Патриция Вентворт

Возвращение странницы

Глава 1

В Продовольственном бюро было холодно и душно. Хорошо бы снова выйти на свежий воздух. Хорошо бы все поскорее закончилось. Не то чтобы она так уж долго ждала, но просто чувствовала сердитое нетерпение. Пережить все, что она пережила, восстать буквально из мертвых и вот теперь терять время в очереди за продовольственными карточками – это было по меньшей мере разочарованием. Она, Анна Джослин, воскресшая из мертвых, стоит в очереди за карточками, вместо того чтобы звонить Филиппу.

Очередь двигалась медленно. Она стала думать о Филиппе. Три с лишним года небытия – долгое время. Больше трех лет Филипп вдовствует, и вот примерно через полчаса кто-то подзовет его к телефону и некий голос – ее голос – сообщит ему радостную весть: Анна Джослин жива. Ей доставляло немалое удовольствие думать о том, как она скажет Филиппу, что он все-таки не вдовец.

А если он в отъезде?.. Странное возбуждение пронзило ее от головы до пят. Это было точь-в-точь такое чувство, какое могло бы охватить ее, если бы пол разверзся и нога зависла над пустотой. На миг у нее закружилась голова. Потом это чувство прошло. Она застанет Филиппа на месте. Если он и не имел о ней известий, то сведения о его передвижениях и местах пребывания тщательно выверенными окольными путями передавались тем людям, кто помогал ей на пути. Он был в Египте, в Тунисе, после ранения отправлен домой. В должное время, как только он почувствует себя в надлежащей форме, ему предстоит важная встреча в военном министерстве. Так что он, конечно же, окажется дома, в поместье Джослин-Холт – спит себе в башне, или прохаживается по террасе, или обходит конюшни, размышляя о том, как ему распорядиться деньгами покойной Анны Джослин. Разумеется, ему придется дождаться конца войны. Но никакая мировая война не в силах помешать Филиппу строить планы в отношении Джослин-Холта. О да, она застанет его на месте.

Анна продвинулась в очереди на одного человека, продолжая размышлять. А что, если он вторично женился?.. Она почувствовала болезненный укол, закусила губу. Нет – она бы услышала, ей бы сообщили, предупредили… Предупредили бы? Или нет? Она вскинула голову, губы разжались, дыхание участилось. Нет, ей нельзя на это полагаться, ей нельзя полагаться ни на что. Но все-таки почему-то ей казалось, что Филипп не стал бы жениться во второй раз. Она медленно покачала головой. Нет, у него есть деньги, есть поместье, и вряд ли он стал бы спешить связать себя снова узами брака. В конце концов, у них все шло не слишком гладко, а обжегшись на молоке, дуют на воду. Легкая усмешка тронула ее губы. Она подумала, что Филипп не особенно обрадуется тому, что по-прежнему является женатым человеком.

Перед ней в очереди стояли трое: очень полная женщина с корзиной покупок, маленькая, неряшливо накрашенная замухрышка с авоськой и сгорбленный старик. Полная женщина бесконечно долго объясняла, как случилось, что она потеряла свою продовольственную книжку.

– Я не из таких, с которыми это случается, мисс Марш, хотя, наверное, нет такого человека, который когда-нибудь что-нибудь не терял, а я вовсе не претендую быть лучше любого другого, хотя сколько раз мой муж говорил: «Отдай ее маме – у нее она будет как у Христа за пазухой». Так что не знаю, что на меня нашло, но должно быть, я где-то ее выложила, потому что, когда пришла домой, при мне были папины карточки, карточки Эрни, Кэрри и карточки моей невестки, которая гостит у нас, а мои как корова языком слизнула. Поэтому я вернулась и обошла все магазины, куда заходила, и оказалось, что никто их не видел…

Мисс Марш нырнула под конторку и появилась с продовольственной книжкой в руке.

– Вы обронили ее на главной улице, – спокойно сказала она. – Всего доброго.

Замухрышка продвинулась в очереди, наклонилась над конторкой и что-то зашептала.

Анна стояла, высокая, тонкая, красивая, и смотрела поверх согбенных плеч стоящего впереди пожилого мужчины, слегка дрожа и кутаясь в меховое пальто. Голова ее была непокрыта, волосы свисали на воротник жесткой гривой. Они были светло-каштановыми, будто чуть тронутыми солнцем, может, чуть более светлого оттенка и потускневшими от небрежения. Несмотря на тусклый, запущенный вид, они были густыми и при небольшом уходе опять заблестят. Длинные прямые пряди обрамляли худое овальное лицо, прямой нос, бледные красивые губы, очень глубоко посаженные глаза и тонко очерченные брови, гораздо темнее волос.

Пальто, в которое куталась Анна, было очень красивым. Мягкий темный мех очень украсит ее, когда она приведет волосы и лицо в порядок. Это было следующим на очереди. Она тешила и поддерживала себя этой мыслью. Минут через десять дело с продовольственными карточками будет улажено, и она сможет подстричь и завить волосы и что-то сделать с лицом. Анна прекрасно отдавала себе отчет, что вид у нее ужасный и что Филиппу она в таком виде не покажется.

Теперь оставалось уже меньше десяти минут… меньше пяти… Шепчущая женщина ушла, и к конторке подошел старик. Анна передвинулась на освободившееся место и поставила сумку на конторку. Как и пальто, сумка была – или когда-то была – очень дорогой, но, в отличие от пальто, оказалась весьма потрепанной. Потертая темно-коричневая кожа была покрыта пятнами, кусок золотой буквы А отломился. Анна расстегнула застежку, вынула продовольственную книжку и положила перед женщиной за конторкой.

– Могу я получить другую книжку?

Мисс Марш взяла книжку, навела на нее бесцветный взгляд, приподняла брови и сказала:

– Это очень старая книжка – совсем устаревшая.

Анна наклонилась ниже.

– Да, это так. Видите ли, я только что прибыла из Франции.

– Из Франции?

– Да, я оказалась там заблокированной, когда пришли немцы. Мне только недавно удалось выбраться. Вы позволите мне получить новую книжку?

– Э… ну… не знаю, как бы мы смогли… – Она бросила беглый взгляд на обложку и прибавила: —…леди Джослин.

– Но мне ведь необходимо иметь продовольственную книжку.

– Вы остановились здесь?

– Нет, я здесь только проездом.

– Тогда я не понимаю, что мы можем сделать. Вам надо получить вашу продовольственную книжку там, где вы собираетесь остановиться на жительство… по крайней мере… я не знаю… у вас есть удостоверение личности?

– Да, вот оно. Мне повезло, подруга припрятала его для меня – и кое-какую одежду, а не то я осталась бы в лохмотьях, а из могилы в лохмотьях лучше не возвращаться.

Мисс Марш воззрилась на нее бесцветными глазами, потом нервно сказала:

– Я думаю, мне лучше спросить у мисс Клаттербек.

Мисс Марш соскользнула со стула и исчезла.

Минут через десять Анна вышла на улицу. Перед этим она заполнила анкету, ей выдали временную книжку на две недели и отдали старое удостоверение личности, которое надлежало держать при себе до того времени, когда будет выписано новое.

Она пересекла улицу и вошла в телефонную будку.

Глава 2

Миссис Армитедж подняла взгляд от пуловера образца ВВС, который вязала, и тут же упустила петлю. Женщина она была крупная, белокурая и в высшей степени добродушная. Она надела старый твидовый костюм, а потертую фетровую шляпку, как всегда, сдвинула на одно ухо. Свободная спица отвратительного ярко-розового цвета была воткнута в густую спутанную массу волос. Когда-то почти золотые, они находились ныне в переходном состоянии, перемежаясь прядями седины, что, пожалуй, больше даже подходило к ее веснушчатой коже, светлым глазам и большому мягкому рту. Твидовый костюм, очевидно, был когда-то грязно-горчичного цвета. Она бы первая признала, что он нарушает гармонию комнаты. Вполне в ее духе было бы сказать: «Но вы только представьте себе комнату, которая бы со мной гармонировала!»

Данная же комната была декорирована для Анны Джослин, когда та вышла замуж. Комната была по-шаблонному прелестной, со своим цветастым обивочным ситцем, голубыми занавесками и старинным фарфором – словом, в высшей степени подходящей для двадцатилетней новобрачной. На белой каминной полке застыли в грациозных позах фарфоровые фигурки, олицетворяющие времена года. Стоящий в угловом буфете яркий чайный сервиз своим тоном подхватывал и повторял оттенок штор. Грязно-горчичный твидовый костюм был здесь определенно не к месту, но его обладательницу это, так же определенно, не волновало.

Миссис Армитедж наклонилась к своей племяннице Линделл, которая сидела на коврике перед камином, подбрасывая в вялый огонь еловые шишки, и сказала в своей обычной манере, не в тему:

– Так или иначе, в войне есть один положительный момент – если бы нам пришлось сидеть в той ужасной кичливой гостиной, мне бы хотелось вопить, как тем девушкам, которые на днях написали в «Дейли миррор».

Лин наморщила носик и спросила:

– Каким девушкам?

Миссис Армитедж, вытянув из волос спицу, ответила:

– Тем трем. Им наскучила их работа, и они сказали, что им порой хочется вопить. Ну так я бы тоже вопила, если бы мне пришлось сидеть в комнате с семью люстрами и пятьюдесятью зеркалами.

Линделл послала ей воздушный поцелуй.

– Только с шестью, дорогая, – я вчера их считала, – и с тремя люстрами. Я совершенно согласна, но почему кичливой?

– Потому что сэр Амброз Джослин, который был дедом Анны и двоюродным дедом Филиппа, создал ее на деньги своей жены. Я полагаю, он сделал это, чтобы ее позлить, – они не ладили, ты ведь знаешь. Она его оставила, но он умудрился до этого соорудить гостиную и выстроить то ужасное северное крыло, и, полагаю, она почувствовала, что больше этого не вынесет, и убралась вместе с деньгами, пока он все не истратил, а не то Анне бы ничего не досталось, а Филиппу пришлось бы продать Джослин-Холт. Так что все к лучшему. О боже, я упустила петлю!

Лин хихикнула – это была милая крошка, стройная, бледная, сероглазая, с густыми мягкими темными кудрями – и дотронулась рукой до пуловера.

– Две, дорогая. Вам лучше не отвлекаться. Лучше дайте мне.

– Нет, я подхвачу их сама – я смогу, если серьезно возьмусь за дело. Да, я считаю, Филиппу повезло, что и Анна, и деньги оказались под рукой. Конечно, сейчас прошла мода на браки между кузенами. Забавно, как меняется мода, потому что в викторианских романах это было сплошь да рядом – даже между двоюродными, что уже чересчур. Анна и Филипп только троюродные, и поскольку он унаследовал титул и имение, а у нее были деньги на их поддержание, все сказали, что лучше и не придумаешь… хотя не знаю, как бы они ладили, если бы брак продлился, потому что Анна, конечно… ну, Анна… – Голос миссис Армитедж замер, она ловила убежавшие петли.

Линделл порозовела и горячо сказала:

– Анна была славная.

Миссис Армитедж вернула петлю на розовую спицу и произнесла:

– О да. Анна была привлекательной.

Линделл еще больше порозовела.

– Очень славная!

– Да, моя дорогая. – Светлые глаза моргнули. – Конечно, у тебя было – как это у вас зовется – помешательство на ней в школьные годы, верно? Я и позабыла. Но ведь ты не часто видела ее с тех пор?

Линделл покачала головой.

– Только на свадьбе. Но я никогда не забуду те летние каникулы за год до войны, когда Анна гостила здесь со своей тетушкой. Я часто думала с тех пор, как легко было бы Анне досадовать на меня. Помните, тут были вы, миссис Кендал, Филипп и Анна. Анне было девятнадцать лет – уже вполне взрослая, – а мне только шестнадцать, я была просто соплячкой и, наверное, ужасно ей докучала, но Анна вела себя чудесно. Множество девушек раздражались бы на ее месте, третировали меня и не желали бы возиться с подростком, но Анна была просто чудесна. Она всюду брала меня с собой и позволяла во всем участвовать. Она была славная. И если Филипп не поладил с ней, после того как они поженились, то это, вероятно, его вина.

Милдред Армитедж посмотрела на нее поверх своего растерзанного вязанья.

– Они оба любили поступать по-своему. Оба были всего лишь детьми, а Анна была очень хорошенькой и с кучей денег, и она заранее не подумала, что это совсем не сахар – распоряжаться деньгами, когда ты замужем за таким гордым человеком, как Филипп.

Глаза Лин глянули на нее с испытующим выражением.

– А Филипп гордый?

– О, моя дорогая, конечно!

– Так ли уж?

– Ну… – Миссис Армитедж пожала плечами. – Как бы там ни было, за такой недолгий срок дела у них просто не успели разладиться. А может, они бы и вовсе не разладились. Или сначала бы пошли наперекосяк, а потом опять выровнялись. Ты можешь думать о ней вполне доброжелательно.

– Со мной она была чудесной, – в третий раз повторила Линделл. – Было так любезно с ее стороны пригласить меня в качестве подружки невесты.

Она встала и, пройдя до середины комнаты, подняла глаза на висящий над каминной полкой портрет женщины в полный рост. Это было знаменитое полотно работы Эмори «Девушка в меховом пальто», и оно было написано с Анны Джослин через несколько недель после свадьбы. Мягкий темный мех поверх тонкого голубого платья, нити жемчуга, светящееся овальное лицо с розовыми губами, в ореоле тронутых золотом небрежных завитков, нежное цветение юности и счастья. Анна Джослин смотрела с картины как живая. Молодая женщина в мехах, с непокрытой головой, быть может собирающаяся на вечеринку и улыбающаяся в предвкушении. А год спустя она погибла где-то на пляже в Бретани, под треск автоматных очередей.

Глаза Линделл расширились. Она продолжала смотреть на картину, сияющую в лучах электричества всеми красками. Комната Анны… портрет Анны… А сама Анна погибла двадцатиоднолетней! Девушка гневно повернулась к Милдред Армитедж:

– Почему она вам не нравилась?

Вязанье бесформенной грудой обмякло на обтянутых горчичной юбкой коленях.

– Мое дорогое дитя, я едва ее знала. Мать Анны не очень-то ладила с Джослинами. Ты должна помнить, что Мариан была дочерью старого Амброза и ее воспитали, приучив смотреть на него как на чудовище. Он взял себе другую женщину, и у них был сын – можешь представить, как это было воспринято. Поэтому Мариан выросла в ненависти к Джослинам и в том же духе воспитала Анну. Только после ее смерти золовка Мариан миссис Кендал – вполне здравомыслящая женщина – позволила Анне встретиться с нами. Я сама, конечно, не из Джослинов, но когда моя сестра вышла за отца Филиппа, мы просто смешались с ними. Так что я не видела Анну, пока ей не исполнилось девятнадцать.

Но Линделл продолжала с осуждением смотреть на нее.

– Почему она вам не нравилась?

Она говорила «почему не нравилась», но подразумевала «почему не любили». Как мог человек, знавший Анну, ее не любить? На это у нее не было ответа.

Милдред Армитедж издала негромкий раздосадованный возглас:

– Откуда я знаю? Человек не проникается любовью к кому-то вот так, наспех – не в моем возрасте, во всяком случае. Она была молода, красива, у нее была куча денег, и миссис Кендал явно планировала выдать ее за Филиппа. Что ж, Анна за него вышла, и все это произошло слишком быстро, чтобы понять, чем оно обернется.

– Но вам она не нравилась!

В ответ на сердито дрожащий голос девушки Милли Армитедж широко обезоруживающе улыбнулась.

– Не надо впадать в ярость. Наши склонности от нас не зависят. Джейн Кендал хотела, чтобы она вышла за Филиппа, а я – нет.

– Почему вы не хотели?

– Во-первых, потому, что они были кузенами. Я не считала, что два конкурента придут к согласию. У всех Джослинов есть в характере абсолютно фатальные черты – гордость и упрямство.

– У Анны не было!

– Разве? Она хотела выйти за Филиппа, и она за него вышла.

– Почему бы и нет?

– Никаких причин, кроме разве что той, что ее мать скорее бы умерла, чем позволила ей это сделать. Я не виню Анну за это – я не виню их обеих. Не было причины, почему бы им не пожениться, но если бы даже и была, это бы ни на йоту ничего не изменило. Таковы уж Джослины. Посмотри на Терезу Джослин, которая сбежала и живет в бретонском шато. А почему? Потому что связалась с незаконной внучкой старого Амброза и рассорилась из-за нее с семьей. Девочку звали Джойс – Энни Джойс. Амброз дал своей женщине имя миссис Джойс – настолько близко к «Джослин», насколько мог себе позволить, – и их сын Роджер унаследовал это имя. Энни была его дочерью и не имела за душой ни гроша, потому что старик Амброз так и не подписал свое завещание. Поэтому, когда Тереза, которая была лишь седьмой водой на киселе, явилась и потребовала, чтобы семья приняла Энни в свое лоно и назначила ей доход, желающих не оказалось. Тогда она со всеми разругалась, ринулась во Францию и сняла там замок. У нее было довольно много денег, и все думали, что она оставит их Энни. Но нет, она завещала их Анне, у которой и так денег хватало. Послала за ней и объявила, что Анна унаследует все и должна быть добра к Энни, потому что бедная девочка сирота и оказалась лишена своих прав. Филипп сказал, что это неприлично, и, безусловно, так оно и было. После всей этой суеты, которую Тереза подняла вокруг девчонки!

Глаза Линделл метали молнии. Она ненавидела несправедливость и любила Анну. Эти два чувства боролись в ней.

– Почему она так поступила?

– Тереза? Потому что она из Джослинов. Потому что ей так захотелось. Потому что ее бредовая привязанность к Энни Джойс прошла и появилась новая – к Анне. Она приехала на свадьбу и бросилась им на шею. Чрезвычайно утомительная женщина, экзальтированная. Честно говоря, я удивлена, что она умудрилась так долго держаться в стороне от семейных дел. Свадьба стала превосходным предлогом, и она за него ухватилась. Видно, что она была сыта по горло своей драгоценной Энни Джойс и настроена на другое помешательство. Я уверена: она собиралась вернуться в Англию навсегда, но заболела. К тому времени как она послала за Анной, было уже слишком поздно ее перевозить, и страсти стали разгораться во Франции. Вот когда у молодых начались раздоры. Филипп твердо стоял на своем, Анна тоже закусила удила. Он запретил ей ехать, она поехала. Ну и разозлился же он – никогда я не видела, чтобы кто-нибудь так злился.

– Он не имел права!

– Ангел мой, когда люди в браке начинают толковать о своих правах, это означает, что между ними что-то пошло вкось.

– Они потом помирились?

– Я не знаю.

– Было бы ужасно, если нет.

Милли Армитедж имела на этот счет свои собственные соображения. Филипп определенно не имел ни малейшего желания улаживать разногласия, когда покидал Англию. В жизни не видела она человека более разгневанного.

Ей было бы лучше держать эти мысли при себе, но она была просто не в состоянии этого сделать. Она сказала:

– Он был в страшнейшей ярости… И, бога ради, зачем мы говорим об этом? События были чрезвычайно трагичными, но они прошли. Не лучше ли оставить их в покое, вместо того чтобы свинчивать себе головы, оглядываясь, как жена Лота. Неприятные, бесполезные воспоминания, соляные столбы… И я уже упустила штук пятьдесят петель, потому что ты, как ястреб, сверкаешь на меня глазами.

– Ястребы не сверкают глазами – у них на глазах отвратительные маленькие мешочки.

Милли Армитедж расхохоталась.

– Иди поймай мои петли, и поговорим спокойно и с приятностью на темы естествознания.

Глава 3

В восемь часов позвонил Филипп Джослин.

– Кто это?.. Лин?.. Хорошо, скажи тете Милли, что я приеду завтра к ленчу… а может быть, после ленча. Это внесет дезорганизацию в распределение продовольственных норм?

Лин прыснула.

– Полагаю, да.

– Что ж, я буду знать точно только в последний момент. В любом случае сегодня у меня не получится.

– Хорошо. Да, постой… кто-то звонил тебе сегодня утром.

– Кто?

– Я не знаю. Она не назвалась – только спросила, дома ли ты, и когда я сказала, что ты в Лондоне, она захотела знать, когда ты вернешься. Я сказала, что, возможно, сегодня, но вероятнее всего только завтра, и она повесила трубку. Это был междугородний звонок, и голос был очень тихим.

Она услышала, как он засмеялся.

– «Голос по телефону»… наш захватывающий радиосериал… продолжение в следующем выпуске! Не огорчайся – думаю, она перезвонит. Передай привет тете Милли. Целую твои ручки и ножки.

– Вот уж нет!

– Да, ты права – мы живем в печально лишенный колоритности век. До свидания, дитя мое. Будь умницей. – Он дал отбой.

Линделл положила трубку и вернулась к камину. Она уже переоделась в теплый зеленый халат, а миссис Армитедж – в бесформенное одеяние из коричневого плюша с довольно потрепанным меховым воротником.

– Это был Филипп, – сказала Линделл.

– Я так и поняла.

– Он не знает, успеет ли завтра к ленчу.

Подобные вещи никогда не беспокоили миссис Армитедж. Она кивнула и сказала, как будто без всякой связи:

– Как хорошо, что вы с Филиппом не настоящие кузены.

Линделл наклонилась, чтобы подложить полено в огонь, и длинная пышная юбка качнулась колоколом, подчеркнув по-детски тоненькую талию. Жар от горячих угольев обдал девушке щеки.

– Почему? – пробормотала она.

– Ну, просто я подумала, что это хорошо. Джослины – прекрасные люди, и бедная Луи была очень счастлива с отцом Филиппа. Он был очаровательный мужчина. Таковы уж Джослины – они очаровательны. Но только от них можно устать – их надо разбавлять.

Именно в этот момент в дверь позвонили.

Анна Джослин стояла на темном пороге и ждала, пока кто-нибудь выйдет. Такси, привезшее ее из Клейфорда, шумно развернулось за ее спиной на посыпанной гравием подъездной дорожке и уехало. Звук постепенно затих. Подождав, она позвонила еще раз, и почти тотчас в двери повернулся ключ. Дверь немного приоткрылась, и из-за нее выглянула молодая девушка. Увидев стоящую на пороге женщину, она отступила на шаг, открывая дверь шире.

Анна вошла в дом.

– Сэр Филипп вернулся?

Айви Фоссетт несколько стушевалась. Посетители не входят в дом вот так, после наступления темноты, не то сейчас время, подумала она. Но женщина была настоящая леди и в таком красивом меховом пальто. Не отрывая от него глаз, девушка сказала:

– Нет, мэм, его нету.

– Тогда кто дома? – резко спросила дама. – Кто говорил со мной по телефону сегодня утром?

– Миссис Армитедж и мисс Линделл… мисс Линделл Армитедж. Это, верно, она снимала трубку.

– Где они?.. В салоне? Не нужно меня объявлять – я пройду прямо туда.

Айви, разинув рот, смотрела, как дама удаляется.

– Прошла мимо, будто меня и не было, – рассказывала она потом на кухне и получила упрек от миссис Ремидж, весьма пожилой кухарки:

– Ты должна была спросить ее имя.

Айви вскинула голову.

– Она не дала мне и слова вымолвить!

Анна пересекла холл. Салон выходил на террасу в задней части дома. Название, вместе с белой панельной обшивкой, досталось по наследству от времен царствования доброй королевы Анны. Первая Анна Джослин была ее крестницей.

Она положила руку на дверную ручку и приостановилась на минутку, расстегивая и сдвигая с плеч пальто, под которым обнаружилось голубое платье. Сердце ее сильно билось. Не каждый день человек возвращается из мертвых. Пожалуй, она была рада, что Филиппа нет дома. Открыла дверь и остановилась на пороге, устремляя взгляд в комнату.

Свет над головой, задернутые голубые занавеси на окне, жарко полыхающие дрова в камине, а над камином – белая полка с глядящими вниз фигурками «Времен года», а еще выше, над «Временами года», – картина «Девушка в меховом пальто». Анна смотрела на портрет неотрывным, критическим взглядом, как могла бы смотреть в собственное отражение, и подумала, что портрет вполне мог бы сойти за зеркало.

В комнате находились двое. Направо от камина – Милли Армитедж, с газетой на коленях и другой газетой, раскинувшейся у ее ног на голубом ковре. Неряшливая скучная женщина. Отнюдь не друг. Конечно же, она должна была оказаться тут, прочно окопавшаяся. Nous allons changer tout cela[1]. Внизу, на коврике перед камином, притулилась с книжкой эта соплячка, надоедливый ребенок Линделл.

Хрустнула бумага, внезапно смятая рукой Милли Армитедж, книжка Линделл уткнулась в белый меховой коврик. Линделл вскочила на ноги, наступая на подол своей длинной зеленой робы, хватаясь за подлокотник пустого кресла, на котором сидела. Глаза ее расширились и потемнели, кровь отхлынула от лица. Она смотрела на открытую дверь и на сошедшую с портрета Анну Джослин – Анну Джослин с ее золотыми кудрями и искусно подгримированным овальным лицом, с нитью жемчуга, свисающей на виднеющееся под расстегнутым пальто тонкое голубое платье.

В тот же миг Анна услышала, как охнула, словно задохнувшись, Милли Армитедж. Она безмолвно уставилась на Анну, и все вокруг будто застыло. Затем мозг Милли молнией пронзила несообразная мысль: «У Эмори она выглядит лучше». Когда позднее ей это вспомнилось, то ужасно ее подивило. После трех лет лишений, страданий и тревог кто бы выглядел иначе? Волна чувств смыла все, кроме осознания того, что это Анна и что она жива. Милли ринулась вперед с непонятным возгласом, и Анна раскрыла ей объятия. Через секунду Лин тоже обнимала ее, вновь и вновь повторяя ее имя, и по лицу у нее текли слезы.

– Анна… Анна… Анна! Мы думали, ты погибла.

– Я и сама почти что так думала.

Все вместе они сделали несколько шагов по комнате.

– Тетя Милли! Как я рада вас видеть! Ах, до чего хорошо снова быть дома.

Анна обнимала Милли Армитедж. Та, борясь с наплывом чувств, поцеловала ее в щеку, которая оказалась накрашена сильнее, чем три года назад. Она не помнила, чтобы когда-нибудь раньше обнимала Анну. Холодный поцелуй в щеку – это было все, что они себе позволяли или хотели позволить. Милли отступила с мимолетным чувством облегчения, силясь найти слова. Не то чтобы мало было новостей, но даже в этот момент потрясения у нее было ощущение, что лучше говорить поменьше. Филипп… Она не имеет права сказать или сделать что-то, способное причинить боль Филиппу. Нависло ощущение безмерной катастрофы. Три с половиной года числиться мертвой – слишком долгое время. Анна вернулась… Ужасно вернуться и почувствовать, что тебя больше не ждут. Кто это сказал: «Живые смыкают ряды»? Верно – приходится смыкать. Под этой выспренной мыслью мелькнула другая, совсем домашняя и обыденная: «Боже! И угораздило же ее вернуться!»

– Анна, дорогая, – твердила Линделл. – Ах, Анна! Как чудесно, что ты жива!

Миссис Армитедж вспомнила, что получила благородное воспитание. С мрачной решимостью она постановила вести себя соответственно.

Глава 4

Когда на следующий день Филипп вернулся домой, время приближалось уже к четырем. В холле его перехватила Милли Армитедж.

– Филипп… поди сюда… мне нужно с тобой поговорить.

– В чем дело?

Она держала его под руку, увлекая через холл к кабинету, расположенному симметрично, напротив Салона, по счастью, на довольно большом расстоянии. Как и большинство комнат под названием «кабинет», он редко посвящался ученым занятиям, но стены его были уставлены книгами и там царил приятный жилой дух, чему способствовали ржаво-красные шторы и глубокие кожаные кресла.

Когда дверь была закрыта, Филипп с любопытством посмотрел на свою тетю Милли. Он очень ее любил, но лучше бы она поскорее приступала к делу. Что-то определенно произошло, но вместо того чтобы приступить прямо к делу и выложить суть, она ходила вокруг да около.

– Мы пытались связаться с тобой, но нам сказали, что ты уже ушел из клуба.

– Да, Блэккетт попросил меня зайти к нему домой. В чем дело? Где Лин? Это ведь не имеет отношения к Лин?

– Нет.

Мысленно Милли Армитедж смятенно сказала сама себе: «Видишь, он сразу же подумал о ней. Он ее любит – он влюбляется с каждым днем сильнее. Какой теперь толк? Я злая женщина… О боже, что за неразбериха». Дрожащей рукой она потерла подбородок.

– Тетя Милли, что случилось? Кто-то умер?

Миссис Армитедж еле удержалась от того, чтобы сказать: «Хуже». С громадным усилием ей удалось только отчаянно покачать головой.

– Тогда что? – уже с некоторым нетерпением спросил он.

– Анна вернулась, – рубанула сплеча Милли Армитедж.

Они стояли возле письменного стола, близко друг к другу. У Филиппа через руку было перекинуто пальто, в руке – шляпа. Белокурый и высокий, как все Джослины, он отличался от типажа разве что более резкими чертами более вытянутого лица. Такие же темно-серые, как у Анны, глаза с четко очерченными, как и у нее, бровями – хотя там, где ее выгибались дугой, его были искривлены. Волосы же выжжены тунисским солнцем до льняного цвета. Через секунду он повернулся, бросил шляпу в кресло, перекинул пальто через спинку и мягко произнес:

– Ты не против повторить еще раз?

Милли Армитедж почувствовала, что вот-вот взорвется. Она повторила, разделяя слова, словно втолковывая ребенку:

– Анна – вернулась.

– Именно это я и услышал в первый раз, просто хотел удостовериться. Не откажешь ли в любезности сказать мне, что это значит?

– Филипп… перестань! Я не могу тебе рассказывать, когда ты так себя ведешь.

Его искривленные брови поползли вверх.

– Как?

– Бесчувственно. Она жива – она вернулась – она здесь.

Его голос впервые заскрежетал:

– Ты что, сошла с ума?

– Еще нет, но, наверное, скоро сойду.

– Анна мертва, – мягко произнес он. – Что заставляет тебя думать иначе?

– Анна! Она заявилась вчера вечером. Она здесь – она в салоне, с Линделл.

– Бред!

– Филипп, если ты будешь продолжать так разговаривать, я завизжу! Говорю тебе: она жива; говорю тебе: она в салоне, с Линделл.

– А я говорю тебе, что видел, как она умерла, и видел, как ее похоронили.

Милли Армитедж сдержала непроизвольную дрожь и сердито бросила:

– Что толку это говорить?

– Хочешь сказать, что я лгу?

– Она в салоне, с Линделл.

Филипп прошел к двери.

– Тогда, может, пойдем к ним?

– Подожди! Нет смысла так это воспринимать. Это произошло. Лучше дай мне сказать. Кто-то позвонил утром… вчера утром. Лин сказала тебе по телефону.

– И что?

– Это была Анна. Она тогда только что высадилась с рыболовецкого судна. Она не назвалась – только спросила, дома ли ты. Вчера вечером, примерно в половине девятого, она явилась. Это был страшный шок. Не удивляюсь, что ты отказываешься верить. Лин как раз перед этим смотрела на ее портрет кисти Эмори, и когда дверь открылась и она предстала перед нами, словно сошла с полотна – голубое платье, жемчуг, шуба, – это был страшнейший шок.

Он отвернулся от нее и открыл дверь.

– Анна мертва, тетя Милли. Пожалуй, мне бы хотелось взглянуть, кто там в салоне, с Лин.

Пересекая холл, оба молчали. Филипп открыл дверь и вошел в комнату. Сначала он увидел Лин, сидевшую на подлокотнике одного из больших кресел по левую сторону от камина. Она вскочила, и позади нее в кресле оказались голубое платье с портрета Эмори – платье с медового месяца Анны Джослин, а также украшающие это платье жемчуга Анны Джослин, кудрявые золотые локоны Анны Джослин, ее овальное лицо, темно-серые глаза, выгнутые дугой брови. Он стоял, глядя на все это бесконечно долго: никто из присутствующих не знал, сколько прошло времени, – затем приблизился, тихо и неторопливо.

– Прекрасная постановка, – произнес он. – Разрешите поздравить вас с вашим гримом и с вашим самообладанием, мисс Джойс.

Глава 5

Она поднялась со своего кресла и стояла, открыто глядя ему прямо в глаза.

– Филипп!

Он коротко кивнул.

– Филипп. Но вы не Анна – или, по крайней мере, не Анна Джослин. Я полагаю, Энни Джойс была тоже крещена как Анна.

– Филипп!

– Это нас ни к чему не приведет, не так ли? Могу я спросить, как вы надеялись, что вам сойдет с рук такое мошенничество? Очень изобретательно с вашей стороны, но, возможно, вы думали, что я буду находиться за границей или, еще лучше, все еще в госпитале, и тогда, полагаю, вы могли бы успешно осуществить ваш план. Похоже, он удался с Лин и тетей Милли, но со мной не пройдет, и я скажу почему. Когда Анна была ранена, я подхватил ее и перенес в лодку. Там она и умерла. Ее тело я привез домой.

Она неотрывно смотрела на него.

– Ты привез домой Энни Джойс и похоронил Энни Джойс.

– Зачем же, скажите на милость, я это сделал?

Она ответила:

– Думаю, ты ошибся. Это Энни была ранена, а я закричала. Она держалась за мою руку. Ты ушел вперед, к лодке. Энни отпустила мою руку и упала. Я вскрикнула. Тогда ты вернулся и подхватил ее. Возможно, ты думал, что это я. Возможно, в темноте ты ошибся – я не знаю, не хочу утверждать. Было темно, и нас обстреливали – ты мог ошибиться. Я думала, что ты вернешься за мной, но ты не вернулся.

– Значит, – мягко произнес Филипп, – такова ваша версия: я оставил вас на берегу?

– Я думаю – нет, я уверена, – ты просто подумал, что оставляешь Энни Джойс.

– То, что вы говорите, отвратительно… – Он осадил себя. – Вот как было дело. Я отнес Анну на судно. Там еще были другие люди, Реддинги. – Он посмотрел на Линделл. Продолжая свой рассказ, он обращался к ней: – Мы с Мердоком отправились к побережью Бретани на его моторном катере. Когда мы туда добрались, Тереза Джослин была мертва и похоронена, в деревне стояли немцы. Я пошел в замок, а Мердок оставался при лодке. Я дал Анне и мисс Джойс полчаса на сборы, и Анна сказала, что на ферме прячутся еще какие-то англичане, не мог бы я забрать их тоже? Она сказала, что Пьер пойдет и скажет им. Я спросил, сколько их, и она точно не могла сказать – полагала, что там было двое детей. Она послала за Пьером – это был дворецкий и доверенное лицо Терезы, – и он сказал, что там есть месье и мадам и их несовершеннолетние сын и дочь. Ферма принадлежала его кузену, и он, похоже, все о них знал. Я сказал, хорошо, они могут прийти, но на берегу должны быть в течение часа. Что ж, они опоздали, поскольку были из тех, кто всюду опаздывает. Мы ждали, и к тому времени как они показались, боши нас засекли. Я был чуть впереди, когда Анна вскрикнула. Я вернулся и сумел перенести ее на борт. Было темно, хоть глаз выколи, и кругом стреляли. Я позвал Энни Джойс, но не получил ответа. Мы с Мердоком пошли ее искать. К тому времени Реддинги уже вовсю нам кричали. Мердок прошел мимо меня, неся кого-то в руках, – я решил, что это мисс Джойс. Когда мы все собрались, то сосчитали присутствующих. Там были Мердок, я, мужчина, мальчик и четыре женщины. И это соответствовало числу людей. Мы оттолкнулись от берега. Анна так и не пришла в сознание. Пуля попала ей в голову. Мы прошли уже половину пути, когда я обнаружил, что мисс Джойс отсутствует. В лодке было, как и положено, шесть пассажиров, но дело в том, что Реддингсы взяли с собой свою французскую гувернантку. Она была ранена пулей в грудь и находилась в тяжелом состоянии. Все, кто остался на берегу, должны были уже давно быть захвачены бошами – те действуют обстоятельно. Ну вот, теперь ты все знаешь. – Он опять повернулся к Анне. – Вот как было дело, мисс Джойс.

Она стояла, прислонясь к каминной полке, небрежно положив на нее левую руку и свесив кисть. На ее безымянном пальце виднелось платиновое обручальное кольцо и перекрывающий его большой сапфир в обрамлении бриллиантов – кольцо невесты, подаренное ей при помолвке. Она искренне произнесла:

– Я очень рада, что это узнала. Все это время было мучительно сознавать, что ты меня оставил. Я не понимала, как это могло произойти. Потому что там осталась не Энни Джойс – это была я. Можешь себе представить, что я почувствовала, когда ты за мной не вернулся. Но теперь я вижу, что это могло быть так, как ты рассказываешь, – ты мог в темноте по ошибке принять Энни за меня. Я верю, когда ты говоришь, что подумал, будто перенес в лодку меня. Не знаю, сколько времени ты продолжал это думать. Наверное, в темноте ты мог так думать довольно долго. Очевидно… – Она осеклась и, понизив голос, с болью произнесла: – Она… была сильно обезображена?

– Нет.

– И утром ты все равно ее не узнал? Я полагаю… что ж, полагаю, такое возможно. Между нами было сильное сходство. Вероятно, такое было возможно, ведь именно это и случилось. Я не стану думать и не позволю никому думать о какой-то другой возможности.

– А знаете, вы очень меня заинтересовали, – проговорил Филипп. – Не могли бы вы высказаться чуть более определенно? Мне, право же, очень хотелось бы узнать об этой другой возможности.

– Я бы предпочла не говорить об этом.

– Боюсь, вам придется.

Все это время Милли Армитедж стояла в дверях. Сейчас она прошла вперед и села на подлокотник своего излюбленного кресла, чувствуя, что ноги у нее по-настоящему подкашиваются. В голове гудело, и мебель начала плыть перед глазами. Линделл приросла к месту, крепко сцепив руки. В лице ее не было ни кровинки, в глазах застыло выражение ужаса.

– Очень хорошо, – сказала Анна. – Я не хотела этого говорить – я не хочу даже об этом думать, Филипп, – но другая возможность состоит в том, что ты похоронил Энни Джойс как Анну Джослин, потому что был совершенно уверен, что я, убитая, лежу на берегу. Если бы тебе пришлось признаться, что ты оставил меня там, это выглядело бы не слишком красиво, да и смерть было бы нелегко доказать. Могли пройти годы, прежде чем уладился бы правовой вопрос. У тебя могло возникнуть весьма сильное искушение пойти кратчайшим путем – не так ли?

Лицо Филиппа, несмотря на загар, стало пепельным. Его черты заострилось, в глазах стояло холодное бешенство. Милли Армитедж почувствовала, что хочет, чтобы он выругался или закричал. Ее отец и муж всегда гремели, когда гневались. В этом было что-то домашнее. Ей бы хотелось, чтобы Филипп закричал.

Вместо этого он очень спокойно произнес:

– Значит, вот какую линию вы избрали. В темноте я принял Энни Джойс за Анну, а когда увидел, что натворил, то стал держаться своей ошибки, чтобы иметь возможность наложить лапы на деньги Анны. Так?

