас обидел своими вопросами, поверьте, я так ценю ваше мнение и опыт…

– Знаете, почему я люблю театр? – перебила его Стравинская, чему он был очень рад, ведь он решительно не знал, как закончить фразу, которую только что начал. – Потому что театр нелогичен, неправилен, непредсказуем, как жизнь. Это единственное искусство, которое так близко стоит к жизни. Потому в нем так много неискусства. Вы не согласны?

Александр снова кивнул – тем же кивком, который он использовал, чтобы показать Сильвестру, что он все понял, что он со всем вышесказанным солидарен.

– В театре так много низкого, грязного, вы не хуже меня об этом осведомлены, – продолжала Стравинская. – Саша, вы так озабоченно моргаете – ваши глаза спрашивают: к чему старуха клонит? Вы думаете: «Уж не придется ли мне, не поняв ничего, вежливо кивать ей головой?» Вот так, как вы только что кивнули – кстати, очень заученный, неестественный жест. Не кивайте так Сильвестру никогда – весьма заметно, что это движение не обеспечено внутренним чувством. За ним не стоит понимания, – Стравинская снова сделала паузу. Александр очень любил ее паузы, но на этот раз решил прервать ее благодарностью. Стравинская это почувствовала.

– А вот если, – остановила его Стравинская, – если, Александр, вы сейчас станете меня благодарить за мой совет, касающийся кивка, я укажу вам на дверь, уж простите.

– Я не собирался благодарить…

– Ах, вот как? Это почему же?

«Господи! Лучше б я в своей гримерке остался», – мелькнуло в голове Александра.

– Так вот, Саша, кивать из вежливости, ничего на самом деле не понимая, вам со мной не придется. Я говорю вам о том, что в театре, как в жизни, нет правил. И мой опыт, о котором вы так часто и так неделикатно упоминаете, не может пригодиться даже мне самой. Когда вы так благоговейно меня спрашиваете, вы лишь напоминаете мне, что мои годы не дают никаких преимуществ. А вот о самих годах напоминаете. Понимаете, что сейчас происходит? А все, что я могу для вас сделать – пройти с вами роль. Это было бы для меня интересно. Мне хочется понять, как работают молодые, что используют для роли, что у вас в голове. И возможно, мне удастся чему-нибудь вас научить. Исключительно, исключительно в творческой области я могу вам давать советы. Понимаете?

Стравинская снова, как будто случайно, поглядела на себя в зеркало и быстро перевела взгляд на Александра.

– Спасибо, я так польщен, – в ускоренном ритме забормотал он, – обязательно, я тоже этого так хочу, но я хотел еще сказать об одном… – он осекся, ожидая подтверждения, захочет ли Стравинская выслушивать его сомнения, его признания.

– Я слушаю.

– Я решил привести в театр свою подругу.

Стравинская посмотрела на него с изумлением:

– Зачем?

– Она без работы, она актриса, хочет в наш театр.

– Она, она, она… А вам, вам это зачем? – ворчливо спросила Стравинская. Она сердилась, что Александр снова заставил ее давать «нетворческие» советы. – Не приводите вашу подругу туда, где ваше положение столь зыбко. Откуда вы знаете, под чье влияние она попадет? Сколько лишнего скажет? В какие интриги ее втянут даже помимо ее воли?

– Я хотел сделать ей приятное.

– Подарите цветы. Пригласите на премьеру. Женитесь, наконец, и тогда перестанете называть ее подругой. Александр! Это еще можно предотвратить?

Александр испугался слова «предотвратить», ведь предотвращают обычно беду или даже катастрофу.

– Я уже сказал ей и сказал Сильвестру, – Александр посмотрел на Стравинскую, как нашкодивший школьник.

– Подруге скажите, что режиссер посоветовался с отделом кадров и выяснилось, что в театре больше нет ставок. А Сильвестру сообщите, что она получила предложение сниматься в кино, а потому на театр у нее, к сожалению, сейчас нет времени. Александр, что вы на меня так смотрите? Вы думали, я вам скажу, что в жизни нужно, как на суде, говорить только правду и ничего, кроме правды? Я так не скажу. – Стравинской явно нравилось разрушать представление Александра о том, что она седая-пресная-правильная весьма пожилая дама. – Да, в общем-то, – вскользь добавила она, – и на суде только правду говорить не надо.

– Но я уже пообещал Наташе… У нас такая сложная ситуация сейчас, – речь Александра споткнулась о взгляд Стравинской – она явно не хотела знать никаких подробностей личной жизни молодого актера.

– Александр! Ваша репутация еще не оправилась от истории с Преображенским. Вам сейчас нужно быть сверхосторожным.

Он вздохнул глубоко и печально. И снова – еще глубже, еще печальнее.

– Вы похожи на человека, которого ведут на расстрел, а он просит прислать настоящего снайпера, чтобы быть уверенным, что его убьют наверняка.

Этот образ очень встревожил Александра. Он направил на Стравинскую полный ужаса взгляд, и та даже немного отпрянула. Александр заранее решил, что лучше ему во время разговора вызывать у старой актрисы жалость. Растерянность, испуг, беспомощность – все эти чувства он подавал в преувеличенном виде. И сейчас, услышав про расстрел и встревожившись, он перестарался – к естественному страху добавил театрального ужаса. Такого ужаса, словно его, Сашу и правда вели на расстрел.

– Да, я переборщила с расстрелом, согласна. – Стравинская с изумлением рассматривала искаженное страхом лицо Александра. – Сейчас у вас в театре довольно-таки счастливый период. Расстрела не предвидится, успокойтесь, – она усмехнулась. – И тем более, Александр, тем более вы должны это беречь.

– Мне кажется, Наташа страшно во мне разочаруется. А у нас такой…

Александр хотел добавить «тяжелый период», но вспомнил, как Стравинская отреагировала на его откровения, и не стал заканчивать предложения. Она не поинтересовалась, как он хотел продолжить фразу «а у нас такой…», чем окончательно убедила Александра не откровенничать сверх меры.

– Я постараюсь изменить… Постараюсь предотвратить.

Стравинская вгляделась в лицо Александра.

– Ничего вы не постараетесь. Вы просто хотели, чтобы я одобрила эту вашу – простите меня великодушно – глупость. Хотели взять меня в союзники – так вам было бы легче эту глупость совершить, да?

Александр уныло кивнул головой – для него и вправду все было решено: сейчас, после того как Наташа ушла от мужа к нему, он не имел права не помогать ей. Хотя и чувствовал, и понимал: это может повредить ему.

– Тогда хватит об этом, – подвела итог Стравинская. – Вы должны сосредоточиться на роли.

– Да, я именно этого желаю, – сказал Александр, и осекся – он настолько проникся стилем речи старой актрисы, что вместо «хочу» сказал «желаю». Она тоже это отметила и усмехнулась.

– Вот и славно, Александр. Вот и славно.

Одной лишь интонацией Нинель Стравинская дала понять, что аудиенция окончена. Александр, поблагодарив ее, вышел из гримерной. Он не получил того настроения, которого ждал, но, как ни странно, впервые по-настоящему серьезно задумался о последствиях возможного прихода Наташи в театр. Он представил, как она идет ему навстречу по коридору, и почувствовал, что категорически не хочет этого. Вернее, не желает.

«Стравинская права, – думал он, пока брел к своей гримерной. – Но что же мне теперь делать?» Александр уныло глянул на часы – репетиция начиналась через пятнадцать минут.

Когда Александр закрыл за собой дверь гримерки, Нинель Стравинская отвернулась от стула, на котором сидел молодой актер, и продолжила прерванное им занятие. Она вновь стала рассматривать свое отражение. Стравинская смотрела себе в глаза – долго, пристально. Поднесла к лицу морщинистые ладони. И снова долго, не моргая, смотрела в зеркало на старуху, которая зачем-то приблизила руки к сморщенным щекам.

– Нет, не верю, – пробормотала она. – Все еще никак не верю, что она – это я. Может, это какая-то моя новая роль?

Стравинская засмеялась. Старуха в зеркале оценила шутку и засмеялась в ответ.

Вы, гражданин, белугой не прикидывайтесь!

Помощница режиссера Светлана вбежала в кабинет Сильвестра без стука.

– В чем дело? Пожар в театре? – Андреев, писавший что-то в блокнот, был раздосадован, что течение мысли прервано. Но он знал: Светлана врывается в кабинет, только если случается нечто чрезвычайное.

– Сильвестр Андреевич! – Светлана остановилась. Вызволить тревожную новость сразу, на одном выдохе, у нее не получилось. Подойдя вплотную к столу и глядя испуганно-влюбленным взглядом на Сильвестра, она собиралась с духом. Сильвестр проникся ее волнением.

– Ну же, Света, выпускай неприятности на волю, – нетерпеливо сказал он.

– Ипполит Карлович в Москве, – выдохнула Света.

– Как? – Андреев отбросил блокнот и вскочил. – Он же до весны должен быть в Лондоне! – Светлана видела, что эта новость ошеломила Сильвестра даже сильнее, чем она предполагала. – Он что, в театр едет? Он тебе звонил?

– Нет, что он в Москве, я узнала по своим каналам.

Светлана никогда, тем более в критических ситуациях, не упускала случая подчеркнуть существование неких «каналов».

Сильвестр надеялся, что успеет создать крамольный спектакль и выпустить премьеру до приезда спонсора. А если Ипполит Карлович приехал, ему наверняка донесут, что в театре, который он осыпает деньгами, репетируют спектакль морально сомнительный. Неприемлемый для Ипполита Карловича, несколько лет назад скоропостижно впавшего в православие.

Сильвестр знал, что меценату так или иначе донесут о крамольном спектакле. Но меценату, находящемуся в Лондоне и далеко не каждый день интересующемуся опекаемым театром, было гораздо легче морочить голову. С его появлением в Москве эта счастливая возможность исчезла.

– Вот скажи, – обратился Сильвестр к портрету Мейерхольда, – какая зависимость страшней: твоя от советской власти или моя – от власти денег? Молчишь?

Сильвестр закрыл глаза, видимо, поняв, что ничто и никто ему не подскажет решения проблемы. Задумался. Светлана же воспряла: раз режиссер начал играть – пусть вяло и как бы по привычке – значит, есть шанс спасти положение.

Перетасовав в уме варианты, Сильвестр принял решение: «Поехать к Ипполиту Карловичу. Опередить доброжелателей».

– Света, отмени репетицию! – сказал он и медленно, властно встал с кресла. Совсем не так, как вскочил с него пять минут назад, растерянный и взволнованный. – Я поеду к нему.

– Без звонка? – ужаснулась Светлана.

– По пути решу. Может, и предупрежу, а может, и нет. Если позвонить, он может перенести встречу. А если явлюсь внезапно – я уже гость. Незваный, но все-таки гость. – Сильвестр снова задумался и решил окончательно: – Нет, не звони ему, – он подмигнул Светлане. – Сделаем старику сюрприз.

– Да не такой уж он и старик. – Светлана чувствовала, что игривый настрой режиссера, которым он побеждал свое волнение, положительно влияет и на нее. Когда Сильвестр начинал действовать, в нее вселялась непоколебимая уверенность, что все будет хорошо.

– Не такой уж старик? – насмешливо переспросил Сильвестр. – Светочка, с его деньгами и я бы выглядел на сорок семь лет моложе.

Светлана хотела спросить, почему именно на сорок семь? Но не стала отвлекать режиссера праздными вопросами и с подчеркнутой учтивостью вышла из кабинета. Тут же звонком предупредила шофера, что Сильвестр срочно должен уехать.

Через три минуты режиссер быстрым шагом вышел из театра и сел в машину. Она тронулась, едва Сильвестр захлопнул дверь.

Поскольку слух о приезде Ипполита Карловича уже просочился в театр, самые прозорливые актеры связали с этим внезапный отъезд режиссера, и коллективное воображение приступило к работе.

Актеры слонялись по театру, переходили из одной гримерной в другую, заходили в буфет, подбадривали воображение водочкой, собирались стайками за кулисами и снова рассеивались по гримерным. Загадочный полушепот раздавался отовсюду. Артисты, причисляющие себя к особо осведомленным, говорили с интонацией людей, посвященных в государственные тайны. Голос повышал только Семен Балабанов: «Что же будет теперь, люди?» – грохотал он. Его просили сделать звук потише, он выполнял просьбу, но уже через пару минут разражался новыми восклицаниями.

Уехал Сильвестр в одиннадцать утра, а в три уже все знали, как было дело. «Утром наш позвонил Ипполиту Карловичу, а тот в страшном гневе: "Срочно приезжай! Не медли ни секунды!"»

В пять часов сплетня приобрела более угрожающие формы. Звонил уже не Сильвестр, а разгневанный Ипполит Карлович. «Позвонил Ипполит нашему прямо на мобильный. Трубка от крика чуть не лопнула! "Что ты творишь, падло! Срочно ко мне!"»

Сплетня восьми часов: «В три часа ночи Ипполит Карлович разбудил Сильвестра. Зарычал в трубку, как леопард, нет, как самка леопарда, а они страшнее: "Я завтра же позвоню министру, и тебя мигом уволят! Падло!"» – «Но только никому об этом! – и артисты прикладывали пальцы к губам: – Тс-с-с…»

И наконец, в девять часов вечера родилась последняя сплетня.

Старичок актер, уже лет двадцать появлявшийся на сцене только в ролях старых, преданных своим господам слуг, слегка пришепетывая и неустанно поправляя правой рукой остатки седых волос, поведал собравшимся: «Утром в театр приехала машина. Вышли люди – штатские, но по лицам было видно, из какой они организации. Сильвестр это почувствовал, схватился за сердце». Старый актер, закатив глаза, показал, как Сильвестр схватился за левую грудь. В группе актеров кто-то хохотнул, что совершенно не смутило оратора.

– Люди штатские, но мы-то знаем, из какой они организации, говорят: «Поздно за сердце хвататься, Сильвестр Андреевич. Вы арестованы». «За что?» – побледнел Сильвестр и стал хватать ртом воздух, как рыба на берегу.

Старый актер изобразил рыбу, выброшенную на берег: дико выпучил глаза и стал беспомощно открывать и закрывать рот. Хохот усилился и снова не произвел в старике никакого смущения. Он продолжал:

– «Вы, гражданин, белугой не прикидывайтесь! – отвечают Сильвестру нашему мнимо штатские люди. – Вы нарушили статью такую-то, пункт такой-то и поедете с нами». Ну, Светочка наша любимая, Сцилла Харибдовна наша, в слезы. А Сильвестр понял, что песня его спета. Попрощался с семьей по мобильному. «Ириша, поцелуй от меня дочь, – старик сделал вид, что говорит по мобильному, показывая, как в голосе режиссера борются страх и нежелание беспокоить близких. – Если не вернусь, не отдавай малышку в театральный институт. Это к добру не приводит». Сказал так Сильвестр и сгинул вместе со штатскими людьми. Но мы-то знаем, из какой они организации.

Старику, мечтающему о чем-то большем, чем роли слуг, было очень приятно создавать и транслировать картины ареста и унижения Сильвестра. Он закончил речь, весьма взволнованный, не исключено, что он на время поверил в то, что говорил. А слушатели поняли: воображение вывело их слишком далеко за пределы здравого смысла. И стали прощаться, все еще сохраняя таинственность, но досадуя, что старик своими совсем уже дикими фантазиями дискредитировал все прежние версии.

Александр не помогал сплетне овладевать театром. Он сам недавно был жертвой пересудов. И сейчас, видя, каким чудовищем становится новость об отъезде Сильвестра к Ипполиту Карловичу, думал, каких же содомо-гоморрских образов насочиняли коллеги, когда сплетничали о его влюбленности в Сергея.

Александр спускался в лифте, чтобы попасть в свою гримерку. Лифт остановился, медленно раздвинул двери, и Александр увидел господина Ганеля.

– Я вас ищу, я вас везде ищу! Я только что от Иосифа!

– Да? И что он вам говорил?

– Неважно, что он мне говорил! Важно, что я прочел в его голове.

– О боже, Ганель…

– Что боже? Что боже? Помните, как я угадал про Максика? Тогда, в ресторане?

– Про Марсика.

– Так почему же вы мне сейчас не верите?

– И что вы прочли?

– Только не надо так снисходительно! – разозлился господин Ганель.

– Я не снисходительно, я ведь тоже волнуюсь, сегодня такой нервный день.

– Иосиф хочет все разрушить. Он хочет сам – поверьте, я это ясно слышал, хоть он и молчал, – он хочет сам руководить театром! Я давно подозревал, но теперь убедился совершенно.

Александр улыбнулся. Эта новость была из разряда фантастических. «Да, – подумал он, – вот и господина Ганеля наш театр с ума свел. Воображение убивает один разум за другим».

– Господин Ганель, вы меня простите, но теории заговора – это же пошло.

Карлик покраснел от гнева. Александр предпочел этого не заметить:

– Как Иосиф может справиться с Сильвестром?

Господин Ганель нахмурился.

– Иосиф всех нас уничтожит! Всех! Надо срочно рассказать Сильвестру! Андреевичу! Он выделил Иосифу кабинет! Иосиф и сейчас там сидит! А кто он такой? Ну кто?! Саша, подумайте о том шансе, который Сильвестр Андреевич нам дает! Если вам не жаль его, подумайте хоть о себе!

– Уж кого мне не жаль, так это Сильвестра.

– А будет, будет жаль!.. Я никак не могу найти удобного момента, чтобы Сильвестру Андреевичу об этом сказать! Вот когда вы с ним разговаривали, я хотел ему об этом сказать, а он слушать не захотел. Вы, Саша, мне были нужны, чтобы подтвердить.

– Господин Ганель! – испугался Александр. – Что подтвердить?

– Что у меня дар. Я вас уверяю, Иосиф задумал что-то страшное.

Александр взял господина Ганеля за руку – он испытывал нежность к этому созданию.

– Пожалуйста, не делайте этого. Даже если вы хотите таким образом приблизиться к Сильвестру, не надо. Найдите другой способ.

– Да меня все эти ваши интрижки не интересуют, поймите вы уже наконец! Приблизиться! Как неприятно это слышать! Тем более от вас.

«Вот же нелепый какой человек! – подумал Александр. – Ведь он, дурашка, и правда пойдет к Сильвестру со своей магией».

Господин Ганель вдруг вцепился в руку Александра так крепко, что тот вскрикнул.

– Ага! Вот так же он меня за руку взял, и я в одну секунду планы его узнал! Вот сейчас вы думаете, что я нелеп, да? Все! Считайте, я вам ничего не говорил! Можете спокойно погибать!

Господин Ганель злобными шажками удалялся по коридору.

– Постойте! – крикнул ему вслед Александр. – Как же вы об этом скажете? Сильвестр вас на смех поднимет!

Господин Ганель остановился:

– Чтобы он меня «не поднял на смех», – противным голосом передразнил он Александра, – со мной должны пойти вы и доказать, что мои способности – не блеф.

– Надо все обдумать, господин Ганель.

– Чего тут думать! – карлик в ярости топнул левой ногой. Поморщился от боли – он явно не рассчитал силу удара. Тем не менее он столь же яростно топнул правой ногой – с такой страстью, словно после этого удара должна разверзнуться земля. Александр не вынес этого зрелища и засмеялся. Услышав оскорбительный смех, карлик побагровел от гнева и удалился уже окончательно.

Александр вернулся в свою гримерку. Ему было неловко, что он обидел господина Ганеля, но его просьбу он выполнять не собирался. «Донос телепата – что-то новенькое. Я прочел мысли Иосифа, он подлец, прогоните его…»

Александр подошел к окну и стер рукавом влагу со стекла. Он почувствовал, как устал за этот день. «В театре бог знает что творится, Ганель куда-то тащит, дружба Сергея как минное поле. Устал я».

Он вдруг захотел исчезнуть из пространства, где его разрывают противоречивыми требованиями. Пора было идти домой, идти к Наташе.

Но Александр все смотрел на укрывающуюся снегом улицу.

Твой кофе омерзителен

А Иосиф тем временем восседал за компьютером. Готовился писать. Как всегда, когда тема казалась ему важной, он, не желая того, становился важным сам. Глаза смотрели в монитор, излучая мысль чрезвычайной глубины. Лоб хмурился так сильно, словно едва сдерживал напор идей.

Он сделал над клавиатурой несколько пассов, отчего стал похож на пианиста, который разминает руки перед игрой. И вдруг ринулся на клавиши.

«Глубокоуважаемый Ипполит Карлович! Я бы не решился Вас побеспокоить, если бы не чрезвычайные обстоятельства».

«Нет, что-то не то», – Иосиф откинулся в кресле. Он внезапно застеснялся того, что собирался сделать. Повернулся к компьютеру вполоборота, покосился на текст одним глазом и напечатал одним пальцем: «Мне стала известна информация, скрывать которую я считаю низостью».

Подумал: «Что-то от девятнадцатого века в этой фразе… Да ладно. Нормально». И застучал по клавишам одним пальцем, все еще продолжая немного стесняться того, что писал: «Режиссер Сильвестр Андреев за время Вашего отсутствия довел вверенный ему государством, Богом и Вами театр до полного морального разложения».

Иосиф снова остановился и с недовольством, все еще сидя вполоборота к компьютеру, перечитал текст. «Нет, – думал он, – по интонации получается, будто я иронизирую. Что вообще со мной такое? Почему текст не задается? Такой важный текст? Ну да, мне симпатичен Сильвестр. Я вообще люблю людей талантливых. Но как же я могу молчать? Да вообще-то очень просто могу и молчать… – Иосиф загрустил. – То есть буду тихо ждать, когда явится Ипполит Карлович, возьмет всю эту шушеру за хвост и выбросит из театра на улицу? А если я сообщу о беспределе – тут и откроется для меня перспектива. А когда меня вышвырнут вместе с Сильвестром – вот героем-то буду! Ха! Меня все на смех поднимут, и правильно сделают. Я бы первый такого дурня осмеял. Пришел в такой театр, провел тут три месяца, как сонная тетеря, и вместе с режиссером за его грехи – с вещами на выход! Нет, прости, Силя, я потом тебе много добра сделаю, а сейчас настал час предательства, – Иосиф тихо засмеялся. – Ну и фразочки в моей голове бродят! Что вообще со мной такое? Мысли какие-то инвалидные…»

Он встал из-за стола, выглянул в окно. Машина Сильвестра еще не вернулась. «Значит он, бедненький, до сих пор у Ипполита Карловича. Свое право на сцене куролесить отвоевывает, – с нежностью подумал Иосиф. – А я тут сижу, донос на него пишу. Одним пальцем, как бы не весь в этой подлости участвуя… – Иосиф ухмыльнулся. – А что? Я в этом деле не весь! И поступаю я, как христианин. Моя левая рука не ведает, что делает правая. Сколько же раз вот так вот, выполняя завет их Бога, я падал жертвой их неприязни?»

Иосиф забарабанил пальцами по подоконнику. На душе было неспокойно.

Тогда он решил продолжить игру, которую начал, стыдливо печатая текст одним пальцем.

Вообразил сурового судью, который обязывает его произнести оправдательную речь. Судьей он представил себя самого: в его воображении возник величавый толстяк в мантии.

«Ваша честь! – произнес Иосиф, естественно, про себя. – Сейчас я напишу и отошлю письмо, которое разрушит карьеру, да что там – жизнь Сильвестра. При этом я не скрою ни от себя, ни от вас, что он мне очень симпатичен. Я его уважаю. Так не становится ли мой поступок от этого подлым вдвойне – спросите вы. И я отвечу без единого колебания – нет! Разве я не во всем таков? Я ведь не только критик, я пишу статьи и против правительства, и за него. За оппозицию и против нее. Эти дураки с двух сторон баррикад, если бы узнали, закричали бы: "Ах, аморально! Ах, беспринципно!" Но давайте рассуждать не как банальные людишки, а как мыслители. Посмотрим на меня как на средоточие противоречивых, разнонаправленных сил и задумаемся: какова же моя миссия? Что я являю миру?»

Судья согласился посмотреть на Иосифа под таким углом. И он продолжил: «Раз один человек естественно и в каждом случае искренне высказывает абсолютно противоположные взгляды, это значит не только, что он продажная журналистская сволочь. Раз человек, искренне любя другого, столь же искренне его предает, это не значит, что он подлец и только.

Ваша честь, я вот на что хочу обратить ваше внимание. У всего один творец. Тьма и свет, добро и зло, правительство и оппозиция – все из одного источника идет и к нему возвращается. Я, Иосиф утомленный, исполняю свою нелегкую миссию – балансирую на границе противоположностей. Я мечтаю об их единстве, но нередко падаю жертвой в их борьбе. Но не теряю надежды! Надежды на то, что я способен совместить в своей душе левых и правых, про и контру, любовь и предательство. В такие моменты я чувствую себя сопричастным Тому, кто не ведает противоречий, не знает дуализма.

Я противоречив, я хаотичен, я непоследователен, как сама жизнь. Вот и сейчас я попробую, не предавая Сильвестра в душе своей, предать его на этом жалком компьютере устаревшей модели».

Толстяк в мантии был впечатлен. Он закивал головой и даже поднял вверх большой палец. И возвестил: «Заранее оправдан!»

И вдруг Иосиф понял, как нанести по Сильвестру удар сокрушительный. Наповал. «Как же я раньше не додумался? Надо писать отцу Никодиму! С ним-то, с Никодимом-то мы знакомы! И мое письмо он прочтет мгновенно! Его влияние на Ипполита Карловича огромно!» – внутренний монолог Иосифа прорвался наружу: последнее слово он выкрикнул от восторга.

«Какая же прекрасная мысль про отца Никодима! Он ведь правая рука, да что там – все руки и ноги Ипполита Карловича! И он давно точит зуб – да что там – все зубы – на Сильвестра. Блестяще! Все сходится. Это судьба».

Иосиф ринулся к компьютеру. Недавнее стеснение исчезло – вместо него нахлынуло вдохновение. Снова перед компьютером сидел охваченный творческим пламенем пианист, готовый покорить музыкальные фразы любой сложности. Он неистово заиграл на клавишах: «Глубокоуважаемый отец Никодим! Считаю своим долгом уведомить…»

«Ха! Уведомить? – приостановился Иосиф. – Подлое выражение… Ну да чем подлее, тем лучше. Так скорее станет понятно, добьюсь я здесь чего-то или меня с позором вышибут».

Иосиф продолжил пламенный донос: «…уведомить вас, что в театре, который так щедро одаривает Ипполит Карлович, творятся вещи возмутительные. Если спектакль, который сейчас репетирует Сильвестр Андреев, дойдет до премьеры, все будут говорить об Ипполите Карловиче как о меценате, поощряющем мужеложство».

«Ага, прекрасно! Мужеложство, это правильное слово…» – с удовольствием чмокнул тонкими губами Иосиф, словно пробуя это слово на вкус.

И он застучал-заиграл, слагая свой донос из возмущения, праведного гнева и страха за «и без того истощенную мораль нашего общества». Вписал было: «Дышащую на ладан мораль», но засомневался: «Лучше бы с ладаном поосторожней… Не дай Господь, что-то антицерковное ляпну… Нет, не надо ладана». Вспомнил и про буддиста Лоренцо. На мониторе явились новые строки: «Не стоит пояснять, что превращение монаха-христианина в буддийского монаха – это не просто каприз одаренного режиссера. Таким образом наш театр солидаризируется с глобальной сменой ценностей, с охватившим мир нигилизмом – а буддизм ведь не что иное, как нигилизм под видом религии. Что же будет проповедано со сцены нашего театра с помощью отца Лоренцо, кощунственно преображенного в буддийского монаха? Что нет добра и нет зла. Нет правого и неправого. Все едино. И в конечном счете ничего не существует. Вот какая философия стоит за этим, на первый взгляд, невинным театральным трюком!» В последнем пассаже письма была связь с недавно произнесенной Иосифом оправдательной речью перед воображаемым судьей. Но Иосифа это не смутило. Он чувствовал, что отцу Никодиму нужно писать именно так и именно об этом.

Вдруг дверь кабинета распахнулась. На пороге стоял взволнованный Сильвестр. Иосиф мгновенно закрыл текст и улыбнулся режиссеру. Тот стоял, засунув руки в карманы джинсов, и смотрел на Иосифа с тревогой. Казалось, он не решается войти. Вдруг Сильвестр сделал шаг вперед и резко захлопнул за собой дверь.

– Ипполит Карлович в Москве. Черт его принес. Я уже у него был.

– И как он?

– Мрачен. И подозрительно ласков.

– Мрачен и ласков? Как это?

– Со мной подозрительно ласков, а на дне – мрачен. Что удивительного? Я, как мог, заморочил его. Но ненадолго. Орех крепкий.

Иосиф пригласил:

– Сильвестр, садись. Кофе? – спросил он участливо.

– Э, нет! Твой кофе омерзителен. Лучше Свету попрошу принести. – Сильвестр позвонил: – Света, принеси кофе нам с Иосифом… – Иосиф отрицательно покачал головой. – Нет, принеси только мне. Спасибо.

Иосиф сказал тоном человека, который устал повторять:

– Все будет хорошо. Его православное сердце все спокойненько перенесет. И «Ле Монд» и «Ди Цайт» готовы опубликовать все, что нужно. Более того, тексты уже написаны.

– Ты?

– Ну а кто же? И в каждом тексте восхваляется Ипполит Карлович. За поддержку нового, актуального спектакля «Ромео и Джульетта». Ему расскажут, какой он молодец! Какой передовой молодец! А какой же православный устоит перед признанием Запада? – Иосиф хихикнул, улыбнулся и Сильвестр. – Не переживай! Эти статьи сделают озабоченного моралью богача намного снисходительнее к твоим театральным шалостям.

– Шалостям? Иосиф, ты наглеешь. На глазах наглеешь. Вот прямо сейчас наливаешься наглостью.

Иосиф смутился:

– Я имел в виду, что тогда он спектакль воспримет как гениальную шалость, а не как угрозу общественной нравственности.

Сильвестр погрозил пальцем Иосифу:

– Смотри! На тебя вся надежда, – сказал он и добавил весьма искренне: – Вот ужас-то.

Иосиф сделал вид, что не расслышал последних слов.

– Да ладно, что у Ипполита Карловича за вера… Так, верочка, – Иосиф хохотнул. – Да и вообще, мне кажется, зря ты его так боишься. Театр-то не его личный. Театр-то государственный.

– Иосиф, не будь ребенком, а?

– Ну да, да, глупость сказал. Хотел тебя как-то успокоить.

Вошла Светлана, улыбнулась режиссеру и Иосифу, отмерив толстяку гораздо меньше ласки. Молча поставила на стол поднос с чашкой кофе, печеньем и бутылкой воды.

– Светочка, не уходи пока из театра, хорошо?

– Что вы, Сильвестр Андреевич, я и не думала.

Светлана вышла. Сильвестр стал отпивать маленькими глотками кофе. Настроение его понемногу улучшалось.

– А отца Никодима ты видел у Ипполита Карловича? – спросил Иосиф.

– Ха! – режиссер отставил чашку от губ. – А они разве бывают отдельно? Только, наверное, когда Ипполит Карлович со своими красотками распутничает. И то, я думаю, с благословения святейшего отца.

Иосиф засмеялся и возвел глаза к потолку: мол, знаем мы все это лицемерное сообщество, знаем!

– А знаешь, как повел себя святой отец, когда меня увидел? – спросил Сильвестр. – Он как будто тайком меня перекрестил. Так, чтобы Ипполит Карлович видел, что он мне, нехристю, только добра желает. Я вот сопротивляюсь всему божественному, а он меня тайно, любовно святым крестом осеняет. Сволочь, а? – спросил Сильвестр не без восторга. – Бестия, а? Я его хоть и ненавижу, но чуть не закричал «Браво!» О таком актере в труппе можно только мечтать. А как ему идет ряса! Он будто родился в ней. Вот как надо носить театральный костюм! А наши актеры? Разве могут они так убедительно разговаривать, так естественно носить одежды героев? А его жесты – такие вкрадчивые, такие кроткие! А тембр, вносящий мир в душу! – в этой части Сильвестровой речи ненависть и восторг уже слились совершенно и загадочным образом друг друга подпитывали. – Лучший исполнитель роли священника из всех, кого я видел в церкви…

– Я думаю, пора начать пиар-атаку из-за рубежа. – Иосифу показалось, что слишком долгий разговор об отце Никодиме может выдать его планы. – Ипполит Карлович теперь бродит рядом с нашей тайной. Так пусть же его немного погладят европейские руки.

Сильвестр сделал такое выражение лица, словно внезапно ощутил запах тухлятины.

– Как же коряво ты, Иосиф, выражаться стал. Бродит рядом с тайной? Погладят европейские руки?

– Образно говорю, – Иосиф нахмурился. – Пусть его европейские газеты превознесут. А потом уже начнем массированный обстрел статьями.

Сильвестр покачал головой.

– Обстрел статьями… Это, видимо, ниже журналистского достоинства – по-человечески разговаривать. Ну да был бы результат. Не сердись, Иосиф… – сказал Сильвестр, увидев, как нахмурил тот свое толстое чело.

Иосиф в ответ еще бескопромиссней насупился. Сильвестра развеселил его обиженный вид.

– Да, кстати, – добавил режиссер. – В довершение всех проблем Ипполит Карлович мне подарил еще одну. Он изъявил желание посмотреть на новеньких наших. Как всегда, встреча в «Неближнем Востоке», его любимом ресторане.

– На новых актрис посмотреть? – усмехнулся Иосиф.

– Нет у меня для него новых актрис! Вообще нет новых актрис. Приведу Ипполиту Карловичу Сашу с карликом. Пусть полюбуется. Все равно он с ними разговаривать не станет.

– Так зачем это ему?

– Барин новых холопов видеть желают-с. И чтоб они прониклись его обликом, хочут-с. Чтоб знали, кому молиться.

– Но Саша-то не ляпнет, что он Джульетту репетирует?

– Нет, что ты. Тибальта. Исключительно Тибальта. Я его предупрежу. И Ганель о своей новой роли промолчит.

– Всех новичков приглашает? А… а меня?

– А ты разве играешь у меня? – живо откликнулся Сильвестр. – Давно? Кого? Почему мне не сказал? Да не печалься ты, возьму тебя, возьму. Хотя меня столько людей просило, чтобы я им встречу с Ипполитом Карловичем устроил. Но я отвечал им только так, – и тут Сильвестр совершенно неожиданно поднес кукиш к лицу Иосифа. Тот отпрянул, а Сильвестр добавил: – Или вот так отвечал, – и создал из пальцев унизительную фигуру, именуемую «факом».

Иосиф смотрел, как рука режиссера выписывает малоприятные кренделя в непосредственной близости от его лоснящихся щек, и если были у него хоть какие-то сомнения насчет неправедности своего поступка, то сейчас, глядя на режиссерские выкрутасы, он решил отправить донос. Кукиш и фак очистили его совесть окончательно. Даже сподвигли на измышление новой интриги. Он вдруг хлопнул себя по лбу, словно вспомнил что-то очень важное.

– Слушай, а правда, что подруга Саши мечтает попасть к нам в труппу?

– Ах да! Черт, я и забыл, что обещал Саше на нее посмотреть. Она давно к нам мечтает попасть. Как-то не хочется мне сейчас его нервировать отказом. А ведь придется отказать. У меня молодых актрис перекомплект.

– А зачем отказывать? Она, говорят, очень красива.

– Ты с ума сошел, да?

– Да я не для себя! Ты же говорил, что Ипполит Карлович любит приехать в театр и выбирать себе артистку? Чтобы потом с ней в особнячке своем… канканировать.

– Да, это он любит, – со злобой сказал Сильвестр. – Тут его православное сердце не сопротивляется. Ибо возлюбил много…

– Он же ворчит, что у тебя новых актрис давно не появляется?

– Ах, вот ты к чему… Тогда у нашей Джульетты крыша отъедет уже навечно.

Иосиф небрежно махнул рукой:

– Когда это будет еще… А театр сейчас в опасности. Надо решать проблемы по мере поступления. Разве лишним будет сейчас преподнести меценату подарок? А наш Саша, наша Джульетта, может ничего и не понять. Он девушка юная, верующая в любовь.

Сильвестр внезапно, не прощаясь, вышел из кабинета, как делал всегда, когда чувствовал, что разговор исчерпан. Тихо закрыл дверь.

Иосиф, с лицом, на котором все еще отражалась обес-покоенность судьбой театра, открыл файл с доносом. Перечитал написанное.

«Нет, чего-то не хватает. Здесь нет моего искреннего возмущения. Надо создать впечатление, что оно меня переполнило и почти неконтролируемо выплеснулось в письмо. И я не сказал главного: что у меня есть план развития театра. Но тут надо как-то и скрыть волю к власти, и намекнуть, что она все-таки есть… Тонкая работа. Филигранная. Сегодня не смогу. Голова не работает. Завтра, завтра напишу вдохновенно!»

Иосиф встал из-за стола, подошел к окну и стал делать гимнастику для глаз. Глазки шныряли: вверх-влево-вниз-вправо, вверх-влево-вниз-вправо. Потом в обратном направлении: вверх-вправо-вниз-влево. И еще раз: вверх-вправо-вниз-влево…

Сильвестр же, выйдя из кабинета Иосифа, подошел к Светлане. Остановился перед ее рабочим столом и замер. Напряженно смотрел на нее, пытаясь вспомнить, что собирался сказать. Она очень хорошо знала и этот взгляд, и это замешательство. Улыбаясь, ждала указаний.

– Светлана… Светлана…

Сильвестр обводил глазами приемную, словно ища потерянную мысль, или бессознательно подражая упражнениям Иосифа (так или иначе, оба в этот момент усиленно вращали глазами).

– Да! – лицо Сильвестра озарила мысль. – Вот что! Сообщи-ка ты Саше, что я могу посмотреть его актрису.

– Его актрису?

– Это подружка его. Может нам пригодиться. Когда у меня время есть?

– Сейчас поглядим, – Светлана стала водить красным ногтем по записям в ежедневнике. – Завтра весь день забит, послезавтра забит… Вот! В пятницу у вас дыра с пяти до полшестого.

– Дыра в пятницу, – задумчиво повторил режиссер. – Вот и скажи о дыре Саше. Хорошо?

Приказания Светлана выполняла быстро. Через несколько секунд мобильный Александра заиграл «К Элизе» и на мониторе высветилось «Сцилла Харибдовна».

– Саша, в пятницу в пять Сильвестр Андреевич ждет какую-то твою актрису. Он сказал, что ты поймешь, о чем я говорю.

Светлана, конечно же, скрыла, что в курсе, кем Александру приходится эта актриса. Он, конечно же, понял, что она знает, но у него не было желания оценивать ее дипломатический такт.

– Да-да, я понимаю, о ком вы. Хорошо, я ей скажу.

Он нажал на сброс звонка.

Улица, которую он уже больше часа рассматривал с такой радостью, снова показалась ему тусклой.

Александр стоял у окна своей гримерной и вместе с радостью чувствовал нарастающее беспокойство. Что сулит ему приход Наташи в театр?

Дорогу к театру накрыл снег, и его то здесь, то там накрывали причудливые тени деревьев. Александр представил, как по этому снегу скоро «пройдется» и его тень. И ему захотелось поскорее уйти из театра.

* * *

– Это мой год! – воскликнула Наташа, когда узнала об этой фантастической новости. – Расскажи, расскажи, как это было! – потребовала она.

Александр начал рассказ. Многое скрыл, еще больше придумал. Дело было так: они с Сильвестром за чашечкой кофе («хотя он, как всегда, пил свою любимую простую воду») неспешно беседовали о том, что пора бы влить в труппу свежую кровь. (Наташа смотрит на Александра счастливым взглядом и верит в это мгновенье, что Сильвестр действительно обсуждал с ним вопросы такого уровня.)

– И тут, – сказал Саша, – внезапно и закономерно явилась ты!

– Явилась я! – повторила Наташа и засмеялась.

– Ну, не прямо ты, а тема твоего прихода. И если все будет хорошо – а как же иначе? – наша труппа пополнится тобой.

– Пополнится мной, – снова повторила Наташа.

Она повторяла и повторяла «явилась я», «пополнится мной», «в пятницу в пять» и радовалась этим словам, как будто они гарантировали успех.

Стало быть, я тоже раб Божий

Нажимая на кнопки клавиатуры двумя пальцами, Иосиф зашел в свою почту. Вид у него был совсем не такой вдохновенный, как в тот час, когда он «творил донос на Сильвестра». У компьютера сидел лишенный энергии толстяк, и его пальцы вяло двигались от одной кнопки к другой. И вдруг… тусклый взгляд озаряется радостью. Печальный палец, который жмет на кнопку «открыть письмо», наливается бодростью.

В почте, среди рекламы и дружеских писем, сияет ответ на донос. Иосиф чувствует: сердце бьется все быстрее, а лоб покрывает испарина. Он достает из кармана рубашки не очень чистый носовой платок, проводит им по лбу, комкает платок и кладет рядом с клавиатурой. Приближает пухлое лицо к экрану:

«Дорогой Иосиф Матвеевич! Я прекрасно помню наши краткие встречи и Ваши интересные вопросы на пресс-конференциях. Они всегда были заданы по существу, а не из желания, свойственного большинству журналистов, как можно изощреннее уязвить нашу Церковь. Бог им судья, поверьте, это самое страшное, что можно сказать.

Сердечно рад, что Вы поступили на службу в театр, которому столько сил и средств отдает Ипполит Карлович. Это очень важный для Москвы, для России, для русской культуры театр, и я с возрастающей тревогой слежу за тем, что там происходит. Теперь я с радостью вижу: мы тревожимся вместе».

Иосиф остановился, наслаждаясь тем, как выглядит это благословенное «мы», попробовал, как оно звучит и стал читать далее:

«Я понял, что Вы приблизились к крайней степени справедливого гнева. Настоятельно прошу Вас, не предпринимайте ничего в состоянии раздражения. Это только обнаружит Вас как недруга Сильвестра, и не позволит нам…»

«Бог мой – нам!» – прошептал Иосиф.

«…Отвести от этого удивительного театра страшный удар, который (Вы бы сказали – по иронии судьбы, я скажу – по наущению дьявола) – хочет нанести театру его же создатель, Сильвестр Андреев. Ваша неосторожность сведет на нет тот счастливый случай, что Вы оказались в недрах этого театра, сколь замечательного, столь и нуждающегося в исцелении».

Иосиф откинулся в кресле, прошептал хрустальной люстре: «Брависсимо!» и продолжил чтение, чувствуя, что слова, написанные отцом Никодимом, возвещают для него начало новой жизни:

«Сильвестр Андреев клевещет на творение, превращая на подмостках девушку в юношу, христианского монаха в буддийского, переворачивая с ног на голову все, что незыблемо, что создано Богом так, а не иначе. А значит, он клевещет на Творца».

Дальше шла, как прошептал Иосиф, «философья», и он ее пропустил, задерживаясь только на главном:

«Но я опасаюсь, как бы мы не стали пешками в игре Сильвестра. А потому призываю Вас: будьте предельно осторожны. Когда Сильвестр кажется взволнованным, когда он совершает поступки импульсивные, когда открывается вам совершенно и безраздельно, именно тогда он ведет самую тонкую, самую изощренную игру. Я знаю, скольким людям он снес головы, прикидываясь растерянным и взволнованным, прикидываясь безопасным.

Иосиф Матвеевич! Вы сами, Ваша репутация, Ваше доброе имя – в опасности. Ведь сейчас, судя по Вашим словам, он искренен с Вами и действует как бы в беспамятстве. Это верный признак того, что он плетет интригу, цель которой нам с Вами неясна.

Вам нужно насторожиться и понять, как именно Сильвестр вознамерился Вас использовать. Ведь скорее горы сдвинутся, чем этот человек начнет действовать без задней мысли. Скорее реки повернутся вспять, чем он станет говорить прямо от сердца».

«Совесть ушей» Иосифа – возможно, единственный из видов совести, который у него остался, – возмущается претенциозной нелепостью Никодимовых фраз. Иосиф шепчет с некоторой даже брезгливостью: «Батюшка, дорогой, да вы какая-то провинциальная поэтесса».

Но больше столь сильными образами отец Никодим не злоупотреблял: «В ближайшее время я переговорю с Ипполитом Карловичем о том, что Вы мне рассказали. Уверяю Вас, никто не узнает о нашей переписке. Такого же полного молчания я прошу и от Вас.

Благослови Вас Бог за то, что Вы решились написать мне!

Жду от Вас новых писем и сдержанности в речах и в поступках.

Храни Вас Бог.

Раб Божий Никодим».

Иосиф откинулся на кресле. По телу разлилась истома. Запрокинув голову, он шепчет белому потолку: «Вот я и завербовался… Теперь, стало быть, я тоже раб Божий…» Улыбаясь люстре, он перебирает в уме основные идеи письма – революционные для его жизни идеи. Он решает с бóльшим вниманием прочесть «философью», которую лишь пробежал.

Проповедь Никодима была гневной, но Иосиф стал замечать за ненавистью к режиссеру и театру совсем иное чувство, которому пока не находил названия:

«Я знаю, театр есть театр, и артисты вынуждены представлять тех, кем не являются. Таково их ремесло, самое опасное для души из всех существующих. Но только в театре Андреева доходит до настоящих преступлений против образа Божьего в человеке. Души актеров изгоняются, чтобы вселить в них иные. В Церкви изгоняют бесов, а у Сильвестра изгоняют душу, чтобы бесы могли беспрепятственно войти в оставленный дом. Я понимаю, насколько коробит Ваш интеллигентский слух это слово, но для меня "бесы" – не образ, не символ и не метафора».

«Иначе и не может быть, святой отец, иначе и быть не может», – подбадривает Иосиф батюшку.

«Люди с выжженной душой ждут, когда в них вдохнут жизнь. И кто это должен сделать? Такой же человек, смертный и грешный, хоть и наделенный Господом уникальным даром – даром, над которым он надругался. Тем самым даром, который станет его главным обвинителем в День суда».

«Как же вам нравится воображать, – думает Иосиф, – как Сильвестр отправится в геенну огненную. Какая все-таки ненависть! Первозданная какая-то. От письма как будто дым идет… А Сильвестр? Как вчера он говорил про Никодима, как кричал, как свирепел? Будто один самим фактом своего существования подрывает смысл жизни другого… Они что, похожи? В чем?»

Иосиф нашел между ними связь довольно простую: «Оба – артисты, и битва идет – за публику».

Иосифа наполняют мысли о его предстоящей грандиозной роли в жизни театральной Москвы. О том, как он возглавит, отринет, проведет реформы, укажет пути… Тщеславие услужливо творит картину: Сильвестр Андреев покидает свой кабинет, освобождая место для нового вождя театра.

И вот портрет Иосифа уже возвышается в фойе над актерскими фотографиями. Вот отец Никодим благословляет нового отца знаменитого театра. А Ипполит Карлович смотрит на него – покровительственно, не без иронии, но все же с надеждой…

Придется признать: Иосиф неустранимо неадекватен, как почти все люди, годами пребывающие около искусства и деятелей искусства. Эти люди всегда подле и всегда не при делах. Всегда в гуще событий, но никогда не являются их авторами. Непричастная причастность, бурная, но безрезультатная деятельность, аплодисменты, всегда проносящиеся мимо. Возникает специфическое мучение, которое можно назвать «мучением недозначимости». И когда жизнь чуть-чуть приоткрывает дорогу ввысь, когда маячат перспективы и манят горизонты, они теряют голову, в воображении своем получая все возможные чины и звания, занимая все кресла, влияя на все процессы и определяя все тенденции. Такой полет обычно заканчивается плачевно, поскольку осуществляется только в воображении парящего. Тысячеэтажное здание, созданное фантазией, рушится мгновенно.

Но сейчас – сейчас это здание растет, и у Иосифа кружится голова от блестящих перспектив.

Православные котята в хорошие руки

Оба в черном. На одном – ряса, другой облачен в костюм. По просьбе обладателя черного костюма, Ипполита Карловича, в комнате выключен свет. Не видно обстановки, не видно лиц. Из полутьмы доносится разговор, неспешный, тихий.

– Это очень. Смешно. Очень, – утверждает Ипполит Карлович.

Говорит он степенно, с расстановкой, щедро рассыпая в предложениях точки и многоточия. И это не знаки препинания. Это знаки отличия его стиля речи от всех других.

Паузы, которые он делает в самых неожиданных местах, полны значения. Они заставляют собеседника смиренно ждать следующего слова. Собеседник невольно обращается в слушателя, сколько бы слов он при этом ни произнес.

Точки Ипполита Карловича – многотонные. Обжалованию не подлежат. Вот и сейчас он словно вынес вердикт: смешно (точка). Очень (точка).

– Да-да, я сам хохотал, – говорит отец Никодим голосом бархатным и, дабы подтвердить свои слова, выпускает на волю изящный смешок.

– Как там написано? Повтори. Еще разок.

– Прямо на церковных воротах висит объявление: «Православные котята в хорошие руки».

Отец Никодим робко засмеялся – он не желал производить громких звуков, которые бы дерзостно нарушили покой Ипполита Карловича. Сам Ипполит Карлович засмеялся глухо, не раскрывая рта, выпуская смех через ноздри и сомкнутые губы.

– Превосходно…

– Ипполит Карлович, – ласково, но настойчиво говорит отец Никодим, – вы как будто не слышите, что я вам говорю про Сильвестра.

– Я тебя услышал.

– Меня волнует, что вы намерены с этим делать.

– Подожду пока. Скажи, а правда, что рясы тоже подвержены. Моде.

– Да, происходят всяческие изменения.

– Не надо так. Недовольно мне отвечать. Я тебе первому расскажу, когда решу, что делать с театром. Не могу же я на глазах у всей Москвы. Так резко… Ты ведь понимаешь.

– Да, но долго ждать нельзя! Болезнь зашла слишком глубоко. Из письма Иосифа Флавина это очевидно. Он, кажется, уже и сам заразился – я в самой интонации его почувствовал, в междустрочье его письма прочел. Сильвестр так мутит его разум, что он уже не знает – осуждать ли этот Содом.

– А Гоморру?

– Ипполит Карлович, не понимаю.

– Обычно говорят «Содом и Гоморра». Или не дошло еще. До Гоморры. Выходит, в театре все еще не так уж плохо? Не так, как пишет твой этот… Иосиф. Мне его письмо понравилось. А он нет. Не нужно дел с ним иметь. Никаких.

– Плохо в театре, плохо. Содом и Гоморра.

– А, все-таки и Гоморра… А какой город первым был. Уничтожен?

Отец Никодим шумно и даже как-то дерзко вздыхает.

– Не злись, отец Никодим. Что я тему меняю. Мне так удобней. Не могу же я приказать тебе? Я тактично. Меняю. А ты помоги мне.

– Вы знаете притчу о мощах святого Мартина?

– Нет.

– В Средние века в один итальянский город принесли мощи святого Мартина. И все калеки, все хворые бежали от этих мощей в страхе. Они боялись, что святой исцелит их, и они не смогут больше попрошайничать. Не смогут проводить дни в праздности и лени. Страшась возможного чуда, они бежали от святого, как черт от ладана.

– Отец Никодим. Я смертельно устал. Мне даже свет мешает. Я же просил сменить тему. А не заплывать. С другой стороны.

– Как вы догадались?

– А что сложного. Потом ты бы сказал что-то вроде. В театре, который вы опекаете. Гордятся болезнями. Оберегают язвы. Лелеют нарывы. Ну, что еще в таких случаях говорят. Так ты хотел сказать?

– Да.

– А что святой Мартин? Как он поступил?

– Он безжалостно послал им благословение и исцелил всех.

– Вот твой пример. Давай ты безжалостно исцелять будешь. Но потом. Ты же знаешь мой принцип. Я в спектакли не вмешиваюсь. Это Сильвестрова епархия.

– Ах, епархия…

– Ну, прости. Не то слово сказал.

– Я знаю, знаю, что вы не внедряетесь в творчество, и это очень правильно, очень. Но тут случай особый. Случай, требующий немедленного вмешательства. Мы не можем быть терпимыми к злу. Пока мы будем либеральничать, оно нас опутает, повергнет и над нашей же терпимостью посмеется. Бывают моменты, когда надо действовать жестко. Сейчас такой момент. Пока рак операбельный…

– Не смей.

– Извините.

– Я сегодня как раз увижу всю шайку. Кстати. И твой конфидент прибудет. Который тебе доносит. Ты уж мне поверь. Не только тебе он доносит. Будет сегодня и буддист-христианин. И баба-мужик. Все придут.

– Весь бестиарий…

– Как у тебя глаза сверкнули. Я же просил – не надо света, – Ипполит Карлович снова засмеялся через ноздри. – Тебе бы пораньше веков на пять родиться. Когда святой Мартин благословлял насильно. Воображаю, как бы ты. Искоренял. Отец Никодим. Воображаю.

И снова Ипполит Карлович произвел нечто среднее между хохотом и учащенным дыханием. А в голосе отца Никодима зазвучала обида.

– Я бы с удовольствием посмеялся с вами, но не могу разделить вашего веселья.

– Да я тоже не смеюсь. Что ты. Мне не смешно. Вообще ничего не смешно.

– Опять? Та же хандра?

– Как ты ее называешь? Память смертная?

– Это не я так называю. Святые отцы. Это хорошо, что вас Бог таким мучением отметил. Постоянно думать о смерти – это дар. От Господа.

– Я бы его. Передарил кому-нибудь.

– Не богохульствуйте, Ипполит Карлович! Иначе я покину комнату.

– Не покидай. И не сердись. Мне тяжело.

– Давайте молиться вместе. Это всегда помогало.

Из темноты послышался шепот. Через минуту молитва стихла, и было слышно только медленное и властное дыхание Ипполита Карловича и почти неприметное, почти беззвучное дыхание отца Никодима. Одно дыхание господствовало над другим.

– Теперь оставь меня одного.

– Вам стало светлее?

– Нет.

Отец Никодим, тяжко вздохнув, тихими стопами вышел из комнаты и неслышно прикрыл за собою дверь.

Священника не коробило, что его духовное чадо обращается к нему на «ты». Это было нарушением правил общения между духовником и чадом. Но Никодимово чадо было столь уникально, столь богато, что священник прощал ему эту вольность.

Сам Ипполит Карлович понимал, что негоже говорить батюшке «ты», но с многолетней привычкой ничего не мог поделать. Не «тыкал» он лишь людям, облеченным самой высокой властью и равным в бизнесе партнерам, а таких в России было немного. А простым смертным он начинал «тыкать» сразу, подчеркивая тем самым несокращаемую дистанцию между ними и Собой. И никто не решался вернуть Ипполиту Карловичу его «ты». Ни разу за всю многолетнюю историю «тыканий». Отец Никодим исключением не стал. Он помнил, как при первой же встрече Ипполит Карлович дал проверочный залп, твердым полушепотом произнеся «ты, отец». Потом громче. И уже без стеснения – «ты, отец», «ты, батюшка», «ты, святейший». Тут он был остановлен. «Не мне, грешному, такие слова о себе слушать», – отец Никодим запротестовал против «святейшего». В ту памятную обоим первую встречу Ипполит Карлович задал прямой вопрос:

– А вы не смущаетесь, отец Никодим, что я вам «ты» говорю? Или мне, отец Никодим, тебе «вы» говорить надо?

– К Богу на «ты» обращаемся. Решайте сами.

Ипполит Карлович оценил крутой замес гордости и смирения в ответе отца Никодима. Этот разговор положил начало союзу, который в Москве называли «позором священника и капризом богача».

Священника завораживал покой, в котором пребывал Ипполит Карлович. В состоянии покоя он заключал сделки, увольнял сотрудников и даже закатывал истерики. Он наполнял покоем фразы и восклицания, которые, казалось, не дают права выбора интонации: их можно только выкрикивать. Например, фразу «Я вас в порошок сотру!» Ипполит Карлович произносил тоном благостным, как будто сообщал: «вечереет, пора пить чай». Кто это слышал – верил без сомнения, что Ипполит Карлович перетрет в порошок всех, кто ему мешает жить. И после действительно спокойно сядет чай пить. Собеседников и слушателей безнадежно запутывали медленно и величаво исходящие из его уст ругательства. Истерия, покрытая цементом спокойствия. Лава под корой безмятежности.

Такой стиль поведения и речи Ипполит Карлович начал практиковать давно, еще до того, как стал одним из самых богатых людей страны. В глубине души он потешался над теми, кто никак не мог пробиться к его подлинным чувствам и мыслям.

Когда слова и интонации ведут нас по ложному пути, на что остается надеяться? Только на зеркало души. Но и оно в случае Ипполита Карловича проясняло мало. Его глаза – непроницаемо серые. Какие страсти бушуют за этой серой пеленой, собеседник не понимал, сколько бы ни вглядывался.

В высших финансово-политических кругах Ипполита Карловича называли «недоолигархом». Это его не смущало. Напротив. Это самое «недо» спасало его, когда начинались войны государства с самыми богатыми и влиятельными. Когда от них требовали делиться деньгами и властью, об Ипполите Карловиче забывали.

Он занял позицию человека с огромным богатством, но абсолютно чуждого политике и даже не желающего приумножать свой капитал. Только сохранить. Он остановился вовремя; круг его заводов и пароходов был очерчен и застыл. Из общественно значимых заведений он владел лишь театром. Конечно, только де-факто. Театр числился государственным, но меценат обладал там огромной властью, которой в полной мере ни разу не воспользовался.

Андреев далеко не сразу догадался (прошел почти год!), что его спектаклей Ипполит Карлович не понимает. В тот день, когда они пожали друг другу руки при первой встрече, он услышал в свой адрес столько сдержанных, полных достоинства комплиментов, что ему и в голову не могло прийти, что спонсор берет знаменитый театр под свою опеку только для освежения имиджа. План сработал: «в кругах» стали говорить, что «недоолигарх» безумно увлекся театром. Союз с отцом Никодимом укрепил этот имидж: «в кругах» над Ипполитом Карловичем стали немного посмеиваться и называть блаженненьким. А самые умные ждали с опаской: к чему приведет это увлечение искусством и религией? Куда «недоолигарх» метит? Ипполит Карлович не показывал своих дальних целей, но иногда намекал, что они имеются.

Двойственность положения ему нравилась: можно было сказать, что он устремился в возвышенные сферы и там сошел с ума, а можно – что все это неспроста и, спустившись с горних высей, он с собой принесет такое, что всем придется потесниться и поделиться.

Сильвестр Андреев не знал об этих имиджевых войнах. А когда стали пополняться счета театра и личный счет самого Андреева, он окончательно уверился, что Ипполит Карлович – его поклонник.

Андреев понимал, что в случае с «Ромео и Джульеттой» он перешел грань. Режиссер предполагал, что вызовет осуждение со стороны Ипполита Карловича, ныне православного, или, как говорил Андреев, «лицемерно православного». Но своим спектаклем он вмешивался не только в православные порывы Ипполита Карловича; он ставил под удар тщательно создаваемый образ покровителя высоких, безупречно нравственных искусств.

Чиновники из Министерства культуры смирились, что в этом театре полновластным хозяином стал спонсор. Смирились, конечно, не из высокохудожественных соображений, а из высокофинансовых. Точную цену чиновничьего смирения знал только сам Ипполит Карлович. Смирение чиновников было необходимо еще и потому, что некоторую плату с театра он все-таки взимал.

Семь лет в театре подчинялись негласному, но нерушимому правилу: Ипполит Карлович имел право выбрать себе на ночь актрису – как первого, так и сто первого плана, молодую или не очень. Любую.

Безусловно, Ипполит Карлович мог удовлетворить самую низменную и самую поэтичную потребность. Но больше всего он любил эти жертвоприношения от театра.

Знаком выбора был букет из сорока семи роз. Почему именно это число стало знаком приглашения в постель, не знал даже сам Ипполит Карлович. Но так повелось сразу после того, как театр стал хорошеть под воздействием его даров.

В театре Ипполита Карловича прозвали Берией за букет, которым он отмечал свою избранницу. Известно, что развратный начальник МГБ после каждой страстной ночи джентль– менски дарил своей новой любовнице букет. Правда, букет подносил шофер Берии, но ведь и в случае с Ипполитом Карловичем букет дарили «от него». Не побежит же он сам на сцену, смешиваясь с толпой прыщавых, смахивающих слезы восторга поклонников?

Обескураженная (или обрадованная, или огорченная, или обрадовано-огорченная) обладательница букета знала: сегодняшняя ночь пройдет совсем иначе, чем она планировала.

Случались и скандалы. Порой их устраивали мужья артисток, иногда – сами актрисы. Мужей быстро успокаивали, оставляя на одну ночь без жен, зато с горькими мыслями о всевластии денег.

Актрисы, которые предпочитали не понимать значения букета и решительно уезжали после спектакля домой, не могли больше претендовать на главные роли. Этот пункт сексуально-финансового договора между «недоолигархом» и режиссером никогда не оговаривался, но исполнялся безукоризненно.

Сильвестр никак не мог спасти «отказниц». Так он потерял двух своих любимых актрис. Избалованные первыми ролями, уходили они из театра по одинаковой и печальной схеме.

Сначала несколько показательных истерик в присутствии труппы.

Потом сцены униженного моления о ролях наедине с Сильвестром.

И финал – заявление об уходе.

Режиссер его подписывал, даже не вызывая уходящих на прощальный разговор. Труппа знала об этих случаях: их было достаточно, чтобы актрисы младше сорока смирились.

После ухода от Андреева жизнь в искусстве у «отказниц» не складывалась. Ведь Сильвестр помогал им создавать великолепные роли. Конечно, не обходилось без мрачных чудачеств Андреева, но творческий результат всегда был восхитителен.

Первое время актрисы тратили то, что накопили за годы работы с Андреевым – на роли в кино, на работу в других театрах с другими режиссерами. Этих других режиссеров после работы с Андреевым они уважать не могли, слушали их приказы с презрением, советы – с недоверием. Конечно, пытались это скрыть, даже пробовали льстить, но редко кто из режиссеров обманывался. Их, даже уволенных, называли «актрисы Андреева», и мало кто из коллег Сильвестра хотел оказаться в таком поле сравнения. Так или иначе дарования актрис, отказавшихся от букета, угасали. Зато они каждое утро могли просыпаться с чувством морального превосходства над теми актрисами, что ездили в особняк Ипполита Карловича.

А те девушки и женщины, что посетили особняк, тоже могли просыпаться с презрением к «этим чистоплюйкам, как будто мы не знаем, скольким они тайком давали, а тут, у всех на виду, гордость взыграла!».

Словом, утро – оно доброе. Каждой актрисе было чем себя потешить: и посетившей особняк, и отказавшейся от посещения.

Но один критерий отбора «жертвочек» у Ипполита Карловича все же был: он выбирал актрис со взглядом, исполненным чувства собственного достоинства. Ему нравились гордые женщины. Старомодный в понимании отношений мужчин и женщин, он мыслил в терминах борьбы, захвата, воли к власти. Однако чувствовал, смутно чувствовал, как само время оттесняет мужчин и мужское, как воцаряются женщины и женское.

Если бы Сильвестр поговорил с ним откровенно о том, почему собирается делать именно такой спектакль, может быть, Ипполит Карлович его бы и одобрил. На сцену своего театра, конечно, не допустил бы – не тот был период духовной истории «недоолигарха», не тот этап построения имиджа. Но, вполне вероятно, простил бы режиссеру его творческий порыв. И даже поддержал бы разговор на волнующую его тему – ведь его тревожило, что сексуальный милитаризм все чаще проявляют женщины, а мужчины ютятся по краям всемирной сексуальной жизни, напуганные и трогательные, и оттуда, с краю, показывают свои маячки. На эти сигналы откликаются женщины, и начинается охота. Правда, пока еще охотник прикидывается дичью, но эта условность отомрет в ближайшее время. Это произойдет не завтра, Ипполит Карлович понимал: в эту непрекрасную пору ему жить не придется. «И слава богу!» – думал он.

Он волновался только за своего двадцатипятилетнего сына, с тревогой наблюдая за его беспорядочной, даже какой-то истеричной сексуальной жизнью. В молодости Ипполит Карлович представлял себя гордым и свободным путешественником по женским постелям. И хотя на самом деле он таковым не был, его победы были редки, но имидж донжуана он создавал столь упорно, что убедил в этом не только своих друзей, но и себя самого. Он видел, что его сын весьма активен, но гордым путешественником назвать его никак не мог. Сын как будто убегал от чего-то, по пути заскакивая в женские спальни.

«Недоолигарх» понимал: наследник не справится с большими деньгами, когда он, владелец громадного состояния, покинет этот мир. Сынок и так хлипковат для обладания большими деньгами, а если еще принять во внимание его похождения… Ипполит Карлович знал, что его деньги рассредоточатся между подругами сына. Ведь его взрослый ребенок излучал мощь банковских счетов отца. На это излучение набегали аферистки высочайшей пробы.