Она отвернулась. Его ледяной взгляд было трудно выдержать.

– Филипп… перестань! Я не хотела этого говорить – ты знаешь, что не хотела, – ты меня вынудил. Но именно это скажут люди, если ты будешь настаивать на столь невообразимой истории. О, разве ты не видишь, что я стараюсь тебе помочь? Разве ты не видишь, что ради нас обоих мы должны придать этой истории какой-то приемлемый вид? Она должна выглядеть как доподлинная ошибка. Ты думаешь, я хочу верить, что это было не так? Очевидно, это так и было, и именно в это должны поверить люди. Ты тогда не видел меня три месяца, от всех треволнений я похудела – сходство с Энни сбивало с толку, а мертвый человек… – Она непроизвольно содрогнулась. – …мертвый человек выглядит не так, как живой. Филипп, прошу тебя, не воспринимай все в штыки! Мы говорим друг другу то, чего говорить не следует. Я говорю это… просто потому, что все это очень важно… просто потому, что хочу сказать важные вещи. Филипп!

Он отступил на шаг.

– Вы не моя жена.

Милли Армитедж не могла больше молчать. Было удивительно, что она вообще так долго сдерживалась. Не сводя глаз с сапфирового кольца, она сказала:

– У Анны на обручальном кольце была внутри надпись, не так ли? Я помню, ты мне говорил.

– «А. Дж.» и дата, – кивнул Филипп.

Анна сняла кольцо с сапфиром, сняла скрытое под ним платиновое кольцо, подошла к Милли Армитедж, протянула ей кольцо на ладони и сказала:

– «А. Дж.» и дата.

Воцарилось молчание. Никто даже не шевельнулся. Линделл почувствовала, что ее сердце вот-вот разорвется. Трое людей, которых она любила больше всех на свете, стояли здесь, скованные этим молчанием. Это было не просто молчание. В нем были холод, подозрение и недоверие. Ей хотелось убежать и спрятаться. Но невозможно спрятаться от того, что находится в твоем собственном мозгу. Оно будет оставаться с тобой. Лин, продолжая стоять, услышала, как Филипп сказал:

– Анна сняла свое обручальное кольцо, отправляясь во Францию. Мы поссорились по поводу ее отъезда, и она его сняла.

Анна шагнула назад.

– Позже я его надела.

– Не сомневаюсь – когда задумали это перевоплощение. Теперь, вероятно, вы изложите нам свою историю. Полагаю, она у вас наготове. Думаю, нам лучше ее выслушать.

– Филипп… – Ее голос чуть надломился. Она надела кольцо обратно на палец и выпрямилась. – Я с радостью расскажу тебе мою историю. Тетя Милли и Лин ее уже слышали. Пьер помог мне выбраться с пляжа. Там была пещера, в которой мы прятались, пока стрельба не стихла. Я очень сильно подвернула лодыжку. Пришли немцы и обыскали берег, но нас не нашли. Когда они ушли, мы вернулись в шато. Я была вся мокрая и замерзшая, и у меня начинался жар. К тому времени как явились немцы, у меня уже была сильная лихорадка. Пьер сказал им, что я Энни Джойс, что я живу здесь десять лет со своей престарелой кузиной, которая только что умерла. Он сказал, что тут была и другая англичанка, но что та бежала, когда услышала о приближении солдат. Они прислали врача осмотреть меня, и он сказал, что у меня двусторонняя пневмония и меня нельзя перемещать. Долгое время я болела. Они оставили меня в покое. Когда я поправилась, они отправили меня в концентрационный лагерь, но там я опять заболела, и мне позволили вернуться назад. Вот и все. Я просто жила там с Пьером и его женой. К счастью, кузина Тереза всегда держала в доме большую сумму денег. Мы постоянно находили их в разных местах – в мешочках с лавандой, подушечках для булавок, между страницами книг, свернутыми трубочкой и засунутыми в ее шлепанцы. Когда они стали подходить к концу, я почувствовала отчаяние.

– Почему вы ни разу не написали?

– Я боялась. Они оставили меня в покое, и я не хотела делать ничего, что могло бы их насторожить. Но я все-таки написала – дважды, – когда Пьер сказал, что есть шанс переправить письмо контрабандой.

– Вас очень удивляет, что эти… письма не дошли?

– О нет… я знала, что это был только шанс. Затем, неделю назад, мне предложили возможность переправиться самой. Мне пришлось отдать все оставшиеся деньги кузины Терезы, но я решила, что дело того стоит. Я высадилась в Англии с пустым кошельком, если не считать пятифунтовой банкноты, которую взяла с собой. Сейчас от нее осталось лишь небольшое количество мелочи, так что если ты хочешь меня выдворить, боюсь, тебе придется снабдить меня средствами, пока мистер Кодрингтон не вручит мне мои собственные деньги.

Филипп обдумывал это с холодной яростью. Он не мог выгнать ее без гроша, и она это знала. Но каждый час, что она проведет под его крышей, будет укреплять ее притязания. Если же он сам съедет… Будь он проклят, если покинет Джослин-Холт ради Энни Джойс.

– Деньги Анны, – поспешно сказал он.

И немедленно прозвучал ее ответ:

– Мои деньги, Филипп.

Глава 6

– Весьма необычная ситуация, – сказал мистер Кодрингтон. – Щекотливая… очень щекотливая. Знаете, было бы лучше, если бы вы покинули дом.

Филипп Джослин улыбнулся.

– Оставить его во владении Энни Джойс? Боюсь, это невозможно.

Мистер Кодрингтон нахмурился. Они с отцом знали четыре поколения Джослинов. Это была трудная, несговорчивая семья. Сам он присутствовал при крещении Филиппа и знал его с тех самых пор. Он неплохо к нему относился, но порой подозревал, что он самый несговорчивый из всех. Юристам хорошо знакома человеческая натура.

– Судебные дела по установлению личности всегда деликатны и привлекают нежелательно большой интерес, – сказал адвокат.

– Пожалуй, это еще мягко сказано.

У мистера Кодрингтона был серьезный вид.

– Если она предъявит судебный иск… – сказал он и тут же осекся. – Знаете, я не смог бы сам занять свидетельское место и поклясться, что она не Анна Джослин.

– Не смогли бы?

– Нет.

– Вы считаете, что она выиграет дело?

– Я этого не говорю. Возможно, она сломается при перекрестном допросе. Если не… – Он пожал плечами. – Знаете, Филипп, сходство поразительное, и беда в том, что мы не можем выйти на людей, которые знают Энни Джойс, а к тому времени как мы сумеем на них выйти – если кто-то остался в живых, – воспоминание будет стерто. С пятнадцати лет она находилась во Франции, при мисс Джослин, а значит, срок приближается уже к одиннадцати годам. Я видел ее как раз перед отъездом – мисс Джослин приводила ее ко мне в контору. Она была на год или на два старше Анны и худее лицом, но имелось изрядное сходство – у вас у всех одинаковые глаза и цвет лица. Но на этом сходство кончается. Ее волосы были темнее и совершенно прямые – не волнистые, как у Анны.

– Волосы можно подкрасить и завить.

– Это, я думаю, легко поддается проверке.

Филипп покачал головой.

– Тетя Милли уже затронула этот вопрос вчера вечером. У мисс Джойс был наготове ответ. Три года лишений обезобразили ее волосы. Как только она высадилась в Англии, ей пришлось сделать перманентную завивку. Говорит, что нашла очень хорошего парикмахера в Уэст-Хейвене – потратила на прическу последние деньги. А что касается цвета, вы же знаете, все эти белокурые девушки пользуются осветляющим ополаскивателем. Анна сама им пользовалась, так что отсюда мы ничего не извлечем.

Мистер Кодрингтон повернулся в кресле и сказал:

– Филипп, не могли бы вы объяснить мне свою уверенность в том, что она не Анна? Когда я вошел в комнату и увидел ее стоящей под тем портретом… понимаете…

Филипп Джослин рассмеялся.

– Она очень любит стоять под портретом Анны. Какая жалость, что не может постоянно находиться в шубе. Она весьма эффектно в ней появилась, как я понимаю, но не может продолжать разгуливать в ней по дому. Все остальное: волосы, платье, жемчуг – весьма тщательно передает сходство с Анной во времена написания этого портрета. Но разве вы не видите, как это ее выдает? Зачем Анне подделываться под свой портрет четырехлетней давности? По-вашему, правдоподобно, чтобы она убирала волосы, точь-в-точь как четыре года назад? По-моему, нет, – усмехнулся он. – Зачем ей воспроизводить портрет кисти Эмори или останавливаться в Уэст-Хейвене и проделывать манипуляции со своими волосами? Будь она Анной, ей бы не пришлось об этом беспокоиться. Она могла бы прийти домой в любой старой тряпке, замотав голову шарфом, как делает половина девушек, и ей бы даже в голову не пришло, что ее могут принять за кого-то другого. Это женщина, которая ломает комедию, должна наряжаться для своей роли и тщательно наносить грим. С чего бы Анна решила, что ее личность может быть подвергнута сомнению? Сама такая возможность попросту никогда не пришла бы ей в голову.

Мистер Кодрингтон медленно кивнул.

– Это еще вопрос. Но я не знаю, что решит жюри присяжных. Присяжные любят факты. Боюсь, их не занимает психология.

– Что ж, это одна из причин, почему я уверен, что она не Анна. Вот вам и другая… но, боюсь, вы и ее назовете психологией. Она поразительно похожа на Анну – какой Анна могла бы быть четыре года спустя, – поразительно похожа внешне. Но она не Анна, потому что Анна вспылила бы в тот же миг, как я устроил ей взбучку. Я не деликатничал, знаете ли, а она подставила другую щеку. Не вижу Анну в этой роли.

– Три с половиной года в немецкой оккупации могли научить ее самообладанию.

Филипп нетерпеливо встал с кресла.

– Не Анну – и не в общении со мной. – Он принялся шагать по комнате взад и вперед. – Вы должны принять во внимание то, как эти две девушки воспитывались. Анна была очаровательным, избалованным единственным ребенком наследницы. В восемнадцать лет она стала наследницей сама. В ней было столько очарования, что вы бы не догадались, что она избалована, пока не начали бы ей перечить. Я узнал об этом, когда запретил ей принимать завещательный дар Терезы Джослин. У нас произошла очень крупная ссора по этому поводу, и она уехала во Францию. Будь эта женщина Анной, она попросту бы вскипела, когда я сказал, что она Энни Джойс. А эта особа старше, упорнее, осторожнее.

– Почти четыре года под немцами, Филипп.

– Потребовалось бы намного больше четырех лет, чтобы создать эту женщину, которая притворяется Анной. Только взгляните на то, что ее создало. Ее отцом был незаконный сын старого Амброза, едва не ставший законным. Если бы бабка Анны умерла на месяц раньше, нет сомнения, что дядя Амброз женился бы на своей миссис Джойс и молодой Роджер был бы сэром Роджером. Как бы то ни было, старик даже не озаботился подписать свое завещание, и Энни не унаследовала ничего, кроме повода для недовольства. Когда ей исполнилось шестнадцать, Тереза попыталась навязать ее семье. Полагаю, весьма естественная реакция членов семьи не способствовала ослаблению этого недовольства. Следующие семь лет она состояла на побегушках у Терезы. Очень переменчивая особа моя кузина Тереза – несчастная девчонка никогда толком не знала своих перспектив. Сегодня с ней тетешкаются, а назавтра – третируют; ей всегда приходилось действовать осмотрительно, всегда приходилось следить за тем, что она говорит, – она просто не могла позволить себе утратить самообладание. Она семь лет прослужила ради денег Терезы, а Тереза оставила ее с носом. Разве вам не кажется, что первоначальное недовольство несколько возросло к тому времени? Разве вам не кажется, что такая женщина как раз могла бы измыслить некий план возвращения себе того, чего ее лишили?

– Весьма убедительно. Но выдавать себя за другого человека – нелегкое дело. Конечно, такое проделывалось и будет проделываться впредь, но имеется множество подводных камней. В данном случае Энни Джойс, конечно же, хорошо знакома со всей историей семьи и со всеми семейными фотографиями. Мисс Джослин была неутомимой сплетницей. Она, вероятно, знала все семейные сплетни, а то, что знала она, неизбежно должна была знать и Энни. Они ведь и в этом доме гостили, не так ли?

– Да, неделю. Тереза настояла на том, чтобы привезти ее с собой. Я отбывал свой последний семестр в школе, так что не был свидетелем скандала, но насколько я знаю, Тереза превзошла самое себя. Мой отец был в ярости, а моя мачеха только тем и занималась, что ходила и подбирала обломки. В сущности, это было приятное время для всех.

– Именно так – что довольно тяжело для ребенка.

Филипп не слишком любезно улыбнулся.

– В том-то и дело. У нее была неделя, чтобы все запомнить, – это был первый большой дом, который она посетила, первый раз, когда была за городом. Помню, как мачеха рассказывала мне об этом. Что ж, вы думаете, девчонке это не запомнилось? Такого рода впечатления сильны, и они длятся долго. Мисс Джойс с превосходной легкостью ориентируется в доме и в саду.

– О, в самом деле?

– Вас это впечатляет? Меня – нет. В пятнадцать лет я гостил у Макларенов в охотничьем домике в Шотландских горах – мне было ровно столько же лет, сколько и Энни Джойс, когда она приезжала сюда. Я бы сейчас нашел там все с завязанными глазами, а у меня, в отличие от Энни Джойс, не было преимущества повторения изученного. Ведь Анна провела в замке три месяца. Я не говорю, что все это замышлялось еще тогда, но если вы помните Терезу, то можете представить, как она выпытывает у Анны все подробности.

Мистер Кодрингтон кивнул.

– Я согласен, что Энни Джойс имела преимущество перед большинством классических самозванцев. Мы видим, что она завладела меховым пальто и выходным платьем Анны, жемчугом, обручальным кольцом и кольцом невесты, а также паспортом и удостоверением личности. Как вы это объясняете?

Филипп продолжал мерить шагами комнату.

– Я велел им собрать все ценности. Анна приехала во Францию с дамской сумкой, которая сейчас у этой женщины, – это был один из свадебных подарков. Документы и украшения, очевидно, были в ней. Одна из девушек несла меховое пальто – мне следовало бы помнить, которая именно, но я не помню.

– К несчастью, – сухо заметил мистер Кодрингтон.

Филипп резко повернулся к нему.

– Послушайте, если бы я лгал, то сказал бы, что оно было у Анны, не так ли? Я просто не могу припомнить. Когда я переносил Анну в лодку, пальто у нее не было. Если оно осталось у Пьера или у Энни, они могли отнести его обратно в шато. Если Энни так замерзла, как она говорит, вероятно, оно было на ней. У Пьера была пара чемоданов. Их судьба мне неизвестна. Стояла непроглядная тьма, и боши в нас стреляли. Анну сразу же сразила пуля. Энни могла подхватить ее сумку или же она могла быть у нее все время – я не могу сказать.

– Понимаю. И впрямь нет никаких доказательств. Это палка о двух концах. Что с почерком?

– У нее было три с половиной года, чтобы напрактиковаться в подражании почерку Анны, – угрюмо сказал Филипп. – По мне, почерк выглядит вполне похожим. Не знаю, что скажет эксперт.

– Присяжные не любят экспертов.

Филипп кивнул.

– Я и сам всегда думал, что они изрядно лжесвидетельствуют.

– Присяжные не доверяют техническим деталям.

Филипп подошел к письменному столу и присел на его угол.

– Бога ради, перестаньте говорить о присяжных! Эта женщина не Анна, и мы должны заставить ее это признать. Она Энни Джойс, и я хочу, чтобы вы сказали ей следующее: как Энни Джойс, ей, по моему мнению, причитается тридцать тысяч Терезы Джослин. Я заявил Анне, что не позволю ей взять эти деньги, и я говорил вам после смерти Анны, что сам тоже не намерен их у себя держать, разве что у меня появится уверенность, что Энни Джойс мертва. Ну так она не мертва – она в салоне, вместе с Линделл. Они, вероятно, осматривают коллекцию любительских фотоснимков тети Милли. Да, они приступили к ней вчера вечером. Это было сделано весьма тактично. «Дорогая тетя Милли, ты по-прежнему продолжаешь заниматься фотографией? О, позволь мне взглянуть! Ты не представляешь, как я изголодалась по знакомым лицам!» И если они не были знакомы ей прежде, можете держать пари, что теперь она запомнит их наизусть.

– Почему вы это позволили? – живо спросил мистер Кодрингтон. – Этого нельзя было допускать.

Филипп пожал плечами.

– Это началось задолго до моего прихода. Лин ходит за ней по пятам как собачонка. Думает, что я… – Голос его изменился, понизился почти до невнятности: – Не знаю, что она думает.

Мистер Кодрингтон барабанил пальцами по колену.

– Миссис Армитедж должна была проявить больше здравого смысла.

Филипп встал и отошел прочь.

– О, не стоит винить тетю Милли. У них с Лин не возникло и тени сомнения – пока я не пришел. Тетя Милли сейчас потрясена – по крайней мере, я надеюсь, что это так. Но Лин… – Он развернулся и вновь подошел к столу. – Мы отклонились от темы. Я хочу, чтобы вы прошли в салон и сказали Энни, что она может немедленно забрать Терезины тридцать тысяч в обмен на юридически заверенную расписку за подписью Энни Джойс.

Глава 7

Линделл вышла из салона и закрыла за собой дверь. На миг наступило облегчение, иллюзорное ощущение избавления. А затем к ней подскочил сердито расхаживавший взад и вперед Филипп, взял под руку и повлек за собой. Втащив ее в кабинет и с шумом захлопнув дверь, он привалился к двери спиной и сказал:

– Так, попалась! Что ты из себя изображаешь?

– Ничего.

– Ты ведешь себя как набитая дура!

Слова едва не сорвались с ее губ, но она их вовремя сдержала. Они так ее ужаснули, что она сделалась еще бледнее, чем была, потому что с губ едва не сорвалось: «Но что я могу сделать?» Филипп сказал, что она строит из себя дуру, и она едва не сказала: «Но что я могу сделать?» А это бы означало, что она сожалеет о том, что Анна вернулась и внесла в их жизнь столько волнения. Она не могла об этом сожалеть – она бы никогда так не подумала.

Филипп смотрел на нее, как ей показалось, с презрением.

– Ты маленькая дуреха! – сказал он. – Ты понимаешь, что сделала все возможное, чтобы подложить мне свинью? Зачем ты это делаешь?

Она стояла перед ним как напроказивший ребенок.

– Что я сделала?

Он усмехнулся.

– Скорее надо спросить, чего ты не сделала. Если было что-нибудь, чего она не знала, ты, преклонив колени, покорнейше поднесла ей это на блюдечке. Разве не так?

– Ты имеешь в виду фотографии? – медленно, с волнением в голосе спросила она.

Филипп взял ее за запястья.

– Посмотри на меня! Она не Анна. Анна умерла. Нет, не смей отворачиваться! Почему ты думаешь, что она Анна? – Он сильнее стиснул ей руки. – Ты правда так думаешь?

Она продолжала смотреть на него, но слов у нее не было. Он отпустил ее и, отступив на шаг, рассмеялся.

– Ты ведь не уверена, правда? Стоишь и не говоришь ни слова. Куда подевались все твои слова? Ты бы нашла, что ответить, если бы была по-настоящему уверена. Хочешь, я скажу то, чего ты сама сказать не можешь? – Он сунул руки в карманы и прислонился к двери. – Поначалу ты была уверена, у тебя не было и тени сомнения. Ты думала: «О какая радость! Анна жива – она вовсе не умерла!»

Лин, не отводя взгляда, отозвалась:

– Да…

– А затем радость пошла на убыль, не так ли? – Он смотрел на нее прищуренными глазами. – Радость пошла на убыль. Тебе пришлось слегка себя распалить. Это означало лезть из кожи вон, стараясь выполнить любую ее просьбу.

– Да… – На сей раз ее бледные губы не шевельнулись. Она произнесла это глазами, вздрогнув, как от боли, и пряча взгляд.

– Если бы я так отчаянно не любил тебя, я бы оторвал тебе голову!

Девушка еще больше побледнела, хотя, казалось бы, куда уж больше. В лице и так не было ни кровинки, а теперь оно еще окаменело. Руки ее были судорожно сцеплены.

– Ты не смеешь…

Лишь очень острый слух мог бы уловить эти едва слышные слова. У Филиппа слух был острым.

– Что именно? – спросил он, а когда она опять, с выражением трагического укора, посмотрела ему в лицо, прибавил: – Не смею любить тебя или не смею оторвать тебе голову?

– Ты знаешь…

На мгновение губы Филиппа тронула улыбка. Однако этого мгновения было достаточно, чтобы понять, как улыбка может согреть и смягчить это типично джослиновское лицо. На краткий миг жесткие складки у рта смягчились, а вспышка юмора изменила выражение глаз. Но перемена была слишком мимолетной. Прежде чем Линделл успела чуть успокоиться, он уже сказал:

– Ты совершенно права – я знаю. Я не должен тебя любить из-за Энни Джойс, которая разыгрывает спектакль, выдавая себя за Анну. Ты это хотела сказать?

– Это из-за Анны… потому что Анна – твоя жена. – На сей раз девушка говорила чуть громче, но губы почти не шевелились.

– Эта женщина не Анна, и она определенно не моя жена! – с холодным раздражением проговорил Филипп. – Неужели ты думаешь, что я бы не разобрался? Невозможно быть женатым в течение года и не узнать свою жену. Мы с Анной знали друг друга очень хорошо. Всякий раз, как мы ссорились, мы узнавали друг друга чуточку лучше. Эта женщина знает меня не лучше, чем я ее. Ничто в нас не отзывается друг другу – она мне абсолютно чужая.

До этого в глазах Линделл стояла лишь тупая боль. Теперь в них что-то промелькнуло – какая-то мысль, какое-то осознание. Но все опять потонуло в боли.

– Ты хочешь быть маленькой мученицей, да? – резко сказал Филипп. – Раз я люблю тебя, значит, Анна жива. Раз Энни Джойс собирается встать между нами, значит, она должна быть Анной. Раз это причиняет чертовскую боль, ты из кожи вон лезешь, чтобы поставить ее между нами. И ты, наверно, думаешь, что я намерен тебя поддерживать. Ну так ничего подобного. – Он протянул руку. – Подойди сюда!

Она медленно двинулась к нему, пока его рука не оказалась у нее на плече.

– Ты думала, я не знаю ход твоих мыслей? Вначале ты была уверена, что она Анна. Затем, когда эта уверенность поколебалась, ты подумала: как это дурно с твоей стороны, что у тебя появились какие-то сомнения. А затем ты пришла к мысли, что эти сомнения у тебя оттого, что ты на самом деле не хочешь, чтобы Анна была жива, и после этого, конечно, ничего не оставалось, как изо всех сил демонстрировать ей и всем остальным, как ты рада. Я не знаю, что ты натворила, но думаю, достаточно. И, надеюсь, ты вынесешь отсюда урок: не надо пытаться ничего скрывать, потому что лгать ты не умеешь, я всегда сумею вывести тебя на чистую воду. – Он притянул ее к себе и обнял за плечи.

– Я сделала что-то не так?

– Думаю, да.

– Прости… я не хотела.

– Дитя мое, путь в ад вымощен благими намерениями.

– Ты говоришь жестокие вещи.

– Так и было задумано.

– Филипп… какой вред я причинила?

– Это нам еще предстоит выяснить – или qui vivra verra[2], если тебе угодно услышать это по-французски. Вероятно, ты наговорила ей множество вещей, которые ей полагалось бы знать, но она их не знала и не узнала бы, если бы услужливо не подвернулась ты.

– Каких вещей?

– Сведений о семейных делах – впрочем, большую часть она уже слышала от Терезы. Сведений о соседях и прочем окружении – вот где она, вероятнее всего, споткнулась бы, и тут ты пришлась ей как нельзя кстати.

Линделл рванулась в его объятиях.

– Филипп, это несправедливо. Если Анна отсутствовала столько времени, а потом вернулась, разве не естественно было для нее расспрашивать обо всех знакомых – как они, где они и все такое прочее?

– Зависит от того, как это было сказано. Я бы хотел, чтобы ты рассказала мне, как она это выведала. Не сомневаюсь, что это было проделано умно. Она гораздо умнее Анны. Анна вовсе не была умна. Она знала, чего хочет, и, как правило, она это получала – если нет, то происходила ссора. Все совершенно честно и открыто. Ей никогда не приходилось вести себя как-то иначе. В то время как если Энни Джойс хотела добиться своего, ей приходилось действовать тонко. Уверен, у нее была огромная практика. А теперь, надеюсь, ты расскажешь мне, насколько тонко она выведывала о соседях.

Линделл закусила губу.

– Филипп, это отвратительно, когда ты вот так говоришь об этом. Все было совершенно естественно – правда. Она хотела знать, какие из поместий вокруг пустуют. Разве Анне не захотелось бы про это узнать? И кто кого потерял на войне, и кто чем занимается – ведь Анне хотелось бы узнать про все это.

– А потом вы перешли на альбомы с фотографиями?

– Филипп, это тоже было вполне естественно. Она спросила, почему меня не призвали, и я ответила, что была в женской вспомогательной службе ВМС, но заболела и мне дали отпуск по болезни, а она сказала, что ей бы хотелось увидеть мою фотографию в форме, и спросила, увлекается ли тетя Милли по-прежнему фотографией. Я ответила, что да, увлекается, когда удается достать пленку. И… ну ты понимаешь…

Филипп понимал. Сделанного не воротишь. Теперь ничего не попишешь.

Она подняла на него глаза.

– Филипп…

– Что?

– Филипп…

– Что еще ты сделала?

– Ничего. Я хочу сказать: не думай, что я с тобой согласна. По-моему, она не могла бы знать всего того, что знает, не будь она Анной.

Его брови иронически приподнялись.

– Но с другой стороны, ты не имела счастья знать мою кузину Терезу. Та считала своим кровным делом знать все, а ведь Энни Джойс прожила с ней по меньшей мере лет семь.

Линделл покачала головой, будто стряхивала с себя что-то.

– Ты уже все наперед решил. Филипп, ты не должен этого делать. Это побуждает меня поступать вопреки тебе, потому что кто-то должен быть справедливым. Я не могу не думать об Анне. Я очень ее любила. Я подумала, что она вернулась. Если это не так, то это отвратительно жестокий розыгрыш. Но если это действительно Анна, то подумай: что мы делаем? Как мы к ней относимся? Я все время об этом думаю. Вернуться домой и обнаружить, что ты никому не нужна, – это… это просто ужасно. Я беспрестанно об этом думаю.

Филипп отошел от двери и отпустил Линделл.

– Перестань себя терзать. Это не Анна.

Глава 8

Беседа мистера Кодрингтона шла не по плану – во всяком случае, не по плану Филиппа. Предложение о передаче тридцати тысяч покойной мисс Терезы Джослин в обмен на расписку за подписью Энни Джойс было отвергнуто с такой небрежной улыбчивой легкостью, словно это был бутерброд.

– Дорогой мистер Кодрингтон, как бы я посмела! Это было бы незаконно… я хочу сказать, я не могу подписаться именем бедной Энни.

– Филипп никогда не намеревался оставлять у себя эти деньги… – Адвокат прикусил губу. Ему следовало сказать «сэр Филипп». Если бы он говорил с Энни Джойс, то непременно бы так сказал. Он обнаружил для себя невозможным поверить, что говорит не с Анной Джослин.

Она сидела от него по другую сторону камина, вытянув длинные стройные ноги к огню, откинув светлую кудрявую голову на подушку того же голубого тона, что и платье, – весьма приятная картинка, смягченная легкой дымкой от ее сигареты. Рука с сигаретой покоилась на подлокотнике кресла. На лице Анны играла улыбка.

– Нет, – улыбнулась Анна, – Филипп не собирался их оставлять. Именно из-за этого у нас вспыхнула ссора. Знаете, я уверена, что он до сих пор после нее не остыл. Вот почему он ведет себя так отвратительно. Мы тогда оба утратили самообладание – наговорили много лишнего, сказали, что лучше бы нам было не вступать в брак… – Она взмахнула в воздухе сигаретой. – …в таком духе. Конечно, он был прав: кузина Тереза совершенно напрасно завещала мне деньги после того, как практически удочерила Энни. И я бы все равно не стала их брать, мистер Кодрингтон, в самом деле не стала бы, но Филипп слишком решительно воспротивился, сказал, чтобы я не смела, и прочее, и, естественно, я не могла этого снести. – Она усмехнулась. – Филипп был очень, очень бестактен, и, конечно же, я не собиралась уступать, поэтому мы сильно поскандалили и я умчалась во Францию. А сейчас… сейчас я уже с этим справилась и больше не злюсь, но думаю, что он еще не остыл. Я не верю, что он может всерьез считать меня Энни Джойс. Это глупо. Он просто встал в позу. Вы же знаете, каковы Джослины.

Мистер Кодрингтон чувствовал, что с каждой минутой все больше утверждается в своем впечатлении. Замеченные им изменения в Анне были естественны лишь в данных обстоятельствах. Она повзрослела, похудела, выглядела так, будто долго болела. У нее появились чуть более изысканные манеры, какие приобретаешь, живя среди иностранцев. Ну так она ведь и жила среди иностранцев, не так ли? Тут нет ничего странного.

– Чего вы хотите? – спросил он.

Анна поднесла к губам сигарету и неспешно затянулась. Облачко дыма между собеседниками сгустилось. Затем, глядя в сторону, на огонь, она ответила:

– Я хочу примирения.

– Боюсь, это будет нелегко.

– Да. Но именно этого я хочу. Я не думаю, что мне следует позволить нашему браку распасться, не попытавшись его спасти. Филипп любил меня настолько, чтобы на мне жениться, и у нас бывали счастливые времена. Я многому научилась с тех пор – прежде всего сдерживаться. Думаю, это одна из выложенных им перед вами причин, почему он считает меня Энни Джойс. Что ж, если бы я не научилась смирять себя там, в оккупации, меня, право же, сейчас не было бы в живых. Можете так и передать Филиппу. – Она наклонилась в его сторону. – Мистер Кодрингтон, помогите нам. Филипп злится, потому что я вернулась. Он вообразил, будто влюблен в Линделл, и потому не хочет меня знать. Я хочу спасти наш брак, если получится. Вы нам поможете?

Он ничего не сказал, только поднял руку и снова уронил на колено. Он действительно был изрядно тронут.

Через некоторое время Анна сказала, уже другим тоном:

– Мистер Кодрингтон, как мне быть? У меня нет денег. Я не могу подписать эту расписку, но не могли бы вы позволить взять из этих денег какую-то сумму? Видите ли, деньги действительно мои, с какой стороны ни посмотри.

– Боюсь, это не так.

– Хорошо. Что будет дальше? Все это так странно. Я никогда не думала ни о чем подобном и не знаю, что делать. Что я могу сделать в рамках закона?

– Вы могли бы возбудить тяжбу против Филиппа в отношении имущества Анны Джослин.

На лице ее появилось страдальческое выражение.

– О, я ни за что не стану этого делать.

Он внимательно наблюдал за ней.

– Либо Филипп может возбудить тяжбу против вас в отношении этого жемчуга, что на вас, и всех прочих драгоценностей, принадлежавших его жене. В обоих случаях вердикт будет зависеть от того, сможете ли вы доказать, что являетесь Анной Джослин.

Выражение страдания на ее лице усилилось. Она затянулась сигаретой.

– Филипп может пойти на такое?

– Возможно.

– Это было бы отвратительно. Это попало бы в газеты. О, мы не можем сделать ничего подобного! Я думала…

– Да? Что вы думали?

– Я думала… о, мистер Кодрингтон, разве нельзя уладить все это без огласки? Вот что пришло мне в голову. Не могли бы мы собрать вместе всю семью и позволить им решать? Что-то вроде conseil de famille[3] во Франции?

– В таком решении не было бы юридической значимости.

На щеках ее выступил румянец. К красоте лица добавилось оживление.

– Но если все мы придем к соглашению, не потребуется никакого решения суда. Вам же не надо идти в суд, чтобы доказать, что вы мистер Кодрингтон. Ведь речь о судебном иске заходит только потому, что Филипп утверждает, будто я не его жена.

Мистер Кодрингтон остановил ее жестом руки.

– Погодите, погодите. Анна Джослин официально мертва. Даже если Филипп вас признает, потребуются определенные формальности…

Она горячо его прервала:

– Но вы могли бы позаботиться обо всем этом. Ведь в этом случае не возникнет судебного разбирательства и большой огласки. Просто будет так, что я вернулась домой, после того как все считали меня погибшей.

– Что-то вроде этого. Если бы Филипп признал вас и никто другой не поднимал этот вопрос.

– А кто еще мог бы его поднять? – быстро спросила она.

– Ближайшие родственники Филиппа – следующий наследник титула и состояния.

– То есть Перри Джослин. Какова вероятность, что он это сделает?

– Я не могу сказать, насколько это вероятно. Все будет зависеть от того, поверят ли они в подлинность вашей личности. – Сам-то адвокат не представлял, чтобы Перри стал чинить кому-нибудь какие-нибудь неприятности, но, разумеется, не стал высказывать это вслух.

– А где он? – спросила она с некоторой тревогой. – Можете вы с ним связаться? Он не за границей?

– Нет… кажется, он где-то недалеко от Лондона. Он женат, знаете ли, – женился два года назад на американской девушке. Так что, как видите, он весьма заинтересованное лицо.

Она кивнула.

– Я понимаю: в его интересах, чтобы Филипп развелся с женой.

– Право же, не могу себе представить, чтобы Перри пришла в голову такая мысль, – сухо промолвил мистер Кодрингтон.

– О, разумеется… – Последовал грациозный взмах сигаретой. Анна рассмеялась. – Я думала, мы рассуждаем с юридической точки зрения. Вы не должны считать это вопросом личного характера. Давайте вернемся к семейному совету. Соберите вместе всех членов семьи – Перри с женой и всех других, с кем сможете связаться, и пусть они скажут, признают ли меня. Если да, мне кажется, это положит конец распре и Филипп должен оставить свою неуступчивость, потому что тогда он пойдет наперекор мнению остальных членов семьи. Но если они будут на стороне Филиппа, что ж, тогда я уйду и назовусь каким-то другим именем. Но я не стану называться Энни Джойс, потому что я Анна Джослин и никто у меня этого не отнимет! – В ее прекрасных глазах вспыхнула гордость.

Мистер Кодрингтон восхищался собеседницей и одобрял. Он был сейчас более чем когда-либо уверен, что перед ним Анна, которая из очаровательной импульсивной девушки превратилась в не менее очаровательную разумную женщину.

После минутной паузы она продолжала уже смягчившимся голосом:

– Мистер Кодрингтон, прошу вас мне помочь. Я всего лишь прошу о шансе спасти мой брак. Если возникнет судебное дело, для нас с Филиппом все будет кончено. И не важно, каким будет вердикт, – мы уже никогда не сможем воссоединиться. Он слишком горд… – Она умолкла и прикусила губу.

Мистер Кодрингтон был с ней согласен. Все Джослины были горды. Он подумал о сенсационных газетных заголовках и их влиянии на самолюбие Филиппа Джослина. Он ничего не сказал, лишь слегка наклонил голову.

Она продолжала:

– Последствия будут фатальными. Вот почему я никогда не затею против него тяжбу, даже если он выставит меня вон без гроша. Пожалуйста, скажите ему это. Я не хочу, чтобы он думал, будто я приставляю ему к виску пистолет или делаю что-то подобное. Я хочу, чтобы вы дали ему знать: ни при каких мыслимых обстоятельствах я не стану с ним судиться. В свою очередь, я верю, что и он не станет затевать против меня тяжбу. Но семейный совет – это нечто совсем другое: в этом случае не будет шумихи, не будет посторонних. Я сделаю все, что в моих силах, дабы рассеять сомнения Филиппа. Я не понимаю, как он может всерьез думать, что я – это не я, а кто-то другой, но если он так думает, я сделаю все возможное, чтобы его разубедить. Если семья останется удовлетворена, я хочу, чтобы Филипп позволил мне остаться. Я не прошу его жить со мной, но хочу, чтобы мы оставались под одной крышей, – точно так же, как он хотел бы этого в моей ситуации. Если ему нужно жить в городе, я бы хотела тоже жить там. Я просто прошу дать возможность уладить наши отношения. Знаю, это будет нелегко, но думаю, следует предоставить мне такой шанс. Если через полгода я не справлюсь со своей задачей, то устранюсь и дам ему свободу. Если дело дойдет до этого, я предоставлю вам добиваться урегулирования денежных вопросов так, как вы сочтете справедливым. В то же время я должна иметь какие-то средства, чтобы начать новую жизнь, не так ли? Уладьте это с Филиппом, будьте добры. – Она неожиданно засмеялась. – Это так глупо, но я абсолютно нищая – не могу купить даже пачки сигарет.

Глава 9

– Я не выразил своего мнения, – сказал мистер Кодрингтон.

– Вы имеете в виду, что не высказали никакого мнения ей. – Тон Филиппа был предельно сух. – Вы совершенно ясно даете понять, что мне крыть нечем.

– Я этого не сказал. Я хочу донести до вас, что частное конфиденциальное урегулирование имеет неоспоримые преимущества. Судебные дела такого рода из-за огласки навлекают максимум неприятностей на людей, которые в них вовлечены. Я не знаю ни одной семьи в Англии, которой бы это понравилось.

– Я не намерен принять Энни Джойс в качестве жены лишь ради того, чтобы избежать появления моего имени в газетах.

– Несомненно. Но я бы хотел отметить, что альтернатива не в этом. Я никак не отреагировал на ее предложение созвать семейный совет, но думаю, вы бы поступили хорошо, если бы его рассмотрели. Помимо того что этот план позволяет избежать стирки семейного белья на публике, он имеет и другие преимущества. Частное расследование такого рода может быть проведено немедленно – недобросовестный заявитель, таким образом, будет лишен возможности собрать информацию. Кроме того, при частном расследовании заявитель не будет защищен, как в суде, строгим применением правил и норм доказательного права. Каждый сможет задать ей любые вопросы, и тот факт, что Анна не просто хочет, но горячо желает подвергнуться этому испытанию…

– Анна? – Голос Филиппа был холоден и суров.

– Мой дорогой Филипп, как мне ее называть? Уж коли на то пошло, обеих девочек нарекли при крещении именем Анна. – Это прозвучало немного теплее, чем ему бы хотелось. Юрист спохватился: – Вы не должны думать, что я не сочувствую вашей позиции. Я сочувствую ей настолько, что обязан держать в узде мои собственные чувства. Я бы хотел получить ваше разрешение обсудить это дело с Трентом. Вы с ним не знакомы? Он стал моим партнером в фирме прямо перед войной. Состоит в родстве со старым Сазерлендом, который был старшим партнером во времена моего отца. Родство довольно отдаленное, но приятно поддерживать старые связи. – Отчасти для того, чтобы ослабить напряжение, Кодрингтон продолжал говорить о Пеламе Тренте: – Очень способный парень. Мне повезло, что он у меня работает. Ему нет еще сорока, но он не был призван в армию, поскольку состоит в противопожарной службе. Конечно, он имеет возможность мне помогать только через два дня на третий – они отрабатывают двое суток, потом имеют сутки отдыха, – но это гораздо лучше, чем ничего. Я был бы очень рад, если бы вы позволили мне обговорить вопрос с ним. У него очень хорошие мозги и много здравого смысла. Кроме того, он приятный парень. Миссис Армитедж и Линделл часто виделись с ним, когда бывали в городе, как раз перед вашим приездом. Линделл получила несколько сотен фунтов от кузена со стороны Армитеджей, и он занимался юридическим сопровождением этого дела.

– Обговорите с ним все, что угодно, – устало сказал Филипп. – Нам очень повезет, если дело ограничится только этим.

Мистер Кодрингтон взглянул на него серьезно и оценивающе.

– Я как раз собирался привлечь ваше внимание к этому аспекту дела. Если проблему можно будет уладить внутри семьи, мы избежим огромного количества весьма нежелательной шумихи. Помимо всего прочего в данный момент вы просто не можете себе позволить быть втянутым в громкий судебный процесс. Ведь вы как раз получаете новое важное назначение в военном министерстве. Будет ли там приемлема подобная шумная известность?

В ответ его собеседник нетерпеливо тряхнул головой. Юрист же в спокойной, уравновешенной манере продолжал:

– Думаю, это можно выразить следующим образом. Члены семьи окажутся гораздо компетентнее, чем любое жюри присяжных, когда речь зайдет о таких вещах, которые неизбежно придется рассматривать в подобном деле. Родственники в курсе всех дел, и если истица совершит ошибку, они ее не пропустят. Если она выдержит испытание перед родственниками, будьте уверены, что она выдержит его перед любыми присяжными в мире.

Филипп в молчании мерил шагами комнату. Через некоторое время он остановился у письменного стола и сказал:

– Я согласен на семейный совет. Затронуты интересы Перри – любое сомнение в отношении того, имею я законную жену или нет, будет влиять и на него. Он один из тех людей, чьи интересы должны быть соблюдены. Он и его жена должны прийти. Потом, еще есть тетя Милли, а также Инес, сестра Терезы… И что это взбрело в голову кузине Мод дать двум этим невыносимым женщинам испанские имена?..

Мистер Кодрингтон кивнул.

– Это раздражало и вашего отца.

– Из почтения к библейским персонажам, вероятно, – они всегда являлись источником помех в нашей семье. Но, я полагаю, Инес лучше прийти.

– Она наверняка причинит гораздо больше неприятностей, если ее не пригласить.

– Затем, конечно, дядя Томас… и, вероятно, тетя Эммелина.

Мистер Кодрингтон опустил взгляд.

– Миссис Джослин, безусловно, пожелает присутствовать.

Филипп издал короткий смешок.

– Ее и дикими лошадьми не удержишь! Что ж, это все. Арчи и Джим где-то в Италии, но они довольно отдаленные родственники, и, учитывая, что Перри женат, а у дяди Томаса четверо ребят, которые много моложе призывного возраста, им ни к чему принимать участие.

– Да. Вряд ли нам нужно брать их во внимание. У Анны же нет родственников со стороны отца.

– И никаких Джойсов?

Мистер Кодрингтон покачал головой.

– Там был только один сын. Жена Роджера Джойса умерла, когда Энни было пять лет от роду. Других детей не было, и больше он не женился. Ваш отец назначил миссис Джойс содержание, но отказался распространить его на Роджера. Тот был слабым безобидным существом, склонным рассказывать небылицы о своих благородных родственниках.

– Чем он занимался?

– Мы устроили его клерком в морскую транспортную контору. Он был из тех, кто не выходит из привычной колеи, – ни инициативы, ни амбиций.

– А его жена?

– Была учительницей в начальной школе – единственный ребенок в семье и сирота. Так что, как видите, со стороны Джойсов приглашать некого.

Филипп выпрямился.

– Что ж, тогда решено. Попрошу вас собрать всех вместе как можно скорее. Но имейте в виду, я даю согласие только потому, что это наилучшая возможность вынудить ее допустить промах. Если она возбудит судебную тяжбу, то у нее будет в запасе несколько месяцев, чтобы выяснить все, чего она еще не знает, – вы сами это признали.

– Погодите! Она не станет с вами судиться. Она просила меня сказать вам об этом.

– Вздор! Она хочет наложить лапы на деньги Анны. В глазах закона Анна мертва. Она будет вынуждена сделать все необходимое, чтобы узаконить себя. Вы ведь сказали ей об этом?

– Если она не встретит противодействия с вашей стороны, то это будет просто формальная процедура.

– А я буду обязан этому противодействовать.

– Если только рассмотрение дела перед семейным советом вас не убедит.

Филипп покачал головой.

– Этого не произойдет. Но если она провалится, делу будет положен конец.

– А если нет? Что вы собираетесь делать тогда? Я изложил вам ее условия – полгода под одной крышей.

– Зачем?

– Она хочет получить шанс убедить вас. Она сказала мне совершенно откровенно, что хочет попытаться спасти ваш брак.

– Брак кончился со смертью Анны.

Мистер Кодрингтон сделал рукой нетерпеливое движение.

– Я излагаю вам ее условия. Если по истечении полугода не произойдет примирения, она желает с вами развестись.

Филипп рассмеялся.

Мистер Кодрингтон серьезно сказал:

– Подумайте над этим. Вы можете оказаться в очень трудном положении, если ее официально признают Анной Джослин, а вы не примиритесь с ней и не разведетесь. Предположим, вы захотите жениться вторично, тогда она может препятствовать вам в этом… – Он помолчал и прибавил: —…бесконечно долго.

Они были одни в комнате, за задернутыми темно-красными шторами. От камина исходило красное свечение, единственная висящая над головой лампа освещала письменный стол с разбросанными бумагами. На миг оба увидели рядом с собой незримо присутствующее третье лицо: Линделл, маленькую и хрупкую, с темно-пепельными волосами и пасмурным взглядом серых глаз – серых, но не совсем таких, как у Джослинов. Глаза Линделл были испестрены оттенками коричневого и зеленого, нежными и похожими на глаза ребенка. Они не умели что-либо скрывать. Если она испытывала боль, в глазах это отражалось. Если она кого-то любила, глаза выдавали и это. Если она печалилась, глаза сверкали подступившими слезами. Перенесенная болезнь сделала бледным ее лицо. Но румянец, едва начавший возвращаться, теперь снова исчез. Филипп подошел к камину и уставился на огонь.

Глава 10

Первые броские газетные заголовки появились на следующий день. Газета «Дейли вайр» выплеснула их на половину первой страницы, несколько оттеснив сообщения о последней победе русских.

Под заголовком было изображение белого мраморного креста на церковном дворе в Холте. Ясно различима была надпись:

Газетный текст содержал интервью с миссис Ремидж, кухаркой и домоправительницей в Джослин-Холте.

Миссис Армитедж спустилась в кухню с газетой в руке.

– О, миссис Ремидж, как вы могли?

Миссис Ремидж разразилась слезами, которые состояли на три четверти из возбуждения и на одну – из раскаяния. Ее большое бледное лицо блестело, и голова тряслась, как бланманже.

– Он не говорил, что станет помещать это в газету. Слез с велосипеда у задней двери, когда девочки были в столовой, и спросил меня довольно культурно, не могу ли я проводить его на церковный двор. Я сказала, что он легко его найдет, если постарается, потому что церковный двор начинается за парком. Ну и показала ему колокольню со ступенек заднего крыльца, и любой бы так поступил, даже вы. Что ж, ведь вот она, во всей красе, никуда не денешься.

– Похоже, вы сказали ему гораздо больше этого, миссис Ремидж.

Миссис Ремидж вытащила носовой платок, больше походивший на небольшую простыню, и прижала к лицу.

– Он спросил меня, как ему найти могилу леди Джослин, и я сказала…

– Что вы сказали?

Миссис Ремидж шумно проглотила слезы.

– Я сказала: «Зачем нам думать о могилах или о чем-то подобном, когда ее светлость вернулась домой».

Миссис Армитедж покорно глядела на первую страницу «Вайр», потом стала зачитывать вслух:

– «Миссис Ремидж сказала мне, что ее словно громом поразило…» Жаль, что не по-настоящему! «Ох, я помню, как леди Джослин приехала сюда новобрачной… Такие красивые жемчуга – те самые, что нарисованы на картине, которая висела в Королевской академии. И в них же она сейчас вернулась домой, и в своей чудесной шубе»… Мисс Айви Фоссет, горничная из Джослин-Холта, сказала: «Конечно, я не знала, кто это, когда открывала дверь, но как только я на нее взглянула, то увидела, что она одета точно так же, как на картине в салоне…»

Миссис Ремидж продолжала давиться слезами и утирать лицо. Милли Армитедж как-то неожиданно расслабилась. Какой теперь толк, в самом деле? И она добродушно промолвила:

– Ох, да перестаньте плакать. Теперь уже какой толк? Не думаю, что вы могли противостоять ему – он был просто обязан все из вас вытянуть, – только не могу понять, как они узнали, что здесь есть какая-то сенсация.

Миссис Ремидж в последний раз всхлипнула и огляделась. Большая кухня была пуста. Айви и Фло заправляли наверху постели, но она все равно понизила голос до хриплого шепота:

– Тут все дело в Айви… Из девушек нелегко что-либо выудить… Но я вытянула из нее вчера вечером. Ее тетке газета однажды заплатила целую гинею за то, что она прислала заметку о кошке, воспитывающей крольчонка вместе со своими котятами, и это-то и навело девчонку на мысль. Она взяла и послала открытку в «Вайр» и сказала, что ее светлость вернулась домой, когда все думали, что ее нет в живых, а на кладбище стоит крест и все такое прочее. А я точно не допустила бы этого ни за что на свете, тем более что это так огорчает сэра Филиппа.

– Я и не думаю, что это была ваша вина, миссис Ремидж. Полагаю, газеты были обязаны за это ухватиться.

Миссис Ремидж убрала платок в обширный карман фартука.

– Красивый крест, – сказала она.

Милли Армитедж уставилась на снимок в газете.

Придется, конечно, изменить надпись. Филипп должен об этом распорядиться. Потому что если наверху, в салоне, с Лин находится Анна, тогда под белым мраморным крестом покоится чье-то другое тело. Невозможно быть в двух местах одновременно. Она бы от всего сердца желала, чтобы надпись на кресте была правдива. Вероятно, это очень дурно с ее стороны, но ей бы куда больше хотелось, чтобы Анна находилась на церковном погосте, а не наверху, в салоне. Беда в том, что полной уверенности у нее не было. Иногда ее убеждал Филипп, а иногда – Анна. Милли старалась быть честной, насколько могла. Собственно, не имело значения, хочет ли она, чтобы Анна была жива или чтобы была мертва. Главное, чтобы они знали точно. Было просто страшно подумать, что Энни Джойс захватит деньги Анны и безнаказанно заберет себе Филиппа и Джослин-Холт. Но еще ужаснее было думать, что Анна, вернувшись из мертвых, столкнулась с тем, что никому не нужна.

Ее взгляд был прикован к газетной странице.

Вот что там должно быть написано, если Анна жива… Какое чудовищное дело!

Она подняла глаза, встретилась с сочувствующим взглядом миссис Ремидж и сказала с откровенностью, которая время от времени шокировала ее семью:

– Ну и передряга, верно?

– Порядком огорчительно, если можно так выразиться.

Миссис Армитедж кивнула. В конце концов, миссис Ремидж прослужила в Джослин-Холте двенадцать лет. Она видела, как Филипп женился. Невозможно скрыть правду от людей в своем собственном доме, так что какой смысл пытаться – все равно что строить хорошую мину при плохой игре.

– Вы узнали ее… сразу? – спросила она.

– Вы имеете в виду ее светлость, мэм?

Миссис Армитедж кивнула.

– А вы нет, мэм?

– Конечно, узнала. Я не подумала ничего другого.

– Вот и я также.

Они смотрели друг на друга. Миссис Ремидж промолвила неуверенным шепотом:

– Дело в сэре Филиппе, да? Это он не уверен…

– Он настолько уверен, что она умерла… ему трудно поверить, что он мог совершить ошибку. Мы-то не видели ее мертвой, а он видел. Потому ему так трудно.

Миссис Ремидж поразмыслила и медленно произнесла:

– Я повидала много мертвецов на своем веку. Некоторые выглядят как живые, будто просто заснули, но некоторые так меняются, что их с трудом узнаешь. А если представить ее светлость, когда все краски из нее ушли, а волосы намокли и распрямились от морской воды, которая хлещет через борт, как, по вашим словам, рассказывал сэр Филипп… что ж, тут разница будет большой, верно? А если та, вторая леди была так на нее похожа…

– Я не говорила ничего о другой леди, миссис Ремидж.

– Разве, мэм? Ходят слухи, да и как им не ходить, ведь ясное дело: если сейчас наверху ее светлость, тогда кто-то другой был похоронен вместо нее по ошибке. И идет молва, что это была мисс Энни Джойс, которую мы все видели, когда она приезжала сюда с мисс Терезой лет десять или одиннадцать назад. Гостила тут неделю, и каждому было видно, как она схожа видом с семьей.

– Вы ее помните – как она выглядела?

Миссис Ремидж кивнула.

– Высокая, худая, не девушка, а жердь, – выглядела так, что хотелось ее подкачать. Но все равно было семейное сходство – могла бы сойти за сестру сэра Филиппа. А если она пополнела, научилась держаться и набрала малость красок в лице, то мое мнение такое: она могла достаточно походить на ее светлость, чтобы сэр Филипп совершил ту ошибку… учитывая, какая бывает разница между живым человеком и мертвым. Так и случилось, можете быть уверены.

Милли Армитедж открыла рот, опять закрыла и затем поспешно промолвила:

– Вы думаете, там, в доме, ее светлость?

Миссис Ремидж пристально посмотрела на нее.

– Так ведь от этого никуда не денешься, мэм. Выглядит немного старше, конечно, но разве все мы не постарели?

– Вы уверены?

– Уверена? Она входит вон в ту дверь, идет прямо ко мне и говорит: «Я так надеюсь, что вы рады вновь меня видеть, миссис Ремидж».

Слезы навернулись на глаза Милли Армитедж. Анна вернулась, и никто не рад ее видеть… Она резко одернула себя. Лин очень обрадовалась… но теперь она похожа на тень, она тоже не уверена…

Миссис Ремидж подвела итог:

– Тяжеловато, мэм, вернуться домой и узнать, что никто тебе не рад.

Глава 11

Туман, лежавший на церковном дворе весь день, к половине четвертого пополудни распространился в парк и теперь медленно наползал по длинному склону в направлении дома. Краткий час бледного солнца не смог рассеять висящую над головой дымку. Милли Армитедж начала подсчитывать спальни и продовольствие, потому что, если туман сохранится, ни Инес, ни Эммелина не заходят возвращаться в город, а если они останутся – и, конечно же, Томас, – будет гораздо лучше, если и Перри с женой останутся тоже. Три спальни… и рыбные котлеты – трески в этом виде хватает на дольше, чем когда ее варят или жарят… А если Эммелина думает, что может в военное время придерживаться диеты, ей придется остаться голодной, потому что на второе придется подать сосиски. А на десерт можно запечь яблоки… Мистер Кодрингтон, вероятно, предпочтет вернуться в город, если только туман совсем уж не сгустится. Что ж, если он останется, надо дать ему синюю спальню… И Флоренс должна положить большие грелки во все постели… Вопрос в том, если мистер Кодрингтон останется, означает ли это, что его помощника тоже придется размещать? Она предположила, что тогда ему придется отдать гардеробную на верхнем этаже. Безобидный, пожилой, умеющий хранить тайны человек, которому предстояло делать стенографические записи всего, что будет сказано. Очень неприятно, но, конечно, мистер Кодрингтон совершенно прав: будет справедливо по отношению ко всем, если будет вестись точная запись.

Ее мысли опять вернулись к съестным припасам. Если будут еще две персоны, миссис Ремидж придется положить в рыбные котлеты побольше риса, и, пожалуй, лучше тогда сварить картофель в мундире… Или все-таки туман рассеется?.. Беглый взгляд за окно развеял эту довольно оптимистичную надежду.

Первыми прибыли мистер и миссис Томас Джослин. Встретив их в холле, Милли проводила гостей в столовую, где семью дожидался отполированный до блеска стол с прилагающимися к нему стульями.

Никто не мог бы сказать, что место действия было жизнерадостным. Стены покрывали потертые, грязные и исключительно ценные китайские обои – один из тех передаваемых из рода в род атрибутов, крайне мало приспособленных для комфортного проживания, но слишком дорогих, чтобы с ними расстаться. Превалирующим тоном на обоях был цвет долго варившейся зелени. Ковер, прежде игравший ярким викторианским узором, ныне превратился в нечто угрюмое, тускло-коричневое. Мебель традиционного красного дерева существовала в виде массивных буфетов и сервировочных столиков. Если в столовой обедало менее двадцати четырех человек, то комната выглядела пустынно. Большой дровяной камин тщетно старался смягчить промозглый холод длительного запустения.

Миссис Томас Джослин осмотрелась вокруг и сказала:

– Прекрасная комната, я всегда так считала, – и снова застегнула верхнюю пуговицу своей шубы.

Мистер Кодрингтон вошел вслед за ней и включил свет висящей над столом люстры. Тени отодвинулись в дальние концы комнаты, оставляя стол и то, что его окружало, в круге теплого золотого свечения. Следовавший за мистером Кодрингтоном служащий вступил в этот круг света, положил блокнот и карандаш на один конец стола и поставил небольшой атташе-кейс на другой его конец, после чего отошел к огню и встал там, греясь.

Мистер Кодрингтон кивнул в направлении чемоданчика.

– Я сяду там. Филипп желает, чтобы я, как прежде, занял место председателя. Все это для него крайне мучительно, но я надеюсь, мы придем к какому-то определенному выводу. Если не возражаете, мы не станем обсуждать дело заранее. Так трудно оставаться совершенно непредвзятым. – Он стал распределять по местам участников. – Итак, Филипп сядет от меня направо, а… э… полагаю, мне лучше назвать ее истицей, – от меня налево. Далее, рядом с ней, – мистер Томас и вы сами, а мистер и миссис Перри Джослин – рядом с Филиппом. Мисс Инес Джослин – рядом с ними, а миссис Армитедж и Линделл – по другую сторону стола. Мой помощник мистер Элвери сядет в дальнем конце стола и будет вести стенографический протокол процедуры. – Он выдвинул третий стул слева, посмотрел на стол и сказал: – Пожалуй, можно садиться. Кажется, Перри Джослин с супругой только что приехали. Мисс Джослин должна была их сопровождать, так что мы сможем начать немедленно.

Миссис Джослин уселась. Когда она придвигала стул, с ее пышных рыжих волос каскадом обрушился свет. В ее сорок лет волосы оставались такими же яркими и блестящими, какими были в двадцать два года, под ее свадебной фатой, но, как и фигура, они требовали теперь более жесткого присмотра. Цвет лица у нее до сих пор сохранился очень хороший и вряд ли хоть сколько-нибудь был обязан этим искусству макияжа. Если бы ее глаза были несколько шире расставлены, а по цвету – несколько более синими, она была бы красавицей, но никакое подкрашивание ресниц, изначально песочного цвета, не могло замаскировать их простецкий молочный оттенок. Всякий раз, как Милли Армитедж ее видела, ей на ум приходила персидская кошка, которая была в детстве у нее с Луизой. Луиза умерла, и персидской кошки тоже больше нет, но вот они, ее глаза, на лице у Эммелины – точь-в-точь пара блюдец снятого молока. Что же до остального, миссис Томас Джослин была властной, энергичной особой, всегда нарядно одетой – от маленькой черной меховой шапочки на ухоженных волнистых волосах и гармонирующей с ней дорогой шубы до изысканных шелковых чулок и элегантных туфель.

Рядом с ней Томас Джослин выглядел серым и незначительным. У него были фамильные черты, но как будто ссохшиеся, уменьшившиеся в размерах. Ему было немногим за пятьдесят – на пять лет меньше, чем было бы отцу Филиппа, – но он выглядел на все шестьдесят пять. Возможно, замкнутость офисной жизни, а быть может, буйная энергия его жены были тому причиной.

Вошел Перри Джослин с женой. Перри перед этим смеялся, и Лилла щипала его за руку, чтобы он вел себя прилично. Когда они бывали вместе, это приводило их обоих в такое приподнятое настроение, что им было трудно вести себя чинно. Перри был белокурым, как все Джослины, но не таким высоким, как Филипп, и лицо у него было более квадратным, а рот более подвижным, чем у брата. Лилла была маленькой, пухлой и румяной, с широко раскрытыми карими глазами, большим красным ртом и обворожительно вздернутым носиком. Они были так влюблены друг в друга, что несли с собой счастье. Оно исходило от них в виде тепла и света даже в этой угрюмой комнате.

Вслед за ними, не слишком довольная тем, что замыкает шествие, и многословно болтая, по своему обыкновению, вошла мисс Инес Джослин. Когда Милли Армитедж повернулась, чтобы поприветствовать ее, после того как обнялась с Перри и Лиллой, ей пришлось проявить значительное самообладание, чтобы не показать своего замешательства.

Даже на фоне остальных появление Инес Джослин приковывало к себе внимание. Ее волосы, изначально светло-мышиные, были сейчас агрессивного платинового цвета. Забыв про свои пятьдесят лет, она носила их ниспадающими по плечам, они струились из-под маленькой черной шляпки, размером и формой напоминающей крышечку от банки с джемом. Все остальное с неизбежностью соответствовало этому: короткая юбка-клеш, сильно приталенное пальто, тонкие черные чулки и туфли на высоких каблуках. Противовесом этим крайностям молодежной моды служило неприятное лицо Инес – очень длинное, очень худое, очень старообразное, несмотря на обильный, но не слишком умело наложенный макияж. Каждый нашел бы в ней типичную представительницу рода Джослинов, но она была Джослин в карикатуре.

Она чмокнула Милли в щеку, непрерывно тараторя пронзительным голосом:

– Моя дорогая, я никогда не слыхала ни о чем столь из ряда вон выходящем! Невероятно, вот как я это называю. Как поживаешь, Томас? Как поживаешь, Эммелина? Где Филипп? Определенно он должен быть здесь! Как поживаете, мистер Кодрингтон? Определенно Филипп должен быть здесь! Весьма удивительно, если его не будет, но, с другой стороны, все это дело крайне удивительно. Что до меня, то я не могу понять, какие тут вообще могут быть сомнения. Либо Анна мертва, либо жива. Это совершенно неоспоримо.

– Разумеется, мисс Джослин. Быть может, вы присядете? Филипп будет здесь через минуту. Перри, вы с женой сюда, пожалуйста, а мисс Джослин – рядом с вами. А теперь, прежде чем мы двинемся дальше, я хочу сказать следующее. Вас попросили приехать для того, чтобы вы высказали свое мнение касательно подлинности той, которая называет себя Анной Джослин. Она прибыла сюда во вторник вечером, одетая в послесвадебное платье Анны, в ее меховое пальто, украшенная ее жемчугом, ее обручальным кольцом и кольцом невесты и имея при себе сумочку Анны, где лежали ее паспорт и удостоверение личности. Ее без колебаний признали за Анну миссис Армитедж, Линделл и кухарка миссис Ремидж, единственная, кто остался от прежнего персонала. Филипп отсутствовал. Когда на следующий день он вернулся, то наотрез отказался признать эту женщину за свою жену. Он заявил тогда – и продолжает утверждать сейчас, – что настоящее имя истицы Энни Джойс.

– Энни Джойс, моей сестрицы? – визгливо переспросила Инес Джослин.

– Да.

Эммелина Джослин твердо сказала:

– В этом вопросе определенно не может быть большой сложности. Мы все знали Анну – я полагаю, мы все должны бы ее узнать. Вся история выглядит весьма странной.

Мистер Кодрингтон с некоторым облегчением повернулся к ней.

– Да, это так, но я думаю, нам лучше не обсуждать это сейчас. А вот и Филипп!

Филипп Джослин на какое-то время задержался в дверях. Он протянул руку к электрическим выключателям возле дверной коробки. Зажглись все остальные лампы в комнате: по одной над каждым из двух больших буфетов, по одной по обеим сторонам камина, одна над сервировочным столиком, одна над самой дверью. Комната продолжала оставаться мрачной, но перестала быть темной. Каждый предмет в ней, каждый человек, каждый оттенок выражения был беспощадно высвечен. Три больших окна, завешанных туманом, отступили в тень и потеряли свое значение. Меркнущий свет за окнами больше не мог конкурировать с электрическим и уже не принимался в расчет.

Филипп приблизился к столу и обменялся рукопожатиями с дядей и тетей, с Инес и Лиллой. Он тронул за плечо Перри и опустился в кресло между ним и мистером Кодрингтоном, который сразу же обратил взгляд на своего доверенного клерка мистера Элвери и сделал ему знак, после чего тот вышел из комнаты.

«Это точь-в-точь как похороны, только хуже, – подумала Милли Армитедж. – Лин упряма, но я не уверена, что хочу, чтобы она была другой. Она солидарна с Анной и дожидается, когда можно будет войти вместе с ней. Это ужасно заденет Филиппа. Она принимает противоположную сторону. Нет, не то. Она лояльна, поскольку любит Анну, и если есть хоть малейший шанс, что это Анна, она ее не подведет».

Мистер Элвери вернулся и, сев на дальнем конце стола, наклонился над блокнотом с карандашом в руке. Он оставил дверь открытой, и почти тотчас в нее вместе вошли Линделл и Анна.

Лин задержалась, чтобы закрыть дверь, но Анна прошла прямо к столу. На ней оказалось то самое голубое платье, в котором ее изобразили на картине, и тот самый жемчуг. Она была умело и со вкусом накрашена – темнели ресницы; кожа была хорошо увлажнена кремом и напудрена, но почти не было румян; губы тронуты помадой кораллового тона, ногти накрашены им в тон. Без колебаний она прошла справа от мистера Элвери и приблизилась к Томасу Джослину и его жене, подавая руку каждому из них.

– Дядя Томас! Тетя Эммелина!

Было ясно, что оба ошеломлены, но, не давая им времени заговорить, она прошла дальше и заняла стул слева от мистера Кодрингтона. Оттуда она кивнула через стол.

– О, Перри, как приятно тебя видеть! Как давно мы не встречались, не правда ли? И я не была знакома с Лиллой, но рада видеть и ее. – Ее взгляд скользнул дальше. – Как поживаете, кузина Инес?

Филипп откинулся на спинку стула. Если это был первый тест, она выдержала его с честью. Но, с другой стороны, Энни Джойс тоже была достаточно осведомлена, чтобы его выдержать. Тереза знала всю семейную историю, и у нее было много семейных фотографий. Эта женщина, конечно, не могла знать о Лилле, но это уж, как Филипп себе представлял, заслуга Лин. Он бросил на девушку осуждающий взгляд. Та заняла стул рядом с Милли Армитедж. На Линделл было темно-зеленое платье с отложным воротничком из муслина. Цвет придавал ей особую бледность. Быть может, дело вовсе не в цвете. Ее кожа была гладкой и бледной как молоко. За черными ресницами темнели причудливые, в крапинку, глаза. Она на него не смотрела. Он тоже не должен на нее смотреть. Филипп нахмурился и с усилием отвел взгляд. Линделл подумала: «Он злится… он меня ненавидит… Уж лучше так… Что будет с нами со всеми?.. Я не могла бросить ее одну».

Мистер Кодрингтон посмотрел на стол и сказал:

– Кто-нибудь хочет задать какие-то вопросы?.. Да, миссис Джослин.

Эммелина подалась вперед над столом.

– Вы только что узнали моего мужа – быть может, вы расскажете нам о его месте на семейном древе?

Томас Джослин откинулся назад и опустил глаза. Ему все это чрезвычайно не нравилось. Лучше бы Эммелина не приходила или, если уж пришла, сидела бы тихо и предоставила говорить кому-то другому. После почти двадцати лет брака ни одна из этих двух вещей не представлялась ему возможной. Тем не менее он все равно о них мечтал.

Сидящая по другую сторону от него Анна с улыбкой ответила:

– Ну конечно. Отец Филиппа имел двух братьев. Дядя Томас – младший. Отец Перри был средним братом.

Эммелина продолжала:

– А какие у нас дети?

– Четыре мальчика. Полагаю, старшему около шестнадцати. Его зовут Том, а других – Амброз, Роджер и Джеймс.

– Мы называем его Джимом, – сказала Эммелина, и Анна засмеялась.

– Вы знаете, я думаю, подобного рода вещи нас никуда не приведут. Я имею в виду, если кто-то спросит меня, кто такая кузина Инес и я отвечу, что она сестра кузины Терезы, а их отец был двоюродным братом моего дедушки, – что ж, это попросту ничего нам не даст, потому что Филипп, судя по всему, думает, что я Энни Джойс, а Энни все это было бы известно так же хорошо, как и мне.

Все посмотрели на нее. Филипп – тоже. Казалось, она являла собой воплощенную откровенность: щеки ее чуть порозовели, губы освещала улыбка, левая рука с сапфиром принадлежавшего Анне кольца невесты, перекрывающего платиновое обручальное кольцо, небрежно лежала – или же, напротив, это было тщательно выверено? – на темной отполированной столешнице. Глаза женщин были устремлены на кольца.

– Совершенно верно, – сказала Инес, – все это никуда не годится, сплошная трата времени. – Ее светлые глаза злобно сверкнули на Эммелину. – Что нам требуется, так это здравый смысл. Почему Филипп считает, что она не Анна? Почему думает, что она Энни Джойс? Вот с чего мы должны начать.

Здравый смысл на сей раз облекся в крайне раздражающую форму. Голос Инес, ее стремительные взгляды, бросаемые на Эммелину, на Линделл, на Филиппа, были весьма враждебного свойства.

Мистер Кодрингтон принял безропотный вид.

– Быть может, Филипп ответит на это?

Филипп смотрел прямо перед собой, через голову Анны, на элегантный портрет Филиппа Джослина, который был пажом при дворе Вильгельма и Марии. Узкие белые бриджи и лимонного цвета плащ, небрежно спадающие на лоб очень светлые волосы. На портрете ему восемь лет. В двадцать восемь он погиб на дуэли из-за неверной жены. Ее портрет висел, сосланный, в углу, на втором этаже – множество красно-розовых оборок и темных, спускающихся на лоб локонов.

Филипп изложил свою историю, как излагал ее в салоне: падение Франции – Дюнкерк – отчаянная попытка вызволить Анну – ее смерть в ходе этой попытки. На всем протяжении рассказа его голос был крайне спокоен и лишен экспрессии. Он был очень бледен.

Когда он закончил, у Эммелины был наготове вопрос:

– Ты поехал, чтобы забрать Анну, и видел ее и Энни Джойс вместе. Насколько я знаю, никто никогда не видел Энни после того, как ей было пятнадцать лет… разве только Инес?

Мисс Джослин затрясла платиновой головой в несообразной легкомысленной шляпке.

– Я считала каприз Терезы смехотворным! Я говорила ей об этом, и ей это не нравилось. Людям очень редко нравится правда, но я положила за правило говорить то, что думаю. Я говорила это Терезе, и она со мной ссорилась. Никто не может сказать, что это моя вина. Мы встретились на свадьбы Анны, но не разговаривали. У Терезы был очень злопамятный характер. Что до Энни Джойс, я видела ее только раз, лет десять назад. Весьма неуклюжий, непривлекательный ребенок. Не было в ней ничего, что бы объясняло такую прихоть Терезы. Но если вы меня спросите, она делала это лишь затем, чтобы досадить семье.

Поскольку все за столом разделяли это мнение, ответных реплик не последовало.

Эммелина торопливо сказала:

– Пусть Филипп ответит на мой вопрос, Инес. Он видел Анну и Энни Джойс вместе – не так ли, Филипп?

– Да.

– В таком случае, насколько они были похожи? Вот что мы все хотим знать.

Филипп посмотрел на нее. Милли Армитедж подумала: «Он страшно напряжен. Это хуже, чем любые похороны, и это собирается продлиться не один час».

Затем прозвучал его лишенный эмоций голос:

– Боюсь, я не думал о сходстве. Было за полночь. Мне пришлось войти с тыльной стороны дома. Пьер проснулся и сходил за девушками. Вы говорите, я видел их вместе – мы находились в кухне при единственной свече. Я отослал их собираться. Послал Пьера за другими людьми. Девушки вернулись, и мы тут же тронулись в путь.

– Но ты все же видел их вместе, – настаивала Эммелина, – и должен был заметить сходство.

– Конечно, сходство было.

– Волосы Энни были темнее, чем у Анны, – сказала Инес Джослин. – Даже в пятнадцать лет, я уверена, они были темнее.

Эммелина бросила на нее выразительный взгляд.

– Волосы не всегда остаются одного цвета – не правда ли, Инес?

Лилла сдержала смешок, и слава богу! Эти ужасные платиновые локоны! Почему люди не могут позволить своим волосам седеть, когда приходит время? А потом вдруг ей расхотелось смеяться, и она подумала: «Это ужасно… они злые».

Филипп отвечал тетке Эммелине:

– У Энни Джойс на голове был повязан платок. Я не видел ее волос.

– Значит, ты не знаешь, насколько она походила на Анну с волосами до плеч – если именно так Анна тогда причесывалась.

Впервые подал голос Томас Джослин:

– Все это очень мучительно, но дело должно быть прояснено. Ты говоришь, что Анна умерла в лодке. Я так понимаю, что тебе потом пришлось формально ее опознать. А кто-нибудь еще ее опознал?

– Больше никого не просили.

– И ты был совершенно уверен, что женщина, которая умерла в лодке, – Анна?

– Совершенно уверен.

– Чтобы ввести тебя в заблуждение, потребовалось бы весьма примечательное сходство. Но, судя по первому впечатлению, это сходство, очевидно, существовало. Если это вернулась не Анна, то некто настолько на нее похожий, что Милли, Линделл и миссис Ремидж немедленно ее признали. Я должен сказать тебе, что и сам признал бы ее. Возможно, мы ошибаемся. Я не высказываю мнения, что это Анна, пока еще нет. Но разве ты, по крайней мере, не допускаешь возможности, что ошибся и что в лодке умерла Энни Джойс?

– То была Анна.

– Ты определенно думаешь, что Анна. Мне кажется, в отношении мертвого человека гораздо легче сделать ошибку, чем в отношении живого. На сходство сильно влияет прическа. Голова Энни Джойс была повязана платком. Если этот платок был снят, что весьма вероятно, не могло ли семейное сходство настолько возрасти, что ты принял Энни за Анну – особенно после смерти, когда индивидуальность и выражение лица исчезли и остались только общие черты?

Двое Джослинов смотрели друг на друга. Филипп всегда уважал рассудительность своего дяди.

– Я согласен, что это могло произойти, – задумчиво проговорил он. – Я не согласен, что это произошло.

Глава 12

Анна сделала быстрое спонтанное движение. Рука с кольцом легла на руку Томаса Джослина. Другую свою ладонь она выставила вперед в сторону Филиппа.

– Дядя Томас, я должна немедленно вас поблагодарить, потому что вы все мне прояснили. Теперь я вижу, как это могло случиться и почему Филипп не знал. Вы показали мне не только, что это действительно произошло, но и как именно. – Рука упала, глаза устремились к Филиппу. – Боюсь, я наговорила ужасных вещей, когда мы обсуждали это, и теперь сожалею. Я хочу попросить у тебя прощения. Видишь ли, я не понимала, каким образом это могло случиться. Я не могла отделаться от чувства, что меня бросили… – Ее голос замер. Она отвела взор от Филиппа, который не смотрел на нее, откинулась на стуле и на мгновение закрыла глаза.

Сидящий неподвижно Филипп прекрасно понимал все, что она делает. За внешней непроницаемостью его мысли беспокойно скакали. Как умно, как чертовски умно! Этот непроизвольный жест, этот угасающий голос. Анна не была так умна. Она любила жизнь, любила добиваться своего и в течение какого-то недолгого времени любила его, Филиппа. Затем холодной струей Филиппа обдала мысль: «А что, если эта женщина вовсе не умна… что, если все это правда… что, если это Анна?»

Все за столом испытали минутное замешательство. Лилла чуть ближе придвинулась к Перри и стиснула его руку. У нее был вид маленькой яркой птички, ищущей укрытия. Из-под расстегнутой у шеи шубки виднелся розовый джемпер, нитка молочно-белого жемчуга, бриллиантовая брошка. Все у нее было теплым, мягким и добрым. Она прижалась к Перри, который был смущен и растерян больше всех. Скандалы – это ужасно, а семейные скандалы – вдвойне. Он был очень высокого мнения о Филиппе и хотел, чтобы тот и вообще каждый были так же счастливы, как они с Лиллой.

Молчание нарушила Эммелина. Высказывание супруга очень ее удивило. Это было совсем не похоже на Томаса – вот так брать на себя инициативу. И он замолчал как раз в тот момент, когда она собиралась эту инициативу перехватить, будучи гораздо лучше подготовлена к этому, чем Томас. Теперь она решительно промолвила:

– Я как раз собиралась высказать несколько моментов, когда твой дядя меня перебил. Мы должны подходить к делу практически. Прежде всего – почерк. Как обстоит с этим?

На сей раз ответил мистер Кодрингтон:

– Безусловно, миссис Джослин. Конечно же, это был пункт, о котором сразу все вспомнили. Ни Филипп, ни я сам, ни миссис Армитедж не могут выявить никакой разницы между старыми образцами почерка Анны и теми, которые мы видели написанными в последние несколько дней. – Говоря это, он раскрыл лежащий перед ним атташе-кейс, вынул оттуда несколько сложенных листков и передал Томасу Джослину. – Я думаю, всем следует взглянуть на это. Некоторые из образцов новые, а некоторые старые. Новые были нарочно замяты и потерты. Если кто-то может их отличить, то он или она прозорливее меня.

Мистер Джослин не торопясь рассмотрел образцы, наконец покачал головой и передал бумаги жене.

– Я мог бы высказать предположение относительно цвета чернил, но определенно не относительно почерка.

Эммелина тоже не торопилась. Было одно письмо целиком, которое начиналось словами: «Дорогой мистер Кодрингтон» – и заканчивалось: «Искренне ваша Анна Джослин». В промежутке между этими фразами письмо содержало несколько строк, в которых она благодарила его за быстроту подготовки каких-то неведомых документов.

Эммелина взяла в руки следующую бумагу. Три или четыре строки, завершавшие какое-то другое письмо… Речь о погоде… погода очень сырая… она надеется, что скоро прояснится… и вновь заверения в искренности.

Было еще два письма: одно – где она просила копию своего завещания, и другое – с благодарностью за то, что он эту копию прислал.

– Я полагаю… – начала Эммелина, затем оборвала себя и передала письма Милли Армитедж, которая уже видела их прежде и потому подвинула дальше, к Инес Джослин. Та долго шуршала ими, выхватывая из пачки одно за другим, отбросила одно, снова подхватила и, наконец, расположила все четыре листка на манер игральных карт.