Словом, ничего хорошего от женщин Ипполит Карлович не ждал как в глобально-историческом аспекте, так и в семейно-финансовом. Возможно, еще и поэтому он любил эти театральные выборы и следующие за ними мгновения и часы власти. Кроме букета, никаких проявлений джентльменства с его стороны не было.

Знал ли отец Никодим о том, что его духовное чадо так активно включено в войну полов? Что принимает столь деятельное участие в их последней битве, исход которой предрешен, как Рагнарёк? Знал, безусловно, знал. И скорбел об этом. Налагал на «недоолигарха» епитимьи. Порой даже отказывался отпускать очередной грех. Угрожал покинуть Ипполита Карловича. Но по разным причинам этого не делал. Причины были как самого прагматического, так и самого возвышенного свойства. Но одна из них отличалась особой оригинальностью: отец Никодим мечтал стать кормчим театра Ипполита Карловича.

Сам ставить и играть он, конечно же, и не думал. Он представлял себя в мечтах великим реформатором: под его мощным крылом должны сойтись великая русская театральная и религиозная традиции. Православие и театр. Действие и действо. Его воображение прельщали образы спектаклей, завершающихся молебнами. Толпы зрителей, превращающихся в прихожан. Десять заповедей, звучащих со сцены, как с амвона.

Порой, отходя ко сну после вечерних молитв, отец Никодим шептал о своем желании «стать в театре хозяином, естественно, после Господа и с его высочайшего соизволения». Мечты его были крепкими (он был упрям и честолюбив), но смутными (путей их воплощения он не ведал). А потому он искал союзников в выполнении первой части плана: устранении Сильвестра Андреева. И вот союзник явился сам, явился с доносом, и страстный отец Никодим, читая письмо Иосифа в своей оснащенной вай-фаем келье, ликовал безмерно.

Отец Никодим и Сильвестр Андреев невзлюбили друг друга с первой же встречи. Режиссер мгновенно почувствовал угрозу, которая исходила от благостного, со сверкающими карими глазками священника. Мощный театральный инстинкт подсказал обоим, что они конкуренты в самом высоком смысле слова. Отец Никодим сразу же благословил Сильвестра: «Благое дело делаете, но опасное для души, причащайтесь почаще, в церковь ходите почаще». «И вы к нам почаще заходите, – отвечал Сильвестр. – Я как раз "Божественную комедию" ставить собираюсь. Для сцен в аду у меня есть решение, даже слишком много решений. Сами понимаете, прямо из жизни беру примеры и образы. А вот сцены в раю… Тут мне для консультаций понадобятся профессионалы. Люди, вхожие в райские кущи».

С этой дерзости и началась история ненависти священника и режиссера. Андреев понимал, что битву он рано или поздно проиграет хотя бы потому, что у него не было времени на интриги, на то, чтобы вливать в уши Ипполита Карловича ядовитые речи про отца Никодима. Отец же Никодим лил яд из медовых своих уст неустанно. Он был ослеплен мечтой и знал за собой этот грех, как знал и грех честолюбия. С честолюбием он пробовал бороться давно, когда еще учился в семинарии. Но почувствовал, что в этой борьбе подрывает основы своей личности. Он понял: стремление отличиться, быть лучшим, хоть и перед Богом, помогает ему служить, исповедовать, причащать. А посему он принял этот грех как неизгонимый. Грех, на основе которого он хотел воздвигнуть свои добродетели.

Сразу после окончания семинарии он был рукоположен и стал священником в одном из малозаметных московских храмов. Он исполнял священнические обязанности с почти отчаянным фанатизмом. Его рвение было замечено. Если перевести церковные дела на светский язык, он стал делать хорошую церковную карьеру. Но скорее не служебную (власти большой ему не давали), а миссионерскую: стада его духовных чад росли, у него был весьма популярный в Интернете блог, где он не только писал тексты, но и записывал видеообращения «к пасомым». Никогда, ни при каких обстоятельствах не отказывался он от приглашения выступить на телевидении. Один раз не смог поучаствовать в радиопередаче, и потом сильно переживал – так, что даже поднялась температура. После сей болезни он дал себе крепкое слово никогда не игнорировать СМИ.

При храме он завел и молодежный клуб, и музыкальную гостиную, и туристическо-паломнический центр, и воскресную школу для детей и взрослых. Отец Никодим пламенно отдавался каждой своей затее.

В скором времени он сделался любимым священником московской интеллигенции, поскольку его высказывания «не содержали ничего мракобесного», а говорил он красиво и страстно, от сердца и без осуждений. Но любили его лишь до той поры, пока он не стал духовником и конфидентом Ипполита Карловича. Тогда интеллигенты сказали свое «фи». Но «его преданные чада» в большинстве своем не отвернулись от своего пастыря. Это позволяло мятущемуся батюшке надеяться и верить, что путь он избрал хоть и тернистый, но – правильный.

«Неближний Восток»

Андреев въехал на Тверской бульвар на своем «вольво» и притормозил у ресторана «Неближний Восток». В этом модном месте пафос приглушен ровно настолько, чтобы посетители понимали: хозяева заведения уже на том уровне, когда богатство вуалируют. Клиенты должны были соответствовать – находиться на столь же высокой ступени финансово-эстетического развития.

Сильвестр припарковал машину между высокомерным «бентли» и неизвестно как сюда затесавшимся «жигуленком», который будто извинялся: я, ребята, ненадолго тут с вами, дождусь хозяина и тут же отъеду.

Едва Андреев захлопнул дверь машины, как вдруг кто-то схватил его за руки и закричал снизу, жаром волнения согревая холодный воздух: «Я должен! Должен рассказать!»

Сознание Сильвестра поначалу отказывалось признавать в этом дерзком человеке господина Ганеля. Настолько невероятное, неподобающее действие совершил карлик, что режиссер в первую секунду смотрел на него, как на незнакомца. Видимо, господин Ганель и сам был потрясен. Но деваться уже было некуда: он держал в своих руках режиссерские ладони, со страхом глядел в лицо и теперь просто обязан был сообщить что-то экстраординарное.

– У меня дар, – начал господин Ганель и понял, что это худшее начало из возможных – говорить режиссеру о своем даре, держа его за руки и взволнованно глядя в глаза.

– Я знаю, что у вас дар, – не холодно, но достаточно прохладно ответил режиссер. – На моей сцене нет артистов без дара.

– Другой дар, другой дар… – залепетал господин Ганель и снова осекся.

Сильвестр хотел было спросить, сколько еще даров припасено у господина Ганеля, но увидел, как карлик покрывается красными пятнами от волнения, и мгновенно сменил изумленно-холодный взгляд на доброжелательный. Господин Ганель, увидев этот, как ему показалось, сияющий добром взгляд, неожиданно громко всхлипнул, отвернулся и мелким, сбивчивым шагом побежал через дорогу. Машины оглашали бульвар воем, но карлик едва замечал их, уступая только самым опасным. Сильвестр крикнул:

– Вернитесь! Немедленно!

Господин Ганель, повинуясь призыву, метнулся обратно через дорогу, уже совсем не слыша ни сигналов, ни визга тормозов, ни криков водителей.

Гораздо более осмотрительно переходил ту же дорогу толстяк с грустным лицом. Иосиф, окончательно павший жертвой в борьбе своих противоречивых желаний, снова недоумевал: «Зачем я затеял эту интригу? Какой бес заселил в меня такую причудливую мечту? Руководство театром! А сейчас еще эта встреча. Все вместе, все… И тот, про кого я писал, и те, кто мои письма читал… Это… Как минимум дискомфортно…»

Господин Ганель в болезненном воодушевлении подбежал к режиссеру, снова схватил его за руки, словно не мог говорить, не подключившись к Сильвестру, и закричал еще громче:

– Вас предает Иосиф! Он доносит на вас!

Сильвестр посмотрел на него с мрачным любопытством. Он пытался дать моментальную оценку и поступившей информации, и состоянию информатора. Он принимал решение: можно ли приводить столь взнервленного господина к Ипполиту Карловичу?

Иосиф же, услышав взметнувшееся над Тверским бульваром обвинение, вместе с испугом почувствовал облегчение. Он должен защищаться. А значит, наконец-то сомненья прочь. Совладав с волнением, Иосиф сумел-таки добродушно-весело крикнуть издали:

– Клеветник!

И устремился к режиссеру и карлику. Быстро (началась одышка), еще быстрее (ботинок угодил в лужу из талого снега), еще быстрее (нижняя пуговица зимнего пальто расстегнулась от резких движений), еще быстрее – и стоп. Вот он уже рядом с ними, смотрит на обоих ласково и иронично. Ганеля не испугало появление Иосифа. Скорее он был разозлен: ведь теперь открыть правду будет еще сложнее. Сильвестр стоял с лицом непроницаемым. Иосиф взял тон человека несправедливо обиженного:

– Если я вам неприятен, дорогой Ганель, говорите мне об этом прямо в лицо. Я не обижусь. Я сторонник прямоты во всем.

– Вы! – вскричал господин Ганель. – Вы сторонник прямоты! Это просто смешно!

– Ну так смейтесь!

Иосиф видел, что карлик волнуется, и понимал: в этом поединке выиграет тот, кто будет спокойнее.

Сильвестр смотрел на обоих с раздражением.

То ли он не поверил Ганелю, то ли подумал, что эта информация поступила слишком поздно. По его лицу ясно было только одно: он не собирается выступать арбитром в мышиной возне. Иосиф уловил раздражение режиссера, тут же забыл про необходимость иронии и сердито сказал господину Ганелю:

– Вы измышляете какие-то невероятности.

– Тебя с каждым днем все труднее понять, – сказал Сильвестр. – Как же ты писать собираешься о нас?

– Куда писать о вас? – вскричал Иосиф. – На что ты намекаешь?

– Я намекаю, – спокойно ответил Сильвестр, – на обещанные тобой статьи в «Ле Монд» и «Ди Цайт». А ты на что?

Повисла нехорошая пауза, которую прервал Сильвестр:

– А может, кто-то тебя наказывает за что-то? Лишает дара речи.

При слове «дар» режиссер лукаво глянул на господина Ганеля. Иосиф побагровел. Он снова почувствовал себя оскорбленным, и гораздо глубже, чем пару минут назад, когда его обвинил карлик. Та часть Иосифа, которая противилась предательству и осуждала его, была возмущена.

– И ты! И ты, Сильвестр!

– Я просто делаю наблюдение. Тебе в последнее время как будто язык подменили. Но сейчас совсем не время и не место.

– Хорошо! – голос Иосифа возвысился до пафоса поруганной невинности. – Я полагал, мы вместе посмеемся! Но раз и ты подозреваешь меня… Это даже в шутку обидно! Даже в шутку оскорбительно! Пусть он скажет, почему он так думает! Почему!

– У меня дар… – снова сказал господин Ганель и проклял себя: «Сумасшествие… Что я заладил про этот дар?» (Доктор Фрейд дал бы ответ на этот вопрос, но его, к счастью, на Тверском бульваре не было.)

– Ах, у вас дар! – вскричал Иосиф. – И это повод клеветать! Прекрасная причина! Тогда на меня должен ополчиться весь театр! Почти весь!

– Я читаю мысли! – подхватил Ганель крик Иосифа, пугая прохожих. Два сизых голубя, сидящих на бордюре, насторожились и приготовились вспорхнуть.

Иосиф, Ганель и Сильвестр являли собой причудливую троицу. Особенно когда господин Ганель оповестил Тверской бульвар о своей телепатии, не расплетая рук с Сильвестром, а Иосиф гневно вскричал на столь же высокой ноте:

– Что, что вы читаете?

– Мысли! Я был в ваших мыслях!

– Где вы были?

– Я знаю ваши планы!

– Мои планы!

– Вы мечтаете занять режиссерское кресло!

– Кресло!

Голуби не выдержали этой перепалки и вспорхнули. Покружив немного над театральной троицей, они, видимо, решили полетать над людьми менее нервных профессий.

– Вы переписываетесь с отцом Никодимом! – услышали улетающие птицы.

Этого имени Иосиф повторять не стал.

– Вы пишете ему доносы! Вы хотите разрушить все! Наш спектакль! Нас! Дело Сильвестра! Андреевича!

Иосиф захохотал. Это был хохот победителя. Ему даже не пришлось наигрывать: правда, услышанная им от господина Ганеля, показалась ему самому настолько неправдоподобной, что он осмеял ее без всяких усилий, как полнейшую нелепицу.

– Тема закрыта, – сказал Сильвестр.

Господин Ганель, все еще державший режиссерские руки, отпустил их. Мечты о спасении Сильвестра таяли. Место у режиссерского трона так и осталось недостижимым. Иосиф, отхохотав свое, причем так, что на глазах выступили крохотные слезинки, которые он смахнул скрюченным указательным пальцем, выдохнул облегченно-утомленно и сказал:

– Вот фантазер! На такое я даже обижаться не стану. Ну, мир?

Он протянул господину Ганелю пухлую, влажную от слез ручку. У карлика не было времени на размышления: Сильвестр вытащил Ганелеву руку из кармана, соединил с рукой Иосифа и потребовал:

– Все. Забыли об этом.

Господин Ганель почувствовал, как елозит своим большим пальцем по его ладони Иосиф, и в этом поглаживании ему почудилось такое унижение, такое издевательство, что он брезгливо выдернул руку. Но, увидев взгляд-приказ режиссера, пробормотал:

– Забыли.

У ресторана остановилось такси. Дверь с треском распахнулась, и на грязный снег опустились ноги в черных зимних ботинках. Они принадлежали Александру. Раздался знакомый всем троим голос «Вот вам сотня на чай!» и глухое «спасибо» шофера. Из машины медленно начала выкарабкиваться их Джульетта.

Сто рублей на чай – нетипичный для Александра поступок, но глинтвейн, который он выпил дома для храбрости, активировал щедрость. По пути в ресторан, пока горячее вино владело им, он представлял, как бросит в лицо Сильвестру и Ипполиту Карловичу освободительный, проливающий свет истины ответ на вопрос, кого он играет. Он покрикивал в такси, несколько пугая шофера: «Я дочь Капулетти! Дочь! Я не Тибальт! О нет!» Он понимал, что стал пешкой в чужой игре и когда все раскроется, его просто вышвырнут. И хотел взять свою судьбу в свои руки.

Первый его шаг из машины был решителен и смел, но едва он увидел троих – Сильвестра, Иосифа и господина Ганеля, то пришел в себя в полном смысле этого слова. Лица Иосифа, Сильвестра и господина Ганеля вернули Александра в собственные пределы, обозначили магический круг, за который он заступить не сможет. Он снова стал человеком, неспособным на поступки, которые изменят его жизнь. А уж тем более жизнь окружающих.

Глинтвейн покидал Александра. Бунта не будет, он сделает все, как велел Сильвестр. Едва он принял это решение, как ему стало хорошо. Спокойно.

Александр почувствовал, что, вероятно, в воздухе только что витал конфуз, который он своим появлением разогнал. Глядя на пунцовое лицо Иосифа, на прячущего глаза господина Ганеля, он понял, что произошло. «Ах, дурашка! – с жалостью подумал он. – Рассказал-таки про свои дары».

И в Александре окончательно укрепилась уверенность, что правды он говорить сегодня не будет. Чтобы понять, к чему приводят правдолюбивые высказывания, достаточно взглянуть на господина Ганеля. «Теперь он и с Иосифом отношения навечно испортил, и Сильвестр его считает идиотом. Я так не хочу».

– Так, ребята, нам пора, – сказал Сильвестр и открыл дверь ресторана.

Все трое отметили, что впервые он так обратился к ним. Такого обращения от Сильвестра никто в театре не слышал. Каждый на эту тему подумал свое, но все поняли, что он волнуется и рассчитывает, что в эту дверь они входят союзниками. Сердца господина Ганеля и Александра откликнулись на «ребят» с благодарностью, а Иосиф укрепился в убеждении, что Сильвестр идет ко дну.

В гардеробе господин Ганель, глядя на Иосифа и снимая свое серое зимнее пальто, робко начал лелеять мысль о реванше. Александр разматывал шарф, как-то нелепо поворачивая при этом головой, и думал: «Я Тибальт. Никакая не Джульетта. Я Тибальт. Ее брат. Я не его сестра. Я ее брат». Повторив про себя несколько раз это заклинание, он успокоился совершенно.

Верхняя одежда осталась в гардеробе, и четверо направились к вип-залу.

Сильвестр не впервые проходил в этот роскошно-скромный зал. А Иосиф и актеры были сначала оглушены немосковской тишиной, а потом – ослеплены помпезно-сдержанным великолепием.

За огромным сервированным столом сидел Ипполит Карлович: черный костюм, непроницаемые глаза, приветливая улыбка.

За спиной мецената была слегка приоткрыта серая дверь – в соседнем помещении молился и подслушивал отец Никодим. Все, кроме Сильвестра, впали в легкое оцепенение, посещавшее каждого, кто впервые входил к «недоолигарху». Свечение, исходившее от миллионов Ипполита Карловича, озаряло его самого. Нимб сказочного богатства видели все. И сейчас зачарованные артисты и журналист остановились на пороге. Иосиф поймал себя на желании снять шапку, как при входе в церковь. Но шапки на нем не было, это была не церковь, да и сам Иосиф не был христианином.

– О! – воскликнул Ипполит Карлович, едва увидел актерскую процессию во главе с Сильвестром. – Вот он. Вот он идет. Станиславский нашего времени. Он только идет. А я ему. Уже верю.

Сильвестр, чтобы порадовать Ипполита Карловича, брезгливо поморщился при упоминании Станиславского. Ведь «недоолигарх» прекрасно знал, как относится Андреев к Станиславскому. Но Ипполит Карлович неуклонно называл Сильвестра Станиславским, желая одновременно и польстить, и покуражиться.

Все четверо встали у стола. Ипполит Карлович не пригласил их сесть.

– Вот никак не могу понять. Почему мне так противно стало. Когда я вчера по телевизору услышал. Что сейчас на земле живет людей больше. Чем во все времена. За всю историю человечества. Нет. Не противно даже. А тоскливо. Вот ты художник. Объясни почему.

Сильвестр совсем не удивился неуместности вопроса и ответил спокойно, словно сам не раз об этом думал:

– А если бы сейчас жило меньше людей, чем за всю историю человечества? Если бы они вымирали?

– Вот как ты. Повернул. Так тоже тоска. И много людей плохо. И мало людей плохо. Как быть?

– Не знаю, Ипполит Карлович.

– А ты заметил. Что про людей «они» сказал?

Александра смутило такое начало встречи. Раньше он думал, что только Сильвестр имеет право вдруг огорошить пришедшего к нему человека вопросом, не имеющим никаких оснований, кроме каприза спрашивающего. И вальяжно ждать ответа, заранее снисходительно относясь к тому, что «ответчик» готовится сказать. Сейчас Александр увидел, что к Сильвестру могут быть обращены и столь же внезапный вопрос, и столь же ироничная улыбка. В этом зале Александр встретился с хозяином Хозяина. Хоть и маленькая, но мистерия, испытание для шаткой души.

– Ну, знакомь, знакомь меня с новобранцами. – Ипполит Карлович перевел серые, будто лишенные зрачков глаза на Александра, потом на господина Ганеля и спросил у него: – Ты на кого нацелился?

– Это брат Лоренцо! – ответил Сильвестр.

– Мона-ах… – с уважением произнес Ипполит Карлович. – В наше время играть монаха! Ответственно! А ты? – обратился он к Александру. – Ты кто?

– Тибальт, – сказал Александр и почувствовал, как в пятках бьется его душа.

Ипполит Карлович повертел в уме имя Тибальт. Оно не вызвало никаких ассоциаций. Повисла пауза. Вошедшим давно уже пора было сесть даже по самым суровым законам гостеприимства. Официант ловко подлил Ипполиту Карловичу виски, бросил в рюмку кусочек льда в виде крошечного лебедя. Ледяная птица начала медленно растворяться в коричневатой воде.

– Вы садитесь. Что вы, как на приеме… И руки по швам держать не надо, – вдруг обратился Ипполит Карлович к Александру. И хотя тот и не думал держать руки по швам, он как-то неловко поднес ладони к груди, чтобы показать, что ничего подобного у него и в мыслях не было. Но все, кто посмотрел на Александра в этот момент, подумали, что он и правда стоял по стойке смирно.

Они сели: Сильвестр напротив Ипполита Карловича, рядом, на краешке стула, настороженный и сосредоточенный господин Ганель, левее – растерянный Александр, еще левее – насмерть перепуганный Иосиф. Иосиф стал посылать Ипполиту Карловичу флюиды-телеграммы: «Я тот, кто писал вашему другу… Я тот, кто заботится о вашем театре… Я тот, кто любит вас…»

– А он кого играет? – спросил Ипполит Карлович, рюмкой указывая на Иосифа. Хвост лебедя, его лапки и голова уже начали таять.

– Он переписывает некоторые сцены. Для современного слуха, – снова выручил Сильвестр теперь уже Иосифа, который еще не полностью вышел из оцепенения.

Ипполит Карлович оживился.

– Любопытно. Значит, Шекспир как-то не очень. Слабоват. Я так и думал, – Ипполит Карлович улыбнулся, и Александр с Иосифом дуэтом захохотали громко и немножко нервно. Смех помог Иосифу вступить в разговор:

– Мы видоизменили идею моего участия… немножечко… – начал Иосиф. – Я сейчас не переписываю, а добавляю, и даже не добавляю, а прибавляю…

– А с твоим творчеством я и так знаком. Очень знаком…

Иосиф возвел глаза к потолку и стал его исследовать.

– Творцы! – ласково улыбнулся Ипполит Карлович. – Вот смотрю я на вас и завидую. Всю жизнь на таких вершинах проводите. Вы ешьте. Ешьте. Видите, сколько всего.

Ипполит Карлович не без удовольствия посматривал на артистов, которых охватил легонький паралич. Беспокоил его только взгляд господина Ганеля. Карлик с непочтительным вниманием его изучал. «Недоолигарх» подумал, что надо бы чуть погодя сбить спесь с этого исследователя.

Застучали о тарелки вилки и ножи, сначала робко, потом все уверенней.

– Вот и молодцы. Вот эта музыка мне по душе. Виски? Коньяк? Водку?

Иосиф попросил коньяк. Остальные от спиртного отказались.

– Ничего, скоро, я думаю, возжелаете, как бы сказал. Один мой близкий друг. Пить это хорошо. Если бы Бог был против спиртного, он бы не воду превратил в вино. А наоборот… – сказав это, Ипполит Карлович придвинул ближе тарелку со стерлядью, украшенной зеленым и репчатым луком, и вонзил вилку в один из рыбных кусочков.

– Сильвестр. А правда. Что ты, когда студентом был. Какому-то вралю поверил. Что Мейерхольда не расстреляли. А отпустили. И он работает где-то в Сибири лодочником. И ты, Сильвестр, поехал его искать в какое-то село. Было такое? В юности?

Андреев смутился.

– Да. Я его искал. Не думал, что об этом кто-то помнить может, тем более вам рассказать… Я молодой совсем был, не верил, что его могли расстрелять.

– Могли, могли. И расстреляли. Несмотря на гениальность.

Андреев, привыкший видеть за всеми словами двойной и тройной смысл, подумал, что в этих словах заключена прямая угроза.

Александр заметил, что Ипполит Карлович «тыкает» режиссеру, а тот отвечает ему подчеркнуто вежливым, намеренно официальным «вы». Но сколько бы Андреев ни старался дать понять, что он тем самым обозначает дистанцию, каждое «ты», брошенное в ответ на «вы», звучало как легкая пощечина.

– Боишься провала, Тибальт? – неожиданно спросил Ипполит Карлович у Александра, прервав его размышления о «ты» и «вы».

– Боюсь, – не раздумывая, ответил он.

– Это хорошо. Я думаю. Грандиозные неудачи – хороший признак. Вот у посредственных бизнесменов. Не бывает больших неудач. Они много никогда не заработают. Но и всего никогда не потеряют. Вот у вас. Провал – это значит. Что ты чувствовал в себе силы. Взлетел. Но не рассчитал чего-то. Столкнулся с чем-то… И рухнул.

Официант, на груди которого висела табличка, извещающая, что ее обладателя зовут Мориц, изящным жестом наполнил рюмку виски. Ипполит Карлович неожиданно шумно отхлебнул, как будто пил горячий чай, а не горячительный напиток.

– Да, провал. Провал, – продолжил мысль «недоолигарх». – Вот скажите, что такое деньги? По какому признаку мы можем понять. Что имеем дело именно с деньгами, а не с чем иным?

– Никогда об этом не думал! – с восхищением воскликнул Иосиф. Фраза далась ему нелегко, но успеха не имела: Ипполит Карлович в его сторону даже не посмотрел и величаво продолжил.

– Основной их признак – инфляция. Виски всегда виски, картошка всегда картошка, стерлядь всегда стерлядь. А за бумажки можно приобрести остров, где будет расти картошка и плавать стерлядь. А пройдет год, и за те же бумажки. Ты и рюмки виски. Не купишь. Понимаете, к чему я? Инфляция – признак денег. Провалы – признак таланта. А у меня есть слабость. Я люблю. Талантливых людей. Они украшают жизнь. Они мне напоминают. Что, возможно, у нас всех есть Создатель. Раз существуют такие изделия. Как ты, Сильвестр.

Подобных высказываний от Ипполита Карловича Сильвестр никогда не слышал. Александр понял это сразу и гадал, что же явилось причиной таких речей. Опьянение? Какая-то неизвестная пока новость из «недоолигарховой» жизни? Или же эти внезапные потоки откровенности значат, что в отношениях Сильвестра и Ипполита Карловича наступил перелом? И перелом этот к худшему?

И пока Александр пытался дешифровать послания Ипполита Карловича, тот осушил рюмку и протянул уже винный бокал стоящему в почтительном отдалении официанту. Тот мгновенно подошел и наполнил стеклянную емкость. Хотел бросить туда новую ледяную птицу, но Ипполит Карлович закрыл бокал рукой:

– Нет. Лебедей туда больше не кидай. Они тонут.

И снова Александр с Иосифом засмеялись. Официант глянул на них с тончайшим, едва заметным выражением презрения. Сильвестр, повидавший на своем веку множество выражений множества лиц во множестве экстремальных ситуаций, отметил, что в этом взгляде удивительно сочетаются внутреннее высокомерие и внешнее «чего изволите?». Александр же, глядя на Морица, вспомнил, что видел объявление на окнах ресторана у своего дома: «Ресторану требуются официанты». Он подумал, что если этот чрезвычайно важный Мориц станет искать новую работу, то даст такое объявление в газете: «Официанту требуются рестораны».

– Отец Никодим! – обратился Ипполит Карлович к полузакрытой двери. – Отец Никодим! Гости у нас. Вы же хотели пожелать пришедшим доброго здравия!

И отец Никодим вошел, улыбнулся всем с одинаковой любезностью и простотой и молитвенно сложил руки. Ипполит Карлович поднялся, толерантно не пригласив никого молиться с ними вместе. Отец Никодим начал протяжно и солидно:

– Христе Боже, благослови ястия и питие рабом Твоим, яко свят еси всегда, ныне и присно и во веки веков…

– Аминь, – протяжно и солидно отозвался Ипполит Карлович.

– Батюшка, – спросил Сильвестр, – а разве можно благословлять стол, ломящийся от спиртного?

– Не вам судить и не вам осуждать, – кротко ответил отец Никодим. – И не мне. Скажу лишь, что Господь является нам в этом мире через абсолютно земное, а порой и через низменное.

– Так подойдите ко мне поближе, и я вам шепну, где вы, следуя вашей логике, несомненно Бога отыщете. Я такие места знаю.

Священник кротко взглянул на режиссера, изобразил на лице своем покорность заповеди «прощайте ненавидящих вас» и сказал Андрееву:

– Я молюсь о вас.

И вышел. Он не солгал. Прикрыв за собой дверь – не до конца, чтобы быть в курсе происходящего, – он оказался в небольшом, уютно обставленном помещении. Встал на колени перед иконой Спасителя, которую принес с собой, и прошептал со всей искренностью, на которую был способен сейчас:

«Господи, вразуми их обоих. И Сильвестр, и Ипполит могут принести столько добра, а творят лишь зло. Почему? Там, за дверью, встретились нищее богатство и бесславная слава. Видишь Ты, Господи, из какой бездны взываю к Тебе. Лишь на Тебя уповаю. Лишь Ты можешь, соединив тьму с тьмою, произвести свет».

Ипполит Карлович долго смотрел вслед отцу Никодиму.

– Святейший человек! Не стесняюсь говорить это всякий раз, как он уйдет.

– Он нас слышит, – сказал Андреев бесцветным, абсолютно лишенным эмоций голосом. – Он же сразу вошел, едва вы попросили его «пожелать пришедшим доброго здравия». Вы при этом не повысили голоса ни на децибел.

– От тебя не скроешь ничего! Талант! Вот вы это заметили? А? – обратился он к господину Ганелю и Александру.

Тяжелый выбор лег на плечи артистов. Сказать, что они это заметили – значит уличить Ипполита Карловича во лжи, которую они зарегистрировали сразу. А сказать, что не заметили – значит согласиться с тем, что режиссер выискивает любую возможность, чтобы уязвить «святейшего человека». Андреев выручил их неуклюжей и дерзкой шуткой:

– Не терзайте их вопросами. Они глуховаты.

– Глухие актеры?

– Глуховатые.

– Ну, – поднял Ипполит Карлович полупустой бокал с виски. Мориц подскочил и наполнил его до краев новой порцией. – Я пью за тех, кто не сдает своих людей. За тебя, Сильвестр!

Едва порция исчезла в Ипполите Карловиче, он соорудил невероятный бутерброд из хлеба, черничного джема и стерляди, и показал на дверь:

– Молится. И я уверен. Он молится о нас.

Подслащенная стерлядь покинула этот мир. Ипполит Карлович медленно облизал губы, прислушиваясь к своим ощущениям.

– Вот какая раньше у меня была молитва? До встречи со святейшим какая у меня была молитва? – спросил он у господина Ганеля. – Ага, не знает! А делает вид. Что все знает. А вот какая: нет отношений, кроме товарно-денежных, нет отношений, кроме товарно-денежных. Это я повторял себе денно и нощно, зарабатывая свой первый миллион… Вот что я вам. Как творцам скажу. А вы это сложите в свой багаж. Творческий. Интересная у меня внутренняя история. Я с детства смерти боюсь. Меня даже к психологу водили: мальчик семи лет, а небытия боится. Каково? Каков? Психолог та-а-акой урод попался! Я ему ничего говорить не стал. Ну он и успокоил родителей. Сказал, нет отклонений. Все у мальчонки в норме. Хех! – скорбно усмехнулся Ипполит Карлович. – Я понял, что лучше мне с ними о смерти больше не говорить. А они подумали, что у меня прошло. А не прошло. Я просто спрятал от них. А когда я свой первый миллиард заработал – я так ярко. Так горько понял: умру раньше, чем потрачу… Так меня эта мысль и раздавила. И снова я стал в таком же ужасе. Как тогда, в детстве.

Мориц внес огромную дымящуюся тарелку и поставил перед Ипполитом Карловичем, шепнув нежно: «Царская уха, как вы просили». «Недоолигарх» зачерпнул ложку, с удовольствием проглотил и сказал официанту:

– Ты же помнишь… Я и грибного хочу.

Мориц изобразил на лице: «Как я могу забыть!»

Ипполит Карлович обратился к Сильвестру:

– Вот ты как, Силя, полагаешь: искусство вечно, жизнь коротка? Да? Ну, кивни хоть! Ага. Но ты же на этом искусстве имя свое. Выцарапал. Тебе только в радость, что оно вечно. А мне? Финансы вечны, жизнь коротка. Но у меня-то наоборот, не так, как у тебя с искусством. Чем их больше, тем несомненнее для меня моя, как говорит отец Никодим, бренность… – слово «бренность» Ипполит Карлович произнес растянуто («брэ-э-энность»). – Вот так, творцы. Богатство мое мне о смерти все время напоминает. Парадокс, да? Вот что я записал однажды ночью про смерть и деньги. Слушайте, – Ипполит Карлович стал приподнимать одну тарелку за другой, отыскивая свои записи: – А, вот она, моя бумажка, – под тарелкой со стерлядью с луком лежал большой лист. – Нет. Это не моя бумажка. А где моя? – он с подозрением посмотрел на Морица, тот побледнел. – Ладно. Найдется еще. Но тут что-то тоже любопытное. Накалякано.

Ипполит Карлович утер губы белоснежной салфеткой, оставив на ней пятна жира и капли виски. И прочел:

– «Спешу уведомить вас, что если спектакль, который сейчас репетирует Сильвестр Андреев, дойдет до премьеры, все будут говорить об Ипполите Карловиче как о меценате, поощряющем мужеложство».

Все, кто сидел за столом, поняли: это конец. Отец Никодим замер в соседней комнате. Ипполит Карлович секунд пятнадцать смаковал тишину. Насладившись отчаянием своих гостей, он принялся сосредоточенно поглощать царскую уху. Ел он отвратительно, прихлебывая и причмокивая, и Сильвестр вспомнил, что во время их предыдущих совместных ужинов и обедов Ипполит Карлович себя вел исключительно пристойно. Нынешнее чавканье шло из того же источника, что и внезапная откровенность. Ипполит Карлович вел себя так, словно он за столом один. Как будто его гостей не было на свете.

– А где же моя-то запись? Я же ее специально принес, для вас, – он снова стал поднимать тарелку за тарелкой, пока не обнаружил клочок разлинованной бумаги, на которой что-то было написано размашистым, не знающим сомнений почерком. – Вот она! «И сотворил Бог Италию, и увидел, что это хорошо»… Не. Это другое. Это я написал после Пизы. У этой башни. Что целые века падает и падает. Падает и падает… – Передвигая тарелки с места на место, Ипполит Карлович сосредоточенно искал какую-то важную для него запись. Наконец под полупустой салатницей обнаружился клочок потускневшей от времени бумаги. – Ура. Вот я. Ночью встал и записал. Кому же еще доверить такое. Как не вам. «Господи, зачем же ты слил неслиянное? Почему я чувствую, как одним путем движутся ко мне – смерть и деньги? Чем полнее счета мои, тем ближе смерть моя. Забери у меня этот страшный дар». Каково? Хорошо сказано?

– Богато сказано, Ипполит Карлович, – сказал Сильвестр Андреев, и голос его звучал спокойно, как всегда. Эта железная невозмутимость чрезвычайно понравилась «недоолигарху».

– Очень рад. Что ты одобрил. Мне это важно. Тогда и дальше расскажу. Эй! – обратился он к официанту. – Давай виски с птицей. Что ее жалеть-то? Будто у нас этих лебедей мало.

Приказ был исполнен мгновенно: бокал заполнен, лебедь запущен.

– В больших деньгах большая печаль. Они бесконечны, а ты конечен. Твои, лично твои средства – конечны. А средства вообще, мировые деньги – им нет конца. Ты такой махонький. А они подавляют. Владеют. Приказывают. Запрещают. Тот, кто этого вечного зова не слышит. Просто дурак. Или бедняк. – Он снова испортил еще одну белоснежную салфетку, вытерев ею губы, и продолжил речь: – Деньги обладают всеми признаками абсолюта. Не смотрите на меня так вытаращенно – я заканчивал философский факультет. Могу я хотя бы в вашем высоком присутствии. Об этом вспомнить?

– Можете, конечно, можете, – сказал Иосиф, едва не плача.

– Какой ты. Отвратительный человек. Я ведь так и знал. Еще до того, как ты вошел сюда. Я это знал, – сказал Ипполит Карлович и, как ни в чем ни бывало, продолжил: – Если вы стремитесь понять, что такое бесконечность. Подумайте о деньгах. Они помогут вам постичь идею бесконечности. Если вы задумались над тем. Что такое судьба. Ее капризы. Внезапные повороты. Подумайте о деньгах. Они помогут вам понять, что такое судьба. Почему к кому-то деньги идут сами? Почему кто-то вечно без них? Вслушайтесь: приток капитала. Отток капитала. Как приливы и отливы. Почему однажды ты чувствуешь: вот сегодня особый день. Все внутри гудит. Все вокруг звенит. Ты избран! И это оказывается день великой прибыли.

Ипполит Карлович сделал паузу и оглядел тарелку с мидиями. Почему-то решил их даже не пробовать. Отставил в сторону. И продолжил говорить, прекрасно понимая, что меньше всего собравшимся хочется слушать изложение его взглядов на финансовую жизнь.

– Подумайте о вечном круговороте денежных масс. Не кружится голова? У меня кружится. Прямо сейчас. Потоки, потоки, неостановимые, как вращение земли.

Когда Александр услышал «потоки, потоки», желание посетить туалет (которое начало мучить его, едва он вошел), достигло наивысшей точки. Больше терпеть он не мог. Но как прервать Ипполита Карловича? Как?

– А мировые кризисы? Мы бессильны перед деньгами. Они неуправляемы. А может, мы их прогневили. И они мстят.

– Ипполит Карлович, – раздался осуждающий возглас отца Никодима.

– Простите, святейший!

Александр понял, что миг позора вот-вот грянет.

– Я на секундочку вас оставлю? – это сказал уже не он, это говорило его неудержимое желание.

– Тогда я на эту секундочку умолкну, – ничуть не смутившись, ответил Ипполит Карлович. – Иди. Около выхода налево. Только в женский не ходи. Тибальт.

Заплетающимися от страха ногами Александр побрел к туалету. В каком-то полутумане он завернул налево, прошел по длинному коридору, потом снова повернул налево и оказался в помещении, где потрясающе вкусно пахло едой. «Мне же не сюда, – подумал Александр. – Мне же надо, чтобы наоборот… Чтобы запах наоборот…» И тут заметил того самого высокомерного Морица, который обслуживал Ипполита Карловича. Он держал в руках тарелку дымящегося грибного супа и разговаривал со своим коллегой, у которого был не столь пафосный вид. Зеленые шкодливые глазки шныряли из стороны в сторону. На лице играла лукавая улыбка.

– Давай, Мориц! Решайся! – подбадривал лукавый важного.

– Нет, я не могу… Это опасно.

– Ты каждый раз, когда мы эту тварь богатую обслуживаем, боишься, а потом говоришь: «Артемий, ты был прав, он еще не того заслуживает!» Давай уже! Не тяни Яшку за ху…ку. Эх! Все. Я сам.

И Артемий склонился над тарелкой грибного супа и смачно плюнул в нее. Слюна расплылась по тарелке, окружила кусочки грибных стволов и шляпок, собралась вокруг мелко нарезанного картофеля. В глазах Артемия сверкнуло бесконечное презрение к Морицу, и Александр без труда прочел в них: слабак!

Артемий удалился. Александру показалось, что даже официантский фартук гордится своим хозяином.

Не замеченный никем, Александр медленно и тихо отплыл обратно по коридору. Для его переполненной впечатлениями души эта сцена была лишней. Наконец он нашел туалет.

Исполнив свои желания, Александр долго стоял у зеркала, не спеша выходить из сверкающего мрамором убежища. Но делать нечего, он снова отправился на горький пир, зная, что все кончено, что его мечты съедены этим неправдоподобным человеком, съедены вместе со стерлядью. На мгновение Александр захотел выслужиться перед Ипполитом Карловичем и рассказать о том, что видел официантские проказы. Но быстро смекнул, что ничего хорошего из этого лично для него не выйдет.

Когда он пришел, Ипполит Карлович уже поглотил полпорции грибного супа. Слюна официанта Артемия гуляла по «недоолигарховым» недрам.

– Заплывай, заплывай в наш аквариум, – подбодрил Александра Ипполит Карлович. – Извини, я тут без тебя говорить продолжил. Больно долго ты. Расставался. Так вот. В наших отношениях с тобой, Сильвестр. Я как бывший студент философского факультета. Отмечаю диалектический момент. Я делаю капиталовложения, а ты у меня – капитало– вынимание. И мое капиталовложение и является твоим капиталовыниманием. Что ты смотришь так? Все люди искусства таковы, все. Презирают нас, у кого деньги берут. Берут и презирают. Презирают и берут. Они ведь все как думают? – обратился Ипполит Карлович почему-то к Александру, как будто не считал его «человеком искусства». – Они так думают: у вас, богатенькие дяденьки, есть деньги. Значит, вы нам должны. На святое искусство! Искусство-то, может, и святое. А вот те, кто ко мне за деньгами ходит, они-то святые ли? Не про тебя, Сильвестр, не про тебя говорю. Ты – масштаб. Ты – талант. Тебе плачу с наслаждением. – Ипполит Карлович зачерпнул ложкой увесистый кусок гриба, подул на него, и с каким-то даже сладострастием отправил в рот. – Суп изумительный. Только здесь такие супы. Всем рекомендую, всех угощаю… – и снова обратился к Сильвестру: – Но ты, Сильвестр. Слишком ты самоуверен. Ты чудо хотел совершить. Ты шило в мешке хотел утаить. Ибо что это такое. Как не шило? – Ипполит Карлович снова поднял тарелку, скрывавшую донос Иосифа. – Вот как здесь сказано: ты стал «христианские ценности наизнанку выворачивать». Зачем, Сильвестр. Зачем наизнанку. И вообще. Что у них. За изнанка. Какой дурак это написал.

Дурак, который это написал, сидел напротив и молился. Молился, поскольку понимал, что сейчас его может спасти только чудо.

– А вот еще какие кошмары сообщены: «Что же будет проповедано со сцены нашего театра с помощью отца Лоренцо, кощунственно преображенного в буддийского монаха? Что нет добра и нет зла. Нет правого и неправого. Все едино». Отец Лоренцо! – обратился Ипполит Карлович к господину Ганелю. – Кощунственно преображенный! Как тебе мои пончики?

– Я не ел ваши пончики, – ответил господин Ганель.

– А, еще же не было. Десерта. Как долго мы сидим. Хорошо сидим. Но долго.

– Если вы позвали меня для того, чтобы прочесть этот нелепый текст, – заметил Сильвестр, – то правильнее было сделать это без моих артистов.

Ипполит Карлович задумался.

– Да, вот тут ты прав. Не подумал я об этом. Тогда под спуд.

С этими словами Ипполит Карлович накрыл донос Иосифа тарелкой.

– А что ты хочешь сказать, Сильвестр?

– В каком смысле?

– Назначив карлика на роль монаха. Что ты этим хочешь сказать? Что религия в наше время. Занимает столь же мало места в пространстве духовном, как он в пространстве физическом? – Ипполит Карлович указал на господина Ганеля рукой, в которой держал бокал с умирающим лебедем. – Прошу у тебя прощения, но ты ведь не скрываешь, что ты карлик? Нет? Значит, я тебя не обидел? Я бы, наверное, обидел тебя. Если бы делал вид, что ты совсем даже не карлик, а наоборот.

– Вы бы меня не обидели ни в том, ни в другом случае.

– Сильвестр, а он с норовом. Должно быть. Хороший артист. Они все с норовом.

Ипполит Карлович задумался, глядя в грибной суп.

– Утомился я… Меценат. Поощряющий мужеложство. Вот кто я теперь. Да, Станиславский?

– Я снова не понимаю, о чем вы.

– Выходит, дым без огня? Говорят, такое иногда бывает… Кто же этого дыму напустил? Не продохнуть. Давайте тогда без десерта закончим. Устал я очень. Лживые доносчики – это двойная гадость. Отец Никодим. Помолитесь с нами? А ты, Тибальт? Ты атеист? Нет? Так давай с нами.

Из своего укрытия вышел отец Никодим. Александр поднялся и приготовился креститься и молиться.

– А ты? – спросил Ипполит Карлович у Иосифа. – Ты не нашей веры?

– Как вам сказать… Наполовину… – залепетал Иосиф.

– Иудей?

– По матери, – с отчаянием ответил Иосиф.

– Обидел я тебя. Свинину подал тебе. Обидел.

– Нет, почему же… Я люблю свинину. Хотя вы мне не подавали… А я бы съел… Я с удовольствием…

– Так ты обиделся. Что я тебе свинину не подал?

– Нет… Все так вкусно, – едва не возрыдал Иосиф.

– Тогда молись с нами. Иосиф Флавин. Или не будешь? Иосиф Флавин.

– Я с радостью…

– Знаю твои дела: ни холоден, ни горяч, – громко и грозно даже не сказал, а почти пропел Ипполит Карлович. – О, если бы ты был холоден или горяч! Но поелику ты тепел, а не горяч и не холоден, то изблюю тебя из уст моих.

Услышав цитату из Апокалипсиса, Иосиф ощутил в душе такой ужас, что неожиданно поднялся со стула и попытался молитвенно сложить руки. Почувствовал, как веки наполняются влагой. Всхлипнув, посмотрел на Сильвестра и Ипполита Карловича взглядом, молящим о пощаде. Но лица обоих ничего хорошего не предвещали. Перевел взгляд на отца Никодима. Тот смотрел ласково.

– Ты за минуту христианином стал? – поинтересовался Ипполит Карлович. – Мы знаем из священной истории о таких случаях. Может, мы сейчас к Богу заблудшую душу привели? Здравствуй, брат! – радостно обратился Ипполит Карлович к Иосифу, как будто впервые его увидел. – Ну, что, давай обнимемся? Иди сюда. Так сказать, прах к праху.

Иосиф, хоть и был на самом пике волнения, смекнул, что лучше ему в объятия Ипполита Карловича не идти. Дрожащим голосом он сказал:

– Мои христианские и семитские корни так разветвились…

– Корни. Не ветвятся, – с внезапной злобой заметил Ипполит Карлович. – Ты кого, Сильвестр, взял Шекспира поправлять? Как он писать для тебя будет?

– Да никак. Он уволен.

– Ишь ты, – изумился Ипполит Карлович. – Прямо тут? В ресторации? Не только новую веру обрел. Но и работы лишился?

– А что тянуть, – Сильвестр задумчиво смотрел прямо перед собой. – Он как в театр поступил, так дар речи у него пропал.

– Как в театр попал, так дар речи и пропал! – захохотал Ипполит Карлович.

– Ну да. Надо ему вернуть талант. Это мой долг.

– Талант – это тяжелая ноша, – неожиданно вставил отец Никодим. – Будьте к нему добрее. Он, как и вы, творение Божье.

Трепещущее творение Божье с благодарностью взглянуло на отца Никодима.

– И не говорите, батюшка, талант – тяжелая ноша, – сказал Сильвестр, не глядя на отца Никодима. – Вы это знае– те как никто другой. Я все гадаю, куда вас-то заведет ваш актерский дар?

– Силя! Хватит! – приказал Ипполит Карлович. – Молиться пора, да, Иосиф? Флавин. Новая жизнь для тебя начинается. Увольнение. Жизнь во Христе. Иосиф. Флавин. Я тебе хорошее выходное пособие дам, Иосиф. Флавин. Тридцать тысяч… Сребренников… А неужели отец Лоренцо не помолится с нами?

Господин Ганель почувствовал, что в нем больше нет злобы на Иосифа, зато закипает ненависть к «недоолигарху». Как будто он не мог ненавидеть сразу двоих, как многие не могут сразу двоих любить.

– Я католический монах, – ответил господин Ганель.

– Ну, так, слава тебе, Господи, не буддийский. Становись с нами.

– Я не хочу.

– Господин карлик, ты в свободной стране.

Отец Никодим затянул отрешенным голосом:

– Благодарим тя, Христе Боже наш, яко насытил еси нас земных твоих благ, не лиши нас и небеснаго твоего царствия…

Молитва закончилась. Отец Никодим произнес трижды: «Господи помилуй», сделал глубокий, полный печали вдох и выдохнул: «Благослови». Бесшумно покинул помещение. Иосиф проводил его умоляющим взглядом. Никодим ответил ему взглядом, смысл которого Иосиф понять не смог: то ли он означал «извините, ничем теперь не могу помочь», то ли «обещаю все исправить». Тем временем все сели.

– А правильно же ты, Силя, уволил. Этого. Знай, я ему все равно не поверил. Я ведь знаю, ты такого не сделаешь. А баловство я тебе прощаю. Сам баловник. Ты, кстати, давно, – тут Ипполит Карлович понизил голос, – давно мою эстетику молодыми артистками не баловал. Почему нет новых? Ставки есть, артисток нет.

Александр насторожился. Но Ипполит Карлович тему молодых актрис развивать не стал. Даже в столь пьяном состоянии понял, что сейчас не время.

– Ты, Силя, все актеров набираешь… Запомни. Я меценат, не поощряющий мужеложство! Хватит путать все. А тебе, Иосиф, надо все поменять. Вот Сильвестр предстоит пред Богом как? Правильно, как художник. И мы не знаем, какой мерой ему Господь будет мерить наказание. И награду. А ты? Ты предстоишь пред Богом как театральный критик.

Тут неожиданно для всех рассмеялся господин Ганель. Улыбнулся Мориц. И даже слегка просветлел Александр.

– Ну, прощайте. Я должен один быть. Если не доели еду. Вам с собой дадут.

Александр подумал, что эту еду он выбросит в помойку перед домом. Или даже раньше.

Все поднялись одновременно. Иосиф встал так неловко, что повалил на пол стул. Бросился его поднимать, но стул упал снова. Тогда к Иосифу, смотрящему на поверженный стул с почти мистическим ужасом, подошел Мориц и бережно поставил мебель на место.

Через минуту вип-зал содержал лишь того, для кого и был предназначен. Из укрытия снова вышел отец Никодим. «Недоолигарх» предупредил его возмущение:

– Сильвестр имеет право на ошибку. Он даже имеет право не любить меня, – сказал Ипполит Карлович, не открывая глаз.

– И вы думаете…

– Я думаю, что в ближайшее время. Ничего худого в театре не случится. Мне нужно время. А потом я. Или другой театр найду. Или другого режиссера в этот посажу. Если несуразица продлится.

– Мы с Иосифом могли бы навести там порядок, если несуразица продлится, как вы говорите. Вот вы сказали, что Иосиф выбрал тщедушное предстояние перед Господом. Ведь он же хотел изменить его. И потому написал мне письмо.

– Отец Никодим! У всякого предательства, если разобраться. Такие прекрасные причины.

– А я не знал, что вы философский факультет заканчивали.

– А я и не заканчивал. Это я так. Увлекся. С кем еще могу так. От души. Только с тобой еще. Садись, отец Никодим.

Сильвестр сел в машину и включил зажигание. Около режиссерского «вольво» стояли трое – господин Ганель, Александр и Иосиф.

– Саша, не забудь, в пятницу в пять я жду твою подругу.

Александр с тяжелым изумлением посмотрел на режиссера: неужели что-то еще может продолжаться после такого разгрома? Вдруг заговорил – сбивчиво, быстро – Иосиф:

– Скажи только, ты знал, что я это делаю?

Сильвестр усмехнулся.

– Тогда ты еще хуже, чем я, – сказал Иосиф.

Сильвестр нажал на газ, машину слегка затрясло. Перед тем, как уехать, режиссер сказал артистам:

– А вас я завтра утром жду на репетицию.

Машина Сильвестра, встроившись в поток своих сестер и братьев, скрылась из вида. Иосиф, не прощаясь, побрел по темному Тверскому бульвару. Господин Ганель и Александр остались стоять около ресторана.

Небо и нёбо

Робкий, еле заметный снег падал на землю. Лужи принимали и снег, и мусор, щедро бросаемый прохожими. Господин Ганель и Александр шли в одном ритме: раз-два-левой-левой – солдаты, оставшиеся без командира.

Александр почему-то вспомнил, как сокурсник, учившийся с ним в ГИТИСе, толстый и обаятельный, после одной из студенческих пьянок, еле двигая языком, изрек: «Сил нет никаких… Чувствую себя, как выжатый арбуз». Воспоминание о сокурснике-арбузе улетучилось столь же быстро, как появилось. Александр заметил, что они с карликом приблизились к метро «Пушкинская». Господин Ганель жил неподалеку. Почему-то виновато улыбнувшись, он подал Александру руку, надолго задержал ее в своей и спросил:

– Как вы думаете, чем все это кончится?

– Вы же умеете проникать в мысли, – эту фразу, как и последующую, надо было произнести с иронией, но на это сил не было. – Что затеял наш Сильвестр? Вы не поняли? Не пронзили его?

– В него я не могу проникнуть.

– Умереть с музыкой? Этого он хочет?

– Может, и так. Но я чувствую, что все будет хорошо.

– Так вы не только телепат, но и прорицатель, – так же блекло, не тратя сил на интонирование, проговорил Александр.

Господин Ганель улыбнулся и повторил:

– Я чувствую, все будет хорошо.

Улица ответила на пророчество карлика воем автомобилей, злыми лицами прохожих и агрессивным мерцанием рекламных огней. Проходящая мимо грузная женщина грубо толкнула Александра плечом и столь же грубо обругала. Тяжелыми шагами спустилась в метро. Почему-то именно это происшествие наполнило Александра тяжелой тоской. Слезные железы начали предательскую работу, и, запрокинув голову, он стал смотреть в ночное небо. Оно было черным. Александр вглядывался в небо неприлично долго, словно что-то искал. Господин Ганель не проявлял ни малейшего нетерпения. Наконец слезы отхлынули, и Александр, с некоторой опаской наклонив голову, наскоро попрощался с господином Ганелем:

– Я, наверное, еще чуть-чуть постою тут.

Карлик понимающе и грустно улыбнулся, еще раз пожал ему руку и медленно зашагал в сторону дома.

– Эй! – крикнул Александр бодро. Но лишь ярче ощутил контраст веселого окрика и овладевшей им тоски. Тем не менее крикнул снова, так же бодро, звонко: – Эй! До завтра!

Господин Ганель повернулся, поднял руки над головой, сложил их вместе и потряс. Наверное, это должно было означать, что все будет хорошо. Ведь он так чувствует. И тут господин Ганель явил городу и миру еще больший оптимизм: выставил вверх два пальца правой руки – виктория, мол, победа! «Ах ты, маленький победоносец!» – с нежностью подумал Александр.

Карлик стоял с поднятой рукой, являя собой живую иллюстрацию высказывания Тертуллиана: «Верую, ибо абсурдно». Он упрямо верил вопреки всему – безликому небу и безликим прохожим, вопреки тотальным разрушениям Ипполита Карловича и высокомерной загадочности Сильвестра Андреева. Этот мир категорически не учитывал его, Ганелева, существования. А он стоял посреди Тверской и верил.

Наконец господин Ганель опустил победоносную длань и отвесил Александру вычурный театральный поклон, вызвав приступ хохота у двух девушек, проходящих мимо. Но господин Ганель не смутился – помахал им ручкой вполне себе франтовато. И слился с толпой. Исчез.

Мобильный Александра напомнил о себе. На экране засверкало имя «Сергей». Александр почему-то сразу догадался, что звонящий ему абонент пьян.

– Саша, привет! – голос был таким довольным, что Александр сразу начал улыбаться. – Слушай, я понял, почему в момент поцелуя, ну, когда Джульетта целует Ромео… Слушай, ты меня не слушаешь! Ты даже не дышишь.

– Я дышу. И слышу.

– Дышишь? А ну дыхни! – захохотала трубка.

– Сам дыхни, – улыбнулся Александр. – Ты тоже пьян.

– Тоже? А кто еще?

– Ипполит Карлович.

– О! Ты от него! Чувствуешь, как я с большой буквы сказал – «от Него»!

– Чувствую.

Сергей вдруг заговорил голосом человека из простонародья (он это называл «дать сантехника»):

– От этта чилавек! Уважайу.

Александр сразу решил, что не будет огорчать его – пьяного и счастливого.

– Я по делу позвонил! – насколько мог быстро заговорил Сергей. – По делу! Я понял, почему в момент нашего поцелуя я себя дискомфортно чувствую. Все из-за твоих рук! Ты берешь меня за лицо обеими руками, приближаешь, приближаешься, а руки все на месте и на месте.

– А куда мне их девать?

– Саша, это твои руки. Твое решение – куда их девать. Только не надо так долго закрывать мое лицо от зрителей.

Александр засмеялся, Сергей подхватил его смех.

Александр понимал, что никогда не будет больше стоять на одной сцене с мужчиной, который сейчас звонит – счастливый и пьяный, самовосхищенный и смеющийся над собой. И такой близкий. Никогда. Это мгновение – свою печаль, свою любовь (которую он черпал в любви героини, а героиня – в его любви), – это мгновение он запомнил навсегда. Так, как запоминают самые важные секунды, когда память навсегда фиксирует все, что вокруг, все декорации природы: бездонное черное небо; погибающий в лужах снег; грязные-застенчивые-отечественные и блестящие-гордые-иностранные машины; злобных, уставших, лениво идущих, быстро мчащихся мужчин и женщин.

Александр долго еще будет пытаться понять, почему он вдруг, вопреки всему, почувствовал себя счастливым? Он будет много раз возвращаться к мгновению, когда простился с господином Ганелем и заговорил с Сергеем. Ему будет казаться, что это мгновение повлекло за собой вереницу других, внешне никак с ним не связанных. Что оно было гораздо более важным, чем все предшествующие мгновения сегодняшнего дня.

– Ну! – прокричал Сергей. – Ты уснул? Не будешь лицо мое руками закрывать? Я им не только для тебя играю. Не будь эгоистом. Покажи и другим, что сам… – Сергей икнул, смутился и сказал уже не так бойко: – Покажи, что только сам и видишь. Раскрой ладони. Как занавес…

– Вау. Поэт на проводе. О'кей, о'кей, раскрою занавес-ладони. И лик я твой явлю на публики злой суд.

– Злой… Для кого злой, а для меня всегда приговор будет – опра-а-авдать Сергея Преображенского! Награ-а-адить Сергея Преображенского! – и снова трубка захохотала: актер иронизировал над своим тщеславием и вместе с тем прекрасно понимал, что высказывает именно то, что чувствует. – Ну, ты обещаешь? Не будешь меня закрывать?

– Обещаю. Не буду.

Даже пьяный, Сергей почувствовал неладное.

– Что случилось у вас там?

– Ничего не случилось.

– Врешь ты.

– Вру я. Когда ты приедешь?

– Завтра я уже в театре. Дотянешь без глупостей?

– Поторопись.

– Саня, я тебя только об одном прошу…

– Да проси сразу не об одном.

– Саня! Не пей!

И трубка засмеялась, и гудки прервали смех. Александр почувствовал, что счастлив. И спустился в метро…

А вышел он из метро через десять дней. По крайней мере, так ему сейчас казалось. Ведь лишь сейчас он cмог опомниться. Отдышаться. Вспомнить, что случилось с ним и Наташей. С ним и театром. При воспоминании о Наташе он чувствовал боль в левой стороне тела – плечо, грудь, рука. «Так болит мое большое сердце», – подумал Александр и через силу улыбнулся. Увидел свое отражение в стекле газетного киоска: улыбка была странной. Как будто он собирался сказать важные, горькие слова, но кто-то залепил ему рот вот этой – чужой – улыбкой.

Он купил мороженое. Пусть холодно. Пусть он только недавно оправился от болезни. И чувствовал, что вот-вот заболеет вновь. Пусть. Он ел мороженое и вспоминал выступление Сильвестра Андреева перед труппой. Это была речь развенчанного монарха – лишь несколько человек это понимали. Но Сильвестр был великолепен: предельно сосредоточен, суров и точен в формулировках. Это выступление произвело на Александра неотразимое впечатление, и сейчас все события десяти дней-вихрей он видел сквозь него.

Андреев объявил, что по причинам, которые «всем известны, и потому я не стану их называть», в спектакле произойдут важные перемены. Александр лишается роли Джуль– етты. Он будет играть Тибальта. Господин Ганель меняет концепцию роли брата Лоренцо: буддизм изгнан, пришло православие. На роль Джульетты претендент ищется. «Не претендент, конечно же, – без улыбки поправил себя режиссер в полной тишине, – а претендентша. Все изменилось. Все».

Мороженое обжигало губы, леденило язык, сладким холодом растекалось по нёбу. «Вот для Наташи было бы раздолье, – подумал Александр, – посочинять, почему небо и нёбо – такие похожие слова… Наверняка сказала бы какую-нибудь нелепость вроде „каждый носит с собой небо… Зев небесный…“»

Александр подумал о том дне, когда привел Наташу в театр.

Долгожданное «в пятницу в пять». Помнил, как смотрел в ее глаза (испуганные), сжимал ее пальцы (дрожащие). Помнил, как подумал: а стоит ли театр со всем его возвышенным мусором таких страданий? Женщина, которую он так любит, сейчас мучается от одной мысли, что кто-то, ей совсем незнакомый, может ее отвергнуть. Страдает от предчувствия, что придется ему не по вкусу. И насколько этот экзамен ей важнее, чем то, что он, Александр, ведет ее за руку. Что он с нею нежен. «Мы разрываем свои души из-за миражей», – сказал он, закрывая дверь на ключ. И крепче сжал ее руку.

Но Наташа совершенно не была готова к философствованию. Выходя из подъезда, она проворчала:

– Почему это именно в пятницу в пять? Что за дата такая стихотворная? Смехотворная?

– …Даты премьеры не изменим, – голос Сильвестра был крепок, как всегда, и слышали его даже актеры, сидящие в почтении и страхе на самых последних рядах. – Мы станем, если нужно, репетировать и по ночам, но премьеру не отложим. Так не было ни разу за двадцать лет, что я руковожу театром, и так не будет. Пока я здесь.

Что за спектакль мы сделаем по «Ромео и Джульетте», пьесе о вечной любви? Спектакль о вечной ненависти. Чтобы с первой же сцены было кристально ясно: насилие – естественно, любовь – противоестественна. Поцелуй здесь – исключение, удар – норма. Герои валяются в пыли, как злые насекомые, рычат друг на друга, как звери. Дерутся у дверей церкви, как у кабака. Важной фигурой, прямым представителем ненависти, ее воплощением становится Тибальт. Я верю, что Александр сможет сыграть брата Джульетты – полузверя, жаждущего крови. Тибальт исчерпывается автохарактеристикой: «Мне ненавистен мир и слово "мир"».

Наташа стояла перед дверью театра. Вдруг перекрестилась и резко вошла. Они поднимались по лестнице – один пролет, второй, третий, четвертый – она отказалась подниматься на лифте («Он обязательно застрянет, с моим-то везением»). Александр не отпускал ее руку. «Пусть смеются, если увидят», – решил он.

Они поднимались по ступеням.

Легкость: Александр знает, что Наташа актриса невеликая, и, скорее всего, они через минут десять выйдут из кабинета Сильвестра, понурив головы. Тяжесть: Наташа знает, что она актриса невеликая, и, скорее всего, они через минут десять выйдут из кабинета Сильвестра, понурив головы. Легкость: «Мы выйдем из театра, и все будет как раньше», – думает Александр. Тяжесть: «Мы выйдем из театра, и все будет как раньше», – думает Наташа.

Пролеты преодолены. Вот и Сцилла Харибдовна – кивает любезно, одета помпезно. Но Наташа не заметила всесильную Сильвестрову помощницу. Она, как когда-то Александр, ослепла от черного цвета режиссерской двери. А потом, когда они вошли, и от лика Сильвестра.

Для них был подан чай. Режиссер пил из бокала воду, исследуя лицо Наташи. Присматривался к ее страху, вглядывался в робость. Взглядом привыкшего к подобострастию человека впитывал ее почти рабское желание понравиться. «Не нервничайте, пожалуйста. К вам здесь заранее хорошо настроены», – сказал Андреев.

Сейчас Александру кажется, что уже тогда в этой ласке он почувствовал угрозу. Но память льстит. Кажется, что ты все предчувствовал и знал заранее, но что-то помешало принять предчувствия всерьез. А сейчас память снова возвращает Александра к речи Сильвестра.

– Мы забудем о романтическом влюбленном Ромео. Если мы прочтем пьесу внимательно, то поймем, что Ромео – плоть от плоти Вероны, где кровь проливали так же легко… так же легко, как проливают сейчас. Послушайте, что Ромео говорит своему другу Бенволио: «И ненависть, и нежность тот же пыл слепых, из ничего возникших сил». Он уравнивает ненависть и любовь. Он подавлен своим чувством. Он «пригибается под бременем любви». Дальше происходит нечто, выходящее за рамки жизни Вероны. Встреча на балу. Сцена на балконе. Любовь Ромео и Джульетты – это вызов городу. И дело вовсе не в том, что они дети двух враждующих семейств. Просто здесь так не любят.

Вот один из самых важных моментов будущего спектакля: влюбленный Ромео приходит к отцу Лоренцо и говорит: «Как заповедь твоя мне дорога! Я зла не помню и простил врага». Он полюбил Джульетту – непозволительной для этой жизни, непростительной для Вероны любовью.

Я найду решение, чтобы зритель сразу же вспомнил слова Тибальта: «Мне ненавистен мир и слово "мир"». Это два прямо противоположных, как любовь и ненависть, взгляда на жизнь. Полюбив Джульетту, Ромео победил свой род и свой город.

Таким образом, напряжение между Ромео и Тибальтом – основной конфликт спектакля. Их отношения не менее важны, чем отношения Ромео и Джульетты. Потому что мы…

– Делаем спектакль о ненависти, – громко отозвался Семен Балабанов.

Наташа неожиданно начала читать монолог Джульетты – любимый монолог Александра. Вдруг, даже не вставая со стула, она заговорила-запела: «Ночь кроткая, о, ласковая ночь! Ночь темноокая, дай мне Ромео!..»

Андреев слушал благосклонно, но без восторга. Тогда Наташа, словно почувствовав, что режиссер хочет услышать монолог яростный, почти закричала, наполнив голос отчаянием: «О сердце змея, скрытого в цветах! Так жил дракон в пещере этой дивной!» Джульетта, клянущая Ромео, пришлась Сильвестру по вкусу.

Она никогда так хорошо не играла. Александр подумал о том, какой оплодотворяющей мощью обладает талант Андреева. Даже маленькие талантики на время обретают мощный голос. Пока он на них смотрит.

Наташа читала и читала монолог Джульетты – восторженно, забыв, что ее могут, как выстрелом, сбить одним лишь «спасибо». Она не думала, что Александру, возможно, больно слышать, как подруга властно присваивает его недавнюю роль. До подобных ли рассуждений в такой момент? Поэзия Шекспира захватывает. Взгляд режиссера гипнотизирует. И ей самой нравится, как она владеет своим голосом – то снижая его до отчаяния, то возвышая до надежды.

Она закончила монолог, ни разу не прерванная, не оставленная вниманием. Андреев молчал. Смотрел то на нее, то на Александра. «Вам повезло. Ваша подруга изумительна, – Сильвестр сделал паузу, потянулся к бокалу с водой, передумал пить и добавил: – Но не это главное. Она хорошая актриса». Наташа ждала, как приговора, слов, которые должны последовать, и они явились: «Вы приняты в труппу». «Я не верю», – вдруг ответила Наташа. Андреев засмеялся: «Не верите мне, поверьте тогда отделу кадров. Завтра придете туда и оформитесь. А начнем мы с ролей немногословных, но важных».

И потом они спускались по лестнице. Наташа снова отказалась ехать на лифте. «Вот теперь уже точно застряну, а я хочу танцевать, танцевать, танцевать», – шепнула она ему, проходя мимо стола Сциллы Харибдовны. Наташа была потрясена своим успехом. Не думала, что может ранить Александра, причем не только своим легкомысленным отношением к его переживаниям по поводу роли Джульетты. Он заметил и почти эротическое наполнение ее желания войти в круг тех, кого ценит Сильвестр Андреев.

И снова кинолента памяти показывала режиссера.

– …И что происходит дальше? Ромео, «который не помнит зла», убивает того, «кому ненавистен мир». Ромео убивает Тибальта. Не наоборот. Здесь – послание Шекспира, которое не нужно расшифровывать. О котором не нужно умничать и рассуждать. Нам нужно просто предъявить его зрителю. Оказывается, ненависть продолжала жить и в полном любви Ромео. А его новый взгляд на мир жил в нем несколько часов. Помните, как он говорит: «Любовь страшнее ненависти». Ну, не помните, так поверьте мне. Так… – Андреев разъярился, и гневным полушепотом, который страшнее крика, произнес: – За эту ночь все исполнители мизерных ролей должны прочесть трагедию. Нельзя неделями учить только свое «кушать подано». Это фантастическое безобразие. Но я отвлекся. К делу. Вы помните, что говорит Ромео, когда видит Джульетту? – спросил Сильвестр. – «Одна лишь в сердце ненависть жила, и вдруг она любовь во мне зажгла».

Андреева перебила Нинель Стравинская:

– Это слова Джульетты. Простите, но эту роль я помню. Я произносила эти слова со сцены, когда большинства здесь сидящих еще не было на свете. Возможно, и вас, Сильвестр Андреевич.

Стравинская сказала это как всегда – без вызова и без подобострастия, обращаясь к Андрееву как к равному. Ее слова немного разрядили обстановку, кто-то даже засмеялся в голос, но смех был похож на последствие нервного спазма. Андреев смутился. Даже растерялся на секунду. И впервые за долгие годы извинился перед труппой:

– Да… Простите… Я спутал… Сергей, во всех сценах ты будешь помнить эту фразу. Помнить, что Джульетта считала истоком любви к твоему герою. Спасибо, – обратился Андреев к Стравинской. – Так приятно знать, что не ты один прочел произведение, над которым мы работаем не первый месяц.

– Мне будет непросто играть любовь, загоревшуюся от ненависти, – задумчиво сказал Сергей Преображенский, глянул в глаза Сильвестра и сказал кротко: – Но тем интереснее задача.

– Тем интереснее, – подтвердил Андреев. – И что же в конце? Ромео и Джульетте устанавливают памятник. И наступает мир – мрачный, тяжелый мир, готовый в любой момент взорваться насилием. Ему не будет конца, пока не погибнет сама Верона. Я уверяю вас, нам будет легко создать на сцене такой мир, поскольку мы понимаем и чувствуем, о чем идет речь, мы сами плоть от плоти вечной Вероны. Простите уж за пафос. Хотя можете не прощать.

Выйдя из театра, Наташа ощутила-вспомнила, что Александр рядом. Они остановились у того же фонтана, который был свидетелем их первой встречи, когда Наташа так легко презрела свое замужество. Проклиная свой эгоизм, Наташа бросилась благодарить-целовать Александра.

«Мы делаем спектакль о ненависти».

«Боже мой, как я счастлива. Я не могу поверить! Если бы не ты, разве я бы могла? Даже мечтать! Спасибо!»

«Мы делаем спектакль о ненависти».

«Неужели сейчас зима? Мне так жарко! Хочу раздеться!» – она посмотрела на него лукаво, он обнял ее, что-то шепнул на ухо, она ухмыльнулась, вдруг вырвалась, слепила снежок (о, грязный снег!) и запустила им в живот Александра. Снежок разбился насмерть.

«Мы делаем спектакль о ненависти».

И наступили дни знакомства Наташи с труппой, а труппы – с Наташей. Господин Ганель с подчеркнутой учтивостью подал руку Наташе и больше ее судьбой не интересовался. Преображенский рассматривал Наташу с каким-то веселым, почти неприличным интересом и слово в слово повторил фразу Сильвестра: «Твоя подруга изумительна».

Что за странный блеск в его глазах? Или болезнь снова искажает прошлое?

…И почему Сильвестр не дает ей обещанных, даже маленьких, ролей?

Александр чувствовал, как его обжигают взгляды многоглазого чудовища – труппы. Ревность, недоумение, зависть, насмешки… Чудовище было и многоголосым – со всех сторон, исподтишка, его обдавали шепотом, как кипятком. Шепотом, несущимся со всех углов. Вероятно, он уже тогда начал заболевать. Ему стало казаться, что все что-то знают о нем, что-то нестерпимо позорное…

«Мы делаем спектакль о ненависти».

Александр вспомнил, как Иосиф вышел из кабинета Сильвестра, печальный и просветленный. Подошел к Александру и Наташе. Голос его дрожал, лицо сияло:

– Я не верил, что он простит меня. А он! Он даже оставил меня в театре! Большое, большое сердце! А, это ваша дама?! Наташа? Изумительна! Позвольте ручку. Не приревнуете? Конечно нет. Что я спрашиваю, самонадеянный. – он поцеловал Наташе руку. – Но каков Сильвестр? Великий человек! Огромное, космическое сердце!

Господин Ганель становился все загадочнее и загадочнее. Стал сторониться Александра и Сергея. По вечерам заходил в кабинет Сильвестра. Они вместе внезапно начинали хохотать и так же внезапно прекращали. Раскаты хохота тревожили труппу. Ревновал даже Сергей Преображенский. Что уж говорить о простых, а тем более о простейших смертных, которыми переполнен театр. Ревновал и Александр. Он успел почувствовать и это, хотя, казалось бы, до ревности ли к режиссеру ему было? Вот у кого большое сердце. И на этом моменте воспоминаний оно начинает лихорадочно биться.

Александр вспоминает внезапный приезд Ипполита Карловича с отцом Никодимом на репетицию. Отеческую заботу первого. Почтительное благодушие второго.

И тут память отказывалась исполнять свои обязанности. Кинолента прерывалась. Память-монтажер старалась изъять отрывки, которые нанесли бы удар по психике единственного зрителя. Но этот зритель делает усилие и видит – тьму. Он не смиряется, и тогда из этой тьмы проступают – о пошлость! – ярко-красные цветы. Александру кажется, что это похоже на какой-то давний и страшный сон. Или на нечто скомпонованное из сна и яви. И вот он, силясь одновременно вспомнить и забыть, видит цветы. Но и этого красного сигнала достаточно. Ему ли, столько лет прослужившему в театре, не знать романтической обходительности Ипполита Карловича?

В голове вспыхнули и уже не погасли слова Андреева: «Ваша подруга изумительна».

Эти слова как ключ отомкнули комнату, в которой хранилось изгнанное на задворки сознания воспоминание. И сейчас Александр шел, толком не понимая куда, и нес в себе слова, которые раскаляли его мозг. Вдруг он почувствовал, как на лицо ложатся холодные капли. «Дождь? – удивился он. – Дождь в феврале?»

В мозгу стучало «ваша подруга изумительна», в мозгу плясало «ваша подруга изумительна», мозг разрывало «ваша подруга изумительна».

«Вот к чему вся эта вереница воспоминаний… Я добрался до главного». Вот-вот, вот-вот, вот-вот – стучало сердце. Оно вспомнило. Что сейчас. Он должен идти к Наташе. А как двигаться в такой жуткой тишине, в которой он оказался?

Ноги идти отказывались. А идти было надо. «Не капитулировать же перед этим огромным букетом? Букетом размером с презрение Ипполита Карловича к людям? Хотя нет, если бы масштабы были соразмерны, ему бы пришлось дарить цветочную поляну. Или цветочный завод. Если такие вообще существуют… А если не капитулировать, то что делать… Бороться? Господи, какая же смешная предстоит сцена. Я буду упрашивать Наташу не идти… не идти в особняк. Ну, разве можно об этом упрашивать? А что, прийти и молчать? Господи, какая смешная предстоит сцена. Вот сняли меня с роли. Дали второстепенную. Теперь приказывают: будешь второстепенным во всем. Тень, знай свое место! Да я знаю, знаю, и без вас знаю, господа командиры, господа распорядители. Как же я не хочу идти к ней! Спрятаться. Вот чего я хочу».

Но Александр понимал, что это не вполне правда. Потому что он испытывал чудовищную ревность. Он представлял Наташу, входящую в особняк, улыбающуюся, легкомысленную, изящным жестом сбрасывающую туфли – она же наденет туфли, ведь в машине, которая ее привезет, будет совсем не холодно. И в первые же минуты оцепенеет перед нимбом сказочного богатства, мерцающим над Ипполитом Карловичем.

Сквозь боль Александр изумился: как же все это стало возможным? Не подтасовка ли это? Не сон? Не бред? «Вон как тяжело двигаться – как сквозь вату, может, и сон». И он произнес слова из своей единственной крупной роли, которую ему так и не дали сыграть: «Зачем судьба кует такие ковы столь беззащитным существам, как я?»

Ему никто не ответил. А ковы и правда ковались: Ипполит Карлович уже выслал за Наташей машину. И она мчалась по вечерней Москве, притормаживала на красном, вежливо пропуская пешеходов. Светофоров, отделяющих машину от цели, оставалось все меньше. Александр словно почувствовал это и зашагал настолько быстро, насколько мог.

А Ипполит Карлович чинно беседовал с отцом Никодимом. Он потрясал священника похабнейшими историями из своей жизни, а тот не смел уйти: этот эксгибиционистский балаган «недоолигарх» именовал исповедью.

Пока Александр шел, он заболевал – текли слезы, сопли, дождь. Зима глубокая, беспросветная, всеохватная. Разве можно не заболеть в такую погоду? Да еще когда и мысли твои сродни зиме, из них струится холод, они рождают насморк, они слезят глаза.

Если бы Александр увидел себя со стороны, то отметил бы, что ведет себя весьма нетривиально. Он остановился на углу потемневшего от времени и от того, что уже наступил вечер, дома. Прислонился к трубе. Лбом. Слушал, как мелко и быстро тарабанит мелкий и быстрый дождь. Дождь был почти незаметен, и оттого казалось, что ему не будет конца. Вода лениво капала из трубы, образовывая, как потом сформулировал в дневнике Александр, «небольшую, но надолго прибывшую на эту землю лужу».

Александр собрал ладонью воду, намочил ею лоб, глаза и, помедлив немного, – шею. Охладил себя и снова пошел, медленно и неровно. Пошел, подставляя холодному ветру все свои беззащитные железы, все артерии и сосуды.

Он шел, чувствуя холод снаружи и жар внутри. Верный признак болезни. Верный признак боли.

Он долго стоял у двери в свою квартиру. Стоял почти вплотную. Всматривался. Прикасался. Отдергивал руку. Наконец распахнул – нешироко. И протиснулся в проем – робко. С мокрыми – от дождя – одеждой и – от слез – лицом он вошел прямо в комнату. Наташа сидела на диване. Не повернулась в его сторону. Он спросил:

– Наташа, я правильно понимаю?

– Надеюсь.

– Зачем тебе это?

– А зачем мне вообще все?

Она внезапно вскочила с дивана. «Боже, да она в ярости», – с изумлением подумал Александр. Этого он никак не ожидал. Дождь тарабанил – мелко, быстро – в голове. Он все сильнее погружался в болезнь, слушая, как Наташа кричит, не замечая ни темнеющих кругов под его глазами, ни его пылающих щек.

– А зачем мне вообще все? В целом? Частями? Чем это хуже?

– Хуже чего?

– Того, что есть.

– Лучше бы лучше.

– Лучше бы – да. Но – но.

– А я?

– А я? – спросила она и усмехнулась. – Вот так вот мы и живем. Ты говоришь: «А я?», я отвечаю: «А я?» И чему ты удивляешься?

Александр сел на диван, который мгновенно стал впитывать его влагу.

– Я не понимаю тебя.

Она заговорила столь же резко, как раньше, но уже тише:

– Я в этом не нуждаюсь.

– А я? – беспомощно отозвался Александр и облизал губы.

Наташа захохотала:

– Ты все время будешь повторять?

– А ты?

– Мне нужно уехать.

– В куда?

– В тебе-то что?

– Я люблю.

– Помню, когда ты сох по Сергею, я тебя поняла.

– Сох!!! – он повторил это слово, не веря, что услышал его. – Сох? – повторил он снова, изумляясь внезапной жестокости своей подруги. Дождь усилился, застучал сильнее. Александр закрыл уши, но тут же отнял руки. «Нелепый жест – дождь же внутри», – подумал он и частью пока еще не тронутого болезнью сознания понял, что мысль еще нелепее жеста.

– Но это было другое, – не глядя на Наташу, едва слышно, сказал он. – С Сергеем было другое.

– И это другое.

– Мы пожалеем.

– Мы?

– Ты. Я. Мы.

– Ты – возможно.

– Зачем так? Жестоко зачем?

– Смешно по-другому. Нежно сейчас – смешно.

– А я и смеюсь, Наташа.

– Мне кажется, совсем наоборот.

– Зачем ты меня мучаешь? Если бы понять – зачем? Мне стало бы легче.

– А ты?

– Я?

– Ты.

– Мучаю тебя?

– А что ты сейчас делаешь?

И навсегда в памяти остались ее глаза – невыносимо зеленые.

Когда Наташа ушла, он продолжал слышать: «а ты, а я, а ты, а я, ты пойми, ты пойми», и надо всем царило: «ваша подруга изумительна».

Кошмар Александра: Клодетта Степановна и Татьяна Аллегровна

Бред длился до утра. И внезапно кончился – как будто включили свет, ровный, ясный, мягкий. Александр приподнялся на кровати («поразительно, так легко, как после моря»), отбросил влажное одеяло и босыми ногами прошагал на кухню.

Новый день. Это был рассвет в прямом смысле слова: солнца еще не видно, но его лучи на всем – на деревьях, на прохожих, на домах, что стоят полупрозрачные от света. Воздух свеж, небо чисто. Жмурясь от ярко-синего неба, Александр попытался вспомнить, что вчера приносило ему такую боль. «Ну-ка, где ты, боль?» – прошептал он. Следов ее – не было.

Александр стоял перед окном совершенно голый («когда я раздеться-то успел?») и не мог найти слов для нахлынувшего восторга. Он смотрел в безоблачную, безветренную синеву («как будто мир сотворили заново»), и ему казалось, что эту безграничность видят не только его глаза, а все тело.

Из комнаты заиграла скрипка. Не в силах оторвать взгляд от неба, Александр попятился в комнату: шаг, другой, третий, пятый – комната.

«Маленькая ночная серенада».

Звук разрастался из-под кровати. Это была уже не скрипка, а целый оркестр.

Громкость повышалась, повышался и уровень ярости в Александре, всего лишь минуту назад – беззлобном.

И вот уже небо забыто. Улыбка сметена с лица гневом. Александр достал тапок, чтобы изгнать музыку.

Под кроватью сидел его кот Марсик. Смотрел на хозяина сонно-равнодушными глазами. Моцарт звучал из него.

Александр отпрянул, сел на пол и оглядел комнату: от вещей и стен исходил оранжевый блеск.

«Я так хочу избавиться от твоих страшных даров», – сказал чей-то медный голос то ли слева, то ли справа, то ли внутри, и где-то рядом вспыхнуло: «Ваша подруга изумительна», и раздался многоголосый грохот: «Ты пойми, нет, ты пойми, а я, а я, а я», и Александр почувствовал, что снова лежит на кровати, в поту и в слезах, и ночь темна, и музыки нет.

Тишина приковала его к кровати, не давала пошевелиться.

Две старушки – крохотные – пронеслись мимо люстры. Откуда-то он знал их имена: Клодетта Степановна и Татьяна Аллегровна. Ростом обе раза в три меньше Ганеля.

Одна – неистовая, другая – спокойная. Одна – в парике, кокетливом и кудрявом, другая – с каштаново-седыми волосами. Клодетта Степановна – с глазками, глубоко посаженными и как будто недовольными тем, что на лице они занимают позорно скромное место. Татьяна Аллегровна – с печально-мудрой улыбкой и тонко-злыми зубками.

Они сели по обеим сторонам кровати Александра. Он закрыл глаза, однако ничего не изменилось: старушки сидели все там же и взглядами дуэлянтов смотрели друг на друга.

«Все-таки, Клодетта, странно, почему ты не можешь понять Наташу? – спросила Татьяна Аллегровна ровным тоном, в котором только очень чуткое ухо расслышало бы нотки презрения к собеседнице. – Наташа ищет в людях то, что другие ищут в наркотиках».

«Сложна, ох, сложна б…ь-то наша!» – с удовольствием выругалась Клодетта Степановна и злобно сверкнула глазами – сначала левым, потом правым. Посверкав, достала из парика маленькую пилочку и брезгливо стала полировать ногти.

Татьяна Аллегровна проигнорировала сарказм и сказала веско: «Наташа это делает в надежде понять себя. Она остановится, когда сможет сказать себе: "Я – свершилась. Вот сейчас наконец мое "я" – свершилось". А наш Александр не дал ей такого шанса. Он слишком озабочен пестованием своего "я"». «Не о нем речь!» – злобно прервала Клодетта Степановна.

Татьяна Аллегровна степенно продолжила: «Он не дал ей обрести себя, и она отправилась…» – «В другие постели». – «Вульгарно». – «А без участия передка ей свое истинное "я" не обрести? – хохотнула Клодетта Степановна. – Вот тебе она изменяла? Тебе?» – «Она всем изменяла», – с достоинством ответила Татьяна Аллегровна. «Так чего ты наши головы морочишь?!» – Клодетта Степановна решительно тряхнула головой – искусственные кудри гневно качнулись. Этот жест значил, что она убеждена: такая голова создана не для того, чтобы ее морочили.

Татьяна Аллегровна усмехнулась невозмутимо: «Наташа верит, что какой-нибудь человек или встреча проявит ее, как негатив. Она страдает от безликости. Хочет обрести очертания». Клодетта Степановна захохотала – раскатисто. Хотела что-то сказать, но фыркнула и продолжила полировать ногти. Заметив, что пилочка не помогает, вгрызлась в указательный палец: зубы с тихим хрустом обкусывали ноготь кусочек за кусочком. Она оглядела обработанный палец и с удовлетворением заметила: «И зачем мне салоны красоты? Сама могу навести шарман, да ведь, Таня?»

«Ты не понимаешь метафизики взаимоотношений», – упрекнула Татьяна Аллегровна. «Зато я физику взаимоотношений понимаю. – Клодетта Степановна потянулась было к краю простыни, чтобы высморкаться, но передумала. – Ах, она хочет обрести очертания! Страдает от безликости! Ё-моё! Вот сейчас ее в постели Ипполит Карлович ваяет. Повсеместно. Многократно. Он ее освоил и присвоил. Освоил, как месторождение. Присвоил, как чужой счет в банке. А она только рада присваиваться. Вот прямо сейчас – ох, как рада!»

Оранжевая вспышка осветила старух и ослепила Александра – его глаза заболели нестерпимо. Старухи поменялись местами на кровати, но как будто не заметили этого.

«Короче, дорогая моя, – продолжила Клодетта Степановна, – Наташа женщина не просто легкого поведения, а, я бы сказала, невесомого. Это я так говорю, чтоб твой слух тонкий не поранить. Ты знаешь, что я о ней думаю. А вот вся эта лирика – песни западных славян». – «Клодетта, что ты имеешь в виду?» – «Я имею в виду: не надо ля-ля». – «Ты сама не знаешь, что говоришь», – начала Татьяна Ал– легровна, но была перебита: «Помнишь, как Наташа с Сашей словами играли: запястье – женского рода, глотка – мужского, лодыжка – женского, пах – мужского? Ах, восклицали они, кто это придумал называть части мужского и женского тела одинаковым именами! Ах, какой грубый вкус был у тех, кто создавал слова! А вот сейчас все это, все это – и женское и мужское – обцеловано и облапано. И только это правда. Наташа просто любит, чтобы ее трахали. Трахается она отважно, что правда, то правда. Но это лишь подтверждает, что она безнадежно глупа». «Смелость и легкий идиотизм часто ходят, взявшись за руки», – не без иронии молвила Татьяна Аллегровна, явно имея в виду уже не Наташу, а свою собеседницу. «Злобная ты… тихоня… – сверкая ненавистью, ответила Клодетта Степановна. – Что вообще ты делаешь в моем эфире?» – «У нас один эфир». – «Э, нет! Разный! Разный! Разный!» – залаяла Клодетта Степановна, подлетела к Татьяне Аллегровне и влепила ей размашистую пощечину. Та тонко и скорбно взвыла, и старухи растворились в оранжевой вспышке.

Тишина разрасталась из-под кровати – в комнату. Растекалась по полу, обволакивала стены, оглушала Александра. Но она царила недолго: сначала вдали, потом все ближе и ближе, застучал-забарабанил-заистерил дождь. Александр увидел, что на соседней подушке лежит огромный, покрытый слизью дождевой червь. Дряблое тельце в маленьких земляных комочках уходило под одеяло. Слабой рукой Александр попытался откинуть одеяло, но его остановил страх – он почувствовал, как его обволакивает, обступает, окружает слизь: там, под одеялом, тело червя срасталось с его телом. Стена вспыхнула, и Александр различил, что она усеяна человеческими лицами. Бесчисленные губы шевелились и что-то шептали нестройным хором, все громче, все громче и громче. Что они говорили, он разобрать не мог. Вроде бы про страшные дары. Или черные дыры. Или жуткие кары.

«И кончится спектакль», – спокойно и светло проговорил Александр, сидящий напротив на другом конце кровати. Он был одет в оранжевую одежду – легкую, свободную, как ряса священника неизвестной религии. Ряса слепила. Едва он сказал: «И кончится спектакль», как стена изгнала своих гостей.

«И все успокоятся, – продолжил Александр оранжевый. – Все. Потому что мир стремится к покою. И Наташа тоже, она же часть мира». – «Я вижу, как она стремится к покою, – усмехнулся Александр лежащий. – И когда же она успокоится?» Ненадолго задумавшись, оранжевый ответил: «Слово, которым Бог сотворил мир, будет произнесено снова, все другие слова сгорят в его огне, и успокоится филологический пыл твоей Наташи». Александр лежащий нахмурился: «Не понял я». – «Тогда скажу так: как только ее перестанут беспокоить слова, исчезнет и любовное беспокойство». – «Ты уверен?» – «Я говорю только то, в чем уверен. И все сойдется в одном мгновении, где не будет ни настоящего, ни прошлого, ни будущего – времени больше не будет. Не будет добра и зла, предательства и верности, и успокоится Иосиф Флавин. Ведь так и было до сотворения времени: потом затикали часы, явился дуализм и томление духа, и начались мучения Иосифа». – «До него мне нет никакого дела!» – «Зря. Он глубоко связан с твоей жизнью. Разве и ты не мечтаешь о том, чтобы течение часов исчезло в одном неуходящем мгновении?» – «А разве я об этом мечтаю?» – «И ты, и Сильвестр, и Сергей, и Ганель – все мечтают об этом. Ты отвечаешь за то, чтобы ваша общая мечта сбылась». – «Все мечтают об этом?» – «Мечты о рае адски разнообразны. Но о том, чтобы упразднить противоречия и оказаться в вечном теперь, мечтают все. Ты знаешь, что такое вечное теперь? Нет? Скоро поймешь». – «Пойму в театре?» – «Да, там. Тогда-то и кончится спектакль». – «Мне такие ребусы не по силам». – «Да ты сам себе их задаешь. Все твои друзья и враги несчастны, потому что сопротивляются главному знанию. Зато в частностях все просто асы. Вот если бы Ипполит Карлович знал, что смерти нет, ты был бы сейчас с Наташей». – «Сколько сложностей вокруг одной кровати… – усмехнулся Александр лежащий. – А что сейчас происходит между ним и Наташей? Прямо сейчас?» – «Что такое сейчас? – задумчиво проговорил оранжевый. – Свет звезд доходит до тебя, когда этих звезд нет уже миллионы лет. А для тебя они светят сейчас. И свет их – есть. Ты видишь вокруг сплошное прошлое, а оно для тебя настоящее, то есть подлинное, если следовать логике языка… Хорошо, не отворачивайся так скорбно, мы не будем следовать логике языка. Подойди к окну, посмотри на звезды». И Александр мгновенно соскользнул с кровати, открыл одну занавеску и увидел то, что так ценил Кант: звездное небо над головой. «Вот сейчас ты видишь на миллионы лет назад. Ты пророк наоборот, да все вы такие… Вот подумай об этом и спроси себя: что такое сейчас и что такое есть? Мы никогда не узнаем ответы. И разве, понимая это, можно с таким спокойствием есть пиццу? – Александр оранжевый величественно задумался и сам себе ответил: – Можно».

Тут Александр лежащий (а он снова оказался в постели), услышал ритмично-отвратительный стук. Так постукивает кровать под парой, занимающейся любовью. Разве у Ипполита Карловича могла быть такая разговорчивая кровать? Кровать, стремящаяся выболтать тайны тех, кто на ней акробатствует? Разве не сделана она самыми искусными постельных дел мастерами? Разве посмеет она издать хоть один тихий вульгарный скрип? Конечно же, кровать Ипполита Карловича стучать не могла. Но он все равно слышал этот стук. Эта была кровать-доносчица: она стучала на его подругу.

«Свет, идущий от звезд, долетает до нас, когда этих звезд уже давно нет, – повторил Александр лежащий. – А сколько времени летит стук кровати? То есть все уже случилось и Наташа оделась? А до меня этот стук донесся только сейчас? Или все продолжается и продолжается… В этом отвратительном неуходящем мгновении. О котором мы все мечтаем». – «Не думай об этом». – «Все, что я любил, попало ему в руки, ощупано и оцеловано, он пыхтит в ее ухо, прикусывает сосок, шлепает по заду, и она…» – «…Становится Джульеттой», – улыбнулся оранжевый. – «Да. В сексе и в смерти меня всегда поражало, как все это просто. Хлоп – и спаривание. Раз – и умер». – «Не думай об этом. И у вас не было "хлоп – и спаривания". Вы любили». – «Я любил, я. А тот, кто любит, всегда проигрывает. Этому меня еще индийское кино научило». – «Индийское кино такому не может научить». – «Я вспомнил, как она говорила: "Кто же придумал слово "местоимение"? Мне даже неловко подумать, что оно значит". А теперь я понял. Местоимение – это особняк Ипполита Карловича. Место имения». – «Не поясняй, я прекрасно понял, – поморщился оранжевый. – Зря ты думаешь, что пошлость тебе поможет. Забудь Наташу». – «Это трудно – я слышу стук их кровати». – «Это скрипят качели во дворе». – «Кто-то катается? Ночью? На качелях? Зимой?»

Оранжевый улыбнулся: «Конечно, в это труднее поверить, чем в то, что ты слышишь, как скрипит кровать в центре города». – «Не скрипит! – простонал Александр. – А стучит. Слышу, слышу, рад бы не слышать…»

Александр оранжевый взял мобильный, долго разбирался в записной книжке, начал даже слегка раздражаться, но наконец нашел нужный номер, нажал вызов и заговорил неожиданно хриплым, страдающим голосом: «Мама… Да, знаю, что ночь… Ночь… Я очень болен…Болен… Прямо сейчас… Сейчас… Да, ко мне, да… Один… Спасибо… Жду… – голос Александра снова стал таким же ровным, как прежде. – Осталось только вот что…»

Александр оранжевый прицелился мобильным в червя, лениво извивающегося на подушке. Элегантно замахнулся, элегантно метнул и сказал: «Сейчас приедет мама. Она поможет. Только не забудь о страшных дарах, вверни ей». Александр лежащий пообещал ввернуть.

«Уже ночь, и она взяла такси и едет мимо светофоров мигающих, мимо реклам сверкающих, мимо пешеходов одиноких, мимо канав глубоких…» – Александр оранжевый, становясь все прозрачней, еще долго описывал, как много всего встречается на пути матери к сыну.

Александр лежащий брезгливо наблюдал, как его мобильный, мигающий «мама, мама, мама», исчезает в дождевом черве.

Звонок был пронзителен. Телефон лежал на соседней подушке и сверкал: «мама, мама, мама». Александр, опасаясь, не возникнет ли на подушке недавний гость, протянул руку, нажал кнопку и услышал голос мамы:

– Саша (волнение)! Я давно в дверь звоню (обвинение)… Я уже не знаю, что думать (растерянность)… Ты там?

– Да, я там. В смысле… Сейчас открою.

Мобильный телефон обдал холодом ухо и руку. Александр понял: такого жара в его жизни еще не было. Он попробовал подняться. Не смог. Но открывать уже было не нужно: его мама стояла рядом.

– Ольга Викторовна, – обратился он к ней с кровати. Он часто игриво называл ее по имени-отчеству, но сейчас шутливость тона выглядела неуместной и жалкой. – Так у вас есть ключ от моей квартиры?

– Представляешь, я так долго стучалась и звонила, а дверь оказалась не заперта.

Она окинула взглядом комнату. Заметила следы быстрых женских сборов: открытая помада на полу, разлитая на комоде жидкость для линз и опрокинутая бутылочка с этой жидкостью – у зеркала. Из шкафа торчит прищемленное дверью оранжевое платье. Полузакрытые занавески – очевидно, что кто-то хотел их свести, но занялся срочно чем-то другим, более важным.

Она посмотрела в глаза сына – ей показалось, от болезни они потемнели. Чтобы не напугать его своим беспокойством, кивнула на разбросанные вещи Наташи и как можно беспечнее спросила:

– Ну что, мне нужно сообщать машинисту об оставленных подозрительных вещах?

– Машинист в курсе, – устало ответил Александр, но сумел улыбнуться.

Ольга Викторовна придвинула к кровати стул и села.

– Саша, неужели ты позвонил мне сам? Впервые почти за месяц. Балуешь меня. Гляди, привыкну к такой роскоши. Каждый месяц звонка буду ждать – размечталась, да? Слушай, а чем это у тебя пахнет? Как будто кто-то машину здесь заводил.

– Серой? – Александр, которому минуту назад удалось улыбнуться, сейчас осилил и смех.

– Я соскучилась. Почему ты так долго не звонил?

– Не обижайся, тут такая катавасия…

– Скорее, котомарсия, – сказала мама, кивнув на Марсика. И усмехнулась.

Игра словами! И такая похожая улыбка – высокомерная и в то же время теплая. Зовущая? Да, зовущая. Клодетта Степановна права, его тянет к б…дям. Едва он вспомнил о старухе, как она оказалась прямо у его левого уха и провизжала: «Ты ищешь образ матери в б…дях!» В другое ухо торжественно шепнула Татьяна Аллегровна: «Это мистэрия!» Сказав это, они скрылись в складках одеяла, чтобы никогда больше не явиться перед Александром. Они и так непозволительно долго вокруг него хороводили. А им есть пред кем являться: такими, как Александр, набиты многоквартирные дома от Парижа до Хабаровска.

– Извини, не могу не спросить, где Наташа?

– Ушла.

Ольга Викторовна пересела на край кровати – туда, где недавно гневалась Клодетта Степановна.

– Я не думала, что все так уж серьезно.

Глядя в бледное лицо сына, она подумала: «Наташа ушла, а я ему говорю: не думала, что серьезно… Глупо как…»

– Это не серьезно. Это кошмарно. Мама.

Александр по всем правилам приличия должен был бы сделать хорошую мину при плохой игре. Этого требовали не только приличия, но и сыновний долг: разве можно нервировать тех, кто нас произвел на свет, своими неудачами на этом свете? Тогда они закручинятся, потом обидятся, потом выдвинут обвинения, а потом огласят приговор: дураку – дурацкая жизнь. И снова закручинятся.

Он никогда не беспокоил родителей своими бедами. С одной стороны, не доверял им, с другой – не хотел чувствовать их жалости и боялся вышеозвученного приговора. Но сейчас он не чувствовал ни малейшего желания держаться в рамках приличий. Жар обострил правдивость, усыпил сыновний долг. «Хватить ей врать, что у меня все хорошо, – подумал Александр. – У меня все ужасно, и она в этом виновата». Он захотел бросить ей в лицо свое горе. Обвинить своим страданием. Подумал, что начать надо с того, чтобы взглянуть на мать с осуждением и гневом. И сделал это. Но Ольга Викторовна увидела, что Александр глядит на нее с тоской. Испугалась: поняла, что безнадежно пропустила момент, когда тоска еще не имела такой власти над ее сыном.

– Как у тебя в театре?

– Мама! – закричал Александр. – Дай мне хоть чаю горячего! Что ж ты, не видишь, как мне плохо!

– Саша, ты что? Я же тебе сделала чай – вот он стоит.

Александр увидел: чай стоит рядом. И почувствовал: он пахнет травой. Если бы он был здоров и полон сил, рассвирепел бы: ведь получалось, раз он ошибался насчет чая, значит, все его слова – нелепы. Но рассвирепеть не получилось. Напротив, он еще сильнее обмяк. Александру показалось, что мать заметила борьбу свирепости со слабостью, парадоксально закончившуюся полной победой слабости. Она улыбнулась краями губ. В ответ истерзанная Александрова душа издала стон через истерзанное горло. Мама снова улыбнулась, и тогда он понял уже абсолютно, что такое бессильная ярость. И решил выговориться до дна.

– Благодаря тебе и папе я любил лишь то, что не имеет перспективы. Только червивые отношения. А теперь ты приходишь и удивляешься, что все у меня… так.

Ольга Викторовна отвернулась.

– Ты! – крикнул Александр. – Ты в меня вложила преклонение перед талантом. Пока я разберусь с талантом, которого нет… С любовью, которую ты мне навязала… Пока разберусь, окажусь на два метра под землей. И не доведу даже до середины борьбу с твоими страшными дарами.

Он положил голову на подушку и сказал обреченно:

– Я до конца дней должен служить твоим заблуждениям.

Ольга Викторовна, как это нередко бывало в ее разговорах с сыном, почувствовала себя несправедливо обиженной. Желание защититься пересилило сострадание:

– Ты говоришь, как будто тебе кто-то роль написал. Прости, но я себя виноватой в твоих проблемах не чувствую. Потому что я их, прости, не понимаю. Хотя бы один раз скажи мне, что на самом деле происходит. Скажи, только без театра.

Александр изумился: мать без труда распознала фальшь. Ведь слова про «страшные дары» он не так давно написал в свой дневник, и они ему очень нравились. Писал их от сердца, а сказать от сердца не получилось. И еще он отметил: на мать не произвели никакого впечатления слова про «два метра под землей». Никакого впечатления! И он подумал: «Я самый плохой актер в мире… Премию "Актерский отстой" должны назвать моим именем. И так будет, непременно будет!»

Его почему-то развеселило слово «непременно», он стал повторять его вслух и посмеиваться. Ольга Викторовна видела, что он в полубреду, но не могла простить его упреков.

– Саша, ты меня позвал, чтобы говорить мне гадости?

– Позвал? Не помню, как тебя звал.

– Замечательно. Ты меня и днем-то не зовешь. А потому я и решила зайти к тебе ночью. Сама решила.

– Извини… Я что, болен?

– По телефону ты мне сказал, что болен. Ты не ошибся.

– Я хочу уйти из театра. Вообще уйти.

– Ты же знаешь, как я к этому отношусь.

– Еще как знаю: это позиция побежденного, – он игриво показал на свое тело, будто представил его публике. – Смотри, вот лежит неудачник. Вот эти ноги, руки – в них ничего особенного, и в жизни их хозяина ничего особенного. Тяжело смотреть на сына-лузера? Да? Надо, чтобы я сказал: все изумительно в моей изумительной жизни!

«А вот х…й тебе!» – воскликнул Александр, громко, но мысленно. Воспитание позволяло ему говорить самые оскорбительные слова в адрес близких людей, а вот ругаться матом он не мог. Грубо выругавшись про себя, он почувствовал облегчение и отвернулся к стене.

– Саша, ты чудовищно неправ насчет меня и папы. Ты пойми…

– Нет, это ты пойми! Ты пойми, нет, ты пойми! – вскрикнул Александр и захохотал, для усиления эффекта постукивая себя рукой по ляжкам, накрытым одеялом. Внезапно прекратил и простонал:

– Боже, как все нелепо…

– Ты сам за меня говоришь и на меня же злишься. И делаешь так, даже когда здоров. Если чувствуешь, что тебе нужно уйти из театра, – уходи. Но не думай об этом сейчас. А то еще сильнее заболеешь.

– Ха! – он повернулся к ней, и снова ее поразили темные глаза и сизые круги под ними. – А что же тогда ты меня все время спрашиваешь: как в театре, как в театре, как в театре…

– Я спросила один раз, и я же не знала…

Александр поднялся на кровати:

– Ты топчешься по моей боли! И не знаешь!

И снова все потонуло в оранжевом цвете, и показалось, что мать сделала шаг к двери, но передумала и снова села на стул. Кровать задрожала в ожидании музыки, но ее не воспоследовало. Все рухнуло в тишину – мгновенно. Сколько прошло минут или часов, определить он не мог. Может быть, сбылись обеты оранжевого, и время (на время) исчезло.

– Это проекция, – услышал он голос матери.

– Проекция?

– Спроси у папы, он лучше объяснит. Ты вообще мало с ним говоришь о психологии, а очень зря, – Ольга Викторовна говорила и прикладывала сыну мокрое полотенце к голове. Он почувствовал леденящее блаженство. Вяло потребовал:

– Расскажи ты. О проекции.

– Это когда ты ненавидишь в других людях именно те пороки, которыми обладаешь сам, – мать нежно прикладывала полотенце к его лбу.

«А я было расслабился. Все кончилось вынесением приговора. Я мудак, она прекрасна». Александр почувствовал, что жар одолел прохладу полотенца.

– То есть я фантазирую? Воображение тренирую? Какая поганая проекция! И всего этого, всего, что я видел и чувствовал в моем проклятом детстве, не было? Измены, которые я видел и чувствовал, едва начал говорить?

– И как красиво ты стал говорить! – Ольга Викторовна снова впала в раздражение. – Жаль только, что полную ерунду.

– Я как говорю, так и живу.

– Жаль.

– Теперь ты со мной говоришь таким же точно тоном! Я для того и выбрал ее, чтобы она со мной говорила вот таким тоном!

Ольга Викторовна еще раз оглядела комнату. Александр, не поворачиваясь, сказал:

– Да-да, мне тоже интересно, кому теперь Наташа доверит свой огромный чемодан. Куда его понесет. Кого им премирует.

– Ты, маленький, не думай об этом, если можешь.

В голосе матери прозвучала такая нежность, что Александр невольно повернулся к ней, посмотрел в ее лицо – и почувствовал, что его слезные железы заработали в полную силу.

– Что ты, мальчик, маленький, что ты?

Она прикоснулась к его волосам. Впервые за долгие годы, может быть, впервые с детства он почувствовал, что может плакать, не заботясь о том, что вызовет у тех, кто рядом, смущение, чувство неловкости. Как же он не замечал, что с мамой все еще можно так плакать? Так же, как когда-то давно-давно, когда это было не постыдной слабостью, не жалобой, а единственно верным ответом на то, что с ним происходит.

Мама мягко, почти неслышно гладила его по голове, и Александр подумал, что может быть, он ошибался, и она не требовала от него побед? Может быть, она готова принять как факт, как данность, как истину, что он обычный человек, которому не суждено выскользнуть из серости? Чувствуя, что мама рядом, совсем рядом, так рядом, как давно не была, он начал дремать. Сон уже почти накрыл его, Александр чувствовал, что на этот раз он будет легким и целительным.

Первая волна сна уже накатила, и, пока не хлынула вторая, он медленно произнес:

– Оставайся у меня. Можешь лечь рядом.

– Ты же знаешь, как трудно я засыпаю в чужих постелях.

И хотя в этой фразе не было ничего оскорбительного, Александра ранили слова «в чужих постелях». Вторая волна сна отступила. За ней отхлынула первая. Он отодвинул руку матери и сказал так твердо, как мог:

– Ты прекрасно засыпаешь в чужих постелях.

Тут же захотел извиниться, но счел это малодушием и скорбно засопел. Сопение в любой момент грозило прорваться плачем. И тут воскресла древняя обида.

– Я никогда тебе не прощу, что ты хотела меня убить.

Ольга Викторовна посмотрела на его безвольный профиль, слипшиеся от пота волосы, искривленное страданием лицо, наклонилась и поцеловала его.

– Маленький, когда ты перестанешь об этом думать? – и задумчиво добавила: – И зачем только отец тебе рассказал. Я не понимаю, зачем было это рассказывать. И как можно на эту тему так переживать.

– А может, мне противно, что вы обсуждали, быть мне или не быть? Что я зависел от вашего настроения! Потому меня и колеблет теперь… От любого ветра.

– Ты снова, как на сцене, – Ольга Викторовна уже не пыталась ничего ни доказать, ни опровергнуть. – Пойми же, я теряюсь среди твоих выступлений.

– Это мои чувства!

– Саша, это дребедень.

– Это мои чувства! Чувства!

– Ты страдаешь из-за миражей, – сказала она, и он вспомнил, что почти то же самое говорил Наташе, когда они собирались «на экзамен» к Сильвестру. – Сегодня ты мне преподнес весь букет обвинений. И талант я тебе не подарила, а честолюбие – внушила… Кстати, я не согласна: ты талантливый человек. И любовь какую-то червивую я тебе привила. И какие-то страшные дары. И этот треклятый аборт, мы о нем говорили с папой несколько минут за всю жизнь, Саша, несколько минут, как ты можешь вспоминать эти минуты десятилетиями, ты ведь даже не знаешь, как это было…

Оранжевый свет снова залил все вокруг и внутри Александра, но он продолжал слышать:

– Страшные дары ты преподнес себе сам. Ты давно уже должен был перестать об этом думать. Неужели ничто в твоей жизни не может занять место этой…

– Мама, я же болею! Чего ты хочешь?

– Чтобы ты выбрался из заколдованного круга.

– Когда я выбираюсь, я снова вижу тебя и папу, тебя и папу – вы как охранники моей тюрьмы, и все стены оклеены вашими портретами, и стены моего мозга тоже оклеены вашими портретами.

– Мне жаль, что ты так чувствуешь. Это ошибка.

– Ошибка чувств! И что с ней делать?

– По крайней мере, знать об этом.

– Какая у меня трезвомыслящая мать, – и шепотом добавил: – И как меня тошнит от ее спокойствия.

– Саша, я приду к тебе завтра, принесу еды.

Мать еще раз погладила его по голове, поближе подвинула чай.

– Я пойду, меня папа просил вернуться быстрее.

Александр засмеялся, но сразу почувствовал, что от содроганий болит грудь.

– Пока.

И отвернулся к стене. Почувствовал, что к горлу подступило то мгновение, когда он стоял на Тверской, проводив господина Ганеля, и разговаривал с Сергеем. Тело вспомнило беспричинное ликование. Александр снова почувствовал, что может черпать силу в том мгновении, и снова не понял почему. Он с трудом открыл глаза, с трудом обернулся и увидел, что мать все еще сидит рядом и смотрит на него.

– Мама, я вообще ничего не понимаю.

– Не обязательно все понимать.

Она усмехнулась – краями губ. И поцеловала его.

Провал самоанализа

Ипполит Карлович прощался с Наташей намеренно сухо, словно провожал горничную, исполнившую немного больше обязанностей, чем оговорено в контракте. Сказал, что ее ждет машина, и пожелал «всех благ». Наташа была потрясена этим словосочетанием. Ничего не ответила. Ипполита Карловича совершенно не изумила невежливость гостьи. Снова пожелав ей «всех благ», он удалился. Неспешно.

Выйдя из дома, Наташа увидела в огороженном высоким каменным забором дворе машину, которая должна была увезти ее. Неподалеку стоял отец Никодим и тихо что-то втолковывал незнакомому ей молодому человеку. Священник отчаянно старался сделать вид, что не замечает ночную гостью «недоолигарха». Заметив, что отец Никодим прячет взгляд, Наташа подошла к нему почти вплотную. Тот встрепенулся, словно вор, застигнутый врасплох.

– Не бойтесь, я не благословения подошла просить, а успеха во всех делах вам пожелать. – Наташу саму изумила дерзость, с которой она обратилась к священнику. Видимо, после высокомерного прощания Ипполита Карловича ее ранило любое проявление неблагосклонности.

Отец Никодим с кротостью ответствовал:

– Я буду молиться о вас и о нем.

Наташа отшатнулась от черного цвета его рясы, от его сострадательного взгляда. Быстро зашагала к машине. Села, громко хлопнула дверью, открыла окно и крикнула, заставив шофера вздрогнуть:

– Вашими молитвами! Что бы мы без них делали этой ночью!

Отец Никодим глубоко вздохнул, перекрестил Наташу и машину и вошел в особняк. «Я больше не могу находиться в этом доме. Мое присутствие помогает Дьяволу смешивать зло с добром, делать их неразличимыми, – горестно восклицал он про себя. – Сейчас я скажу Ипполиту Карловичу, что это был последний раз… – Он остановился, и, слегка презирая себя, добавил: – Скажу, что следующий раз будет последним».

Встреча со священником оказалась самим мерзким впечатлением Наташи от посещения особняка. Ей даже стало легко от того, что мутный поток ее чувств и мыслей хоть на время обрел очертания – ненависть к отцу Никодиму. Она возненавидела батюшку так сильно, словно он был виноват во всем. «А в чем это, собственно, во всем?» – спросила себя Наташа. И не смогла ответить. И услышала другой вопрос – от водителя: «Куда вас отвезти?» С растерянной улыбкой проговорила: «Куда угодно». Но, заметив, как в зеркале нахмурились шоферские брови, сообразила, что обладатель бровей понял ее превратно. «Шучу, – сказала она. – Везите на угол Тверского и Тверской». – «В смысле бульвара и улицы?» – «Именно!» Наташа захохотала: ответ шофера показался ей хамски остроумным. «Бульварно-уличные ассоциации я вызываю у этого… рулевого», – подумала она, глядя, как в зеркале заднего вида исчезает особняк Ипполита Карловича. Ей показалось, что очень неприлично звучит «зеркало заднего вида», и она принялась сочинять варианты переименований, но уже через минуту забыла об этой затее.

Она оказалась на перекрестке. Слегка заиндевевшие уличные часы показывали девять. Москва была окутана зимним туманом-смогом, и прохожие казались почти нереальными в светло-сизом утреннем свете. Улыбаясь (мужчины думали – очаровательно, женщины – глупо), Наташа занялась самым трудным и малоприятным для нее делом – самоанализом.

Вчера она не заглядывала в будущее дальше этого утра. Это нелепо, почти невероятно для взрослой женщины. Но это правда. Она принялась мерить шагами расстояние от светофора до магазина «Армения». «Один… два… три…» Этому странному занятию она отдалась с неожиданным энтузиазмом. Как будто самое правильное, что может делать женщина в ее ситуации, – измерять расстояние от магазина до светофора.

Количество шагов от светофора до магазина «Армения» неизменно оказывалось разным. Наташу это развлекло. Она нарекла свое занятие «метафизической математикой». Ведь если даже в таком вопросе, как расстояние от «Армении» до светофора, нельзя установить истину, то можно ли ответить на вопросы более сложные: каких выгод она ждала от посещения особняка и куда ей теперь идти?

«Двенадцать… тринадцать… четырнадцать… Саша… Саша… Саша… Он наверняка… Себя обвинять начнет… Прощения станет просить… Что довел меня до такого… Какая гигантская пошлость… Пятнадцать, семнадцать… Вот черт, снова! Снова шестнадцатый шаг пропал…»

Наташа вернулась к светофору, чтобы посчитать заново. Пухлый мужчина, который вместе с другими водителями покорно стоял в пробке и наблюдал за загадочными передвижениями красивой женщины, кокетливо посигналил ей. Наташа посмотрела в его сторону, неожиданно для себя показала ему «фак», смутилась, потом смутилась, что смутилась, и показала «фак» уже двумя руками. Своей непристойной семиотикой она надолго испортила безвинному водителю настроение. И продолжила занятия «метафизической математикой».

«Один, два…»

И снова остановилась. Ей стало грустно при воспоминании о царственном прощании Ипполита Карловича. «Значит, зря я считаю себя такой уж отчаянной, – набрела на верную мысль Наташа. – Все-таки некоторые надежды на будущее у меня были. Значит, вчера вечером, садясь в эту длинную блестящую машину, – какая марка, кстати, я так и не поняла, – я была уверена, что укачу на ней прямо в мое блестящее будущее. Значит, я рассчитывала, что мои отношения с этим надменным стариком продолжатся?»

Ей нравилось быть циничной. Туман над поступками рассеивался. Сложное представлялось простым. Трагедия – женщина, разрушившая отношения сначала с мужем, а потом и с любовником – показалась ей не стоящей слез и сожалений. Все сожаления и слезы были где-то далеко, не в том мире, где она сейчас сосредоточенно отсчитывала шаги. Зеленый круг светофора мигал в такт ее движениям. Потом загорался красный, светил дольше зеленого, но вскоре и он начинал мигать, аккомпанируя шагам Наташи.

«Двенадцать, тринадцать, устала… Постою и снова начну… Как-то я быстро устаю, странно… Хотя что странного – бессонная ночь…»

Однако еще пару раз пройдясь от светофора к «Армении» и обратно, Наташа поняла, что и постоянных отношений-сношений с «недоолигархом» она не хотела. «Что происходит с женщиной, которая не знает, чего хочет? – вслух спросила себя Наташа на полпути от светофора к магазину. И так же без стеснения вслух ответила: – С ней делают то, что хотят…»

Она помнила, что к Саше ее вело чувство, будто он владеет ключами от ее блистательного будущего. И вот оно, это будущее, которое она получила через Сашу: Тверской бульвар, холод, отсчет шагов.

«Пятнадцать – шестнадцать… Ура, получилось, у меня тоже есть шестнадцать, как у нормальных людей, а дальше у меня есть и семнадцать, и восемнадцать, и девятнадцать…»

Оттого, что циничная версия ее поведения оказалось не вполне верной, Наташа расстроилась. Приходилось искать ответ еще глубже. «Вот наказание! Подросток, честное слово, тридцатилетний растерянный подросток, – пробормотала она и продолжила мысль уже про себя, остановившись у витрины. – Так удалось ли мне, растерянной женщине-подростку, хотя бы расслабиться и получить удовольствие? Так, кажется, советуют насилуемым? Нет, и этого не удалось. Пришлось имитировать. Но какая была кульминация! Бедный старичок! – Наташе нравилось его так называть, хотя Ипполит Карлович ни стариком, ни уж тем более старичком не был. – Уж не оглушила ли я его?» Она снова засмеялась. Задумалась на секунду и захохотала уже совсем беззастенчиво, не боясь показаться странной проходящим мимо людям. И снова: мужчины посмотрели на нее с радостью, женщины – с презрением. Или ей почудилось?

Захохотала она, вспомнив, как перед сближением Ипполит Карлович степенно проговорил: «Теперь я пойду в кабину. Душевую». Он произнес это так торжественно, словно оповещал о передвижении войск. Причем как минимум – ракетных.

Его поведение было намеренно асексуальным. Комплименты – однословными. Они касались частей ее тела. Одно слово – одна часть. Вспоминать их смысл и звучание Наташа не хотела.

«Он не может не понимать, что смешон в постели. Именно смешон. Он исполнял роль… Вот кто он был? Совокупляющийся небожитель. – Наташа была рада, что нашла точную формулировку. – Что-то древнегреческое было в нашей близости… Секс бога и смертной женщины… Кто же родится от нашего союза?»

Странно, что Ипполит Карлович не пожелал предохраняться. Хотя оба рисковали в равной степени, Наташа была изумлена именно его решением. Словно столь богатый человек имел гораздо меньше прав рисковать собой. А ее возможная беременность? Почему он об этом не подумал? Ведь если небожитель сделал ей сына, она получит божественные алименты…

Совершающей светофорно-магазинную прогулку Наташе было ни грустно ни весело, ни хорошо ни плохо. Ее нынешнее состояние можно назвать бесчувствием. В общем-то и с мыслями было не густо. Прогноз последствий поступков, анализ их причин – все это не давалось ей раньше, не далось и сейчас.

Обычно она с удовольствием выслушивала мужчин, которые объясняли ее часто нелогичное поведение. Но Наташе просто льстило, что они так внимательны к ней. В их словах она находила мало смысла. Их объяснения были очень мужскими и основывались на ошибочном посыле: Наташа, как все простые смертные, что бы ни делала, стремилась улучшить свое положение. Но как она могла его улучшить, если не знала, где для нее находится это лучшее?

Наташа вспомнила, как несколько лет назад на вечеринке человек, который знал ее лучше всех, ее муж, сказал своему другу в припадке пьяной откровенности, не стесняясь ее присутствия: «Не надо видеть загадки там, где ее нет. Наташа гораздо проще своих поступков». Эти слова она запомнила. Ей показалось, в них больше правды, чем в каких-то уж очень художественных интерпретациях ее в общем-то незатейливого пути. Но сейчас желания Наташи не были совсем бесформенными. Сейчас ей хотелось быть уверенной, что вечером она не останется одна. О том, чтобы идти к Саше, не могло быть и речи.

В душе ее снова мелькнул образ мужа. Адрес вечернего приезда прояснялся.

Наташа взглянула на часы (инея на них уже не было): без пятнадцати одиннадцать. Значит, она почти два часа безуспешно пыталась понять себя и измерить это чертово расстояние. Раз попытка самоанализа снова провалилась, она решила упорствовать в другом деле и довести до победного конца хотя бы расчет шагов. Тем более что до репетиции, а значит, и до встречи с Сашей оставался целый час. И Наташа, глубоко вдохнув холодный воздух и выдохнув теплый, снова пошла в математическую атаку. «Один, два, три…»

Алкогольные облака

Господин Ганель шел из дома в кафе «Пушкин», то есть примерно к тому месту, где предавалась метафизической математике Наташа. Он хотел за чашечкой эспрессо привести мысли и чувства в порядок.

Карлик был бледен. Он плохо спал этой ночью. Переживал за друга, боялся даже представить, что перенес Александр. Но мысль упорно, всю ночь – во сне и наяву – возвращала его к Саше. Господин Ганель засыпал, и ему снилось, что над Александром глумятся две пожилые тетки: они с двух сторон шептали ему какие-то мерзости, от которых ему было физически больно. И друг его кричал. И Ганель просыпался.

Проснувшись в ночи, он хотел позвонить Александру, но хорошее воспитание оказалось сильнее желания безотлагательно помочь другу. И он засыпал снова, и видел, как на огромном оранжевом поле неизвестный ему безликий человек указывает Александру на звезды и требует забыть о какой-то стучащей кровати.

Вспоминания о сновидениях были так тяжелы, что господин Ганель понял: он не в силах дождаться, когда увидит Сашу в театре. Он остановился у огромного тополя, повернулся так, чтобы ветер дул в спину, а не в лицо, и набрал номер. Сквозь негромкое завывание ветра он услышал слабое Сашино: «Как же я рад вам, господин Ганель».

– Я тоже очень рад, как вы?

– Хотите спросить, как я перенес случку Наташи и нашего спонсорá?

Александр почему-то сделал ударение на последнем слоге, а господин Ганель не нашел ничего лучше, чем поправить его:

– Спóнсора.

– Да, вы правы, спóнсора… Отвратительно перенес я их случку, – Александр говорил каким-то пустым голосом. – Но живой я, живой. Может, даже в театр приду.

– Саша, я прошу, возьмите отпуск на время, на долгое время. По состоянию здоровья. Сильвестр поймет, я обещаю, я все сделаю, чтобы он понял вас…

Александра кольнуло, что господин Ганель обещает повлиять на позицию и даже на чувства режиссера. Но гораздо сильнее его кольнуло другое – что ему советуют самоустраниться, исчезнуть.

– Я привел ее в театр, секс со Скруджем ей устроил, а теперь мне что? Катиться колбаской по Малой Спасской? Представляете, как я качусь колбаской? Ха! Это зрелище. Знать бы хоть, где эта Малая Спасская. Вы знаете?

– Я не знаю, где Спасская, – господин Ганель страдал. – С каким Скруджем вы ей устроили, я не понимаю… – растерянно спросил он.

– Со Скруджем МакДаком! – крикнул Александр и нажал на сброс.

Господин Ганель заметил Наташу, совершающую паломничества от светофора к магазину «Армения» и обратно. Карлик решил свернуть в ближайший переулок. Но подумал, что Наташа его уже, скорее всего, заметила, а потому изменение маршрута будет выглядеть нелепо. И он направил шаги навстречу той линии, которую упорно прочерчивала Наташа.

– Добрый день, – сказал он, едва заметно улыбнувшись.

Наташа невероятно обрадовалась господину Ганелю.

– Добрый! Какими судьбами?

– Я живу недалеко.

– В самом центре! Вы состоятельный человек!

На секунду господин Ганель почувствовал жалость к ней, но тут же его настигло воспоминание о недавнем разговоре с Сашей. И он нахмурился, мгновенно напомнив Наташе, как сдвинул брови шофер Ипполита Карловича. «У всех теперь при виде меня брови срастаются», – подумала она и задорно спросила:

– Могу я вам составить компанию?

Господин Ганель подумал: «А ей идет мороз, в театре она не такая привлекательная. А может быть, ей идет несчастье? Бывает такое?»

– Ну же? – слегка капризно настаивала Наташа. – Могу составить компанию? Нам же по пути?

– Конечно по пути, конечно можете, – как-то излишне поспешно ответил господин Ганель. И они зашагали к театру.

– У Ипполита Карловича великолепный особняк, – вдруг бросила Наташа как бы между делом, не поворачивая головы.

– Вы уверены, что об этом нужно говорить? – робко спросил карлик.

– Ведь вы только об этом и думаете. Почему бы и не поговорить?

Господин Ганель заметил, как от ее лица отлетело облачко пара. Его дыхание не порождало таких явлений в атмосфере. Он даже специально мощно выдохнул, чтобы проверить, каким будет атмосферный результат. Из его губ вырвалась едва заметная малопривлекательная струя. Облачка возле губ разгоряченной Наташи были гораздо плотнее и изящнее. Карлик вдруг подумал, что в такую женщину можно влюбиться. «Даже воздух, который она возвращает Тверскому бульвару, соблазнителен!» – подумал господин Ганель. И, грешным делом, запомнил момент, когда на Наташином лице отразился сплав отчаяния, дерзости и растерянности. Это мгновение показалось ему весьма эротичным. Он нередко фиксировал в сознании – до черточки – женские лица. Господин Ганель называл это «сделать эротическое фото на память». Лица ему было достаточно. Увидеть большее он не рассчитывал. Вернее, большее он видел, но уже в своих фантазиях.

Женщины были бы потрясены, узнав, в каких дерзких грезах они принимают участие. Эротический фотоальбом господина Ганеля был, надо признаться, подростковым. Он спасал женщин от злодеев и одновременно сам был злодеем. Похищал их, заковывал, наслаждался ими, потом снова спасал, вызывая у них невыносимые перепады эмоций – от благодарности до ужаса. Коварный ли маньяк, благородный ли спаситель – повелителем в этой эротической вселенной был он, господин Ганель.

– Так почему бы не поговорить? – повторила вопрос Наташа, зашла чуть вперед и посмотрела на него в упор: пронзительные глаза глядели с вызовом, но на дне их таилась мольба, которую господин Ганель то ли действительно увидел, то ли придумал для пущей эротичности своего фотоальбома. К этим молящим глазам он тут же добавил две, нет, три слезы. Разорвал на ней одежду, что было непросто – шубка, потом кофточка, а он все-таки не силач. Но воображение справилось с задачей. На прекрасные запястья надеты кандалы. Покоренная Наталья спросила снова – тихо, обреченно:

– Так почему бы нам не поговорить? Вы же все время об этом думаете?

– Я не люблю выяснять отношений, – сказал господин Ганель, любуясь облачками, вылетающими из ее губ. – Тем более чужих отношений. Простите меня, я вижу, вам плохо, но помочь не могу.

– Мне плохо?! – Наташу оскорбила жалость карлика. К презрению она была готова, к жалости – нет.

– Вот видите, Наташа, – начал карлик, и она отметила, что господин Ганель впервые за все время знакомства назвал ее по имени. – Видите, я только одно лишь слово о вас сказал, а вы уже обижаетесь.

– А вам разве не интересно, почему у нас с Сашей все так получилось?

Ветер донес до господина Ганеля запах алкоголя. Очаровательные облачка, которые порождала Наташа, были высокоградусными.

– Наташа, если вы явитесь в театр пьяной, – она посмотрела на него с «очаровательным гневом» (именно так он подумал), и господин Ганель сформулировал иначе: – Не совсем трезвой, то это будет последний день вашей службы у нас.

Чувствовалось, что ему при любых обстоятельствах нравится говорить про знаменитый театр – «у нас».

– Я не думаю, что меня могут уволить. Теперь. Когда я стольким пожертвовала ради театра… Я, может, сама кого-нибудь уволю.

Наташа смотрела на господина Ганеля с каким-то отчаянным вызовом.

– Наташа, вы не сможете быть стервой. Даже не пытайтесь.

– Почему вы так говорите со мной? – Облако Наташи. Восторг Ганеля. – И с чего это у меня не получится стервой быть?

Снова облако. Снова восторг.

– Сил у вас на это не хватит. Простите за прямоту.

Дальнейший путь к театру они преодолевали молча. Когда вдали показались театральные афиши и засияла надпись «Художественный руководитель лауреат Государственной премии России Сильвестр Андреев», Наташа спросила:

– А почему вас все называют господин? Почему не просто Ганель?

– Началось все с издевательского прозвища. Мол, такой крошечный, а господин, – охотно объяснил карлик, не удивляясь неуместности вопроса. Он говорил, любуясь ее профилем. – А потом меня стали так называть уже не в насмешку. Я и не заметил, как смешное превратилось в уважительное. Мне кажется, что в уважительное. Не противиться же мне этому имени?

– Что вы! Господин Ганель! Только так вас и надо называть! Даже если бы вы сменили имя, я бы упорно называла вас господин Ганель! Вы, наверное, единственный из моих знакомых, у кого имя так подходит к облику. Как влитое, – улыбнулась Наташа, и карлик подумал, что на месте Саши простил бы ее. За несколько вдохов и выдохов.