– Конечно, два письма о завещании, судя по всему, написаны до ее отъезда во Францию. Не очень хороший выбор, должна заметить. Вряд ли она могла составлять завещание после своего возвращения, не так ли? – Она неприятно рассмеялась. – Я сразу об этом подумала. Вы не можете ожидать от нас, чтобы мы не думали ни о чем, кроме почерка, знаете ли. Предмет письма – это тоже улика, мистер Кодрингтон. – Тряхнув платиновыми кудрями, она уступила письма Перри, который покачал над ними головой и сказал, что все они выглядят для него одинаково.

Письмами вновь завладел мистер Кодрингтон.

– Те два письма, где речь идет о завещании, были написаны под мою диктовку два дня назад.

Миссис Томас Джослин позволила себе улыбку, затем обратилась к Филиппу:

– Что ж, мы обязаны были исключить эту улику. Что я хочу у тебя спросить, так это о той ночи, когда ты приехал во Францию. Я хочу знать, как обе девушки были одеты. Потому что если их одежда не была похожа, я не понимаю, как ты мог принять одну из них за другую.

– Боюсь, я не очень это заметил. Было темно. На них была обычная одежда, какую носят женщины, такая, на которую не обращаешь внимания: твидовая юбка и джемпер. Позже на них, кажется, были пальто.

– На Анне была ее шуба?

– Не знаю… я не заметил.

Анна поспешно, но негромко произнесла:

– Да, я была в ней. Она и сейчас у меня – я приехала в ней.

– О, – промолвила Эммелина и затем прибавила: – Это была очень дорогая шуба – норковая, насколько я помню. Милли должна знать, та ли это, что принадлежала Анне. Это она, Милли?

– В этом нет никакого сомнения, – сказала Милли Армитедж.

– О, – опять обронила Эммелина и продолжила свои расспросы: – Мы должны прояснить вопрос с одеждой, потому что он очень важен. Девушка, которая умерла в лодке – та, которая, как ты думал, была Анной, – как она была одета? Ты производил опознание, так что, очевидно, видел ее на следующий день.

Перри почувствовал, как Лилла вздрогнула. Томас Джослин был уверен, что она еле сдерживала холодный гнев. Линделл посмотрела на свои стиснутые на коленях руки.

– Да, я ее видел, – сказал Филипп. – Но, боюсь, я не помню насчет ее одежды, кроме того разве, что она была мокрой и сильно запачканной, – нас все время заливало волнами. Боюсь, это бесполезно, тетя Эммелина. Мы уже обсуждали этот вопрос об одежде, он нас никуда не ведет.

– Где были драгоценности Анны – эти кольца и жемчуг? Жемчуг был подлинный.

И вновь ответ последовал от Анны:

– Они все были в моей сумке. Я ее несла. – Она на миг замялась. – Я сняла обручальное кольцо, когда поссорилась с Филиппом по поводу поездки во Францию. Когда я узнала, что он приехал меня забрать, то снова его надела.

– Ты знал, что она его сняла, Филипп?

– Да.

– Если вы позволите мне задать вопрос… – нервным, нетерпеливым голосов проговорила Инес Джослин. – Конечно, если Эммелина закончила. Я думаю, нам следует знать, о чем была та ссора. Анна могла бы нам рассказать, но Энни Джойс, очевидно, нет.

На лице Анны появилась нерешительная улыбка.

– Конечно, я могу вам рассказать. Все это было очень глупо – все ссоры обычно таковы. Кузина Тереза написала и попросила меня приехать во Францию. Она сказала, что сделала завещание в мою пользу, когда приезжала на свадьбу, и хочет поговорить со мной о памятных подарках для семьи. Филипп очень рассердился. Он сказал, что она не имеет морального права завещать деньги в обход Энни, и сказал, что я не поеду. Конечно же, он был совершенно прав в отношении денег и я бы их не приняла – хотя ему я этого не сказала, потому что тоже была зла и не люблю, когда мне указывают. Поэтому мы поссорились, я сняла обручальное кольцо и уехала во Францию без примирения.

Инес Джослин обратила свои бледные глаза на Филиппа и выставила вперед бледный подбородок.

– Это правда?

– Совершенная правда. – Он вдруг посмотрел на Анну. – Где у нас произошла эта ссора?

Глаза их встретились: его – очень холодные, ее – сияющие. Что-то в их выражении ускользало от него.

– Где? – переспросила она.

– Да, где? В каком месте и в какое время дня?

Очень медленно и так, словно ей доставляло удовольствие произносить эти слова, она промолвила:

– В салоне. Днем. После ленча.

Его холодный пристальный взгляд задержался на ее торжествующем взгляде. Она отвела глаза.

– Абсолютно правильно, – сказал он.

Последовало молчание. Мистер Эвери писал в своем блокноте.

– Вряд ли Энни Джойс знала об этом! – нарушила молчание Инес Джослин. – Хотя Анна могла ей рассказать. Это, конечно, маловероятно, но девчонки судачат. Только, как мне кажется, существует граница. Конечно, никогда нельзя быть уверенным… Почему бы тебе не спросить ее, где ты сделал ей предложение и что сказал? Я не предполагаю, что они с Энни были такими закадычными подругами, что она могла рассказать ей об этом.

Филипп бросил взгляд через стол.

– Вы слышали, что сказала кузина Инес? Расположены ли вы ей ответить?

Она бросила на него ответный взгляд, более мягкий, чем до этого.

– Мы ведь не имеем права ни на какие секреты, верно?

– Вы намерены об этом ходатайствовать?

Она покачала головой.

– О нет. Это, в сущности, не столь уж важно, не правда ли? – Затем, обращаясь к Инес: – Он сделал мне предложение в розарии семнадцатого июля тысяча девятьсот тридцать девятого. Обстановка была романтической, но, боюсь, сами мы не были настроены столь же романтично. Мы разговаривали о преобразованиях, которые Филипп хотел бы провести в доме, если бы имел достаточно денег. Он сказал, что хочет снести то, что понастроил мой дедушка. Он назвал эти постройки дорогостоящими безобразиями, а я сказала, что я того же мнения. Затем я сказала, что хочу кое-что переделать в саду, и он спросил: «Что именно?» Тогда я заметила, что хотела бы устроить пруд с лилиями и избавиться от ползучих растений вокруг розария – что-то в таком роде. И он сказал: «Хорошо, можешь сделать, если хочешь». Я спросила: «Что ты имеешь в виду?» – а он обнял меня и сказал: «Я прошу тебя выйти за меня замуж, глупая. Как насчет этого?» И я ответила: «О, вот здорово!» – и он меня поцеловал.

– Это верно? – прозвучал пронзительный голос Инес Джослин.

– О да, – ответил Филипп.

Произнеся эти два слова, он снова крепко сжал губы.

Инес наклонилась вперед, тесня Лиллу.

– Что ж, существует масса всего другого, что ты можешь у нее спросить, – такого, о чем можете знать только ты и она. В конце концов, у вас был медовый месяц, не так ли?

Томас Джослин резко обернулся в ее сторону. Мистер Кодрингтон предостерегающе поднял руку. Но прежде чем кто-либо успел заговорить, Анна отодвинула свой стул, по-прежнему улыбаясь, медленно обошла край стола и положила руку Филиппу на плечо. Когда она заговорила, в ее голосе звучала нота нежной радости:

– Кузина Инес хочет, чтобы ты почувствовал полную уверенность, что я провела с тобой медовый месяц. Тебе не кажется, что родственники были бы тут лишними? Я хочу сказать, что даже присутствие добрейшей кузины не совсем желательно во время медового месяца. Не лучше ли, чтобы мы вышли и выяснили это наедине?

Не дожидаясь ответа, она двинулась к двери. Филипп встал и последовал за ней. Они вышли из комнаты вместе. Дверь за ними закрылась.

Все, кроме Инес, испытали чувство облегчения. Все также почувствовали, что Анна проявила немало такта и хорошего воспитания – качеств, в которых мисс Джослин испытывала недостаток.

Эммелина подняла тонко очерченные брови и сказала:

– Ну, знаешь!

– Знаю что, Эммелина? Тебе известно так же хорошо, как и мне, что единственным отчетливым доказательством было бы нечто абсолютно личное между ними. Какой смысл говорить мне: «Ну, знаешь!» – только потому, что тебе недостает моей смелости? В конце концов, мы здесь для того, чтобы выяснить правду. И я бы хотела знать, каким еще способом, по-твоему, мы можем это сделать. Что толку ходить вокруг да около? Если она способна рассказать Филиппу то, что может знать только жена, – значит, она Анна. А если нет – значит, нет.

Инес все еще продолжала говорить, когда Лилла встала и, обойдя стол, села рядом с Линделл. Она положила свою маленькую теплую руку на ее стиснутые на коленях руки и обнаружила, что они холодны как лед.

– Лин… я так хочу, чтобы ты приехала у нас погостить. Перри завтра опять уезжает. Не могла бы ты поехать с нами прямо сегодня?

– В ваш последний вечер? О нет, – не глядя на нее, сказала Линделл.

– Тогда завтра? Будь ангелом и выручи меня. Кузина Инес положила глаз на нашу пустующую комнату. Ей не хочется эвакуироваться в Литл-Клейбери. Она думает, что бомбардировок больше не будет, и хочет вернуться обратно в город, а я, ей-богу, думаю, что этого не вынесу.

Они беседовали под прикрытием гула голосов. Все, за исключением Перри и мистера Элвери, говорили.

– Хорошо, я приеду, – быстро и тихо ответила Линделл.

– Мне бы очень хотелось тебя принять.

Родичи все еще разговаривали, когда дверь отворилась и вошла Анна, а за ней – Филипп. Анна улыбалась, а Филипп был мертвенно-бледен. Она вернулась на свое место и села, но он остался стоять. Когда все посмотрели на них, он сказал:

– Я совершил ошибку, должно быть, еще три года назад. Я должен попросить у нее прощения. Это Анна.

Глава 13

В конце концов никто не остался на ночь. Единственным человеком, проявившим желание это сделать, была Инес, но не получив поощрения, она отбыла, как и приехала, вместе с Перри и Лиллой.

Приступ совести побудил Милли Армитедж отозвать Лиллу в сторону.

– Послушай, я ее не хочу… у нас и без Инес забот довольно. Но если это означает, что она собирается заночевать у вас и испортить последний вечер перед отъездом Перри, что ж, тогда я ее приму. Вообще-то, если на то пошло, не мое дело распоряжаться. Раз Анна вернулась, то это ее дом, а я всего лишь гостья.

Лилла посмотрела на нее с теплой признательностью.

– Всякий был бы рад иметь вас в качестве гостьи. И не надо беспокоиться о кузине Инес, потому что она заночует у своей подруги Роберты Лоум, с которой еще не поссорилась, хотя я думаю, что они на грани. Лин говорит, что приедет ко мне завтра, так что все улажено. Что вы собираетесь делать?

Милли Армитедж состроила гримаску.

– Филипп хочет, чтобы я продолжала тут жить. Как я могу… по крайней мере, не вижу, как я могла бы… если только Анна тоже этого не захочет. Она говорит, что хочет, поэтому, видимо, мне придется попробовать какое-то время. Все это нелегко, не правда ли?

– Да, – ответила Лилла, потом пожала ей руки и очень сердечно поцеловала.

Проводив гостей, Филипп вернулся и заметил, что его кузина Инес, бесспорно, самая неприятная женщина, какую он когда-либо встречал. Уезжая, она была с ним игрива, трясла своими отвратительными кудрями и пронзительно выкрикивала из окна отъезжающего такси прощальные шутки насчет второго медового месяца.

– Тереза была достаточно неприятна. Она хвастала, ссорилась и вмешивалась, но это в ней бурлила извращенная радость бытия. И она не была мстительна и не красила волосы – по крайней мере в последнее время, потому что, помнится, они были похожи на большое серое птичье гнездо.

– На нашей свадьбе, – прибавила Анна легким приятным голосом, словно с того самого дня между ними никогда не было ни облачка.

Затем, прежде чем молчание Филиппа успели бы заметить, она обворожительно обратилась к мистеру и миссис Томас Джослин и мистеру Кодрингтону. Она больше уже не была истицей на процессе, а стала полноправной Анной Джослин, желающей счастливого пути разъезжающимся из Джослин-Холта гостям.

Несколько часов спустя, перед ужином, Филипп нашел Линделл одну в салоне. Она переоделась в свободное домашнее платье темно-красного цвета, мягкие бархатные складки которого выгодно отражали теплый свет очага. У дальнего окна горела единственная лампа под абажуром. Ее свет обрисовывал фигуру Линделл в этом красном платье, сидящую у огня, с руками, протянутыми к пламени. В течение какого-то времени Филипп не двигался и молча смотрел на нее, затем подошел и встал у камина.

– Я хочу поговорить с тобой.

Она не шевельнулась, но руки ее слегка дрожали.

– Да.

Он смотрел не на нее, а вниз, на огонь.

– Разум говорит мне, что это Анна. Это же поддерживает и логика, и доказательства. И вместе с тем все мое нутро продолжает кричать: «Она чужая». Что с этим делать?

– Я не могу тебе сказать, – слабым голосом, точно усталое дитя, произнесла Линделл.

– Не можешь. Очевидно, причина в том, что мы с ней чужие друг другу. Точка нашего соприкосновения лежит далеко в прошлом. Наши пути разошлись. Я не могу представить себе какой-то точки пересечения впереди. Она думает, что такая точка может быть и что наш долг друг перед другом попытаться снова сблизиться. По ее мнению, я много ей должен. Как-никак я ее подвел – оставил в опасности, а сам благополучно спасся.

– Филипп! – Девушка обернулась к нему, заклиная взглядом.

– Лин, разве ты не видишь, как это выглядит с ее стороны – как это может выглядеть в глазах любого постороннего? Я оставил ее, опознал мертвое тело другой женщины и вступил во владение всеми ее деньгами, до последнего пенни. Когда же она возвращается домой, ты ее признаешь, тетя Милли ее признает… миссис Ремидж, мистер Кодрингтон, вся семья ее признает. Лишь я один упорствую, продолжаю твердить, что она не Анна, пока не уступаю под грузом доказательств. Мне незачем тебе объяснять. Ты же сама видишь, как это выглядит: я покинул ее, я лгал о ней, я отвергал ее.

– Филипп… прошу тебя…

Быстрый горький поток слов прервался, но лишь на мгновение. Он не отрываясь смотрел на нее, как если бы видел в ней какую-то фантастическую бездну, чей зыбкий край может обломиться и он полетит головой вниз.

– Разве ты не видишь? Если нет, то видит мистер Кодрингтон. Он многословно убеждал меня, каким благодарным мне следует быть за то, как она себя ведет. Если бы она предпочла возбудить тяжбу, если бы она проявила негодование и обиду, если бы не продемонстрировала поразительное самообладание, мое имя было бы втоптано в грязь. Она хочет все загладить, хочет, чтобы мы стали друзьями, чтобы дали друг другу шанс. Она не предлагает, чтобы мы сейчас жили вместе. Она только просит, чтобы мы жили под одной крышей – показывались вместе на публике, – пока все толки и сплетни не утихнут. Что я могу поделать? Я ведь не могу от этого отказаться, правда?

– Не можешь, – промолвила Линделл. Она поднялась с места, двигаясь медленно и немного скованно, потому что боялась, что у нее подкосятся колени. Ей пришлось следить, чтобы они не дрожали, но это усилие заставляло ее чувствовать себя чем-то вроде шарнирной куклы.

– Ты должен делать то, чего хочет она. Ты же любил ее. Это вернется снова.

– Вернется ли? Старая любовь не ржавеет. Я всегда считал, что это полнейшая чушь. Я уже сказал, что наши пути разошлись. Лин, даже теперь, с теми доказательствами, которые я обязан принять, говорю тебе: для меня она не Анна.

– Кто же она?

– Чужая женщина. Я не могу заставить себя почувствовать, что у нас когда-то было хоть что-то совместное. Я не верю даже тогда, когда она говорит мне такие вещи, которые только Анна могла знать. – Он встрепенулся. – Ты уезжаешь?

– Да.

– Когда?

– Завтра.

Последовало долгое, тяжелое молчание. Оно повисло в комнате, оно давило на их сердца. Завтра ее здесь не будет. Им было нечего больше сказать друг другу, потому что этим было все сказано. Если бы он протянул руку, то коснулся бы ее. Но он не мог этого сделать. Они уже расстались, и с каждым мгновением этого молчания каждый мог видеть, как другой отрекается, в то время как рвутся и разбиваются связывавшие их мысли и чувства.

Когда вошла Милли Армитедж, оба оставались на своих местах, и тем не менее каждый прошел долгий путь.

Глава 14

Сенсация в прессе вскоре затихла. В целом она была сдержанной. Связь Энни Джойс с семьей, сходство, которое сделало возможной ошибку в установлении личности, освещались тактично, и постепенно шумиха сошла на нет. Через неделю после возвращения Анны телефон перестал надрываться, а репортеры – шумно требовать интервью.

Анна получила новую продовольственную книжку, которая также содержала талоны на одежду, и поехала в город за покупками с чековой книжкой в сумочке и с сознанием, что на ее счету в банке имеется кругленькая сумма. Она наметила себе очень напряженный день. Проблема заключалась в одежде. У нее было двадцать собственных талонов – и оказалось досадно сознавать, что она не может потратить больше этого до конца января. Кроме этого, имелось пятьдесят талонов, отданных ей миссис Ремидж, которая предпочитала копить деньги для покупки того, что она называла «предметами первой необходимости». И маячила перспектива квоты от министерства торговли, когда ее дело рассмотрят, что, конечно, потребует времени. Восемнадцать талонов за пальто, столько же за юбку с жакетом, одиннадцать за платье, семь за туфли, а затем еще белье – талонам предстояло утекать словно воде сквозь сито. Невозможно было винить тетю Милли за то, что она отдала весь гардероб покойной Анны Джослин тем, кто остался гол и бос в результате бомбежек, но все равно это было крайне досадно.

Затем она должна будет снова завить и уложить волосы, провести косметические процедуры и сделать маникюр. В самом деле, день намечался очень насыщенный, но она бы все равно ждала его с нетерпением, если бы не письмо в ее сумочке. Она старалась уговаривать себя, что дело всего лишь вызывает досаду, не более того.

С этим делом, скорее всего, просто управиться. Она бы могла сделать это сама. Будет не трудно написать – пожалуй, лучше в третьем лице – что-нибудь вроде: «Леди Джослин, в сущности, ничего не может прибавить к тому, что появлялось в газетах касательно смерти Энни Джойс. Она не считает…» Нет, так не пойдет – слишком сухо, слишком свысока. Не годится задевать чувства людей. Совсем простое письмо будет лучше. «Дорогая мисс Коллинз, думаю, что не смогу рассказать вам что-либо, чего вы уже не знаете о смерти бедной Энни Джойс. Газетная вырезка, которую вы вложили в конверт, содержит ту же самую информацию, которой обладаю и я. Я бы встретилась с вами, если бы чувствовала, что это принесет какую-то пользу, но, право же, думаю, что встреча будет горестной для нас обеих». Да, так подойдет.

Она испытала мимолетное сожаление, что не написала и не отправила такого письма. В конце концов, кто будет знать, что Нелли Коллинз вообще писала ей либо она писала Нелли Коллинз? И все же, несмотря на такую мысль, она понимала, что не имеет права скрыть это или что-либо другое и что ответ, который она напишет, если напишет вообще, будет частью чьего-то чужого сценария, а не ее собственного – очень четкого сценария, которого она будет четко придерживаться. На краткий миг она испытала что-то вроде затмения. То было очень странное чувство: в течение одной секунды – шок, подобный шоку от контузии, вызвавшей оцепенение и заторможенность. Это мгновение прошло, и впоследствии ей было бы страшно, если бы она позволила себе подумать об этом.

К счастью, существовало много того, о чем стоило подумать. По-прежнему можно было достать превосходную одежду, но ее необходимо искать и продавалась она по ошеломительным ценам. Она отдала двадцать пять фунтов за юбку с жакетом из хорошего шотландского твида песочно-бежевого цвета в коричневую полоску и крапинку – весьма подобающий костюм. Восемнадцати купонов как не бывало. Пара коричневых уличных туфель и пара туфель для дома – еще четырнадцать. Шесть пар чулок – еще восемнадцать. Она поймала себя на том, что меньше думает о цене одежды, чем о количестве талонов, которые надо за нее отдать.

Прежде чем она успела подумать, что боится, было уже три часа дня. Она стояла, испытывая сомнение между двумя довольно узкими окнами, одно из которых демонстрировало улыбающуюся восковую модель с искусно уложенными золотыми волосами, а другое – белоснежную кисть руки с накрашенными ногтями, лежащую на бархатной подушечке. Задняя часть окон была занавешена очень ярким экраном цвета bleu deroi[4]. Подушечка под кистью руки и драпировка на златокудрой леди были одинакового ярко-розового цвета. На золотом завитке над дверью значилось название парикмахерской – «Фелис». Анна Джослин нажала дверную ручку и вошла.

Если бы она промедлила в нерешительности чуть дольше или если бы не колебалась вовсе, кое-что могло бы пойти по-другому, а кое-что могло бы и совсем не случиться. Если бы она вошла сразу, Линделл не увидела бы ее перед дверью. Если бы она прождала чуть дольше, Линделл повстречалась бы с ней прежде, чем она вошла в магазин, в таком случае Анна не попала бы на назначенную встречу с мистером Феликсом и могла бы – только могла бы! – сама ответить на письмо Нелли Коллинз.

Лин же, на другой стороне улицы, вздрогнув от неожиданности, на миг остановилась, но не успела убедиться, что в магазин входит именно Анна. Происшествие это не имело бы значения, но девушка подозревала, что Анна ее заметила, потому что верхняя половинка двери между двумя окнами была зеркальной. Вопрос состоял в том, что именно увидела Анна, прежде чем толкнула дверь и вошла. Если это была Анна, которая видела, как Лин на нее смотрит, то она подумает… что же она подумает? Что Лин не станет переходить дорогу, чтобы перекинуться с ней словом? Что у Лин есть какая-то причина ее избегать? Было бы совершенно ужасно, если бы ей пришло в голову что-то подобное. Такого не должно случиться. Такого не будет, если Лин сможет этому помешать.

Ей пришлось прождать, пока пройдет бесконечный, как ей показалось, поток машин. К тому моменту как ей удалось пересечь улицу, храбрости у нее поубавилось, но еще немного оставалось. Она еще не была уверена, что видела именно Анну, но намеревалась убедиться. Она видела, как меховое пальто с выглядывавшим из-под него чем-то голубым скрылось за дверью парикмахерского салона. Если меховое пальто и голубое платье по ту сторону зеркальной двери, не займет и секунды выяснить, надеты ли они на Анне.

Она вошла в маленький холл и увидела двух женщин, стоящих у прилавка, и пышногрудую продавщицу, достающую что-то с верхней полки. Ни одна из двух покупательниц не была Анной Джослин, но ни одна из них не была также одета в шубу, а Линделл совершенно определенно видела, как кто-то в меховом пальто вошел в зеркальную дверь.

Она стояла, ожидая, пока продавщица обернется, но та все не оборачивалась. Одна из посетительниц объясняла, какой именно тип жидкости для укладки ей нужен, и всякий раз, когда была возможность вставить какое-то слово, пышногрудая девушка говорила, что у них такой нет, но что какой-то другой вид тоже подойдет, в сущности, даже еще лучше. Линделл поняла, что это может длиться вечность. Под мгновенным воздействием она прошла через помещение и миновала занавешенную арку, за которой находились кабинки для причесывания и маникюра. Если Анне делают прическу, то она должна находиться именно здесь. Найти ее будет секундным делом. Лин всегда может сказать, что ищет подругу.

Пройдя арку, она услышала журчание льющейся воды. Кабинки отделялись от зала не дверьми, а занавесками, поэтому было очень легко заглядывать внутрь. Толстая женщина с красной шеей… худая женщина с головой в раковине… маленькая темноволосая девушка, которой делают маникюр… завивка перманент… еще один маникюр. Никаких признаков Анны, никаких признаков мехового пальто. В конце концов, где-то же оно должно быть.

В конце зала, между кабинками, была еще одна зеркальная дверь. Девушка увидела свое собственное отражение, идущее ей навстречу, словно двойник – испуганная Лин Армитедж в сером твидовом костюме и темно-красной шляпке. Если собираешься сделать что-то мешающее тебе чувствовать себя уверенной, тогда самое время вздернуть подбородок и принять такой вид, будто ты купила весь мир и заплатила за него наличными.

Она толкнула дверь, как перед этим толкнула другую, и вошла в маленькое квадратное помещение, где слева была круто уходящая вверх деревянная лестница, справа – дверь, а прямо – еще одна дверь. После ярко освещенного салона здесь казалось темно, а после тепла и духоты зала с кабинками – холодно. Стоял запах сырости и плесени. Совершенно очевидно, что здесь были задние помещения, лишенные завлекалочек для клиентов. Анны тут быть не должно. И когда мысль эта возникла у нее в голове, она услышала голос Анны Джослин.

Он ее испугал, непонятно почему. Это был всего лишь голос, слов не разобрать, но она была не уверена… нет, не уверена, что это голос Анны. Если бы она только что не думала об Анне, пожалуй, она бы никогда не приняла этот голос за ее. Лин нерешительно шагнула вперед. Теперь, когда ее глаза привыкли к полумраку, она увидела, что дверь, находящаяся впереди, не вполне закрыта. Не то чтобы она была открыта – просто не защелкнулась, когда ее закрывали. Некоторые двери ведут себя так раздражающе – они вроде бы защелкиваются, а потом отщелкиваются самопроизвольно.

Линделл положила руку на дверную панель. У нее не было сознательного намерения это делать, это действие вовсе не планировалось. Она просто увидела, как ее рука поднялась и тронула дверь. Та поддалась очень легко. По всему периметру двери, словно тонкая золотая проволока, пролегла узкая полоска света. Она услышала, как голос, похожий на голос Анны, произнес: «Вы могли бы с тем же успехом позволить мне самой написать Нелли Коллинз. Она совершенно безобидна». Анне громким шепотом ответил мужской голос: «Не вам судить об этом».

Линделл убрала руку с двери и повернулась. Сердце ее начало биться с удушающей силой. Она почувствовала стыд, необъяснимый испуг и желание поскорее уйти оттуда, но не могла сделать ни шага.

Тепло и наполненный ароматами пар встретили ее в зале между кабинками. Она миновала занавешенную арку и обнаружила в магазине все ту же сценку: две женщины перед прилавком, жужжание голосов, продавщица все так же стояла спиной и перебирала бутылочки. Лин выскользнула на улицу и закрыла за собой дверь. Никто не видел ни как она вошла, ни как вышла.

Глава 15

Пелам Трент действительно был, как назвал его мистер Кодрингтон, приятным парнем. Линделл Армитедж определенно находила его таким. Он заходил на квартиру Лиллы так часто, как только мог, и Лилла была очень рада его видеть. Как сказала она Милли Армитедж: «Они просто друзья. По крайней мере в том, что касается ее отношения, насчет его я не уверена. Но он именно тот, кто ей сейчас нужен, – человек, который водил бы ее куда-нибудь и давал почувствовать, что она для него значима».

Лин выходила в свет в обществе Пелама Трента, поскольку находила его весьма приятным компаньоном и человеком, отлично умеющим развлекать. Бывать с ним на людях было лучше, чем сидеть дома и чувствовать, что твой мир обрушился. Когда испытываешь что-либо подобное, нужно как можно быстрее погрузиться в чей-то еще мир. Ее мир обрушился – ее и Филиппа. Возможно, мир Анны – тоже. Но мир Пелама Трента твердо держался своей орбиты. Это был безопасный, бодрый мир, в котором можно было смеяться и хорошо проводить время – танцевать, ходить на фильмы, спектакли или в кабаре и оттягивать насколько возможно возвращение в холодное, распавшееся на куски место, туда, где раньше был твой собственный теплый мир.

Они не всегда выходили из дому. Иногда они оставались в очаровательной гостиной Лиллы и разговаривали. Иногда он для них играл. Его несколько квадратные руки с сильными, грубоватыми пальцами удивительно проворно бегали по клавишам кабинетного «Стейнвея». Он имел обыкновение играть одну вещь за другой, в то время как две дамы слушали. Когда наставала пора прощаться, он всегда задерживал в своей руке руку Линделл и говорил: «Вам понравилось?» Иногда она отвечала «да», а иногда только смотрела, потому что, когда она глубоко чувствовала, ей всегда было нелегко облечь свои чувства в слова. Только с Филиппом, который почти всегда знал, о чем она думает, и, таким образом, не нуждался в словах, они как раз легко понимали друг друга.

Музыка впускала ее в мир, который не был ни ее миром, ни миром Пелама Трента, хотя его игра была калиткой, через которую она в этот мир вступала. Это был мир, где чувства и эмоции сублимировались, пока не оставалось ничего, кроме красоты, где печаль растрачивалась в музыке и чувство утраты облегчалось. Она возвращалась из этого мира отдохнувшей и обновленной.

Милли Армитедж в конце концов покинула Джослин-Холт. Не в ее характере было отказывать Филиппу в просьбе, но никогда еще она с такой готовностью не откликалась на довольно частые призывы своей свояченицы Котти Армитедж. Котти была слаба здоровьем. Уже лет двадцать пять или около того она испытывала периодически повторяющиеся приступы, которым ни один врач не способен был дать название. Они причиняли максимум хлопот семье при минимальном дискомфорте для нее самой. Она довела мужа до могилы, двух дочерей – до замужества, а третью – до грани нервного срыва. И вот когда Олив едва не перешла эту грань, Котти взяла ручку и бумагу и пригласила свою дражайшую Милли их навестить. И добросердечная Милли, как всегда, согласилась.

– Конечно, на самом деле ей нужно, чтобы кто-нибудь вылил на нее бочку холодной воды.

– Тогда почему вы не выльете? – спросила Лилла, с которой та обедала по пути через Лондон.

– Не смогу ее поднять, моя дорогая. Но кто-то должен это сделать. Всякий раз как я туда еду, то обещаю себе высказать ей, что она эгоистичный деспот и что Олив просто зря пропадает, но я этого не делаю.

– Почему?

– Во-первых, Олив меня не поблагодарит. Это ужасная сторона деспотизма такого рода – в худших случаях жертва даже не хочет быть свободной. Вот такова и Олив. Знаешь, Линделл в свое вовремя спаслась. Она ведь два года жила у Котти после смерти родителей. Они погибли вместе в дорожной аварии, когда ей было девять лет, и это на нее очень подействовало. Для таких, как она, жизнь совсем не легка. Ты ангел, Лилла, что взяла ее к себе.

– Мне с ней очень хорошо, тетя Милли.

Милли Армитедж расточительно крошила хлеб. Лорд Вултон[5] этого бы не одобрил, не одобрила бы и сама Милли, если бы заметила, что делает, но она не замечала. Она хотела сказать что-то Лилле, но не знала, как подступиться. Она могла быть сердечной, щедрой и бесконечно доброй, но не умела быть тактичной. Она сидела, в своем мешковатом твидовом костюме горчичного цвета, с изрядно растрепанными волосами, в бесшабашно сдвинутой шляпке, и крошила хлеб.

Лилла, в желтом джемпере и короткой коричневой юбке, имела вид чистенькой, аккуратной и всегда одетой с иголочки дамы, что, похоже, от рождения является отличительным признаком американки. Ее темные кудри отливали блеском. Все в ней прекрасно соответствовало и ей самой, и конкретному случаю. В ней имелась идеальная, упорядоченная элегантность, казавшаяся столь же естественной, как у колибри на цветке. От всего этого, как аромат от цветка и песня от птицы, исходила дружелюбная теплота – уже полностью ее собственная. Сейчас она тихонько засмеялась.

– Почему бы вам просто не выложить все, тетя Милли, не беспокоясь о том как?

Морщины на лбу Милли Армитедж разгладились. Широкая озабоченная улыбка обнажила прекрасные зубы.

– И в самом деле, почему бы нет? Я сама не вижу пользы в том, чтобы ходить вокруг да около, но люди, похоже, ждут именно этого. Моя мать всегда говорила, что я все вываливаю без обиняков, и это правда. Если новость приятная, что толку в изящной упаковке? А если нет – то лучше уж поскорее все выложить, да и с плеч долой. Так вот… Филипп с Анной переезжают в город. Ему трудно каждый день ездить за город и обратно. Так он однажды сказал за ужином, и Анна на следующий день поехала в город и сняла квартиру. Если ты спросишь моего мнения – совсем не это он имел в виду, но ему было не с руки противоречить. Она, конечно, сделала это в самой тактичной форме. Поскольку сама я не такова, то не так уж сильно восхищаюсь тактичным поведением – есть в нем что-то прилизанное. Ну, ты знаешь… голос мягкий, приглушенный, неуверенный. Она, мол, надеется, что он будет доволен. Подумала: какая это докука, ездить туда-сюда зимой, – и когда услышала об этой квартире, ей показалось, что такой шанс нельзя упускать. Квартира, мол, не вечно будет сдаваться… кто-нибудь ее снимет… все в таком роде. – Милли скорчила извиняющуюся гримасу. – Не мое дело говорить о ней в таком тоне, да? Но я никогда ее не любила и никогда не полюблю.

Лилла сидела, подперев подбородок рукой и глядя через стол, ее удивленные карие глаза чуть тронула усмешка.

– Почему ты ее не любишь, тетя Милли?

– Не знаю… Не знаю, и все. Она несчастье для Филиппа – всегда была несчастьем, – однако они могли бы приспособиться жить вместе, не будь этого перерыва. Но когда человек только начал осознавать, что женился неудачно, а затем в течение трех с половиной лет считал, что стал свободен, что, по-твоему, он будет чувствовать, когда обнаружит, что опять увяз в этом по шейку? Даже оставляя в стороне то, что он так любит Лин.

– А он любит Лин? – Карие глаза наполнились глубокой тревогой.

Милли Армитедж кивнула.

– Полагаю, мне этого не следует говорить. Но это правда. И в этом не было ничего плохого, пока Анна не вернулась. Лин очень ему подходит, а он очень подходит ей. Как, по-твоему, он сейчас себя чувствует? Говорю тебе, я рада, что еду к Котти, и не могу выразить это сильнее. Видишь ли, хуже всего, что они оба отчаянно стараются, – никогда не видела, чтобы люди так усердно старались. Анна старается вернуть его, делая такие вещи, которых никогда от нее не требовалось. У меня душа болит, когда я наблюдаю, какую она проявляет мягкость, обходительность и такт, а Филипп – сама сдержанность и учтивость. Он чувствует, что должен загладить то, что не признал ее поначалу, но все это ему против шерсти. Если бы они срывались друг на друга или хорошенько поссорились, им стало бы легче, но они продолжают стараться.

– Звучит ужасно, – сокрушенно сказала Лилла.

Милли Армитедж состроила гримасу, которую ей запретили корчить еще в десятилетнем возрасте. Гримаса эта делала ее необычайно похожей на жабу и лучше всяких слов передавала ощущение дискомфорта от домашнего уклада Джослинов. Затем она сказала:

– Для Лин будет очень тяжело, если они переедут в город. Она преданна Анне – по крайней мере, была. Я не знаю, насколько эта преданность сохранилось, но она считает, что должна быть ей преданной, и это будет рвать ее на части. Рано или поздно они неминуемо встретятся. Я не думаю, что Анна что-нибудь знает, – не думаю, что это пришло бы ей в голову. Она видит Лин такой, какой та была до войны – просто маленькой школьницей, помешанной на ней. А Лин, со своей стороны, ничего не выдаст. Она будет заставлять себя навещать Анну и дружить с ней, потому что считает, что так правильно, а если она считает что-то правильным, то будет это делать. У нее нет защитной брони – ей будет очень больно. А я не могу видеть, когда ей больно, – вот почему говорю все это.

– И что?

Милли Армитедж порывисто выбросила вперед руку.

– Вот почему я так рада насчет Пелама Трента. Не то чтобы я ожидаю чего-то серьезного – он немного староват для нее.

– Он не кажется старым.

– Лет тридцать семь, я бы сказала. Но это не имеет значения. Это настоящая божья благодать, что есть кто-то, кто ее обожает, водит в разные места, развлекает, занимает ее свободное время. Я не предполагаю, что из этого что-то получится, но он ей нравится и он поможет ей преодолеть тяжелые времена.

Разговор завершился, как и начался, Пеламом Трентом.

Глава 16

Мисс Нелли Коллинз уселась в углу пустого купе третьего класса. Она надеялась, что кто-нибудь еще сюда войдет – кто-нибудь приятный. Ей никогда не нравилось путешествовать в пустом купе, потому что, конечно, всегда был шанс, что появится кто-нибудь не очень приятный. В детстве она слышала историю о сумасшедшей, которая села в купе, где ехала подруга ее тети Крисси, и всю дорогу от Суиндона до Бристоля заставляла эту женщину есть морковь и репу. Подруга тети Крисси получила после этого очень тяжелое нервное расстройство, и хотя это случилось по меньшей мере пятьдесят лет назад, а данный местный поезд от Блэкхита до вокзала Ватерлоо останавливался слишком часто, чтобы дать какому-нибудь злоумышленнику достаточную свободу действий, мисс Нелли все же опасалась. Она сидела очень прямо, в своем лучшем костюме, выходной шляпке и меховом шарфе, который берегла для особых случаев, потому что он начинал немного линять и было неизвестно, как долго он еще протянет, тем более при нынешних ужасных ценах на мех. Костюм ее был довольно яркого голубого оттенка, потому что, когда Нелли Коллинз была молодой, кто-то сказал ей, что она должна подбирать одежду в тон своим глазам. Этот человек женился на другой, но она осталась неизменно приверженной этому цвету. Шляпа ее действительно была черной. С детства мисс Коллинз внушали, что черная шляпка – это признак настоящей леди, однако эта могла похвастаться еще голубой лентой, не вполне в цвет костюма, и букетиком цветочков – в тон. Из-под довольно широких полей торчали поблекшие кудряшки, которые некогда были цвета спелой пшеницы, однако теперь стали такими же потрепанными и пыльными, как августовское жнивье. В молодости кожа у нее была как яблоневый цвет, но все осталось в прошлом. Только глаза были все такими же поразительно голубыми.

Когда она уже начала думать, что никто не войдет, с полдюжины каких-то людей прошли мимо кондуктора, проверявшего билеты. Двое мужчин прошли в соседнее купе. Мисс Коллинз вздохнула с облегчением. Ей показалось, что у них чересчур жизнерадостный вид и что один из них не вполне твердо стоит на ногах. Оставались коренастая матрона с двумя детьми и женщина с маленькой стройной фигуркой в черном матерчатом жакете с меховым воротником, знававшим лучшие времена.

Семейство проследовало вслед за двумя мужчинами, а маленькая женщина в немодном жакете прошла дальше. Мисс Коллинз очень надеялась, что она подсядет к ней. Она даже приоткрыла дверь и позволила себе что-то вроде улыбки. И вот, одновременно с тем как поезд тронулся, дверь открылась и леди в черном вошла в купе и села в противоположном углу[6], после чего встретилась глазами с приветливым взглядом мисс Коллинз и услышала, как та сказала:

– О боже, вы едва не опоздали.