– Я слышал, что вы как-то особенно внимательны к словам. Для актеров это такая редкость сейчас, – вдруг похвалил ее господин Ганель. Сострадание и вожделение были соавторами этого комплимента.

Наташа уловила совершенно неожиданную интонацию, с интересом глянула на господина Ганеля и мгновенно угадала, что с ним происходит. Она решила отложить до лучших времен свое наблюдение: о воспламенившемся карлике она если и подумает, то не сейчас.

Господин же Ганель с удовольствием втягивал аромат порождаемых ею алкогольных облачков и думал: «Удивительная женщина! Даже перегар от нее какой-то шанельный».

Когда они подходили к театру, из машины, что стояла у служебного входа, вышел Александр. Был он небрит и еле волочил ноги. Черная неуклюжая шапка, потертая коричневая дубленка, грубые оранжевые рукавицы – эти вещи Наташа давно забраковала. Настаивала, чтобы Александр их выбросил. Но он их хранил, и вот их час пробил: они стали символом его бунта. И вместе с тем – трауром. Его комическим трауром.

Господин Ганель, с таким вниманием относящийся к внешнему виду, был поражен обликом друга. А первое, что подумала Наташа, увидев Александра: «Он же последние деньги потратил на такси». Второе: «Он стал призраком блошиного рынка». Наташа невольно улыбнулась. И снова почувствовала бесчувствие.

Господин Ганель хотел было проскользнуть в служебный вход, но ощутил, как Наташа крепко сжала его руку. Он остановился. Бесформенной громадой подошел к ним Александр.

– Приветствую, – мрачно и гордо произнес он и медленно прошествовал в театр.

Румянец заполыхал на щеках Наташи. Глаза смотрели вниз – на смешанный с грязью снег. Фотоаппарат господина Ганеля защелкал с удвоенной силой. И только когда Наташа отпустила его руку и, не говоря ни слова, пошла в свою гримерную, он осознал, сколько боли было в глазах его друга.

Джульетта сама нас нашла

Зрительный зал был полон актерами. Сильвестр оглядел свою паству и потребовал:

– Внимание.

Паства притихла мгновенно.

Карлик сидел в самом дальнем ряду. Он принял решение вообще не смотреть в сторону Наташи. Со своим другом он вместе не сел, потому что ему было стыдно за только что испытанные чувства. Рядом с Александром, которого сегодня все избегали, села Нинель Стравинская.

Наташа выбрала место отдельно от всех во втором ряду. Через два ряда от нее – Сергей Преображенский.

– Сегодня мы наконец-то обрели Джульетту, – намеренно будничным голосом произнес Сильвестр. – На роль юной Капулетти назначается Наталья…

Паства охнула и замерла.

– Как ваша фамилия, Наталья?

Наташа обернулась, ожидая, что увидит тезку-счастливицу, с которой Сильвестр решил поиграть в игру «я забыл вашу фамилию». Наташа приготовилась ревновать, ведь втайне, совсем втайне, она мечтала об этой роли. Внезапно она почувствовала, что именно ее со всех сторон прожигают ревнивыми взглядами.

– Наталья, вы свою фамилию забыли?

Сомнений не было: Сильвестр обращается к ней. И часы бесчувствия для Наташи закончились. Из глубин ее существа поднялось ликование, его срубил страх, мелькнула надежда, взмыла вина, явилось самооправдание… Да. Ее путь к роли был сложен. Но когда она, впервые придя к Саше, подумала: «Это мой год», – она не ошиблась. Получается, что таким причудливым, таким непристойным путем Саша привел ее к роли.

– Вы должны простить, что я не помню вашей фамилии, – сказал Сильвестр. – Вы ведь так недавно в театре. Вы покорили меня исполнением роли Джульетты в моем кабинете.

Кто-то тихо и гнусно хохотнул в полутьме зала. Господину Ганелю показалось, что Сильвестр говорит намеренно двусмысленно. И вместе с тем открыто дает понять, что назначает на главную роль актрису, даже фамилии которой не знает. Режиссер говорил как бы не с Наташей, а поверх нее.

– Когда вы исполняли роль Джульетты в моем кабинете, я подумал, зачем искать уже найденное? Джульетта сама нас нашла.

В душах женской части труппы пронеслась обида: «Да за какие такие заслуги!» В мужских душах пронеслось в общем-то то же самое.

– Сергей Преображенский сегодня останется до полуночи. Мы вместе пройдем все парные сцены, все сцены Ромео и Джульетты. А через десять минут начнем репетиции массовых сцен. Пока можете подготовиться. Я скоро вернусь.

И Сильвестр вышел из зала.

Труппа загудела, зажужжала, всеми жалами впилась в новость. Наташу никто не стеснялся. Никто не поздравлял. Она слышала намеренно громкие фразы: «Чему удивляться? Она сегодня ночью доказала право быть Джульеттой». – «Ой, прекрати, как будто она первая это доказала. Другие вот доказывали-доказывали, и ничего». – «А вы ее видели в каких-то ролях?» – «Да ее никто на сцене не видел». – «Как? А Сильвестр?» – «Так то в кабинете!» – «А, ну да, ну да!» – «Прекратите, она прелестная девочка». – «Прекрасный повод для такой роли». – «А Саша-то, Саша, смотрите, не пошевелился даже, бедный…» – «Да может, он богатый. Теперь-то». – «Нет, это совсем низость». – «А сидеть и бледнеть тут перед всеми – это не низость!» – «Это высость». – «Ой, не мелите вздор». – «Я мелю?» – «Вы мелете». – «Хорошо, пусть так, пусть я мелю, а у вас голос писклявый». – «Пискля-я-явый?» – «А какой же? Это все знают. Я от лица всей труппы вас прошу – хотя бы в сцене бала не надо попискивать! Зачем, ну зачем вы пищите, когда танцуете, дорогой мой? Это нас всех сбивает с ритма». – «Да он нарочно пищит». – «Я не нарочно! Да я вообще не пищу!» – «А вот сейчас, по-вашему, что вы делаете? Вы что, у мышей уроки мастерства брали?» – «Господа, вы что, с ума сошли, опомнитесь, вы же в театре!» – «Действительно, стыдно. Спасибо, что вы нас осадили. Теперь вы наша совесть. Назначаем вас. Раз других ролей для вас не нашлось…»

Самые умные смекнули, что назначение Наташи – вызов «недоолигарху». Сильвестр доводит ситуацию до абсурда: ночью особнячок, а наутро – Натали, получи главную роль! Скорее всего, это очередной ход в битве с Ипполитом Карловичем, о которой знал уже не только весь театр, но и вся театральная Москва. Только в чем смысл этого хода? Какова цель? Никто понять не мог.

Наташа, пунцовая от позора и успеха, подошла к Сергею, который, конечно же, не участвовал в жужжании. Он читал газету. Не демонстративно. Просто читал. Наташа, не здороваясь, стала что-то сбивчиво говорить ему. Положила руку на плечо. Сергей отложил газету в сторону и еще вальяжней раскинулся в кресле. Улыбнулся ей одной из самых обворожительных своих улыбок.

«Хорошо бы сейчас умереть», – закрыв глаза, подумал Александр. Но не умер.

Стравинская, сидящая рядом с ним, вздохнула и сказала:

– Можете мне поверить, все будет совсем не так, как сказал Сильвестр. Он явно что-то затеял и морочит нам головы. Нам придется несладко. А Сильвестр еще ярче засияет. Помяните мое слово.

– Что же сейчас с ней творится? – прошептал Александр.

– С Натальей? – сухо переспросила Стравинская. – Да, ей не позавидуешь. Хотя поглядите на актрис – все завидуют. И актеры. Они, наверное, все еще верили, что Джульетту будет играть мужчина. Ой, какое же глупое, глупое место, право слово, – вздохнула Стравинская и медленно поднялась с кресла.

Александр был благодарен ей, что она не упрекнула его, не напомнила о своих словах: «Я же говорила вам: нельзя приводить в театр любовницу, тем более в вашем неокрепшем еще положении». Но ум Нинель Стравинской был занят более важными вопросами, чем личные драмы Саши и Наташи. Уходя, она сказала Александру о том, что ее действительно волновало:

– Это последние дни нашего театра.

Растерянная судьба

Когда мы говорим – «это судьба», то всегда имеем в виду что-то величественное. А судьба Дениса Михайловича имела облик растерянной женщины. Он всегда это знал.

Он знал, что дверь за Наташей захлопнулась не навсегда. И в этот вечер она раскрылась – робко.

В тишину проник стук двери, звук открывающихся сапог, смущенное покашливание. Денис Михайлович не решался выйти из спальни, где сидел в полутьме. Наконец, почувствовав, как Наташе сейчас неловко, он резко вскочил на ноги и быстрым, неуместно решительным шагом вышел в прихожую.

Да. Это она.

Не говоря ни слова, он помог Наташе снять шубку, наклонился, чтобы самому подать ее тапочки, которые до сих пор держал около двери. Она жестом остановила его порыв.

Слов сказано не было – тишина их не допускала.

Но Денис Михайлович чувствовал, что тишина постепенно сдает позиции.

Капитулирует.

Наташа прошла на кухню – «здесь ничто не изменилось!» – и поставила чайник. И когда он начал отчаянно взвизгивать, первым разрушив молчание, Наташа наконец сказала, глядя в темное окно:

– Я теперь Джульетта.

И никогда не отличавшийся остроумием Денис Михайлович вдруг ответил из прихожей:

– Только теперь? Я бы поспорил.

Наташа почувствовала, как тоска и ликование схлестнулись и погасили друг друга.

Денис Михайлович страшился подойти к ней. Он наблюдал на кухонном пороге, как растерянная женщина оглядывает их общее жилище. Общее? Снова общее? Денис Михайлович с осторожностью вступил на территорию кухни, чувствуя, что в этом пространстве надо двигаться так, словно в любой момент оно может исчезнуть. Он даже не решился сесть на стул. Ему показалось, что слишком реалистичный скрип разрушит то, что волшебным образом возникает сейчас на этой кухне.

– Я хочу посмотреть фотографии, – вдруг сказала Наташа.

– Фотографии? – тихо переспросил он.

– Да, где я в роли Джульетты, в том спектакле.

– Я принесу.

Наташа благодарно кивнула, и Денис Михайлович вышел тихим, мелким шагом. Не зажигая света в спальне, нащупал альбом и понес его обратно, с ужасом – «начинается у меня шизофрения!» – чувствуя, что боится увидеть пустую кухню.

Он остановился в прихожей. Прислушался. Легкий стук чашки о блюдце. Неглубокий вздох. Звуки есть – будет и глазам радость. И он уже смелее вошел, увидел Наташу, протянул ей альбом со студенческими фотографиями. Она, конечно же, заметила, как неловко муж подает ей альбом – не решаясь приблизиться, издалека. Этот жест окончательно убедил Наташу, что она принята обратно, принята без сомнений. Более того – с благоговением.

Она раскрыла альбом и увидела себя, двадцатидвухлетнюю, счастливую, на авансцене, с букетом цветов, с горящими от зрительского восторга глазами. Она вспомнила счастье всеобщей любви к ней. Снова почувствовала те мгновения, когда столько людей – одновременно! – восхищенными взглядами, аплодисментами и криками «браво» – уверяли, что ее жизнь приносит им радость. Чтобы снова это испытать – можно прожить безрадостную жизнь.

Наташа закрыла альбом и с нежностью посмотрела на мужа.

Песнь о баобабе

Александра очаровывали воспоминания о плевке. О великолепном, свободолюбивом плевке официанта, посланном в суп Ипполита Карловича. Их было четверо: прячущийся в коридоре Александр, нерешительный Мориц, его коллега-смельчак Артемий и дымящаяся тарелка. И тут их стало пятеро: плевок, как батискаф, отправился исследовать суповые глубины. Но разбился о поверхность темных вод, предсмертно окружил неровный кусок гриба, элегантный ломтик картофеля – и растворился абсолютно. Однако, исчезнув в суповых недрах, он не утратил своего высокого смысла, продолжая оставаться символом классовой ненависти.

«Не так давно частица этого лихого официанта переселилась в Наташу, – не без злорадства подумал Александр. – И передаточным звеном выступил Ипполит Карлович». Эта мысль так его развеселила, что он истерически, неожиданно визгливо захохотал. Марсик, тихонько лакающий на кухне воду из блюдца, вздрогнул своим черно-белым телом. Не зная, как еще выразить болезненное ликование, Александр с весьма деловым видом сел за стол, раскрыл дневник, потер шариковой ручкой неровно выбритую щеку, и строки понеслись:

«Разве можно высокомерно задирать нос, когда все мы существуем в удручающей, кошмарной близости? Знает ли Наташа, что в ту ночь в особняке отведала плевок официанта? Знает ли Ипполит Карлович, сколько меня той же ночью перешло ему в дар? Ведь всякий, кто целует Наташу, соединяется со всем, что пропутешествовало сквозь ее рот, с тем, кто оставил в ней свою слюну, кто кончал ей между губ… Привет вам от меня, Ипполит Карлович, причем – горячий!»

Александр отбросил ручку в угол стола. «Хватит! Вздора хватит!» – решительно шепнул он, но уже через секунду схватил ручку.

«Но разве только во мне дело? Ипполит Карлович причастился и к ее омерзительно-смиренному мужу. Но разве только в муже дело? Он сроднился со всеми поглощенными ею йогуртами и салатами, пищей диетической и не очень. Но разве только в пище дело? Ипполит, будь он проклят, Карлович, познал даже рвотные массы, что исторгла моя подруга после невоздержанности на банкетах…»

Александр от волнения покрылся красными пятнами. Он тяжело дышал – развенчание кумира давалось нелегко. Процесс расставания для него не закончился: каждая минута передавала следующей, как эстафету, мысль о Наташе. Александр попытался ввести в это бесконечное расставание хоть небольшой элемент игры. «Тот, кто узнал ее после меня, узнал и меня… Выходит, той ночью Ипполит Карлович и до меня добрался? То-то я себя неважно чувствую…»

Получилось. Крохотное, но эпохальное событие: он впервые за последние дни попробовал пошутить. И не пытаясь вчувствоваться – лучше ему стало от этой первой остроты после несчастья или, напротив, гаже, – Александр продолжил писать: «Я узнал всех, кто наследил в моей подруге. Весь лихой мужской ансамбль ее имени. Ансамбль? Нет. Это акробаты, которые демонстрировали высший пилотаж во владении своим и ее телом. Это кулинары, которые слизывали с нее взбитые сливки и горячий, предельно горячий шоколад. Это армия импотентов, которая безуспешно билась у самых ее врат… Я узнал их всех, всех граждан ее сексуального государства, когда узнал ее».

Александр прекратил писать, заметив, что он словно произносит публичную речь. Как будто где-то рядом находится чуткая к его словам аудитория оскорбленных своими подругами мужчин-единомышленников. Мелькнула догадка: «Я пишу, чтобы скрыться от самых главных и страшных своих мыслей. Бумага зовет не к самоуглублению, а к побегу от себя. Так чем же я сейчас занимаюсь?» – спросил себя Александр, пытаясь быть хотя бы с собой максимально честным.

Он вспомнил, как в пятом классе его друг советовал бороться с безответной любовью. Перед глазами возникла щедро усеянная веснушками физиономия школьного товарища, на которой, как знак причастности к простонародью, красовался нос-картошка. Своеобразный крестьянский герб. Тогда его друг, приблизив нос-герб к уху юного Александра, открыл нехитрый секрет борьбы с любовью: «представь, как царица твоих грез какает».

По сути, он сейчас следовал совету своего школьного приятеля. Александр снова захохотал, но Марсик уже не испугался. Кот сильно поумнел за последние полгода и знал: если хозяин один раз издал этот малоприятный рокот, то уж наверняка издаст его снова и снова. Знал Марсик и то, что вскоре из комнаты раздадутся звуки иные – прерывистые вздохи и всхлипывания, то, что у людей именуется рыданием. Тогда он намеревался медленно пробраться в комнату и долго смотреть на Александра своими мерцающими глазами.

Отсмеявшись всласть, Александр решил придать своим исцеляющим рассуждениям более философский оттенок. Не теряя, однако, спасительного школьного вектора. Он наморщил лоб и крепче сжал ручку – как оружие, которым намеревался нанести удар по тревожащей его проблеме. И стал писать гораздо медленнее. Даже в позе его появилась некоторая величавость.

«Непредсказуемость жизни. Вот что меня завораживает. Кто может похвастаться пониманием взаимосвязи причин и следствий? Только фантазия позволяет нам связывать одни события с другими. А на деле, в реальности, одно событие сеет семена другого, порой совсем иноприродного. Тебе предлагают женскую роль, и отношения с твоей женщиной безнадежно портятся. А потом член Ипполита Карловича отправляется в новое путешествие, роль у тебя отбирают и передают твоей женщине. Несомненно, кто-то всем этим дирижирует, кто-то создает эти немыслимые созвучия: новых ролей и старых членов, дерзких плевков и смиренных супов… Причины и следствия, безусловно, находятся в глубочайшем, неведомом нам родстве. Но что мне с этого? Я несчастная нота в симфонии. Симфонии, которая мне не нравится. Но меня взяли – и я звучу. Довольно противно звучу, не находите? А? Хорошо, друзья! (Он снова обращался к невидимым единомышленникам, или, как он говорил, «единочувственникам».) Отвлекусь от себя, от своей мелодии горя, еле слышной в общей грандиозной симфонии страдания. Вернусь к поиску взаимосвязей причин и следствий. А для этого продолжу ресторанную тему в ее философском аспекте. Откуда человеку знать, что стучится в его жизнь, когда в ресторане ему приносят вместо курицы рыбу? Его гнев вызывает сначала внимание, а потом и улыбку сидящей за соседним столиком девушки, и курица и рыба стоят у порога их романа».

Александр прошептал: «Курица и рыба стоят у порога их романа» и понял, что на сегодня перо надо оставить. Однако после этих рассуждений ему стало легче. Он не без бодрости прошелся по комнате, зачем-то распахнул шкаф, вдохнул запах чистого белья, закрыл и еще бодрее зашагал по комнате.

Не только на диване, кресле, покрывалах, не только на всех вещах, населяющих комнату, но и в шкафу не осталось ароматов его подруги: ее запахи покинули квартиру вместе с ней. «А то бы я, наверное, расклеился», – Александр сделал почетный круг вокруг кресла. «А так – запах чистоты», – круг в обратную сторону. «И никакого запаха женщины», – еще один круг. Если бы Александр знал, что совсем недавно Наташа совершала столь же бессмысленный кросс от светофора к витрине, он бы не удивился. Напротив, это бы подтвердило его мысль о едином ритме, в котором существует все живое. Может быть, если бы Наташа тогда не металась от светофора к витрине, то и он сейчас не кружил бы вокруг кресла?

Продолжая вращаться, он подумал, что таким образом рисует магический круг, сквозь который не прорвется никакая сила, нечистая или чистая. Не прорвется, даже если снова стены комнаты вспыхнут оранжевым светом, и явится этот то ли ангел, то ли черт, который говорил ему… «Кстати, – вспомнил Александр, – он ведь тоже говорил мне о какой-то невероятной близости между мной и даже моими врагами… Забавно. Выходит, мысли, пришедшие в бреду, питают мой разум? То есть, если следовать моей великой теории смешения, болезнь и здоровье – не противоположность?»

И вот тут, в самый разгар его прозрений (когда кресло, если бы могло, уже начало бы гордиться таким количеством кругов почета), на мобильном пиликнуло sms и загорелось имя «Наташа». Он решил стереть sms не читая. Схватил телефон, чтобы уничтожить «последний Наташин след». И все-таки прочел: «Я знаю, ты еще сыграешь Джульетту. Просто сейчас не твой сезон… И вот что я поняла сегодня: я лишь назначена на роль Джульетты. А ты – предназначен».

Боль пронзила душу и тело. «Между ними тоже нет различия!» – успел подумать Александр и, услышав свой стон, рухнул в кресло. Оно всхлипнуло от внезапного обрушения. Возможно, и от разочарования: круги почета завершились. Он понял, что Наташа хочет предстать перед ним в новом для нее образе – в образе стервы. И сама наверняка квалифицирует этот поступок как благородный: она пишет оскорбительные слова (ты, мол, настоящая Джульетта, такая, каких и свет не видывал, короче, ты баба), чтобы Александру было легче с ней расстаться. Значит, и правда все кончено.

Отсутствие ее запаха – навсегда.

Мысль Александра понеслась скачками: «Надо срочно записать, срочно: отсутствие и присутствие – тоже не противоположности… Надо срочно записать, срочно: отсутствие – это что-то такое… это не пустота, а это, напротив, какая-то адская наполненность… такое ощутимое всеми клетками, всей кожей, ощутимое ничто… Надо срочно записать, срочно: отсутствие – не просто тяжелое напоминание о былом присутствии… это зияющая пропасть на месте… баобаба… баобаба? Баобаба? Почему? Вот Наташе бы понравилось слово… Надо послать ей sms "баобаб"… Пусть развлечется».

Радуясь этой идее, он набрал «борбрад», стер, набрал «баоробаб». Посмотрел на это слово с омерзением, снова стер и упорно продолжил набор. Но пальцы совсем не слушались, они заплетались, как язык, как мысль. Наконец почти получилось – «баобабабт». «Послать так? Не поймет. А "баобаб" – поймет?» Мысли разбегались. За одной из них Александр побоялся гнаться, поскольку она устремлялась прямиком в область безумия: «Меня предала Джульетта, уйдя к той, которая тоже меня предала».

Александр решил следовать за другими мыслями. Он чувствовал, что должен, обязан продолжать думать о всеобщей взаимосвязи, об отсутствии противоположностей, о баобабе, в конце концов, лишь бы только внутри него не установилось молчание. Если он перестанет тянуть вот это странное размышление, в его мозг ворвется что-то чужое и властное, и он снова ослабеет, снова заболеет. И он отшвырнул мобильный, снова сел за дневник и стал писать такое, на что следующим ранним-ранним утром взглянул с испугом. И сказал вслух твердо, решительно:

– Мне нельзя быть одному.

Марсик, который уже начал понимать некоторые человеческие слова, был несказанно оскорблен этой фразой.

Бог создал человека не для играний

Ипполит Карлович нажал на кнопку, и тонированное стекло его «майбаха» бесшумно и пафосно опустилось. Высунул руку – на нее в то же мгновение упали несколько снежинок и в то же мгновение растаяли.

– Ты посмотри, – обратился он к сидящему рядом с ним на заднем сиденье отцу Никодиму, – как повалил. Вдруг… Сюрприз. Небесный.

Священник приоткрыл окно и вгляделся в черное, сеющее снег небо.

– Заедь в какой-нибудь дворик, – мягко приказал Ипполит Карлович шоферу. Тому самому, который несколько дней назад отвозил Наташу на угол Тверского и Тверской.

Шофер свернул с дороги, проехал немного, нежно нажал на тормоз, и машина остановилась в одном из дворов. Это был так называемый «тихий центр» – дома солидны, молчаливы, заключены в чугунные заборы. Ни души. Вернее, только три – шофера, священника и «недоолигарха».

Ипполит Карлович раскрыл дверь, вышел и прикрыл ее тихо, стараясь не нарушать воцарившегося снежного молчания. Отец Никодим выкарабкался с другой стороны. Ипполит Карлович запрокинул голову и смотрел на гроздья снежинок. Кружась, они приближались к нему и таяли на его лице. Те, которым повезло больше, садились на его черное пальто и поблескивали в свете фонаря.

– Вот когда. Смотрю так. Не верю, что умру. Это невозможно. И вместе с тем. Несомненно. Как быть с этим парадоксом? А? Святой отец?

– Я не святой отец, – устало ответствовал священник. – И вы не умрете. Не умрете так, как вам кажется. Думайте лучше о том, сколь страшен суд Божий. Настанет час, и вы будете просто одним из подсудимых.

Отец Никодим проповедовал довольно вяло. Без огонька. Он почти совсем разуверился, что его слова смогут обратить к Богу многогрешного «недоолигарха». «Не в коня корм, – хмуро поглядывал на Ипполита Карловича священник. – Не в этого здорового, обожравшегося коня. Сейчас вот прекрасного ему захотелось… Не приведи Господь, еще псалмы петь попросит».

Он вспомнил, как однажды ночью к нему заявился не вполне трезвый, но вполне счастливый Ипполит Карлович. Тогда священник, еще веривший в преображение своего новоиспеченного чада, не подумал бы так, как сейчас: «Ввалился в мой дом… Вина ему мало… Миллионов ему мало… Женщин ему мало… Он еще благодать ощутить захотел. Чтобы все в руках держать – и земное, и небесное». Но в ту давнюю ночь отец Никодим безропотно и даже с некоторым трепетом облачился в рясу, вышел на балкон и громко, победоносно запел: «Слава Тебе, показавшему нам свет!» И занялся рассвет, и плакал Ипполит Карлович, и верил отец Никодим, что чадо его многомиллионное и веру обретет, и страх перед Богом.

Сейчас отец Никодим ни за что не стал бы петь псалом: «Не дам я ему из священнослужителя певца делать. Все равно для него это – художества, а не святые слова». Но разочарован он был не только многогрешным поведением Ипполита Карловича, которое бросало тень на его все менее безупречную пастырскую репутацию. Отец Никодим, по природе своей реформатор и революционер, не оставлял мечтаний «преобразить театр, вверенный Богом моему духовному чаду». Он чувствовал и видел: его мечта – сколь безумная, столь и сильная – все дальше от воплощения. И страдал от этого не меньше, чем от грехов Ипполита Карловича.

«Недоолигарх» чувствовал назревающую перемену в отношениях с батюшкой. Чувствовал Никодимов гнев. Но пока не решил, что предпринять.

– Подсудимый, значит… – повторил он слова отца Никодима, глядя в небо. – Страшишь ты меня. Стращаешь.

– Думайте не о смерти – это миг, а о встрече с Ним – она определит вашу участь в вечности.

– Я бы. Припоздал на такую встречу. Раз совсем не явиться нельзя.

Отец Никодим хотел было возмутиться, но только глубоко вздохнул и тоскливым взглядом посмотрел на посверкивающие в свете фонарей стекла «майбаха». А Ипполит Карлович смотрел в небо и без смущения объяснял священнику, что он предпринимает для опоздания «на встречу с Творцом».

– Так вот. Чтобы оттянуть встречу с Богом. Я купил лабораторию. Приобрел ученых. Обещали через пятнадцать лет найти способ не дать мне уйти в мир иной. Вот в такое бессмертие я больше верю.

– Это большой грех. Искать такое лекарство – большой грех.

– На все воля. Божья. Найдут – значит, была на то его воля. Так?

– Нельзя. Люди должны умирать, чтобы воскреснуть.

Ипполит Карлович вздохнул.

Безветренно. Тихо. Снежно.

Минуту они простояли в молчании.

– Аспирин? – вдруг нарушил тишину «недоолигарх».

– Что аспирин?

– Аспирин греховен?

Священник смутился:

– Нет.

– Тогда и все иные лекарства безгрешны. Будь последователен, святой… отец Никодим… Но я так понимаю. Если мои ученые. Эликсир все же изобретут. Тебе не предлагать?

Отец Никодим промолчал.

– И вообще. Наша болтовня. Так нелепа в этом. Черно-белом. Великолепии. Давай молчать.

«Ты, ты меня просишь замолчать, чтобы насладиться миром Божьим! – горестно воскликнул про себя отец Никодим. – Наша болтовня! Это ты мне говоришь, мне, священнослужителю! Как же я дошел до этого? За тем ли я пришел к нему, чтобы стать слугой его грехов и прихотей? И вот теперь слышу – помолчи, дай мне снежинками полюбоваться?! Еще чуть-чуть – и я покрою позором свой сан. Или уже покрыл?»

Отец Никодим оглядел свою рясу. И даже как будто слегка успокоился – пятен позора на ней не было. Но оскорбление он чувствовал глубокое. Призыв замкнуть уста задел отца Никодима сильнее, чем преступления и прегрешения Ипполита Карловича, большие и малые.

Безветренно. Тихо. Снежно.

Священник переминался с ноги на ногу. Обувь поскрипывала, но звук этот мгновенно угасал в падающем снеге. Ипполит Карлович стоял неподвижно. Поскрипев ботинками, отец Никодим с некоторым вызовом произнес:

– Девушка, которая была у вас, на следующий же день была назначена на главную роль.

«Недоолигарх» не отвлекся от наблюдения за снегопадом:

– Да ты что? Она так одарена?

– Она одарена… Связью с вами, прости Господи!

– Сильвестр так никогда не поступал. Он никогда не назначал. Моих посетительниц. Только на основании посещения.

Безветренно. Тихо. Снежно.

– Ипполит Карлович, – голос отца Никодима задрожал, – если вы не оставите свои прелюбодейства, я буду вынужден оставить вас.

Ипполит Карлович ничего не ответил.

– Вы меня слышите?

– Один на один меня оставишь? С деньгами и соблазнами?

Отец Никодим вдруг подумал, что словосочетание «деньгами и соблазнами» по ритму похоже на «духами и туманами». Не углядев в этой мысли ничего, кроме нелепости, священник разгневался еще больше. Он учащенно задышал-засопел, подыскивая самые хлесткие слова, чтобы достойно ответить дерзкому чаду. Он ожидал, что Ипполит Карлович продолжит оправдываться, но «недоолигарх» снова отдался окружающей красоте.

– Пока я с вами, пока я рядом, получается, я даю вам санкцию на все ваши мерзости! Я покрываю позором свой сан! – выкрикнул священник и снова, не отдавая себе в том отчета, оглядел рясу. – А я индульгенциями не торгую! Прошли те времена! И у нас их вообще не было!

– А уйдешь – откуда знаешь, что я натворю, скольких с собою в ад заберу?

Ипполит Карлович вдруг отказался от своих возлюбленных точек и произнес предложение ровно, на одном дыхании. Отец Никодим заметил эту лексическую перемену, и снова затеплилась неумирающая надежда, что есть смысл в его проповеди. Что не мечет он бисер перед свиньей-миллионером. А Ипполит Карлович продолжил говорить – так же ровно, без запинки. И священник вдруг почувствовал не только надежду, но и едва ощутимый голос страха.

– Подумай, на каком краю ты меня держишь. Видишь, каков я даже при тебе! А без тебя? У меня денег даже на богоборчество хватит. Не поджимай так губы, я шучу. Уходить ты собрался, потому что со мной рядом слишком грязно. Ты о репутации задумался. Об имидже.

Священник хотел пламенно крикнуть: «Довольно паясничать!», но вместо этого тихо сказал:

– Я как в капкан угодил. И оставаться совесть не дозволяет, и уйти.

Священник замолчал. Губы его подрагивали. Ноздри раздувало гневом. В издевках Ипполита Карловича была правда, и это вызывало еще большую обиду.

– Отец Никодим, давай еще немного помолчим. Я так люблю это зимнее безмолвие.

Настроения любоваться снегопадом у священника так и не появилось, и он недовольно и даже как-то недоверчиво посмотрел в небо. Ипполит Карлович несколько минут стоял, запрокинув голову, пока не заболела шея.

– Вот так всегда, – сказал он, потирая шею. – Шура, – обратился он к шоферу, – позови Ахмеда через час.

Шофер покорно кивнул и тут же стал кому-то звонить.

– Какого еще Ахмеда? – с подозрением покосился на Ипполита Карловича священник.

– Ахмед – массажист. А ты что подумал? Конкурент по религиозной части? Нет, ни за какие ковриги. Вот видишь, стоит мне отдаться красоте, тут меня остеохондроз настигает. Сплошные парадоксы, сплошные ловушки. Вернее, капканы. Вот скажи. Зачем все так предательски сотворено?

Отец Никодим посмотрел на него взглядом-сообщением: на ваши праздные вопросы, да еще с подковыркой, я отвечать не буду.

– Хорошо, отец Никодим. Ответь тогда на вопрос попроще: правда ли, что апостолы владели землями в Иудее? Что они проповедовали христианство и одновременно были землевладельцами?

– Ипполит Карлович, правда это или неправда, для вас неважно. У вас не в богатстве проблема.

– Да в богатстве вообще нет проблемы.

– Ваша проблема глубже, – начал отец Никодим, но Ипполит Карлович его перебил:

– А зачем тебе сдался этот театр? – вдруг спросил он. – Хорошо, настанет момент, я выгоню Сильвестра. Тем более что он там что-то затеял нехорошее. Это ясно, как божий день. Или божья ночь. Вот эта.

Священник с внезапной страстью произнес:

– Театр необходимо сделать храмом.

Ипполит Карлович опешил.

– Храмы и так есть.

Отец Никодим нервно зашагал вокруг «недоолигарха» – скрип ботинок окончательно победил тишину снега.

– Меня терзает, что культура и религия так разделены. Когда я один ночью, наедине с собой…

На секунду он задумался, стоит ли говорить столь откровенно. И решил больше не прятать свою мечту. Ему нужно, наконец, узнать, как отреагирует на нее Ипполит Карлович. Узнать и принять решение окончательное: оставаться дальше подле такого человека или же это не имеет смысла. Причем ни для одного из них. И отца Никодима понесло:

– Ночью, когда я слышу голос Бога, я чувствую, что призван восстановить разрушенные связи религии и культуры.

Ипполит Карлович посмотрел на священника с каким-то удавьим интересом.

– Если вам и правда интересно, то вот что! Вот что я вам скажу! Меня завораживает история двух христианских мучеников. Они для меня символы слияния религии и культуры.

– Я тебя очень слушаю, отец Никодим.

«Он уже не называет меня святым отцом, выучил наконец!» – и, вдохновленный этим, как добрым знамением, священник начал приоткрывать перед Ипполитом Карловичем грандиозное здание своей мечты.

– Завораживает меня история двух мучеников! До того, как стать мучениками, они были знаменитыми языческими актерами. Это было в первые века христианства. Тогда было опасно открыто признаваться, что ты христианином… То есть что ты христианин. Да что же с языком моим! Не слушается совсем… Не смогу без них говорить… Без нее…

И тут случилось чудо. Отец Никодим порылся в подряснике и достал непочатую пачку сигарет. Тоненьких, с ментолом. Блеснул огонек зажигалки (она тоже была извлечена из подрясника), и дым взвился над головой священника. Шофер, который наблюдал за этой сценой, сумел невольно, а оттого гениально проиллюстрировать расхожее выражение: он широко разинул рот от удивления.

Ипполит Карлович восхищенно шепнул:

– И давно грешите, святой отец?

– Это не грех. Хотя грех, конечно, но сейчас волнуюсь так, что не могу без него. Простите меня.

– Я-то что. Мне даже. В радость. – Ипполит Карлович, увидев курящего священника, снова вернулся к точкам и многоточиям. – А вот эту простую душу. Смотри, как смутил.

Он указал на шофера Шуру, который почти с ужасом наблюдал, как дымит батюшка. Отец Никодим с тоской поглядел на Шуру, но занятия своего не оставил.

– Будучи актером-язычником, Ардалион должен был изображать отречение от Христа. Прямо на сцене он почувствовал присутствие Духа Святого. И отказался играть. Отказался! Игра была кончена навсегда. Но ощутил он присутствие Духа Святого благодаря ей!

Отец Никодим выпускал на волю свою речь вместе с клубами дыма. Ипполит Карлович думал с изумлением: «Так вот куда клонит отец наш… Игра и Дух Святой… Однако».

– А как Ардалион стал мучеником?

– Его бросили на раскаленную сковороду.

– Мученик Ардалион заслуживает восхищения.

– Мученики не восхищения заслуживают! – воскликнул отец Никодим. – Преклонения!

– Это я и имел в виду. Преклонение. Просто сказать такое. Непросто. А ты что думаешь. Важно, что это произошло. На сцене?

– Да не это, не это, не это! Хотя и это! И это тоже! – восклицал священник.

Страх покинул его, едва «недоолигарх» заговорил в привычном ритме. И священник стал ходить кругами вокруг Ипполита Карловича. Этими круговыми движениями отец Никодим невольно подтверждал неведомую ему мысль Александра о единых ритмах, которым подчиняются все люди, а может быть, и все живое. О незримой взаимосвязи даже врагов и незнакомцев. Недавно так же вращалась (от светофора к магазину) Наташа, потом нервно бродил вокруг кресла Александр, а сейчас настал черед священника ходить кругами.

Почти уже не заботясь о том, понимает ли его Ипполит Карлович, отец Никодим, в волнении и дыму, продолжил:

– Мученик Порфирий! Пожалуйста!

– Да, пожалуйста!

– Он должен был прилюдно надругаться над таинством крещения. Тоже на сцене, прямо перед толпой язычников. А я думаю, что зрители – всегда язычники, что любая толпа – это язычники, которых нужно неустанно обращать в веру, которым нужно неугомонно напоминать о Христе…

Отец Никодим почувствовал, что последняя фраза звучит комично, а смешным он быть не хотел. «Неугомонно напоминать… Как о стае птичек говорю, а не о вестниках Царства Божьего». Он сбился снова. Замолк тоскливо.

– И что Порфирий? – помог Ипполит Карлович вопросом.

– Едва он произнес крещальную формулу, – продолжил отец Никодим, разгорячаясь с каждым новым словом, – как почувствовал, что не может кощунствовать, не может измываться над святым таинством. Он ощутил всем сердцем, что в христианстве – истина. И не страшась ничего – поскольку он узрел Господа, а что тогда может испугать? – он сказал, что верует во Христа как сына Божия. А назвать себя христианином перед языческой толпой значило – умереть. И он был обезглавлен.

– Отец Никодим, ты куда клонишь?

– Где сейчас обитают люди, религиозно одаренные, но не нашедшие религии? К какой пристани причаливают те, кто неустанно ищет истины и не верит, что она – в Церкви? Чьи голоса громче голосов всех проповедников? Это голоса людей искусства. Тех, кому ведом пыл крестоносцев, но неведом крест.

Отец Никодим перевел дух. Сигарета закончилась, он обернулся по сторонам, ища, куда бы ее кинуть.

– Бросай в снег, – кратко рекомендовал Ипполит Карлович, и окурок был брошен, а речь продолжена:

– Художники говорят с народом, как власть имеющие. Они влияют на души так, как мы – священники – уже давно разучились. И это правда! Уже несколько веков это правда! Мы должны это признать. И сделать движение им навстречу. Мы должны признать, что на театральных сценах, в тиши писательских кабинетов, на съемочных площадках нередко случается то, что уже перестало случаться в Церкви.

– Отец Никодим. Ты куда ведешь?

– Ипполит Карлович! Ипполит Карлович… Я думаю о власти воображения.

Шофер шире открыл окно, чтобы словам было удобнее долетать. Очень уж необычную проповедь произносил изрыгающий дым священник.

– Именно разгоряченное воображение позволило мученикам Ардалиону и Порфирию мгновенно – мгновенно! – увидеть истину. Что такое вера? Это, по словам апостола Павла¸ уверенность в вещах невидимых. Чем занимаются актеры? Невидимым. Они не только в него верят, они в нем живут. Они на полпути к истине. Да! Да!

Отец Никодим подошел к машине и приоткрыл дверь (поскольку заметил, что шофер Шура заинтересовался). Вместе с тем он хотел воздать Шуре за шок от священничьего курения. Воздать интересной беседой. А может быть, даже душеполезной.

– Но какова же цель человека? – обратился отец Никодим к шоферу. Тот беспомощно улыбнулся, отнял руки от руля, робко воздел их, снова положил на руль и улыбнулся еще беспомощнее.

Тогда отец Никодим ответил сам:

– Цель человека – служить высшей реальности. Научиться видеть, как сквозь земное повсюду, везде проступает вечность.

Шофер кивнул: мол, да, батюшка, в этом в общем-то цель моя и состоит – служить высшей реальности. Вот этой, которая сейчас рядом с вами стоит и вас слушает.

– Воображение уносит актеров намного дальше, чем простых смертных. И они становятся способны воспринять истину. Вот тут, вот тут-то надо их остановить и не дать им попасть в еще более цепкий капкан, чем капкан реальности! А они попадают в капкан своих фантазий. И чужих фантазий! Ведь режиссер, как злой демиург, порабощает их волю, заставляет видеть его глазами, слышать его ушами, и они перестают чувствовать, что требует их душа. Под присмотром и по настоянию злого демиурга они начинают жить иллюзорной, чужой жизнью полнее, чем своей, реальной!

– Ты про Сильвестра? Он злой демиург?

– И про него тоже! Да! В первую голову про него! – дымно вскричал отец Никодим. – Ни в одном театре так не презирают реальность! Он совершает дьявольскую подмену! Церковь учит: смирись, ты – ничто перед Господом. А он: смирись, ты ничто передо мной! Он ответит на Суде!

«Подсудимый Сильвестр, восстаньте из гроба, Высший судия идет!» – подумал Ипполит Карлович. А шофер подумал: «Хочу домой». А отец Никодим: «Пусть я злобен, но злоба моя – священна».

– Церковь в упадке, а искусство разве не разрушено? Разве не появляется там все меньше пророков, разве не уходит все в игру? Тогда как игра – лишь путь к истине. А о цели все забыли и занялись средством. Выходит, искусство и Церковь повязаны одним преступлением. Искусство для искусства – величайший грех, грех изливающегося понапрасну семени, подобный греху библейского Онана. Но и наш грех таков же: Церковь для Церкви. А ничто не должно существовать само для себя, ничто! Это не Божье, не Божье!

Отец Никодим возвысил голос – так он читал проповеди в церкви, увлекаясь, жестикулируя. Его даже критиковали за «театральность». Но он бы никогда не решился произнести даже поблизости от церкви того, что говорил сейчас. Ипполит Карлович подумал: «Я знал, что в этом тихом омуте водятся черти. Но чтобы столько!» Отец Никодим, переведя дух, снова начал говорить:

– Иоанн Златоуст и Блаженный Августин – величайшие писатели! Чем была бы литература без их влияния? Но потом благодать великой проповеди пропала и великое слово покинуло нас. И заговорили те, кто против нас, и заговорили громче грома, а что мы могли сказать в ответ? Мы могли только прошептать: «Анафема!»

– Браво, отец Никодим! – воскликнул Ипполит Карлович. – Браво! Ты уже говорил о своих прозрениях. Высшим иерархам?

– Вам смешно, а я страдаю, – вдруг тихо проговорил отец Никодим. – Нам – искусству и Церкви – нельзя друг без друга. У художников есть все средства воздействия. Они владеют сердцами. А мы знаем, как употребить их власть. Потому я и мечтаю начать с вашего театра великое возрождение…

– Ты мечтатель, отец Никодим. Ты же видел их. Недавно в ресторане ты их лицезрел. С кем ты. Будешь веру восстанавливать? С карликами-буддистами? Полупидорасами? Или с Иудой, который трижды в день всех и самого себя предает? Не с ними тебе надо. Истиной своей заниматься. Их надо учить, как детей малых.

Ипполит Карлович даже разволновался. А отец Никодим вдруг вспомнил, как еще в школе он поражал всех умением пускать дым кольцами. Но решил своего мастерства не демонстрировать. Хотя кольца его наверняка бы успокоили.

– Или ты из священников, что ли. Труппу составишь?

– Вы снова смеетесь! Что я еще мог ждать?

«Революционные идеи всегда кажутся нелепыми», – хотел добавить священник, но удержался. Это стоило ему таких же больших усилий, как и отказ от кольцесоздания.

– Не из священников я труппу составлю. А из настоящих артистов. Потому что дар воображения и дар преображения в человеке от Господа. Если бы вы видели, как ведет себя в церкви, например, Сергей Преображенский!

– Одна фамилия чего стоит, да? Великий актер. Я его не в церкви видел. Я его на сцене видел. Зачем мне на него в церкви глядеть?

– Если бы вы видели его в церкви, вы бы не говорили, что труппу можно составить только из священников! Как он стоит перед иконами! Как падает на колени! Как простирается перед распятием!

– А публики много было вокруг?

– Что?

– Ну, прихожан много было рядом?

– Вот вы о чем… Нет, не в этом дело.

– Когда твой прихожанин Сергей Преображенский посещает церковь. Он же не оставляет за порогом. Свою душу. Артистическую. Он приходит, и его так вдохновляет атмосфера. Что он начинает играть. В глубоко верующего. И становится им. Если бы ты ему одолжил рясу, он бы почувствовал. Что и служить может. И проповедь бы произнес. И уж поверь мне. Многие бы заплакали. Не хмурься. Ты великолепный проповедник. Я о другом сейчас говорю.

– Я не хмурюсь! Напротив! Это улыбка! – сказал отец Никодим, хотя никакой улыбки не было и в помине. – Вы же мою мысль только что подтвердили и утвердили! Вы тоже говорите о власти воображения! Главное, направить таких, как Преображенский. Чем он отличается от тех мучеников?

Ипполит Карлович почувствовал, как хохот просится наружу, но усилием воли подавил его. Отец Никодим поглядел на него с улыбкой, не зря он ее только что обещал и пророчил:

– Я чувствую, что вам хочется смеяться – так смейтесь, меня это больше не смутит.

Ипполиту Карловичу смеяться сразу же расхотелось. Отец Никодим вдохновенно продолжал:

– Зачем же Господь дал Сергею такой дар? Неужели чтобы он собачек изображал? Или Ромео? Он только в начале пути. В самом начале великой дороги. Преобразившись сам, он поведет за собой людей к божественным видениям. К тем, которые может увидеть только он. Может быть, даже я не могу их увидеть. И не только я, но многие, многие священнослужители. А он увидит и поведет. К Христу. К Богоматери.

Ипполит Карлович ответил без вызова, но почему-то сурово:

– Сергей не станет всю жизнь одну роль играть.

– Это уже будет не роль, не роль! И он станет! Как говорил святитель Игнатий Брянчанинов: «Бог создал человека не для играний!» Не для играний! А сейчас актер чаще всего использует свой дар, чтобы в свинью перевоплощаться!

– Сергей перевоплощался в свинью? Почему меня не позвал посмотреть?

– Зачем вы опять смеетесь? Я образно.

– Слишком образно, отец Никодим, – вдруг Ипполит Карлович снова сменил тон с высокомерно-ироничного на серьезный. Было очевидно: актерская природа занимает его мысли. И он не только презирает артистов, но и восхищается ими, недоступной ему свободой. – Ты да я – мы накрепко приколочены к самим себе. А такие, как Сергей, они могут. Открепить эти гвозди. И почувствовать. Много лиц. Много судеб. Много жизней. Ради чего им отказываться. От этого счастья.

– И вы меня только что называли мечтателем! – улыбнулся священник, глядя на просветлевшее лицо Ипполита Карловича.

– Я тебе о деле говорю. А не о мечтаниях.

– А этот человек, который Джульетту играть должен был, Александр, кажется. Он же истомился в поисках смысла, потому и согласился на все дьявольские провокации Сильвестра. Я посмотрел тогда в его глаза – он жертва страшного хаоса, он уже не понимает не только, где добро и где зло, а где право и лево.

– Где баба, где мужик… – продолжил Ипполит Карлович. – Ты любые мерзости добрыми побуждениями. Объясняешь. На то ты и священник.

Он напоминал отцу Никодиму о его сане – хотел тем самым вернуть его в привычные берега. Разговор начинал утомлять «недоолигарха». Но священник утомлен не был.

– Не вам осуждать его! Не вам!

– Прав ты, – Ипполит Карлович на секунду задумался. – Но я все равно буду.

– Александр тоже может быть с нами. И карлик, Ганель его зовут, кажется, – вы видели, сколько в нем достоинства?

– Это лучший из виденных мною карликов. Самый совершенный.

Отец Никодим улыбнулся.

– Я понимаю ваш скепсис. Обдумайте мои слова. Я подожду. Хотя времени все меньше. Чувствую, скоро Сильвестр сделает что-то такое…

Отец Никодим хотел добавить: «Он мне закроет путь к моему призванию», но сказал:

– Что-то настолько мерзкое, что я не смогу больше переступить порог вашего театра.

Ипполит Карлович со вздохом сообщил:

– Я замерз. А ты?

– Я нет, – ответил отец Никодим.

– Давай я из машины буду с тобой разговаривать.

Ипполит Карлович забрался в машину. Мелькнула у него мысль, что священник, зная его пристрастие к людям талантливым, прикидывается, что одержим творческим пламенем. Но эту мысль он отринул как гадкую и недостойную.

– Православная церковь обязана искать новые формы воздействия, – уже тише, но упрямо твердил отец Никодим. – Иначе мы станем союзом бабушек. И в меньшей степени дедушек, – улыбнулся он и произнес негромко, но твердо: – А потому нам нужен православный театр. Первый в истории России. И мира.

Ипполит Карлович глянул на него непроницаемо-серыми глазами:

– А может, тебе лучше заняться. Православной нефтедобычей? Я могу пособить. Я это даже легче себе представляю. Чем то. О чем ты говоришь.

Отец Никодим был оскорблен. Он впервые высказывал свои недооформленные идеи, свои мечты. И прекрасно понимал, что говорит нечто на грани не только абсурда, но и ереси. И когда услышал от другого человека то, о чем подозревал и сам, – обиделся. И тем самым опроверг одну из самых глупых в мире сентенций: на правду не обижаются. Но самое главное, самое печальное заключалось в том, что он понял: Ипполит Карлович не верит в него как в религиозно-театрального реформатора.

– Знаете что… – упавшим голосом сказал отец Никодим, – дальше я пойду пешком. Извините, если сказал лишнего. Спаси Господи.

Он развернулся и зашагал прочь. Даже следы, которые он оставлял на снегу, показалось Ипполиту Карловичу, излучали обиду. Шофер вопросительно глянул на босса: будем догонять? Или отпустим? А тот, хоть и был утомлен разговором, смотрел вслед удаляющемуся священнику с неостывающим интересом.

– Вот человек нескучный. Да? – обратился Ипполит Карлович к шоферу.

– Да, – ответил тот со скучающим видом. Ему давно уже хотелось домой. Он почти ничего не понял из вдохновенной речи отца Никодима. Ему представился театральный зал, в котором вместо артистов на сцену выходят священники и произносят проповеди. А так как шофер театр не любил и в церковь не ходил, то идея слияния двух мало интересующих его учреждений развлекла его лишь на очень короткое время. И то только потому, что уж очень неожиданно и шумно выступил этот почти всегда спокойный батюшка. И как при этом дымил!

– Не будем его. Беспокоить. Пусть мечтает. А мы домой.

Шофер с облегчением нажал на газ, и через десять секунд они проехали мимо отца Никодима. Ипполит Карлович помахал ему рукой и улыбнулся. Священник даже не повернулся в его сторону.

– А можно я теперь буду тебя называть отец Кинодим? – крикнул Ипполит Карлович, но ветер унес его дерзость в противоположную от священника сторону.

«А Сильвестра надо прижучить, – подумал Ипполит Карлович. – Затеял какую-то мерзость. Назначил Наташу. Всему миру меня на посмешище выставляет. Значит, спектаклем этим не дорожит. Это ясно. А Наташа одарена! – "недоолигарх" улыбнулся. – Какой бенефис устроила в четыре утра! Настоящее горловое пение! Думала, я поверил. Вот ведь загвоздка – женский оргазм тоже требует веры. Надо бы втолковать отцу Никодиму, что веры требует не только его профессия… – Мягкий ход машины умиротворяюще действовал на Ипполита Карловича. – А как святой отец возопил, когда про Сильвестра речь зашла. Тоже почти горловое пение. Знаю я, какая причина у этого вопля. Зависть». И приятное чувство всепонимания снизошло на Ипполита Карловича. Он глядел, как снег укрывает дома, и его душой овладевал покой. И он вновь поверил, что смерти – для него – не будет.

Священник замедлил шаг. Отдышался, огляделся.

Безветренно. Тихо. Снежно.

Вдохнул холодный воздух. Остановился. Почувствовал окружающую его безбрежность. И ему стало неловко за столь истовую защиту своих идей.

Он подумал, что сейчас, в тиши и одиночестве, можно вспомнить школьные годы. Достал сигарету, зажег и стал мастерски пускать изо рта кольца. «Что я рву, что я мечу? Тихо, тс-с-с… Ведь главное случилось. Я все рассказал Ипполиту Карловичу, – думал отец Никодим, исторгая кольцо за кольцом. – Я смиренно буду ждать, какое будущее пошлет мне Бог. Смиренно…»

Театральные атаки

Их было двое – Сильвестр Андреев и господин Ганель. Они были объединены – заговором. А раз заговором – значит, и тайной.

Последние две недели после каждой репетиции они сидели в кабинете Андреева и обсуждали во всех деталях пятиминутную интермедию, которая должна начаться перед вторым актом «Ромео и Джульетты». Интермедия была призвана покрыть позором Ипполита Карловича и отца Никодима. Играть в ней должен был только господин Ганель.

Как всегда, ровно в девять зашла Сцилла Харибдовна и принесла два бокала воды: господин Ганель стал приобретать привычки Сильвестра. Он полюбил простую воду. Порой он – неосознанно – добавлял в свой голос интонации Андреева. А у себя дома давал волю подражанию уже вполне сознательно. Стоя перед зеркалом, он покрикивал: «Репетируйте, пока мне не станет интересно!» Через час проходил мимо зеркала и с презрением бросал: «Мне все еще не интересно!»

А сейчас он смотрел на Сильвестра, делал маленькие почтительные глотки и шептал:

– Об этом будет говорить вся Москва. Это войдет во все учебники… по истории театра…

– Это не войдет. Поскольку к искусству отношения не имеет, – равнодушно, как будто речь шла не о нем, отвечал Сильвестр.

– Но в книжки ваших биографов точно войдет, – господин Ганель глотал и восхищался. – Я так благодарен вам, что могу быть к этому причастным!

Эти речи не были льстивыми. Господин Ганель любил Сильвестра, а разве можно назвать лестью слова восхищения тем, кого любишь? Молитва разве лесть Богу? Это свободное выражение любви и веры. Так и слова господина Ганеля не были запятнаны подобострастием.

– Благодарен, что можешь быть причастным… – задумчиво повторил Андреев слова господина Ганеля. – Ты же и так, телепат, угадал, что я тут затеваю? Да? – улыбнулся Сильвестр, и господин Ганель улыбнулся в ответ. Со временем он научился-таки догадываться о том, что творится в Сильвестровой голове. – Ну вот. А потому и увольнять тебя уже поздно было. Что мне оставалось делать? Только, как бы сказал отец Никодим, причастить.

В такие моменты господин Ганель понимал, что перед ним капризный ребенок, которому необходимо каждую минуту доказывать, кто тут царь и бог. Проверять на прочность любовь к нему окружающих. Но когда проходили припадки инфантилизма, как про себя именовал их господин Ганель, он снова видел перед собой великого режиссера, который даже свой уход из театра хочет поставить как грандиозный спектакль.

– А вы не думаете, что будет с труппой после того, как вы уйдете?

Сильвестр разглядывал свои руки. Поворачивал – к себе и от себя – ладони, медленно сгибал и разгибал маленькие пальцы. Красноватые, с коротко постриженными ногтями, они вызывали мысли о земле и деревне, но никак не о театре и искусстве. Такие пальцы могли принадлежать сеятелю, комбайнеру, в лучшем случае – начальнику рабочей бригады. Сильвестр вспомнил, как в театральном институте мечтал о других пальцах, которые бы соответствовали его представлению о «руках творца». Тогда он даже подумывал о пересадке от какого-нибудь погибшего пианиста. Господина Ганеля он почти не слушал. Вспоминал свои юношеские терзания из-за «простонародных пальцев». Его студенческая мука сейчас казалась ему такой умилительной. И все же в воспоминания проник слабый голос карлика: не думает ли он о том, что будет с труппой после скандала и его ухода?

– Нет. Не думаю.

Проявления абсолютного, державного эгоизма завораживали господина Ганеля. Он, так трепетно относящийся к долгу перед ближним, был потрясен тем, как легко Сильвестр поставил этот долг в подчинение другому долгу – перед собой, своим талантом, перед искусством. Отсутствие долговых разногласий действовало гипнотически. Он предчувствовал, что аморализм Андреева когда-то коснется и его, Ганеля. И был готов безропотно принять неизбежное. Снова желая насладиться (и ужаснуться) стальными принципами аморализма, карлик спросил:

– Вы видите, как страдает Александр. Я предлагаю дать ему увольнительную.

Короткий взгляд Сильвестра обдал холодом господина Ганеля, и он сразу внес в свою речь поправки:

– Я не предлагаю, я прошу… Прошу вас подумать об этом. Вы видели его, когда объявили, что Наташа будет Джульеттой? Нет? А я видел. И по телефону с ним разговаривал после того, как Наташа была у… У этого… – господину Ганелю было неприятно даже выговаривать имя Ипполита Карловича, так он его ненавидел. – Саша очень страдает. Как он будет сейчас играть? С одной души нельзя столько требовать.

– Ганель! Мне скучно.

– Он мой друг. – Карлик понял, что в его словах была не только провокация. Не только желание наблюдать за реакциями «сверхчеловека», как называл Сильвестра карлик. Был и настоящий дружеский порыв, желание защитить Александра от новой надвигающейся боли – Сильвестр Андреевич, мне тяжело видеть, как он мучается.

– А ты не смотри, если тяжело. Ганель! Ты говоришь, с одной души нельзя столько требовать. А куда он денет сейчас свою душу? Свое отчаяние? Жажду мести? Что он может? Только обстрелять особняк нашего спонсора из рогатки. Помнишь, о чем наш спектакль? Вот именно. О ненависти! Подумай, как великолепно Саша с такой бездной в душе сыграет Тибальта! – Сильвестр вгляделся в лицо господина Ганеля. – Ах, Ганель, улыбающийся Ганель, почему тебе нравится от меня слышать такие слова? Ты же сам сказал, что он твой друг?

Господину Ганелю стало стыдно, но жгучий интерес к «сверхчеловеку» был сильнее стыда.

– Я не представляю, как они вместе будут репетировать. Втроем! Он, Наташа и Сергей? Вы же помните, как он…

– Влюбился в Сергея? Это весь театр помнит. К сожалению. Ганель, оставь это. У них лишь несколько совместных эпизодов. Давай дождемся, когда он сам откажется играть. А этого – поверь – не произойдет. Ты вот уверен, что добро делаешь, когда пытаешься стащить его с роли. А ты не решай за него. Он хочет прожить в этой роли все, что его терзает. А потом, когда наша интермедия разразится над Ипполитом и Никодимом, Саша будет счастлив, что стал свидетелем их позора.

Сильвестр вдруг засмеялся, карлик вопросительно посмотрел на него, и режиссер объяснил причину:

– Я представил, как Саша обстреливает из рогатки особняк…

Сильвестр захохотал, и к его смеху присоединился тоненький хохоток господина Ганеля.

Актеры, которые еще остались в репетиционных комнатах неподалеку от кабинета Сильвестра, вздрогнули от ревности. А Иосиф в своем кабинете вообще ничего не понимал – ни своего нового положения, ни своих новых желаний – и с нарастающей тоской вслушивался в раскаты режиссерского хохота и мелкий смешок господина Ганеля. Смех режиссера и карлика был совершенно разной тональности, но смеялись они в унисон, и это печалило Иосифа. Но больше всего печалил Иосифа не смеховой дуэт режиссера и карлика. Его мучило трагикомическое положение прощенного доносчика. Который к тому же непонятно какими функциями и обязанностями наделен. Просто сидит в своем кабинете и тоскует. «Какие великолепные обязанности возложены на Иосифа! – говорил директор театра Семен Борисов. – Тосковать за хорошую зарплату!»

И все артисты – а главное, сам Сильвестр – обходили Иосифа стороной. Он поначалу радовался, что прощен, но вскоре понял, какое коварство заключалось в этом прощении. Сильвестр знал, что Иосиф не в силах будет сам принять решение уйти из театра. И посадил его в этот кабинет как будто отбывать наказание. В театре Иосифа стали презирать без всякого стеснения и меры. Труппа разделилась на тех, кто перестал его замечать, и тех, кто потехи ради, походя, над ним измывался. Сильвестр все рассчитал правильно: его прощение оказалось возмездием.

Под хохот режиссера и карлика Иосиф продолжал писать свои заметки о театре. Писал искренне: «Ревность – вот чувство, которое испытывают в театре все без исключения. Оно объединяет весь театральный народ. Ею заражены даже осветители, даже гримеры, да что там – и вахтеры ревнуют!» Иосиф перечитал написанное, подумал, что талант покидает его, и решительно закрыл текст.

«То ли дело до катастрофы! Как я писал до катастрофы!» – «катастрофой» он называл как свой донос на Сильвестра, так и возвращение в театр.

До катастрофы – в паузах между доносотворчеством – он и начал писать заметки о театре. Он открыл текст времен доноса и залюбовался строками: «Театр покоится на трех китах: шизофрения, ануслинг, харассмент. Разве мыслим театр без виртуознейшего подхалимства? Без раздвоения, а порой и растроения личности? А что за театр без харассмента? Это офис, а не театр. Да, я утверждаю, что харассмент является проступком только в офисе. Там, где люди безропотно умирают с девяти до шести, не замечая своей смерти. И воскресают вечером после работы, на пару часов, не замечая своего воскресения. И уходят в сон. И утром снов не помнят. А после яичницы и кофе, поглощенных на рассвете, умирают весь день снова. Вот там харассмент, как слишком бурное проявление жизни, является преступлением. Но только не в театре! Что было бы, если бы режиссер не мог вдохновиться юной актрисой? Скольких бы мы лишились шедевров? Скольких великолепных актрис мы бы никогда не узнали? И разве проявляли бы режиссеры всю мощь своего таланта, если бы дар не помогал им кружить головы женщинам? Когда актриса подаст на режиссера в суд за домогательство – тогда самой идее театра наступит конец. И распадется великая триада – шизофрения, ануслинг, харассмент…»

Он восхитился своим текстом, но тут снова раздался хохот Сильвестра и зажурчал смешок господина Ганеля. С тоской в душе Иосиф почувствовал, что как никогда готов к ануслингу, что ему одиноко, что ему хочется внимания человека, который простил его и поставил тем самым в немыслимо сложное положение. Брошенный Сильвестром и отцом Никодимом, всех предавший и всеми преданный, он чувствовал, что готов уже и к харассменту. И при этом он являлся бесспорным шизофреником. Иосиф сам был ярчайшим воплощением театра – таким, как он его понимал. И невольно подтверждал истину: о чем бы человек ни говорил, он говорит о себе.

Толстое лицо Иосифа за время передряг последних недель даже несколько осунулось, стало не столь блиноподобным. Пригорюнясь, он стал рассматривать потолок. И вдруг вскочил. «Я пойду к нему! – подумал он почему-то с гордостью. – Это одиночество невыносимо! Я или уволюсь, или снова приближусь к нему, снова! Или и то и другое сразу…» И он пошел туда, откуда раздавался этот манящий, этот оскорбительный смех.

Он шел по коридору быстро – решимость, стремительно покидавшая его душу, все еще пребывала в теле. Сциллы Харибдовны в приемной не было. «Наверное, отлучилась ненадолго», – подумал Иосиф и почувствовал оставленный ею отчетливый, терпкий запах ревности. Она тоже страдала от сближения Сильвестра с Ганелем. Или Иосифу так только показалось? Едва дыша и еле слышно ступая, он подошел к двери вплотную. Занес толстенький кулачок, чтобы постучать, но неожиданно для себя припал ухом к двери.

– А теперь узнай про мою новую идею, – говорил Сильвестр. – Я так давно хотел прийти к отцу Никодиму, когда он проповедует! Мы пойдем как на урок актерского мастерства! Я тебя уверяю, любому артисту есть чему поучиться у отца Никодима. Одареннейший тип! Вот мы сначала поучимся, а потом учителя нашего осрамим. Легонько. Ему же предстоит еще срам глобальный, интермедийный. Не будем же мы сразу все обрушивать. С одной души нельзя столько требовать.

Иосиф расслышал лишь «поучиться у отца» и «срам глобальный», и ему стало неловко.

– Когда директор-то придет? – снова дверь допустила до ушей Иосифа голос Сильвестра. – Уже семь минут ждем.

На этих словах в приемной появился директор театра – симпатичный и ушлый Семен Борисов. Узенькими серыми глазками он впился в толстую фигуру у черной режиссерской двери. Директор мгновенно оценил ситуацию и глянул так, что Иосиф понял: он погиб, в очередной раз погиб. «Да сколько же можно погибать-то?» – вместе со страхом он почувствовал досаду.

– Добрый вечер, – ласково обратился к нему Семен. – Уже так поздно, а вы все трудитесь.

Для того чтобы ирония была несомненной, Семен указал на дверь, мол, ваши трудодни в тяжких подслушиваниях проходят.