Вошедшей женщиной была мисс Мод Сильвер. По первой профессии она была гувернанткой и до сих пор походила на гувернантку, но вот уже немало лет в уголке ее аккуратного профессионального удостоверения значились слова «Частные расследования». Частью ее профессии являлась общительность. Своим профессиональным успехом она в немалой степени была обязана тому, что людям было удивительно легко с ней говорить. Она не отталкивала чопорностью, не настораживала многословными излияниями. Если существовала золотая середина между этими двумя крайностями, то можно было сказать, что она устойчиво ее придерживалась. Сейчас, мягко и дружелюбно, она заметила, что всегда очень досадно опоздать на поезд («но мои часы не в порядке, поэтому пришлось понадеяться на настенные часы в столовой племянницы, которые, боюсь, не вполне надежны, как она дала мне понять»).

Именно такое начало разговора мисс Коллинз, безусловно, не могла оставить без внимания.

– Вы гостили у племянницы? До чего приятно.

Мисс Сильвер покачала головой. На ней была довоенного образца черная фетровая шляпа, но с обновленной лентой, а букетик фиалок пережил только одну зиму.

– Не гостила. Я приезжала на ленч, и мне было бы очень жаль пропустить этот поезд, потому что я приглашена на чай в Лондоне.

Мисс Коллинз смотрела на нее с завистью. Ленч с племянницей, а затем приглашение на чай – как весело это звучало.

– До чего приятно, – повторила она. – Я часто думала, как хорошо иметь племянниц, которых можно навещать, но у нас в семье были только мы с сестрой и ни одна не вышла замуж.

Мисс Сильвер кашлянула.

– Брак может быть очень счастливым, но может быть также очень несчастным.

– Но, должно быть, так приятно иметь племянниц. Не так ответственно, как иметь детей, если вы понимаете, что я хочу сказать, но достаточно, чтобы почувствовать, что у вас кто-то есть.

Улыбка мисс Сильвер была сдержанной. Если бы она навещала свою племянницу Этель Буркетт, то отреагировала бы гораздо сердечнее, но племянницу Глэдис она всегда была склонна считать избалованной и этот сегодняшний визит никак не изменил ее мнения. Более молодая, чем Этель, и гораздо более хорошенькая, Глэдис оказалась также значительно состоятельней, будучи замужем за вдовцом вдвое старше ее, с изрядной практикой в качестве адвоката. Мисс Сильвер не могла, конечно, сказать это постороннему человеку, но в глубине души она считала Глэдис не намного надежнее, чем часы в ее столовой. И Глэдис также позволяла себе относиться покровительственно к Этель и ее мужу, который был всего лишь банковским служащим, и к ее детям, к которым мисс Сильвер глубоко привязалась. Вместо объяснений она открыла свою сумку и вынула оттуда толстый серый чулок, который вязала для Джонни Буркетта.

– Конечно, – сказала мисс Коллинз, – растить детей – это большая ответственность; неважно, родственники они тебе или нет. Мы с сестрой воспитывали одну маленькую девочку, и, будь она жива, я могла бы ездить ее навещать – почти как если бы она была моей племянницей.

Мисс Сильвер выказала сдержанное сочувствие.

– Она умерла?

– Думаю, что да. – В тоне мисс Коллинз сквозила неуверенность. Скулы ее немного порозовели. – Видите ли, у нас с сестрой был очень изысканный маленький бизнес. Я до сих пор им владею – магазин для рукоделия, а также игрушки и календари на Рождество. У нас был свой дом, и когда наша мать умерла, мы стали сдавать первый этаж – очень милым тихим людям с маленькой девочкой лет трех-четырех, никаких хлопот с ними. Мы полюбили этого ребенка – знаете, как это бывает. И когда миссис Джойс умерла – ну что нам было делать? Мы не могли выставить бедного мистера Джойса вон – он был совсем сломлен горем. И дошло до того, что мы, можно сказать, стали растить Энни. Я полагаю, люди, конечно, толковали, но Кэрри была изрядно старше меня и, в конце концов, ну надо же быть человечными, не так ли? Ведь никто из его благородных родственников не побеспокоился о нем, когда он остался в таком положении.

Спицы мисс Сильвер звякали друг о дружку, чулок быстро крутился туда-сюда. Взгляд ее выражал внимание. Когда мисс Коллинз умолкла, то получила сочувственно-поощрительное:

– В самом деле?

– Ни разу его не навестили, – с чувством произнесла Нелли Коллинз. – Он вечно говорил о них, потому что, видите ли, если бы его отец честно поступил с его матерью, мистер Джойс был бы баронетом с прекрасным состоянием, а не клерком в транспортной конторе, и, казалось бы, те, кто занял его место, должны были бы проявить хоть каплю участия – но нет, только не они. Двенадцать лет он занимал наш первый этаж, и – хотите верьте, хотите нет – никто ни разу к нему не приехал: родственники, я имею в виду – до самого его последнего вздоха.

– А после его смерти кто-то приехал?

Мисс Коллинз утвердительно тряхнула головой.

– Она назвалась двоюродной сестрой.

Мисс Сильвер опять слегка кашлянула.

– Мисс Тереза Джослин, я полагаю.

– О! – воскликнула мисс Коллинз несколько растерянно. – О! Я ничего не сказала… я уверена, что даже не помышляла…

Мисс Сильвер улыбнулась.

– Вы упомянули имя Джойс и назвали имя Энни. Вы должны меня простить, если я не смогла удержаться и сложила два и два. Газеты много писали о возвращении леди Джослин, после того как ее оплакивали в течение трех с половиной лет, и о том факте, что особа, похороненная под ее именем, была незаконной родственницей семьи по имени Энни Джойс, удочеренной Терезой Джослин.

Мисс Коллинз была совершенно ошеломлена.

– Я уверена, что никогда бы не сказала ни слова, если бы только думала… Имя, должно быть, просто вырвалось у меня непроизвольно. Я бы ни за что не раскрыла тайну – после того как дала слово и все такое!

– После того как дали слово?

Мисс Коллинз кивнула.

– Джентльмену, который позвонил мне и назначил встречу с леди Джослин. Он не назвался, и я спрашивала себя, не был ли это сэр Филипп – потому что, конечно, мы читаем о баронетах, но я никогда ни с одним из них не разговаривала, если только сейчас это был не он.

Мисс Сильвер слушала с большим вниманием.

– Прошу вас, что он сказал?

– Понимаете, я написала леди Джослин… надеюсь, это не кажется вам навязчивым с моей стороны…

– Я уверена, что вы никогда бы не позволили себе быть навязчивой.

Мисс Коллинз благодарно кивнула.

– Ну, я подумала, что имею право. После того как вырастила Энни.

– Что он сказал?

– Я написала ей, сказала, кто я такая, и попросила разрешения приехать и повидаться с ней, чтобы услышать что-нибудь о бедной Энни, и, конечно, я ждала ответа и гадала, что она ответит. А потом позвонил тот джентльмен. Когда моя сестра болела, я поставила в доме телефон, и та леди, что живет теперь на первом этаже, платит за него половину, так что это не так уж дорого, и с тех пор как умерла Кэрри, я не была так уж одинока, зная, что можно позвонить друзьям, если захочется. Поэтому я написала вверху письма телефонный номер, и он позвонил мне, как я уже сказала. Но он не называл никаких имен – только сказал, что леди Джослин со мной увидится и не могу ли я приехать на вокзал Ватерлоо без четверти четыре и держать в левой руке газету, чтобы он меня узнал.

Газета лежала аккуратно сложенная рядом с ней. Глаза мисс Сильвер на миг обратились к ней, а затем вернулись к мисс Коллинз. В них было написано самое благодарное внимание.

– Конечно, как я ему сказала, это совершенно излишне, потому что если леди Джослин настолько похожа на бедную Энни, что сэр Филипп не мог отличить одну от другой, то я узнаю ее в первый же момент, как только увижу. А он сказал: «О, в самом деле?» – а я ответила: «Разумеется, узнаю, потому что в одной из газет был портрет леди Джослин и я бы узнала ее где угодно». Из-за схожести с Энни, понимаете ли, – те же самые черты лица, а это такая вещь, которая не меняется. С того самого времени, как я стала о ней заботиться, когда ей было пять лет, у Энни были эти самые черты. Вы знаете, некоторые маленькие девочки сильно меняются: в один год они толстенькие, на другой – похудеют, так что их с трудом можно узнать, но не Энни – у нее были характерные черты лица, а черты не меняются. И у леди Джослин такие же. Поэтому я сказала тому джентльмену: «Хорошо, я буду держать газету, хотя в этом нет необходимости, потому что я узнаю ее повсюду».

Мисс Сильвер продолжала смотреть все так же заинтересованно.

– Что он сказал на это?

Нелли Коллинз подалась вперед. Она наслаждалась. Ее жизнь была уединенной и замкнутой. Она очень скучала по Кэрри. Миссис Смитерс, которая занимала комнаты у нее на первом этаже, любила поговорить, но она никогда не хотела слушать. У нее восемь детей, все были замужем или женаты и проживали в разных частях света, так что поток семейных новостей никогда не иссякал: рождения, болезни, помолвки, несчастные случаи, повышения, крестины, похороны, удачные и неудачные происшествия, школьные призы, крушение бизнеса, пагубное увлечение зятя стриптизершей – всему этому не было конца, и Нелли порой находила это несколько устрашающим. Чистым бальзамом на душу был рассказ своей собственной истории этой спокойной заинтересованной леди, которая, похоже, не хотела ничего другого, кроме как слушать.

Поезд уже не раз останавливался, но никто не входил в их купе. Мисс Коллинз доверительно наклонилась вперед и сказала:

– Ну и он спросил меня, сильно ли тот портрет похож на Энни, и я сказала – да, похож. А он спросил, как, на мой взгляд, могла бы я отличить одну от другой – ну то есть леди Джослин от Энни, вы понимаете. И я сказала, что по портрету – нет, не смогу, но если бы мне пришлось увидеть их обеих, я бы довольно быстро отличила. Он спросил: «Как?» – и я сказала: «Ну, это очень просто!» И тогда он засмеялся и сказал: «Что ж, вы сможете отличить леди Джослин, когда ее увидите». Очень приятный джентльмен по голосу, и я подумала, может, это сэр Филипп. Как вы думаете, это мог быть он?

Мисс Сильвер кашлянула.

– Я, право, затрудняюсь сказать.

Нелли Коллинз явно порадовало бы, если бы ее поддержали в мысли, что она говорила с баронетом. Она почувствовала легкое разочарование и продолжила, чтобы заглушить его:

– Я бы подумала, что это он. Возможно, я смогу спросить леди Джослин, когда увижу. Как вы думаете, удастся мне это сделать?

– О да.

– Я думаю, это действительно мог быть он, судя по тому, что он спросил меня, рассказывала ли я кому-нибудь о том, что ей написала, и попросил никому не говорить, что я поеду с ней встретиться. Он сказал, что они пережили ужасные времена со всеми этими репортерами. Так звучит, что это мог быть сэр Филипп, не правда ли?

Серый чулок проворно завертелся. Мисс Сильвер промолвила:

– Да.

– Так что, конечно, я пообещала, что не скажу никому ни слова, и не сказала – даже миссис Смитерс. Это та леди, которая занимает у меня первый этаж – тот, который раньше занимали Джойсы. Она неплохая женщина, но нельзя не признать, что она болтушка, а сплетни так легко распространяются.

– Вы совершенно правы. Я думаю, вы поступили очень мудро, что не стали говорить с ней об этом. – Мисс Сильвер кашлянула. – Вы только что сказали, что могли бы всегда уверенно отличить Энни Джойс от леди Джослин. Скажите, вы имели в виду какую-то особую примету – нечто, что может безошибочно идентифицировать мисс Джойс?

Нелли Коллинз сделала неопределенное движение головой. Как бы там ни было, она осадила себя, крепко сжала губы и откинулась на сиденье. Через некоторое время она сказала:

– Я ничего такого не говорила.

– О нет – конечно, нет. Я только думала о том, каким трудным может быть достоверное опознание. Газеты были очень сдержанны, но мне кажется, что членов семьи не сразу удалось убедить в том, что возвратившаяся женщина именно леди Джослин. В этом случае всякое особое знание, которым вы обладаете, могло бы быть очень ценным.

Впервые за много лет Нелли Коллинз почувствовала, что ее считают важной персоной. От этого у нее немного закружилась голова и щеки явно зарделись.

– Именно это я ему, в сущности, и сказала. «Меня не обмануть, – говорю я, – ни за что на свете». Он рассмеялся, очень приятно, должна заметить, и сказал: «Вы очень категоричны, мисс Коллинз», это меня так зовут, Нелли Коллинз. А я ответила: «Конечно», но не сказала ему почему. Только это само собой разумеется, когда ты растишь ребенка с пяти лет, и моешь его, и одеваешь, и все делаешь. Так что если есть что-то, что надо знать, то ты это знаешь, – не так ли?

Мисс Сильвер уже собралась сказать: «Да, конечно», когда поезд еще раз затормозил. Но на сей раз платформа была переполнена людьми. Не успел он остановиться, как дверь рывком открылась и несколько человек втиснулись в купе, не только занимая свободные сидячие места, но и все остальное пространство.

Мисс Сильвер убрала свое вязанье, а Нелли Коллинз подхватила свою газету. Дальнейший разговор стал невозможен.

Но когда они прибыли на вокзал Ватерлоо, мисс Коллинз, уже на платформе, обернулась, чтобы учтиво попрощаться с мисс Сильвер.

– Всегда так приятно иметь хорошего собеседника в путешествии. Быть может, мы еще встретимся, если вы поедете навестить свою племянницу.

Мелкие, аккуратные черты мисс Сильвер выразили вежливый отклик. Было крайне маловероятно, что она повторит свой визит к Глэдис – по крайней мере, в обозримом будущем, – но она не считала необходимым об этом говорить.

– Я живу совсем недалеко от станции. Любой вам укажет: магазин «Дамское рукоделие», лавандовые и синие занавески. А меня зовут Коллинз – Нелли Коллинз.

Мисс Сильвер ничего не оставалось, как отплатить ответной любезностью, а Нелли Коллинз тут же открыла сумку и нашла карандаш с бумагой.

– Пожалуйста, запишите ваши координаты. Я так плохо запоминаю имена.

Мисс Сильвер написала свое имя четким, разборчивым почерком. После секундного размышления она прибавила и адрес – Монтегю-Мэншнс, 15, Вест-Лиам-стрит.

Мисс Коллинз засунула клочок бумаги за маленькое зеркало в кармашке сумки и несколько бурно пожала спутнице руку.

– Я так надеюсь, что мы еще встретимся!

Мисс Сильвер ничего не ответила. Немного хмурясь, она зашагала по платформе. Впереди в толпе маячил букетик ярко-синих цветов на шляпке Нелли Коллинз. Он появлялся, исчезал и вновь появлялся, как нечто подпрыгивающее на волнах в зыбком море. Вскоре она потеряла его из виду. В самом деле, на платформе было очень людно, много американских и канадских солдат. Французских моряков в их очень привлекательных шапочках, больше походящих на шотландские береты, с красным помпоном на макушке. И поляков – забавно было видеть их довольно смуглые лица на фоне очень светлых волос. Все было весьма интересно и совершенно космополитично. Мисс Сильвер бросила взгляд на большие часы и увидела, что уже без десяти четыре. Опуская взгляд, она в последний раз мельком увидела в толпе букетик цветов на шляпке Нелли Коллинз. А может, это был не он. Точно было не разобрать.

Глава 17

Мисс Сильвер продолжила свой путь. К ее приятному предвкушению грядущего чаепития примешивалось то, чему она с трудом могла бы подобрать название. Ее заинтересовала Нелли Коллинз, очень заинтересовала. Ей бы хотелось присутствовать при ее встрече с леди Джослин. Что самое неприятное в маленьком росте – твой обзор в толпе ограничен, печально ограничен. Только себе мисс Сильвер призналась бы, что ее недобор в дюймах может быть помехой. В сущности, толпа была единственным местом, где она этот недостаток ощущала. В остальных обстоятельствах она всегда держалась с большим достоинством и находила в нем вполне адекватную поддержку.

Она вошла в комнату, в которой беседовали трое или четверо людей, и была тепло принята хозяйкой, Дженис Олбени, носившей до недавнего времени фамилию Мид.

– Гарт не поспеет к чаю, но просит передать от него привет, и он так сожалеет, что с вами не встретится… Мистер и миссис Мергатройд… А это Линделл Армитедж – она наша кузина.

Мергатройды были оба громадны. Веселый и жизнерадостный мистер Мергатройд засмеялся и сказал:

– Что за кузина, миссис Олбени?

Дженис тоже рассмеялась. Ее головка с коротко подстриженными кудрями сияла в электрическом свете. Глаза блестели под стать прическе.

– Лин – очень близкая родственница.

Мисс Сильвер обменялась с ней рукопожатиями и начала вежливые расспросы о полковнике Олбени, о шестимесячном младенце, которого крестили Майклом в честь изобретателя харшита[7], и о тетушке полковника Олбени мисс Софи Фелл. Похоже, Гарт был на хорошем счету и очень занят в военном министерстве – «Конечно, он приходит домой очень поздно», – а Майкл находился в Борне с мисс Софи. «Для него это лучше, чем быть в Лондоне. А я езжу туда-сюда. Мне посчастливилось заполучить мою собственную старую няню, так что я работаю здесь неполный день и ухаживаю за Гартом».

Зашли еще двое или трое гостей. Мисс Сильвер очень скоро узнала, что мисс Армитедж служит в женской вспомогательной службе военно-морских сил Великобритании, что она болела и сейчас находится в отпуске по болезни, но очень хочет вернуться к службе.

Мисс Сильвер доброжелательно посмотрела на Линделл и сказала:

– Вы должны извлечь максимум из своего отпуска. Приятно проводимое время пролетает на удивление быстро, не правда ли?

– О да…

Мисс Сильвер поняла, что для Линделл Армитедж время не пролетает ни быстро, ни приятно. Она была бледна, под глазами лежали тени. Конечно, она болела, но никакая болезнь не придает девичьим глазам такого страдальческого выражения. Мисс Сильвер было грустно это видеть.

– Вы гостите у друзей? – спросила она.

– У кузины. Вообще-то она мне не совсем кузина. Просто тетя, которая меня вырастила, является также и ее тетей, потому что Лилла замужем за ее племянником Перри Джослином. – Дойдя до этих слов, она оборвала себя, улыбнулась немного застенчиво и сказала: – Звучит ужасно запутанно, не так ли?

Мисс Сильвер бодро ответила:

– Семейные связи всегда трудно объяснить постороннему. Вы сказали, что фамилия вашей кузины Джослин?

– Да.

– Боже милостивый, вот это совпадение. Так случилось, что я возвращалась сегодня в город с некоей мисс Коллинз, которая собиралась встретиться с леди Джослин.

Линделл, без сомнения, удивилась и даже немного испугалась.

– С леди Джослин?

Мисс Сильвер неодобрительно кашлянула.

– А что, она тоже родственница?

– Да… она жена моего кузена Филиппа.

Это было сказано очень просто, и только когда слова были произнесены, Линделл поняла, что это неправда. Филипп был ее кузеном не больше, чем Перри, но при том что было очень просто объяснить, кто такой Перри, она затруднилась определить Филиппа. Между ней и Филиппом не было двоюродного родства, но убери это определение – и останется слишком много других уз. Она не могла произносить его имя, чтобы не чувствовать, как эти узы тянут ее за душу.

Мисс Сильвер, внимательно наблюдая за ней, почувствовала, что задела за что-то живое и причинила девушке боль. Человек менее наблюдательный и менее чувствительный вообще бы этого не заметил. Это было нечто легчайшее, мимолетнейшее – не по своей сути, а потому, что в этом девушка не признавалась даже себе.

Почти без паузы Линделл вдруг сказала:

– Но Анна не может сегодня ни с кем встретиться – по крайней мере, мне так кажется. Они как раз переезжают в новую квартиру на Тентерден-гарденс. Она сегодня днем перевезла вещи из Джослин-Холта и переехала сама. Лилла Джослин, та кузина, у которой я гощу, уехала помогать ей распаковывать вещи. Я не понимаю, как может она поехать на встречу с мисс Коллинз.

– Мисс Коллинз определенно рассчитывала встретиться с мисс Джослин… – Мисс Сильвер помолчала и прибавила: —…под часами на вокзале Ватерлоо.

Линделл посмотрела на нее в некотором замешательстве. Она была сбита с толку и удивлена. Мысленным взором она видела узкую полоску света, золотой проволокой пробивающуюся из-за полуприкрытой двери. Она слышала, как чей-то голос сказал: «Вы могли бы с тем же успехом позволить мне самой написать Нелли Коллинз». Это мог быть голос Анны, но она не была уверена. И какой-то человек ответил: «Не вам судить об этом». Необъяснимое чувство страха и стыда, которое накатило на нее в том коридорчике позади парикмахерского зала, возникло снова. Ее пронизал легкий озноб. Она сказала:

– Не хотите ли еще чаю? Позвольте вашу чашку.

После этого вошел кто-то еще. Девушке уже не пришлось сесть рядом с мисс Сильвер. Когда она проходила мимо, ею завладела миссис Мергатройд, которой требовалось, чтобы кто-нибудь слушал, что она говорила о своей дочери Эдит и ее поистине необыкновенном малыше. И все это продолжалось, и продолжалось, и продолжалось – плавным бесконечным потоком, и единственное, что требовалось делать в ответ, – это кивать с понимающим видом и время от времени говорить: «Как чудесно!» У Линделл была в этом большая практика. Она, собственно говоря, не могла вспомнить времени, когда бы не знала Мергатройдов. Менялось лишь то, что мистер и миссис Мергатройд с каждым годом делались все толще и толще, несмотря на военное время, и так же постоянно возрастали достоинства Эдит.

Линделл сидела, внимательно глядя на лицо миссис Мергатройд, большое, круглое и белое, порой слишком напоминавшее ей сдобную лепешку.

Миссис Мергатройд считала ее очень хорошей слушательницей. Она была признательна Линделл и в добрейшей манере похлопывала ее рукой, когда наконец не появился Пелам Трент и не увел Линделл на мюзикл «Танцующие годы».

Глава 18

Квартира, которую сняли Джослины, была меблированной. Они расположились в ней почти с такой же легкостью, как если бы она была их собственной и они просто возвратились после краткого отсутствия. Филипп, глубоко несчастный и настроенный мыслями только на свою новую, требующую особого внимания работу, все еще находил невероятным, что три с половиной года во французской деревне развили в Анне организаторский талант, которого он определенно в ней не предполагал. Девушка, которая просто бросала свою шляпку, свое пальто, свой шарф там, где находила для себя удобным, превратилась в женщину, которая при минимальной помощи слуг содержала их квартиру в сияющей чистоте. Девушка, которая могла, вероятно, вскипятить чайник и, может быть, сварить яйцо или картофель, превратилась в женщину, которая готовила восхитительные обеды из продуктов военного времени. Когда он предложил привезти в город миссис Ремидж, она не пожелала об этом и слышать:

– Она будет здесь ужасно несчастна. Да в этом и нет нужды – я умею готовить.

– С каких пор? – спросил Филипп и получил в ответ ясный, твердый взгляд серых глаз.

– С тех пор как я пожила во Франции, милый. Прекрасное место для того, чтобы многому научиться, ты не находишь?

Эта маленькая сцена оставила после себя такой привкус, который сам по себе почти не ощущается, но остается в виде послевкусия. В целом дела шли легче, чем в Джослин-Холте. Им не приходилось сидеть вместе в ужасной пародии на solitue a1 deux[8]. У Филиппа всегда находилась работа, которую надо было закончить дома. Он мог привести с собой какого-нибудь приятеля. Анна встречалась со своими подругами. Она много звонила по телефону, приглашая одних на ленч, других – на чай, связывая нити, которые были оборваны почти четыре года назад. Ее активность стала большим облегчением для Филиппа. Чем полнее была жизнь Анны, тем менее напряженными становились их взаимоотношения. Меньше всего он желал бы, чтобы ее мысли и интересы сосредоточивались на его работе. Эта работа была строго секретной и не давала общего поля для ведения разговоров, но в любом случае он держал свои личные дела за запертой дверью.

К несчастью, Анна этого не чувствовала. Как видно, ее воспитывали на простой аксиоме: «Всегда говори с мужчинами об их работе – они это любят». Судя по тому, что он когда-либо слышал о ее матери, та была как раз из тех женщин, что проповедуют подобные вещи. Наконец он был вынужден резко сказать:

– Я не могу говорить о моей работе. И в любом случае это смертельно тебе бы наскучило.

Она посмотрела на него с оттенком укоризны.

– Не наскучило бы, правда. Но… ты имеешь в виду… она… секретная?

Он нахмурился и сдержанно произнес:

– Большая часть штабной работы конфиденциальна. В любом случае я занимаюсь ею весь день и мне бы не хотелось говорить о ней.

– Я думала, мужчины любят говорить о своей работе.

Он перевернул страницу «Таймс» и ничего не ответил.

Это был их первый вечер в квартире. Это был также тот вечер, в который Нелли Коллинз не вернулась домой.

Утром миссис Смитерс позвонила в полицию.

– Моя квартирная хозяйка, мисс Коллинз… она не вернулась домой. Я, право, не знаю, что и думать.

В полицейском участке сержант Браун стал ее расспрашивать.

– Как долго она отсутствует?

– Она ушла вчера после полудня! – сердитым голосом сказала миссис Смитерс. – Весьма бесцеремонно… вот так оставить меня одну в доме! И ее магазин не открыт. Конечно, не мое дело его открывать и не мое дело забирать ее молоко, только в военное время трудно ожидать, чтобы я позволила ему пропасть даром.

– Нет, конечно, – ответил сержант Браун, а затем спросил: – Когда миссис Коллинз ушла?

– Вчера после полудня. Ушла в своем лучшем костюме и сказала, что собирается встретиться со знакомой. Ничего не говорилось насчет того, что она не вернется или заночует в городе, чтобы я не волновалась, – ничего похожего! А сейчас уже десять часов и никаких сведений, где она и вернется ли, и я считаю, что это просто непорядочно по отношению ко мне!

Миссис Смитерс говорила так раздраженно, что сержант Браун предположил:

– Возможно, с ней произошел несчастный случай.

– Тогда почему она так прямо не скажет? – возмущенно вопросила миссис Смитерс.

К тому времени как повесить трубку, сержант Браун почувствовал некоторую жалость к миссис Коллинз. Это должен быть действительно несчастный случай. Чтобы миссис Смитерс утихомирилась, он принялся обзванивать лондонские больницы. Когда оказалось, что ни в одной из них ничего не знают о пожилой леди в ярко-синем костюме и черной шляпке, украшенной букетиком голубых цветов, он позвонил в Скотленд-Ярд.

Глава 19

Мисс Сильвер привыкла испытывать почтительную благодарность не только за успех, сопровождавший ее профессиональную деятельность, но и за скромный комфорт, который этот успех ей приносил. Отчасти ее благодарность проистекала из того факта, что она расценивала свою деятельность как право срывать замыслы злодеев и служить торжеству Правосудия, которое она определенно писала с большой буквы. В ее работе было немало случаев, когда она помогала невиновным. Она с великодушным удовольствием вспоминала такие случаи. В одном из них фигурировали Гарт и Дженис Олбени[9].

На следующий день после ее поездки в Блэкхит мисс Сильвер сидела возле уютного яркого огня в своей квартире в Монтегю-Мэншнс. Она почти закончила чулок для Джонни Буркетта, который вязала в поезде. Как только эта пара будет закончена, ей предстояло начать другую, поскольку она обещала своей племяннице Этель три пары на Рождество. До чего удачно, что она сделала хороший запас этой шерсти, прежде чем была введена карточная система. Не то чтобы она ожидала чего-то подобного – ах боже мой, нет! – но просто слишком хорошо помнила настораживающую цену вязальной шерсти во время и непосредственно после предыдущей войны и, соответственно, приняла меры предосторожности. Поэтому она могла взять на себя ответственность за чулки Джонни, не чувствуя, что обкрадывает его братьев – Дерека и маленького Роджера, которым тоже понадобятся чулочки на зиму.

За вязанием она с удовлетворением оглядывала свою комнату. Очень удобную, очень уютную, со вкусом обставленную. Превалирующим цветом был оттенок синего, во времена юности мисс Сильвер известный как переливчато-синий. Плюшевые шторы, которые так хорошо чистились и которые она еще не задернула; ковер, который был повернут таким образом, чтобы потертый кусок пришелся под книжный шкаф; обивка на викторианских креслах с ножками из орехового дерева – все они были этого оттенка. Большой письменный стол с двумя тумбами ящиков был из того же самого глянцевитого желтого дерева, что и кресла, и этот же цвет повторялся в кленовых рамах гравюр, украшавших стены. Тут были «Мыльные пузыри» Джона Милле, «Пробуждение души» Джеймса Сента, «Черный брауншвейгский гусар», «Повелитель горной долины» Эдвина Ландсира. Другая подборка картин этих викторианских любимцев украшала ее спальню, при этом однообразия удавалось избежать, время от времени обменивая картины между этими двумя комнатами. На каминной полке, на книжном шкафу и на столике между окнами стояли многочисленные фотографии, большей частью оправленные либо в серебро, либо в серебряную филигрань. Здесь было множество младенцев, множество молодых матерей, множество маленьких мальчиков и девочек, среди которых неоднократно попадался высокий молодой человек в военной форме. Здесь были не только родственники, но большей частью просто люди, которым она помогла на службе Правосудию, и дети, которые могли бы никогда не родиться, если бы не эта служба. То была не просто портретная галерея – то был отчет о достижениях.

Сама мисс Сильвер сидела в домашнем платье, ее густые волосы мышиного цвета были очень аккуратно собраны сзади, а спереди уложены в высоко взбитую кудрявую челку, введенную в моду покойной королевой Александрой. После тридцати лет забвения эта прическа лет десять назад пережила возвращение, но вне зависимости от ее современности или старомодности мисс Сильвер продолжала укладывать волосы именно таким образом, аккуратно поддерживая прическу невидимой сеточкой. Что касается остального, на ней было шерстяное платье оливкового цвета с маленьким жилетом из драпированного кружева и глухим воротничком, поддерживаемым по бокам кусочками китового уса. Юбка была приличествующей длины, но позволяла видеть очень аккуратные лодыжки и ступни мисс Сильвер, обтянутые черными шерстяными чулками, и вышитые бисером домашние туфли, где и каким образом добытые, только она сама могла бы сказать. Оливковое платье было украшено брошью из мореного дуба, изображающей розу, с жемчужиной посредине. На тонкой золотой цепочке крепилось пенсне, используемое в редких случаях при чтении очень мелкого шрифта, но поскольку такие случаи бывали очень редки, очки были прикреплены слева на платье старомодной брошью в виде орденской пряжки, усыпанной жемчужинами.

При звуке телефонного звонка она повесила чулок на ручку кресла и подошла к письменному столу. Подняв трубку, услышала, как знакомый голос произносит ее имя:

– Мисс Сильвер? Говорит сержант Эббот из Скотленд-Ярда. Я бы хотел приехать и встретиться с вами, если можно.

– Конечно, – радушно ответила мисс Сильвер.

– Что, если прямо сейчас – вас это устроит?

– Абсолютно.

Она успела добавить к чулку еще примерно три четверти, когда сержанта сыскной полиции Эббота проводили в комнату, где его ожидал прием, достойный уважаемого молодого родственника. То, что его чувства к мисс Сильвер были полны почтительности и самого теплого расположения, было очевидно. По отношению к ней его надменная, холодная манера обращалась в восхищение, а в холодных голубых глазах появлялся оттенок теплоты. В остальном же это был высокий элегантный молодой человек, выпускник привилегированной частной школы и полицейского колледжа. Старые друзья все еще называли его Фаг[10] – прозвищем, возникшим из-за неумеренного употребления им в школьные годы масла для волос. Он по-прежнему носил длинные и аккуратно зачесанные назад волосы. Его темный костюм был превосходного покроя, а безукоризненного фасона обувь – безупречно начищена. В публичном месте мисс Сильвер обращалась бы к нему как к сержанту Эбботу, но в частном пространстве своей квартиры он был «мой дорогой Фрэнк». Если подающий надежды молодой человек из Скотленд-Ярда смотрел на нее снизу вверх, с благоговением, приправленным толикой юмора, то она в свою очередь рассматривала его как очень многообещающего ученика.

Они обменялись комплиментами, после чего сели. Мисс Сильвер снова взялась за свое вязание.

– Чем могу быть полезна вам, Фрэнк? – осведомилась она.

– Сам не знаю. Кое-чем, я надеюсь. Пожалуй, даже многим. – Он вынул записную книжку, достал из нее клочок бумаги и, наклонившись вперед, положил ей на колени. – Вы, случайно, не узнаете вот это?

Мисс Сильвер отложила вязанье и взяла в руку обрывок. Он представлял собой грубый треугольник с неровно оторванным основанием длиной около двух дюймов, две же остальные стороны были совершенно ровными. Явно это был уголок листка почтовой бумаги. Сторона клочка, на которую она смотрела, была пустая. Она перевернула бумажку, и там из-за основания треугольника, выступали расположенные один над другим обрывки слов: «…вер», «…ншнс», «…ам-стрит». Она внимательно рассматривала их. Второе из этих двух слов, или фрагментов, было сильно смазано.

– И что? – сказал Фрэнк Эббот.

Мисс Сильвер привычно кашлянула.

– Это мое имя, мой адрес и мой почерк. Если бы вы не узнали этого, едва ли бы вы пришли ко мне.

Он кивнул.

– Вы записали их для кого-то. Не могли бы вы вспомнить, кто это был?

Она опять принялась за вязание. Клочок бумаги лежал у нее на коленях. Глаза ее были устремлены на него, в то время как спицы звякали.

– О да.

– Вы совершенно уверены?

Ее покашливание несло в себе оттенок укора.

– Я бы не сказала вам, что помню, если бы не была уверена.

– Знаю, это так. Но дело важное. Не расскажете ли, кому вы дали этот адрес, когда и при каких обстоятельствах?

Мисс Сильвер перенесла внимание с бумажного треугольника на лицо гостя.

– Вчера я ездила в Блэкхит. На обратном пути я была в купе наедине с некоей мисс Нелли Коллинз. Она рассказала мне, что держит небольшой магазинчик для рукоделия недалеко от станции Блэкхит и что едет в город встретиться с кем-то, кто, как она надеется, сможет сообщить ей сведения о молодой женщине, за которой она присматривала, когда та была ребенком, и которой, как она считает, сейчас уже нет в живых. У нее была договоренность о встрече на вокзале Ватерлоо без четверти четыре. Когда мы прощались, она пригласила меня навестить ее, когда я снова буду в Блэкхите. Я ответила тем, что назвала ей свое имя. Она попросила меня его записать, что я и сделала. Умоляю, Фрэнк, скажите, что с ней случилось.

– Вы добавили свой адрес. Почему вы это сделали? Была ли на то личная причина или… профессиональная?

– Почему вы это спрашиваете?

В светло-синих глазах что-то блеснуло.

– Потому что я бы хотел знать, написали ли вы незнакомке свои имя и адрес, потому что почувствовали к ней расположение и хотели повидать ее еще раз, или потому, что вы подумали, что ей может понадобиться ваша профессиональная помощь.

Мисс Сильвер кашлянула.

– Это было, я думаю, не столь определенно, как вы говорите. Умоляю, скажите мне, бедная женщина мертва?

– Боюсь, велика вероятность, что это так. В данный момент тело еще не опознано. Возможно, мне придется просить вас…

Мисс Сильвер наклонила голову.

– Вам лучше подумать, разумно ли это. Она дала мне свой адрес и упомянула, что у нее есть жилица – некая миссис Смитерс. Возможно, будет лучше, если формальное опознание будет исходить от нее. Я бы, конечно, с готовностью опознала свою попутчицу, но, возможно, окажется благоразумнее, если это будет сделано приватно. Думаю, это дело может оказаться очень серьезным, Фрэнк. Я бы хотела, чтобы вы рассказали мне о нем побольше. Где было найдено тело и этот клочок бумаги?

– Вы написали ей свое имя и адрес на клочке почтовой бумаги. Вы видели, куда она его положила?

– Безусловно. Она открыла сумку и вложила его в кармашек за маленькое зеркальце. Умоляю, где он был найден?

Сержант Эббот все еще медлил с ответом на этот вопрос.

– Ваша миссис Смитерс позвонила сегодня утром в местную полицию и уведомила нас, дав описание мисс Коллинз и ее одежды. Ни в одной из лондонских больниц ее не оказалось. Миссис Смитерс, которая подняла тревогу, сказала, что мисс Коллинз поехала в Лондон встретиться с какой-то безымянной знакомой. Она могла неожиданно заночевать у этой знакомой. По сути, миссис Смитерс было совершенно неважно, так это или нет. У нее есть свой ключ, и она обходится без посторонней помощи. В Блэкхите явно решили, что мисс Коллинз отправилась на увеселительную прогулку. Люди поступают так каждый день и не могут представить, почему кто-то должен волноваться и беспокоиться по этому поводу. Ну так вот, сегодня вечером мы получили донесение от полиции Руислипа.

Мисс Сильвер переспросила:

– Руислип?

– На линии Хэрроу.

– Я знаю, где это находится, Фрэнк. Скажите, что это за донесение?

– Несчастный случай на дороге. Тело было найдено в переулке – пожилая женщина в голубом костюме и потертой черной шляпе с букетиком голубых цветов. Она попала под колеса – они проехались по ней. Поскольку был сильный мороз – никаких поддающихся идентификации отпечатков шин. Полицейский врач говорит, что она была мертва по меньшей мере двенадцать часов. Переулок очень пустынный и безлюдный. Не удивительно, что тело пролежало там столько времени. Обнаружил его мальчик, который доставляет газеты. Он ехал на велосипеде. Говорит, что ничего не трогал, только соскочил с велосипеда, посмотрел и сразу же направился в полицейский участок, куда прибыл в половине восьмого.

Мисс Сильвер перестала вязать.

– Продолжайте.

– Тело лежало посредине, немного ближе к левой стороне дороги, по диагонали; ничком, руки выброшены вперед – вполне естественная поза. Шляпа слетела с головы и лежала примерно в ярде от тела, справа. Сумка, тесно прижатая к телу, – слева. Внутри сумки – простой платок, карандаш и кошелек, содержащий однофунтовую банкноту, одиннадцать шиллингов и шесть пенсов серебром, немного меди и обратная половинка билета третьего класса до Руислипа…

Мисс Сильвер перебила его:

– В какую сторону она предположительно двигалась – в направлении станции или от нее?

– От станции. Переулок, где ее нашли, находится в доброй миле от станции. По поводу сумки. В ее боковом кармашке было разбитое зеркало и, судя по всему, ничего больше, но констебль, который занимался этим делом, порезал палец о стекло и подумал, что осколки зеркала лучше из сумки вынуть. Он и нашел среди них этот клочок бумаги.

Последовало минутное молчание. Мисс Сильвер опять взялась за вязание.