– Я… Я… Пытаюсь понять, что происходит с нами, – и, понизив голос до заговорщицкого шепота, Иосиф спросил директора: – Знаете, что мне только что стало известно?

Семен Борисов сделал решительный жест рукой, обозначающий «не знаю и знать не желаю!». Иосиф окончательно сник – надежда сделать директора соподслушивателем была слабой и нелепой, но все же была.

Директор осведомился подчеркнуто официальным тоном:

– А когда я войду в кабинет Сильвестра Андреевича, вы тоже будете пытаться понять, что с нами происходит?

Иосиф глубоко вздохнул. И вдруг сверкнул глазами: блиноподобное лицо снова осветилось решимостью. Резко открыл дверь кабинета. Струя воздуха ударила ему в лицо, но пыла не охладила. Кабинетный диалог прервался. Господин Ганель выразил крайнюю степень удивления и даже брезгливости. Сильвестр же посмотрел на вошедшего приветливо. И без тени изумления, словно ждал.

– Я подслушивал! – торжественно объявил Иосиф. Как будто это было не признание в подлости, а оглашение приказа о присуждении всем присутствующим награды.

Ганель посмотрел на Иосифа с усилившейся брезгливостью. И сразу же испытал страх: если Иосиф все знает, их мечтам конец. А Сильвестр захохотал.

– Садись! – весело приказал режиссер. – А что же ты еще в театре мог делать? Только подслушивать. Что ты еще умеешь? Не раздувай губы, тебе не идет. Пусть хоть что-то в тебе будет тонким. Садись.

Иосиф с неуместным достоинством сел.

– Снова в эпистолярном жанре упражняться будешь? Давно святейший твоих посланий не получал? Не скучно тебе так жить, друг?

– Я вовек… Нет, я не вовек… – забормотал Иосиф. Оттого что Сильвестр, долго и мучительно с ним не разговаривавший, сначала так легко оскорбил его, и сразу с такой же легкостью назвал другом, у Иосифа все поплыло перед глазами: «Бог мой! Да я плачу? К врачу, к врачу! Я перепутал кабинеты, мне не режиссер нужен, а психотерапевт!»

– Садись тоже, – обратился режиссер к директору, как показалось Иосифу, с гораздо большим уважением, чем к нему. Семен сел подчеркнуто далеко от всхлипывающего толстяка.

– Семен, ты принес договор? – спросил Сильвестр.

– Обязательно, – ответил тот и протянул режиссеру белую бумагу с коротким текстом и тремя печатями. Семен взглядом указал на Иосифа: не опасен ли? Сильвестр взглядом же ответил: нисколько, пусть все знает. Взял бумагу и прочел, смачно окая:

– «Я, протоиерей Никодим Введенский, прошу принять меня в театр на должность артиста с окладом согласно штатному расписанию»… Семен, я же просил написать: ведущего артиста. Обидим батюшку. Он к нам на таких условиях не придет. И дальше припиши: с окладом несогласно штатному расписанию. Ибо разве придет рясоносец на актерскую зарплату? У него же приход! Само это слово предполагает прибыль.

– Такой договор не по форме, Сильвестр Андреевич, – сказал Семен, взял бумагу обратно и заскользил глазками по строчкам.

Иосиф сквозь туман внезапных слез глядел на директора и режиссера, глядел на договор, ничего не понимал и уже понять не пытался.

– Семен, пойми! Случай уникальный, и договор должен быть уникальный. Переделай, – потребовал Сильвестр.

– Под вашу… – начал Семен и намеренно сделал паузу.

– Под мою ответственность, – закончил фразу Сильвестр.

Директор кивнул – утвердительно. И вздохнул – печально. Такой была его вечная игра с режиссером: он возмущался юридическими или финансовыми несообразностями, предупреждал о возможных неприятных последствиях, и Сильвестр брал всю ответственность на себя. А Семен смиренно и уже безответственно делал, что ему велели. В случае с отцом Никодимом он особенно не волновался, поскольку прекрасно понимал, что поступление в театр священника столь же нереально, как пополнение труппы, например, пандой. Потому и договор этот считал не особо важным. Но все равно не преминул проявить бюрократическую бдительность.

– Завтра мы совершим театральную атаку на дом Божий, – сказал Сильвестр и одарил присутствующих теплой улыбкой, словно сообщал, что завтра они отправляются за город на шашлыки.

Семен слегка приподнял брови. Узкие его глазки стали немного шире. Удивился он неглубоко. Пять лет, проведенных с Сильвестром, научили директора не тратить себя на изумление. И не спорить, а ласково-ласково высказывать свое мнение, попутно освобождаясь от ответственности.

– Да-да, завтра мы атакуем церковь, где служит отец Никодим, – продолжал Сильвестр. – Прямо в храме и посвятим батюшку в великие артисты. Ведь он давно этого заслуживает. Да, Иосиф?

Иосиф замялся и, как всегда, когда не знал, как реагировать на происходящее, задал вопрос:

– А мы прямо в церкви посвятим отца…

– Святого отца! – сурово поправил Сильвестр.

– Святого отца мы прямо в церкви… посвятим в артисты?

– Как мне нравится это «мы»! Сам мятущийся Иосиф примкнул к театральному воинству! Теперь мы непобедимы! Теперь нам не только море – нам океан по колено! Да что там по колено! По щиколотку!

«Простонародно он вдруг заговорил. Почему?» – задумался Ганель и спросил:

– Во время обряда посвятим?

– Устроим битву обрядов. Посмотрим, кто из нас профессиональнее: он как священник или я как режиссер.

Иосиф с тоской посмотрел в черное окно: «Бог мой… Что он затеял… А мне теперь? Куда с этим?»

– Вот представьте, – продолжил Сильвестр восхищенно, – стоят добрые прихожане, молятся, думают каждый о своем. Кто-то в рай путь прокладывает, кто-то грехи отмаливает, кто-то вообще о предстоящем ужине мечтает, и вдруг – батюшки святы! Нашего батюшку в артисты посвящают! Поздравляют, аплодируют, подносят цветы! Заключают договор! А? Ну что за взгляд, Ганель?

Карлик подумал, что, скорее всего, после этого скандала им не удастся довести спектакль до премьеры. Значит, их интермедия останется невоплощенной.

– Любительщиной отдает? Дилетантизмом? Да, Ганель?

Карлик кивнул, поскольку высказать свою подлинную мысль при всех не мог.

– Ты прав, Ганель. Но первые опыты атакующего театра не могут не быть любительскими. И помни: мы убиваем столько зайцев, что игра стоит свеч.

«Снова какая-то смесь народных пословиц», – с удивлением отметил господин Ганель, а Сильвестр продолжал:

– Отец Никодим хочет, чтобы Церковь пришла в театр. Ну а мы приведем театр в церковь. Он все время увещевает: надо бы ваш театр к Богу приблизить! А мы приблизим Бога к театру. Ну как? Хорош наш ответ Никодиму?

Иосиф еще сильнее затосковал, но кивнул одобрительно.

– Я в последнее время часто думаю о том, как узко, как убого мы понимаем театр. Ты поразмысли. И ты поразмысли! – обратился он к Иосифу, и тот еле удержался, чтобы не принять позу роденовского мыслителя.

Сильвестр сделал несколько больших шагов – от кресла к двери. Остановился, оглядел свою публику: Иосиф слушал пристыженно, Ганель – восторженно, Семен – учтиво.

– Попробуйте сформулировать: театр – это то-то и то. Вы будете правы только одну секунду. Через мгновение эта истина покроется морщинами, умрет и исчезнет. То же самое происходит с любой мыслью о жизни. Потому что она столь же неисчерпаема и непредсказуема, как театр. Когда и кто выпустил закон, что театр может пребывать только в определенном для него здании? Кто его туда заточил? Мы? С прискорбием констатирую – да, это сделали мы, театральные, черт нас побери, деятели. В семь или восемь часов вечера театр робко вступает в свои права. А еще занавес надо открыть, а то театру и не прорваться к людям. А настоящий спектакль может начаться в любую секунду и где угодно! И никто от него не защищен. Никто не в безопасности! – Сильвестр вдруг стал пародировать стиль проповеди. – Ибо было сказано: играйте только на сцене! А я говорю вам: выпустите театр из душного помещения! Было сказано: театр должен знать свое место! А я говорю вам: нет такого места, куда театр не имеет права проникнуть! И завтра мы это докажем. С акции «Отец Никодим становится актером» я начинаю новую театральную эру. Кто желает – пойдет за мной. Когда я остался вчера один, то услышал шепот. Это был дух театра. Он говорил: «Тесно мне тут, Сильвестр, выпусти меня…»

Только господин Ганель понял, что это была хоть и весьма своеобразная, но шутка. Семен настороженно поглядел на режиссера. Иосиф испуганно хихикнул. Чувствовалось, что они готовы поверить: Сильвестр начал-таки сходить с ума. Все же как бы ни был крепок этот человек, такие ураганные фантазии не каждый разум выдержит. Видимо, и этот гордый ум сегодня изнемог…

– Друзья мои, не надо так настороженно хихикать и испуганно поглядывать. Я пошутил. Про духа театра я пошутил. Он уже давно со мной отказывается общаться, потому что я стал нечист, – опять не удержался Сильвестр. – Да что вы скисаете, я снова шучу!

Господин Ганель видел, что для Сильвестра конкуренция с батюшкой – дело важное, но второстепенное. Режиссера увлекала авантюра, новое театральное путешествие, в которое он решил отправиться. «Ребенок, настоящий ребенок, – думал Ганель. – И сколько же людей готовы пожертвовать своим временем, силами и карьерой ради него, который это и за жертву-то не примет, а как должное».

– Сильвестр Андреевич, вы же просто сорвете службу, – столь же ласково, как и раньше, заговорил Семен. – И у нашего театра начнутся проблемы. Церковь лучше не трогать, вы же знаете. Влиятельная организация. Пришлют к нам всякие инспекции с проверкой.

Директор театра сильнее, чем безумия Сильвестра, боялся проверок, а тем более – проверок с пристрастием.

– Семен, дорогой, ты, как сказал бы отец Никодим, в ересь сейчас впал. Какой самоубийца пошлет проверять театр Ипполита Карловича?

Семен развел руками – да, тут вы правы. Однако не преминул напомнить:

– Но сам Ипполит Карлович спектаклю в церкви рад не будет.

– Ты прав! Не о таком театре он мечтал. Я знаю, как защищаться, но сейчас не в этом, не в этом сейчас дело… – И снова Сильвестр увлеченно заговорил о своих мечтах: – Я чувствую призыв других пространств. Я хочу играть спектакли в каменоломнях, в детских домах, в нотариальных конторах, в зоопарках и тюрьмах. Я чувствую призыв другого зрителя. Я хочу играть перед преступниками, деревенскими старухами, глухонемыми, умалишенными – и каждый, каждый раз искать с ними общую территорию, общий язык, общую энергию и общие чувства. Вот – задача! Моя и Питера!

– Какого Питера? – не без тревоги спросил директор театра. Но Сильвестр не ответил ему. Он мечтал.

– Вот задача ближайших лет! А потом, обогащенный и освобожденный, я вернусь в обычный театр, и все увидят такое, что раньше и представить не могли.

Сильвестр остановился. Посмотрел на кресло, подумал – не сесть ли? – но решил продолжить мечтать стоя.

– Что должно произойти завтра в церкви? Помимо того, что отец Никодим поймет наконец, в чем его истинное призвание? Мы должны будем найти контакт с теми, кто, скорее всего, театр презирает. Найти общую территорию с теми, кто боится даже думать о чем-то общем с такими, как мы. Вот задача – конкретная артистическая задача завтрашнего дня. Она стоит только перед господином Ганелем и отчасти передо мною. Для вас, господа теоретики и директора, нет в этом пользы. А я завтра многое пойму. О театре! По реакции прихожан, по тишине, которую создаст их страх и трепет. По первым робким крикам протеста. По сгущению в воздухе самых разных эмоций. Я пойму то, чего не понял бы, наблюдая за рафинированной публикой, – эти слова Сильвестр произнес так, словно выругался. – Публикой, которая десятилетиями поет мне дифирамбы. Потому что меня назначили гением. Публике повезло, я и правда гений. А если бы по ошибке назначили не гения? Обознались бы? Публика пела бы осанны ему, а театр бы страдал. И менялся бы необратимо.

– Сильвестр Андреевич, а спектакль? – осторожно спросил директор. – «Ромео и Джульетта», я имею в виду. Премьера так скоро… Или не скоро?

– Скоро, Семен, скоро. Сроков я не нарушу. Я выпущу его!

Господин Ганель стал смотреть мимо Иосифа и Семена, чтобы случайно взглядом не выдать, что он-то знает, какую бомбу собирается выпустить вместе с премьерой Сильвестр.

– То, что случится завтра, – первое робкое вторжение театра, – сказал Андреев. – А я вам обещаю тотальное наступление, повсеместные театрально-военные действия.

Вся жизнь господина Ганеля в театре летела в пропасть. И у него захватывало дух от этого полета. Он был готов идти за Сильвестром куда угодно, но понимал: такой жертвы не потребуется. Когда режиссер выиграет все раунды затеянной им битвы со священником и «недоолигархом», он уйдет. И не позовет с собой его, господина Ганеля. «Он пойдет своей сверхчеловеческой дорогой, а мне останется только вспоминать о неделях, которые мы провели вместе», – думал карлик.

Вдруг Андреев заключил Иосифа в объятья и завопил:

– Прими мой трон! – он указал короткопалой рукой на свое кресло. – Прими и царствуй! Все клятву верности тебе дадут! Мы все! Актеры и гримеры – поклонимся тебе в одном порыве! Я так решил! Владей моей империей, Иосиф!

Объятый Сильвестром толстяк беспомощно выглядывал у него из подмышки и взглядом умолял господина Ганеля ему помочь. Сильвестр расковал объятия и оглядел растерянного и снова пристыженного Иосифа.

– Вот ты в шоке, и мне так нравится твой шок. Ты испытываешь эмоции, которые никогда бы не испытал, не устрой я это представление. Почему же мы, актеры и режиссеры, так робки! Жизнь ждет от нас совсем другого. Друзья мои, мы слишком долго робели. Зачем нам таланты? Мы живем так, что сам Бог – бог Авраама, бог Исаака, бог Иакова, многие бы добавили: бог отца Никодима, – но я категорически против такой добавки, – так вот, сам Бог со скукой взирает на нас. Наше самое страшное прегрешение – мы нагоняем сон на Бога… Итак. Служба в девять. Иосиф, ты с нами? Что молчишь?

– Я с вами! – воинственно ответил Иосиф.

– Браво! Перед входом в церковь я тебе скажу, что ты должен делать. А если скажу сейчас, ты испугаешься. О, да ты уже испугался! Хорошо, завтра я дам тебе самое легкое задание. Театротерапия – вот что я тебе прописываю! О врачах забудь. Они ничего не понимают в жизни. Ноль! Ну, вам пора, – сказал Сильвестр и сел в кресло. Он устал излагать свои идеи, а ничто другое сейчас для него интереса не представляло.

Семен и господин Ганель попрощались с режиссером без слов – каждому он пожал руки. И они ушли один за другим, мягко придерживая дверь в черной обивке. Иосиф же продолжал сидеть, не решаясь подойти к Сильвестру и протянуть ему руку. И не решался уйти, не подав ему руки. Заметив его замешательство, режиссер подошел к нему сам, схватил за пухлые кисти, тепло потряс их, отлепил Иосифа от стула и мягко выставил из кабинета.

Иосиф ехал в лифте, с радостью и страхом понимая, что Сильвестру магическим образом удалось втянуть его в опаснейшую авантюру. Был у него шанс снова донести. Но разве не показали ему отец Никодим и Ипполит Карлович, как они относятся к его искренним порывам? Разве «недоолигарх» не назвал его Иудой? И разве не молчал при этом отец Никодим? Лифт медленно спускал Иосифа вниз, а он думал: «Бог мой, куда же ты меня ввергаешь…» Лифт остановился на первом этаже и медленно раскрылся. Свет в коридоре уже был погашен. Иосиф вышел, двери лифта захлопнулись, и все погрузилось во тьму. Нащупывая рукой настенный выключатель, он подумал: «Если и можно кому-то верить, то только Сильвестру». Эта мысль была вполне закономерной. Дело было не только в тоске по определенности. И даже не в одиночестве. Он тосковал по смыслу, и на него гипнотически воздействовал человек, который был сам себе смысл и оправдание.

Растут габариты гробов и могил

Сергей и его супруга закатили поздний ужин: испытание для желудка, радость для души.

Ужин был великолепен. Мясо утки – с коричневатой корочкой. Овощной салат – свежайший, истекающий помидоро-огуречным соком. Вареная картошка – не просто молодая, а юная, посыпанная мелким укропом. Над всем этим царил-парил Сергей Преображенский, сладострастно втыкая вилку то в картошку, то в утку, то в салат. Постепенно, глоток за глотком, кусок за куском, содержимое тарелок становилось содержимым ведущего актера российского театра.

Жене Сергея был не в новинку этот чувственный гастрономический ритуал. А вот некоторые друзья Преображенского, а также коллеги по работе нередко специально ходили с ним обедать, чтобы посмотреть, в какую глубокую, интимную связь с едой он вступает. При взгляде на него разыгрывался аппетит и активировалась зависть – ведь такой всепоглощающей жизнерадостности можно было только завидовать. И сейчас жена, столько раз наблюдавшая этот священно-плотский процесс, невольно залюбовалась: Сергей медленно насадил кусок мяса на вилку. Окунул его в розетку с хреном. Вкусил. Прикрыл глаза. Вслушался в себя. Улыбнулся удовлетворенно: утиная частица пришлась ему по сердцу. И не только по сердцу.

Супруга знала, что лучше сейчас не отвлекать его разговорами. Сергей, восторженно мыча, поднял большой палец. Жена улыбнулась: не забыл-таки похвалить.

Он взял со стола одну из множества стоящих на нем бутылочек и надавил на нее: кисло-сладкий соус толстым слоем накрыл картошку. Сергей поставил бутылочку обратно, слегка погладил ее большим пальцем и открыл крышку бутылки побольше. Щедро побрызгал салат соевым соусом. Откупорил крохотную баночку и полил клюквенным сиропом очередной кусок мяса.

Он был не просто гурманом. Он любил немыслимые сочетания продуктов, мешал соусы, сиропы, приправы. Истинный гурман ужаснулся бы вавилонскому столпотворению в его тарелке. Но сейчас ужасаться было некому – жена спокойно наблюдала, как Сергей мешает все на свете со всем на свете.

И вот ужин подошел к концу, тарелки опустошены, взгляды утомлены. Слова погребены под уткой с овощами, им не пробиться сквозь столь плотный ужин. А потому наступила настоящая немая сцена. Вечерняя любовно-пищевая идиллия.

Наконец пауза истощилась. Сергей встал и поцеловал супругу в макушку (предварительно вытерев губы салфеткой, на которой был изображен Кремль) и направился в свой кабинет, пробормотав: «Я чуточку…» «Я знаю, – ласково ответила жена, – какую ты чуточку…» Сергей улыбнулся, махнул рукой, мол, раз знаешь, не критикуй без толку, вошел в кабинет и нежно прикрыл за собой дверь. Осторожно, несколько благоговея, сел за компьютер.

Во время ужина он предвкушал удовольствие еще более утонченное: посещение своего недавно созданного сайта. Этому занятию он отдавал все последние вечера. На экране засверкал лучезарный сайт его имени.

Сергей полюбовался разделом «Детство, отрочество, юность» – вот он в смешнейшей пилотке, пятилетний и важный; потом уже отрок, робеющий и гордый; и вот уже студент, чувствующий, что слава неминуема.

Раздел новостей: новые роли в театре и кино, гастроли, мастер-классы. Кадры источают успех, словно фотоаппарат чудесным образом зафиксировал атмосферу всеобщего обожания. Внизу кнопочка: «преподнести букет». Созданию этой кнопочки Сергей сопротивлялся, но очень быстро уступил настояниям своих поклонников, которые разрабатывали сайт. И теперь каждый вечер с иронически-самодовольной улыбкой проверял, сколько ему подарили виртуальных букетов. Сегодня – сорок семь. Результат неплохой, хотя бывали и более урожайные дни.

Но самым приятным разделом, неизменно повышающим уровень радости в крови, был фанатский форум. Там находились тексты, которые никогда не надоедали Преображенскому. Сюда со всей России стекались признания в любви.

Чтобы фанаты не заподозрили Преображенского в высокомерии, он им отвечал. А чтобы не возникло впечатления, что он легко доступен, отвечал только избранным и был предельно краток. И вскоре видел, как на форуме счастливицы и счастливцы обменивались восторгами: «Преображенский ответил мне! Так коротко! И так невероятно!»

Каждый день он выбирал только трех поклонников. В этом случайном выборе было что-то от произвола судьбы: счастья ждут все, а достается оно лишь избранным. А как они избираются, за какие достоинства – тайна. Сергей вполне комфортно чувствовал себя в роли судьбы. Сегодня он решил выбрать трех женщин из российских городов на букву С: Самара, Сыктывкар и Симферополь. Написал каждой буквально по несколько слов – очаровательных, теплых, намеренно небрежных. Закрыл сайт и откинулся на кресле, удовлетворенный.

Мобильный, что лежал на столе, вдруг затрясся, забеспокоился и засверкал именем «Сцилла Харибдовна». Удивляясь позднему звонку, Сергей услышал: «Сережа, дорогой. Сильвестр Андреевич переносит репетицию с одиннадцати на два». «Понял, спасибо», – сказал Преображенский, и невозможно было определить, рад он переносу репетиции или огорчен.

Он положил мобильный обратно на стол и вдруг вспомнил, что Крым-то давно отдан Украине одним из самых артистичных генеральных секретарей. Значит, Симферополь – заграница. Как это ни парадоксально. Выходит, надо написать еще кому-то, раз уж решил ответить трем фанатам именно из российских городов. Сергей зашел на свой сайт и снова заулыбался. Не удержался, глянул в раздел букетов – за это время там расцвел еще один.

Среди десятков посланий он выбрал письмо из Саранска. «Какое имя странное у города… В честь саранчи, что ли? А кто пишет? Ага, имечко тоже не без странностей… Люба Ч… Даже фамилию назвать боится… Такой сокращенный человечек». Образ Любы Ч. мгновенно возник в воображении Сергея. Скромная дева в очках, темной блузке и серых туфлях на высоких каблуках. Лицо переходного периода: из подростка в девушку. Стыдливо-чувственный взгляд провинциалки. Скромные косы. Если их расплести, скромность исчезнет и чувственность победит. Но пока что они туго заплетены.

Он еще вальяжнее раскинулся в кресле. Рука с прекрасными длинными пальцами – пальцами художника (о таких в студенчестве мечтал Сильвестр) – красиво подпирала голову. Сергей не забывал о невидимой публике. С расслабленно-тщеславной улыбкой он открыл письмо:

«Уважаемый Сергей Леонидович! Просим отнестись со всей ответственностью к нижеследующей информации. Мы отправили подобные письма всем известным людям нашей страны. Мы сообщаем вам, что разработали уникальный метод утилизации мертвых тел. Люди даже представить не могут, сколь острая необходимость назрела в применении именно этого метода. Иные способы – кремация и разложение в земле – доказали свою неэффективность».

Сергей был настолько готов к излияниям любви и нежности, что прочел первые фразы с той же улыбкой на лице. Но она постепенно исчезала: Сергей как будто шел по чудесному лесу и провалился под землю.

Он продолжил читать, чувствуя, что погружается все глубже, глубже и глубже:

«Знаете ли вы, что кремация трупов загрязняет окружающую среду? В процессе сжигания тела происходит мощный выброс канцерогенных веществ, поскольку перед этим в труп вводят формальдегид. Задумывались ли вы о том, что будет с вашим телом, когда вы умрете? (Сергей облизал губы. Распрямился в кресле. Рука, подпиравшая голову, упала на колено. Невидимая публика покидала его.) Вы известный человек, и мы призываем вас подать пример вашим поклонникам, подписав договор с нами. Проблему переполненности кладбищ американцы уже признали. (Глаза Сергея медленно скользили от строки к строке, темнея от ужаса.) Аналитики приводят данные похоронных служб о значительном увеличении средней массы одного покойного за последние 10 лет: растут габариты гробов и могил».

«Растут габариты гробов и могил», – повторил Сергей и прикрыл экран ладонями.

Девочка-подросток со стыдливыми косами и робко-чувственным взглядом говорила о невозможном. Он представил, как его поклонница Люба Ч., слегка смущаясь, спрашивает: «Задумывались ли вы, что будет с вашим телом, когда вы умрете?»

Нет. Не была она ни девочкой, ни подростком. Вот пишет: «мы, мы, мы».

Что это?! Розыгрыш? Это смешно? Деловое предложение? Без подписи? «Что это?!» – шепнул он, пытаясь сквозь ладони рассмотреть, что происходит на экране. Там самопроизвольно запустился рекламный ролик, который заставил глаза Сергея расшириться – и не моргать. Он распахнул ладони и неотрывно смотрел на экран, чувствуя, как бешено стучит сердце – в висках, в ладонях, в кончиках красивых тонких пальцев.

…Под торжественно-печальную музыку выплыл гроб. Из левого края экрана – в центр. Из гроба выпорхнул покойник, словно пловец нырнул с вышки в бассейн. Но упал не в воду, а на металлическую доску. Сверху ринулся луч света. Труп приподнялся ему навстречу, но надежда была напрасной: луч вонзился в тело и начал его жечь. Через несколько секунд на месте трупа осталась жидкость кофейного цвета.

Голос за кадром не без ликования сообщил, что вместо семидесяти килограммов мы теперь имеем три литра жидкости. А это очень хорошо для планеты. Для нашей Земли это просто прекрасно. Ведь умерший, минуя разложение и скелетирование, может сразу стать высококачественным удобрением. Многие люди, продолжал бодрый голос, узнав о новом способе утилизации, попросили после смерти довести их до состояния воды. И пропитать ими сады и огороды. Ибо и после смерти они хотят быть полезными.

Далее (под неизбежного во всех смертельных случаях Альбинони) энергичный голос сообщал, что знаменитостям, которые подпишут договор о согласии на новый вид утилизации, будет выплачена премия в размере десяти тысяч долларов. Поскольку метод нуждается в рекламе. А люди в большинстве своем консервативны. Они предпочитают по старинке гнить. Или быть сожженными. И лишь немногие. Стремятся превратиться в несколько литров. Общественно полезной. Жидкости.

Сергей, глядя, как из левого угла экрана вылетел новый гроб с таким же покорным и дородным телом, подумал: «Выходит, люди все чаще отправляются толстяками в загробный мир, на встречу с Богом? О какой-то перемене в жизни человечества это, конечно, свидетельствует».

Армады жирдяев, воспаряющих в небо. Долетят ли? Хватит ли им места? Сергей резко вскочил с кресла. Кто же запустил на его лучезарный сайт такую мерзость? «Боже мой, боже мой, боже мой, боже мой», – повторял он без перерыва, сливая слова, не заботясь о дикции, не думая, как выглядит его лицо, сколько в нем смятения и тоски. Взывание к Богу принесло результат: он вспомнил, как давно не был в церкви, и дал себе обещание завтра же, перед театром, сходить на службу к отцу Никодиму. Благо, Сильвестр перенес утреннюю репетицию.

Тем временем ролик запустился снова, и снова полился голос: «вместо семидесяти килограммов мы имеем три литра воды»; и снова полился на труп ужасающий свет…

Сергей подбежал к компьютеру и резко нажал на кнопку выключения. Машина закряхтела – она не любила внезапных отторжений от питания. Но Сергей еще сильнее вдавил кнопку, давая машине понять, что сопротивление бесполезно. Наконец компьютер прощально присвистнул и экран погас.

Черная пустота. Как будто ничего не было. Ни лучезарного сайта, ни восторженных писем, ни летающих трупов, ни жуткого света. Черный экран произвел на Преображенского почти столь же угнетающее впечатление, что и весть об утилизации. Он чувствовал, что вся палитра реакций – от плача до смеха – была наготове. Несмотря на охвативший его ужас, он мог отреагировать на произошедшее с юмором. Мог смеяться долго-долго – пока не пройдет страх. Послать духу сигнал от тела – как это делают актеры, вызывая необходимую эмоцию. Ведь, если вдуматься, это предложение пронизано иронией, пусть и несколько потусторонней. Ему предлагают стать лидером в использовании новейшего метода утилизации тел. Первый среди живых, он должен стать первым и среди мертвых. Может, это следует воспринимать так? Может, стоит улыбнуться? И послать данные своего банковского счета этой Любе Ч. И приписать, что он, как любитель всех современных течений, с благодарностью утилизуется актуальным способом, когда придет его час? И тем самым счастливо избежит разложения и скелетирования? Сыграет посмертную роль? Последнее перевоплощение Преображенского – из трупа в воду!

Ирония уже поднималась из глубин артистического духа, и Сергей готов был расхохотаться, сначала натужно и болезненно, а потом все более легко и естественно. Но не смог. Ему! Услышавшему за свою театральную жизнь столько аплодисментов, что если сложить их все вместе, получится грандиозная симфония любви, не утихающая ни днем, ни ночью. Ему! Окруженному любовью всех-всех, любовью, которая дарит ощущение бессмертия! Ему предлагают подумать о том, чтобы избежать скелетирования! Ему! Предлагают подумать, не лучше ли миновать разложение! «Боже мой, какое ужасное слово, кто же его изобрел… Разложение…»

Сергей всю жизнь всеми возможными способами – как приличными, так и не очень – старался отказаться, когда его звали на похороны и поминки. Предпочитал другие приглашения. Особенно его коробили похороны коллег-актеров. Помимо того что он испытывал не просто ужас, а оцепенение при одной мысли о «разложении и скелетировании», актерские похороны ему всегда казались противоестественными. Ему претила старая театральная традиция: устраивать овацию покойнику.

Сидя перед черным компьютерным экраном, не чувствуя сил ни встать, ни даже улыбнуться, он вспомнил, как в первый раз был оглушен похоронными аплодисментами. Ему, первокурснику актерского факультета, было семнадцать лет. В ГИТИСе прощались с великим педагогом Владимиром Левертовым. Молчание учителей, редкие всхлипывания студентов, скорбная музыка. Внезапно она стихла. И тишину вспорол треск аплодисментов. Он обрушился со всех сторон, он рос, он ширился. Ошпаренный рукоплесканиями, Сергей выбежал на улицу. Он не понимал, почему ему стало так невыносимо плохо.

Тогда во дворе ГИТИСа он дал себе слово никогда не ходить на актерские похороны. И был верен своей юношеской клятве. О своих похоронах, которые неизбежно случатся, он не думал. Если бы можно было представить иерархию людей, близких к смерти и далеких от нее, то Сергей всегда чувствовал, что находится на самом отдаленном от небытия краю.

Наполнилась тяжелым звоном голова.

Тяжесть ударов сердца стала невыносимой.

Сергей вырвался из кабинета.

Захлопнул за собой дверь.

Резко и громко.

В коридоре стук сердца перестал оглушать.

Сергей вошел в спальню. Увидел, что жена мажет ночным кремом лицо – веки, щеки, шею, нос. Массирующими движениями она наносила и наносила, наносила и наносила, наносила и наносила крем на кожу. Она не любила, когда Сергей заставал ее за косметическими усовершенствованиями. Но раз уж такое случилось, сделала вид, что ей все равно. Сергей закрыл глаза и произнес:

– Я так, я на будущее, хочу тебе сказать.

– Что с твоим голосом?

– Я на будущее хочу сказать. Когда меня будут хоронить…

Пальцы жены, легко порхавшие от щек к переносице, от шеи к щекам, остановили свой бег.

– Сережа! – воскликнула она. На лице, покрытом белым кремовым слоем, засверкали встревоженные глаза.

– На далекое будущее я хочу сказать, – повторил он, не поднимая век. – Ни в коем случае не надо аплодировать! Умоляю. Это противно, это нельзя.

И он сел на кровать – спиной к супруге. Пять минут прошло в безмолвии и безмыслии.

Он обернулся – жена спала. Спокойное лицо ничем не выдавало недавнего испуга. Она уже привыкла к тому, что мужа посещают самые неожиданные мысли, и старалась не тратить свой эмоциональный запас на изумление. Сергей не смог заставить себя выйти из спальни, чтобы почистить зубы и принять душ перед сном. Он лег подле жены, не снимая одежды.

И мгновенно оказался рядом с Александром. Они стояли босыми ногами на земле, окруженные мертвым сизым светом. Не говоря друг другу ни слова, они втискивали в черные пакеты кочаны капусты. Раскапывали ямы в земле. Хоронили.

В сизом молчании прошло невесть сколько времени – его можно было измерить только капустными кочанами. Похоронено было восемь. Потом настало разделение труда: Сергей раскапывал лопатой неглубокую ямку, Александр открывал пакет, клал туда капусту, и уже оба закидывали кочан землей.

Проснулся Сергей на рассвете так же внезапно, как заснул. Почувствовал, что его рот забит землей. Попробовал прокашляться, но вместо кашля из окоченевшего горла вырвался еле слышный свист. Попытался пошевелиться – тело словно окаменело. Он крикнул так громко, как только позволил рассвет:

– Доброе! Утро!

Жена проснулась. Повернула к нему голову. Сергей почувствовал сладкий женский сонный запах. Супруга нехотя глянула из-под полуприкрытых век и, не сумев ничего сказать, снова заснула.

Вопль-пожелание «доброго утра» и запах жены слегка притупили страх Сергея. Он провел языком по нёбу, по зубам, по губам – конечно же, никакой земли. Рот пуст, готов к прие– му пищи, произнесению монологов, поцелуям – на сцене и вне сцены.

И через полчаса Сергей заснул, любимый всеми, окруженный обожанием и почтением. Невидимая публика снова с ним. Снова восхищена.

Сергей стоял в рясе посередине церкви, перед ним пал на колени Александр. Отец Сергий Преображенский благословлял раба Божьего Александра: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа изгоняю из тебя Джульетту и загоняю в тебя Тибальта». Сергей Преображенский улыбался во сне.

Жена проснулась в восемь утра. Долго смотрела на спокойное лицо Сергея. Дыхание ровное. Улыбка. Где бы он сейчас ни был, ему хорошо.

Рано утром Саша позвонил Преображенскому.

– Сережа, приветствую.

– И я тебя.

– Паршиво на душе. Очень.

– Та же история.

– Как борешься?

– Иду в церковь.

Пауза. Такого ответа Александр не ожидал.

– Помогает?

– Мне – да.

– Можно с тобой?

Пауза. Такого вопроса Сергей не ожидал. Ходить в церковь парами ему еще не приходилось. Предложение Александра показалось Преображенскому признаком дурновкусия. Все-таки не в кабак собрался. Но Сергей решил не спорить. Что ему, ввязываться в долгие разъяснения, мол, поход в церковь дело глубоко интимное? И обидеть Сашу, которому плохо? Лучше отделаться согласием. Сергей давно понял – и согласием, и добротой, и даже любовью – можно отделываться. Ставить точку и идти, куда хочется, покинув обласканного там, где тебе заблагорассудится. «Когда придем, я отойду в другой конец храма. Оставлю Сашу наедине с Богом и прихожанами». И он ответил добродушно:

– Конечно, пойдем вместе.

Александра смутила пауза, но он с благодарностью принял согласие Сергея и начал собираться.

Отец Никодим, Сильвестр со своей боевой группой и Сергей с Александром шли разными путями. Но цель у них была одна – храм Николы Мученика. На подходе к храму Сильвестр спросил у господина Ганеля:

– Ты не забыл фейерверк? – Карлик кивнул. – Значит, когда я начну аплодировать, ты, Иосиф, вручишь грамоту о присвоении отцу Никодиму звания лучшего артиста Москвы, да? – Иосиф сначала помотал головой вниз-вверх, потом вправо-влево, но на это ни Сильвестр, ни господин Ганель не обратили внимания. – И как только грамота и заявление о поступлении в нашу труппу будут вручены, ты, Ганель, запускай фейерверк. Да так, чтобы все это восприняли как чудо, а не как кощунство. Понял задачу?

Господин Ганель кивнул. Сильвестр помрачнел. Остановил шаг.

– Не нравится. Хило. Вяло. Глупо… – Он задумался. – Давайте просто войдем в дом Божий и посмотрим на игру выдающегося артиста больших и малых храмов. Нет? Настаиваете на атаке? Я вас понимаю.

Хотя ни Иосиф, ни Ганель ни на чем не наставали, уважение в голосе Сильвестра пленило обоих. И они синхронно насупились: настаиваем.

– Но смысл же не в том, чтобы похулиганить в святом месте. Так мы просто сорвем мессу, и все. – Сильвестр снова задумался. – Что мы должны сделать, чтобы придать нашей атаке смысл больший, чем хулиганство?

Господин Ганель и Иосиф молчали.

«Зря я вчера понадеялся на вдохновение…» – пожалел Сильвестр. Он никогда до мелочей не планировал мизансцены спектакля, говорил, что «это как планировать секс. Все равно все будет не так, как ты рассчитал, да еще и не с тем, на кого рассчитывал». И всегда в репетициях (про секс неизвестно) вдохновение к нему приходило. Сейчас он чувствовал, что пуст. «Как красиво и дерзко звучало про театральную атаку, а на деле – какой-то балаган… Дешевый. Неизобретательный, – с досадой думал Сильвестр. – Похоже, меня пленила авантюрность замысла. И размах возможностей. А низкого качества самой авантюры я не заметил…»

Храм неотвратимо приближался.

Сильвестр еще раз проанализировал свой план и дал ему беспощадную окончательную оценку: дерьмо. Но, как всегда, видя, что актеры нуждаются в его твердости, Сильвестр начинал чувствовать, что твердости у него в избытке.

– Вы меня поняли? – Две головы кивнули в ответ. – А что именно поняли? – Две головы растерялись. – Главное, не начинайте без моего сигнала. А сигнал – аплодисменты.

И подумал: «Если ситуация сама не спровоцирует мою фантазию, значит, этой ситуации моя фантазия не нужна. Тогда просто уйдем. Потом сочиню причину. Уж на это у меня воображения хватит». И он раздраженно и громко спросил (и повышением децибелов вогнал в страх Иосифа и заставил беспокоиться господина Ганеля: карлик впервые почувствовал, что Сильвестр колеблется):

– Помните диспозицию? Ганель – у распятия, Иосиф – под иконой всех святых. Ну, с богом!

Они вошли во двор церкви. Первым – карлик, поглаживая сумку с фейерверком, вторым – Иосиф, слегка зажмуривая глаза. Он, как ребенок, думал сейчас, что если прикроет глаза, то его как бы и не видно. Или, по крайней мере, его видно так же плохо, как ему сейчас сквозь полусомкнутые веки. Третьим следовал Сильвестр. Широким шагом он вступил во двор и впился взглядом в большую группу людей, что стояли у входа в храм.

Их было около сорока человек. Молчаливая толпа. Траурные одежды. Скорбные лица. Правда, скорбь распределялась неравномерно: у кого-то были погасшие глаза и лицо земляного цвета, кто-то вздыхал глубоко и печально, а кто-то поглядывал со скучающим видом на часы и с интересом следил за полетом одиноких ворон. Все эти люди находились в разных степенях родства и дружеской близости с усопшим, которого вскоре должен был отпевать отец Никодим. «Вот теперь-то отступать некуда», – подумал Сильвестр и почувствовал не только азарт. Ему передавалась печаль собравшихся здесь людей.

Смерть, где твое жало?

Сильвестр и два его соратника – Ганель воинственный и Иосиф трепещущий – прошли в храм вместе со скорбящей и вздыхающей толпой. Родные и близкие покойного собрались вокруг гроба. Всю ночь отходную усопшему читал молодой псаломщик Фома, который сейчас со взглядом сонным стоял подле гроба и вяло приветствовал окружавших покойника людей. Все ждали отца Никодима.

Иосиф и господин Ганель заняли боевые позиции. Сильвестр Андреев встал в центре храма, скрестив руки на груди. Взгляд его наполнился изумлением: в храм заходили Сергей Преображенский и Александр.

Сергей, увидев гроб, остановился. «Что с тобой?» – прошептал Саша, заметив, как внезапно побледнел его друг. Преображенский ничего не ответил. Только кивком головы указал на гроб. Сильвестр быстрыми шагами подошел к ним.

– Какими судьбами? Ромео и Джульетта! Все-таки решили обвенчаться? По моему давнему совету? И вопреки реальности? Вот это я уважаю!

Сильвестру показалось: они стесняются, что он застал их в церкви. «Да, вид у них такой, как будто их именно застали», – подумал Андреев.

– А мы здесь с особой миссией, – он указал рукой на Иосифа (тот с ужасом глядел на купол церкви, где царил седобородый Бог-Отец) и господина Ганеля (на него церковная атмосфера не производила никакого впечатления – он стоял у колонны и без всякого благоговения искоса поглядывал на распятие).

Что за миссия у них в храме, Сильвестр пояснять не стал, поскольку сам не был уверен в ее необходимости, а главное – высоком качестве. Андреев отошел от артистов, снова встал в центре храма и начал разглядывать позолоченный алтарь, пытаясь взбудоражить воображение.

Тем временем Ипполит Карлович устроился в своем кабинете с благоговением и коньяком. Своим любимым – еще с советских времен – «Араратом». Он приготовился внимать прямой трансляции боговдохновенной речи своего любимого проповедника. Огромный «самсунг» послушно передавал все, что творилось в храме Николы Мученика.

Сам «недоолигарх» в церковь ходил редко. Зато он тайно установил в храме отца Никодима (с его согласия) несколько камер. Никодимовы проповеди порой пробирали почти до слез. Особенно если, как сейчас, усилить проповедь коньяком. Отец Никодим, зная, что за ним следят скрытые камеры, испытывал на службах дополнительное волнение. Быть может, сходное с тем, что чувствуют телеведущие в прямом эфире и артисты во время спектакля. Определить суть этого волнения невозможно, но факт бесспорен: когда отец Никодим понял, что создается видеоархив его проповедей, то воодушевился безмерно и стал еще усерднее исполнять свой священнический долг.

Ипполит Карлович знал, что сегодня состоится отпевание. Он относился к предстоящему действу с должным трепетом. При этом испытывал свой неизменный, даже можно сказать – фирменный – ужас перед смертью. А коньяк был постоянным спутником благоговения и ужаса: поначалу углубляя эти чувства (половина бутылки), потом их же и притуплял (другая половина и последующие стопочки, рюмочки, бокальчики и даже глотки прямо из горла, но уже другой бутылки). Коньяк создавал равновесие, которое не давало чувствам толкать «недоолигарха» на поступки. Все ограничивалось религиозно-алкогольным трепетом. Коньяк и отец Никодим поначалу воздействовали разнонаправленно: каждый на зону своей ответственности. Коньяк лился в желудок, слова отца Никодима – в душу. А потом все смешивалось: дух пьянел, тело благоговело, и Ипполит Карлович засыпал. Часика на три – если это была утренняя проповедь, и до следующего утра, ежели «недоолигарх» виртуально присутствовал на службе вечерней.

Сейчас он, приняв первые пятьдесят, вдруг заметил на «самсунге» высокую фигуру, ознаменованную усами. Ипполит Карлович стал с азартом настраивать камеры на увеличение. «Так и есть! Сильвестр. А кто рядом? Дружок Наташи… Кажется, Саша его зовут. К Преображенскому пристроился. А кто под всеми святыми? Иуда! А под распятием? Буддист! Труппа в церкви! Дивны дела Твои, Господи!» То приближая, то отдаляя лица артистов, Ипполит Карлович впадал во все большее изумление. Он позвонил отцу Никодиму, который уже выходил к прихожанам. Священник остановился и с недовольством поглядел на мобильный – перед службой и проповедью он реагировал только на звонки высших иерархов и Ипполита Карловича.

– Да-да, – сказал он тоном человека, которого отрывают от самого святого, что в общем-то было правдой.

– Слушай. Отец Никодим. А ведь так и есть. Что-то между вашими. Организациями творится. Ток какой-то пробегает. Полный храм актеров налетел. Во главе с Сильвестром.

У отца Никодима воинственно заходили желваки, благо, под бородой это было почти незаметно.

– Ипполит Карлович, я же говорил: он замышляет что-то. Как мне сейчас отпевание проводить? В каждом углу артист.

Ипполит Карлович глухо захохотал, отцу Никодиму тоже показалось, что его слова не лишены юмора, и он слегка подхихикнул (борода и усы скрыли и это проявление эмоций). Но настороженности он не утратил.

– Так ты же хотел чего-то такого. Слияния церкви с театром хотел. На ловца и зверь. Бежит.

Священник, нервничая, вышел к верующим. Увидел: слева гроб с телом покойного и внушительной толпой родственников вокруг; в центре, отдельно от всех, – Сильвестр Андреев «со своими непристойными усами»; неподалеку от гроба, под распятием, притаился Ганель с огромной сумкой в руках. Отец Никодим подумал, что там бомба. Но тряхнул головой и таким образом стряхнул эту нелепую мысль. Заметил под иконой всех святых дрожащего Иосифа. Приветственно кивнул ему – единственному из всех. Иосиф, заметив поклон батюшки, ничего не ответил, и снова, трепеща, вознес глаза к куполу. Бог-Отец смотрел так же сурово. Иосиф задрожал еще сильнее. Эта дрожь не оставила у священника сомнений: здесь что-то затевается.

Отец Никодим встал подле гроба так, чтобы камеры могли фиксировать все его жесты, все слова. Волнение волнением, но коллекцию богослужений пополнять надо. А потому, изгнав страх перед возможными провокациями, он принял решение выступить во всеоружии своих ораторских, артистических и богослужебных дарований. И да разбегутся от лица его собравшиеся здесь бесы!

Отец Никодим обвел толпу строгим и печальным взором. Заметил Сергея Преображенского – с бледным лицом. Неподалеку ютился Александр.

Священник повернулся к стоящему рядом молодому псаломщику Фоме и тихо спросил:

– Как зовут усопшего?

– Раб Божий Александр.

Это едва не рассмешило отца Никодима. Но взглянув на лица родственников покойного, на гроб с мертвым телом, он мгновенно изгнал даже подобие веселья из души. Взгляд стал наполняться скорбью. Сменилась поза – он едва заметно сгорбился. Дыхание замедлилось: ритм навевал печаль.

Прихожане отреагировали на преображение священника. Толпа дисциплинировалась, даже шепот прекратился. На отца Никодима устремились взгляды – надежда, скорбь, любопытство. Священник почувствовал, как его наполняет силой присутствие прихожан. Посмотрел на покойника – мужчина лет пятидесяти. Судя по изможденному лицу, долго болевший и умерший в мучениях. Ввалившиеся глаза. Впалые щеки. Волосы странного желтого цвета, как будто их отравили каким-то лекарством.

Отец Никодим посмотрел на Преображенского. «Он как будто в обморок собрался… Выведу его». Мелькнула мысль, что взволнованный Преображенский может проболтаться, зачем здесь собрался весь состав будущей шекспировской премьеры. Священник подошел к Сергею, погладил его по плечу, спросил:

– Что с вами? Вам нехорошо?

Сергей улыбнулся так болезненно, что отец Никодим понял: толку от разговора не будет. Было очевидно, что этот человек находится здесь без задней мысли и дальнего плана.

– Мне плохо. Я потому и пришел. К вам. А здесь…

Сергей осекся. Отец Никодим подумал, что Ипполиту Карловичу тоже сейчас несладко – страх смерти наверняка овладел им. «Господи, живут, как бессмертные, живут, как боги, а едва смерть рядом, то они так растеряны, словно это какая-то новость, словно не ожидали…»

– Вам лучше уйти. Разве нет?

– Нет-нет… Вы же сейчас надежду… Да? Надежду будете давать? На воскресение?

Отец Никодим подумал, не смеется ли над ним этот удивительный артист? Нет. Бледность Сергея, его нездоровый взгляд сомнений не оставляли: автором только что произнесенных, наивных слов может быть только страх. Он снова ласково погладил артиста по плечу и отошел.

Ипполит же Карлович тем временем глотнул еще пятьдесят грамм, закусил лимоном, скривился и увидел, как отец Никодим снова подошел к гробу. Взгляд «недоолигарха» помрачнел, и он налил себе новенькие пятьдесят, поднес ко рту, но передумал: «Так не восприму. Проповеди не восприму. Не будет потрясения», – объяснил он бокалу, почему временно пренебрег им.

Отец Никодим вдохнул церковный воздух. Взглянул на покойника и тихо, но твердо начал проповедь. И почти сразу начал воодушевляться (или пламенеть, как говорил Фома, любивший и боявшийся отца Никодима).

– Благословен Бог наш! Этими словами начинается служба отпевания усопшего. Сколько нужно веры, чтобы восславить Бога перед мертвым телом, которое будет сегодня погребено! Взгляните! Близкий человек лежит перед нами. Пройдет час, и мы положим его в землю. Но, скорбя и плача, мы все же восклицаем: благословен Бог наш! Мы говорим так, потому что знаем: гроб – не последнее пристанище, но временное жилище. Потому что мы знаем, что сейчас происходит с рабом Божьим Александром. Сейчас!

Отец Никодим остановился, чтобы всем стал ясен смысл последнего произнесенного им слова. Чтобы собравшиеся ощутили, какое богатство и сила заключены в этом «сейчас». Он только выходил на старт, еще тщеславясь, еще наслаждаясь производимым впечатлением. Но знал, что наступит момент, когда он забудет и о впечатлении, и о камерах Ипполита Карловича.

– Мы видим скрещенные руки, бездыханную грудь и глаза, закрытые словно навечно. Но сейчас, прямо сейчас, в это мгновение, которое для Александра стало вечностью, он предстоит перед живым Богом!

Снова пауза. Благоговейная тишина, которая установилась в церкви, настроила душу отца Никодима на еще более возвышенный лад. Священник видел, как преобразились лица, как потянулись люди к его словам, ища в них веры. Отец Никодим подумал: «Это ведь только слова-легионеры. А скоро в бой пойдут слова-генералы».

– Сейчас для всех, кто собрался у гроба, начинается великое испытание – испытание смертью ближнего. Его смерть может отозваться в наших душах глухим и безысходным отчаянием, она может поколебать нашу веру, она может на долгие годы лишить нас радости. Но для того мы и собрались здесь, чтобы уверить друг друга, что смерть не конец, а дверь, распахивающаяся в вечность. Так говорил мой учитель. Дверь, за которой ждет нас, каждого из нас, – наш Бог. Да, мы собрались, чтобы скорбеть, но скорбеть – ликуя! Да, мы плачем о разлуке, но слезы наши полны надежды на встречу. Ибо разлука наша – не вечна. Да, мы будем скорбеть и плакать, но не забудем ни на мгновение о том, что Христос, Бог наш, победил смерть. И я знаю, что, помня об этом, всем сердцем помня об этом, мы сможем без сомнения, без тайного гнева произнести слова молитвы: «Блажен путь, в который ты идешь сегодня, душа, ибо уготовано тебе место упокоения».

Отец Никодим словно вспомнил что-то, давно и тяжело его тревожившее.

– Я часто думаю о той страшной ночи, когда наш Бог уже умер, но еще не воскрес. Вдумайтесь, вчувствуйтесь в то, что происходило более двух тысяч лет назад с теми, кто окружал умершего Христа. И вы, знающие, что Бог воскрес, поймете, сколь светла ваша скорбь. Сколько в ней надежды. А тогда с креста снимали исстрадавшееся, бездыханное тело Христово – кто мог предположить наверняка, что этот крест станет символом торжества над смертью! Представьте – к ногам Богородицы падает тело ее Сына, с запекшейся кровью, с пробитыми руками и ногами, с лицом, застывшим в выражении бесконечного страдания. Все, кто были подле креста, на котором в страшных муках умирал Иисус, слышали его крик: «Бог мой, Бог мой, зачем ты меня оставил!» Разве не зародилось в них сомнение: кто кричит так, сам не может быть Богом!

И я часто, может быть, непозволительно часто думаю о той ночи, когда еще не подтвердилась вера тех, чьи иконы сейчас находятся в нашем храме и во всех храмах по всей земле. Там были Богородица, апостол Иоанн, жены-мироносицы и тайные ученики Христа – Иосиф и Никодим. Ведь апостолы, кроме Иоанна, побоялись быть рядом с Христом в час его пытки и смерти. Мы празднуем Пасху почти два тысячелетия, а они, могли они это представить?

Отец Никодим так взволновался, что почувствовал, как перехватывает дыхание. Остановился. Оглядел толпу. Посмотрел в глаза каждому.

– Вот что от нас сейчас требует Бог: смотреть на мертвое тело и не верить своим глазам. Что же поможет нам поверить в истинность совершающейся сейчас встречи усопшего с Богом? Нам поможет великий дар Господа. Дар воображения! Мы взглянем на это опустевшее тело, на сомкнутые веки, на бледный лик и воскликнем: это ложь! А правда – то, что свершается сейчас между тобой, Александр, и вечным Богом. То, что мы видим, – обман! То, что невидимо, – истина!

Слово «истина» отец Никодим произнес так широко и властно, и так убедителен был, когда требовал «не верить глазам своим», что стоявшие вокруг гроба люди в это мгновение поверили, что лежащее перед ними тело не вполне реально. То, о чем говорил отец Никодим, совпадало с внутренним чувством многих собравшихся: смерть неправдоподобна.

Его голос стал торжествующим:

– Братья и сестры, помните, во все дни помните, что побеждена смерть! Смерть, где твое жало? Ад, где твоя победа?

Усы Сильвестра восхищены.

Долька лимона трепещет во рту Ипполита Карловича.

Иосиф трепещет в такт дольке.

Господин Ганель стоит прямо, как тростник, ветром не колеблемый. Он никогда не был чувствителен к речам о Боге и бессмертии. На короткое время его развлекли совпадения имен: Александр во гробе, тайных учеников Иисуса, оказывается, звали Иосиф и Никодим. Но что бы это значило? Господин Ганель не знал и в общем-то знать не хотел.

Александр уже успел оправиться от того, что покойник – его тезка, и слушал отца Никодима, затаив дыхание, чувствуя, как откликается его душа на каждое слово. Ведь такие слова сегодня можно услышать лишь в этом пространстве, под иконами, при свечах, при наглухо закрытых от суетливого мира дверях. И вдруг он отчетливо вспомнил, что слышал почти то же самое и совсем не в церкви. Это были слова Сильвестра, когда он «изгонял Ганеля из Ганеля». Тогда режиссер рассказывал историю про безответно влюбленного горбуна. Александр вспомнил слова Сильвестра: «Я говорю о презрении к реальности. Я говорю об абсолютной, полной власти воображения. Мы, как герой одной великой пьесы, должны сказать: "Вдохновение выводит меня за пределы здравого смысла". Потому что только там, за его пределами, начинается искусство». Это воспоминание мелькнуло быстро, но не погасло, как это часто бывало с мимолетными воспоминаниями Александра. Оно настойчиво требовало внимания. Пути двоились. Мысли путались. Александр был растерян, он не знал, что ему думать. А потому решил слушать, слушать, слушать.

Сильвестр Андреев не был изумлен – он хорошо понимал, в чем их сходство с отцом Никодимом и в чем различие. Сейчас, глядя на священника и восхищаясь им, он сформулировал различие так: «Для отца Никодима игра – это путь к истине, а для меня игра – это истина. Вот и разница. Но какой артист! Как от моих актеров добиться такой же подлинности? В каждом слове и жесте? Не впервые же он обо всем этом говорит и думает? А кажется, что слова льются, как будто их рождает не память рабская, но сердце… А как он держит равновесие между свободой и точностью, между дисциплиной и вдохновением! Дар! Причем божий», – с восторгом думал Андреев, глядя на священника. Таким коршуньим взглядом, в котором смешивались зависть, ревность и восторг, он смотрел только несколько раз в жизни – на великого итальянского актера Ферручио Салери, на француза Марселя Марсо и вот сейчас, в храме Николы Мученика, на отца Никодима.

Тот закрыл глаза и молчал. Все замерли в ожидании новых слов. А отец Никодим стоял с предельно напряженным лицом, словно добывал слова на такой глубине, куда простому смертному не добраться. Сильвестр подумал: «Ни в коем случае я не прерву этот спектакль… Не потому, что грех прерывать священника во время проповеди. Речь о грехе гораздо более тяжком – прервать выдающегося артиста! Акция отменяется навсегда…»

Ипполит Карлович, который становился все пьянее и все религиознее, пользовался всеми привилегиями подсматривающего: то приближал, то отдалял лицо отца Никодима. На огромном экране лик священника то разрастался до немыслимых размеров (и тогда Ипполиту Карловичу казалось, что и слова отца Никодима становятся больше и мощнее), то сжимался до грецкого ореха (тогда «недоолигарху» становилось полегче, серьезность проповеди отступала, и он наливал себе новую порцию коньяка).

Сергей Преображенский внимательно слушал слова о воскресении, о встрече с Богом. Но они меркли перед тем, что Преображенский видел. Скрещенные руки. Желтые волосы. Ввалившиеся щеки. Воображение, которое отец Никодим призывал на помощь вере, в случае с Преображенским подействовало противоположным образом. Ему чудилось: то, что он сейчас видит – становится его частью, властно в него вторгается; желтые волосы, скрещенные руки, впалые щеки – теперь уже с ним, теперь уже в нем – глубоко и навсегда. Казалось, холод церковного пола и холод самого покойника проникают в него.

Ему неудержимо захотелось вырваться из толпы, пытающейся поверить в вечную жизнь. Он неловко повернулся и толкнул плечом старушку, которая посмотрела на него так зло, словно он бес. Как минимум бес.

Глядя на источающую ненависть старушку, Преображенский подумал: «Какой это священник называл церковных старушек "наши православные ведьмы"? Неужели не вспомню, память разрушается, нельзя мне было так долго смотреть на труп, нельзя было, я же знал, я же избегал, я же на похороны друзей не ходил, что же сейчас?..» И уже не глядя на старушек и стариков, отроков и отроковиц, Сергей, как сквозь чащу, стал пробираться сквозь толпу. Верующие расступались с недовольством. Немногие пропускали его смиренно. Какая-то женщина с двумя гвоздиками вдруг всплеснула руками (гвоздики задрожали) и вскрикнула: «Не может быть! Вы! Здесь!» Потом, видимо, сообразив, что церковь не место для подобных восторгов, с восхищенной улыбкой пропустила артиста и еще долго искоса поглядывала на него.

Преображенский наконец вырвался из толпы. Увидел, что под колонной стоит Иосиф и с ужасом читает какую-то бумажку. Сергей снова посмотрел туда, где живые пытались уверовать, что тот, кто лежит перед ними, не умер. Издали было заметно, что покойник маленького роста, и потому гроб у него тоже маленький. «Значит, габариты гробов и могил растут только в Америке… Слава богу… Нам, русским, не придется подписывать бумажки, что мы желаем стать жидкостью кофейного цвета. Будем по старинке разлагаться и скелетироваться».

Ирония не помогла. В Сергее воскрес кошмар прошлой ночи: летающее мертвое тело, уничтожающие его лучи света… И снова – желтые волосы, скрещенные руки, впалые щеки… Он закрыл глаза. Прислонился лбом к холодной колонне. И почувствовал, что нет ничего за пределами этого гроба, ничего, кроме щек-волос-рук, кроме ужаса, который разрывает ему душу.

Отец Никодим продолжал:

– Сейчас, стоя перед мертвым телом Александра, мы должны осознать: вот наше неизбежное будущее. Вот чем все закончится, какими бы ни были наши пути. Ведь куда бы ни шли, мы идем к смерти. И перед этой страшной реальностью разве не рассыплется в прах все, чем мы живем? Разве не останется лишь самое главное, самое важное? Что же останется? Любовь. Только ею мы спасемся. Только ее сможем предъявить Господу на Страшном суде. Ведь не о постах же, не о молитвах мы расскажем Богу! А о том, как мы, живые, обращались с другими живыми. Исполнили мы единственный завет или нет? Любили ли мы? Радость и надежда, которую мы принесли другим, – только они будут свидетельствовать за нас, когда Господь спросит: на что ты потратил жизнь, которую Я дал тебе?

Любовь между нами и сложна, и трудна и так часто заглушается суетой, но она нам понятна. Все мы в той или иной мере испытали любовь других людей и любили. И поблагодарим Бога за те мгновения, когда совершалось это чудо любви, и мгновения не распыляли ее, а продлевали, и любовь действовала в нас, оставляя в нашей жизни дивный, никогда не исчезающий след. Но есть непостижимый аспект любви: Бога к человеку и человека к Богу. Что же происходит сейчас между Богом и сотворенным им человечеством? Страшный период. Невиданный. Бог испытывает к нам безответную любовь. Не надо унижать нашего Господа абстракциями. Он живой, и он страдает от безответной любви.

Что делает человек, когда безнадежно любит другого человека? Он порой проявляет себя нелепо, робко, давая понять: я здесь, я люблю тебя, но не хочу тебе мешать, не хочу навязываться. Так и Бог наш порой проявляет себя через образы, в которых трудно даже предположить Его присутствие. И в такие мгновения, когда Его не ждешь. И так робко, что Его можно не заметить. Потому что Он не желает нам навязываться.

Божественная неловкость в попытке обратить на себя внимание – вот какой исторический период мы переживаем. И вдруг, порой в самой прозаической ситуации, нас охватывает чувство Его присутствия. Но чувство проходит, мгновение не удерживается, и остается лишь воспоминание о том, что жизнь исполнена глубины, что мы окружены и пронизаны вечностью.

Александр вспомнил свое мгновение: подземный переход, господин Ганель исчезает в толпе, голос Сергея раздается из телефона. Вспомнил и чувство счастья, пришедшее ниоткуда, не имеющее причин, но пронизывающее все тело. Неужели нужно понимать смысл этого мгновения так высоко, как говорит отец Никодим?

Но когда священник говорил, что на отсутствие любви можно ответить только страданием, в Александре отозвалась его неутомимая мука. Он снова подумал о Наташе. Не подумал даже, а почувствовал сразу все, что с нею связано – от давней радости первой встречи до нынешнего страдания. Он мысленно – за несколько секунд – увидел их совместный путь: от встречи у театра, когда ветер спровоцировал его на хулиганство с юбкой, до последнего разговора: «ты пойми, нет, ты пойми». Ему показалось неправдоподобным, что она сейчас с мужем.

– Будем же дорожить каждым мгновеньем и страшиться каждого мгновенья, ибо сколько бы ни обманывало нас время, сколько бы ни обманывал нас опыт непрекраща-ющейся жизни, одно из мгновений станет последним. И если мы, пока живые, откликнемся на слово Бога только чувством, всего лишь умилимся и ничего не сделаем, то мы должны признать: мы – мертвы. Мы, а не тот, кто сейчас лежит перед нами! О нем мы не можем ничего знать, он пребывает в великой тайне, имя которой – Бог.

Наша душа, лишенная любви, наглухо закрытая для веры, разлагается, гниет прямо сейчас, в это мгновение. Мы сами – гроб для нашей души. А душа почившего раба Божьего Александра принята Господом, Он любовно вглядывается в нее. И Александр сокрушается о днях, которые потратил на что-то, кроме любви. И понимает, что ничего, ничего уже не может исправить, и надеется только на милосердие Божие.

Однако мы – можем исправить! У нас есть время. Посмотрите на великое богатство времени, на дни, которые распростерлись перед нами, они у нас есть, они наши, наши до каждой секунды! Неужели мы потратим их на то, чтобы доказать Богу, что он был неправ, создавая нас? Какое нелепое, ущербное желание отчаявшейся души!

Неужели мы скажем Господу, когда придет и наш час: я мог любить, но испугался, я мог сделать столько добра, но было много других дел, я отдал свой талант и свое время тем, кто даже не взглянул в мою сторону, я был слепым и искал признания слепцов! Вот, Господи, моя жизнь, суди меня! И Бог будет молчать, и мы будем молчать, и не будет ничего страшнее этой тишины. Ибо ничего, ничего уже нельзя будет исправить.

Отец Никодим, все более вдохновляясь собственной речью, проживал глубоко каждое свое слово, видел каждый образ. Его волнение передавалось тем, кто окружал теперь уже не гроб с телом, а священника. Подошел к нему и Преображенский – слова о любви заставили его приблизиться. Отец Никодим был уже далек от того, чтобы тщеславно примечать такие мелочи. Он забыл о камерах Ипполита и о том, что Сильвестр что-то замышляет.

– И о себе скорблю я, ибо не могу идти путем любви! Не пускают меня грехи мои, и тщеславие мое, и гордыня. И о любви я говорю не только вам, собравшимся вокруг меня, я это говорю и себе. В первую голову себе говорю, сам себя пробуждаю. Я и сеятель, я и поле. И вам, вам я хочу сказать, что знаю и чувствую, как велика любовь Бога и как сладко пребывать в ней, но нужна решимость. Нужна решимость! То, чего нет больше у наших мужчин, то, что исчезло из нашей жизни вместе с верой и надеждой. Не потому ли исчезли надежда и вера, что у мужчин истаяла решимость? Решимость быть? Мужчина сейчас перестает быть мужчиной, потому что боится встать в полный рост и сказать: «Это я, Господи!» Мы прячемся по норам и углам, и даже во грехе ведем себя, как шкодливые дети! Посмотрите, есть ли среди нас те, кто живет прямо, кто не ходит извилистыми тропами, кто не отрекается от себя по десять раз на дню? Есть ли среди нас мужчины, которые сохранили верность хотя бы себе?

На нас, на мужчинах, лежит миссия предстояния перед Богом. Женщинам это не по силам, какой бы силы ни была эмансипация. Но они так же, как мы, страдают от разлуки с Богом. В беспомощности своей они могут только тосковать, что их мужья не исполняют положенного им предназначения, что рассыпают себя в песок мелких дел.

Сильвестр подумал: «И этот человек помешал моему спектаклю! Да он бы мог сам при желании дополнить его мыслями об истощении мужского начала… В богословском аспекте… И разве я бы отказался от такого консультанта? А как великолепно, как вовремя он заговорил о себе и своих грехах – как раз когда все начали уставать от проповеди! И – раз! – в одно мгновение она стала исповедью. И все снова потянулись к его монологу! Все точно, божественно точно. И вот так же точно, безошибочно он загубил мой спектакль!» С тяжелой ненавистью посмотрел он на отца Никодима.

Ипполит Карлович слушал проповедь, пил «Арарат» и чувствовал, как пронзительные слова, подкрепленные спиртным, будоражат его душу. Он снова, как и всегда, когда евангельское слово сливалось с коньяком, хотел отказаться от своих миллионов, пожертвовать их, отдать, раздать, отправиться странничать, жить отшельником, питаться корень-ями, обрести наконец смысл и не бояться неотвратимой смерти. Но пройдет несколько часов, коньяк улетучится вместе со словами отца Никодима, и Ипполит Карлович, мрачный, сядет в свою машину, поедет на одно из своих предприятий, соберет совещание, будет медленно и страшно говорить, и пугать всех ритмом своей речи, и светиться многомиллионным нимбом, и тосковать, и желать большего…

Экран передавал то, чего не было видно стоящим вдалеке прихожанам. Глаза священника сверкали вдохновением; он сделал глубокий вдох и сказал:

– Мы, раздробленные на части, мы очень сложны, мы адски противоречивы, а есть очень простой способ избавиться от мучающих нас противоречий.

Иосиф, который уже поставил мировой рекорд по беспрерывному дрожанию, услышал близкое ему слово и как-то странно повел носом в сторону проповедующего – словно начал не вдумываться, а внюхиваться в смысл того, что говорит отец Никодим.

– Если в вас будет любовь, вы не будете знать противоречий, не будете мучиться вопросом, как поступить. Вам не будет мерещиться, что все пути верны. Я имею в виду не любовь-страсть, не любовь-увлечение, а жертвенную любовь, любовь дающую. Только полюбив вот так, без оглядки и расчета, не вкладывая свои чувства будто в банк в ожидании процентов, мы можем уже сейчас, на земле, причаститься вечности. И тогда мы погибнем навсегда для раздробленного на части, истерзанного противоречиями мира, живущего в иллюзии, что между одним человеком и другим есть различие. А если его нет, то о каких противоречиях может идти речь?

Итак, запомните, есть лишь один закон – закон любви. И мы должны его исполнить, ведаем мы его или не ведаем. Ведь не знающий божественного закона не освобождается от ответственности.

Сильвестр радостно улыбнулся: «Прокол. Ну, слава богу! А то я уж подумал, что есть в мире совершенство и мне надо идти к Никодиму в ученики. "Незнание божественного закона" – домашняя заготовочка. Дешевый каламбурчик! Совсем не на уровне предыдущего монолога. Лажа! Уф… Полегчало даже…»

– В человеческой любви самые незначительные слова и жесты имеют безмерный смысл. Разве не то же самое происходит в любви Бога к своему созданию? Бог есть любовь, и наши незначительные жизни в свете Его любви к нам обретают безмерное значение. Бог безграничен, а потому перед Его лицом нет ни малого, ни великого. И самый великий для Него – мал, и самый маленький – велик. Бог, когда жил с нами на земле, показал нам, что нет людей, которые бы не стоили любви. И нет ничего подлее словосочетания «маленький человек». Наш Бог показал нам, что в этих словах нет ни логики, ни совести. Бог есть, а потому нет маленького человека.

Александр слушал во все уши и смотрел во все глаза. В нем совершался переворот. Он всегда пленялся силой, любой силой, и сейчас происходило то же самое. Но было и существенное отличие – перед ним открывался путь, на котором разочарование в человеке не будет окончательным разочарованием. Это Александр, столько ошибавшийся в людях, столько получивший от них боли, чувствовал безошибочно.

На Сергея Преображенского неотразимо подействовали слова о любви. Воскрешение, встреча с Богом – всего этого он не понимал, не чувствовал. Любовь же людей, которая давала ему чувство избранности и бессмертия – в ней он разбирался прекрасно. Он покосился на женщину с двумя гвоздиками – так и есть, она смотрит на него, и взгляд ее восхищен. Проповедь отца Никодима воздействовала на нее меньше, чем его присутствие! Преображенский снова ощутил потоки любви, которые как будто возносили его над смертью, и встал перед иконой Богоматери – начал креститься и кланяться, помня о тысячах любящих его.

Сильвестр, зорко наблюдая за выражением лица батюшки, за его жестами и паузами, восхищенно покачал головой и инстинктивно поднял руки для аплодисментов, но вовремя осекся, вспомнив, что аплодисменты – сигнал к наступлению. Однако господин Ганель, нервы которого были уже на пределе (поскольку отсекать от себя все происходящее, сосредоточившись только на режиссерском задании, стоило ему все бóльших усилий), принял поднятые для оваций руки Сильвестра за сигнал к началу боевых действий.

Он мгновенно открыл сумку, достал фейерверк и поджег фитиль. В церковной тишине послышался треск. Вверх взвились красные, зеленые, синие линии. Под куполом они превращались в цветы. Цветы один за другим распускались и тут же гибли. На их месте появлялись новые, но и они жили не больше секунды.

Верующих сначала охватило смятение. Но очень быстро на смену ему пришел гнев. Испускающий цветы карлик нарушал установившийся для всех священный покой. Господин Ганель, подле которого давала залпы цветочная артиллерия, видел, как сгущаются вокруг него ряды прихожан, и отнюдь не любовью светились их лица. Иосиф начал на мелкие кусочки рвать грамоту.

Отец Никодим был изумлен этим вопиющим ребячеством. Он даже не верил, что Сильвестр сам – сам! – дал ему в руки такое оружие против себя. Священник заговорил властно:

– Здесь присутствуют артисты одного из лучших наших театров. Они пришли поглумиться над таинством отпевания. Цвет нации во главе с Сильвестром Андреевым, человеком, которого на Суде спросит Господь: что сделал ты со своим талантом? А он ответит: «Я в Доме Твоем на панихиде фейерверк устроил». И совершено напрасно господин Андреев сейчас ухмыляется в свои усы.

Сильвестр же и не думал ухмыляться, но ход отца Никодима понял сразу: священник давал толпе понять, где находится ее настоящая жертва, ее подлинная цель. Люди послушно потянулись в сторону человека с усами.

Господин Ганель, не в силах даже представить, чему сейчас может стать свидетелем, беспомощно взвизгнул:

– Это я все затеял, я! Один!

Этот крик изумил даже самого господина Ганеля. От волнения он взял неожиданно высокие ноты, попросту говоря, запищал. Услышав этот писк, некоторые из прихожан заулыбались. На этом крике, вызвавшем улыбки на хмурых лицах, последний цветок взвился под купол, вспыхнул и угас под суровым взглядом Бога Отца.

Отец Никодим наслаждался растерянностью Сильвестра, которого стала окружать толпа, правда, с гораздо меньшим энтузиазмом, чем карлика. Во-первых, господин Ганель был чужд и странен, во-вторых, как ни крути, проще все-таки верить в то, что ты видишь, чем в то, что говорит отец Никодим. Может, Сильвестр и не зачинщик вовсе, а просто высокий дядя с усами? Тем более что и карлик пищит: «Я все затеял, я!» Почувствовав настроение толпы, отец Никодим повел свою речь к вершинам великодушия.

– Остановитесь! Не трогайте их! Я прошу у Господа одного: прости им, ибо не ведают, что творят.

Сергея Преображенского ошеломили цветы под куполом церкви. Возмутил запах гари. Он почувствовал, что свершилась катастрофа, почувствовал ненависть к тому, кто был ее причиной. Желая отомстить за разрушенное им благоговение перед любовью, он сказал карлику презрительно:

– Убожество! – и добавил: – На такую гадость способно только мстительное убожество.

Преображенский был красив в своем презрении к кощунству. Он знал это, он нравился себе, нравился окружающим. И был искренен.

Господин Ганель стоял прямо, смотрел гордо. Но то, что творилось в его душе, не имело отношения ни к гордости, ни к чему бы то ни было подобному. Он огляделся: можно ли двинуться к выходу? Вроде бы да. Господин Ганель сделал шаг, и Преображенский отшатнулся от карлика, как от какой-то заразной твари. Он сам уступил ему дорогу, отошел в сторону, скорбя по утраченным чувствам, и больше всего боясь, что в нем снова установится бесконечный ужас перед смертью.

Сильвестр двинулся в сторону господина Ганеля, и они, провожаемые брезгливыми и осуждающими взглядами, вышли из церкви. Иосиф же остался под иконой всех святых, шепча «всех-всех, всех-всех святых». Александр увидел клочки бумаги, разбросанные на полу, и понял: это – свидетельство очередного отречения Иосифа.

Отец Никодим обратился к Сергею так, чтобы слышали все:

– Я понимаю твой гнев. И все мы помним, как Господь изгонял торговцев из Храма. Но нельзя ни к одному человеку, сотворенному Богом, обращать такие слова, какие только что сказал ты. Даже если этот человек преступил закон. Господь сам наказывает и сам награждает. Не пытайся сделать это за него.

Сергей с благодарностью посмотрел на отца Никодима. Александр заметил это и еще сильнее укрепился во мнении, что отныне священник займет в его духовном мире «одно из центральных мест».

Ипполит Карлович дождался, когда Андреев выйдет из церкви. Гневно вращая пьяными глазами, набрал его номер. На мобильном Сильвестра засверкало «Ипполит».

– Ну что, господин Ганель, послушаем, как исчадие ада читает нам мораль? Или убережемся от радиации? Говорят, телефон радиоактивен. А тут будет двойное облучение – радиоволны и проповедующий черт. Ну его, а?

Господин Ганель одобрительно кивнул головой. И Сильвестр нажал на сброс вызова. Такое случилось в первый раз за семилетнюю историю звонков «недоолигарха» своему режиссеру.

Ипполит Карлович от изумления рухнул в кресло. Перестал вращать глазами. Перезванивать он не мог: второй сброс вызова хуже пощечины. Но гневные слова, которые он хотел высказать Сильвестру, жгли нутро. Он должен был от них избавиться. Он набрал номер отца Никодима. Тот, хоть находился еще в церкви, ответил. Ипполит Карлович сразу взял быка за рога.

– Тут говорят. Фейерверками ты в храме. Балуешься. Уже начал. Храм в театр. Обращать. Хотел-то вроде наоборот.

И тут случилось второе чудо. Отец Никодим, не сказав ни слова, нажал на сброс. Ипполит Карлович подошел к «Арарату», склонился над бутылкой, взял ее в рот, поднял зубами и выхлебал остатки коньяка. Снова рухнул в кресло. Вместе с коньяком по его телу расползалось приятное чувство. Ему понравилось, что и режиссер, и священник отшвырнули его звонки. Значит, есть еще что-то помимо него. Это раздражало, но и внушало надежду. И он решил поступить в соответствии со своими непростыми чувствами: отца Никодима наказать, поощрив, а Сильвестра – поощрить, наказав.

– Короче, будет так! – объяснил он коньяку. – Сильвестр у меня на амвон выйдет, а Никодимка спектакль поставит. А то чего они вокруг да около ходят? Пусть каждый свою мечту исполнит. Только без нюансов. Надоели нюансы. Одного – на амвон, другого – на сцену. Все. А иначе зачем мне столько, – Ипполит Карлович смачно икнул, – денежных средств?

«Арарат» одобрительно сверкал пятью звездами. Как-то нагло, по-генеральски сверкал. Ипполит Карлович решил смирить его. Стал засовывать в горлышко бутылки лимонные дольки. Через семь минут – Ипполит Карлович засекал время – он втиснул в бутылку весь расчлененный калабрийский лимон.

И заснул тут же, на диване. Удовлетворенный.

Однако губы нам даны на что-то?

Как ни была сильна любовь к Наташе, как ни глубоко было несчастье, Александра порой настигало острое желание секса. И тогда он кротко сублимировал в дневник. Сегодня он вспоминал о незнакомке в метро, которую захотел так сильно, что даже написал стих:

«Длинноногая, темноокая… Златокудрая, дивнозадая… Дай протиснуться, дай мне протиснуться – В жар и в слякоть, в обхват – Нарастая ударами, разрывая – все шире, Пропадая – все глубже».

Дыхание участилось. Щеки покраснели. Воображение уводило Александра за пределы комнаты, за пределы реальности, где он нужен только Марсику, да и то в момент кормления. Он закрыл глаза и тут же раскрыл их в ужасе. Вместо «златокудрой и дивнозадой» ему явился отец Никодим. Воображение знало, куда Александр держит путь, а сам Александр – пока нет…

На следующий день он пришел в театр – на минуточку. Когда Александр открывал дверь, он не знал, что задержится так ненадолго. Но громадная, охватившая весь театр пауза не оставляла сомнений: в здании – Ипполит Карлович.

Александр вышел из театра и зашагал обратно домой.

Скандал в кабинете Андреева был грандиозным. С кошмаром внезапных пауз, обрываемых дерзким хохотом. Боролись они несколько часов – наплывающая тишина и разрывающий ее хохот. Победителей не было.

Прощались Сильвестр и «недоолигарх» в приемной. Сухо и нервно.

– Следующий. Сезон, – начал было Ипполит Карлович, но Андреев перебил его гримасой недоумения, мол, для нас с вами не может быть ничего «следующего».

Ипполит Карлович вышел из приемной.

Глаза Сциллы Харибдовны сверкали страхом и гордостью.

В машине Ипполита Карловича ждал отец Никодим: в руках – четки, в глазах – любовь.

Ипполит Карлович сел, и «майбах» качнулся. Священник с шофером почувствовали: в «недоолигарховой» груди клокочет буря.

Но Ипполит Карлович крайне редко принимал решения в гневе. Глядя на черную обивку переднего сиденья, он процедил:

– Дадим ему сыграть. Премьеру. Сейчас не прерву.

– А потом? – рассеянно спросил отец Никодим.

– Станешь ты владыкою. Морскою.

Отец Никодим, глядя в сторону (нежно), сказал (легко):

– Ипполит Карлович, мне этого не нужно. Пусть каждый останется при своем. А после Бог нас рассудит.

Ипполита Карловича залила злоба. Эти двое – режиссер и священник – словно сговорились во всем ему перечить. «Недоолигарх» почувствовал, что ни за что на свете не позволит Сильвестру остаться на посту.

«Но как его сейчас перед премьерой снять… Раскричатся деятели культуры… Завопит свободная, мать ее, пресса… А тут еще это высокопреподобие выпендривается… – "недоолигарх" неотрывно смотрел во тьму переднего сиденья. – То есть отче… выпендривается… Надоели… Хуже пареной репы… То есть горькой редьки».

Ипполит Карлович покосился на глядящего (ласково) в окно отца Никодима и фыркнул шоферу (ненавистно): «Домой!»

«Майбах» рванул. Из-под колес полетели грязь и снег…

…Дни шли. Спектакль обретал все более четкие очертания. Близилась репетиция сцены бала. Сильвестр хотел досконально проработать первую встречу Ромео и Джульетты. А потому Александр, играющий Тибальта, на этой репетиции нужен не был. Утром он раздумывал, идти ли? Надо ли ему смотреть, как будут играть любовь Наташа и Преображенский?

Раздумывая, Александр вышел прогуляться. Сцена на балконе – та самая, после которой Преображенский отказался с ним репетировать. А потом был скандал. И крик Сильвестра. И разнос, который он учинил Саше в кабинете: «Люби кого хочешь! Хоть Стравинскую, если тебя это вдохновит! Но если ты будешь этой любовью ограничиваться – в одну секунду перестанешь быть Джульеттой! В одну секунду! Играй! Не только чувствуй, а играй!»

День выдался на редкость светлый. Саша шел, оглядывая редких прохожих – поток спешащих на работу уже схлынул.

Он думал: «А я и перестал быть Джульеттой… По другой причине… Видимо, по-иному и быть не могло…»

Александр заметил, что решение-то уже принято: он медленно брел по дороге, ведущей в театр. «Надо успеть к началу». Он заторопился, и снег стал глуше и чаще хрустеть под его ногами…

Наташа-Джульетта была в легком платье. Александру, сидящему в пятом ряду, казалось, что со сцены доносится ее запах. Сергей-Ромео был переодет в монаха, его бледные красивые руки контрастировали с черным цветом рясы. Сергей и Наташа о чем-то говорили. Смотрели друг на друга. Повторяли текст. Наташа поглядывала на сидящего в зале Сильвестра с опаской, Преображенский подбадривал ее.

– Начали! – громко сказал Андреев.

Сергей подошел к Наташе и прикоснулся к ней рукой. Долго держал в своей. Отпустил руку, но не отпустил взгляда.

Сергей:

Я ваших рук рукой коснулся грубой.

Чтоб смыть кощунство, я даю обет:

К угоднице спаломничают губы

И зацелуют святотатства след.

Наташа:

Святой отец, пожатье рук законно.

Пожатье рук – естественный привет.

Паломники святыням бьют поклоны.

Прикладываться надобности нет.

Сергей:

Однако губы нам даны на что-то?

Наташа:

Святой отец, молитвы воссылать.

Сергей:

Так вот молитва: дайте им работу.

Склоните слух ко мне, святая мать.

Наташа:

Склоненье слуха не склоняет стана.

Сергей:

Не надо наклоняться, сам достану.

(Целует ее.)

Вечером Александр записал в свой дневник: «Если бы меня спросили – „чувствовал ли ты любовь, не знающую пределов“? Я бы ответил – да. Когда я смотрел на сцену Сергея и Наташи… Моя любовь к ним, запутанная, источенная условностями, прерываемая мною и людьми, в одно мгновение заполнила меня, встала во весь рост и сказала в полный голос: „Я есть“».

Но сейчас Александр, съежившись, сидел в левом углу пятого ряда партера. Никто его не замечал.

Наташа просто забыла, что в зале сидит ее бывший друг. Забыть об Александре ей помог актерский инстинкт: напряжение последних дней и так было невероятно сильным, и если бы она думала еще и о мучениях Саши, то не смогла бы и шагу ступить по сцене.

Александр посматривал на Сильвестра, сидящего за режиссерским столиком с неизменным стаканом воды и испещренным пометками шекспировским текстом. Александр не мог видеть, как около фразы «Мой друг, где целоваться вы учились?», которую произнесла Наташа, Сильвестр сделал пометку «безнадежна».

К Андрееву, пригнувшись, стараясь не мешать репетиции, пробирался господин Ганель в одежде священника. Ряса новенькая, поблескивающая. На груди огромный крест. Сильвестр покосился на брата Лоренцо и, как всегда, невольно улыбнулся – карлик-поп вызывал у него умиление.

Даже издалека было видно, что господина Ганеля распирают гордость и хитрость. И гордость была больше. Она простиралась до самой крыши огромного зала, и с ее размахом могла поспорить разве что Александрова любовь.

Господин Ганель подсел к режиссерскому столику и тут же сотворил на своем лице гримасу ленивого равнодушия. Он дожидался, когда Сильвестр станет его расспрашивать, ну, мол, брат Лоренцо, чем ты так горд? Сильвестр же зорко, по-коршуньи, наблюдал за тем, как Преображенский и Наташа завершают сцену на балконе. Вдруг режиссер крикнул:

– Не надо, Сережа, не поддавайся ей!

Преображенский остановился. Посмотрел на Сильвестра с недовольством – он ненавидел, когда прерывали его игру.

– Джульетта совсем обезумела от любви, – Сильвестр услышал, что говорит с хрипотцой, и глотнул воды, – она не понимает, как рискует сейчас Ромео. Он ведь в доме Капулетти, и если его заметят, то, скорее всего, убьют. Ромео нередко участвовал в уличных потасовках, бил сам и был бит. Он кожей чувствует, что в этом цветущем саду его могут в лучшем случае покалечить, если найдут. Он не забывает, вернее, его тело, его инстинкты не забывают, что вокруг – ненависть. Сережа, играй любовь, прорастающую через страх. Любовь, пробивающуюся сквозь ненависть. Мы же об этом столько говорили… А для Джульетты сейчас нет ничего, кроме любви.

– То есть, – вдруг сказала Наташа голосом неожиданно твердым, – то есть я правильно играю?

Сильвестр усмехнулся: Наташа и правда вошла в роль бесстрашной от любви девушки.

– Да, все правильно.

И шепнул господину Ганелю:

– Она фантастически однообразна. Но времени у нас нет совершенно.

Задумался и все же сказал:

– Наталья, будет лучше, когда твои интонации станут богаче. Разложи монолог на семь нот. У тебя пока максимум две. Но к совершенству будем идти постепенно. Не торопись особо.

Когда Александр услышал, что Сильвестр хочет «постепенно идти к совершенству», он понял, что Наташа абсолютно не интересует Андреева как актриса. Компромисс, постепенность, откладывание на завтра, вежливый тон – все это не из Сильвестрова арсенала. «Как он ее назвал… Наталья! – с тоской подумал Александр. – Конец света, а не обращение».

Александр почувствовал желание защитить Наташу от надвигающегося разочарования. Он знал, что Наташа только в этой роли видит оправдание своей перекошенной, неудавшейся жизни. Но что он мог сделать? Только сидеть в пятом ряду партера и любить.

Сергей, видя, что Наташа обескуражена, тихо сказал ей: «Я тебе потом объясню, что это значит, а сейчас не задавай ему вопросов. Хуже будет». Про себя Сергей называл Наташу «пустое место». Он досадовал, что сейчас, сбитая с толку режиссером, она станет играть еще тусклее.

Сильвестр наклонился к господину Ганелю:

– Говори, что тебя так распирает? А то тебя разорвет тайна.

Господин Ганель приблизил губы к Сильвестрову уху:

– Кажется, я нашел, что вы просили.

И снова замолчал в ожидании просьб. Но Сильвестр ткнул его в бок так сильно, что ряса помялась – в том месте, где встретилась с режиссерским локтем. Господин Ганель, польщенный фамильярностью, пламенно зашептал:

– Есть превосходный французский фарс! Средневековый! Умирает богач…

– Богач – хорошо. Умирает – прекрасно.

– Рядом священник. Чистый Никодим!

Господин Ганель отодвинулся от режиссерского уха и изобразил на своем лице такое приторное, такое сладкое благочестие, что Сильвестр тихо засмеялся, карлик тоже, а Наташа воскликнула:

В каком часу

Послать мне завтра за ответом?

Сергей:

В девять.

Наташа:

До этого ведь целых двадцать лет!

Мученье ждать… Что я сказать хотела?

– Так что ты сказать хотел, Ганель? – тихо спросил Сильвестр.

– Умирает толстосум…

– Повтори. Приятно слышать.

– А священник стоит рядом и в обмен на пожертвования обещает ему жизнь вечную… Говорит: вы мне свои мельницы и поля, а я вам – жизнь вечную. В раю. С Создателем я уже договорился. Осталось только с вами.

– Ха! Узнаю брата Нику. Хорошая находка, Ганель.

И Сильвестр подмигнул брату Лоренцо. Тот был рад похвалам. Рад настолько, что забыл, о чем еще хотел сказать.

Преображенский подошел к Наташе почти вплотную и тихо сказал:

Припомни, я покамест постою.

Наташа:

Постой, покамест я опять забуду…

Господин Ганель хлопнул себя по лбу – четки на его запястье щелкнули.

– Вспомнил! Там прекрасный финал! Душа у этого богатея такая поганая, что испустить ее он может только через зад.

– Узнаю средневековых французов.

– Материально-телесный низ, так сказать, в центре внимания, – не без гонора блеснул познаниями господин Ганель.

– Ага, Ганель, низ в центре, – усмехнулся Сильвестр, как всегда чуткий к сочетаниям слов.

Наташа:

Почти светает. Шел бы ты подальше.

А как, скажи, расстаться мне с тобой?

Ты как ручная птичка щеголихи,

Привязанная ниткою к руке…

Сергей:

Мне б так хотелось

Той птицей быть!

– Спасибо! Отвратительно! – крикнул Сильвестр.

Наташа почувствовала, как задрожали колени. И вдруг – еще один привет от накаленных нервов – задергалось веко на левом глазу. Ей стало нестерпимо стыдно, и тут задергалось веко на правом. «Это видит только Сергей, – мелькнуло в голове Наташи, – но как же… как же это пошло…»

Мимическое событие заметил и Александр. Его не изумило, что он с пятого ряда смог разглядеть, что происходит с Наташей. Александру было не до изумления: то, что он увидел, стало одним из самых тяжелых впечатлений в его жизни. Он так любил ее глаза, которые, как ему всегда казалось, меняли цвет – от голубого к зеленому. Какого цвета они сейчас? Он не мог разглядеть.

Сильвестр продолжил говорить – раздраженно, глядя в упор на актеров:

– Сейчас все перейдем в репетиционную комнату и будем потеть, пока не начнется искусство.

– А в чем дело, Сильвестр Андреевич? – с вызовом спросил Преображенский. Он был оскорблен. Режиссер менял ему партнеров, менял концепцию и считает возможным после этого окатить его криком «отвратительно!».

– Сережа, дело в том, что я не увидел в твоей, как всегда, высококлассной игре ничего нового. Ты играл точно так же, когда твоим партнером был Саша. Все изменилось, кроме твоей игры. А ведь они же не близнецы – Наташа и Саша? Ведь нет?

Александру этот вопрос показался неприятным, как скальпель, и он – впервые за все время работы с Сильвестром – посмотрел на него с недовольством.

А Преображенский подумал: «Да я вообще не чувствую, не вижу новую партнершу! От кого мне играть, от кого отталкиваться?»

– Мы только начинаем, – сказал Сергей. – Неудивительно, что пока побеждает старое.

– А мне удивительно, Сережа, – спокойно отвечал Сильвестр. – Ты слишком хороший актер, чтобы говорить такие глупости. И ты сам знаешь, что говоришь чепуху. Я понимаю, что на самом деле ты хочешь сказать, но придется тебе принять все как есть.

Наташа растерянно смотрела на Сильвестра. Александр не смог вынести этого взгляда. Решил уйти с репетиции. Он видел, в окружении каких чувств оказалась его подруга: равнодушная агрессия Сильвестра, скрытое, но ощутимое презрение Преображенского, зависть труппы, ждущей, когда Наташа оступится.

Александр незаметно вышел из зала.

Спускаясь по лестнице, он лихорадочно перебирал в уме способы, которыми мог помочь Наташе. Но его возможности были ничтожными. Его скорая театральная помощь была беспомощной. Если представить ее в виде машины с красным крестом, то она, едва выехав, развалилась – колеса покатились в разные стороны, двери с грохотом упали на землю, а врач начал задыхаться от бессилия. У врача не было ни лекарств, ни аппаратуры. Только чувства.

Вечером Александр снова взял в руки дневник. Лицо было исполнено решимости. Строки были ровными и суровыми.

«Когда она стояла на сцене и смотрела на Сильвестра взглядом ко всему готовой жертвы, я понял: я ответствен за нее. Разве я оставлю Наташу барахтаться в ее ошибках и заблуждениях? Уйдя, злорадно желать ей всего плохого? И наблюдать, как ее постепенно будут растаптывать?

Ведь она еще не взвыла от тоски рядом со своим мужем, потому что чувствует: у нее есть я».

Александр представил, сколько язвительности было бы в улыбке Наташи, услышь она такое заявление. Он почувствовал, что обида, которая, казалось, была потоплена в потоке новых, прекрасных чувств, снова пытается заявить о себе как о полноправном участнике его внутренней жизни.

Он этого категорически не хотел. И снова начал писать, стараясь высоким слогом отогнать все, что не связано с «моей дорóгой в край безусловной и непоколебимой любви»: «Наташа даже сама не знает, насколько нуждается в защите и помощи. И уж точно не мечтает принять их от меня. Ну и что же? На то нас и двое. Чтобы один был глубже другого. Чтобы помнил о цели. Помнил о главном».

В памяти прозвучали слова отца Никодима: «Только полюбив без оглядки и расчета, не вкладывая свои чувства словно в банк в ожидании процентов, мы можем уже сейчас, на земле, причаститься вечности».

Образ священника поддержал его. Он вспомнил, какой свет источал Никодим и его слова, и с еще большей решимостью начертал: «В конце концов и бескорыстие, и самопожертвование хоть и осмеяны, но ведь имею же я право проявить их хотя бы тайно? Имею я право хоть от себя не скрывать таких порывов? Что же, в конце концов, за стыд нас всех одолел? Дерьмо друг другу показываем едва ли не с гордостью, а если испытываем высокие чувства – прячемся, как если бы нам нужно было в туалет.

Все перевернуто, все извращено – стыдимся хорошего, гордимся плохим. И вот сейчас я пишу так свободно лишь потому, что знаю: в любой момент я все это могу запятнать иронией и сказать: да ладно, все это так, души прекрасненький порывчик, не обращайте внимания, господа.

А вот нет. Так не будет. Так не будет».

Александр решительно поставил точку. Символическую. Точку, которая преграждала возможность пути назад. Неодолимое препятствие. Застава. Ему понравилось сравнение точки с заставой, и он дописал: «И пограничники – мои новые чувства – не дадут мне снова попасть в ту страну, где мне было так плохо. Мне нет туда возврата».

Пролетела еще неделя репетиций. Наташа все ярче сознавала, что не дотягивает до уровня Сильвестровой труппы. Перед Преображенским она преклонялась, и потому ее не ранила слишком очевидная разница в дарованиях. Напротив, своим преклонением она как бы причащалась к его таланту. Но она видела, как великолепно были подобраны Сильвестром индивидуальности в труппе, видела, что едва ли не все актрисы одареннее ее. В своем назначении она начинала подозревать какую-то жестокую насмешку над собой и над труппой.

Мысли об Александре она прогоняла, но они возникали помимо ее воли. Однажды, когда она ехала в трамвае и пыталась не думать о своем бывшем любовнике, ее ужаснула внезапно пришедшая мысль: «Я помню, как меня влекло к Саше чувство, что с ним связано какое-то блистательное – мое – будущее. Я действительно благодаря ему прорвалась вот в это будущее. А сейчас мне снова кажется, что чувство будущего влечет меня к нему».

Стук колес аккомпанировал ее мыслям. Она, понимая, какой хаос чувств начинает бушевать в ней, спасалась тем, что шептала монологи Джульетты. Жизнь и смерть этой тринадцатилетней девочки были ей более понятны, чем то, что происходило с ней.

Рука Александра со все большей легкостью порождала слова. Грешным делом он начал подумывать – не стать ли ему писателем? По крайней мере он все настороженнее относился к делу, которому отдал жизнь. «Я читаю, упорно читаю, хоть мне и часто скучно, жизнеописания святых. Так вот! Замечательные слова я там нашел: "держаться в вере". Сколько упражнений, ухищрений существует для того, чтобы держаться в вере! Разработаны тактика и стратегия борьбы с соблазном. Чтобы держать в памяти сердца те мгновенья, когда Бог явил себя».

На кухне голодно мяукнул Марсик. Александр понял, что за чтением святых книг совсем забыл о нуждах своего питомца. Вышел на кухню, подхватил голодающее животное на руки и поцеловал в нос. Но кот не ответил любовью на любовь – ему была нужна не ласка, а еда. Александр положил неистово размахивающего хвостом Марсика на пол, открыл холодильник и понял, что ничего кошачьего там нет.

Разве что сметана?

Александр вытащил пол-литровую банку жидкой сметаны и вылил ее в кошачью миску. Всю. Марсик благодарно заурчал и с голодным азартом воткнул морду в сметанное озеро.

Наконец пир Марсика, как все хорошее, закончился. Александр, удовлетворенный сытым видом кота, продолжил свои театрально-религиозно-любовные исследования.

«Веру поддерживают молитвами, службами, постами. Поддерживают ее и общением между верующими, которые уверяют друг друга, что Бог есть.

В театре существует отточенная веками техника пестования таланта и удержания вдохновения. Любовь же, возникшая однажды, оказывается оставленной на произвол судьбы. И нет сомнений, что судьба этот произвол обязательно применит – рано ли, поздно ли.

Смешно сказать, чем мы подпитываем свою любовь, какими способами мы ее бережем и растим!

Я решился на иное. Как монах обороняет свою веру от соблазнов, так я буду оборонять свою любовь. Как актер взращивает образ, лелеет, обдумывает во всех деталях, отсеивает лишнее, так и я буду взращивать свою любовь.

Я буду держаться в любви, как актер в образе. Сначала! А потом, когда научусь любить, я буду держаться в любви, как в вере.

Есть система управления вдохновением – система Станиславского. Нас ведь не смущает – ах, он посягнул на божественное!

Необходимо создать систему удержания любви. Я посвящу этому оставшееся у меня время».

Денис Михайлович, лежа в постели рядом с Наташей, впервые за несколько недель позволил себе протянуть руку.

Наташа ощутила, как ладонь мужа робко коснулась ее запястья. Поднялась выше.

Плечо.

Шея.

Волосы.

Наташа вскочила с кровати.

Денис Михайлович забормотал: «Извини, извини».

Наташа села на кровать.

Вгляделась в темноту – даже глаз Дениса Михайловича не было видно. Похоже, он их закрыл, не желая видеть, что предпримет его супруга.

А Наташа не знала, что можно предпринять.

Разводом она уже грозила. Уходила. Изменяла. Жила с другим. И вот она снова рядом с этим всепринимающим «пустым местом».

Наташа, не ведая того, назвала своего мужа так же, как ее называл Преображенский.

Ей страстно захотелось на сцену.

Она легла на край кровати.

Денис Михайлович старался не дышать, чтобы ничем не проявить своего присутствия. О том, чтобы снова отправить руку на разведку, он и не помышлял.

Такое путешествие он попробует предпринять только через несколько недель.

Он был бесконечно унижен.

И счастлив.

Джульетта меня обвиняет

Во время репетиций Александр сидел, как всегда, в пятом ряду. Наташа уже не могла игнорировать его присутствие, чувствовала поток обращенных к ней слов: «я есть, я тебя люблю, я тебя жду». Раньше Наташа хотя бы временно избавлялась от хаоса, играя Джульетту, бесстрашную максималистку, бесповоротно решившуюся любить. Теперь все изменилось. Юная Капулетти так крепко вошла в сознание Наташи, что однажды она подумала: «Джульетта как будто меня обвиняет, что ли?» Эта мысль ни на секунду не показалась ей нелепой или смешной.

Она выходила из метро, повторяя слова своей героини: «В минуте столько дней, что, верно, я на сотни лет состарюсь, пока с моим Ромео свижусь вновь». К кому ей обратить эти слова?

И она поднималась по лестнице, и заходила в дом, и здоровалась с Денисом Михайловичем, который как будто уменьшался в ее присутствии, и ей даже не верилось, что человек может так решительно и бесповоротно отказаться от достоинства. Ей становилось так жалко мужа, что она несколько раз попробовала его приласкать. Он был изумлен и даже напуган ее ласками.

Хилое, червивое чувство, которое она испытывала к мужу, угнетало ее. Ей не хотелось жалеть. Теперь этого было мало. Наташа преображалась.

В артистическом смысле она оставалась столь же бескрасочной. Однако паразит, заселенный в нее Шекспиром, требовал, чтобы она жила другой жизнью.

В общении с коллегами Александр становился все ровнее. Актеры находили, что он стал скучным. Александр все меньше желал кому-то понравиться. Возможно, в нем рождалось что-то новое, но артист погибал – ведь артист для того и выходит на сцену, чтобы быть любимым.

Однажды Нинель Стравинская, встретив Сашу на лестнице, сказала:

– Вы потрясающе держите удар.

Александру, с одной стороны, польстила эта фраза. С другой – резанула претенциозность, с которой она была произнесена. «Как будто орден мне вручила Нинель Карповна», – подумал он, глядя, как тяжело, медленно спускается по лестнице старая актриса.

Преображенский поднимался ей навстречу. Он как всегда с уважением поздоровался со Стравинской и подошел к Александру. Было видно, что он очень устал, что сумятица последних репетиций утомляет и раздражает его.

– Мы должны после премьеры напиться. Просто обязаны, Саша.

– Конечно.

– Ни один спектакль мне так не давался. Все наперекосяк! И неясно, зачем все это? Я от таких предложений в кино отказываюсь уже который месяц! А зачем? Чтобы поучаствовать в чужой игре! Пользуясь нами, Сильвестр мстит Ипполиту. Ты же это понимаешь?

– Это, мне кажется, все понимают.

– И еще что-то затеял с Ганелем, как будто мало ему назначения этой… Извини… – Саша махнул рукой, мол, не извиняйся, проехали. – Я утром просыпаюсь и чувствую, что мне необходимо все это прекратить. А потом прихожу сюда, вижу гримерную, мой костюм и так играть хочется… – Преображенский улыбнулся. Как показалось Саше – виновато.

Он знал, что Сергей никогда не откажется от такой роли. Никогда не откажется от работы с Сильвестром, хоть и чувствует себя оскорбленным. И потому Александр сказал:

– Терпеть недолго осталось. А после премьеры напьемся так, что сможем проходить сквозь стены.

– В смысле? Как это?

– А вот увидишь.

– Обещай.

– Обещаю!

Рукопожатие было крепким.

И Саша записал вечером в дневнике: «Может быть, люди и смертны. Но их чувства – нет».

Пожарная безопасность – вот наше спасение

За день до премьеры Иосиф, не выдержав груза тайны, позвонил отцу Никодиму. Звонил он из своего кабинета по служебному телефону. Иосифу казалось, что этот дряхлый советский телефон не способен разболтать никаких секретов. Потускневший от времени телефонный аппарат вызывал у Иосифа безоговорочное доверие. А значит, он вполне годится, чтобы, пользуясь им, предать.

Священнослужитель был, как всегда, у Ипполита Карловича. Посмотрев на мобильный, шепнул «недоолигарху»:

– Иосиф на проводе.

– Повесится он когда-нибудь. Как Иуда. На проводе этом.

Ипполит Карлович предчувствовал, что звонок не сулит ничего хорошего. Отец Никодим ответил елейно, но в голосе его ощущалась тревога:

– Рад вам.

– Отец Никодим. Отец Никодим. Отец Никодим. Это Иосиф. Иосиф.

– Слушаю вас.

– Я буду краток. Краток.

– По началу не похоже, – хохотнул священник.

– Тут репетируют не только Ромео… Тут что-то готовится кроме… Я точно не знаю… Один раз только слышал… Подслушал случайно… Намеренно случайно… Против вас что-то… Прямо на сцене будет…

– А почему тянули? – в голосе отца Никодима сверкнула сталь.

– Не знаю я, не знаю, я запутался тут окончательно, это все выше моих сил…

Почему-то Иосиф захотел добавить «я как свинья в лабиринте», но вовремя остановился. Сказал только:

– Не мог говорить, и молчать не мог…

И подумал: «Вот сейчас положу трубку, и все будет кончено». И захотел длить и длить разговор, слушать и слушать голос отца Никодима, чтобы чувствовать себя хоть кому-то союзником.

– Иосиф Матвеевич, премьера ведь завтра?

– Завтра, – ответил Иосиф и вздохнул.

– Спасибо вам.

Иосиф облизал тонкие губы и сказал:

– А… а поговорите еще со мной…

Отец Никодим в раздражении возвел очи к потолку высокого зала.

– Иосиф Матвеевич, вы крещеный?

Иосиф смутился. Забормотал:

– Говорят, меня бабушка крестила тайно от еврейских родственников. Она умерла, когда мне было пять. Крошка такая… был я… Так никому бабушка и не сказала точно, христианин я или… совсем наоборот. Потом родители меня обрезали… Мама кричала… Папа… не кричал… А когда я встретил в институте друга школьного, он читал Коран и сказал мне: «Мусульманин вдовеет постепенно», и мне это так понравилось, что я пришел в мечеть…

– Иосиф Матвеевич, – сверкающая сталь в голосе священника, как показалось Иосифу, обратилась в саблю, – вам нужно или к врачу, или ко мне. Выбирайте сами. Бог вам в помощь.

И отец Никодим нажал на сброс звонка. Иосиф еще долго слушал телефонные гудки, звучащие из старого советского аппарата. Они были то тише, то громче, то короче, то длиннее… То тише, то громче, то короче, то длиннее. То тише, то громче, то короче, то длиннее… И взвыл Иосиф – даже в гудках согласия нет. Нет – даже в гудках! – гармонии.

Отец Никодим выразительно посмотрел на Ипполита Карловича. Тот мрачно спросил:

– Ну? Что хрен грядущий. Нам готовит.

– Я предупреждал вас.

– Я больше всего. Ненавижу. Когда кто-то мне так говорит.

– Ипполит Карлович, надо запретить премьеру. Сильвестр готовит что-то кроме «Ромео и Джульетты».

– Кроме того. Что в газетах уже пишут. Что я своих бездарных любовниц на главные роли. Ставлю. Какой еще компромат. Может приготовить этот. Паяц.

– Не знаю, не знаю, и Иосиф не знает. По всему видно, что-то против нас. Против вас!

Отец Никодим показал на пригласительный билет, присланный Сильвестром вместе с личным письмом, приглашаю мол, жду, приходите всенепременно. Ипполит Карлович посмотрел туда же. Пригласительный был пафосный, с золотым тиснением.

– В этом золоте кроется наш позор! – воскликнул отец Никодим.

– Он не осмелится, – сказал Ипполит Карлович и понял, что осмелится, и еще как.

Вдруг лик отца Никодима просиял.

– Ипполит Карлович, есть же пожарная безопасность! Пришлите инспекторов! Пусть закроют театр, пусть отложат спектакль по своим противопожарным причинам!

«Недоолигарх» задумался и одобрил:

– Мысль.

– Мысль! – воодушевился священник и восторженно воскликнул. – Противопожарная мысль!

– И после этого. Я его уволю.

– Пожарная безопасность – вот наше спасение!

– Аминь, – сказал Ипполит Карлович.

Звонок против эфира

Сцилла Харибдовна контролировала все, что происходило в кабинете Иосифа. Раньше это был кабинет директора, с которым Сильвестр переговаривался по аппарату внутренней связи. Когда Иосиф гордо заселился в кабинет, режиссер приказал оставить аппарат круглосуточно включенным. Так, чтобы все звуки из Иосифова логова были слышны Сцилле Харибдовне.

Дослушав до конца сбивчивый донос Иосифа, Сцилла Харибдовна без стука вошла в кабинет Сильвестра. Небрежно кивнула господину Ганелю (ревность не проходила, и секретарша не могла ее скрыть даже в присутствии режиссера), встала напротив Сильвестра и торжественно объявила:

– Все, как вы предсказывали. Не выдержал.

– Но ведь как долго крепился! – улыбнулся Сильвестр. – Эксперимент удался, друзья мои, эксперимент удался…

Он откинулся в кресле и закрыл глаза. Достал мобильный, приоткрыл левый глаз, нажал на какую-то кнопку, закрыл глаз и сказал ласково:

– Иосиф, зайди ко мне, дорогой.

Господин Ганель заворчал:

– Я же предупреждал…

– Ты ведь знаешь, я ненавижу, когда мне так говорят.

В проеме двери нарисовался Иосиф – взгляд потерянный, голова склоненная, ладошки потные.

– Я выпишу тебе премию, дорогой. Крепился ты сказочно долго.

На лице Иосифа – смирение и печаль. На плечах Иосифа – серый свитер. В душе Иосифа – жажда бури. Бури, которая вбросила бы его в круговорот событий. А события заставили бы его забыться. Но событий он ждал напрасно. Сильвестр обрек его на пустоту:

– Все, иди, дорогой.

Иосиф повернулся задом к режиссеру, потом повернулся лицом и, медленно пятясь, утек. Когда дверь за ним закрылась, Сильвестр сказал:

– Ну что же, наши огневые позиции засечены врагом… Прекрасно. Светочка, у меня… – Сильвестр остановился. – А вот это уже будет лишнее. Посмотри, дорогая, не подслушивает ли наш виртуоз?

Сцилла Харибдовна резко открыла дверь, надеясь расшибить Иосифу лоб. Но дверь рассекла только воздух.

– Я так и думал. Все, Иосиф закончился, друзья мои. Так. У меня вечером эфир на Первом канале. Я его отменить хотел, но Иосиф не дал мне выбора.

«Вы сами себе не дали выбора!» – мысленно взвизгнул господин Ганель.

– Видимо, придется пойти. Света, позвони, скажи им, что я еду. Откроем занавес за день до премьеры. Тоже ведь хороший ход? Пускай поспорит жалкий звоночек толстяка священнику с моим эфиром на миллионы зрителей. С тревогой думаю, кто победит? – И Сильвестр засмеялся.

И в который раз господин Ганель, не верящий в Бога, подумал: «Этот человек – богоподобен».

Отче наш, как же мы допустили?

Прайм-тайм. Время обетованное для фирм и концернов. Мечта политиков. Недостижимость и невозможность для деятелей культуры всех величин, кроме первой. Сильвестр Андреев был деятелем именно такой величины. А потому он вошел в студию, как в дом родной, попутно здороваясь с давними знакомыми – операторами, продюсерами, режиссером. Слегка щурясь от яркого света, вальяжно опустился в огненно-красное кресло напротив ведущей. С легкой усмешкой сказал ей: «Как у вас жарко всегда. Вечное лето».

Ведущая Юлия Кликникова тридцатидвухзубо улыбнулась ему. Посмотрела с восхищением, в котором Сильвестр без труда узнал фальшь. Он ответил ей понимающим взглядом: и мне нередко приходится улыбаться по долгу службы. Потом пригляделся к ее улыбке, словно налипшей на лицо, и подумал: «Но все-таки гораздо реже, чем тебе». Телережиссер, человек с навечно утомленными глазами, подошел к Андрееву:

– Добрый вечер, рад! У нас всегда-всегда такие рейтинги с вами! На всякий случай напомню вам, Сильвестр Андреевич. Лицо руками не трогаем, микрофон на пиджачке не задеваем. Если вокруг вас люди будут ходить, а они будут, внимания не обращаем. Только вы и Юля. И так двадцать минут. А когда будет реклама, расслабляемся, шутим, потом снова – только камера, вы и Юля. Прямо в камеру не смотрим.

Сильвестр кивнул.

– Я помню все ваши правила. А лицо руками я, поверьте, и вне эфира не трогаю. По крайней мере, свое.

– Минута до эфира! – крикнул кто-то с неба.

В этот момент инспекторы пожарной охраны вошли в театр. Слегка дрожащий от страха директор театра Семен Борисов ждал их у дверей кабинета. Он утратил хитрость, потерял хватку, когда услышал, что идет инспекция, идет ночью, идет по приказу с самого верха. Это был приговор. Семен Борисов это понимал.

Сильвестр ценил своего директора именно за его непреходящий страх перед тем, что его вот-вот проверят. Благодаря этому страху Борисов не позволял себе никаких отступлений от закона. Театр был в образцовом порядке. Но директор прекрасно понимал специфику державы, гражданином которой являлся, и знал, что ночной визит двух проверяющих сулит ему, безвинному, мало хорошего.

Одно лишь слово «проверка» повергало его в страх, потом в трепет, а затем страх и трепет действовали сообща, раздирая директорскую душу. Уже сейчас первая стадия (страх) стремительно переходила во вторую (трепет) – проверка-то была ночной! Но оставалась надежда, что третья стадия (совместная) так и не наступит: проверка все-таки была не финансовая, а пожарная.

Борисов был так напуган поздним проверочным визитом, что, когда на лестнице появился инспектор первый – улыбчивый мужчина лет сорока в хорошем костюме, – директор театра удивился, почему на нем нет пожарной каски. За первым инспектором следовал второй – его антипод. Сразу было видно: улыбка на его лице восходила редко. Он протянул директору руку с тусклым золотым кольцом:

– Добрый вечер. Макар Панфилов.

– Добрый вечер, – ласково, даже почти нежно повторил первый.

«Сейчас скажет Панфил Макаров», – подумал перепуганный директор, но услышал:

– Борис Плеханов.

– О, да мы тезки! – обрадовался директор.

– Не сказал бы, Семен Иванович, – инспектор Плеханов даже как-то опешил.

– Тезки по фамилии… – директор тонул, хотя не знал за собой никакой вины. Но под перекрестным огнем суровых и смеющихся глаз начал ее чувствовать.

– Так не бывает, любезный, – ласково ответил Панфилов. – Тезок по фамилии не бывает.

– И не будет никогда, – отрезал неулыбчивый, и директор театра почувствовал, как остатки воли покидают его. – Сами предъявите нарушения? Или нам поискать? Это хуже.

– Это гораздо, гораздо хуже, – доверительно сообщил лучезарный.

– Какие нарушения, что вы, – лепетнул Борисов и проклял Сильвестра Андреева в душе своей.

А тот, кто призвал на директора двуглавый кошмар, приветливо улыбнулся многомиллионной аудитории и небрежно наклонил голову в сторону ведущей.

– В гостях у «Вечернего часа» знаменитый режиссер Сильвестр Андреевич Андреев, лауреат Госпремии, премии «За заслуги перед Отечеством» второй и третьей степени, призер Эдинбургского фестиваля, лауреат премии «Европа – театру», человек, в театре которого двадцать лет не прекращаются аншлаги. Добрый вечер, Сильвестр Андреевич!

Андреев молчал.

– Сильвестр Андреевич? – интонация Юлии Кликниковой потеряла несколько децибелов доброжелательности.

Наконец Андреев вышел из паузы:

– Повторите, пожалуйста, все это еще раз. Мне так нравится.

Юлия испытала хоть и легонький, но все же шок, прежде чем поняла, что это была шутка. И, глянув в листок с вопросами, глубоко вдохнула. Настроилась на лучеиспускание. Начала испускать. И вышла на первый вопрос.

– Сильвестр Андреевич, расскажите нам, пожалуйста, о завтрашней премьере! «Ромео и Джульетта» в постановке выдающегося режиссера! В главной роли – изумительный Сергей Преображенский! Театральная Москва замерла в ожидании.

– Это она правильно сделала. Потому что завтра Москву ждет событие не только театральное, но и общественное. Всех, кто придет завтра, ждет сюрприз.

Юлия улыбнулась стране. Ипполит Карлович и отец Никодим сидели перед экранами – один жевал горящую сигару и цедил коньяк, другой перебирал четки и нашептывал молитву.

– Сюрприз, – сказал Ипполит Карлович.

– Сюрприз, – повторил отец Никодим.

Ипполит Карлович посмотрел в искрящиеся наглые глаза Сильвестра:

– Молись, отец Никодим. Молись. Чтобы он не гаркнул чего. На всю Россию. Если хоть намекнет на нас. Инспекторы пожарные. Нам уже не помогут.

Отец Никодим шептал: «Отче наш, сущий на небесах, как же мы допустили?»

– Связался я с этим чертом… – с досадой молвил «недоолигарх».

– Ипполит Карлович!

– Да брось ты!

Отец Никодим зашептал еще тише: «Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое… Да не попусти ты позора адского, позора великого, позора кругосветного». Отец Никодим прервал молитву и взглянул на режиссера. Крупный план. Ужасающе огромное лицо. Нахальные усы. Взгляд – усам под стать. Священник почувствовал, как поднимаются в нем волны ненависти. В таком состоянии он бы прекрасно сыграл Тибальта – таким, как его задумал Сильвестр.

– Моя интерпретация, возможно, покажется кому-то слишком радикальной, – сообщил Сильвестр Андреев. – Мы делаем спектакль не о вечной любви, а о вечной ненависти.

Отец Никодим метнул на Ипполита Карловича исполненный надежды взгляд: может, это и есть тот самый сюрприз? Но каменный взор «недоолигарха» разметал в прах надежды священника. Конечно. Это не может быть тем самым трижды проклятым сюрпризом.

Сильвестр Андреев вдруг спросил:

– А нельзя ли мне водички? Простой водички? – и обратился к кому-то стоящему вне кадра. – Ну, пожалуйста, вот вашу бутылочку. Можно?

Телережиссер схватился за голову, видя, как продюсер, прикрывая лицо рукой, вползает в кадр и подает Сильвестру бутылку воды.

На всю страну раздалось бульканье – Сильвестрово горло благодарно принимало влагу.

Ипполит Карлович наблюдал, как Андреев смачно, крупными глотками пьет воду. У «недоолигарха» не осталось ни капли сомнений: Сильвестр победил его. По крайней мере, в этом раунде.

В студии на десятках мониторов телережиссер видел, как десятки Сильвестров утоляют жажду и портят кадр. На других мониторах улыбаются десятки Юлий Кликниковых и кадр украшают. Режиссер мгновенно сделал выбор и дал в эфир «Юлиного оператора». Телеведущая заулыбалась городам и весям. Внутри, за этим лучащимся фасадом, царила паника. Но что могла сделать Юлия? Только ждать, когда закончится питие.

– Приятного аппетита, – попыталась разрядить обстановку в студии Юлия, видя, как пробегает ужас по лицам продюсеров. – Но мы же привыкли, что это самая великая пьеса о любви, а вы говорите…

– Да я тоже привык, – сказал Сильвестр и легонько прокашлялся. – Но нужно бороться с вредными привычками.

– Мы не очень поняли вас.

– Мы – это телезрители?

Юлия Кликникова кивнула. Неуверенно. Всей своей маленькой теледушой она почувствовала подвох.

– А у вас в ухе на связи вся страна? Вот в этом еле заметном наушничке? Превосходно. Как бы я тоже хотел иметь такую обратную связь с публикой. Если вы позволите, о самом спектакле я говорить не буду. Я хочу сказать о завтрашнем сюрпризе, который станет великолепным подарком и вам, журналистам, и даже исследователям общественной психологии.

Сильвестр посмотрел прямо в камеру – в глаза аудитории. Отец Никодим и Ипполит Карлович застыли в отчаянии.

Сильвестр продолжил:

– На сцене появятся пародии на людей, которых вы все знаете. Они символы нашей болезни. Очень яркие символы. Даже талантливые.

– Какой болезни? – спросила Юлия, чувствуя, как у нее поднимается температура.

– Знаете, я вот когда читаю о православных чекистах, православных банкирах, мне становится противно. Так, знаете, мерзко мне становится. Особенно когда церковь начинает награждать их своими орденами. Если это не болезнь, то что это? Хорошо. Назовем это беспорядочными связями. Но ведь именно они приводят к болезням. Вы же знаете.

Юлия Кликникова хотела утвердительно кивнуть, но вовремя удержалась.

– Я хочу заострить общественное внимание на некоторых участниках этого финансово-политически-православного союза. И зритель сделает выводы – от частного к общему. Тем более что часть выводов я и так уже сделал. Для вас.

– А каких людей вы имеете в виду? – поинтересовалась Юлия и наклонила головку, как она полагала, обворожительно. И тут же получила визг режиссера в «ухо»: «Ты о чем его спрашиваешь, ты офонарела! Юля!»

– Все увидите завтра. Москва узнает своих героев, я уверен, узнает!

В «ухе» Юлии Кликниковой вопил режиссер: «У нас сюжет о его театре, объявляй, затыкай его! Плевать, что не время еще! Объявляй! Мне голову оторвут, мне уже отрывают…» Юлия с облегчением приготовилась объявить сюжет, как вдруг услышала визг громче прежнего: «Юля, сюжет не готов, заткни его, умоляю, умоляю…»

– Сращение церкви и капитала достигло пародийных высот, – продолжал Сильвестр. – Или, говоря на языке одного моего знакомого, сращение Бога и мамоны. Посмотрите на толстосумов, ищущих царствия небесного. Вернее, они хотят, чтобы мы так думали – что они ищут Бога, а не прибыли. А что ищут наши высшие иерархи, кроме капитала? Подумайте, в какой они существуют гармонии! Почти божественной гармонии! И долго еще будут делать из нас дураков лицедеи в рясах?

Ипполит Карлович посмотрел на отца Никодима. Взгляд «недоолигарха» был спокойным. Свершилось. Сильвестр все-таки сказал. А значит, закрытие театра с помощью пожарной команды – слишком очевидный для всех жест.

– Перед художником в современной России встают почти неразрешимые вопросы, – продолжал не обрываемый никем и ничем Андреев. – Как высмеять то, что само по себе уже смешно? Как обвинить тех, кто, сам того не подозревая, каждым своим словом и жестом себя обвиняет?

«Юля, Юля, сюжет еще в работе, уводи его от этой темы, срочно, бляха муха, господи, господи!» – бесновался режиссер в прекрасной ушной раковине телеведущей.

– Сильвестр Андреевич, вы же нам расскажете, при чем тут Шекспир? Разве об этом он написал великую пьесу про двух влюбленных?

– Юлия, в вашем лице Шекспир нашел такую защитницу, что теперь уже точно может покоиться с миром. Не волнуйтесь так. Мы отдадим Шекспиру – Шекспирово. Но и не забудем, в каком веке и в какой стране мы живем.

«Юля, – стенал режиссер, – спроси его, чего это он такой актуальный стал, он же всегда презирал все такое… В Шекспира его сбрасывай, в Шекспира! Нас всех уволят!»

– Почему вас так заинтересовали актуальные темы? Насколько я знаю, вы всегда их сторонились.

– Я ошибался. Если не заниматься злобой дня, то наши дни станут еще злее. В каком-то смысле я наказан за то, что, зажав нос, пробегал мимо общественных проблем. И дождался – актуальность сама взяла меня за горло.

– И в ответ вы подготовили нам сюрприз, – язвительно сказала ведущая.

– Да. Называйте это сюрпризом, сделанным от раскаяния.

«Юля… все… выходи на рекламу… ничего… что раньше времени… все лучше, чем он…» – прошептал изможденный режиссер, и ведущая, из последних сил испуская лучи, объявила:

– А у нас рекламная пауза.

– После нее мы вернемся и снова расскажем вам о Шекспире, – усмехнулся Сильвестр.

Тем временем улыбчивый и безрадостный вошли в кабинет Семена Борисова.

– Чайку?

– На работе не пьем, – изрек лучезарный. И рассмеялся легко и просторно, как смеются только люди с кристально чистой совестью.

Два инспектора устроились на черных кожаных креслах. Причем лучезарный сел на место задопребывания Семена Борисова. Директор занервничал еще сильнее: его инспекторы присесть не пригласили.

– Вот здесь, – показал безрадостный на свой кожаный портфель, – у нас уже есть заключение о ваших нарушениях.

– Я так и знал.

– Вот видите, – заискрился «фамильный тезка». – Вы знали, что виновны. Давайте пойдем навстречу друг другу: вы признаетесь, а мы вам скажем, в чем.

В директорском взоре сверкнули ненависть и воля к борьбе. Но один лишь взгляд на черный портфель погасил их.

– Вы садитесь, – сказал лучезарный и показал на стульчик напротив, – в ногах правды нет.

Директор театра опустился на стульчик и подумал: «Что в конце концов это значит – в ногах нет правды? А в чем есть?» Он оглядел свои руки, черные туфли, папки бумаг на столе. Оглядел инспекторов. Правды нигде не было.

Сильвестр спокойно пил воду, примечая, что не только продюсеры, но даже операторы поглядывают на него с тревожным изумлением. «Операторы – народ равнодушный. А зацепил. Прекрасно». К Андрееву подбежал телережиссер – в усталых глазах плескался испуг.

– Сильвестр Андреевич, мне звонил руководитель телекомпании, очень просил вас не говорить больше ничего про церковь. Обещаете?

– Торжественно клянусь.

– Двадцать секунд до эфира, – раздался небесный глас.

Юлия Кликникова засверкала улыбкой и сообщила стране:

– Напоминаю вам, что у нас в гостях всемирно известный театральный режиссер Сильвестр Андреев и говорим мы с ним о завтрашней премьере «Ромео и Джульетты».

– Вы, наверное, думаете, чего это он так завелся, говоря о православных олигархах? О священниках, которые так любят находиться подле сильных мира сего? Печально то, что мы принимаем это как должное. Видите, как все перемешалось в наших головах? Мы уже не в состоянии отличить белое от черного. Вот что я имею в виду, когда говорю о болезни. Юлия, дорогая, я рассказываю о предстоящей премьере немножко уныло, потому что она касается невеселых вещей. Но, знаете, театр такое место, где даже самые серьезные проблемы можно… – Сильвестр задумался, подыскивая точное слово, – можно протанцевать… – он обратил внимание на нахмуренные бровки телеведущей. – Я образно говорю, Юлия.

Юлия мотнула головой: да понимаю я, что образно, я же не идиотка! Она была окончательно сбита с толку. Она хотела задать восемь вопросов, которые ей написали, обворожительно улыбнуться после каждого, выйти два раза на рекламу, один раз на сюжет и завершить программу. А перед финалом улыбнуться так, чтобы, как всегда, пленить всю страну. Ее улыбка должна была достичь всех потаенных уголков России, всех квартир и домов, сверкнуть из каждого телевизора и оставить в каждом сердце дивный след. «А этот Сильвестр Андреев… – думала она со злобой. – Дурой меня выставляет перед Россией… Какие у него противные короткие пальцы!»

– Я, кажется, начинаю догадываться, о ком вы говорите, о каких всем известных персонажах, – блеснула наконец Юлия Кликникова если не интеллектом, то хотя бы познаниями из жизни высших слоев общества. Сильвестр вдруг привстал, перегнулся через стол и, приблизив губы к уху ведущей и беснующемуся там режиссеру, понизил голос до полушепота:

– Только не упоминайте их имен всуе!

«Дура, о Шекспире говори! – отчаянно завопил режиссер, проклиная Сильвестра. – Обманул меня, сука!»

Рейтинг программы возносило и возносило.

– Но при чем тут Шекспир? При чем тут Ромео? И Джульетта?

– Вы, Юлия, похоже, твердо знаете, о чем он писал?

Ведущая была оскорблена. Глубочайше. На нее! Звезду прайм-тайма! На нее! В присутствии всей страны наезжают – весомо, грубо, зримо. А она совершенно беспомощна. И позвонить не может никому. Прямой эфир. Федеральный.

– Как фамилия Джульетты? – наступал Сильвестр. – Вот как бы ее записали у нас в паспортном столе? Как? Джульетта Ка… пу…

Юлия закусила нижнюю губку – Андрееву понравилась ее растерянность. Он захотел усилить эффект, с интересом разглядывая ведущую:

– Как звали брата Джульетты?

– Тибальт, бляха муха! – крикнул Ипполит Карлович. – Тибальт!

Но Юлия Кликникова не слышала «недоолигарха» – она была в федеральном эфире. И она была растеряна, она была унижена – в федеральном эфире.

– Ну вот, дорогая Юля, простите, Юлия, если вы не знаете таких простых вещей, как вы можете делать предположения, что подходит этому тексту, а что ему чуждо? Вижу, вы все-таки сомневаетесь. Спросить вас еще?

– Вопросы здесь все-таки задаю я, – не без злобы проговорила Юлия Кликникова. Она уже не думала, что обворожительна.

– Хм! Как в кабинете следователя. Шучу я, не злитесь так, Юля… Юлия…

Рейтинг программы подлетал до небес. На голову телережиссера сыпались звонки с такой высоты, что он думал только об одном: уволят его с выходным пособием или по статье?

А в ухе обворожительной Юлии раздавались вопли.

– Бог мой, – шептал отец Никодим, закуривая ментоловую сигарету. – Бог мой… Он нас вы…л… Как он нас вы…л!

– Х…й. Короток.

– Да нет. Не короток, – священник закашлялся, прикурив не ту сторону сигареты. – Через всю страну протянул.

Ипполит Карлович взял мобильный. Набрал номер.