Фрэнк Эббот продолжил рассказ. Если она хотела что-то сказать, то сказала бы. Если не хотела говорить, было бесполезно ждать. Он знал свою мисс Сильвер.

– Обрывки слов на бумаге указали мне на вас еще прежде, чем я увидел почерк. Лэм велел мне вас проведать.

Мисс Сильвер склонила голову.

– Надеюсь, старший инспектор Лэм в добром здравии?

Фрэнк мысленно представил себе своего начальника, возмущенно взирающего на него и говорящего возмущенным голосом: «Черт бы побрал эту тетку! Дорожная авария аж в Миддлсексе, и на тебе – она и там нарисовалась! О да, поезжай повидай ее, если хочешь, и вполне возможно, что привезешь какой-нибудь очередной бред сивой кобылы!» Фрэнк отогнал приятное видение и заверил мисс Сильвер, что шеф находится в отменном здравии.

– Весьма достойной человек, – сказала мисс Сильвер, быстро перебирая спицами. – Как, вы предполагаете, был оторван угол от бумаги, на котором я написала свой адрес?

– А какой величины был первоначальный листок?

– Он был в половину листа почтовой бумаги, который она вынула из своей сумки.

– Вы видели, как она убирала его в кармашек, за зеркало. Вы заметили, было ли зеркало разбито?

– Не могу сказать. Верхний край был цел, но эти маленькие зеркальца очень легко бьются. И сама сумка была не новая. Она определенно находилась в употреблении с довоенного времени. Такого фасона сумок сейчас не купишь. Я думаю, весьма маловероятно, что зеркало было целым.

– В таком случае уголок мог застрять и оторваться, когда вытаскивали половинку листа. Но тогда бы это заметили, не так ли?

Мисс Сильвер позвякивала спицами.

– Кто бы заметил, Фрэнк?

– Тот человек, который счел, что стоит забрать эту бумажку. Он не мог не заметить, что кусочка недостает, – как по-вашему?

– Разве что это делалось в темноте.

Фрэнк Эббот присвистнул.

– После несчастного случая, вы имеете в виду?

– После убийства, – ответила мисс Сильвер.

На сей раз он не присвистнул. Похожие на льдинки голубые глаза чуть сузились.

– Убийства?

– Разумеется.

– Что заставляет вас так думать?

Мисс Сильвер кашлянула.

– Вы сами так не считаете?

– Не было ничего, что навело бы меня на такую мысль.

Она улыбнулась.

– У вас есть обыкновение обсуждать обычную дорожную аварию столь подробно?

– Пожалуй, нет. Меня привел сюда ваш почерк, и как только мы начали беседовать, я почувствовал уверенность, что у вас есть какой-то козырь в рукаве.

Почти не меняя выражения лица, мисс Сильвер ухитрилась передать тот факт, что она не очень-то довольна этой фигурой речи.

Фрэнк Эббот заискивающе улыбнулся, стараясь вернуть ее расположение.

– Он ведь есть… не так ли?

Чулок Джонни проворно завертелся.

– Мисс Коллинз много говорила в поезде. Мы были одни в купе. Она назвала мне имя особы, с которой собиралась встретиться. Она также сказала мне, что обещала не разглашать эту информацию. Вы можете счесть странным, что она вдруг решила сообщить об этом кому-то, кого совсем не знала, но назвав непреднамеренно другое имя – то, что, по ее мнению, я знать не могла…

– А вы это имя узнали?

– Да. Поняв это, мисс Коллинз, видимо, решила, что уже не имеет значения, расскажет ли она мне остальное.

– Какое имя она упомянула?

Мисс Сильвер заговорила медленно, тщательно подбирая слова:

– Она рассказала мне, что в течение ряда лет заботилась о маленькой девочке. Когда ребенку исполнилось пятнадцать лет, отец умер и ее забрала себе женщина из той семьи, с которой девочка была связана незаконным родством. Это было лет десять или одиннадцать назад. Именно рассказывая мне это, она непроизвольно назвала фамилию Джойс, а говоря о ребенке, употребила имя Энни.

Лицо Фрэнка Эббота изменилось.

Мисс Сильвер кашлянула.

– Я вижу, что имя говорит вам то же, что и мне: Энни Джойс. Мисс Коллинз не ставила имя и фамилию рядом. Она говорила в одном случае о мистере Джойсе, а в другом – о ребенке по имени Энни. Она живет одна и, будучи явно очень взволнованной, испытывала желание выговориться – она была переполнена сознанием своей связи с нашумевшим в газетах делом и с нетерпением ждала встречи, которая была ей назначена. Как только она обнаружила, что я узнала фамилию Джойс, то рассказала мне об этом.

– Что она вам рассказала?

Мисс Сильвер помолчала.

– Как и всякий другой, мисс Коллинз читала газеты и, конечно, поняла, что возвращение леди Джослин означает наступившую три с половиной года назад смерть Энни Джойс. Я думаю, она могла быть расстроена, но к огорчению примешивалась изрядная доля возбуждения, поскольку она вела очень скучную, будничную жизнь. Сестра, с которой они делили жилище и которая, как я догадываюсь, доминировала над ней, умерла, квартирантка занята собственными семейными перипетиями. Мисс Коллинз решилась написать леди Джослин и попросить о встрече якобы для того, чтобы услышать все, что можно, о смерти Энни, но на самом деле, как я думаю, потому что увидела шанс связать себя с делом, которое привлекает большое внимание. – Она помолчала и затем прибавила: – Я уверена, что мысль о шантаже не приходила ей в голову.

Фрэнк Эббот воскликнул:

– Шантаж… мисс Сильвер!

– Я вам сказала, что дело это, возможно, очень серьезное.

Он пригладил назад волосы, и так уже сиявшие как зеркало.

– Серьезное? Господи боже… продолжайте.

Мисс Сильвер слегка нахмурилась в ответ на эту форму обращения. Она была снисходительна к молодым людям, но ее опыт гувернантки оставил у нее ощущение, что она ответственна за их манеры.

– Я уже сказала о своем убеждении, что у бедной мисс Коллинз не было такого намерения, но боюсь, что она могла создать совершенно ложное впечатление у того человека, который ей звонил.

– Какого человека?

– Имя не было названо. Мисс Коллинз сказала мне, что написала леди Джослин, смею предположить, в Джослин-Холт, но не получила от нее ответа. Вместо этого ей позвонил некий джентльмен. Он не назвался, но заявил, что говорит от имени леди Джослин. Мисс Коллинз была, я думаю, под впечатлением от того, что говорила с сэром Филиппом, поскольку никогда – так она сказала – не беседовала раньше с баронетом. Я рассказываю это вам для того, чтобы вы могли понять ее умонастроение – очень бесхитростное, удивленное и взволнованное.

– Филипп Джослин… интересно… – Лицо сержанта выражало сомнение и подозрительность.

Мисс Сильвер звякала спицами.

– Совершенно верно, дорогой Фрэнк. Но с другой стороны… Я чувствую, нам следует пока воздержаться от суждения.

Он кивнул.

– Итак, кто-то позвонил мисс Коллинз. Что он сказал?

– Он спросил ее, говорила ли она кому-нибудь о своем письме по поводу Энни Джойс. Она сказала, что нет. Он назначил ей встречу с леди Джослин под часами на вокзале Ватерлоо вчера без четверти четыре. Она должна была держать в левой руке газету, с тем чтобы ее можно было легко узнать. Именно в этом месте мисс Коллинз совершила, боюсь, весьма печальную ошибку. Она сказала мужчине, с которым говорила, что узнала бы леди Джослин повсюду, даже если та настолько похожа на Энни. И после этого она стала объяснять, что никогда не будет введена сходством в заблуждение. Я не точно передаю вам ее слова, поскольку она говорила очень сумбурно, и рассказываю только суть. После того как она сказала, что видела портрет леди Джослин в газетах, мужчина спросил, отличила бы она ее от Энни, и она ответила, что по картинке – нет, но если бы пришлось увидеть обеих, то узнала бы. Он спросил: «Как?» – и она сказала: «Ну, это очень просто!» Именно в тот момент, когда она рассказала мне это, я почувствовала легкое беспокойство. Это было не мое дело, но я не могла отделаться от мысли, что мисс Коллинз поступила неблагоразумно, взяв такой тон. Даже при повторении ею этих слов ее намерение намекнуть на какое-то особое знание было совершенно очевидным. Я спросила ее, как она может быть уверена, что всегда отличит Энни Джойс от леди Джослин – не было ли, например, какой-то особой приметы, с помощью которой можно было бы уверенно опознать мисс Джойс. Я сказала, что семья не сразу убедилась в том, что к ним вернулась именно леди Джослин, поэтому всякое особое знание, которым обладает мисс Коллинз, могло бы оказаться очень важным.

– Вы так сказали?

– Да, Фрэнк. И когда я это сказала, она заговорила в очень возбужденной манере. Боюсь, она, бедняжка, была обрадована и польщена мыслью, что является обладательницей важной тайны.

– Что она сказала?

– Я приведу вам ее собственные слова как можно точнее. Вот они: «Именно это я ему, в сущности, и сказала. «Меня не обмануть, – говорю я, – ни за что на свете». На что джентльмен приятно рассмеялся и сказал ей, что она очень самоуверенна, а она ответила, что уверена, но не объяснила почему. Но мне она сказала, что когда растишь ребенка с пяти лет, и моешь его, и одеваешь, и все делаешь, то, само собой, будешь знать все, что положено. Я не знаю, как много она бы еще рассказала, потому что в этот момент поезд остановился и вошла толпа людей. Мы больше не разговаривали на частные темы, но на платформе она обернулась и пригласила меня навестить ее, когда в следующий раз я буду в Блэкхите, а я записала для нее свое имя и адрес.

Фрэнк Эббот с острым интересом ждал продолжения.

– Да, а почему вы это сделали?

Мисс сложила руки на вязанье.

– Я подумала, что она была неосмотрительна. И боялась, что она, возможно, создала ложное впечатление. Я сочла вероятным, что она может оказаться в трудной ситуации. Я подумала, что вряд ли у нее есть кто-то, с кем ей захочется посоветоваться, и что ей может понадобиться совет. Что-то вроде этого, Фрэнк, но, пожалуй, не так определенно. Трудно не быть благоразумным, когда событие уже произошло.

С минуту он молчал. Потом сказал:

– Вкратце так… Нелли Коллинз обладала, или притворялась, что обладала, какой-то особой информацией об Энни Джойс. Если Энни Джойс мертва, эта информация не представляет ни малейшего интереса ни для кого – если только Джослины не имеют каких-то оставшихся сомнений относительно того, действительно ли выжила именно леди Джослин. В этом случае они были бы рады прямым доказательствам и благодарны Нелли. Тут нет возможного мотива для убийства. С другой стороны, если та, что выжила, – Энни Джойс, а леди Джослин мертва уже три с половиной года, как и написано на надгробии, тогда женщина, которая заняла ее место, должна играть по очень высокой ставке – она, очевидно, считает, что добилась успеха. И тут вдруг появляется Нелли Коллинз со своим «Я мыла ее и одевала, и уж кому о ней знать, как не мне?». Никакой более сильный мотив и не требуется.

– Верно, – сказала мисс Сильвер.

– Но ей звонил и договаривался о встрече мужчина…

– Да – от имени леди Джослин.

– Вы совершенно уверены, что Нелли Коллинз так сказала?

– Совершенно уверена, Фрэнк.

Он отодвинул стул и встал.

– Тогда ставлю миллион к одному, что у леди Джослин имеется совершенно несокрушимое алиби.

Глава 20

Анна Джослин открыла входную дверь своей квартиры. И с удивлением посмотрела на стоящих перед нею двух мужчин. Один из них, массивный, средних лет, был похож на мощную колонну, другой, элегантный молодой человек, уместнее выглядел бы в гостиной.

Представившись старшим инспектором сыскной полиции Лэмом, первый мужчина перешагнул порог, наскоро представил своего спутника как сержанта сыскной полиции Эббота и голосом, не вполне утратившим свой первоначальный деревенский акцент, заметил:

– Быть может, вы позволите нам переговорить с вами, леди Джослин?

Прошло несколько мгновений, прежде чем она шевельнулась. На лестничной площадке, откуда они вошли, было почти темно, холл квартиры был освещен только лучами, падавшими из полуоткрытой двери гостиной. Если она повернется, ей придется подставить лицо свету. Но она должна повернуться, а не то они поймут, что она испугана. Испугана… как может слово описать это ощущение, что всему настал конец? Она сделала усилие, заставляя свое тело прийти в движение, и тело подчинилось. Произошла лишь маленькая заминка, перед тем как она повела посетителей к той полуоткрытой двери гостиной.

Они вошли в приятную комнату. Свет лился с потолка из лаликовского плафона[11]. В другом сосуде того же мастера, из очень тяжелого стекла, с дизайном в виде птиц, клюющих фрукты, находился большой букет темно-бежевых хризантем. Задернутые занавеси были из парчовой ткани медового цвета. Из-за них свет в комнате имел чуть золотистый оттенок. Вся цветовая гамма была выдержана в тонах между медовым и желтовато-коричневым.

На леди Джослин было голубое платье и две нитки замечательного жемчуга. Она сказала:

– Вы хотели меня видеть… – и осеклась.

Притворяться не было смысла. Всякий, кто не был круглым дураком, заметил бы ее испуг, а ни один из этих мужчин дураком не был, даже пожилой, со своей тяжелой полицейской фигурой и флегматичным красным лицом. Она сделала рукой легкий обезоруживающий жест, который старый Лэм заклеймил про себя как иностранный.

– Вы сочтете меня очень глупой – но вы так меня напугали. Видите ли, я больше трех лет провела во Франции, в оккупации, а когда на протяжении трех лет полиция означает гестапо, не так-то легко… – Она снова осеклась и сказала с улыбкой: – Мои нервы сыграли со мной шутку. Чем могу быть вам полезной? Присаживайтесь, пожалуйста.

Они сели. Свет лился прямо на них. Фрэнк Эббот окинул хозяйку беглым взглядом. Красивая женщина… находится в напряжении… очень быстро нашлась с объяснением, но, возможно, она и вполне искренна. Ars est celare artem[12] – но если это было искусство, он снимает перед ним шляпу. Конечно, быть может, ей и нечего скрывать. То, что гестапо могло подействовать на нервы девушки в оккупированной стране, не нуждалось в пояснениях.

Лэмб выждал, пока молчание надежно установится, после чего заговорил:

– Сожалею, что мы вас напугали. У меня есть основания полагать, что вы можете оказать нам некоторое содействие в отношении того дела, которое мы расследуем.

– Дела? Я… конечно… все, что смогу… но я не понимаю…

Старший инспектор Лэм, не обращая внимания, продолжал. Его глаза, которые непочтительному сержанту так настойчиво напоминали бычьи, флегматично уставились на нее с таким выражением, будто она была чем-то вроде кресла или софы. Они не выказывали никакого уважения к тому факту, что она молода, красива, очаровательна и зовется «леди Джослин». Он просто смотрел на нее. С таким же успехом она могла бы быть старой уборщицей, дверным косяком или кошкой. Своим грубоватым деревенским голосом он произнес:

– Нам доложили об этом деле как о несчастном случае на дороге. Погибшая была опознана своей квартиранткой как мисс Нелли Коллинз, хозяйка магазина женского рукоделия в Блэкхите. Вы ее знали?

Фрэнк Эббот увидел, как природный цвет исчез с лица леди Джослин. Остались два пятна румян и алый рот, нарисованный губной помадой. Макияж был нанесен так умело, что до этого было трудно сказать, где заканчивалось естество и начиналось искусство. Теперь даже искусства не осталось. Пятна цвета выделялись на обесцвеченной коже точно грубая мазня на восковой маске. Фрэнк увидел не только это свидетельство шока, но и то, как напряглись ее шейные мышцы. Из-за этого она смогла твердо произнести единственное слово, которое ей требовалось:

– Нет.

– Вы не знали мисс Коллинз?

– Нет.

– Никогда о ней не слышали?

Фрэнк Эббот быстро посмотрел на лежащие на коленях руки Анны Джослин. Обычно руки подводили больше всего. Он повидал много женских рук, которые выдавали то, что скрывало лицо. Но руки Анны Джослин не выдавали совершенно ничего. Они не цеплялись одна за другую и не сжимались в кулаки, а спокойно лежали на коленях – либо непринужденно, повинуясь превосходному контролю.

– Да, слышала – она мне написала.

Главный инспектор Лэм сидел как изваяние, тоже положив руки на колени. Свою шляпу-котелок он оставил на сундуке в прихожей, но пальто просто расстегнул, не снимая. Взгляд его так и прирос к лицу леди Джослин, но при этом оставался ничего не выражающим. С него можно было бы делать фотографический портрет – один из тех бесстрастных снимков, на которых глава семьи сидит, уставившись в камеру пустыми глазами, с полным отсутствием мыслей.

– Можете вы мне сказать, почему она это сделала? – спросил он.

– Она хотела со мной увидеться.

– Какую причину она привела в обоснование своего желания с вами увидеться, леди Джослин?

Та сделала долгий, глубокий вдох. Если до этого у нее был шок, то он проходил. Краски возвращались на ее лицо.

– Простите… я веду себя глупо… вы действительно меня испугали. На самом деле все очень просто. Я полагаю, вы читали в газетах, что моя семья считала меня погибшей. Под моим именем была похоронен другой человек – женщина по имени Энни Джойс. Она была моей незаконнорожденной родственницей – собственно говоря, кузиной, – и мы были очень похожи. Мисс Коллинз знала Энни, когда та была маленькой девочкой. Она написала и сообщила, что очень ее любила, и спросила, не может ли приехать и повидаться со мной. Она хотела узнать о ней побольше.

– Понимаю. Какой ответ вы ей дали?

– Ну, боюсь, что я не ответила на письмо.

– Вы на него не ответили?

– Нет. На самом деле оно пришло только несколько дней назад, и я была очень занята переездом. Мы только что вселились в эту квартиру.

– Когда вы вселились, леди Джослин?

– Вчера.

– Вчера? И вы переехали из…

– Из Джослин-Холта – это в графстве Суррей. Мой муж служит в военном министерстве. Он считал, что дорога в город и обратно занимает у него слишком много времени.

– Вчера… – Лэм застрял на этом слове. – В таком случае где вы были вчера днем?

– Утром я следила за тем, как наши вещи перевозятся из Джослин-Холта, и после раннего ленча сама поехала вслед за ними. На эту квартиру я приехала около трех часов и провела остаток дня и вечер, разбирая вещи.

– Кто-нибудь был с вами?

– Я привезла из Джослин-Холта одну из своих горничных. Я не держу ее здесь, потому что это молодая сельская девушка, но она помогала мне вчера и оставалась на ночь. Я отослала ее сегодня днем.

– Будьте любезны назвать нам ее имя и адрес.

– Айви Фоссетт. Она сейчас в Джослин-Холте.

Фрэнк Эббот записывал вопросы и ответы. Он записал и имя служанки.

Лэм продолжал:

– Вы выходили из квартиры после того, как приехали сюда… во сколько, вы сказали?..

– Без десяти три. Нет, я больше не выходила.

– Вы не ездили на вокзал Ватерлоо, чтобы по договоренности встретиться с мисс Коллинз?

– Нет, конечно, не ездила… у меня не было с ней никакой договоренности. Я вообще не выходила.

– Может кто-нибудь, помимо Айви Фоссетт, подтвердить это?

Краска сильнее прилила к щекам Анны Джослин. Вид у нее был озадаченный.

– Я не понимаю, что вы имеете в виду. Прямо около трех приехала моя кузина миссис Перри Джослин. Она осталась на чай и помогла мне распаковаться.

– Как долго она пробыла?

– Почти до семи часов.

– Можете вы сообщить мне ее адрес?

Эббот записал адрес.

Внезапным жестом Анна Джослин протянула руки вперед.

– Почему вы задаете мне все эти вопросы? Какое имеет значение, выходила я или нет? У меня не было с мисс Коллинз никакой договоренности, но что, если бы даже и была?

Лэм продолжал бесстрастно смотреть на нее.

– Мисс Коллинз находилась под впечатлением, что у нее была договоренность встретиться с вами под часами на вокзале Ватерлоо вчера без четверти четыре дня.

– Но это бессмыслица…

– Она приехала из Блэкхита, чтобы прийти на эту встречу, леди Джослин.

– Но она не могла… меня там не было. Я была здесь, в этой квартире, распаковывала вещи. Я даже ей не писала. Как она могла иметь со мной договоренность?

– Существуют другие способы договориться, кроме как по почте. Существует телефон, леди Джослин. Мисс Коллинз указала свой номер телефона в верхней части того письма, которое она вам написала, не так ли?

– Я не знаю… могла указать… я, право, не заметила.

– Могу я взглянуть на письмо?

– Ну… боюсь, я его не сохранила.

И вновь на лице инспектора не отразилось никакого выражения.

– Вы его не сохранили. Но вы на него не ответили… не так ли?

Последовал еще один из ее жестов – легкий, грациозный, немного иностранный.

– Ну, понимаете, она держит магазин. Я запомнила название… я могла написать и позднее. Сказать вам правду, я отнюдь не была уверена, что хочу ей писать. Право, мне было нечего ей сообщить об Энни. Все это родство с Джойсами было… неприятным. И я подумала, что мисс Коллинз, возможно… ну, просто ищет сенсаций. Если бы вы знали, сколько писем мы получили от людей, вовсе нам не знакомых!

– Значит, вы уничтожили это письмо. Можете вспомнить его содержание?

– Думаю, да. Это была, в сущности, пустая болтовня – все о том, как она любила Энни, и не могла бы она приехать и увидеться со мной, потому что хочет узнать все о ее скорбной кончине, – в таком духе.

– Письмо содержало какие-то особые сведения об Энни Джойс?

– Я не понимаю, о чем вы.

– Были ли там намеки, что автор может опознать Энни Джойс?

На миг ее глаза встретились с его глазами – холодные, исполненные удивления.

– Нет… конечно, нет. Какое странное предположение! Как могла она опознать Энни Джойс? Ведь она мертва.

– Вы имеете в виду, что Энни Джойс мертва? Или вы хотите сказать, что мертва мисс Коллинз, которая могла бы ее опознать?

Она перевела дыхание.

– Почему вы так говорите?

– Потому что я хотел бы знать, леди Джослин.

– Энни Джойс мертва, – ответила она гораздо тише, чем говорила до этого.

– И Нелли Коллинз тоже, – очень серьезно прибавил Лэм.

Глава 21

– Я говорил вам, что у нее окажется несокрушимое алиби.

Откинувшись на стуле, Фрэнк Эббот ожидал реакции мисс Сильвер. Реакция эта была едва различима. Мисс Сильвер начала второй чулок для Джонни и почти уже завершила резинку в верхней части. Не останавливая движения спиц и не меняя выражения лица, она ответила:

– Вы, естественно, спешите дать мне знать, что были совершенно правы.

Он забавным жестом раскинул руки.

– Достопочтенная наставница!

Мисс Сильвер позволила едва заметной улыбке тронуть ее губы.

– Когда прекратите болтать чепуху, Фрэнк, быть может, продолжите рассказывать мне о леди Джослин. Все это очень интересно.

– Ну, когда мы вышли от нее, шеф спросил меня, как я ее расцениваю. Он имеет обыкновение это делать, и когда ты ему рассказываешь, он не проронит ни слова. Он может считать твое мнение вздором или думать, что оно первый сорт, но ни за что не признается – только спрячется за своим каменным выражением, а потом воспользуется случаем, чтобы основательно тебя осадить. Мне кажется, что этот нагоняй находится в прямой зависимости от того значения, какое он придает твоему мнению, – по сути, чем больше пренебрежение, тем, значит, выше комплимент. Я выслушивал начальственные замечания по поводу опасностей самомнения все время, пока мы спускались по лестнице.

Мисс Сильвер кашлянула.

– Пожалуйста, ответьте, как вы расценили леди Джослин.

– А… так вот это очень интересно. Мне кажется, шеф тоже так подумал – отсюда и его морализаторство. Она сама открыла нам дверь, и будь мы гестаповцами с вываливающимися из всех карманов смертными приговорами, она не могла бы в большей степени быть захваченной врасплох.

Мисс Сильвер снова кашлянула.

– В конце концов, она прожила при гестапо более трех лет.

– Она так нам и сказала. Взяла быка за рога, объяснила, что мы ее ужасно напугали, и провела нас в комнату, где едва не потеряла сознание, когда шеф упомянул, что мы пришли задать вопросы о мисс Нелли Коллинз, которая умерла. Не помню, чтобы кто-то был так близок к обмороку, но удержался. А удержалась она только потому, что так пожелала. Она сделала над собой такое усилие, что больно было смотреть, – это было похоже на то, как сжимается стальная пружина. И у нее это получилось. Но по-настоящему удивительным было разделение усилий – мышцы шеи были сильно напряжены, но лежавшие на коленях руки оставались вполне расслабленными. Только вот что это значило? Она была ужасающе испугана, когда нас увидела, но успешно преодолела этот испуг. Потом шеф сообщил ей, что Нелли Коллинз мертва, и это едва ее не свалило. Я присягну, что она этого не знала и что это явилось для нее ужасным ударом. Почему? Она была испугана еще до того, как узнала о смерти Нелли Коллинз. Затем она слышит о ее смерти и едва не теряет сознание. Я хочу знать почему. Если она заранее не чувствовала вины, откуда этот первоначальный испуг? Если чувствовала вину уже заранее, почему этот последующий шок? Что ей с того, что Нелли Коллинз погибла на дороге? Что ей Гекуба, что она Гекубе[13]?

Мисс Сильвер молча смотрела на него.

– Энни Джойс могла бы иметь две веские причины для шока. Облегчение, чьи проявления часто сокрушительны, или привязанность – она могла действительно любить Нелли Коллинз.

– Энни Джойс… – проговорил он.

Спицы звякали.

– Конечно, мой дорогой Фрэнк. Необычный интерес к Нелли Коллинз сильно наводит на мысль, что выжила именно Энни Джойс, а не Анна Джослин. У леди Джослин не было бы причины опасаться особых сведений, которыми могла бы обладать Нелли Коллинз. Энни Джойс, выдающая себя за Анну Джослин, должна иметь все основания их бояться. Я не могу придумать никакой возможной причины, почему смерть Нелли Коллинз на дороге должна потрясти леди Джослин. Новость об этом была бы для нее не более чем новостью о смерти человека, с которым никогда не встречался. Такие вещи происходят каждый день и пропускаются мимо ушей лишь с мимолетным сочувствием. Мы говорим: «Как печально!» – и больше об этом не думаем. Если смерть Нелли Коллинз вызвала такое сильное потрясение, как вы описали, я вынуждена прийти к заключению, что этот шок возник у Энни Джойс.

Он смотрел на нее с проникновенным интересом. Основой их отношений было то, что каждый восхищался другим и подстегивал мысль другого. В ее присутствии все мыслительные процессы сержанта ускорялись и улучшались, а мысли становились объемными. Он сказал:

– Если это так, ваша вторая причина, боюсь, не подходит. Смертью Нелли Коллинз она была потрясена явно не потому, что ее любила. Это было видно за версту – такое не пропустишь. Шеф продолжал говорить о гибели этой женщины, но в репликах леди Джослин не было ни следа любви и привязанности. Конечно, если она Энни Джойс, ей бы не захотелось выказывать никаких специфических чувств, но если бы там что-то было, думаю, я бы это ухватил. А все, что я заметил… ну, это нелегко облечь в слова, но больше всего подходит слово «безразличие» – искреннее безразличие к Нелли Коллинз как к человеку в сочетании с парализующим шоком при известии о ее смерти. Так скажите, как эти две вещи сочетаются друг с другом? Они там были – я готов в этом поклясться.

Мисс Сильвер кивнула:

– Да, это очень интересно. При допущении, что леди Джослин – это Энни Джойс, напрашивается логический вывод, что в Нелли Коллинз она видела угрозу. Я говорила вам о своем опасении, что бедняжка могла подвергнуться риску неверного истолкования. Конечно же, ее телефонный разговор с неизвестным мужчиной, который заявил, что действует от имени леди Джослин, мог дать ему основание бояться с ее стороны шантажа. Нет ничего опаснее, чем попытка дилетанта шантажировать опытного преступника. Я совершенно уверена, что у мисс Коллинз не было такого намерения, но, боюсь, создавалось очень сильное впечатление, что ее дальнейшее существование находится под угрозой. Я должна обратить ваше внимание на этого неизвестного мужчину. Ясно, что он знал о письме мисс Коллинз леди Джослин – та, вероятно, передала письмо в его руки. Это объяснило бы то поведение леди Джослин, которое вас озадачивает. Если по-прежнему делать допущение, что она Энни Джойс, то появление полиции, естественно, было для нее очень тревожным. Когда к этой естественной тревоге добавляется неожиданное известие, что Нелли Коллинз убита – а в сложившихся обстоятельствах не подлежит сомнению, что она была убита, – потрясение должно было быть очень сильным. Вполне возможно и даже крайне вероятно, что она не ведала о том, что замышляется. Она могла полагать, что с Нелли Коллинз обойдутся как-то иначе – отговорят от встречи с ней, убедят, что она ничего не приобретет от этой встречи, отвратят от всяких попыток наладить эту бесперспективную связь. Потрясение от того, что она обнаружила себя замешанной в убийстве, вполне могло произвести эффект, который вы так ярко описали.

– Да, так могло быть, – кивнул он. – Думаю, ясно, что сама она не присутствовала, так сказать, при травле зверя.

Мисс Сильвер чопорно поджала губы.

– Неприятная метафора, Фрэнк.

– Приношу свои извинения – вы поняли, что я имел в виду. Девушка из Джослин-Холта, Айви Как-Ее-Там, говорит, что приехала в город с леди Джослин и не покидала ее больше чем на минуту или две, пока обе не отправились спать около одиннадцати. Все двери в квартире были открыты, и хозяйка со служанкой перемещались из одной комнаты в другую, распаковывая и расставляя вещи. Миссис Перри Джослин прибыла около трех, и они продолжили работу втроем. Она оставалась до семи часов, когда леди Джослин пошла на кухню и начала готовить ужин. Айви говорит, что она отличная кухарка, но мне кажется, что, по ее мнению, это немного infra dig[14]. Сэр Филипп пришел в половине восьмого. После ужина он работал в своем кабинете, а Айви и леди Джослин продолжали разбирать вещи. Миссис Перри Джослин подтверждает эти показания – говорит, что была там до начала восьмого. И она, и Айви говорят, что леди Джослин не покидала квартиры. Ну, что касается активного участия в преступлении, эти показания ее обеляют. Она может отчитаться за все время после полудня до вечера и за весь вечер до одиннадцати часов, когда все три человека, находившиеся в квартире, пошли спать. Медицинское заключение утверждает, что Нелли Коллинз была мертва задолго до этого. В качестве главной убийцы леди Джослин, или, если предпочитаете, Энни Джойс, отпадает. Но это очень просто: убийца, несомненно, тот приятный джентльмен, которого мисс Коллинз хотела бы считать баронетом. Нам остается только его найти.

Маленькие, не поддающиеся определению глаза мисс Сильвер встретили его взгляд вспышкой юмора.

– Вы, случайно, не думаете об иголке в стоге сена?

Он рассмеялся.

– Скажите уж лучше о целом сарае сена! Шеф отправил меня выслеживать все, что я смогу отыскать. Пока у нас имеется, во-первых, данное мисс Коллинз описание очень приятного джентльмена и ее предположение, что он может быть Филиппом Джослином, коим он, разумеется, не был. Послушайте, вы с ней говорили, а я – нет. Обоснованно ли допустить, что этот парень, что называется, джентльмен? Я имею в виду, была ли она в состоянии это понять?

– Я склонна думать, что да.

– Потому что, видите ли, это было бы неким ключом – культурный убийца с приятными телефонными манерами. Во-вторых – и здесь мы уже стоим на твердой почве, – этот человек неплохо знаком с Руислипом и его окрестностями. Не думаю, что ее убили там. Думаю, ее перенесли туда после, и скажу вам почему. Переулок, где ее нашли, едва ли не самое подходящее место для того, чтобы тело пролежало там незамеченным в течение всего темного времени суток. А затем взгляните еще раз вот на это.

Он достал треугольный клочок бумаги, оторванный от половины листка, на котором мисс Сильвер написала для Нелли Коллинз свое имя и адрес. Из оборванного края, один под другим, виднелись обрывки слов: «…вер», «…шнс», «…ам-стрит», – при этом второй из обрывков был сильно смазан.

Мисс Сильвер посмотрела на пятно.

– Это пятно меня беспокоит. Как это случилось?

– Я думаю, это было сделано нарочно. Слово смазано, вероятно, влажным носовым платком. Никаких отпечатков пальцев. Знаете, мы оба думали, что этот уголок попал на разбитое стекло и таким образом оторвался. Но теперь я так не думаю – я думаю, что нас пытались в этом убедить. На самом деле, я совершенно уверен, это было сделано намеренно. Потому что в Руислипе есть Каннингем-стрит и есть некая мисс Оливер, которая проживает на этой улице в доме под названием «Суассонз». Теперь вы видите, почему кому-то понадобилось смазать оторванную часть вашего «Мэншнс»? Местные полицейские остроумно связали оторванный кусок адреса с бедной мисс Оливер, которая является в высшей степени респектабельной старой девой и так расстроена мыслью, что ей, возможно, придется опознавать тело или присутствовать при дознании, что ее легко можно было принять за виновную. Бедная леди заверила меня дрожащим голосом, что никогда в жизни не слышала о Нелли Коллинз. Я ей абсолютно верю, но если бы я не узнал ваш почерк, а вы не узнали бы этот клочок бумаги, мы имели бы здесь первоклассный ложный след. А бедной мисс Оливер, возможно, пришлось бы столкнуться с дознанием.

Мисс Сильвер кашлянула.

– Именно так. За всем этим стоит какой-то ловкий ум, Фрэнк.

Он кивнул.

– Что ж, наш культурный джентльмен очень хорошо знает Руислип. Конечно, он мог просто сесть со справочником и искать там, пока не нашел что-то согласующееся с клочком бумаги, но я почему-то так не думаю. Это заняло бы слишком много времени, это не стоило бы затраченных усилий. Я думаю, его просто осенила блестящая идея, он вспомнил мисс Оливер и добавил ее для большей достоверности. В этом деле ощущается дух экспромта.

Мисс Сильвер согласилась. Он продолжил:

– Что ж, культура и Руислип; и то и другое не слишком свежий след. А затем еще леди Джослин. Здесь должна быть какая-то связь, если мы сможем ее найти.

Мисс Сильвер произнесла:

– Связь будет, я думаю, с Энни Джойс…

Фрэнк пригладил назад свои лоснящиеся волосы.

– …Которая оставила Англию больше десяти лет назад и чьи связи и досье скрыты в оккупированной Франции. Только на это надежда!

Глава 22

На следующий день Линделл зашла навестить Анну Джослин. Невозможно оставаться в стороне. Невозможно держаться отчужденно, когда Лилла, которая раньше даже не знала Анну, провела несколько часов, помогая ей распаковывать и разбирать вещи. Даже если больше уже не осталось работы, она, Линделл, что была когда-то у Анны подружкой невесты, должна по крайней мере зайти и повидать ее. Ноги несли Линделл неохотно. Если бы не тот факт, что ее ждут, она могла бы поддаться искушению и повернуть обратно. Нет, это вздор. Она не будет слушать подобные мысли и не позволит им влиять на нее.

На улице было очень холодно. Низкие облака выглядели так, словно из них вот-вот посыплется снег. За каждым углом подстерегал капризный ветер, жаля девушке лицо, колени, ноги в тонких шелковых чулках, стараясь сбросить с головы шляпку. Идти было недалеко, но она устала прежде, чем достигла Тентерден-гарденс.

Казалось бы, приятно войти и окунуться в тепло и золотистый свет гостиной Анны, но что-то удерживало Линделл на ледяной улице. Навстречу ей вышла улыбающаяся Анна, и они расцеловались. То есть Анна подставила прохладную щеку, а Линделл коснулась ее холодными губами, при этом болезненно содрогнувшись всем телом. До этого момента ее любовь к Анне сохранялась в сердце как нечто подлинное и бережно лелеемое, пусть даже одновременно с присутствующей в ней болью. Сейчас же при этом легком прикосновении губ совершенно неожиданно вместо любви обнаружилась пустота – на этом месте больше ничего не было. Она сама не знала, как сильно побледнела, отстраняясь, и каким отчужденно-испуганным был ее взгляд, встретившийся с вопрошающим взглядом Анны.

– В чем дело, Лин? Ты же замерзла. Подойди к огню и обогрейся. Чай готов. Я сейчас принесу чайник.

Когда она вернулась, Линделл уже сняла перчатки. Наклонившись к огню, она подставляла руки теплу. Необычайное ощущение нереальности наполняло ее сознание. Приятная комната, тепло, цветы в лаликовской вазе, знакомый чайный сервиз: серебряный чайник в стиле королевы Анны и яркие чашки с цветочным орнаментом, окаймленные яблочно-зеленой и золотой полосками; Анна в своем голубом платье и жемчуге, с сапфировым кольцом на руке, подарком Филиппа, – все находилось как бы в стороне от нее, в каком-то ярком вакууме. Ничто не проходило к ней оттуда, ничто не передавалось туда от нее.

Она медленно отвернулась от огня, выпила чай, который подала ей Анна, и отломила кусочек кекса. И затем, так же внезапно, это ощущение прошло. Ей опять стало тепло и хорошо в этой комнате, с обогревающим ее огнем камина и Анной, наливающей вторую чашку чая. Это было похоже на выход из ночного кошмара, но она не очень-то доверяла собственному облегчению. Она пила чай и слушала Анну, которая рассказывала, как быстро они обосновались на новом месте.

Вскоре Линделл сказала, ради чего пришла. Она не была уверена, что сможет это сделать, но знала, что это должно быть сделано. Потому что если она этого не скажет, то никогда уже потом не сможет выбросить это из головы, а такие мысли отравляют тебя, если ты держишь их взаперти среди своих мыслей, они отравляют все.

Она поставила чашку на край серебряного подноса.

– Где ты укладываешь волосы, Анна? – просто и прямо спросила она.

Анна Джослин выглядела чуть удивленной.

– Я сделала себе перманентную завивку в Уэст-Хейвене, когда прибыла в Англию. Мне кажется, я тебе говорила. Они делают это совсем не плохо. Конечно, строго говоря, мне не следовало делать завивку, потому что это портит естественные локоны, но мои волосы долго были в жутком состоянии, без надлежащего ухода, а мне не хотелось разгуливать в таком виде, дожидаясь, пока они придут в норму.

Линделл поставила чашку, но продолжала держать руку на краю серебряного подноса, водя пальцем по выгравированному там узору.

– А где ты причесываешься в городе?

– А почему ты спрашиваешь? Хочешь порекомендовать кого-то?

– Нет… просто спросила. Ты знаешь парикмахерскую под названием «Фелис»?

Вот, слово произнесено! Самое трудное – первый шаг. Когда он сделан, дальше пойдет легче. Но она не могла заставить себя взглянуть на Анну. Она смотрела на край серебряного подноса. Капля чая упала туда и высохла. Она образовала маленькое коричневое пятно на блестящей поверхности серебра.