Неулыбчивый сразу ответил:

– Слушаю вас, – и подобие радости сверкнуло на его лице. Улыбка восходила только в случае телефонного явления людей масштаба Ипполита Карловича. А поскольку такие люди звонили ему нечасто, то и радости его были так мимолетны, так редки!

– Отмена.

Безрадостный мгновенно вышел из кабинета. Оставил Семена Борисова смотреть в нежные глаза второго инспектора – смотреть и холодеть.

– Так мы почти уже… Закрыли заведение.

– Отмена.

Ипполит Карлович нажал на сброс.

– Вы отменили! Вы отменили! – слова отца Никодима вылетали вместе с дымом. – Тогда он и завтра нас вы…т… Снова вы…т…

– Да что ты заладил. Святой отец.

– Я не святой отец!

– Я вижу.

– Зачем, зачем вы отменили, зачем!

– Знаешь. Если после такого. Мы закроем спектакль. Это будет. Еще хуже.

– Да как же мы допустили? Ипполит Карлович! Как? – священник был почти в слезах.

– И мы с тобой завтра придем. На премьеру.

– Да ни в жизни…

– Это единственный шанс. Что он не посмеет.

– Да это его только раззадорит.

– Только вздрочит, да? Ну. Если продолжать твой. Образный ряд. Батюшка. Прийти надо. Иначе решат, что мы в испуге. А мы плевать. На него хотели. На Сильвестра.

Отец Никодим взял еще сигарету из пачки, тоскливо на нее глянул, сунул в дрожащий рот и задымил.

– Оказывается, все у вас в порядке, – сказал неулыбчивый.

Семен Борисов приподнялся со своего стульчика. Ноги обретали правду. Пока только они.

– Тогда, – тихо промолвил директор, – тогда спасибо вам.

– Вам спасибо, – заулыбался лучезарный. – Образцовый театр!

– А нельзя ли… – замялся неулыбчивый, как бы стесняясь, вернее, неуклюже изображая стеснение.

– Конечно! Сколько вам билетов?

– Четырнадцать.

Директор понял, как проведет эту ночь: извиняясь перед теми, кого уже пригласил. Но тут его осенило: инспекторы-то больше не опасны. Заказ-то отменен. И Семен Борисов, директор прославленного театра, распрямился и ответил не без гордости:

– На наши премьеры даже премьер-министр столько билетов не просит.

Два инспектора, извиняясь за беспокойство, вышли из кабинета. Семен Борисов, вытирая платком покрасневшее лицо, сел в свое кресло, глубоко вздохнул и закрыл глаза. Правда воцарялась в кабинете директора театра.

«Прощайся с ним, Юля, прощайся! – кричал режиссер. – Мы дикую природу поставим! Или черт знает что! Только не его! Прощайся, не давай ему говорить!»

– У нас есть традиционное прощание с телезрителями, – сказала Юлия Кликникова.

«Ты очумела, Юля! – режиссер вопил так громко, что некоторые слова начал слышать даже Сильвестр. – Я сказал, не давай ему слова!»

– Я помню ваше традиционное прощание, – сказал Андреев. – Не первый раз тут. Снова хотите, чтобы я вам о своей мечте рассказал? Думаете, у меня на каждую вашу передачу по мечте припасено? – усмехнулся Сильвестр. – Нет. Но вот на данный момент у меня такая мечта: чтобы вы когда-нибудь, хотя бы в старости могли ответить на вопросы, которые я вам только что задал.

– Это ваша мечта? – почти взвизгнула Юлия Кликникова, напрочь забыв о своей обворожительности.

– Да нет, конечно, это не моя мечта. Это мечта многомиллионной аудитории. Хотя ей давно уже пора мечтать о чем-то большем, чем ваша грамотность. Помогите ей, Юлия, выйти на новый уровень мечты. В общем, всех приглашаю на премьеру, – Сильвестр оглядел режиссеров и продюсеров. – Будет ярко. Незабываемо.

– Спасибо, дорогой Сильвестр Андреевич, – затараторила Юлия написанный заранее текст.

«Дорогой Сильвестр Андреевич» смачно захохотал. Сильвестров хохот прервала программа «Джунгли: посторонним вход воспрещен».

Ипполит Карлович и отец Никодим, не в силах оторвать взгляда от телевизора, смотрели, как львица нападает на буйвола, как прыгают обезьяны с лианы на лиану, как поднимается во весь свой страшный рост кобра, а индусы, улыбаясь, рассказывают, что частенько на их машины в горах нападают тигры. Поэтому они всегда ездят вдвоем.

– Ты что-нибудь понимаешь. Отец Никодим?

– Да что же, что же тут непонятного! Это фиаско.

– Вот это слово получше. Чем раньше. Но я не о том. Почему они вдвоем. Против тигра не боятся? То есть два индуса. Равны. Одному тигру. Что ли?

– Это мы с вами завтра в театре будем, как два индуса в джунглях.

– Да не страдай. Автокатастрофа назревает. Чует мое сердце. Не доедет художник до дома.

Отец Никодим посмотрел на Ипполита Карловича с испугом. Тот расхохотался – так, как умел только он: властно, протяжно, с тяжелыми, мрачными паузами.

* * *

В половине второго ночи агентство «РИА-Новости» передало с пометкой «срочно»: «Вчера в 23:40 знаменитый актер театра и кино Сергей Преображенский погиб в автокатастрофе. На месте аварии работает следственная группа. Наш корреспондент дозвонился до Сильвестра Андреева, художественного руководителя театра, где великий актер работал в последние годы. Но режиссер был так шокирован, что отказался поверить в произошедшее».

* * *

«Что же ты. Милый мой, – Ипполит Карлович мелко отхлебнул чай из металлической походной кружки. Сильвестр стоял на расстоянии двух шагов от него и молчал. – Думал. Что держишь Бога за бороду? На мои деньги хотел. Плеть купить. И меня же. Ей выпороть. Мечтатель… – Ипполит Карлович отхлебнул снова, тихо, бережно поставил кружку на край стола. – Теперь его смерть и на твоей совести. А ты думал. Я тебя? Разобью? Смешно. Но ты. Страдай в меру. Помнишь ведь. Что отец Никодим говорил. Христос. Воскрес. Из мертвых. Смертью смерть. Поправ. И сущим во гробех. Живот. Даровах».

Сильвестра выбросило из сна. Всем своим – с головы до ног – заболевшим телом, он вспомнил, что случилось вчера. «Нет. Не верю», – прошептал Сильвестр и почувствовал, что у него соленые губы. Провел ладонью по лицу – оно было в поту. Даже в усах гнездились капли. «Человеческая роса», – подумал Сильвестр. И снова: «Не верю. Нет». Он вспомнил, как отец Никодим оглашал храм: «Что мы чувствуем, когда умирает наш близкий? Мы кричим: нет!!! И в этом крике больше истины, чем в смирении, которое наступает вскоре. Ибо зачем же смиряться с несуществующим?» Сильвестр подумал: «А несуществующий – это ведь Сергей».

Нет.

Ну нет же.

Из-под подушки раздалось глухое жужжание. Мобильный. Странно. Сильвестр уже много лет не клал его рядом. С того времени, когда он, молодой режиссер, днями и ночами ждал звонков с предложениями хоть что-то хоть где-то поставить. Правда, тогда не было мобильных, и начинающий режиссер Сильвестр Андреев ставил возле кровати старый, в трещинах телефон. «Значит, – начал соображать Сильвестр, – после вчерашнего катастрофического звонка, который, дай Бог, мне приснился, после этого звонка я свалился в постель? А разделся когда?» – недоумевал он, приподнимая одеяло. Посмотрел на экран мобильного.

Время – полвосьмого утра. Сорок семь неотвеченных вызовов. Значит – правда.

Сильвестр медленно поднялся с кровати. Вышел на балкон. Николина гора и ее обитатели встречали рассвет. Зимний холод окружил его кожу, пробрал до костей, а он смотрел в наливающееся светом небо, и не было мыслей, и не было чувств. Жена вышла и молча протянула ему пальто. Ушла.

Значит – правда.

Сильвестр покорно надел пальто, хотя холод его совсем не тревожил. Смотрел в небо, смотрел на снег, смотрел на машины и людей. Он чувствовал только изумление: нет ни боли от утраты, ни дрожи от холода.

Часы на мобильном показали восемь. Сильвестр решил вернуться в комнату. Потянул дверь на себя. Закрыта изнутри.

Стал стучать – жена не слышала.

Стал кричать – жена не слышала.

Редкие прохожие видели, как усатый человек на балконе второго этажа, в пальто, наброшенном на полуголое тело, стучит в дверь, громко и гневно зовет кого-то, выкрикивает какие-то требования и вроде бы даже угрозы…

– Извини, извини, – забормотала жена, открывая Сильвестру. Он забыл, что дверь открывается в другую сторону.

Жена изумилась: лицо Сильвестра, стоявшего на таком морозе, было усеяно каплями пота. Но изумление мгновенно сменил страх за мужа. И она повлекла его на кухню, причитая, что сейчас будет поить его горячим чаем, что никуда не пустит сегодня, что хочет отдыха для него и себя… что сейчас будет поить его горячим чаем, что никуда не пустит сегодня, что хочет отдыха для него и себя…

Александр упорно писал в дневник. Слова помогали ему конструировать нового себя. Он словно создавал героя, в которого хотел перевоплотиться. И это ему удавалось намного лучше, чем все его предыдущие артистические опыты.

Сейчас, ранним утром, за три часа до репетиций, еще ничего не зная о случившемся, он писал о Преображенском: «Вчера он мне сказал, что ему надоело участвовать в чужой игре, быть чем-то вроде плети, которой Сильвестр решил наказать Ипполита Карловича. Но, боже ты мой, почему даже Сергей не откажется от этой унизительной роли? Даже он!»

От Наташи пришло sms. Александр замер. Справился с волнением, взял в руки мобильный. Ему показалось, что телефон стал как-то весомее от того, что в него влетело сообщение от Наташи.

Он прочел: «Саша! Ты же знаешь, что случилось?» Глаза Александра сверкнули надеждой. Он ответил вопросом: «Нет, а что?»

«Ночью погиб Преображенский».

Александр вглядывался в телефон. Пытался соединить в сознании эти три слова. Ночью. Погиб. Преображенский. Так, еще раз. Ночью. Слово привычное. Погиб. Случается. Преображенский. Продолжение фразы проскальзывало мимо сознания.

Александр набрал Наташу.

– Откуда ты узнала?

– Отовсюду.

– Как это?

– Зайди в Интернет, включи телевизор, это говорят отовсюду.

Он почувствовал по голосу – она только что плакала. Сашей постепенно начал овладевать смысл sms.

– Как это случилось?

– В машине погиб.

– Как в машине? Сердце?

– Авария.

Александр положил мобильный на стол. Долго сидел в тишине. Ни чувств. Ни мыслей. Ни образов. Вдруг воскресло воспоминание: вечерний Тверской бульвар, господин Ганель исчезает в толпе, а пьяный Сергей, смеясь, просит, чтобы Саша не закрывал своими руками от публики его лицо. И неизвестно откуда пришедшее чувство счастья. Явилось другое, черное воспоминание: как он еще до назначения ненавидел Сергея. Как желал ему смерти. Думал убить его троном. Сейчас в это трудно поверить. «Но ведь так было», – прошептал он. Он быстро нашел это место в дневнике: «Он будет раздавлен собственным троном. А зритель будет восхищен – как великолепно наш кумир играет покойника! Бездыханный, бездвижный, он получит последнюю порцию аплодисментов».

Александр закрыл дневник. И снова вспомнил, как Сергей говорил: «Саша, это твои руки. Твое решение, куда их девать. Только не надо так долго закрывать мое лицо от зрителей». В тот вечер они долго, долго смеялись.

Александр быстро оделся, чувствуя, как вспыхивает и гаснет в его голове «сегодня ночью погиб Преображенский». Выбежал на улицу. Холод окружил его.

Жена Сергея Преображенского не спала всю ночь. Она уже должна была выехать в морг, чтобы провести опознание. Потом ей надо было заниматься какими-то делами, кому-то звонить, принимать соболезнования… Но ее охватила, как сказал бы ее муж, «грандиозная пауза».

В девять утра раздался звонок. Она машинально подняла трубку, хотя до этого ни на один звонок не отвечала.

– Доброе утро, Елена Евгеньевна, – зажурчал мужской голос. – Мы приносим вам глубочайшие соболезнования. Это такая утрата!

– Кто вы?

– Наша фирма называется «Земля и люди». Мы около недели назад послали вашему супругу, как бы это сказать, предложение. Он нам не успел ответить, но, может быть, вы знаете о его решении?

– Каком решении?..

– Наши ученые изобрели новый метод утилизации мертвых тел. Я понимаю, что вам сейчас очень тяжело это слышать и еще тяжелее об этом говорить. Но потом, когда вы примете решение о кремации или захоронении, будет уже поздно.

– Поздно? – она пыталась понять, чего хочет этот журчащий голосок. Он, похоже, дает ей какую-то надежду? Иначе что значат слова «будет уже поздно»? Разве уже не поздно?

– Выслушайте меня ради вашего же блага.

Услышав слово «благо», жена Преображенского окончательно перестала понимать, о чем ей толкуют. Какое сейчас возможно благо? Откуда оно может прийти? С какого света?

– Мы изобрели новый метод, который позволит Сергею Леонидовичу миновать процесс разложения и скелетирования.

Миновать разложение? Значит, есть какая-то надежда на жизнь? Но как? И кто это журчит?

– Я не понимаю вас… Позвоните позже. Я не могу сейчас понимать.

– Елена Евгеньевна, милая, скорблю вместе с вами, но позже будет поздно, я же говорю вам, – ее невидимый собеседник издал глубокий протяжный вздох. – Скажу тогда, так сказать, о бренном. О деньгах. Если известный человек – а ваш супруг был известнейшим человеком! – соглашается воспользоваться нашей методикой, мы выплачиваем ему десять тысяч долларов. В вашем случае деньги пойдут вам. Вы должны будете лишь подписать некоторые бумаги, которые, скорее всего, Сергей Леонидович подписал бы сам. И вы покроете существенные расходы на поминальные торжества.

В голове жены Преображенского вновь началась сумятица – разве поминки могут быть торжеством?

– Когда вам перезвонить? Когда вы решите, что принимаете наше предложение? Сегодня вечером, да?

– Я не знаю. Я все равно не поняла. Я попрошу друзей. Извините.

Она положила трубку. Звонок раздался снова. Она не подошла.

Пора было отправляться в морг института имени Склифосовского проводить опознание трупа. И хотя надежды никакой не было (Сергей не звонил всю ночь, его телефон выключен, а искореженная машина принадлежала ему), в жене Преображенского вдруг загорелась надежда: а может быть, еще не поздно? Какие-то блага, быть может, еще впереди? Миновать процесс? Миновать процесс! Сергей еще может миновать процесс?!

А вдруг погиб не он, а кто-то чужой? А он с поклонницей! Дай-то бог! Вот прямо сейчас проснулся, посмотрел на часы, и похолодело сердце – как же я виноват перед женой! Дай-то бог! Может быть, в морге она увидит совершенно чужой труп? И заплачет от радости? И работники полиции принесут свои извинения. Глубокие-глубокие извинения – насколько же они лучше соболезнований! А она ничего не ответит, просто убежит из этого проклятого места. И полицейские начнут искать близких покойника. Будут набирать чьи-то номера. И эти ужасающие звонки пролетят уже мимо нее.

С этими мыслями-чувствами она вышла из дома, села в такси, сказала: «В институт Склифосовского», и зарыдала так, что шофер дал себе слово не брать с нее ни копейки. И слово свое сдержал.

* * *

Опознание прошло успешно.

Сергей Преображенский лежал в морге института имени Склифосовского. В холодильной камере под номером сорок семь.

* * *

Вдова попросила отца Никодима отпеть покойного. Священник отказать, конечно, не мог, но его терзало чувство, что он косвенно виновен в гибели Сергея. Он смотрел в окно своей кельи при храме Николы Мученика. Шел мелкий снег. Неизвестный отцу Никодиму юноша смачно, с какой-то плотоядной яростью ел грейпфрут в храмовом дворике. «Все же русские невероятный народ, – думал отец Никодим. – Грейпфрут на двадцатиградусном морозе…» Священника передернуло, и он отвернулся, чтобы не дать отвращению овладеть собой.

Вошел Ипполит Карлович. Без стука. Встал посередине кельи. Уперся взглядом в отца Никодима.

– Не заходишь. На звонки. Не отвечаешь. И вот Магомет. Пришел к горе.

Отец Никодим тяжко вздохнул и указал Ипполиту Карловичу на стул.

– Я знаю. О чем ты мыслишь. Это совпадение. Я когда услышал. Всю ночь не мог в себя прийти. Веришь?

– Ипполит Карлович, обращайтесь ко мне, как положено духовному чаду обращаться к своему духовнику. Или найдите другого священника.

– А как. Положено.

– Положено на «вы».

– Так к Богу же. На «ты» обращаемся.

Ипполит Карлович начинал постепенно впадать в ярость – с каждым новым словом.

– Что вот вы все. Демонизируете. Меня. Сильвестр позвонил сразу. После кошмара. И говорит: «Я тебя. Теперь в покое. Не оставлю». Вот он ко мне. На «ты» стал. Ты предлагаешь на «вы» к тебе. Обращаться. Перемены. А?

– С Преображенским перемены произошли гораздо более серьезные.

Ярость заклокотала в «недоолигархе». Отцу Никодиму даже почудилось, что он этот клокот слышит.

– Я тебе сказал. Совпадение. И мысль свою. При себе держи. Совпадения они, знаешь. Со всеми случаются. Тайна это. Страшная тайна.

Отец Никодим почувствовал, как в нем зашевелился страх. Но ответил довольно дерзко, не преминув собою восхититься:

– Вы мне угрожаете?

– Господь с тобой. Святой отец. Я говорю о судьбе. О том, что нас кто-то слышит. И уже по своему капризу. Наши желания выполняет. Порой. Не всегда. Так не дай мне. Плохого тебе пожелать. Мои желания сильные. Вот и вся угроза.

– Вы все сказали, Ипполит Карлович?

– Вот как? Гонишь. В чистоте решил остаться. В чистоте и в обиде. Только ведь и ты не овца. Безвинная. Если ты. Например. Прав.

– Я буду завтра отпевать Преображенского. Пожалуйста, уберите свои камеры из церкви.

– Завтра не успею. Пока подожду. Передумаешь ты, святой отец. Передумаешь.

Ипполит Карлович, шумно вздохнув, попросил у отца Никодима благословения. Священник перекрестил «недоолигарха», глядя в окно. Юноша тонкими пальцами вскрыл второй грейпфрут.

Тяжело ступая и тяжело дыша, Ипполит Карлович вышел из кельи.

Отца Никодима охватила тоска.

Сейчас будет цунами

Семен Борисов вчитывался снова и снова, отдалял бумагу от глаз, приближал, пытался даже рассмотреть ее на свет. Сильвестр наконец потерял терпение.

– Слушай, что ты на моем заявлении ищешь? Водяные знаки, что ли?

– Вы это серьезно?

– Нет, это символический уход, – усмехнулся Сильвестр. – Там всего шесть слов: прошу уволить меня по собственному желанию. Что ты там изучаешь? Заметь, я впервые тебя о чем-то прошу…

– Глазам своим не верю, – бормотал Семен, продолжая тщательно исследовать документ.

– Очки надень.

– У меня дальнозоркость. Тогда вообще все расплывется.

– Семен. Подписывай. Завтра я сюда уже не приду.

– Неужели театральные атаки?

– Что-то в этом роде. Только концепт нужно сделать почетче. А влияние Питера Брука поменьше.

– Как же театр без вас?

– Так же, как я без него.

– Одному из вас будет хуже, – грустно улыбнулся Борисов.

– Семен! – загремел Сильвестр. – Подписывай! Чтобы завтра же! Заявление о моем уходе! Обрело статус! Вошедшего в силу документа! Я приказываю тебе меня уволить!

Выпалив это, Сильвестр потерял интерес к разговору. Встал и вышел из директорского кабинета. Через пять секунд открыл дверь, засунул в проем усатую голову:

– Семен, ты же знаешь, я и без этой бумаги уйду. Это тебе нужно, чтобы все с документами было в порядке. Нет разве?

– Мне вообще не хочется иметь такие документы. Даже в полном порядке, – сказал Борисов.

– Понимаете ли, господин директор, – Сильвестр вдруг заговорил с пафосом, как чтец на поэтическом вечере, – будущее уже распахнуло мне свои объятья. Но совсем не здесь. У меня нет выбора. Так тебе понятнее? Ты же всегда любил такие вот, прости Господи, высоты.

Семен Борисов положил бумагу на стол. Взял ручку.

– Историческая минута, Сильвестр Андреевич.

– Даю тебе шанс попасть в историю.

– Влипнуть в историю. Представляете, что со мной будет, когда Ипполит Карлович узнает, что без его ведома…

– Семен, он все равно поставит нового директора. Ты же знаешь. Передашь дела в полном порядке, чтобы тебя не мучили.

Семен повертел ручку в руках. Почесал ею за ухом. Посмотрел в окно. Прищурился. Стал искать на столе очки, бормоча: «Что это там пролетело в темноте, жуть какая-то».

– Сейчас будет цунами, Семен.

Директор, вздохнув глубоко и печально, с внезапной быстротой подписал заявление. И перевернул лист, как будто таким образом заявление теряло свою силу. Дверь захлопнулась. И слегка раскрылась. В щель протиснулся поднятый вверх большой палец.

«Какой все-таки короткий у Сильвестра палец, – вдруг подумал директор. – Маленький большой».

Палец исчез. Дверь, закрываясь, слегка щелкнула.

«Чтобы ни случилось: болезнь, смерть, землетрясение – в театре должны идти спектакли!» Принцип Сильвестра соблюдался неукоснительно, и потому на замену вместо премь– еры «Ромео и Джульетты» поставили спектакль «Принцесса Турандот». В приемной Сильвестра ждала группа китайских придворных. Когда режиссер вошел, они разом повернули к нему загримированные лица.

– Мы все, все знаем! – пробасил Балабанов. Он играл слугу принцессы. Был облачен в нечто, похожее на просторное кимоно розового цвета.

– Да, я ухожу. Я собирался сказать вам сегодня.

Загримированное костюмированное стадо молчало. Оно теряло своего пастыря. Сильвестр засмеялся.

– Слушайте, я поднялся с третьего этажа на пятый. Прошло три минуты. Неужели за это время весть уже разнеслась?

Артисты не без гордости потупили взоры.

– Люблю я театр, – сказал Сильвестр.

– Что-то не похоже! – обиженно вскрикнул Балабанов, испугался своей дерзости и сделал вид, что увлечен широким правым рукавом своего кимоно.

– Думаешь, я поступаю неправильно? – вдруг спросил Андреев.

Балабанов смутился. За десять лет службы в театре его мнением интересовались впервые. А слово «думать», обращенное к нему, звучало как-то противоестественно. Даже он это почувствовал.

– Я задал вопрос.

– О люди! – зашептал Балабанов спасительную шиллеровскую цитату. – Порожденья крокодилов…

Легкий смех пробежал по актерской стайке. Засмеялся и Сильвестр.

– И все же я задал вопрос.

– Быть или не быть – вот в чем вопрос! – неожиданно ответил Балабанов, ободренный смехом Сильвестра.

Артисты расхохотались – еще легче, еще свободнее.

– Не бросайте нас, – попросил слуга принцессы Турандот.

Сильвестр вздохнул. Лишь трое из восьми актеров поверили в искренность этого вздоха.

– Увы, – снова вздохнул режиссер, и верующих осталось всего двое. – Иначе я не могу.

– Мы слышали про атакующий театр, – продолжал свое отчаянное наступление Балабанов.

– Вы и об этом знаете! Не удивлен. Вот что я скажу: ты, Балабанов, настоящий гренадер. Ты будешь в авангарде атакующего театра.

– Да? – глаза актера засветились счастьем.

– Обещаю! – сказал Сильвестр, и все собравшиеся, кроме Балабанова, почувствовали, что обещания он не сдержит.

Сомнений ни у кого не осталось: раз Сильвестр так легко соглашается с Балабановым, значит, он уже попрощался с этим театром. Это не ход в его игре. Это твердое решение. Никто из присутствующих ему больше не нужен.

– Но атакующий театр – это такая дальняя перспектива! – весело сказал Сильвестр. – А на ближайшее время план вот какой: я закачу несусветный банкет! Вы еще будете благодарить судьбу, что она дала вам повод для такой грандиозной пьянки!

– А когда? – заинтересовался Балабанов, и тут уже хохот беспрепятственно вырвался на свободу. Он подвел черту в истории этого театра. Артисты впервые так хохотали вместе со своим режиссером. Легко. Свободно. Не думая о произведенном впечатлении. О том, кто как выглядит и кто кого пересмеёт. Сильвестр Андреев и подданные принцессы Турандот, смеясь, расставались со своим прошлым.

Сильвестр открыл дверь в кабинет, где его ждал господин Ганель – он пришел без приглашения.

Смерть Преображенского Ганель переживал очень тяжело. Едва узнав о случившемся, он затосковал и заметался по своей квартире, выкрикивая: «Бессмысленно, все бессмысленно». И наутро переехал к своему другу, бывшему коллеге из Детского театра, который специализировался на ролях котов: старик дворник из «Кошкиного дома», «Кот в сапогах» и другие всемирно известные персонажи из семейства кошачьих. Втайне он мечтал о роли Багиры из «Маугли». Но мечтой своей делился только с Ганелем. Ждал предложения, уже много лет ждал. В прошлом году решился намекнуть своему режиссеру, подарив ему книжку Киплинга. Но тот, конечно же, ничего не понял. Только игриво спросил у затаившего дыхание актера: «На медведя Балу метишь? Это ты, брат, замахнулся, – и погрозил пальцем, а потом доверительно сообщил: – Я вообще в наши спектакли медведей вводить не буду. Вот в этом твоем "Маугли" Балу воюет с рыжими собаками… Он еще и стареет, видит плохо, слышит еще хуже… Давай лучше подальше от политики». С мечтающим о Багире артистом господину Ганелю было не так тоскливо. Друг рассказывал о своих крохотных радостях и горестях, и карлику казалось, что мир не так уж плох. По крайней мере, не так уж серьезен.

Карлик вскочил навстречу вошедшему Сильвестру и сказал:

– Завтра похороны Сережи…

Сильвестр помрачнел. Сел в кресло. Посмотрел на господина Ганеля с тяжелым недоумением. «Зачем ты об этом? – прочел его мысли телепат. – Мы что, должны сейчас пасть друг другу на грудь? И горько причитать – вот это был артист, кого мы потеряли, какой талант…»

– Извините, не понимаю, зачем я так сказал. Совсем о другом хотел, это вырвалось спонтанно, само, без ведома, – залепетал господин Ганель.

Он действительно хотел говорить о другом. Но постоянно думал о той аварии еще и потому, что его мучили слова Сергея, которые тот презрительно крикнул в церкви: «Так могло поступить только мстительное убожество!» Эти слова оказались последними, которые Преображенский сказал господину Ганелю. После этого в течение нескольких недель Сергей только вежливо здоровался с ним на репетициях.

– У меня для вас подарок! Вот это я хотел сказать!

– Подарок? Ты знал?

– Сильвестр Андреевич, я же…

– Ты же телепат, – Андреев показал господину Ганелю на стул. – Садись.

Господин Ганель присел. Посмотрел робко. Было видно, что он принимает важное решение.

– Хорошо сидим, – сказал Сильвестр после минуты молчания.

Ганель протянул Сильвестру тонкую пачку бумаги. Десять листов. Андреев взглянул на заголовок. На первой странице огромными буквами было напечатано «Изгнание Ганеля». Взгляд Сильвестра потребовал объяснений.

– Здесь ваша речь слово в слово. Я тогда был оскорблен, унижен, но чувствовал, что передо мной открывается новый мир. И мне не войти туда по-другому. Здесь не только ваша речь, но и мои чувства. Все чувства, которые вы пробудили во мне, – он подумал и добавил почти шепотом. – Знаете, я никогда так много не чувствовал.

Сильвестр взял бумаги. Открыл первый лист. Большими буквами было напечатано: «Вчера я услышал историю настолько печальную, что, возможно, поэтому и наступила осень».

Начало второго листа: «Так не может долго продолжаться в жизни существа, которое никогда не встанет вровень с другими – с теми, кто его вроде бы и принимает, и привечает».

Начало третьего: «Он оттолкнулся от берега башмачками с загнутыми носами и изящными бантами, погрузил голову под воду и… его парик поплыл к центру пруда».

Начало четвертого: «Подчиняться вдохновению – очень рискованно. Но мы обязаны экспериментировать с нашими душами – иначе какие же мы артисты?»

На этом цитирование речи Сильвестра заканчивалось. И дальше мелким шрифтом шло описание чувств господина Ганеля. Долгая, богатая история его чувств на протяжении службы у Сильвестра. Союз режиссера и актера. Подготовка интермедии, которая так и осталась невоплощенной. Разговоры в этом кабинете.

Андреев был ошеломлен.

– Знаешь, Ганель, – сказал он, – что написано на воротах Дантова ада?

– Не бывал, – без улыбки отшутился карлик, неотрывно глядя на Сильвестра.

– Там написано: «И меня создала вечная любовь».

– Почему вы это?

– Для тебя ведь это был ад.

– Какая же любовь без ада? – улыбнулся карлик. – И вы ведь тоже создали его для меня не без любви.

Андреев крикнул:

– Света!

Сцилла Харибдовна вбежала в ту же секунду – изнывая от ревности, она подслушивала под дверью.

– Света, принеси нам, пожалуйста, шампанское и два бокала.

Грустная секретарша ушла выполнять поручение.

– Ганель, я должен тебе сказать. В свою новую театральную жизнь я не возьму никого из прошлого.

– Сильвестр Андреевич, я это знаю.

– Ах да!

– Вы все время забываете, – улыбнулся Ганель. – Обидно даже.

Светлана вошла. На подносе – шампанское и три бокала. И Сильвестр, и господин Ганель почувствовали себя неловко.

– Света, садись сюда, – показал Сильвестр на свободное кресло. – Ну, друзья мои… – Андреев открыл бутылку, она весело чпокнула, и шампанское заискрилось, и облило режиссеру пальцы, и побежало вниз – от горлышка к подносу. Светлана подставила свой бокал, потом еще два. – Друзья мои, с вас тост.

Светлана и господин Ганель смотрели друг на друга, смотрели на Сильвестра, и слова не шли к ним на помощь.

– Ну что, без тоста? – видя их смущение, спросил Сильвестр. – Главное ведь чокнуться.

В тишине раздался звон бокалов.

Позови карлика, он всех прогонит зеленой туфлей

Наташа набрала sms. Отправила Александру: «Завтра в одиннадцать панихида в театре. Ты же знаешь? А потом?»

«В два отпевание в церкви», – ответил он.

«Ты пойдешь?»

«Конечно. А ты?»

«Тоже».

«У тебя есть платок?»

«И не один. А какой нужен?»

«Тебе все идут. Бери любой. Только потемнее».

«Я не о том, как я буду выглядеть!»

«Ну тогда я об этом… До завтра тогда, Наташа». ☺

И, немного подумав, она спешно отправила: ☹

В этих sms заключалась такая огромность надежды, что Саша позволил своей мысли лишь слегка прикоснуться к ним. Он положил мобильный под подушку. Вдруг подумал, что за эти странные, страшные и счастливые месяцы так и не сменил звук будильника. Мобильный нахально кукарекал каждое утро. Саша решил, что если он сменит мелодию прямо сейчас, это станет обозначением черты, которая разделила его жизнь – до Сергея и после него. Через минуту петух был уничтожен.

Александр изумился величавому спокойствию, которое установилось в нем после такого ничтожного действия. Он лежал на кровати. Протекло полчаса.

Покой.

Поднялся с кровати. Вставал он с огромным трудом, словно тело стало в несколько раз тяжелее. Сел за стол. У него не было более действенного способа преодоления горя – только писать. Он взял ручку. Она показалась ему непривычно тяжелой.

Вдруг услышал свист. Обернулся. На кровати лежал Сергей, изящно подперев голову красивой рукой. Он повернул к Саше голову и, небрежно кокетничая, произнес:

– Слушай, как странно, что ты поверил! Я что, похож на человека, который вот так исчезнет?

Александр почувствовал, как улыбка – медленно – начинает согревать его лицо. Сергей положил голову на ладонь.

– Слушай, Саша, мой костюм так и не готов, я ведь знал, что они не успеют к премьере. Я же просил, я даже умолял – туфли должны быть не темно-коричневые, а повеселее, зеленые например, а они сразу такого мрака на мою обувь нагнали! И что в итоге? Они не успели мне даже сшить костюм, даже по своему убогому вкусу.

Сергей вздохнул, пробормотал: «Ну ладно, ерунда» – и стал осматривать потолок.

– Боже ты мой, сколько у тебя пауков… Позови карлика, он их прогонит зеленой туфлей, они страшно боятся туфель, которых мне так и не сшили… – Сергей покачал головой и снова повернулся к Саше. – Мне как-то приснилось, что мы с тобой хороним капустные головы. Страшный сон. Ты был такой деловой, практичный, – Сергей улыбнулся. – Я проснулся и почувствовал, что у меня рот забит землей.

Будильник кукарекнул.

– Ну как ты мог поверить! Что такое случилось со мной! Ты что! Ты так быстро меня забыл?

Будильник кукарекнул.

Вдруг Сергей закашлялся, лицо его посинело, взгляд стал беспомощным, движения – резкими. Глаза покрылись красными прожилками. Повернувшись к Саше лицом, он стал указывать большим пальцем на свою спину – ударь, ударь! Александр подбежал к нему, поднял руку, ударил, услышал всплеск и увидел, как у Сергея изо рта вылетел небольшой черный ком. Земля. Саша раздавил его тапком. Тщательно растер по полу. Почувствовал, что дышит все чаще и чаще. Что сердце бьется лихорадочно. Сергей поблагодарил его внезапно потемневшим взглядом. И сказал:

– Мне так больно!

И почему-то показал на свое горло.

Будильник кукарекнул. Сергей вдруг захохотал:

– Ты посмотри, что у тебя на стене! Это же я!

Александр посмотрел на стену. Обои, картины. Больше ничего.

– Бог ты мой, – хохотал Сергей, – там, вот там, на стене – там же я!

Будильник кукарекал.

– Как же ты не видишь? – Сергей начинал раздражаться. – Там, на стене – я, я, я, я, я, я!

Сергей уже кричал, все громче и громче, и кукареканье становилось все мощнее, и звуковые волны обжигали: «Я, я, я, я, я, я…»

Александр открыл глаза. Вытер пот со лба. Тишина оглушила его. Он лежал на кровати.

Стена пуста. Комната тоже. Тяжесть, сковавшая его, постепенно отступала. Дыхание успокаивалось. Сердце билось все тише.

Саша облизал сухие губы.

Долго сидел на кровати.

Подошел к столу – робко. Хотел что-то записать в дневник, но побоялся дотрагиваться до ручки.

Зашел в Интернет. Набрал в поисковике «преодоление горя».

Родители Саши подходили к машине. Ольга Викторовна, открывая дверь, почувствовала, что угодила ногой в лужу.

– Ты представляешь, – обратилась она к Александру Яковлевичу, – весна начинается!

– С чего это ты взяла? – вяло поинтересовался он.

– Моя мокрая нога мне об этом доложила.

Александр Яковлевич посмотрел под ноги. И правда, снег начинал таять.

Они сели в машину. За рулем была Ольга Викторовна. Отец Саши устроился сзади. Он был огорчен.

– Как же это случилось! – восклицал он. – Такой талантливый артист! И такая смерть!

– Саша, при чем здесь талант? Как будто смерть делает исключения, – мама Александра обернулась и неожиданно строго посмотрела на мужа. – Дело не в этом, а в Саше… Мне говорили, что когда он играл Джульетту…

Отец Александра вздохнул.

– Для меня лично это было совершенно нормально. Так вот, – она включила зажигание, машина весело затарахтела, – когда Саша играл Джульетту, он как-то вроде даже влюбился в этого Преображенского.

– Для тебя это тоже нормально? – Александр Яковлевич скрыл от жены, что знал об этой истории. Сейчас он с удивлением понял, что скрывал не тайну, а, скорее всего, всем известную сплетню.

Ольга Викторовна улыбнулась. Машина тронулась, за окнами замелькали огни.

– Мне всегда так нравилась твоя приверженность норме, – нежно сказала она. – Для психотерапевта это почти причуда. И если бы все у всех было в норме, ты остался бы без работы. Я о другом. Представляешь, что Саша сейчас чувствует? И Наташа от него ушла.

Отец Александра вздохнул. Глядя на темные силуэты домов, он тихо проговорил:

– Сейчас Саша снова будет говорить об этом своем… Вот поверишь, как вспомню наши последние разговоры – не хочу к нему ехать. Обязательно аборт помянет… Тяжело мне все это.

По лицам Александра Яковлевича и Ольги Викторовны пробегали пятна света.

– Он так проживает амбивалентность бытия, – задумчиво проговорил Александр Яковлевич.

Мать Саши заулыбалась. Отец смутился. Машина выехала на проспект.

– Я имею в виду, что мы дали ему жизнь, и мы же ее отнять хотели. Хороший символ, чтобы подготовиться к взрослой жизни. Жизни сложной. – Машина дернулась. – Противоречивой. – Дернулась снова. – Ты специально меня встряхиваешь? Чтоб я замолчал?

Супруга улыбнулась.

– Тебе не угодишь, – заворчал Александр Яковлевич. – Когда о норме говорю – нехорошо, когда анализирую отклонения – тоже плохо.

– Мы сейчас едем, чтобы помочь ему. Не претензии же предъявлять. А ты заранее разворчался как… Ну, как…

– Как кто? – спросил отец Саши, изготовившись обидеться.

– Как он.

Александр Яковлевич стал с грустью смотреть в окно. Ольга Викторовна смотрела на дорогу, изредка поглядывала в зеркало на мужа и думала о том, как схожи характеры двух Александров.

На запрос «преодоление горя» явилось множество советов. От знахарей, психологов и священнослужителей. Александр выбрал науку. Религиозных советов этой ночью он решил избежать. По крайней мере сейчас, когда за окном мрак и он один в квартире. А потому – психология. Он выбрал работу Уильяма Вордена, который был отрекомендован как «классик работы с горем». Короткий текст назывался: «Задачи горюющего».

– Итак, – Александр затянулся сигаретой. Выдохнул с облегчением. – Каковы же мои задачи?

Буквы деловито мерцали: «Одна из целей терапевтической работы с утратой – изъятие эмоциональной энергии из прежних отношений и помещение ее в новые связи».

Сияющие слова были чужими. Холодными. Саша вырвал лист из дневника, чтобы написать их от руки: «Я должен изъять эмоциональную энергию из прежних отношений».

Посмотрел на эту фразу. Внимательно. Даже специально прищурил глаза – мол, я предельно сосредоточен. Смысл все равно оставался по ту сторону букв, какими бы они ни были – компьютерными или написанными его рукой.

Он отбросил ручку. Стал читать дальше. Его вдруг охватил исследовательский энтузиазм. Он тряхнул рукой, рассыпав на столе горку пепла, и воодушевленно зашептал:

– «Первая задача горюющего – признание факта потери. Как только горюющий признает реальность потери, он переходит к решению второй задачи, которая состоит в том, чтобы пережить боль потери…»

Александр зааплодировал компьютеру.

– Как прекрасно расписано! Прямо режиссерский совет – сначала не веришь в потерю, потом веришь, потом начинаешь переживать боль. Так я прямо сейчас и начну решать все задачи горя. Я же человек горюющий? Безусловно. Так надо решать задачи.

Он вдохнул дым так глубоко, что обжег гортань. Вспомнил, как его недавний гость показывал на горло и говорил: «Мне так больно».

Саша откинулся в кресле и внятно, громко выругался.

Его взгляд упал на сидящего около кровати Марсика. Он подошел к коту, схватил его на руки, посадил на стол подле компьютера. Левой рукой он подносил сигарету ко рту, а правой крепко держал кота. И втолковывал ему, как правильно работать с утратой:

– «Выясните, какие качества были присущи тому человеку, по которому клиент горюет. Пусть клиент выберет символическое представление этих качеств, НЕ САМОГО ЧЕЛОВЕКА, а его качеств»… Марсик, не пугайся, это было огромными буквами выделено, потому я прокричал, я же артист, а буквы большие, вот я и крикнул: НЕ САМОГО ЧЕЛОВЕКА! Не пугайся, кот мой, тра-та-та, тра-та-та, мы везем с собой кота! Ну, так веселее? Возрадовался? Тогда смотри, что делает горюющий дальше. Он начинает сеять: «Пусть клиент посеет эти качества по всей линии будущего».

Горки пепла осели на клавиатуре. Александр подул на них – ему понравилось, как пепел исчез.

– Ветер, Марсик, ветер, помнишь, как я любил ветер? А я его сам могу произвести, и очень даже просто… Ветер к тому же и сеять помогает, сеять! То есть, – Александр продолжил убеждать кота, – я должен представить, чем мне был дорог Сергей. Каким таким особенным свойством? Или многими свойствами? Представить и отделить эти качества от Сергея. И посеять их по всей линии будущего. Посеять! – торжествующе повторил он. – И потом надо понять простую штуку: любил-то я не человека, а качества! И эти качества я смогу в будущем найти! В других людях, живых! Вот формула преодоления горя – людей много, качеств мало! Количество качеств ограничено!

Он кричал все громче. Белые усы Марсика колебались от его прерывающегося, продымленного дыхания. Кот несколько раз порывался убежать от сигаретного ветра. Но Александр держал крепко. Требовал совместно решать задачи горюющего. Наконец Марсику надоело безгласно принимать крики и дым, и он жалобно, хрипло мяукнул.

– Какое-то у тебя мяуканье прокуренное, – сказал Александр, выпустил кота из рук и вдруг засмеялся. – Какие же ничтожества! Ничтожества какие пишут такое?! Как они предлагают выбраться? Из нашего бермудского треугольника? У которого одна сторона теперь – мертвая! А очень просто! Посеять! Поместить эмоции в новые связи!

Саша внезапно притих. Пробормотал:

– Хоть одним глазом, вот этим, левым, гляну, да? – он показал на свой левый глаз. – Может там та-а-кой блестящий совет кроется, что я засну счастливым?

Александр, повернувшись к компьютеру вполоборота, прочел: «…если клиент верит в вечную жизнь, то мешать этой вере не надо».

Он снова начал смеяться.

Так или иначе психологические тексты свое дело сделали. Сила печали «переместилась» в ярость. Александр принялся ходить по комнате, посылая проклятия психологам. Он матерился, выкрикивал: «Господи!», пламенно цитировал Шекспира, а к его дверям подходили печальный психотерапевт с супругой.

Мать и отец Саши остановились у двери. Грустно переглянулись. Разговор предстоял тяжелый.

Вдруг услышали:

– Кромешные идиоты! Психо – это что? Душа! Душеведы, б…ь!

Александр сел на пол и забормотал:

– Тра-та-та, тра-та-та, мы везем с собой кота, ослика, собаку, мышку-забияку! – И снова закричал так громко, что родители отшатнулись от двери: – Обезьяну! Попугая! Вот компания какая!

Александр Яковлевич прошептал жене:

– Истерика.

– Вот компания какая! – снова прокричал Саша.

– Значит, мы вовремя, – с тревогой ответила Ольга Викторовна.

Александр Яковлевич вздохнул.

Александр подошел к окну, раскрыл занавески и закричал в темноту слова из трагедии, где так и не сыграл:

– «Ты обомрешь. В тебе не выдаст жизни ничто: ни слабый вздох, ни след тепла. Со щек сойдет румянец. Точно ставни, сомкнутся наглухо глаза. Конечности, лишившись управленья, закоченеют. В таком, на смерть похожем, состоянье, останешься ты сорок два часа, И после них очнешься освеженным!»

Александр усмехнулся и прошептал:

– А вы говорите… «Посеять качества…» «Поместить эмоции в новые связи…» Кастраты, чистейшей воды кастраты.

Он задумался: что же это такое – кастраты чистейшей воды? И закричал снова:

– Сей сам! И жни! Ворден! Ворден! Кавдорский тан!

Александр Яковлевич не поверил ушам своим.

– Он там что? «Терапию горя», что ли, читает?

– Что-что?

– Да книжка такая. Профессиональная.

Александр услышал голос. Подошел к двери.

– Папа?

– Да, сынок.

– Ты с кем там… общаешься?

– А ты с кем, сынок?

– Ты долго там стоишь?

– Откроешь?

– Долго ты там?

– Откроешь?

– Долго?

– Два сапога! – не выдержала мать Саши. – Сколько вы еще друг друга будете допрашивать? Открывай!

Александр, услышав голос матери, открыл дверь. Вместе с родителями в квартиру ворвался прохладный воздух.

Рекомендую выпить

Отец и мать вошли, и сразу воцарилось молчание. Неловкое. Александр Яковлевич был смущен – он боялся, что сын «снова начнет говорить на эти мерзейшие темы». К тому же ему не понравились слова жены «два сапога!». Думая об этом, он снимал зимние ботинки.

Александр был смущен еще больше. Он понял, что его вопли слышал не один лишь Марсик. «Животное не только бессловесное, но и слов не разумеющее, – думал Саша, глядя, как отец помогает матери снять пальто. – А за дверью в это время стояли два гомо сапиенса, и они прекрасно понимали, что я выкрикивал… И эти сапиенсы – мои родители, а позор перед родителями – это позор в кубе. Или в квадрате? Что больше? Что шире? Ах, математика, моя хромая математика!»

Александр вспомнил, как ранним-ранним утром, в раннем-раннем детстве он вставал в школу. Как, сжимаясь от страха и скрывая голову под одеялом, он медленно сознавал, что первый урок – ма-те-ма-ти-ка! Выходил на мороз из подъезда. И так громко, так гулко хлопала за ним дверь. Он брал папу за руку и, закрывая глаза от холодного ветра, шел туда, куда идти не хотел.

О полутемная, утренняя, вечно зимняя Москва! О школа, которая встречала его своими желтыми, тусклыми окнами! А на четвертом этаже сидела косоглазая учительница математики и придумывала для него, Саши, кошмарные задания. Вот тогда отец сочувствовал ему нешуточно. Он понимал, что маленькое горе маленького человека абсолютно равно по силе и серьезности большому горю большого человека. Саша вспомнил, что каждый раз, уже на пороге школы, оборачивался и видел отца. Тот смотрел на сына с печалью – он не понимал, за какие грехи идет мучиться это маленькое существо. Отец не уходил, пока сын не исчезал в жерле школы.

В памяти Александра мелькнуло и погасло это воспоминание, так давно не воскресавшее и вдруг озарившее его теплом.

– Ну, привет, Саша, – улыбнулся отец и подал руку сыну. Долго держал его ладонь в своей.

Александр резко вырвал руку. Посмотрел предупреждающе: вот только психоанализировать меня не надо! Но Александр Яковлевич опытным взглядом уже оценил состояние сына. Потная, холодная ладонь с подрагивающими пальцами только подтвердила то, о чем отец начал догадываться. Состояние Саши было гораздо хуже, чем он предполагал, пока не вошел в квартиру.

Мать Александра, увидев, как муж изменился в лице, каким вдруг стал мягким, поняла, что положение серьезно.

– Привет! – быстро заговорила она. – Мы не позвонили, извини, мы, как узнали, сразу подумали, что надо к тебе ехать.

– Были, значит, твердо уверены, что я один?

Мать внимательно посмотрела на Сашу. Вспомнила, как приезжала к нему последний раз. Как его агрессия оборачивалась беспомощностью. Как обвинения оказывались мольбой о понимании.

– Не твердо, не твердо, – ответила она. – А если ты и не один? Разве тогда мы не можем к тебе приехать?

Ольга Викторовна сделала вид, что начинает обижаться. Это сработало – Александр почувствовал себя виноватым и пристыжено забормотал:

– Конечно, можете, просто мне показалось, что вы как скорая помощь. Психологическая, – добавил он с видимым презрением.

– Не ищи каких-то подтекстов. Символов не ищи. Вот все-таки вы настоящие два сапога с папой… Все проще гораздо, – она прошла на кухню и продолжила говорить оттуда: – Мы просто приехали к сыну, у которого… – она хотела сказать «погиб друг», но произнесла другое: – случилось несчастье.

Александр пошел за ней. Сел на стул. Отец – медленно, осторожно – вошел последним.

– Мам, сделаешь нам чаю?

– А я бы и выпил, – внезапно сказал Александр Яковлевич. – И тебе бы рекомендовал.

– Рекомендую выпить, – повторил Саша. – Ну, что ж, раз психотерапевт ничего другого посоветовать не в силах, достань, мама, водку из холодильника.

Ольга Викторовна в других обстоятельствах обязательно бы съязвила: «Прекрасно! Над отцом посмеялся, мне указание дал, а сам в свои страдания уткнулся…» Но сейчас она покорно открыла холодильник и поставила водку на стол. Налила. Стекла трех рюмок запотели от водки.

– Не чокаясь, – вздохнула Ольга Викторовна, и семья одновременно выпила и одновременно шумно выдохнула.

Их окружило молчание.

Александр протянул маме рюмку в надежде на новую порцию, но отец как бы вскользь бросил:

– Пореже бы.

– Я, папа, сейчас решаю труднейшие задачи. Задачи горюющего! Признать факт потери, смириться с потерей… – Саша засмеялся. Лицо его начинало покрываться красными пятнами. Пока пятна овладели только правой щекой и правым же ухом. – Мне нужно посеять качества усопшего по линии будущего… Чтобы потом собрать урожай с других людей… Живых… Так что я имею право на водку. Я весь вечер работал. Со своим горем.

– Саша, – подавляя раздражение, заговорил отец, – это книга не для тех, кто страдает, а для тех, кто консультирует страдающих.

Александр внезапно захохотал. Пятно начало проступать и на левой щеке.

– Пап, ты хоть сам слышал, что сказал!

Мама тоже засмеялась, гораздо тише, чем сын.

– Действительно, Саша, – обратилась она к мужу, – звучит нелепо.

Александр Яковлевич начал-таки закипать.

– Нелепо, значит. Вам виднее. Значит, все, что вы говорите – лепо. А я… или даже мы, психотерапевты… Да бог же с вами.

И замолк, обиженный. Подал знак жене – налей. Улыбаясь, она наполнила его рюмку. Но молчать он не мог. Даже не успел пригубить.

– А как, по-вашему, должна быть написана такая книга? Стихами, что ли? Это же наука.

Александр засмеялся снова. Мать на этот раз не подхватила его смех. Но обида Александра Яковлевича все равно разрасталась.

– Очень смешно. Вот твой товарищ Иосиф из вашего театра давно уже не смеется. На днях он ко мне приходил. Развалил его ваш театр.

– А мой товарищ Иосиф, – Александр скривил губы в усмешке, – сам хотел наш театр развалить. А вышло наоборот…

– Иосиф у меня был, – со значением повторил Александр Яковлевич. – У него глубочайшая депрессия, которой он даже не способен почувствовать. Потому что, говоря вашим языком, ему даже чувствовать теперь нечем.

Александр представил хлопотливого толстяка предателя. Вспомнил, как Ипполит Карлович называл его Иудой, а он униженно-испуганно улыбался в ответ. Как Сильвестр, отъезжая на своей машине, процедил сквозь зубы, не глядя на него: «Завтра же получишь расчет». Ему стало жалко Иосифа. «Виноват он конечно, – думал Саша, – но кто в нашем театре ни в чем не виноват? Разве что господин Ганель?»

– Иосиф все время говорит про Сильвестра, – продолжил отец, радуясь, что отводит разговор от смерти Сергея. – Твой режиссер, похоже, невероятной харизмы человек. И совершенно внеморален. Да? Ладно, не отвечай. Я и так все знаю. Он переворошил Иосифу все нутро. И оставил в таком состоянии. Он психопат, твой режиссер. У него глубочайшая патология. Вот встретились шизофреник и психопат – Иосиф и Сильвестр. Один другого окончательно разрушил.

– Так вот как на самом деле все было, – попытался улыбнуться Саша.

– И я уверяю, в твоих, не скажу несчастьях, но проблемах – немало вины твоего режиссера. Саша, уходи из театра, – неожиданно властно, как не подлежащий обжалованию приговор, произнес отец. – Там опасно. Тебе там точно опасно. Поверь мне, как папе и психологу.

– Да уйду я, уйду. Только не из-за твоих диагнозов.

Сашу раздосадовала фраза «папе и психологу».

– Да, Саша, – подхватила мама, – уходи. Мы же тогда об этом говорили. Или ты уже не хочешь?

– Глупо как, – почти простонал Саша. – Глупо. Глу-по. Не делайте мое решение своим. И не делайте его таким идиотским. Я не от психопата хочу уйти. Я от театра хочу уйти. Заявление об уходе – это символ.

Снова наступило молчание.

Александр иногда исподтишка поглядывал на взволнованного отца. На ласково смотревшую на них обоих мать. И вдруг ощутил никогда ранее им не чувствованную простоту. Он, отец, мать. Вместе. Пропадала энергия сопротивления. Исчезала энергия наступления. Он оглядел родителей и сказал потеплевшим голосом (изменение отметили и Ольга Викторовна, и Александр Яковлевич):

– Сейчас-то точно уже можно! – и протянул рюмку: – Да? Что по этому поводу скажет наука?

– Наука по этому поводу кивнет красивой и умной головой, – ответила Ольга Викторовна за мужа, и тот, польщенный, кивнул.

Александр, заметив, как почти по-детски улыбнулся отец после похвалы мамы, подумал: «А ведь и правда все на самом-то деле так просто. Это я все… Что я все? Не надо так, вот и все…» Он почувствовал, что в его рассуждениях о родителях была какая-то глобальная ошибка. Какая, он еще не понял. Но почувствовал ее ясно. И снова вспомнил: школа, отец, еще молодой, без единого седого волоса и не такой печальный, как в последние годы, провожает его. И глаза полны сочувствия.

– Кстати, об аборте, – внезапно сказал Саша.

Отец шумно вздохнул. С огоньком гнева в глазах посмотрел на жену. «Вот, опять!» – сказал его взгляд. «Потерпи, пожалуйста», – ответил взгляд Ольги Викторовны.

– Я вас прощаю, – сказал Саша.

И неожиданно даже для самого себя захохотал. Ольга Викторовна и Александр Яковлевич снова переглянулись. Теперь уже по-иному. Муж: «Оля, спокойней, прошу». Жена: «Стараюсь из последних сил».

– Я вас прощаю, – повторил Саша.

– Все-таки ты снова, ты снова! – не выдержала Ольга Викторовна. – Это так! Ненормально! Так!

– Что такое норма? – спросил мстительный Александр Яковлевич, напоминая о недавнем разговоре в машине.

Саша кивнул: нет никакой нормы, все это фантазии. Александр Яковлевич приготовился слушать длительный сыновний монолог. «Не налить ли еще водки? – грустно подумал он. – Нет, пока хватит. И ему хватит».

– Вот да, Саша! – обратилась Ольга Викторовна к мужу. – Вот да! Сама просила тебя быть мягче, и сама не сдержалась! Я поверить не могу, что он даже в такой день об этом говорит!

Ольга Викторовна была готова напомнить Александру о его беде, лишь бы он не касался темы, которую она ненавидела. Да, в машине она призывала мужа не принимать всерьез нелепые обвинения. Но сейчас, глядя на торжественно прощающего их сына, она почувствовала себя оскорбленной.

– Когда же это закончится, Саша? – спросила она, и голос ее дрожал.

– Да прямо сейчас… Папа, я – твой самый проворный сперматозоид!

Александр Яковлевич поперхнулся водкой.

– А разве с этим поспоришь, пап? Другие-то погибли. А я уже тогда всех обошел. Думаешь, легко мне было добиться такого успеха внутри мамы?

– Я сейчас уйду. Это невозможный разговор. У тебя умер друг! – внезапно крикнула она.

Этот, как она называла «Сашин бред», мешал ей любить сына. Делал его чужим, далеким. И она стремилась хоть оскорблениями, хоть с помощью боли приблизить сына к себе.

– Оля, не надо кричать, мы свидетели чуда, – вдруг сказал Александр Яковлевич. – Он острит на эту тему.

– Э! Я же тут, рядом. Может, обсудите меня потом? Так вот! Думаете, легко мне было в роли зародыша? Легко было начать превращение из земноводного в млекопитающее? Развиваться без патологий? И меня, прошедшего такую эволюцию, – под нож? А, вы хотели раньше, до моей эволюции… Ну, а ежели православные правы? И я уже в момент ваших игрищ был наделен сотворенной Богом душой? Специально для меня сотворенной, дорогие мои. Для меня, а не для вас!

Александр замолк так же внезапно, как начал говорить.

– Это прекрасно, – медленно проговорил отец. – Наконец-то ты шутишь над этим. Идет освобождение. Мои аплодисменты.

– Господин психолог, вы профессиональны до непрофессионализма!

– Хорошо говоришь. Только непонятно.

– Надо иногда отпускать себя. Давать себе свободу от себя самого. А ты диагностируешь, как подорванный.

– Видишь, – обратился Александр Яковлевич к жене, – он уже учит меня жить. Он развивается прекрасно. Он не соврал. От земноводного к млекопитающему. От млекопитающего – к парню, который с изумительной легкостью оскорбляет отца. И смотри, Оля, он так вскользь со мной говорит, свысока. Хочешь, папаша, – прими мой совет. Не хочешь – дело твое. Значит, я метал бисер. Перед отцом.

И он обиделся окончательно. Тяжело задышал. Кончик носа у него покраснел. Саша посмотрел на отца, и подумал: «врач-убийца». И улыбнулся Александру Яковлевичу, который в гневе был не страшен, а смешон. А тот на внезапную улыбку обиделся еще глубже.

Ольга Викторовна, услышав про остроты, которых раньше, и правда, никогда не было, вдруг заметила перемену в сыне. Он страдает, очень страдает, но есть в его взгляде что-то новое. Покой? Сила? Только их тени? Но ведь есть? Быть может, Александр был прав: она любила победителей. А сейчас она чувствовала, что Саша с трудом, но одерживает победу. Над собой. А ведь он сын своего отца, которому совершенно не знакомо самопреодоление. «Теперь – мои аплодисменты», – подумала она, надеясь, что не ошиблась.

Александр Яковлевич страшно нервничал и злился, когда Саша заводил эту тему. Сын относился к ней со всем трагизмом, на который был способен. А способен он был на большой трагизм. Если бы в Сашином детстве, когда эта тема, как заноза, вошла в него, отец провел бы ее сквозь огонь юмора, многое в жизни Александра сложилось бы иначе. Но чувства юмора у Александра Яковлевича не было, а потому и огонь по болезненной теме открыть он не смог. И тема, как бы сказали коллеги из онкологического отделения, метастазировала. А сейчас, как бы сказали коллеги из хирургического отделения, его сын проводил сложнейшую операцию. Это было самооперирование.

«Почему он вдруг так легко об этом говорит? Время пришло? Повзрослел? – Александр Яковлевич смотрел на сына, уши и щеки которого окончательно покраснели от водки, скорби и мучительной борьбы с прошлым. – Видимо, теперь у него есть трагедии посильнее. Не в великодушии же дело. И не во внезапной любви. Меня-то он всегда любил так… слегка… Когда любовь было некуда девать…»

– Я вас люблю, – сказал Александр.

Нет, не прошли для него даром месяцы общения с господином Ганелем!

Саша поднял рюмку. Выпил залпом.

Ольга Викторовна и Александр Яковлевич посмотрели на сына с легким подозрением. Постепенно оно рассеивалось в тишине. Чем бы ни были вызваны эти слова – благодарностью, что родители нарушили его одиночество, чувством вины, алкоголем, тоской перед завтрашним погребением, они выражали то, что в данную минуту чувствовал их сын. В их семье так говорить было не принято. И все, включая Сашу, – почувствовали себя неловко.

– Так и мы тебя любим, – сказала Ольга Викторовна и почувствовала, что ирония, прозвучавшая в ее ответе, совершенно неуместна. Но что делать? Не повторять же снова? Но и ирония растворилась в тишине.

– Мне сегодня снился Сергей. Говорил, что ему больно. Представляете?

Ольга Викторовна подошла к сыну, обняла.

– А я верю, что после смерти что-то есть, – сказал отец.

– Сергей еще говорил, что ему костюм так и не успели сшить. И про туфли какие-то зеленые.

Ольга Викторовна слушала сына, гладила его по голове и молчала.

– И про пауков у меня на потолке, и про землю в горле…

– Когда ты успел сон увидеть? – как бы невзначай осведомился отец.

– Час назад, наверное.

– Ты же одет.

– Я заснул, не раздеваясь. Внезапно.

– Ты очень утомлен, – сказал Александр Яковлевич, наблюдая, как жена гладит сына по голове. Он невольно вспомнил их совместные вечера. Тогда тоже все было непросто. Но время текло так упоительно медленно. Никого никуда не торопило. И жена так же гладила Сашу. Правда, тогда он сидел у нее на коленях.

– У меня с собой есть таблетки, – Александр Яковлевич наткнулся на сердитый взгляд сына. – Нет, врать не буду, они не случайно у меня оказались, я их сознательно взял. Для тебя. Выпей одну, когда мы уйдем, перед сном, и завтра утром еще одну. Саша, тебе завтра нужны будут силы. Не изматывай себя. Это твоему другу не поможет.

– А вы не можете у меня остаться?

– А как? В однокомнатной? Говорил я тебе тогда… – начал было отец, но махнул рукой.

– Вы посмотрите! – воскликнула мама. – Мы полбутылки выпили!

– Не обижайся, но я все равно спрошу, – осмелел Александр Яковлевич. – Как твоя подруга? Наташа?

– Она очень страдает из-за Сергея.

– Понятно, – ответил отец с деланным равнодушием, мол, не хочешь, не говори.

– Кажется, она ко мне вернется.

– Понятно, – сказала мама.

– А ты действительно этого хочешь? – спросил «папа и психолог».

– Так! Понятно! – сурово ответил Саша.

И все трое засмеялись.

Начало марта

Утром он выпил еще одну таблетку.

«Неужели это она приносит такой светлый покой? – думал Саша, открывая новую зелено-оранжевую упаковку своего любимого индийского кофе. – Психологам не советы надо давать, а таблетки распространять… И толпы счастливцев заполнят собою землю».

Кофе заварен. Часы показывают восемь. Занавески распахнуты в утро. Мобильный звонит радостно: «К Элизе» Бетховена заполняет кухню, коридор, комнату. На экране светится «Сергей».

Александр спокойно вглядывается в экран (о, благословенные таблетки!).

Бетховен звучит. «Сергей» сверкает.

Александр прервал сверкание и звучание – нажал на кнопку ответа. И услышал женский голос, который, похоже, начал говорить до того, как Саша подошел к телефону:

– …Ну разве я не права разве? Сережа положил на телефон деньги, я должна их все выговорить, это дань, это дань памяти, это тоже дань памяти, а все пугаются, обижаются, как будто им легче, чем нам с дочкой…

– С кем я говорю? – спросил Саша. Впрочем, он догадывался, кто ему звонит.

– Меня зовут Лена, я жена Сергея, что, вы меня тоже ругать станете, что я с его телефона звоню, чтобы напомнить, что в театре в десять, а в церкви в два, в театре в десять, а в церкви в два, я же должна всем напомнить…

– Я знаю, Лена, спасибо.

– Понимаете, это же его деньги, его, зачем их терять, мы и так его потеряли, зачем же и их терять, ему бы не понравилось, он бы сказал, что если я исчез, то и мобильный, и деньги тоже пропадай, ему бы не понравилось…

– Лена, а сколько сейчас на его счету?

– Триста двадцать было, пока я вам не позвонила, теперь наверняка меньше, а триста двадцать было…

– Мне кажется, вам нужно оставить на этом счете именно те деньги, которые положил сам Сергей. Пусть это будет такой счет, на котором деньги никогда не кончатся. Именно его деньги.

Трубку заполнило молчание. Александр, похоже, спас от неизбежного шока тех, кто не принял с утра таблетки.

– У меня столько денег взяли за грим! – закричала она так же внезапно, как замолчала. – Если бы вы знали, сколько у меня денег взяли за грим! Сергей так хохотал! Сергей бы так хохотал! Его всегда бесплатно гримировали!

– Лена, вы одна?

– Я с дочерью, сейчас придут родственники, вот уже через десять минут, через шесть даже, все родственники, может, они оплатят грим?

– Я оплачу грим.

Молчание.

– Не нужно.

Телефон замолк. Саша положил его на стол. Сидел в тишине долго. Вкуснейший индийский кофе постепенно менял место обитания: из кружки – в Александра.

Он неспешно думал, не сделать ли бутерброд с сыром. Поразмыслив минуты две, решил отказаться от этого предприятия. Его плавно текущие мысли занимал звонок вдовы Сергея. «Может, ей так легче? Все время тараторить о деньгах? Так она защищается от того, во что боится поверить. Ну, выбрала такой щит. Какой первым попался, такой и схватила».

Александр вдруг понял: в своей тоске он забыл, что есть люди, которые были гораздо ближе к Сергею. Что сейчас чувствуют они? Те, у которых был весь он? А не только репетиции на сцене и в подвале. Не только мечты. Не только сложные и светлые чувства. Зря он отводил себе центральное положение в галактике горя, которая образовалась после гибели Преображенского. Центральные места в ней навечно заняты. Эта мысль подействовала умиротворяюще. Он открыл форточку. Вдохнул утренний воздух.

Весна начиналась исподволь. Она чувствовалась даже в холодном ветре. В нем уже появлялись теплые струи. Они победят – календарь не оставлял сомнений.

Начало марта. Время капитуляции зимы.

Александр вышел из подъезда. Хлопнула дверь, загудел ветер.

Предстояла панихида в театре. Гражданская. А потом в церкви. А потом в течение дней, недель и месяцев – прощание в мыслях, прощание в чувствах. И – невозможность прощания.

Он направил шаги к метро. Мимо прошла девочка лет тринадцати с каким-то странным, озлобленно-нежным выражением лица. Словно будущее ее решалось именно в этот момент: либо все рухнет в злобу, либо взойдет к нежности. Александр оглянулся: на рюкзаке девочки висел маленький брелок, медведь, который качался из стороны в сторону. Саша подумал: «Скоро весна, а потому я знаю, что победит в этом существе, украшенном медведем».

Почему-то и девочка, и мысль о наступающей весне заставили его замедлить шаг.

Он взглянул на небо: облака плыли по-весеннему быстро.

Он знал, что сейчас начнется в театре: «Коллеги станут лить слезы. Стенать. Скорбно восклицать. Вопрошать, куда он ушел. Ведь прощание будет на сцене. Разве актеры не воспользуются шансом проявить мастерство? Облить слезами полпартера? Какой артист сейчас не ждет своего выхода к микрофону, чтобы, замирая от скорби и внимания публики, воскликнуть: "Это не он умер! Это мы умерли! Ведь с ним ушло лучшее, что было в нас, в нашем театре!"»

Да, это будет парад скорби. Парад возвышенных чувств. Саша представил тщеславную возню вокруг смерти Преображенского. Он почувствовал, что совершенно не желает участвовать в театрализованном представлении «Гражданская панихида по великому актеру».

Конечно, он был несправедлив к коллегам. Вернее, не вполне справедлив. Но сейчас он испытывал инстинктивное отвращение ко всякого рода театру.

Саша замедлил шаги около скамейки. Посмотрел на это облупившееся, убогонькое сооружение, на котором все же можно было сидеть. И думать. И прощаться.

– Никуда я не пойду, – садясь, сказал он вороне, деловито проходящей мимо. – Никуда.

Ворона, заподозрив неладное, захлопала крыльями и улетела. Александр глубоко и скорбно вздохнул. И вновь отметил, что воздух неуклонно меняется на весенний.

Около скамейки – первая проталина. Саша окунул ботинок в воду. Влага окружила черный носок. Саша погрузил ботинок глубже. «Будет здорово, по-весеннему, ноги промочил». Но счастливого промокания не случилось. Ботинки были упорны в своем неприятии влаги.

Темные облака проплывали все так же быстро. Сквозь них проглядывало ярко-синее небо. Мысли плыли гораздо медленнее: «Любовь к женщине и мужчине. К живой и… к неживому… Как теперь эти чувства станут жить во мне? Не перенесу же я их в новые связи?»

Сзади что-то зашумело и еле слышно скрипнуло. Александр с испугом обернулся. Ворона вернулась. Шум был от ее крыльев, а скрип – от когтей, впивающихся в скамейку с каждым вороньим шажком. Неприветливая птица сидела на краю. Смотрела довольно злобно своими черными глазками. Глядя на ворону, Саша подумал: «Я чувствую, что эти любови останутся нерасторжимыми. И если уменьшится одна, начнет иссякать другая… Почему? Да бог знает. Но чувствую так».

Ворона пошагивала с видом весьма важного чиновника средней руки. «Вот если каркнет сейчас… Если каркнет… То мы уже сегодня вернемся домой вместе с Наташей. Или наоборот? Каркают же к беде? Значит, если не каркнет, то вернемся… – Он внимательнее посмотрел на цепкие коготки и какие-то черно-серые, словно полинявшие, крылья. – Дай Бог, чтоб мне попалась немая ворона… Или ворона, давшая обет молчания».

Как будто почувствовав, что над ней издеваются, ворона распахнула клюв. Сейчас она докажет, что она не немая. И никаких обетов не давала. Это пусть другой, тоже облаченный в черное, их дает. Клюв распахнулся шире, видимо, в преддверии грандиозного, опровергающего клевету, карканья. Саша замер. Клюв захлопнулся. Карканье отступило. Ворона улетела – уже безвозвратно.

Ногам стало холодно, то ли зима мстила Саше за призыв весны, то ли ботинки, приобретенные за «водоупорность», все-таки дали течь. Пришло sms от Наташи: «Ты где, я тебя жду». Он ответил: «Я не пойду туда. Пойду в церковь. Там встретимся».

Саша поднял голову. Облака плыли так же быстро. Пиликнуло sms: «Здесь так мрачно. Мне плохо».

Пока он думал, что ответить, пришло еще одно сообщение: «Все аплодируют. Жена кричит, чтоб перестали. Ударила Иосифа и Балабанова по рукам. Кошмар». Еще: «Приходи ко мне». И еще: «Уходить неловко. Давай сразу в церкви».

В полуоцепенении он просидел около часа. Наконец встал и направился к метро. Не замечал, как ехал, как делал пересадки, как поднимался по эскалатору.

И вот впереди – церковь Николы Мученика. Издалека он увидел, как вносят гроб с телом Преображенского. Вливающую– ся в церковь огромную толпу окружало молчание. В толпе Александр различил Наташу – как будто внезапно посмотрел в бинокль. Увидел заплаканные глаза, красивый серый платок. Ему показалось, что и она его заметила, но не решилась поприветствовать.

Он все еще стоял поодаль. Услышал громкие прерывистые рыдания – это была Елена, вдова Преображенского. К ней подошел Андреев и обнял. Рыдания стали тише. Она вошла в храм вместе с Сильвестром.

Последней к дверям церкви приблизилась Нинель Стравинская. Она остановилась. Задумалась. Помедлив, подняла худую руку, осенила себя крестным знамением и вошла в храм.

Вдруг Александру стало почти смешно от своей нерешительности, он даже улыбнулся. «Что изменится, что я там увижу, что там такого будет, чего не было», – пробормотал он бессмысленные слова, которые почему-то его успокоили.

И он вошел в церковь. Кивнул господину Ганелю. На приветствие ему ответил и карлик, и стоящий рядом с ним Иосиф. Александр, не чувствуя ног, подошел к гробу. Ему даже показалось, что он не шел, а как будто кто-то поднес его к Преображенскому. Саша посмотрел. «Это же не он!» Да, вьющиеся волосы, благородный профиль, но, глядя на Сергея, Александр ничего не почувствовал. Он не смог найти сходства между тем, кого знал и любил, и тем, кто сейчас лежал перед ним. В голове пронеслось: «Смерти нет, это всем известно, повторять это стало пресно».

Он отошел на несколько шагов. Посчитал – их было пять. «А давай-ка еще на три», – подумал Саша и отступил еще на три шага. Серый платок. Голубые – сейчас голубые – глаза. Они рядом. Саша наклонил голову и, глядя в синеву, шепнул:

– Как же мы с ним попрощаемся, если это не он?

Наташа погладила его по руке.

Ипполит Карлович расположился со всеми удобствами. Включил трансляцию. Стал рыскать камерой по толпе. Увидел всех актеров. Увидел Сильвестра. Увеличил его лицо. Усы, как и прежде, были высокомерны и великолепны.

– Таракан. Таракан. Тараканище, – молвил он с ненавистью, сквозь которую пробивалась-таки непобедимая симпатия.

Увидел Наташу с Александром.

– Две Джульетты. И все у них. Прекрасно. А отец Никодим. Меня винил. За мою эстетику. Да я их еще крепче. Сцементировал. Невооруженным глазом видно. А уж вооруженным!

Камера скользила по лицам господина Ганеля, Иосифа, Елены Преображенской. Он увеличил ее лицо. Рука потянулась к бокалу с коньяком. Сигара была зажжена. Лимон так и остался неразрезанным.

И началось отпевание.

– Со святыми упокой, Христе, душу раба твоего, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная.

Наташа взяла за руку Александра. Он не шевельнулся. Господин Ганель, который не любил церковных обрядов, иногда посматривал на Александра с Наташей. От взгляда на них он чувствовал бóльшую радость, чем от уверений хора, что предстоит «жизнь бесконечная». Ганеля раздражало, что служба идет на плохо понятном языке. «Хотя, – думал он, – может, в этом особая гармония: мертвого провожают на мертвом языке?»

– Како предахомся тлению? Како сопрягохомся смерти?

Ипполит Карлович потребил за это время рекордное для себя количество коньяка. От семисот граммов оставалось не больше ста. Он умилялся и пил, пил и умилялся. «Недоолигарха», как всегда, пронимало церковное пение. Уже наступил момент, когда он начал мечтать, что раздаст по рублю свое состояние. Как оглянется в последний раз на особняк свой, поклонится ему в благодарность за прожитые там годы и с легким сердцем пойдет навстречу солнцу. Навстречу смыслу. Но волнение не оставляло его. Он чувствовал, что это отпевание сулит ему мало хорошего. И пытаясь отвлечь себя от мирского, шептал: «Како предахомся тлению? Како сопрягохомся смерти?» Он поставил бутылку на стол и спросил ее (ибо пришло уже время для разговора с изделием стеклянным):

– Како? Вот како предахомся тлению? Како бы так сделать, чтобы никако?

И отрезал лимонную дольку. И отправил ее в широко распахнутый рот. И, щурясь от кислоты, шепнул: «Како, никако». И закрыл серые непроницаемые глаза.

По храму поползла оглушающая тишина. Никто даже не кашлянул. Отец Никодим тихо пропел:

– Приидите… – но осекся. Его голос оказался таким хриплым.

Священник прокашлялся и произнес:

– Приидите, последнее целование дадим, братие, умершему, благодаряще Бога…

И снова всех оглушила тишина. Никто не решался первым подойти для последнего прощания. Все ждали вдову, но она стояла, закрыв глаза. Тишина становилась почти неприличной.

– Братья и сестры! – совладал наконец с собой отец Никодим. – Я не могу сейчас говорить то, что обычно произношу на отпевании. Я хорошо знал усопшего. Но высказывать мои слишком личные чувства неуместно сейчас, когда рядом его жена, его близкие, его друзья. Какие перемены произвела во мне его смерть – останется моей тайной. Но отзовется на всей моей последующей жизни. Говорить об этом – не время и не место.

– Прав. Не время и не место, – проговорил Ипполит Карлович, глядя на огромный экран, выпивая неизменный коньяк и закусывая неизменным же лимоном. Ибо новая бутылка была уже открыта.

– Мы препровождаем в жизнь вечную человека, которого Господь наш щедро одарил, которого послал нам на радость. Этот человек – художник. Все мы знаем, как в символе веры назван Бог наш.

– Творец неба и земли! – воскликнул Иосиф.

– Да, – ответил отец Никодим, не посмотрев в сторону кричавшего. – Творец неба и земли. Но буквальный перевод этих слов – поэт неба и земли.

Когда отец Никодим произнес слово «поэт», вдохновение наконец-то начало овладевать им. Он обвел пламенеющим взглядом господина Ганеля, Наташу и Александра, Балабанова, плачущего крупными слезами, и Сильвестра, который молчал так глубоко, что, казалось, никогда больше не заговорит.

Вдова Преображенского смотрела на плохо загримированный шрам на виске Сергея и тихо причитала: «Столько денег взять, столько, и ничего, ничего не замазать… как же Сереже сейчас стыдно, он разве так выглядел когда-то, он всегда хорошо выглядел, за что же его так сейчас, все же смотрят… когда все смотрели раньше, он не мог так выглядеть, а сейчас воспользовались и опозорили, воспользовались и опозорили…»

– Поэт неба и земли! – огласил храм отец Никодим. – Бог – великий поэт, который своим словом сотворил мир. И своим словом посылает Он в жизнь таких, как Преображенский. Мы видели человека, на кого Господь указал: ты будешь своим даром свидетельствовать, что Я есть… Я часто думаю о том времени, которое наступило после сотворения Адама и Евы. Тогда, в эдемском саду, первый человек давал имена всему, что сотворил Господь. Давая имя, Адам постигал сущность каждой твари. Тогда был сотворен первый, эдемский язык. И сотворен человеком! К чему же стремится каждый художник? Дать имя всему, что сотворил Бог. И тем самым прорваться к первоязыку, на котором говорил Адам.

Наташа вспомнила, как в первые дни их с Сашей романа говорила, что мечтала бы «жить в то время, когда создавались слова». Она со значением посмотрела на Александра. Он ответил ей насмешливо-ласковым взглядом: «Нет-нет, твои игры со словами никакого отношения к эдемскому языку не имеют».

– И неверующие в Бога чувствуют, что в минуту скорби, в такую минуту, как сейчас, слова – единственное, что у них есть. Как без них онемевший мир провожал бы своих умерших? Мне страшно представить эту тишину. И сейчас, когда свет погас, а холод сгустился, на помощь тем, кто не верит в Бога, слетаются слова. Только они могут помочь нам сейчас, когда земля вот-вот скроет того, кто вызывал в нас столько любви. Но мы, верующие, знаем о священном происхождении слов. И знаем, что каждый, кто творит, соприроден Господу нашему. И если в творческом порыве художник вступает в спор с Творцом, Бог наш смотрит на него с любовью. Как на дитя, которое только учится говорить, а потому произносит слова бессмысленные и нелепые. Но ребенка не остановить – он учится неустанно и, наконец, начинает складывать слоги в слова, слова в предложения. А потом научается вкладывать в слова мысль и дух. Сергей был еще ребенком, который только учился складывать слова. Он был в начале пути. Лишь начинал служить Господу. И служение его было прервано. Кто знает, куда бы привел его дар? Каким путем он пошел бы к Богу? Но так получилось, что пошел он самым коротким, и глаза наши полны слез.

Отец Никодим поднял глаза на купол церкви – туда, где царил Бог-Отец, которого так боялся Иосиф во время неудавшейся «театральной атаки».

– Поэт неба и земли! Мы провожаем к Тебе одно из лучших Твоих созданий. Мы помним, что все мы – часть твоей бесконечно создающейся поэмы. Все мы – строки, буквы, частицы букв. И только Бог знает, когда наступает время одной из этих строк растаять. Но в великой поэме Господа строки не исчезают. Его рукописи не горят. И сейчас слово, благодаря которому был создан Сергей, сияет в других мирах. Мы счастливы, что были подле, когда он сиял в нашем мире.

В нахлынувшей тишине Наташа и Александр крепче сжали ладони, а Сильвестр – зубы. Он подумал: «И снова не понимаю, почему этому талантливому лицедею и лицемеру не аплодируют».

– Теперь я скажу, – не терпящим возражений тоном сказал режиссер.

Отец Никодим, не глядя на Сильвестра, ответил всем собравшимся:

– В церкви мирянам произносить речей не положено.

Пыл только что произнесенной им проповеди начал остывать. Глаза становились тусклее, мысли – земнее.

– Я скажу, – повторил каменным голосом Сильвестр, и отец Никодим почувствовал, что если не уступит, режиссер как-то страшно его опозорит.

На лице батюшки было написано: «Повинуюсь силе, и то лишь из уважения к усопшему». Уступая место Андре– еву, священник вдруг заметил плохо загримированную ранку на лице Сергея. Сильвестр встал туда, где только что пребывал батюшка. Оглядел собравшихся: все были под глубоким впечатлением от слов отца Никодима. Качество наступившей тишины режиссер оценил сразу – она была насыщена сильными, глубокими чувствами.

– Я понимаю ваше волнение. Речь прекрасная. Жесты, интонации – безупречны. Но я не прощаю того, кто сейчас так искренне, так нежно оплакивал Сергея. Высокие чувства подлеца – не повод прощать его подлость.

– Да как вы смеете! – воскликнул псаломщик Фома. Он был возмущен тем, что отец Никодим позволил говорить мирянину. И теперь этот допущенный до амвона режиссер позорит священника в доме Божьем.

Сильвестр не обратил никакого внимания на крик псаломщика.

– Почему я сказал о подлости отца Никодима, я объясню в конце своего, обещаю, краткого выступления…

Сильвестр с досадой подумал: он даже сейчас не забывает о том, что интерес зрителя нужно поддерживать, что его вниманием необходимо манипулировать. И обещать, что отнимет совсем немного времени, которое всем так дорого, даже на похоронах. «Пошловато начал, пошловато», – подумал Сильвестр.

– Я уверен, что Сергей был бы растроган речью, которую сейчас произнес батюшка. Он был очень впечатлителен. И всегда преображался под воздействием слов.

Вдруг из самой людской гущи взревел Балабанов:

– Я! Я! – он обратился к Сильвестру голосом, не ведающим возражений. – Я должен выступить! Я написал стих! О люди! Крокодилы! Дайте волю моему стиху!

И Балабанов стал прорываться сквозь толпу. Казалось, что колоссальных размеров артист прорубает себе дорогу сквозь человеческую чащу. Он размахивал руками-саблями. Бешено вращал глазами. Еле сдерживал ругательства, было видно, с каким трудом он подавляет вырывающийся на волю мат. От него несло алкоголем. Режиссер метнул в него грозный взгляд. Но это не произвело на артиста никакого впечатления. Смерть Преображенского, «заявление об уходе» Сильвестра и триста граммов на гражданской панихиде сделали свое дело: Балабанов потерял страх. Мощным голосом артист возгласил:

– Стих короткий… А я длинный… Для контраста говорю. Нас учили – контрастируй – и зритель твой… Высокое-низкое, громкое-тихое, короткое-длинное, я и стих… Я написал его даже не на смерть Сергея… На смерть другого, почти Сергея, да какая же вам разница! – взревел он. – Но стих подходит, подходит, о люди!

Он посмотрел на собравшихся с яростью.

Фома подошел к отцу Никодиму, театрально всплеснул руками и закатил глаза, но это не произвело никакого впечатления на батюшку. Он разглядывал ранку Сергея и что-то шептал. Псаломщик не разобрал, что именно, и с возмущением сказал намеренно громко:

– Актерам в храме не место!

– А ты знаешь, как на старославянском называется сцена? – вдруг тихо спросил его отец Никодим.

– Не знаю, – ответил Фома и добавил взглядом: и знать не желаю.

– Она называется позорище.

– И очень правильно, – кивнул головой Фома, пристально вглядываясь в отца Никодима. Он понял, что его старший по сану коллега имел в виду нечто совсем иное, но что? «И знать не желаю!» – снова подумал Фома, глядя на балабановский балаган.

Пьяный артист вынул из кармана затертый листок с полинявшими, написанными от руки строками. И все поняли: он не врал, стих был сотворен задолго до кончины Преображенского. Артист стал декламировать, делая в конце каждого четверостишия широкий жест правой рукой:

Обожгла сначала глотку,

Пролетела вниз.

Выпив самопальной водки,

Умирал артист.

Он один лежал в гримерной,

Не закончив роль.

Не дождавшись нашей «скорой»

Умирал «король».

Что врачи напишут? – «Сердце…»

Или: «Был инсульт».

Кто же скажет: «Водка с перцем

Выключила пульт».

В небольшом театре нашем

Не доигран «Лир».

За столом – актеры-братья:

Поминальный пир.

Балабанов перевел дыхание, утер слезу, и продолжил дрожащим голосом:

Помянут хорошим словом,

Режиссер всплакнет.

Доиграет кто-то новый,

Если не запьет.

– Ох! – вздохнул Балабанов, вытер пот со лба и обратился к Сергею: – Прощай, милый мой друг! Я тебе завидовал! Я тебя не любил! Но чтобы вот так, вот так на тебя смотреть – душа моя разрывается! – И закричал: – На мелкие части расколота теперь душа моя! О люди! Порожденья…

И он снова зарыдал – громко, протяжно, с горестными руладами.

Ипполита Карловича позабавили и стих, и сам Балабанов. «Недоолигарх» мелко, прерывисто посмеивался. Усиленно моргал. Вытер едва заметную слезу ладонью.

– Красавец. Премию ему! Премию! Где он был? Талант! Затирал тебя Сильвестр. А ты славный! Все переменится теперь. Для тебя. Обещаю.

Балабанов вдруг как-то сник, подошел к гробу и погладил Преображенского по волнистым волосам. И тихо отошел в сторону, прошептав кому-то: «Он такой холодный».

Отец Никодим побледнел. Фома возмущенно зашептал в Никодимово ухо:

– Прекратите это кощунство! Отец Никодим!

– Сильвестр Андреевич, – тускло, безучастно обратился священник к режиссеру. – Вы остановите этот балаган? Или мне придется его прекратить? Вы не у себя дома. Вы в доме Божьем.

– Имейте уважение к усопшему, раз нас не уважаете! – взвизгнул Фома.

– Вы помните Бродского? – обратился Сильвестр к толпе.

Какой-то старик утвердительно кивнул.

– В каком смысле? Вы помните самого Бродского? – старик замер. – А его дедушку?

– Отец Никодим сейчас позовет охрану! – возопил псаломщик.

– Какую охрану, Фома? – тихо спросил отец Никодим.

– А я говорил – нам всем нужна охрана! Всем, – злобно прошептал псаломщик.

– Так вот, у Бродского написано: «Входит некто православный, говорит – теперь я главный». Какая все-таки неистребимая воля к власти у этих профессионально верующих. Что бы сказал об этом Бог, распятиями которого они себя украшают? Мне страшно представить это, отец Никодим. Вам, как вы говорите, порой бывает так трогательно страшно за меня, когда вы думаете, в каком затруднительном положении я окажусь на Страшном суде… Честно говоря, я-то думаю, что мы будем сидеть на одной скамье подсудимых. А скорее всего, вас отправят куда поглубже. И пожарче.

Вдова Сергея вдруг подошла к Сильвестру и залепетала:

– Сильвестр Андреевич, вы видите, как они плохо его загримировали, почему вы не проследили, вы всегда следили за гримом, а тут в последний раз вы тоже его бросили, тоже бросили и в последний раз, и как все, как все…

Сильвестр обнял Елену, и она затихла. Он снял руку с ее плеча, и она отошла на два шага, потом сделала еще один. Замерла, слушая Сильвестра.

– Сегодня рано утром я пришел в театр. И почувствовал, как опустел он без Сергея. Везде: в гримерных, на сцене, в зале, в фойе – его страшно нет.

Сильвестр замолчал. Все ждали его слов, и он продолжил.

– Я не знаю глубинных миросозерцаний Преображенского. Я не знаю, как он думал о бессмертии. Возможно, он желал в него верить. Но я полагаю, что ему было сложно, почти невозможно представить, что столь богатая натура вдруг, в одно мгновение перестанет быть. Я почти уверен, что Сергей понимал: загробной жизни не будет. По крайне мере для него.

– Отец Никоди-и-м! – простонал псаломщик. – Отец Никодим, это нонсенс!

Священник ласково поглядел на псаломщика.

– Тебе не идет это слово, Фома.

– Да не об этом же речь! – обиделся тот. – И вообще, что вы сказать хотите? Что мне рассуждать надо только про то, как пол в церкви подметать?

Отец Никодим потерял к Фоме интерес и обратил взор на проповедующего режиссера. Священника одолевали противоречивые чувства. На его месте стоял Сильвестр. И вместе с протестом отец Никодим испытывал жгучий интерес к происходящему.

– Вы знаете, как ненавистен мне пафос, – продолжил режиссер. – Но сейчас, когда я стою над гробом лучшего актера, с которым мне доводилось работать, для меня нет ничего естественней пафоса. Сергей принадлежал к тому великолепному актерскому племени, которое верит только в сегодня. Только в тело. Только в чувства. Сергей как великий артист смеялся над завтрашним днем. Он как никто чувствовал, что завтра – это мираж. Потому, когда предыдущий оратор говорил о вечности, мне это показалось не только потешным. Это кощунственно именно по отношению к Преображенскому. Господа! Какое бессмертие! Он жил, как бессмертный. Нет ничего более чуждого вечности, чем театр. И я попросил бы господ клерикалов так буйно не фантазировать о человеке, который уже не может им ответить. Остановите свое воображение, отец Никодим. Вы оскорбляете память того, о ком сочиняете свои возвышенные проповеди. Мы не верим вам. А вот если бы врач исцелился! Тогда бы я ему поверил!

Сильвестр изредка посматривал на отца Никодима. Видел, что тот необычайно взволнован. Он ощутил в священнике, как говорил его педагог в театральном училище, «духовную расщелину». Именно туда Сильвестр и старался обратить свои слова, усиливая кризис, увеличивая раскол.

– Преображенскому был свойствен безграничный страх смерти. Однажды я это понял. Этот страх подарил нам великолепного артиста. Конечно, не каждый, кто боится смерти, сможет стать артистом высочайшего класса. Но каждый, кто, как Сергей, поймет, что ежесекундно умирает, сможет на сцене жизни провожать ускользающие мгновенья с тем артистизмом, который отпустила ему природа. А Сергею природа дала океан артистизма. А потому, отдавая каждую секунду смерти, он был великолепен. Я бы хотел, чтобы все мы помнили о том непрекращающемся торжестве, каким была его жизнь в искусстве. Он торжествовал – здесь и сейчас, с нами и для нас. Я бы хотел, чтобы мы помнили об этом, а не о его служении или, – Сильвестр не смог сдержать язвительной улыбки, – о том, как Сергей мечтал прорваться к первоязыку… Я сказал, что Преображенский верил в тело. Не поймите меня превратно. Он верил в тело, если так можно сказать, до краев наполненное душой. Даже когда он поворачивался к залу спиной, его боль чувствовали все – до последнего ряда.

Отец Никодим с некоторой даже ревностью подумал: «А я о чем только что говорил? Разве не о том, что в людях одаренных себя проявляет Бог? Что они напоминают нам, что мы окружены вечностью?»

Сильвестр, словно отвечая на обиду священника, сказал:

– Предыдущий оратор и я – мы оба занимаемся невидимым. Только он в него просто верит, я же им занимаюсь профессионально. Я даю невидимому шанс, пусть на время, стать явным. Душа, любовь, тончайшие оттенки чувств, религиозные переживания – все это благодаря моим усилиям может пробиться к свету. Обрести на время плоть и голос. На сцене Сергей давал шанс явиться невидимому. Никто лучше него не мог этого сделать.

Отец Никодим заволновался. Очевидно, желал что-то возразить.

– Не надо, отец Никодим, со своим уставом пытаться проникнуть в наш монастырь, – бесстрастно остановил его порыв Сильвестр. – Мы не имеем никакого отношения к тому, что вы сейчас воспевали… А теперь – обещанное разоблачение. Я клянусь, что буду преследовать того, кто виновен в гибели моего лучшего артиста. Я буду преследовать Ипполита Карловича. И того, кто виновен в его смерти косвенно. Отца Никодима.

Ипполит Карлович смотрел на Сильвестра и улыбался. Лимонный сок вместе с мякотью тонкой струйкой стекал с его губ.

– Страстей и публики. Вот чего ты хочешь. И больше ничего. Вот и вся твоя погоня за правдой. Если это эффектно. Будешь правду. Матку. Рубить. А неэффектно. Не будешь.

Вдова Преображенского кинулась к гробу и стала жадно, часто целовать лицо Сергея.

– Лоб такой холодный, его ничем не согреешь, вот монетки, любые-любые монетки, пожалуйста, их можно подержать и погреть, погреть и подержать, и они уже теплые, а его лоб не согреешь, только сам весь холодом покроешься…

Отец Никодим отвернулся. Посмотрел в глубину церкви – туда, где не было людей. Ему вдруг почудилось, будто у него вырвали землю из-под ног. Но оказалось, что при этом он может стоять. И ходить. Потому он пошел к гробу Преображенского с сердцем легким. Страха не было совсем.

Сильвестр, видя решительнейшее выражение лица отца Никодима, мгновенно уступил ему место.

– Истинно, истинно говорю вам, – воскликнул отец Никодим, – если зерно, падши в землю, умрет, то прорастет и принесет много плода. Сергей – то семя, которое погибло, но принесет много плода. Я должен сказать о том, что меня мучило все эти дни. О том, чем стала для меня его смерть.

Ипполит Карлович сдавил в зубах новенькую лимонную дольку.

– Я с печалью думаю, – сказал отец Никодим, – почему погибает тот, кого так одарил Господь? Но с еще большей печалью я думаю, почему человек такого дара погибает от руки того, кто не достоин даже омыть его ноги?

Ипполит Карлович плюнул на пол лимонную кожуру.

– Омыть ноги значит. Недостоин. Как говорят мои друзья украинцы. «Цо есть хамство». А за хамство. Ответить тебе придется. Святой отец.

Отец Никодим остро почувствовал, что его жизнь теперь разделена непроходимой границей – до этих слов и после. Что он совершил выбор окончательный и бесповоротный. Этим признанием он забросил себя на такие высоты духа, что ему стало не по себе. Он оглядел толпу, которая начала шептать, вскрикивать, качать головами. Весть об убийстве разлеталась по храму, и на место скорби приходило смятение. «Нецерковное настроение у прихожан… – подумал отец Никодим. – Но как хорошо!»

Ипполит Карлович приблизил лицо священника. Стал наблюдать, как пробегают по нему бесстрашие, страх, растерянность, уверенность, восторг, ужас.

– Так вот же. Православный-то театр. Вот о чем он мне тогда толковал. И предъявил. На славу предъявил.

– Я говорю это сейчас, – голос отца Никодима срывался, – потому что несу ответственность за того, у кого болен дух, за Ипполита Карловича. Я не излечил его, поскольку сам был болен и сейчас болею. А значит, есть и моя вина в смерти того, кто сейчас лежит перед нами.

Ипполит Карлович злобно прошептал:

– Вот за это. Уважаю.

– Отец Никодим, – горестно зашептал Фома, – погубили вы себя. Служить мне теперь с другим священником. Эх!

Псаломщик, на которого сильнейшее впечатление произвел балабановский стих о водке, давно возмечтал о ней в сердце своем. Он твердо решил, что за перенапряжение последних часов заслужил свои сто. А то и свои двести. А то и свои триста. «А то и вовсе напьюсь», – подвел итог своим размышлениям Фома.

Наташа и Александр переглянулись, и одновременно у них возникла мысль уйти из церкви. Уйти как можно скорее. Они направились к выходу под крик отца Никодима:

– Он смотрит сейчас на нас! Он нас видит! И я прошу – покайтесь! Ипполит Карлович! Покайтесь! Милосердие Господа безгранично! Без! Гранично!

В толпе послышался шепот: не помешался ли батюшка? Как это Ипполит Карлович на нас смотрит? И так же, как скорбь только что сменило смятение, ему на смену пришел ропот. Возмущена была вся труппа – артисты, гримеры, осветители, рабочие сцены. Возмущение артисток, которые после вручения сорока семи роз побывали в особняке Ипполита Карловича, слагалось из непростых чувств. К нему примешивалась и злоба, и местами приятные воспоминания, и стыд, и разбитые надежды. В числе этих сложновозмущенных артисток была и Наташа. Но больше всего она боялась, что напоминание об Ипполите Карловиче разрушит их хрупкий, возрождающийся союз с Сашей.

Елена Преображенская подошла к отцу Никодиму и сказала:

– Вы представляете, мы неделю назад пошли с ним на концерт Гребенщикова… Сергей так его уважает, он его называет «Борис Борисович», только так, только «Борис Борисович». Ну и когда он пел «Серебро Господа моего», у моего Сергея кошелек стянули, – она вдруг звонко засмеялась. – Причем весь кошелек, весь! Вот именно что серебро! Серебро! – и она засмеялась снова.

Отец Никодим погладил ее по голове, и она, хотя вроде бы хотела продолжить рассказывать, внезапно сникла – плечи ее опустились.

Иосиф вдруг стал как-то болезненно энергичен, будто его внезапно включили. Он прокрался к господину Ганелю и сказал:

– Ну каково, а? Какой батюшка? Рыцарь! Рыцарь-батюшка!

Карлик тихо ответил:

– Я чувствовал… Но не думал, что окажусь прав…

Балабанов громко завопил:

– А-на-фе-ма-а-а!

Псаломщик Фома прошептал: «Господи, спаси меня, грешного, из этого ада. Артисты анафематствуют!»

– Позор толстосуму! – крикнул Иосиф и испугался.

Отец Никодим обвел торжествующим взглядом паству и понял, что пора бежать. Все когда-нибудь кончается, закончилось и его самовозгорание. Вдохновение покинуло его. И столь же торжественно он вдруг высказал мысль, которая явилась только сейчас и поразила его:

– Сильвестра защитит его талант, его мировая известность. Я же теперь беззащитен.

Сказал и понял: это ведь правда. «Господи, что же я натворил? Что же я натворил?» – забилось, затрепетало в его голове.

Господин Ганель, увидев, каким беспомощным стал взгляд отца Никодима, быстрым шагом подошел к нему:

– Вам сейчас лучше всего поехать ко мне. Причем немедленно.

– Правильно, правильно! – страстно зашептал священник. – Только к вам!

– Вы все здесь… все закончили?

– Я главное закончил, главное! Теперь без меня! Фома! Фома!

Насмерть напуганный псаломщик мелкими шажками подбежал к отцу Никодиму.

– Дослужи за меня. Теперь для меня – новая земля и новое небо.

– Отец Никодим, зачем же вы? – восклицал Фома. – Что же с вами будет?

– Правда воссияла! Вот что главное! – воскликнул отец Никодим и с тоской почувствовал, что все меньше верит сам себе. Там, на амвоне, он был герой, он был трагик, он был правдооткрыватель. А сейчас? Священник, создавший себе грозного врага. Запуганный человечек, ищущий щель, чтобы спрятаться.

– Боже мой, боже мой, как грустна вечерняя земля, – неизвестно почему сказал растерянный священник.

Ни господин Ганель, ни псаломщик Фома не обратили внимания на неуместность сказанного. Отец Никодим нервно, быстро погладил свою рыжеватую бороду, что делал только в минуты крайнего волнения.

– Фома! – зашептал он псаломщику. – Поезжай с ними на кладбище. А я удалюсь. А попросту говоря, убегу.

– Ну, я же, я… – забормотал Фома. – Я же никогда сам…

– Начинай путь свой! – вдруг снова воодушевился отец Никодим. – Ступай, милый, ступай, кроткий! Неси слово Христово! И спасай брата своего. Дай ему уйти от врага.

Господин Ганель потянул священника за рукав рясы. Отец Никодим перекрестил Фому, хотел сказать что-то очень возвышенное, но услышал шепот карлика:

– Драпаем, батюшка, драпаем!

Возникшая суета помогла карлику хотя бы временно не думать о смерти Сергея. Потому он и выбрал такое развязное слово «драпаем», чтобы с его помощью вырвать себя из тоски. Убедить себя, что попадает в захватывающий сюжет.

– Вы не упадете в рясе? – спросил карлик.

Эта шутка была лишней. Господин Ганель, хоть и чувствовал почти нежность к совершившему геройский поступок священнику, все равно чуть-чуть наслаждался его униженным положением. Еще сильна была память о том, как отец Никодим уничтожал их общее дело, как вредил Сильвестру и театру. Священник это понимал, а потому сказал кротко:

– Не упаду.

Господин Ганель молча потянул батюшку за рукав рясы.

Сильвестр с изумлением наблюдал, как господин Ганель уводит отца Никодима. Да, вот теперь батюшка заслужил аплодисменты. С удовлетворением он отметил, что атакующий театр произвел невероятный эффект. Пусть не с первого раза, но произвел. Не взять ли отца Никодима в труппу атакующего театра? Но, наблюдая, как властно господин Ганель тащит священника к выходу и как растерянно тот озирается по сторонам, он понял, что разыскать одаренного батюшку в ближайшее время ему не удастся. «Значит, – подумал Сильвестр, – он начнет одинокое театральное служение. Примет театральную схиму. Станет, прости Господи, священником-перформером».

Отец Никодим вдруг остановился. Захотел попрощаться с храмом, где прослужил долгие годы. Господин Ганель понял это и отпустил его рукав. Потом решил, что все-таки надежнее не отпускать, и снова цепко схватил черную ткань…

Наташа и Александр вышли из храма. На улице похолодало. Когда они заходили в церковь, ветер был на несколько градусов добрее.

– Ты веришь? – спросила Наташа.

– В убийство? Я и в смерть его пока не могу поверить.

– Мы же не поедем на кладбище?

– Нет… нет.

Александр не решался сказать, что нагромождение тяжелых событий вызвало у него атрофию чувств. Наташа поняла его без слов, потому что чувствовала то же самое. Не было скорби, не было даже глубокого изумления. Оба испытывали чувство, похожее на растерянность.

Из храма выбежал Иосиф. Он прошептал:

– Вот это событие, вот это выбор, вот это решение… Вот это решение, вот это событие, вот это выбор… Вот это батюшка! Пока, Наташа, пока, Саша… – и поскакал-покатился к выходу.

Через минуту он пропал из вида.

– А он и правда похудел, – сказал Саша. – Ему идет депрессия.

Александр и Наташа вышли за ворота церкви.

Из храма выскользнули господин Ганель и отец Никодим. Испуганно озираясь по сторонам, священник шептал:

– У меня там «мазда», «мазда»… Она нас спасет.

– Так бежим же к ней…

Они скорым шагом вышли за ворота.

– Ты посмотри, что происходит, – сказала Наташа, показывая на священника и карлика, бегущих к машине. – А похороны Сергея и не могли быть другими. Как будто это он закрутил на прощанье такой сюжет… Такой театр…

Наташа говорила, наблюдая, как ее дыхание создает маленькие облачка, которые тут же тают в холодном воздухе. Улыбнулась: вспомнила, как волновали они господина Ганеля в тот день, когда ее назначили на роль Джульетты.

Отец Никодим и господин Ганель наконец добежали до машины. Скрылись в ней, одновременно хлопнув дверьми. За руль сел священник. Через секунду «мазда» взревела и, набирая ход, проехала мимо Александра и Наташи. Господин Ганель высунулся из окна и крикнул им:

– Никому ни слова!

Александр приложил палец к губам, Наташа непроизвольно сделала то же самое и улыбнулась.

Господину Ганелю определенно нравилась зарождающаяся авантюра. Отец Никодим, сидевший за рулем, прощально кивнул Саше и Наташе и услышал, как карлик тихо поет: «А-ли-лу-йя! А-ли-лу-йя!» (Господин Ганель вспомнил, что именно эти слова торжественно пел Сильвестр в день назначения его на роль монаха Лоренцо, а Саши – на роль Джульетты.) Машина выехала на проспект.

– Я живу на Тверской.

– Богато!

Ганель подумал, что точно так же ответила ему Наташа, когда он встретил ее на Тверском бульваре, растерянную и подавленную. Карлику хотелось верить, что на ее лице больше никогда не появится такого выражения. «И ведь похоже на то!» – подумал он и крикнул отцу Никодиму:

– На газ, батюшка, на газ! Мы в опасности!

– Триллер, прости Господи, сущий триллер, – покосился на карлика отец Никодим и изо всей силы надавил на педаль.

И «мазда» ринулась…

Дождь над океаном

В квартире господина Ганеля было тихо. Отец Никодим ходил по гостиной и с любопытством оглядывал старинную мебель – ему необходимо было отвлечься.

– В этой тишине чего-то не хватает… Наверное, тиканья часов? – спросил он робко и сел за резной стол с массивными ножками. «Это не ножки, это ноги. Или даже ножищи», – отец Никодим старался думать о пустяках.

Господин Ганель вышел из кухни с изящным чайником и двумя фарфоровыми чашками.

– Тиканья не хватает? Я почему-то не люблю настенные часы, – сказал он, садясь напротив отца Никодима.

– А обязательно настенные?

– Другие сюда не подойдут… Будем пить чай.

В тишине послышалось отхлебывание.

Отец Никодим чаевничал громко, раскатисто. Как будто старался этими звуками разогнать страх. Господин Ганель чаевничал скромно, неспешно. Он был уверен, что ничего плохого больше не случится.

Вдруг отец Никодим поперхнулся. В горле его что-то булькнуло. Он громко охнул и стал падать набок. Господин Ганель подскочил к нему, когда тот уже распластался на полу.

Обморок.

Карлик сбегал за водой и стал прыскать в лицо падшему. Не помогло. Отхлестал по щекам. Безрезультатно. Убежал на кухню, причитая: «"Скорую" вызывать опасно, опасно "скорую" вызывать, а кого же тогда вызывать?»

Голова священника болела так сильно, что, если бы он мог кричать, то наверняка огласил бы квартиру господина Ганеля мощным воплем. Но рот онемел. И все тело онемело. Боль нарастала, становилась нестерпимой. Священник почувствовал, что дальше – смерть, и внезапно боль исчезла.

Отцу Никодиму показалось, что он слышит шум прибоя. Он почувствовал: ветер мягко прикасается к его лицу. И несет запах морской воды. Запах, шум и касание явились на секунду и мгновенно исчезли.

Господин Ганель внес в комнату бритвенные приборы и свой театральный костюм.

– Как прекрасно, что вы очнулись. Вот бритва. Вот мой костюм кришнаита.

– Брат Лоренцо ведь буддист, – растерянно прошептал отец Никодим.

– Концепция изменилась, только мы вам не доложили, уж простите… Мне эта одежда больше не нужна.

– А мне, я так понимаю, она нужна как никогда? – спросил отец Никодим, с трудом поднимаясь и поглядывая искоса на оранжевые одежды. Во взгляде его смешались брезгливость и страх.

– Вы правильно понимаете.

– И бритва мне нужна? Вы предлагаете снять мои волосы?

– Вы уверены, что это было убийство?

Немного помедлив, отец Никодим ответил:

– Уверен.

Священник закрыл глаза. Вдалеке, где океан соединялся с небом, сгущались тучи. Облака плыли в синей бесконечности – все быстрее и быстрее. Соленый, свежий ветер вспенивал воду. Он был наполнен еле заметными каплями. Но небо было еще ясным.

Отец Никодим открыл глаза и увидел, что господин Ганель упорствует в желании вручить ему театральный костюм. Из оранжевых одежд свисало что-то блестящее.

– А зачем мне бусы? – простонал священник.

– Вам нужно как можно скорее уйти отсюда в другом обличье. Скоро вас начнут разыскивать на суше и на море. Во всех углах, подвалах, чердаках…

– Бог мой!..

– А вы будете на Арбате.

– Где я буду?

– Самый лучший способ схорониться – быть у всех на виду. Вы выйдете на Арбат как кришнаит.

– Я? – голос отца Никодима изменился с жалобного на гневный. Но это только раззадорило господина Ганеля.

– Вы понесете весть о Кришне. Вы скажете москвичам: вся ваша жизнь – дурной сон.

– Я так скажу, господин Ганель? – в голосе отца Никодима зазвучали властные нотки. Повадки влиятельного московского священника не могли покинуть его так быстро. Но карлик был непреклонен.

– Вы побреетесь.

– Всего-то? А вам не кажется, что и депиляция необходима? Для полной, так сказать, повсеместной конспирации? – насмешливо спросил отец Никодим. Было комфортно отвечать насмешками на насмешки. Так он хоть на краткие секунды переставал думать о надвигающемся будущем.

– Налысо, – господин Ганель проигнорировал иронию. – Сбреете бороду. Наденете эти одежды.

– И бусы?

– И бусы, и бусы, что вы зациклились…

– О! Жалкий, жалкий маскарад! – отец Никодим воздел руки к небу.

– Неплохо получилось, – отвесил бесстрастный комплимент господин Ганель. – Но, пожалуйста, не обижайте меня! Это мой костюм! Я сейчас прощаюсь с мечтой. Я так хотел сыграть эту роль. Дарю ее вам.

– Неужели вы думаете, неужели вы, правда, думаете, что я… – начал священник, восходя к пафосу.

– Если боитесь смерти, поступите именно так.

Спесь слетела с отца Никодима в одно мгновение, словно ее сдуло ветром. И священник почувствовал, что ветер усиливается. Он закрыл глаза и увидел, что волны поднимаются все выше. Облака темнеют. Горизонт, соединяющий океан с небом, становится ближе и ближе.

– Умоляю вас, – отец Никодим вернулся из ванной. – Я не могу сам…

– Я так и знал, – с мудрой улыбкой сказал карлик. – Садитесь.

Отец Никодим сел на стул и зажмурил глаза.

И падали, падали, падали волосы на пол. И падали, падали, падали капли дождя. И обнажался, обнажался, обнажался отец Никодим – явились миру подбородок, щеки, виски…

Он закрыл глаза и снова увидел бесконечную черную гладь воды. Солнце, которое стремительно закрывали тучи. Первые робкие капли. Они исчезали, едва прикоснувшись к воде.

«Не только мы, люди, строфы стихотворения Божьего… Но и все, все что Он создал, пребывает в незримой связи… И падающие здесь волосы, и падающие там капли…» Отец Никодим открыл глаза и увидел, что пол вокруг него усеян рыжеватыми волосами. Он зашептал: «Это унижение необходимо… я должен принять эти пощечины… эти порезы… смиренно… ибо боль нам дается, чтобы увидеть Господа… Бог мой… Как много Ты дал мне волос…»

Господин Ганель, не обращая внимания на священный шепот, начал обривать батюшке голову. Едва бритва коснулась лба, отец Никодим скорбно застонал: «не-е-т». Карлик отставил в сторону руку с бритвой. Строго посмотрел батюшке в глаза. И тот простонал так же скорбно: «да-а-а…».

И бритва принялась счищать волосы с головы отца Никодима.

Священник закрыл глаза. Ветер стал холоднее. Горизонт мрачнел с каждой секундой. Сверкнула молния. На мгновение она объединила небо с океаном. Отец Никодим открыл глаза. Обриваемый батюшка вспомнил письмо-донос Иосифа: «…христианский монах, кощунственно преображенный в кришнаита – это отрицание наших ценностей!»

– Вот так я из триллера попал в мистерию, – сообщил он бреющему карлику.

Облысевший и безбородый, отец Никодим подошел к зеркалу. Не узнал себя. Из прежнего облика – только глаза. «Кто я? – спрашивал он мысленно, глядя в зеркало на незнакомое лицо. – Кто я теперь?»

– Отец Никодим, вас теперь зовут Махапрагьянанда, – ответил господин Ганель.

– Зачем вы надо мной издеваетесь? Это месть?

– Нет… Ну, может быть, совсем-совсем чуть-чуть… Но вас и правда теперь никто не узнает… Ни одна живая душа. Если бы не я вас брил, я бы никогда не поверил, что это вы. Настоящее преображение.

– Не говорите таких слов, – простонал отец Никодим.

– Да-да… Сотворение нового человека. Устраивал же мой учитель «изгнание Ганеля из Ганеля». Мне было больно, но я преобразился. Теперь начинается «изгнание отца Никодима из отца»…

– Вы переходите границу, – прервал его батюшка. – Вы пользуетесь моей беспомощностью…

Испуганный, безволосый человек в зеркале не отпускал взгляд священника. Отец Никодим воскликнул горестно:

– Верните мою бороду!

– Вот вы и начали шутить. Браво.

– Верните мою бороду! – отец Никодим с яростью посмотрел на карлика и закричал: – Верните все назад! Я хочу в свой храм! Зачем, зачем, зачем я все это сделал?

Отец Никодим отвернулся от зеркала и прошептал: «Не могу я видеть эту харю».

– Не харю, а харе. Но начало положено. Доверьтесь воображению. Так говорил мой учитель.

И снова голову священника кольцом охватила адская боль. Зажмурившись от муки, он увидел, как косые полосы дождя хлещут по воде. Не было конца, не было края тучам, сливающимся в одну темную, клубящуюся массу. И не было конца воде, которая вспенивалась от падающих – все быстрее, все крупнее – капель.

Отец Никодим почувствовал, как ему обожгло правую щеку. Через секунду – левую. Он открыл глаза и увидел господина Ганеля. Карлик приводил священника в чувство пощечинами.

Вокруг – тишина. Квартира господина Ганеля. Чай в фарфоровых чашках на столе. Остывший. Недопитый.

Он лежал на полу. Рядом с его лицом возвышалась толстая ножка массивного стола. Священнику понравилось, что здесь не слышно тиканья часов.

– Наконец-то! – воскликнул господин Ганель. – Давно у вас случаются такие обмороки? Такие глубокие? Вы почти не дышали…

– Зеркало… Принесите зеркало… умоляю… – прошептал отец Никодим.

Господин Ганель, недоумевая, принес из ванной маленькое зеркальце – свое любимое, с синим ободком. В зеркале отец Никодим увидел – о счастье! – бороду. А выше – о радость радостей! – шевелюру.

– Все, как прежде! Если бы вы знали, – не поднимаясь с пола, шептал священник, – если бы вы знали, какое наказание пришло ко мне во сне!

– Наказание во сне – это лучшее из наказаний, – с улыбкой ответил господин Ганель. – Вам опасно оставаться у меня. Надо уходить.

Отец Никодим опечалился.

– А я было понадеялся, что мне и наш побег приснился… – вдруг он тихонько засмеялся, стараясь не шевелиться, чтобы не сделать боль в голове адской. – Еще мне снился дождь над огромной, бесконечной водой… Как в первые дни творения. Когда Дух Божий носился над водою…

– Действительно? – удивился господин Ганель. – Помню, много месяцев назад, я увидел в мыслях Преображенского что-то подобное… Только там над водой носились овации. Сразу же после дождя.

– Такой сон… Такой… Явнее яви! Не могу о нем забыть. Уверен, если зажмурю глаза, увижу снова.

– Я лично уверен, что сны гораздо реальнее, чем нам кажется, – с некоторой даже важностью открыл свои мысли карлик и торжественно произнес: – Мы созданы из вещества того же, что наши сны, и сном окружена вся наша маленькая жизнь.

– Что это?

– Шекспир.

– Неужели и он был женщиной? – вдруг спросил отец Никодим.

– Как понять – «и он»? – насторожился господин Ганель.

– Эти события последнего времени… По всей земле… Все говорят о воцарении женщин… Вот и спектакль ваш был об этом… И говорят, Шекспир тоже женщина… Все говорят, что грядет их царствие… А мы-то рассчитываем на Царствие Божье…

Господин Ганель лихо скомандовал:

– Вам нужен – срочно! – душ. А потом – срочно! – бежать.

Отец Никодим с благодарностью посмотрел на господина Ганеля. Но когда представил, что его ждет за порогом этой тихой квартиры, снова затосковал.

Наташа и Александр в молчании стояли у входа в метро.

– Странное чувство. Пусто-пусто, – сказала Наташа.

– В каком смысле? – нахмурился Саша. – А! Я думаю, все чувства, которые касаются Сергея, оживут потом. Сейчас эти чувства в обмороке.

За этим диалогом, как казалось Саше, скрывался другой. Наташа спрашивала: «Ты простил меня?» – «А ты разве не видишь?» – «Вижу».

– И куда же мы пойдем? – поинтересовалась Наташа.

– Мы не пойдем, мы поплывем.

– Поплывем?

– Открыта же навигация.

– Ты что! Весна еще не настолько весенняя. По Москве-реке ничего не плавает.

– Так значит, и мы тоже не поплывем?

Она засмеялась.

Их внутренний, только им слышный диалог, продолжался: «Саша, получается, отец Никодим был прав, когда говорил о зерне, которое умерло и дало плод? Если бы не Сергей, разве бы мы стояли сейчас здесь? Вместе? Значит, у того, что мы вместе, такая грустная, такая страшная причина? Это странно? Или не странно?» – «Наташа, давай запретим вопросительные знаки. Пусть у нас будет больше точек. Утверждений. Согласий. Это нам сейчас нужнее всего».

– Саш, у тебя на губе какая-то темная точка.

Он стал вытирать рот тыльной стороной ладони.

– Нет, не получилось, – и она указательным пальцем вытерла его губы.

– Спасибо.

– От тебя пахнет вишней, – сказала она. – Вареньем вишневым…

– От меня не может пахнуть вишней. Если так, навигация уже открыта, – улыбнулся он.

– Насчет навигации не знаю, но метро работает, – сказала она. – На нем-то мы точно сможем поехать.

На Ярославском вокзале отец Никодим купил билет в Кострому. Там жил его единственный друг, с которым они больше тридцати лет назад вместе поступали в семинарию. И вместе учились. Сейчас это был многодетный батюшка, очень остроумный и очень бедный. Он осуждал отца Никодима за то, что тот был неравнодушен к чинам и званиям, – «карьерный голод». Осуждал за пребывание подле Ипполита Карловича – «слабость к сильным мира сего». Но редкие, примерно раз в год встречи, которые случались у отца Никодима с его другом, свидетельствовали: осуждение не мешает любви.

Священник быстро шел к своему поезду. Ряса запачкалась весенней грязью. А на ботинки и вовсе было больно смотреть. Изгвазданы. Посрамлены. Люди смотрели на священника – кто с почтением и даже с чувством вины, кто с насмешкой и даже с презрением. Отца Никодима не смущала столь широкая палитра взглядов. Он к ней давно привык.

Мысли о дожде над океаном не оставляли его: «Сейчас мне кажется, что всю мою жизнь я тайно бунтовал. Против чего? Не мог смириться с тем, как многого Бог мне не дал почувствовать, не дал увидеть. Отсюда моя любовь, замешанная на зависти, к людям, которых Бог просто так, ни за что наградил талантом». Когда отец Никодим подумал о бунте, то вспомнил Иова. Иов вопрошал Бога о смысле страдания. И Бог явился ему, чтобы задать свои вопросы.

Отец Никодим, глядя, как мрачный грузчик толкает перед собой тележку, наполненную тюками и чемоданами, остановился. Он вспоминал, как ответил Бог Иову: «Где был ты, когда я землю утверждал? Дошел ли ты до родника пучин и ходил ли ты по дну морей? Скажи, есть ли у дождя отец и кто рождает капли росы?» Грузчик остановился, чтобы перевести дыхание. Посмотрел на священника. На секунду его взгляд загорелся мрачным, как он сам, любопытством. Но мгновенно погас, и руки с грязными ногтями снова надавили на тележку. Тягостно заскрипев, она двинулась вперед.

Отец Никодим прошептал: «Окликнешь ли тучу гласом твоим, чтобы обилие вод покрыло тебя? Прикажешь ли молниям, чтобы они пошли? Скажут ли они тебе – вот мы?»

Грузчик остановился и стал с таким же мрачным видом сбрасывать с тележки вещи, сопровождая каждый жест солидным и злобным сопением. Отец Никодим почувствовал, что смотрит на него с умилением, и поспешно отвел взгляд. Священник думал: «Но главными были не вопросы, которыми Бог давал понять, как немощен разум бунтующего против него Иова. Главное, что Бог явился ему».

– И что сказал Иов, когда увидел Бога? – вслух спросил он себя. – Он сказал: «Теперь мои глаза видят Тебя, и потому я отступаюсь и раскаиваюсь в прахе и пепле». Вижу тебя и отступаюсь! – повторил отец Никодим. – Вижу во всем.

К нему подошла женщина лет пятидесяти. Услышала, что священник довольно громко что-то шепчет. Увидела, что глаза его блестят. Помедлив мгновение, прошла мимо.

Отцу Никодиму страстно захотелось курить, но об этом не могло быть и речи. Тогда даже он, ко всему привыкший, не выдержит многообразия взглядов. «У агрессии и ненависти столько оттенков! – подумал отец Никодим, но прервал свою мысль. – Нет, не о том, не о том я должен думать, – и он продолжил самопроповедование. Оно приносило покой. И даже торжество. – Твое создание кажется нам избыточным, пугающе великим. Дождь над океаном… Из глубины небес вода льется в воду. Зачем? Нам никогда не понять ни причин, ни целей. Можно только почувствовать, что все подчинено тайному ритму бесконечного стихотворения, которое создает поэт неба и земли».

Отец Никодим подошел к седьмому вагону, на котором тускнела табличка «Москва – Кострома».

Когда Наташа и Александр вошли в метро, отец Никодим зашел в наполненный людьми плацкартный вагон.

Когда Александр обнял Наташу на эскалаторе, отец Никодим неуклюже забрался на верхнюю полку.

Александр спросил:

– Мы едем ко мне?

– Мы же договорились не задавать вопросов, – ответила она.

Когда Наташа поцеловала Александра под шум идущих в разные стороны поездов, отец Никодим с печалью посмотрел в окно.

Москва удалялась. Удалялась жизнь, удобная, комфортная, жизнь, которую он вел долгие годы и надеялся, что она будет продолжаться и продолжаться без изменений. Его мысли были исполнены решимости, но душа сомневалась. Какая жизнь откроется ему там, куда везет поезд? Он боялся будущего. Колеса стучали все чаще – Москва удалялась быстро…

Отец Никодим слушал стук колес и думал, что если он закроет глаза, то снова увидит дождь над океаном. Попутчики священника увидели, как он медленно закрыл глаза. И лицо его осветила улыбка.

Между небом и океаном стояла огромная живая стена воды. Словно безбрежная река, соединяющая океан с небом. Постепенно река мельчала. Облака меняли цвет. Сквозь них начали пробиваться лучи солнца. И встала огромная радуга.

Отец Никодим ни за что на свете не открыл бы сейчас глаза. Он любовался водой, светлеющей под солнечными лучами. Любовался небом, которое как будто протянуло океану радугу: сквозь нее пролетали тонкие дождевые линии.

Стук колес и шум дождя сливались в единую мелодию.

Я благодарен

Олегу Бутлегеру и Борису Фейгину за помощь в издании книги.

А также людям, которые мне помогали и поддерживали:

Марии Ноэль – без нее книга не была бы завершена и издана.

Наталье Алексеевне Соломоновой, Петру Яковлевичу Гонтмахеру,

Николаю Александрову, Ирине Алпатовой, Екатерине Артамановой, Валерии Ахметьевой, Армине Багдасарян, Леониду Бахнову, Лиане Бединадзе, Надежде Беляковой, Светлане Бережной, Татьяне Бирковской, Эдуарду Боякову, Леле Власенко, Роберту Вартанову, Павлу Ващилину, Полине Васильевой, Максиму Виторгану, Александру и Юлии Гаухман, Марине Глуховской, Наталии Гридневой, Геннадию Дадамяну, Алевтине и Антону Даниленко, Алексею Девотченко, Джинджер, Олегу Дусаеву, Владимиру Жаворонкову, Наталье Игнатенко, Наталье Игруновой, Наталье Кадырматовой, Михаилу Калинину, Алексею Кирсанову, Елене Ковальской, Иве Казанцевой, Кириллу Козакову, Кате и Эмилю Колльманн, Никите Корзуну, Наталье Кочетковой, Алексею Красненкову, Инне Кремер, Антону Кукушкину, Марине Левен, Сергею Левицкому, Павлу Левкину, отцу Никанору Лепешеву, Снежанне Лобастовой, Павлу Любимцеву, Веронике Макстоун, Павлу Меню, Владимиру Мирзоеву, Юлии Моховой, Яне Науменко, Александре Никитиной, Ларисе Николаевой, Лизе Новиковой, Алене Олейниковой, Илоне Панкратовой, Екатерине Панченко, Андрею Паутову, Ясе Перевозкиной, Елизавете Пинхасовой, Ольге Петерсон, Никите Плеханову, Михаилу Плутахину, Елене Поповой, Майе Прицкер, Варваре Пушкарской, Павлу Рудневу, Олегу Рыбкину, Александру Ряписову, Антону Савельеву, Искандеру Сакаеву, Александру Самышкину, Зое Световой, Василию Сенину, Кириллу Серебренникову, Елене Серебряковой, Евгении Синевич, Марине и Степану Скориковым, Марине Смелянец, Ирине Соболевской, Владимиру Спешкову, Дмитрию Степанову, Юрию Сычеву, Игорю Титову, Александру Тишкову, Виктории Токаревой, Алле Точилкиной, Марине Трошиной, Валерию Унуковичу, Ирине Ульяниной, Ирине Федотовой, Инне и Владимиру Харитоновым, Михаилу Хохлову, Григорию Цукерману, Любови Цукановой, Ирине Чекмаревой, Евгении Чуприной, Татьяне Шабаевой, Елене Шевцовой, Андрею Шелютто, Виктору Шендеровичу, Наталье Шендрик, Александру Ширвиндту, Светлане Шмелевой, Ксении Щербаковой, Александру Эбаноидзе, Денису Яковлеву,

а также

коллективу издательства «Альпина нон-фикшн» и лично Павлу Подкосову, Этери Чаландзия, Ирине Серегиной, Анатолию Андрееву и Софье Мозалёвой.

Артур Соломонов

«Театральная история» написана прекрасным, легким языком, чуть похожим на язык Довлатова, и рассказывает смешную и грустную правду об изнанке актерской профессии и театрального мира. Если Артур Соломонов и дальше будет двигаться в этом направлении, он может стать одним из моих любимых авторов.

– Максим Виторган, актер, режиссер

Наверное, со времен Шекспира жизнь стала еще более похожей на театр, еще более яркой и непредсказуемой.

Все герои этого романа – будь то актеры, священники или олигархи – пытаются найти себя, реализоваться, но это так непросто… Так много мишуры вокруг и внутри… Но кто-то решается, делает шаг – прочь от суеты.

– Эдуард Бояков, арт-директор «Политеатра»

Автор высказывает мысли, достойные Достоевского. Герои романа обладают огромным внутренним напряжением.

– Евгения Чуприна, член жюри премии «Национальный бестселлер»

Если одно из свойств писательского дара – пророчество, то автор романа «Театральная история» Артур Соломонов обладает им сполна. Вторжение Церкви, ее иерархов в светскую жизнь. Роль денег и зависимость от денег в культурной жизни, в частности, театральной. Автор бесстрашно открывает закипающий котел, в котором удивительным образом заваривается история страстей и страхов, желаний и вожделений.

И, конечно, это роман о любви, такой, какая она возможна в предлагаемых обстоятельствах: чувственная и романтичная, безответная, безответственная, настоящая.

– Владимир Харитонов, член жюри премии «Большая книга»

Сочинять художественные тексты, как известно, вещь нелегкая. Еще труднее – писать хорошие художественные тексты. Тексты остроумные и смешные вообще удаются единицам. К этим избранным авторам с полным основанием можно отнести и Артура Соломонова. У него редкий дар легкого и веселого письма.

– Николай Александров, критик

Как прекрасно, когда появляются новые таланты, которые говорят новое слово.

– Виктория Токарева, писатель

Сноски

1

Здесь и далее цитаты из пьесы В. Шекспира «Ромео и Джульетта» в переводе Б. Пастернака. – Прим. ред.

Content

Артур Соломонов
Театральная история

Театральная история

Жест носа

Меня, еще не рожденного, приговорили к театру

До сотворения меня

Я убью его троном

Сквозь Бетховена

Смирение

Меня зовут Клара

Назначение

Нет повести печальнее

Союз пираний

Братья знакомятся

Изгнание

Ускользание

Моя-то, моя-то в чем вина?

Паразит, заселенный в меня Шекспиром

Три ночных вопля

Вопль четвертый

Отравление несыгранными ролями

Дома в ванной забываться будешь

Но я так чувствую…

Что делать громовержцу – мне?

Твоя аорта пригодится театру

Не перебивай мои паузы

Вы, гражданин, белугой не прикидывайтесь!

Твой кофе омерзителен

Стало быть, я тоже раб Божий

Православные котята в хорошие руки

«Неближний Восток»

Небо и нёбо

Кошмар Александра: Клодетта Степановна и Татьяна Аллегровна

Провал самоанализа

Алкогольные облака

Джульетта сама нас нашла

Растерянная судьба

Песнь о баобабе

Бог создал человека не для играний

Театральные атаки

Растут габариты гробов и могил

Смерть, где твое жало?

Однако губы нам даны на что-то?

Джульетта меня обвиняет

Пожарная безопасность – вот наше спасение

Звонок против эфира

Отче наш, как же мы допустили?

Сейчас будет цунами

Позови карлика, он всех прогонит зеленой туфлей

Рекомендую выпить

Начало марта

Дождь над океаном

Я благодарен

Сноски