– Не знаю… – сказала Анна. – Кажется, я видела это название. А что?

– Мне как-то довелось проходить мимо. Мне показалось, что я видела, как ты туда заходила. Это было в среду на прошлой неделе.

– Ну, возможно, я и зашла – не знаю. Я захожу во все эти заведения. Я до сих пор не подобрала себе подходящей пудры и подходящей помады и прочего. Все это так трудно, не правда ли?

Линделл подняла глаза. Они видели как в тумане, но Анне Джослин этот сокрушенный взгляд казался обвиняющим.

– Анна… я должна сказать тебе… я думаю, что должна…

Тонкие брови Анны приподнялись.

– В чем дело, дорогая? – сладким голосом проговорила она.

Сладость была похожа на сахарин, она пресыщала и оставляла после себя горький вкус. Анна была рассержена. Но Линделл не отвела взгляд и теперь уже не могла остановиться, что-то вело ее вперед.

– Мне показалось, что я видела, как ты вошла в парикмахерскую, и вошла за тобой. Я не хотела, чтобы ты думала, что я видела тебя и прошла мимо, поэтому я вошла внутрь…

Анна смотрела на нее блестящими от гнева глазами.

– И, вероятно, мы встретились и долго беседовали – в этом твоем сне!

– Нет – тебя там не было.

– Как удивительно!

– Я прошла через магазин при входе. Там были две женщины. Продавщица искала что-то на полке позади прилавка. Никто меня не заметил. Я подумала, что, возможно, ты в одной из кабинок, поэтому прошла в салон. Там была еще одна дверь, в конце. Я открыла ее, не знаю почему. Она вела в коридор с лестницей, идущей вверх, и к другим дверям. Из-за одной из них пробивался свет – она была не совсем закрыта. Я услышала, как ты говоришь: «Вы могли бы с тем же успехом позволить мне самой написать Нелли Коллинз. Она совершенно безобидна». И какой-то человек ответил: «Не вам судить об этом». А я повернулась и выбежала на улицу.

Лицо Анны стало бледным и суровым. Линделл хотелось отвернуться, но она не могла. Глаза Анны удерживали ее взгляд – презрительные, отвергающие не только то, что она сказала, но и ее саму, – ставя ее в один ряд с ничтожными предметами.

– В самом деле, Лин? Вот так история! Ты рассчитываешь, что я в нее поверю?

Линделл ничего не сказала. Ее взгляд был непреклонным и горестным.

Анна рассмеялась.

– Продолжай! Уверена, должно последовать что-то еще. Новый захватывающий отрывок в нашем сериале! Что произошло потом?

– Я пошла домой.

– Я бы сказала, что это спад кульминации.

– Я не была уверена, что это ты, и никогда прежде не слышала о Нелли Коллинз… тогда.

– Нелли Коллинз?

– Да. Я не знала этого имени, когда услышала его в том салоне, но сегодня оно появилось в газетах, потому что она погибла. Ты знала, что она умерла?

– Линделл… что ты хочешь сказать?

– Там говорится, что она приехала встретиться с кем-то на вокзале Ватерлоо без пятнадцати четыре в понедельник. Они дают описание и пишут, что полиция хотела бы получить сведения от любого, кто видел ее или заметил, с кем она встретилась. Она была найдена мертвой в переулке недалеко от станции Руислип на следующий день рано утром, и они хотят знать, как она туда попала, потому что это место совершенно в стороне от ее пути. Она приехала из Блэкхита. Она собиралась встретиться с тобой – не так ли?

Лицо Анны было таким же неприступным, как запертая на засов дверь.

– Ты все это сочинила – этого не было в газетах. Как я могла с ней встретиться? Я была здесь, с Лиллой.

– Да, ты была здесь, с Лиллой. Но она рассчитывала с тобой встретиться. Понимаешь, я познакомилась кое с кем, кто ехал с ней в одном поезде. Она сказала этой женщине, что едет на встречу с тобой. Эта женщина – знакомая Дженис Олбени. Я познакомилась с ней в тот день за чаем. Она спросила, где я живу, и как только я упомянула фамилию Лиллы, она сказала, что это любопытно, потому что она только что ехала из Блэкхита на поезде вместе с некоей мисс Коллинз, которая собиралась на встречу с леди Джослин. И она спросила, не состоим ли мы с леди Джослин в родстве. Я сказала, что состоим, но, очевидно, тут какая-то ошибка, потому что ты переезжаешь на новую квартиру, а Лилла тебе помогает, поэтому ты не можешь встречать кого-то на вокзале Ватерлоо. А она сказала: «Мисс Коллинз определенно надеялась встретиться с леди Джослин – под часами на вокзале Ватерлоо, без четверти четыре».

Лицо Анны оставалось замкнутым, но губы улыбались. Они были яркими от помады, но таким же мог быть цвет гнева. Они выражали презрение. Она сказала:

– Что за вздор! Что все это должно означать?

– Я не знаю.

Она рассказала то, что должна была рассказать, сделала то, зачем пришла. Это привело ее в ужас. Высказанные мысли страшнее невысказанных – они принимают форму. Линделл думала, что сможет от них избавиться. До этого она хоть и со страхом, но цеплялась за надежду, что Анна скажет или сделает что-нибудь такое, что расставит все на свои места. Она не знала, что должна была сказать или сделать Анна. Маленькая трепещущая надежда вырвалась и растаяла.

Анна отодвинула стул и встала. Она спокойно подошла к камину и, опустившись на колени, неторопливо, аккуратно добавила в него пару кусков угля. Затем, не поднимаясь, обернулась и заговорила с Линделл:

– Ты говоришь, что не знаешь, что это должно означать. Так что ты в затруднении, не так ли? Я не понимаю, что сказать по этому поводу. В последнее время мы привлекли к себе изрядное внимание общества – мне бы не хотелось думать, что ты хотела привлечь к нам дополнительное внимание. Ты раньше говорила, что любишь меня и… – Она легко засмеялась. – …каждый может заметить, что ты любишь Филиппа. Могу я спросить, почему ты стремишься распространять о нас дискредитирующие россказни? Мне действительно хочется знать.

Огонь за плечом Анны играл языками пламени. В ее глазах тоже что-то горело как пламя, яркое, горячее и обжигающее.

– Я не распространяю никаких россказней, – проговорила Линделл. – И не говорила об этом ни с кем, кроме тебя.

– Что ж, это уже кое-что. Потому что, видишь ли, ты действительно могла бы нанести большой ущерб – Филиппу. Откровенно говоря, мы не можем позволить себе в настоящее время попадать в газеты. Филипп честолюбив – надеюсь, ты это знаешь. У него работа такого рода, которую поручают только человеку перспективному, и дурная публичность может быть очень вредна для него. А сейчас я хочу рассказать тебе все, что знаю, и, полагаясь на твою дружбу и здравый смысл, надеюсь, что ты не будешь раздувать из мухи слона. Нелли Коллинз знала Джойсов – вроде бы они у нее квартировали. Примерно неделю или дней десять назад я получила от нее письмо. Она прочла все эти сенсационные публикации в газетах и написала, что теперь, когда она понимает, что Энни мертва, нельзя ли ей увидеться со мной и услышать о ее последних минутах. Я подумала, что все это очень надоедливо и неприятно, а у меня забот полон рот с переездом, поэтому я не ответила на письмо. Даже не знаю, куда оно делось. Полицейские хотели его увидеть, но я не смогла его найти.

– Полицейские?..

Гнев улетучился, Анна открыто посмотрела на Линделл.

– Да. Похоже, мисс Коллинз действительно говорила о том, что едет со мной встретиться. Я бы сказала, она выдавала желаемое за действительное. Я определенно ее не приглашала. Но, похоже, она об этом говорила, и вот результат. Зачем она поехала в Руислип и как уж попала там под машину, я, естественно, не имею понятия. Что же касается твоей истории о подслушанном разговоре в парикмахерской – что ж, право, дорогая, прости, что я так говорю, но это звучит чистым безумием. Конечно, Коллинз – очень распространенная фамилия. Ты могла где-то ее услышать – рискну предположить, что ты слышала ее у своего парикмахера. Но почему ты приписываешь этот бредовый разговор мне… ну, право же, Лин, ты готова поклясться, что видела именно меня?

– Нет… я подумала, что это была ты…

– И подумала, что слышишь меня. Неужели ты готова присягнуть в отношении голоса, доносящегося из-за закрытой двери? Ты уверена, что это был мой голос, Лин?

– Нет, я не уверена, – ответила Лин. – Я подумала, что это был твой голос.

– Потому что подумала, что видела, как я туда вхожу?

– Пожалуй.

Анна рассмеялась, уже вполне добродушно.

– Ну, дорогая, кажется, от твоей истории мало что осталось, не правда ли? Думаю, на твоем месте я бы не стала об этом распространяться. Прости, но ты при этом сама выглядишь не лучшим образом. Эта история отдает чем-то шпионским… – Она молящим жестом протянула вперед руку. – Нет, это дурно с моей стороны. Я этого не хотела. Но, честное слово, Лин, я не хочу, чтобы у Филиппа именно сейчас начались какие-то неприятности.

Линделл молчала. Когда Анна говорила вот так о Филиппе, сердце Лин начинало кровоточить. Ей было нечего сказать словами. За нее говорили ее глаза.

Но Анна, казалось, получила ответ. Грациозным движением она поднялась на ноги и улыбнулась.

– Что ж, не будем больше говорить об этом. Я думаю, мы обе немного погорячились. Просто мы с Филиппом ненавидим шумиху, и было бы очень неприятно, если бы она снова поднялась именно тогда, когда как будто стала затихать. Так что ты не будешь возражать, если я попрошу тебя не рассказывать всем и каждому, что тебе кажется, будто ты слышала, как я говорила о бедной мисс Коллинз на задворках парикмахерской.

– Я не рассказывала никому, кроме тебя. Думаю, с моей стороны было глупо рассказать и тебе.

Говоря это, она опять почувствовала холодное дыхание страха, который погнал ее прочь из маленького темного коридора за зеркальной дверью. Она пообещала никогда больше об этом не говорить. Она должна постараться никогда об этом даже не вспоминать. Она не знала, что ей предстоит нарушить свое обещание и изо всех сил постараться вспомнить каждую деталь того, что произошло в парикмахерской «Фелис». Она еще не знала, какие обстоятельства побудят ее это сделать. Но если бы она это знала, едва ли ей было бы страшнее, чем сейчас.

Анна обошла ее и села по другую сторону подноса, бледно мерцающего серебром и стоящими на нем чашками с цветочным орнаментом. На щеках ее играл румянец, и она, улыбаясь, сказала:

– Выпей еще чаю, дорогая.

Глава 23

В тот вечер Филипп Джослин пришел домой рано и, открыв дверь своим ключом, услышал, как Анна говорит по телефону. Некоторое время он стоял вслушиваясь – не столько в то, что она говорила, сколько в ее голос. Он задавался вопросом, как делал это всегда, когда позволял себе задумываться: почему этот голос, с одной стороны, вроде бы принадлежит Анне, но с другой – как будто совсем незнакомой женщине. Он не имел намерения подслушивать чужой разговор. Кажется, она записывалась к парикмахеру. Он слышал, как она говорит:

– Это «Фелис»?.. Говорит леди Джослин. Я хочу записаться к мистеру Феликсу. Он сейчас там?.. Нет? Хорошо, не могли бы вы передать ему: я думаю, то лечение, которое он прописал моим волосам, им совсем не подходит. Я очень расстроена… вы ему скажете? Я хочу увидеться с ним как можно скорее. Скажите, что я не могу продолжать эту методику и что он должен ее заменить. Я могу прийти завтра во второй половине дня – это ведь один из его присутственных дней, не так ли? Не могли бы вы связаться с ним и выяснить, в какое время он сможет меня принять, а затем дать мне знать? Я буду дома весь вечер.

Она положила трубку и, отвернувшись от письменного стола, увидела в дверях Филиппа.

– Я не слышала, как ты вошел.

– Ты была занята телефонным разговором.

– Я просто договаривалась по поводу своих волос. – Она подошла к окну и стала поправлять занавески.

– Я так и понял. Сколько же времени женщины тратят на прически!

Она вернулась к столу с полуулыбкой на устах.

– Мои волосы сильно испортились – я очень хочу снова привести их в порядок. Говорят, что этот человек хорошо знает свое дело, но то снадобье, что он дал мне втирать в голову, совсем меня не устраивает.

– Тогда не стоит им пользоваться.

– Я как раз договаривалась о встрече, чтобы попросить у него что-нибудь другое. Почему ты сегодня так рано?

Он подошел к письменному столу и поставил на него атташе-кейс.

– Я принес кое-какую работу, чтобы сделать дома. Вероятно, я засижусь с ней допоздна.

– В котором часу ты хочешь обедать?

– О, в обычное время. А потом я хотел бы кофе сюда, в кабинет, если тебя это не затруднит.

– Конечно, нет, – снова улыбнулась она и вышла из комнаты.

Он задумался. «Домашняя сценка между мужем и его очаровательной любящей женой». Анна вела себя вроде бы ненавязчиво, но его не покидало ощущение, что она все время старается предстать перед ним в наилучшем свете. Квартира превосходно содержалась, вода всегда была горячей, еда подавалась вовремя и была отлично приготовлена. Всегда для него были наготове улыбка и ласковое слово, когда таковые требовались. Он еще ни разу не видел ее раздраженной или не в духе. Та девушка, на которой он женился, не имела ни капли этой деловитости и такта. Если ей что-то не нравилось, она так прямо и говорила. Если он хотел поработать допоздна, оставляя ее сидеть в одиночестве, всегда слышалось: «О, Филипп, что за тоска!» Он раскрыл портфель и начал вынимать бумаги. Во всех отношениях Анна выигрывала, да и он – тоже. Только ощущения выигрыша не было. Весьма неблагодарно с его стороны, но это было так.

Кривя губы в недовольной усмешке, он сел за письменный стол.

Во время обеда зазвонил телефон. Анна пошла к телефону, оставив дверь за собой открытой. Через коридор до него донеслось, как она говорит: «Да, это мне подходит».

Она вернулась и закрыла дверь.

– Подтвердили мою запись к этому мастеру. Он не живет при салоне.

Погруженный мыслями в недоделанную работу, он едва услышал ее слова.

Через некоторое время, все еще за обедом, он вспомнил, что хотел ей кое-что сказать.

– В обеденный перерыв я случайно встретил одну из твоих знакомых.

– О, в самом деле? Кого же это?

– Девушку, которая была одной из подружек невесты на свадьбе… Джоан Тэллент. Она в армейской транспортной службе. Пышет здоровьем и жизнерадостностью и выглядит лучше, чем раньше. Она хочет прийти повидаться с тобой.

– Когда?

Он засмеялся.

– Ты, кажется, не слишком рада.

– Да, это верно. Она была довольно надоедливой девицей.

– Зачем же ты попросила ее быть подружкой невесты?

– О, сама не знаю. Я часто с ней виделась, когда жила с тетей Джейн, – она какая-то дальняя родня Кенделлам. Уверена, что сейчас она мне смертельно наскучит.

– Что ж, тебе придется это вынести. Она выразила горячее желание прийти.

Анна выглядела смирившейся.

– Когда она придет?

– Она сказала что-то насчет сегодняшнего вечера, и, боюсь, я в некоторой степени ее поощрил. Я подумал, что вы могли бы выпить кофе и поговорить по душам, пока я буду работать. А то ведь ты скучаешь в это время.

Она с улыбкой покачала головой.

– О нет, после прошедших трех лет это просто рай. Я не скучаю – я ощущаю покой и безопасность.

Впервые то, что она сказала, его тронуло. Ему и раньше бывало ее жаль, но отстраненно, как бывает, когда слышишь о голоде в Китае. Сейчас вдруг что-то в ее голосе, когда она сказала «покой и безопасность», сделало ее гораздо ближе. Он подумал: «Она пережила страшное время». Вслух же сказал:

– Посмотрим, не объявится ли она сейчас. Я могу выпить кофе и позже.

Дверной звонок раздался как раз когда Анна закончила мыть посуду. К ее удивлению, Филипп не удалился в свой кабинет и не собирался удаляться. Прежде чем она успела дойти до двери, он уже открывал ее, впуская гостью.

От Джоан Тэллент определенно веяло здоровьем. Свою форму цвета хаки она заполняла до отказа. Из-под форменной фуражки торчали щеки, как наливные яблоки. Она сказала сочно, звонко:

– Ну, Анна, давненько мы не виделись. Наверное, я изменилась больше, чем ты. Это все из-за формы. Конечно, мне еще повезло – у меня хороший цвет лица. А так какую девушку не испортит хаки? Тебе не кажется, что я похудела? Конечно, слишком худеть не хочется, но у меня еще есть запас. – Она сочно засмеялась. Затем, когда они вошли в освещенную гостиную, она круглыми голубыми глазами уставилась на Анну. – Послушай, ты, надеюсь, не сидишь на диете или что-нибудь в таком роде? Ты стала гораздо тоньше.

– Я жила в оккупированной Франции. Там не требуется специальная диета.

Взгляд голубых глаз устремился на Филиппа.

– Вы должны заставлять ее пить какао – это такая штука для поправки. Я его обожаю, но запрещаю себе пить. У нас есть капралша, которая пьет его все время. Ей уже трижды приходилось выпускать швы, и теперь уже просто не осталось материала. Мы держим пари, надставят ли ей швы в следующий раз или выдадут новую форму.

Филипп стоял, опершись о камин. Он не проявлял желания уйти в кабинет. Уходя на кухню принести кофе, Анна услышала, как он говорит со скучающим видом:

– Она могла бы дать зарок и отказаться от какао на время войны.

Когда Анна вернулась, Джоан все еще говорила про еду.

– Попросту невозможно все это съесть, – рассказывала она с искренностью человека, который честно пытался.

Увидев Анну, она бодро вскочила с желанием ей помочь и чуть не опрокинула кофейный поднос на пол. И что бы ни делала: спотыкалась ли о скамеечку для ног, выдергивала ли на себя стул, сдвигая и морща ковер, ставила ли храбро на колено кофейную чашечку, – она не переставала говорить. О старых временах, о свадьбе: «Ты, Анна, выглядела бесподобно», о нарядах подружек невесты: «Мой был слишком тесен – я не могла есть. Вот было бы ужасно, если бы «молния» разошлась в церкви. И, конечно же, белое ужасно толстит. Не думаю, чтобы оно кому-то из нас шло. Знаешь, Диана на Ближнем Востоке. А Сильвия вышла замуж – двое малюток, и она не может найти помощницу по дому. А та малышка… как ее звали… Лин Не-помню-фамилию… по-моему, она в женской вспомогательной службе ВМС. Она ведь была от тебя без ума, верно? Наверное, страшно обрадовалась, когда ты вернулась?

– Страшно, – все так же бесцветно произнес Филипп.

Всем сердцем Анна желала, чтобы он ушел, но он продолжал оставаться там, где стоял, очень высокий, белокурый и холодно-отчужденный. Возле него на каминной полке находилась кофейная чашка, из которой он лишь изредка делал глоток, а между пальцами была зажата сигарета, которую он почти не курил.

Джоан Тэллент тоже сидела с сигаретой. Она курила как говорила – энергичными затяжками – и все продолжала рассуждать о Линделл, и Анна уже готова была надавать ей оплеух. Но она научилась скрывать свои мысли, улыбающаяся и радушная. Филипп, если бы захотел, мог сменить тему. Она не станет делать это за него и не покажет, что ее беспокоит, кто и что говорит о Линделл.

– Не сказать, что она была красивой, но что-то в ней было, вы не находите?

На сей раз Филиппу было нечего сказать. Он подошел и заново наполнил свою чашку черным кофе. Джоан резко повернулась на стуле, чтобы видеть их обоих, едва успев подхватить и спасти свою чашку.

– Я тоже еще выпью. Ты все еще ведешь свой дневник, Анна?

Анна с улыбкой взяла у нее чашку и покачала головой. Джоан посмотрела на стоящего с кофейником Филиппа и хихикнула.

– Она вам его показывала? Это был самый бесподобный дневник. Мы ее поддразнивали насчет его. Она записывала туда буквально все. – Джоан повернулась к Анне. – Ты перестала его вести, когда вышла замуж?

Снова улыбка и покачивание головой.

– Я перестала, когда жила во Франции. Там это было бы слишком опасно. Вообрази, что случилось бы, если бы человек стал записывать все, что думает о немцах!

Она взяла у Филиппа кофейник и стала наполнять чашку Джоан. Филипп со своей чашкой опять отошел к камину.

– Разве такие вещи пишут в дневнике? – удивился он. – Я тоже веду дневник, но самое компрометирующее, что там можно найти, это: «Ленч – Смит – час тридцать».

Джоан захихикала.

– У Анны все было по-другому. Я прочла однажды один отрывок, и она меня чуть не убила. Она записывала буквально все – я имею в виду, даже такие вещи, которые обычному человеку в голову не придет записывать, – как тот старик Пипс[15], только он-то все писал про свои интрижки с женщинами. Дневник Анны был, понятно, не такой, просто она тоже записывала все подряд.

Анна по-прежнему улыбалась. Она произнесла:

– Ты несколько пятнаешь мою репутацию. Тебе не кажется, Джоан?

И при этом взгляд ее пересекся со взглядом Филиппа. Две пары серых глаз, таких похожих, встретились и тотчас разошлись. Через мгновение Филипп осушил свою чашку и поставил на поднос.

– Что ж, мне надо пойти поработать, – сказал он.

Глава 24

На следующее утро Гарт Олбени зашел в кабинет Филиппа в военном министерстве. Он выразительно покосился на девушку-клерка, и Филипп ее отослал. Гарт, который, в некоторой степени против своей воли, был задействован в военной разведке, мог бы очень легко избавиться даже от самого доверенного клерка.

Но когда они остались одни, Гарт еще долго молчал, стоя у дальнего конца стола. Он в суровой задумчивости глядел на кусок сургуча, который взял со стола и теперь вертел в руках.

Филипп выпрямился в кресле.

– Что-то не так с сургучом?

Гарт поспешно положил сургуч обратно на стол.

– Нет. Послушай, Филипп, дело в том, что я пришел с чертовски неловким поручением и не знаю, с чего начать.

Брови Филиппа слегка приподнялись.

– Основные правила литературного произведения, – пробормотал он, – начинать с начала, переходить к середине и вести до конца. Не лучше ли тебе прямо начать?

Гарт посмотрел на него с мрачной таинственностью.

– Все это чертовски щекотливо. – Он выдвинул стул и сел, подавшись вперед и положив локти на стол. – Дело в том, что меня послали к тебе из-за наших с тобой семейных связей, нашей дружбы и прочего.

– Я полагаю, это что-то связанное с Анной? – не меняя выражения лица, проговорил Филипп.

На лице Гарта отразилось облегчение. Как только лед сломан, дальше уже легче. Ломать же его – удовольствие ниже среднего. Ему была известна неискоренимая гордость Филиппа. Но ни он, ни кто другой никогда в точности не знали, какая часть этой гордости стоит настороже за этой его непринужденной, скучающей манерой.

– Итак, – произнес Филипп, и Гарту пришлось начинать.

Он отрывисто произнес:

– Они недовольны. Это о том, что она якобы погибла, а потом вдруг вернулась спустя столько времени. Управление военной разведки хочет в связи с этим увидеться с тобой. Меня, так сказать, просто выслали вперед. Все дело в том, что это гнусная миссия, поэтому они взвалили ее на меня.

– Продолжай.

– Как ты знаешь, существует определенное количество тех, кто прибывает и отбывает через Ла-Манш. Кого-то отрядили навести справки, и мы получили отчет.

– Да?

– Там говорится то, что тебе уже известно: Тереза Джослин жила в Шато-де-Морнак со своей приемной дочерью, мисс Джойс. Анна приехала к ним погостить в апреле 40-го, а в июне ты прибыл туда на моторном катере и попытался вывезти ее. Ты забрал с собой какую-то женщину, но она умерла на борту катера. Это я пересказываю не отчет, это просто общеизвестные сведения. Теперь переходим к отчету. В нем говорится, что через неделю после смерти Терезы Джослин ты приехал и забрал Анну. Энни Джойс осталась в Шато. Говорилось, что она больна. За ней ухаживали двое старых слуг, Пьер и Мари. В селении были немцы. Они прислали ей врача.

– Да, я знал все это. Я полагаю, ты слышал историю Анны. Она говорит, что вернулась в Шато и назвалась Энни Джойс. Позже, когда она поправилась после воспаления легких, ее перевели в концентрационный лагерь.

У Гарта был несчастный вид.

– Боюсь, все не так просто – согласно отчету. В нем говорится, что Энни Джойс поправилась очень быстро. Немецкий доктор продолжал наносить визиты в Шато, так же как и капитан Райхенау. Похоже, они были с Энни Джойс в очень дружеских отношениях. Вскоре врача перевели в другое место, а капитан Райхенау продолжал свои визиты. Разумеется, в деревне ходило много разговоров. Несколько месяцев спустя Райхенау исчез со сцены. Через некоторое время после этого Энни Джойс отправили в концлагерь, но пару месяцев спустя она опять объявилась в Шато. Она сказала, что ее отпустили, потому что она заболела. Она определенно похудела, но не походила на человека, который перенес болезнь, и была в очень хорошем настроении. Она сказала Пьеру и Мари, что не останется у них надолго – она собиралась в Англию. Была какая-то задержка, но в конце концов она отбыла.

– Это все?

– Есть еще одна вещь. После ее возвращения из концлагеря немцы оставили ее в покое. Не было ни визитов, ни контактов.

– Ты бы осудил ее, если бы контакты были, – очень холодно промолвил Филипп. – Не собираешься ли ты теперь осудить ее потому, что таковых не было?

– Нет… нет, конечно, нет. Филипп, ты абсолютно уверен в том, что она Анна? Нет, погоди минуту… ты ведь не был уверен, не так ли? Среди родственников ходят слухи, знаешь ли. Инес болтала. Ты ведь раньше не был уверен, правда?..

Гарт, похоже, не мог больше говорить и лишь пристально смотрел на собеседника. Филипп подхватил нить разговора:

– Я был уверен настолько, насколько вообще можно быть в чем-то уверенным. Она казалась мне совершенно посторонней. Я не мог поверить, что она когда-то была моей женой. Она выглядела как Анна, говорила как Анна, писала как Анна – и все-таки я не верил, что это Анна. А затем мне все было навязано – вопреки моему желанию, моим инстинктам, моим чувствам. Потому что она знала то, что, как я считал, могли знать только мы с Анной. – Он встал и прошелся в дальний конец комнаты. Последовала небольшая пауза, затем он обернулся и сказал: – Так я считал до вчерашнего вечера.

– Что произошло вчера вечером?

– К нам в гости зашла одна девушка. Она была у Анны одной из подружек невесты. Она хихикала и трещала и в ходе этой трескотни отпустила несколько очень поучительных ремарок о дневнике. Как выяснилось, Анна вела дневник по образцу покойного мистера Пипса, в котором, как выразилась Джоан, «записывала буквально все, даже то, что обычному человеку в голову не придет записывать». Анна вовсе не горела желанием обсуждать этот дневник. Конечно, вроде бы с какой стати ей это обсуждать, но… На самом деле она была чрезвычайно напряжена. Мне бы хотелось взглянуть на этот дневник, Гарт. Я бы хотел увидеть, писала ли в нем Анна те вещи, которые я тогда счел такими убедительными, – те вещи, которые только мы с Анной могли знать. Потому что если это так и если Энни Джойс заполучила эту информацию, тогда мое чутье меня не подвело и все мои резоны воспринимать эту женщину как Анну… можно выбросить за борт.

Гарт развернулся на своем стуле и с серьезным выражением посмотрел на Филиппа, не зная, что ответить. Прежде чем он собрался с мыслями, Филипп заговорил опять:

– Мы лишь живем под одной крышей. Между нами ничего нет. Она мне чужая.

– Должен ли я рассказать это Управлению военной разведки?

– Я не знаю. Мне придется самому им рассказать, если дойдет до этого, потому что за всем этим отчетом твоего товарища стоит предположение, что Энни Джойс была заслана сюда изображать Анну с определенной целью, и цель эту далеко искать не надо. – Он вернулся к столу и опустился в кресло. – Гарт, это возможно. И я скажу тебе почему. Эта девушка, Энни Джойс – ты ведь о ней знаешь, не правда ли? – дочь незаконного сына моего двоюродного деда Амброза, воспитанная в сильной убежденности, что ее отец должен был бы быть сэром Роджером, а не клерком с грошовым жалованьем. Она с детства привыкла смотреть на Анну и на меня как на захватчиков. Затем ее удочеряет Тереза – не юридически, нет, но вот что это за собой повлекло: Тереза ссорится с семейством из-за нее, увозит ее во Францию и через десять лет лишает наследства, потому что прониклась внезапной любовью к Анне. Все подбирается одно к одному. Не трудно представить, что девушка с таким грузом в душе может стать… скажем так, легкой добычей. Твой отчет позволяет предполагать, что к ней легко нашел доступ капитан Райхенау. Такое возможно. Если это так, то они выбрали подходящий момент, чтобы заслать ее сюда. Я полагаю, информация, где и когда будет открыт второй фронт, может оказаться именно тем, за что они готовы многое отдать. Они вполне могли посчитать, что имеют первоклассную возможность внедрить ко мне вражеского агента. Это одна сторона картины. А вот и другая. Если это Анна, то она сильно изменилась – не внешне, но по характеру. Конечно, пережитое вполне могло ее изменить – никто не станет этого отрицать. Если это Анна, она могла решить, что я ее нарочно оставил. Она болела, ей пришлось скрываться под чужим именем. Она была отправлена в концлагерь и снова там заболела. Наконец она добирается сюда и выясняет, что уже три с половиной года как мертва. Есть надгробие с ее именем, и она никому не нужна. Я ее не признаю – или заявляю, что не признаю. Если это Анна, у нее есть все основания оскорбляться моим отношением. Когда же я наконец убеждаюсь, то это совершенно явно происходит против моей воли. Она имеет полное право быть глубоко уязвленной.

– А она уязвлена?

– Нет – или же она этого не показывает. Ее самообладание достойно всякого восхищения. Она покладиста, обаятельна и исключительно деловита. Анна не была ни покладиста, ни деловита. Она без обиняков высказывала то, что думала. Насколько может девушка измениться за три с половиной года? Она гораздо умнее Анны. Она ловка, она тактична, она чертовски умна. В Анне ничего этого не было. Та была просто молода и полна жизни. Она говорила что думала и делала что ей хотелось. У нас бы с ней ничего не получилось – я понял это меньше чем через полгода совместной жизни. Но если это Анна, то жизнь обошлась с ней очень сурово и я должен постараться ей это компенсировать. И если она Анна, ты можешь выбросить этот отчет или по крайней мере его выводы. Никакие мыслимые обстоятельства не могли бы сделать Анну объектом интереса со стороны бошей, им не пришло бы в голову искать к ней подходы. Я не могу придумать более неподходящего кандидата на роль секретного агента, это попросту не пришло бы никому в голову, и уж меньше всего – самой Анне. Ты со мной согласен?

– Если она Анна, я с этим согласен. Я не знал ее настолько хорошо, но посчитал бы ее именно такой, как ты говоришь: совершенно бесхитростной по характеру, здоровой, полной жизни девушкой, совершенно всем довольной, покуда она может настоять на своем, очень хорошенькой, обворожительной и определенно без всяких тонкостей, – уж прости меня за откровенность.

– В сущности, ты сказал только то, что уже сказал я. Всем нам предстоит сказать много чего похуже, – произнес Филипп со странной интонацией. – Что ж, она может выглядеть как Анна и говорить как Анна, но она не может думать как Анна, потому что тонкий ум не может мыслить как простодушный, а когда ты живешь с женщиной, то начинаешь постигать, как она мыслит. И именно это все время стояло за моим сопротивлением. Я пожил с Анной, и я пожил с этой женщиной, которая называет себя Анной, и эти две женщины думают по-разному. Мне было бы легче принять изменение ее внешности, чем такую перемену в образе мышления.

Гарт, хмуря брови, посмотрел на Филиппа.

– Значит, ты не веришь, что это Анна?

– Вчера днем я бы сказал «не знаю».

– А сегодня?

– На данный момент я склонен думать, что ко мне подсадили Энни Джойс.

Глава 25

В тот же самый день Анна позвонила Дженис Олбени.

– Это Анна Джослин. Послушай, не могла бы ты мне помочь?

– Что такое? Что я могу для тебя сделать?

– Понимаешь, вчера у меня была Лин. Я знаю, на прошлой неделе она приходила к тебе на чай. Она рассказывала об одной женщине, с которой там познакомилась, а я по глупости забыла спросить ее имя. Мне интересно, не состоит ли эта женщина в родстве с людьми, которых я знала во Франции. Лин нет дома, а этот вопрос меня мучит – ну, сама знаешь, как это бывает.

– Возможно, это мисс Сильвер? Она разговаривала с Лин, и мне кажется, я услышала в разговоре твое имя.

– Она живет в Блэкхите?

– О нет, она живет в Монтегю-Мэншнс – квартира 15 в Монтегю-Мэншнс. – Затем, помолчав, добавила: – В Блэкхите живет ее племянница.

– А кто она такая?

– Она душка – прямо из прошлого века. Она носит расшитые бисером тапочки и взбитую челку, но в своем деле это нечто изумительное.

– А что это за дело?

– Она частный детектив.

Анна перевела дыхание и согнулась над письменным столом. Перед глазами у нее поплыл туман. Сквозь него она услышала, как Дженис рассказывает ей подробности убийства Майкла Харша[16]. Они доходили до нее урывками, с большим трудом. «…мисс Сильвер была потрясающа…» Через некоторое время она сумела вымолвить:

– Нет, она не та, о ком я подумала. Не знаю, почему мне пришло в голову, что это может быть она… просто, знаешь, так иногда бывает… Кстати, не говори ей, что я интересовалась, – она может счесть это странным.

– О нет, не буду.

Анна положила трубку, но еще долго не поднималась из-за стола.

Позднее она отправилась на назначенную ей встречу. Подойдя к парикмахерской с ярко-синими занавесями и надписью «Фелис» над входом, она сразу же вошла внутрь. Пробормотав: «У меня назначено к мистеру Феликсу», она прошла мимо девушки за прилавком, затем между кабинками салона и отворила зеркальную дверь. Какое-то мгновение она, как Линделл, постояла в полумраке коридорчика, а затем направилась к полоске света, пробивавшейся из-за находящейся напротив нее двери, открыла дверь и вошла, заслоняя руками глаза.

Свет лился от настольной лампы с темным непрозрачным абажуром, повернутым так, чтобы оставлять дальнюю часть комнаты в тени и направлять ослепляющий конус света на дверь и на всякого, кто в нее входил. Поворачиваясь, чтобы убрать из-под света глаза и убедиться, что замок на двери защелкнулся, она подумала: «Что за глупый трюк! Именно это произошло в прошлый раз – я была ослеплена и не удостоверилась, что дверь заперта. Надо ему об этом сказать».

Она повернулась в сторону комнаты, снова заслонив глаза рукой, и сказала раздраженно:

– Вы не могли бы отвернуть от меня свет?!

Комната была скудно обставлена: квадратный ковер на полу, письменный стол, делящий пространство примерно на две половины, на дальней стороне простой стул с прямой спинкой, такой же стул по эту сторону стола и стоящая на столе электрическая лампа. На дальнем стуле в густой тени сидел мистер Феликс. Он поднял затянутую в перчатку руку и немного отвернул лампу. Теперь луч света лежал между ними. Если бы здесь присутствовал кто-то склонный к метафорам, то он мог бы сравнить этот луч с огненным мечом.

Сев на ближайший стул, Анна посмотрела через этот луч и увидела очень немного – в сущности, не больше, чем видела на двух предыдущих собеседованиях: человека на стуле, выглядящего громоздким в своем большом свободном пальто. Его руки были в перчатках – это она увидела, когда он поворачивал лампу. У него были густые волосы – а когда он наклонился вперед, у нее возникло ощущение, что эти волосы рыжие. На нем были большие круглые очки – кажется, затемненные, судя по тому, как они время от времени отражали освещаемую лучом выбеленную стену. Больше ничего ей уловить не удавалось, и она предпочла не пытаться. В этой игре не было ничего опаснее, чем знать слишком много.

Она откинулась на стуле, отстраняясь от луча, и услышала голос:

– Зачем вы пришли? Я за вами не посылал.

Голос звучал как хриплый шепот. Не было ничего похожего на акцент, только временами прорывались интонации, позволявшие предположить, что говоривший знаком с каким-то еще языком, кроме английского. Об этом у нее были свои соображения, но она прекрасно осознавала, что будет благоразумнее их не формулировать, даже для себя лично. Лучше принимать то, что дают, делать то, что велят, и не задавать вопросов. Только вот было кое-что такое…

– Зачем вы это сделали? – спросила она. – Я же сказала вам, что она безобидна.

– Так вы явились для этого – задавать вопросы о том, что вас не касается?

Здесь ей следовало бы остановиться и оставить все как есть. Но в ней закипал гнев. На какой-то момент ей стало все равно. Последние двое суток она люто его ненавидела – ненавидела за то, что к ней нагрянула полиция, за то, что Джоан Тэллент свалилась ей как снег на голову и стала болтать при Филиппе, за Нелли Коллинз, которая в жизни не причинила никому зла. Вторая причина была, конечно, совершенно нелогичной, потому что этот человек вообще не знал о существовании Джоан Тэллент. Но логика имеет весьма малое отношение к первобытным инстинктам. Ненависть перекипела через край, и она сказала:

– Видимо, меня не касается то, что вы навлекли на меня полицию!

Вновь послышался тот же глухой голос:

– Объясните, что вы имеете в виду.

– Она проговорилась, что собирается со мной встретиться.

– Она обещала…

Анна зло рассмеялась.

– Она проговорилась женщине в поезде! Рассказала о том, что вырастила Энни Джойс, и о том, что просила меня о встрече!

– Откуда вам это известно?

– Мне рассказала полиция, – не слишком уверенно ответила она.

– Тут кроется что-то еще. И вы мне об этом сейчас расскажете. Кто та женщина?

Она заранее не решила, будет или нет рассказывать ему об этом, – теперь ей придется рассказать. Но она не станет рассказывать больше, чем требуется ей. Пусть сам выясняет остальное.

– Это некая мисс Сильвер, – ответила она с показной искренностью.

– Вам об этом сказала полиция?

– Нет… мне сказала Линделл Армитедж.

После небольшой паузы он спросил:

– Как она в это замешана? Она знает эту мисс Сильвер?

– Она познакомилась с ней на званом ужине.

– Откуда вам известно?

– Мне рассказала Линделл.

– Передайте мне каждое слово.

Она повторила почти слово в слово то, что сказала ей Линделл.

– Так что, видите, Нелли Коллинз все-таки проговорилась, и женщина, с которой она разговаривала, связана с полицией. Она рассказала полицейским, что, по словам Нелли Коллинз, та собиралась встретиться со мной под часами на вокзале Ватерлоо без четверти четыре в понедельник, и они, естественно, захотели все об этом знать. К счастью, я в тот день ни минуты не находилась одна, вплоть до одиннадцати вечера.

– Это потому, что вы следовали моим инструкциям, которые обеспечили вам серию очень хороших алиби, – мягко сказал мистер Феликс. – Пожалуй, это убедит вас, насколько благоразумно подчиняться приказам и не задавать вопросов.

Она сидела на стуле перед разделяющим их лучом света и обдумывала услышанное. Это было весьма убедительно. Ей было велено привезти с собой в город Айви Фоссетт и продержать там до утра, затем пригласить Лиллу или, если не удастся, какую-нибудь еще подругу или родственницу, чтобы та пришла к ней на квартиру не позже трех часов дня и задержалась там до семи вечера. Было также правдой и то, что она не задавала вопросов, даже самой себе. Она подчинялась – и вот Нелли Коллинз умерла. Впрочем, какая разница, умерла или нет одна какая-то маленькая женщина-болтушка? Мир залит кровью и пропитан горем. Невозможно жить чужими жизнями – можно только отстаивать свои собственные интересы и бороться за выживание.

– Что вы сказали полиции? – спросил мистер Феликс. – Слово в слово!

Когда она закончила, он кивнул.

– Думаю, вы сделали все правильно. Маловероятно, что они вас опять потревожат. Но есть один момент, которого я не понимаю. Эта девушка, Линделл… Что побудило ее заговорить с вами о Нелли Коллинз? Почему это показалось ей таким важным? Вот в чем вопрос – показалось ли ей это важным? Вы передали мне ее слова, но мне нужно знать, как эти слова были сказаны. Вы передали мне разговор, но я хочу знать его атмосферу. Как вообще зашел разговор об этом? Было ли это упомянуто среди других предметов: сначала одно, потом другое, а после – вот это? – или же эта Линделл специально пришла к вам, чтобы рассказать это?

Анна облизнула губы.

– Она пришла, чтобы мне рассказать.

– Она пришла рассказать вам, что познакомилась с кем-то, кто говорил о Нелли Коллинз… кто сказал, что Нелли Коллинз приехала в Лондон встретиться с вами?

– Да, – ответила Анна.

– Это может оказаться серьезным, – услышала она его голос. – Прекратите говорить недомолвками и расскажите мне то, что я хочу знать: не то, что она говорила, а как. Слова – ничто; способ высказывания – все. Как именно она это сказала? Было ли это преподнесено как совпадение или она вас подозревала?

Он поднял затянутую в перчатку руку, и свет вдруг вновь хлынул ей в лицо.

– Не надо! – вскрикнула она, а он засмеялся и сдвинул свет обратно.

Она почувствовала жгучую злость, а вслед за ней – страх. Она подумала о Линделл то же самое, что подумала о Нелли Коллинз: какое ей дело до какой-то девушки? Если она, Анна, ввязалась в это дело, то должна идти до конца. Если ты в состоянии твердо держаться на ногах, тебе повезло. Ты не можешь позволить себе беспокоиться о ком-то еще. Она спокойно ответила:

– Вы не даете мне времени рассказать. Я ничего не утаиваю. Но я не хочу, чтобы вы придавали этому большее значение, чем следует.

– Судить об этом буду я. Для вас безопаснее ничего не утаивать.

– Я как раз собиралась вам рассказать. Так вот… Линделл видела меня, когда я входила сюда на прошлой неделе.

– Это было очень безответственно с вашей стороны. Продолжайте!

– Я ее не видела, она была на другой стороне улицы. Она последовала за мной в парикмахерскую, не будучи уверена, что это именно я. Она не видела моего лица, поэтому прошла в салон, чтобы посмотреть, нет ли меня в одной из кабинок. Она открыла дверь в конце зала и подошла вот к этой двери. Дверь не была захлопнута – за это вы должны поблагодарить ваш слепящий свет. Если бы вы не ослепили меня, когда я вошла, то удостоверилась бы, что дверь надлежащим образом заперта. Она услышала, как я говорю: «Почему вы не разрешаете мне написать Нелли Коллинз? Она совершенно безобидна». И услышала ваш ответ: «Не вам судить об этом». Тогда она испугалась и убежала.

Рука в перчатке упала и вцепилась в край стола.

– Она узнала ваш голос? Это точно?

– Нет. Она только подумала, что это был мой голос, – она не была уверена. Я могла бы убедить ее, что все это какая-то ошибка, если бы она не повстречала у Олбени эту проклятую женщину и не узнала о том, что Нелли Коллинз поехала встретиться со мной.

– Скольким людям она об этом рассказала?

– Никому – на вчерашний день.

– Откуда вы знаете?

Она едва заметно пожала плечами.

– Так она сказала. Дело в том, что она принадлежит к тем людям, которые говорят правду. Я думаю, она не сумела бы солгать, даже если бы попыталась, да и вряд ли бы стала пытаться.

– Что вы ей ответили?

– Я сразу же привела свое алиби в доказательство того, что я не могла иметь ничего общего с несчастным случаем, постигшим Нелли Коллинз. Я сказала, что вся эта история чистый абсурд – она приняла за меня кого-то другого. И я здорово ее пропесочила по поводу нежелательной шумихи, которую мы уже пережили, и по поводу того, насколько пагубно скажется на карьере Филиппа, если она пустит какие-то слухи о Нелли Коллинз. Она пообещала, что не скажет ни слова, и я считаю, что она действительно не станет этого делать.

– Почему?

– Потому что она влюблена в Филиппа.

Он поднял руку от стола.

– А он в нее влюблен?

– Уверена, что да.

– И вы говорите, что она не будет болтать?

– Она не сделает ничего, что повредило бы Филиппу.

Он всем телом подался вперед.

– Вы что, так глупы? Если она не расскажет никому другому, то расскажет ему.

Анна рассмеялась.

– О нет, не расскажет! Во-первых, они друг с другом не видятся нигде, кроме как в лоне семьи. Видите ли, их отношения носили серьезный характер. Филипп вот-вот собирался к ней посвататься – отсюда и его недовольство моим возвращением. Они страдают молча и надеются, что никто этого не замечает. А кроме того, Линделл была одной из подружек невесты на моей свадьбе и очень мне преданна. Удивительно, но, думаю, она – единственный человек, кто был искренне рад меня видеть. Она побежала через всю комнату и бросилась мне на шею. В тот момент она думала обо мне, а не о Филиппе. Что я считаю триумфом, а вы – нет?

– Сколько ей лет? – резко спросил он.

– Двадцать или двадцать один.

Последовало молчание. Он подпер голову руками, как бы в задумчивости. Когда молчание затянулось, она сказала:

– Я думаю, что пока опасности нет. Она не расскажет Филиппу, потому что любила меня. И не расскажет никому другому, потому что любит Филиппа. Но все это зашло довольно далеко – я больше не приду сюда.

– Да, это будет небезопасно. Надо устроить по-другому. Вы получите инструкции.

– Я сказала, что дело зашло довольно далеко. Оно слишком опасно. Я не буду его продолжать.

– Не будете? – Голос был тем же самым, глухим, лишь немногим громче шепота, но от него по ее телу прошла дрожь.

Человек по другую сторону луча поднял голову и посмотрел на нее. На какой-то момент стекла его очков отбросили слабое зловещее мерцание.

– Это слишком опасно, – повторила она.

– Это не ваше дело! Ваше дело подчиняться приказам и не думать об опасности! В любой армии мира человек, который рассуждает таким образом, попадает под трибунал.

Сдерживая себя, она сказала:

– Здесь Англия.

Его акцент усилился:

– И это, по-вашему, меняет дело?

Она ничего не ответила. Когда молчание продлилось достаточно долго, он мягко произнес:

– Нелли Коллинз это не слишком помогло.

Никто бы не догадался, что ей страшно. В какой-то момент ее даже замутило от страха, но внешне это никак не проявилось. У нее была большая практика скрывать свои чувства. Все долгие годы, когда она заставляла себя быть приятной и угождать, когда ее одолевала усталость, одолевала злость, когда она всем сердцем ненавидела свое вынужденное положение. И эти годы горького ученичества сейчас сослужили ей хорошую службу. Она смогла ответить без трепета:

– Вы мне угрожаете? – А затем с легчайшим из смешков: – Право же, в этом нет нужды. К тому же это было бы глупо.

– Вы уверены, что я не могу быть глупым? Благодарю вас, леди Джослин! Но впредь будьте мудрее и не произносите таких слов. Они легко могут быть неверно поняты, а недоразумения всегда опасны. Я хочу верить, что вы ничего не подразумеваете, когда говорите, что не можете продолжать…

Она прервала его, протянув руку и подавшись всем телом вперед.

– Подождите, я хочу, чтобы вы выслушали. Вы действительно неверно поняли то, что я сказала. Я сказала, что не могу продолжать, потому что это слишком опасно. Я не имела в виду, что боюсь, – я имела в виду, что на успех нет шансов. Я не знаю, что Филипп приносит домой, но он держит свой портфель запертым, а ключи – на цепочке в кармане. Если он застанет меня посягающей на его бумаги, все будет кончено. Разве вы не видите, что я нахожусь на испытательном сроке? До некоторой степени он мне верит, потому что я рассказала ему то, что его убедило, но в глубине души он выжидает – он не верит до конца. Если я дам ему хоть малейший повод, он порвет со мной. Я хочу играть наверняка – позволить ему привыкнуть ко мне, почувствовать себя удобно и спокойно, сделать так, что он будет во мне нуждаться, дать ему время преодолеть его увлечение Линделл. В конце концов, когда-то он в меня влюбился, так почему бы ему не влюбиться снова? А тогда вы сможете меня использовать. Если человек в тебя влюблен, из него можно вытянуть почти все.

Она знала, что находится под долгим, пристальным и испытующим взглядом. Наконец он сказал:

– Отсрочка, скажем, на полгода – так?

– Да, да!

– Полгода на то, чтобы вы как следует окопались, – на то, чтобы создали такой комфорт Филиппу Джослину, что он в вас влюбится!

– Да!

– А в продолжение этих шести месяцев все остановится и будет вас дожидаться?

Своей неуклюжей рукой в перчатке он сделал по столу резкое движение слева направо.

– Quatsch![17]

Это единственное грубое немецкое слово было как удар в лицо. Пожалуй, оно не имеет себе равных в своей вопиющей безапелляционности. Ее слова он назвал вздором, но ни один язык не имеет для этого столь грубого выражения. Тогда она поняла, что сделала свой ход и проиграла, но, вместо того чтобы испугаться, начала злиться. Лучше бы он не угрожал ей. Лучше бы не доводить до крайности.

Человек по другую сторону стола наблюдал за ней.

– Давайте говорить разумно, – сказал он. – Вы сделаете то, что вам приказывают, и будете впредь продолжать это делать. Вот ваше задание. – Он подтолкнул к ней маленький сверточек. – Вы снимете слепок с того ключа. Вы будете осторожны, чтобы не оставить налипших кусочков воска на выемках, как неловкий преступник из детективного романа. Вы сделаете это сегодня вечером.

– Я не могу… он держит ключ при себе.

– Он ведь спит, не так ли? В этом свертке таблетки, а также воск. Если вы положите две таблетки ему в кофе, то сегодня ночью он будет спать очень крепко. Пока у вас будет ключ, вы откроете его кейс и сфотографируете документы. Фотокамера у вас есть. Бояться вам нечего – он не проснется. На следующее утро, как только Джослин выйдет из квартиры, вы отправитесь за покупками. На полпути по лестнице вы встретите поднимающегося вверх человека. Как раз перед тем, как поравняться с вами, он споткнется, потеряет равновесие и упадет на колени. Вы наклонитесь, чтобы помочь ему, а он поблагодарит вас и скажет: «Ничего страшного. Я получил худшую травму в далеком 78-м». Затем вы уроните свой сверток с пленками и оттисками ключей, а он его подберет. Вы пойдете дальше и отправитесь по магазинам.

Ее гнев перерос в решимость. Он просит ее выбросить все на ветер. Ведь это задание не сойдет ей с рук. У нее было твердое убеждение, что этот номер ей не удастся. Так она и сказала.

– Я не могу этого сделать. Это просто приведет к провалу. Вы не знаете Филиппа, а я знаю. Под своей холодной маской это человек горячий, с моментальной реакцией. От него ничто не укроется. Он видит насквозь, а чего не видит, то чувствует. Недостаточно следить за тем, как ты выглядишь и что говоришь, – мне приходится тщательно следить за тем, что я думаю. Могу сказать вам, что нелегко находиться с ним наедине. Если бы мне предстояло вернуться домой, имея в голове все эти замыслы, он бы почуял.

Затененные очки опять блеснули.

– Хотел бы я знать, насколько убедительно то, что вы говорите. Я также начинаю спрашивать себя, откуда вам столько известно о Филиппе Джослине, и задаваться вопросом, не оказались ли вы настолько глупы, чтобы в него влюбиться.

– Конечно, нет!

Как только слова слетели с ее уст, она уже поняла, что сказала их слишком быстро. Она услышала свой собственный голос, и интонация была неверной. Такая интонация его не убедит – она бы не убедила никого.

– Так значит, да, – прошептал он. – Но все равно вы сделаете то, что вам приказано.

– Нет, дело не в этом. Вы ошибаетесь, я говорю вам правду. Вам не принесет пользы, если я попытаюсь и потерплю провал. Если он меня раскусит, второго шанса уже не будет – вы это знаете. Какая вам от этого польза?

– Почему он должен вас раскусить? Что вы такого сделали – или сказали? Что вы от меня утаиваете? Если он вас подозревает, то откуда у него эти подозрения? Отвечайте немедленно!

Теперь она сидела прямо, с чуть откинутой назад головой, как бы стараясь дистанцироваться от него. Он захватил ее врасплох. Ее мысли бежали в разные стороны. «Почему я так сказала?.. Если он думает, что Филипп подозревает, то не станет рисковать и оставит меня в покое… Я не знаю… возможно, нет… возможно… я не в силах решить…»

И вновь прозвучал этот голос, похожий на шепот, гнетущий, как крадущийся промозглый ветер:

– Он вас подозревает?

– Не знаю, – ответила она, борясь с сумятицей мыслей.

– Совершенно бесполезно мне лгать. Что-то заставило его подозревать вас.

– Я не знаю…

Слова будто выскакивали помимо ее воли. У нее не находилось других.

– Я сказал, что бесполезно мне лгать. Что-то произошло. Вы расскажете мне, что именно!

Она подумала: «Если я сейчас позволю ему меня подавить, все кончено».

Именно инстинкт самосохранения снова придал ей храбрости, приклеил на уста улыбку и сообщил ее голосу иную интонацию.

– Прошу вас… прошу вас… вы просто меня пугаете! Но вы правы – кое-что было. Я еще не вполне поняла, что именно. Но именно поэтому я не хочу ничего предпринимать прямо сейчас.

– Что произошло?

Она уже взяла себя в руки и непринужденно продолжила:

– В сущности, ничего особенного – так, один пустяк, но, впрочем, судите сами. Вчера вечером ко мне в гости зашла одна девушка, подружка невесты на моей свадьбе, ужасная дура. Она стала болтать о моем дневнике.

– Что она сказала?

– Сказала, что я имела обыкновение записывать в дневник буквально все – даже такие вещи, которые никто не записывает, – на манер Пипса. – Она опять рассмеялась. – Спросила Филиппа, показываю ли я ему, что пишу!

– А он?

– Он смотрел на меня… – Ее голос при этих словах сник.

– Как именно?

– Я не знаю…

– Он смотрел так, будто вас подозревает?

Ее снова одолела злость.

– Говорю вам, не знаю! Если вы целый век будете меня спрашивать, я все равно не буду знать! Но повторяю, сейчас не лучшее время для серьезного шага. После визита этой девушки что-то изменилось. Я не знаю, что именно она сделала, но она как-то повлияла на сознание Филиппа. Я чувствую, что его внимание опять сфокусировано на мне, как было вначале. Вот, вы хотели правду, и вы ее получили! Подходящее ли сейчас время что-то начинать? Оставляю это на ваше усмотрение.

– Нет, пожалуй, нет, – сказал он. – Почему вы не рассказали мне об этом вначале? Вы ждали, пока я сам это из вас вытяну. Вы говорите, что это пустяк. Вы действительно так думаете? Надеетесь, я поверю, что для вас это пустяк? Вы держали это при себе до последнего, а потом рассказали лишь потому, что надеетесь заставить меня изменить мое решение. А сейчас я скажу, почему вы всеми силами стараетесь заставить меня изменить решение. Вы ощутили себя очень удобно в роли леди Джослин: у вас есть положение, много денег, муж, очень перспективный молодой человек. Вы имеете, по сути, все, что вам нужно. И у вас нет, в сущности, никакого побудительного мотива что-то делать. Вам бы хотелось сидеть сложа руки и наслаждаться всеми этими дарами. Я попрошу вас не забывать, что вы их еще не заработали. Те, кто обеспечил вам все эти прекрасные вещи, могут так же легко отобрать их у вас. И этим все сказано. А теперь послушайте меня. Полиция больше не будет вас беспокоить. Они убеждены, что с Нелли Коллинз произошел, как вы сказали, несчастный случай. Некая женщина, живущая в Руислипе, явилась в полицию, чтобы заявить, что была знакома с ней много лет и часто приглашала ее в гости. Это весьма убедительно, как вы, безусловно, согласитесь. Полицейские теперь удовлетворятся тем, что все разговоры Нелли Коллинз в поезде были просто результатом ее желания оказаться в центре внимания, а на самом деле она ехала в Руислип повидать свою подругу.

Она смотрела на него, но видела только темную громоздкую фигуру, гриву волос, едва различимое поблескивание затененных очков. Она медленно произнесла:

– Вы так думаете? Полагаю, вы все это устроили.

– Это не ваше дело, – в очередной раз повторил он. – Вот инструкции. Вы снимете слепки с ключа, но не станете рисковать и делать снимки, пока не отыщете шифр. Он должен быть скопирован или сфотографирован. Однако если у Филиппа будут какие-то подозрения, вы не станете его искать. Где вы храните дневник?

– Он надежно спрятан.

– Вам лучше положить его в ваш банк.

– Нет, я должна иметь его при себе.

Он не стал настаивать. Вместо этого он отрывисто сказал:

– Вы получили указания. И обязательно выполните их!

Наступила пауза, после которой она ответила:

– Я не могу этого сделать.

Глава 26

Она вышла из разогретого салона на холодный прозрачный воздух. Клонившееся к закату солнце проглядывало между двумя черными тучами и окрашивало всю улицу закатным светом. Анна быстро пошла вперед, и ей показалось, что она идет по залитой золотом дорожке. Настроение ее было странно приподнятым. Она сумела постоять за себя, и теперь ей казалось, что это было легко. Было удивительно, что она так сильно боялась, так подчинялась диктату. В конце концов, что он может сделать? Выдать ее означало бы выдать себя самого. Угрозы – нож обоюдоострый. Она дала ему это понять, и он быстро сбавил тон. Она ушла, не взяв на себя никаких обязательств. Она приняла бой и победила. Она показала, что ее нельзя использовать как инструмент. Она сделает это сама, выбрав время и способ, – если вообще станет делать что-либо. Это будет зависеть от Филиппа. Они, наверно, считают ее круглой дурой, которая станет рисковать всем, что было добыто. Она не такая дура и не дура вообще. Получив то, о чем мечтал всю жизнь, ты не станешь этим рисковать, а будешь крепко держаться за это. То, что можно будет сделать без риска, она сделает. Если бы сегодня вечером представился хороший шанс, она могла бы даже добыть мистеру Феликсу его слепки, но если она это сделает, то это будет потому, что сама так решила, а не повинуясь его приказам.

На углу она свернула. Солнечная дорожка пропала, но не пропало приподнятое настроение Анны. У нее возникла полуоформившаяся мысль, над которой она стала размышлять, и постепенно начал вырисовываться план. Ее шаг замедлился. Она шла, обратив все внимание внутрь себя. Холод, темнеющая улица, гуляющий по ней слабый ветер – всего этого больше не существовало. Она рассматривала свой план и жаждала его так, как могла бы жаждать бриллиантовое ожерелье или мощный автомобиль. Подобно этим вещам, он был недосягаем. Но так ли это? Так ли? Если она инструмент, то этот инструмент обратится против руки, которая его направила. Она начала очень тщательно взвешивать возможности. Конечно, будет кое-какой риск, но она и так все время живет в опасности. Пожалуй, есть смысл немного рискнуть, чтобы освободиться. На миг у нее закололо сердце. Безопасность была так далеко.

Она продолжала размышлять, потом, засомневавшись, замедлила шаг. Лиам-стрит была уже близко. Еще раньше, перед выходом, она нашла ее на карте. Она пойдет и посмотрит на Монтегю-Мэншнс. Незачем заранее решать, войдет она туда или нет. В глубине сознания маячила неопределенная мысль, что некая путеводная звезда укажет ей дорогу. Анна зашагала в направлении Лиам-стрит.

Мисс Сильвер сидела у камина и вязала. Она закончила второй чулок для Джонни и начала пару носков для маленького Роджера. Вторая пара чулок для Джонни могла подождать. На чулки новой хорошей шерсти все равно не хватало, так что лучше использовать ее для носочков, что будет большим подспорьем для Этель, которая совершенно не имела времени обвязывать свою семью. Трое мальчишек и муж, для которых надо готовить, убирать, стирать, чинить одежду, да еще работа в столовой три раза в неделю – этого с лихвой хватало для одной пары рук.

Перебирая спицами, мисс Сильвер прокручивала в голове свой последний разговор с Фрэнком Эбботом. Воспоминания об этом разговоре заставляли ее качать головой. Главный инспектор Лэм, без сомнения, опытный офицер и человек, достойный всяческого уважения, но это не означает, что она всегда может согласиться с его выводами. О боже, ни в коем случае. Сейчас она была с ним совсем не согласна. Она так и сказала Фрэнку Эбботу. Но, конечно, это было не ее дело – она не была привлечена к расследованию официально. Если старший инспектор удовлетворен, больше говорить не о чем. Ведь он мужчина. У мисс Сильвер не было неприязни к мужскому полу. Если они находятся на своем месте, то могут быть действительно очень полезны. Она восхищалась всеми их положительными качествами и снисходительно относилась к их провалам. Но время от времени она отмечала – как делала это сейчас, – что они слишком уж убеждены в том, что их мнения непременно верны. Если старший инспектор Лэм мог поверить, что с бедной мисс Коллинз произошел весьма прискорбный несчастный случай, когда она направлялась в Руислип, в гости к своей приятельнице миссис Уильямс – если он мог поверить, что она заблудилась и случайно забрела в темный переулок, где потом была найдена, – то такая вера не убеждала мисс Сильвер. Ей было все равно, насколько респектабельной особой выглядит миссис Уильямс; она ни на минуту не допускала мысли, что мисс Коллинз имела хоть малейшее намерение ее навестить. Мисс Коллинз могла знать миссис Уильямс, могла не знать – в этом отношении мисс Сильвер не спешила делать выводы. Но в тот понедельник она ехала в город с намерением встретиться с леди Джослин под часами вокзала Ватерлоо без четверти четыре. Если там она встретила не леди Джослин, то это был тот, кто знал о назначенной встрече и пришел от имени леди Джослин. Леди Джослин, похоже, не могла сама прийти на встречу – в этом отношении старший инспектор был совершенно убежден. Мисс Сильвер поджала губы. Она считала, что его слишком легко убедить.

Именно в этот момент ее внимание было привлечено внезапной переменой света. До этого день был необычайно угрюмым и пасмурным, но сейчас, совершенно неожиданно, на улице прояснилось. С легким вздохом облегчения мисс Сильвер отложила вязанье и подошла к окну. Было радостно видеть солнце после стольких мрачных дней. Свет падал наискосок из-за поворота на противоположной стороне улицы – ровный луч, случайно пробившийся меж двух грозных туч. Увы, никаких признаков настоящего прояснения, подумала она. Просто мимолетный проблеск – но приятный, очень приятный.

Она оставалась у окна, пока свет не померк. Именно в этот момент она увидела, как на противоположном тротуаре остановилась женщина и подняла глаза на дом. На ней была маленькая, отделанная мехом шапочка и очень красивое меховое пальто. Из-под шапочки выбивались светлые волосы. Мисс Сильвер тотчас узнала леди Джослин. В каждой газете был напечатан портрет работы Эмори. Она была очень похожа на свой портрет – действительно очень похожа.

Мисс Сильвер смотрела вниз, а та женщина вверх, на окна, – лишенное выражения, гладко тонированное лицо, спокойный взгляд прекрасных серых глаз из-под дугообразных бровей. С таким выражением она могла бы смотреть на живописный вид или решать шахматную задачу. Затем она вдруг резко повернулась и пошла обратно той дорогой, по которой пришла, ступая легко и неторопливо. Мисс Сильвер провожала ее взглядом.

Анна Джослин вошла в свою квартиру. Она чувствовала радость и уверенность в себе. Ее план дал ей ощущение могущества. От нее зависело, применить его или не применить. Быть может, она это сделает, а быть может – и нет, она еще не решила. Между тем план давал ей ощущение власти.

Через некоторое время после чая зазвонил телефон. Подняв трубку, она услышала легкое покашливание. Женский голос спросил:

– Леди Джослин?

Быстро подумав, кто бы это мог быть, она ответила:

– Да.

– Я думаю, вам известно мое имя. Говорит Сильвер – мисс Мод Сильвер.

– Почему вы думаете, что оно мне известно?

Последовало то же самое назидательное покашливание.

– Я думаю, что вы приходили навестить меня сегодня ближе к вечеру или, по крайней мере, увидеть, где я живу. Вы не вошли ко мне. Если вы собирались это сделать, то потом передумали и ушли. Ну что ж, ушли так ушли.

– Я, право, не понимаю, о чем вы говорите.

– Я думаю, понимаете. Я позвонила вам, потому что есть нечто, что вам следует знать. За вами следили.

Анна молчала, держа трубку застывшей рукой, стараясь овладеть голосом. Но голос все равно зазвучал негромко:

– Я в самом деле не знаю, что вы имеете в виду.

Мисс Сильвер кашлянула.

– Леди Джослин, было бы хорошо, если бы вы меня выслушали. Сегодня около четырех часов вы шли по Лиам-стрит. Вы остановились на тротуаре и стали смотреть на дом Монтегю-Мэншнс на противоположной стороне улицы. Случилось так, что я как раз в этот момент смотрела из окна моей гостиной и сразу вас узнала. Ваше сходство с портретом работы Эмори… поразительно.

Что-то внутри Анны сказало: «Она знает», а потом: «Откуда она знает?»

Тихо и отчетливо мисс Сильвер продолжила, возможно отвечая на этот невысказанный вопрос:

– Я умоляю вас меня выслушать, потому что знаю: были приложены особые старания, чтобы помешать той несчастной мисс Коллинз встретиться с вами. Разве вам не приходило в голову, что такие же старания могут быть приложены, чтобы помешать вам встретиться со мной?

– Я действительно не понимаю, о чем вы говорите. – Она повторяла уже механически. Голос был безжизненным, слова казались бессмысленными.

Мисс Сильвер сказала:

– Я думаю, у вас было намерение посетить меня, но вы не могли решиться и в итоге отказались от этой затеи. Человеком, который следил за вами, была женщина в поношенном коричневом пальто, с фиолетово-коричневым шарфом на голове. Пока вы ждали на тротуаре, она стояла под навесом одного из соседних домов. Когда вы пошли обратно, она повернулась лицом к двери, как будто ожидая, что ей откроют. Но когда вы прошли мимо нее, она спустилась с крыльца и опять последовала за вами.

Анна ничего не сказала, а мисс Сильвер продолжила:

– Я уверена, что полиция не интересуется вашими передвижениями. Я имею основания так считать. Значит, вами интересуется кто-то другой. Именно по этой причине я вам звоню. Вам лучше знать, кем может быть этот другой и до какой степени вы в опасности. Я почувствовала себя обязанной вас предостеречь. Если вам захочется со мной посоветоваться, я в вашем распоряжении. Думаю, вам приходить ко мне небезопасно, но я могла бы прийти к вам.

Анна резко вздернула подбородок. Зачем она позволяет кому-то так с собой разговаривать? Она, верно, сошла с ума. Видно, она совсем обезумела, потому что ей вдруг захотелось закричать: «Да, придите, придите, придите!» Она сдержала этот порыв, как и свой голос:

– Я уверена, что у вас очень добрые намерения, но все равно не понимаю, о чем вы говорите. До свидания.

Глава 27

Анна повесила трубку. Она испытала облегчение, испытала ощущение, что спаслась от опасности. Она едва было не сказала «придите». Сейчас это казалось невероятным, но в тот момент ей так хотелось это сказать. Она подумала, что это был самый странный телефонный разговор в ее жизни – странный в том, что было сказано, и странный в том, как он на нее подействовал. Эта женщина, эта мисс Сильвер, она говорила так, как будто все знала. Нелли разговаривала с ней в поезде. Что Нелли ей сказала? Как много из того, что сказала ей Нелли, было передано полиции? Даже несмотря на свое облегчение оттого, что спаслась от этого звонка, она ощущала настоятельную потребность увидеть мисс Сильвер и все выяснить. Затем она подумала о том, что сказала ей мисс Сильвер, – получается, что Феликс приставил кого-то следить за ней. Она не имела ни малейшего сомнения в том, что это сделал именно Феликс, а это значит… Она очень хорошо знала, что это значит. Получается, что она не выиграла свою битву, она только возбудила в нем подозрения. Он не стал настаивать на своих приказах не потому, что она убедила его в их нецелесообразности, а потому, что он больше ей не доверял. А когда он узнает, что она была на Лиам-стрит и стояла там, глядя на Монтегю-Мэншнс, на квартиру, где над дверью значилось имя мисс Сильвер, то будет не слишком доволен. Она не вошла в тот дом в этот раз, но может войти в следующий.

Что ж, ей придется принять решение. Она может сдаться, позвонить сейчас же мисс Сильвер и выдать Феликса… Но так ли это?.. Она не знает, кто он такой. Что она может выдать? Он знает, как замести следы, и каждое сказанное ею слово станет лишь обвинением в ее адрес. В свете здравого смысла ее план начинал выглядеть шатким и никчемным. Если бы мисс Сильвер ее не узнала, она могла бы позвонить из телефонной будки и рассказать, что знает о Феликсе и его аудиенциях на задворках парикмахерской под названием «Фелис». Но какой толк говорить «если бы»? Нелли Коллинз говаривала: «Если бы да кабы да во рту росли грибы…» Ведь мисс Сильвер ее узнала. Слишком поздно – этим путем ей уже не выбраться. Ей надо играть наверняка – она должна добыть Феликсу слепки ключа. Это его задобрит. Если бы ей посчастливилось раздобыть еще и шифр, она сняла бы с себя подозрения.

Из двух опасностей, в которых она оказалась, опасность, исходящая от Филиппа, вдруг показалась ей незначительной. Феликса надо задобрить и успокоить любой ценой. Она очень хорошо знала, что происходит с бесполезным или ненадежным инструментом – его без колебаний отправляют на свалку, просто как ржавое железо. Ее решительный настрой не исчез, просто сменил направление. Анна почувствовала удивительную легкость и уверенность в себе. Она даже придумала слова, которыми расскажет Феликсу, как ходила вокруг Лиам-стрит, чтобы взглянуть на Монтегю-Мэншнс, и если он спросит: «Зачем?» – она скажет: «О, сама не знаю, меня это позабавило – все равно как смотреть через прутья решетки на хищника».

Вернувшийся домой Филипп застал ее в этом приподнятом настроении. До ужина еще оставалось время, и он сел поговорить с ней. Когда она пошла готовить еду, он последовал за ней на кухню, привалился своим длинным телом к буфету и продолжил болтать. Как-то незаметно они заговорили о Франции. Он задавал ей вопросы, и не с каким-нибудь каверзным подтекстом, а как если бы предмет действительно его интересовал, как если бы он нашел для них обоих общую тему. Нарезая рыбу для пирога и приготовляя сырный соус, она поняла, что они впервые разговаривают и что Филипп, всячески старающийся ей угодить, может действительно быть очень привлекательным.

За едой он начал говорить о своей работе. Не было сказано ничего важного, но тот факт, что он вообще заговорил об этом, ее воодушевил. Она была очень осторожна, проявляя лишь дружеский интерес, не задавая никаких вопросов, кроме одного раза, когда он упомянул, что ему придется закончить кое-что писать после ужина; тогда она спросила:

– Это займет много времени?

– Не очень. Мне бы следовало задержаться и закончить это у себя на службе – не очень-то я люблю выносить со службы шифровальную книгу. Однако… Нет, я буду не долго.

Пока шла трапеза, ее уверенность в себе росла. Она ощущала себя на гребне волны. Когда она пошла в кухню за кофе, то положила Филиппу в чашку две таблетки из тех, что дал ей Феликс. Поднос стоял на буфете. Поднимая голову, она поймала свое отражение в маленьком дешевом зеркальце, прибитом к полке буфета. На миг собственный вид ее встревожил. На щеках ее играл натуральный румянец, глаза светились, у губ появился какой-то новый изгиб. «Я выгляжу так, словно в него влюблена, – подумала она. А затем: – Что ж, почему бы и нет? Я могла бы влюбиться, если бы он захотел».

Она подхватила поднос и понесла в гостиную. Оказалось, что Филипп встал со своего кресла. Он стоял возле камина, глядя на огонь. Когда она поставила поднос на стол, он сказал:

– Я заберу кофе с собой в кабинет и закончу то, что принес домой. Это не займет много времени. Если бы я сейчас сел, то мне бы не захотелось опять вставать. Я вернусь ненадолго, когда закончу, а затем пораньше лягу спать. Я мог бы проспать целые сутки.

У нее было чувство, что удача сама идет ей в руки. В любом другом настроении она задалась бы вопросом почему. Сегодня ей ни разу не пришло в голову, что все удается уж слишком легко.

Час спустя, когда он вернулся, она сидела под лампой, ремонтируя что-то из изысканного нижнего белья. Свет мягко падал на персикового цвета атлас и небеленое кружево, на блестящую сталь иглы и на моток вышивального шелка, лежащего на подлокотнике кресла. Когда он вошел, она подняла на него взгляд и увидела, что он зевнул, прикрывая рот рукой. На другой руке болталась цепочка с кольцом для ключей. Анна чуть удивленно приподняла брови и спросила:

– Устал, Филипп?

Он собрал цепочку в горсть и ответил:

– Смертельно. Нет смысла засиживаться дольше. Я засну.

Он направился в спальню, по дороге обернулся пожелать ей спокойной ночи, вышел и закрыл за собой дверь.

Анна вновь принялась обшивать кружевом нижнюю юбку из персикового атласа. На каминной полке стояли маленькие часы, блестящая безделушка в стиле модерн, из хрома и хрусталя. Мелодичным звоном они пробили десять. Затем пробили одиннадцать. Анна продолжала шить еще полчаса. Для любого стороннего наблюдателя она ничем не отличалась бы от любой хорошенькой женщины, приводящей в порядок что-то из одежды, прежде чем лечь спать.

Убрав наконец свое шитье, она вернулась в гостиную, чтобы расставить по местам кресла и взбить подушки, неторопливо и бесшумно двигаясь по комнате. Затем опять пошла в свою комнату и сняла туфли. В чулках она подошла к двери комнаты Филиппа и осторожно тронула дверную ручку. Та легко поддалась, что ее не удивило. Она стояла у приоткрытой на ширину ладони двери, прислушиваясь к дыханию Филиппа и размышляя о том, как хорошо, что она все предусмотрела, ничего не оставив на волю случая. Она заранее тщательно проверила дверь и могла быть уверена, что та ее не выдаст. Ни скрип петель, ни щелканье замка его не разбудят. Она подумала, что все обошлось бы и без таблеток, а чтобы разбудить Филиппа, проглотившего таблетки, потребуется воздушный налет. Тем не менее, когда она так стояла, очень слабые угрызения совести шевельнулось на задворках ее хорошего настроения. Но они были не в силах ни изменить его, ни испортить. Просто возникло смутное осознание беззащитности спящих. Через секунду оно прошло, побежденное тем ощущением, что все складывается как надо. Сегодня ночью, да и вообще всегда, в ее руках находится власть. Остальные люди лишь орудия в ее руках: Филипп, Феликс, Линделл, мисс Сильвер…

Она отворила дверь шире и вошла. У туалетного столика включила карманный фонарик, заслонив его от кровати. Кольцо с ключами небрежно лежало справа, рядом с бумажником, пригоршней монет и сложенным носовым платком. Все было очень просто. Она бесшумно взяла ключи и вышла из комнаты, закрыв за собой дверь.

В кабинете она включила верхний свет и села за стол. Запертый атташе-кейс с документами лежал слева от нее. Она придвинула его к себе, вставила в замок самый маленький ключик и откинула крышку. Прямо сверху лежала ее невероятная удача – шифровальная книга. Анна перевела дыхание, смакуя свой триумф, наполненная ощущением собственного могущества.

Глава 28

На следующее утро Филипп Джослин, придя в военное министерство, не пошел прямиком в свой кабинет. С кейсом, который брал домой накануне, он миновал ряд коридоров и вошел в комнату, где за столом сидел и писал Гарт Олбени. Гарт поднял глаза и испытал легкий шок. Филипп и так никогда не отличался румяным цветом лица, но сейчас выглядел просто ужасающе – в осунувшемся лице ни кровинки, черты обострились, все морщины прорезались отчетливее.

– Ну и?.. – вопросительно произнес Гарт и был вновь поражен, когда Филипп рассмеялся.

– Да или нет? Пожалуй, да. Мы это увидим – если только она не оказалась слишком хитра для нас. Меня вчера чем-то одурманили.

– Что?

Филипп небрежно кивнул.

– Без сомнения. Спал как убитый. До сих пор еще до конца не оправился, несмотря на холодную воду и превосходный утренний кофе, который был подан. Жаль, что мисс Энни Джойс является вражеским агентом, потому что она очень хорошая кухарка. Тем не менее она подмешала мне что-то вчера вечером, и что уж она делала после этого, я сказать не в состоянии. Тебе лучше пригласить специалистов по отпечаткам пальцев, чтобы обследовать содержимое моего кейса и мои ключи. Я специально постарался ничего не трогать, кроме ручки кейса. Конечно, она могла действовать в перчатках, в коем случае она нас перехитрила, но я сомневаюсь, что она стало бы это делать – в домашних условиях едва ли. – Он поставил кейс и выложил на бювар Гарта завязанный узлом носовой платок. Сквозь ткань проступали очертания ключей, звякнула цепочка. Бросив короткое: «Увидимся позже», он повернулся и вышел из комнаты.

Оставшись один, Гарт Олбени почувствовал облегчение. Гнусное дело, и видно, что Филипп переживает его тяжело.

Вскоре после часу дня Линделл Армитедж сидела в гостиной Лиллы Джослин. Это была очаровательная комнаты, имеющая форму буквы L, с окнами, выходящими на восток и на запад, так что в комнату попадало и утреннее, и вечернее солнце. Два западных окна находились прямо напротив входа в комнату, но одно, восточное, было скрыто от взгляда входящего за поворотом буквы L. Именно там стоял рояль Лиллы, и в тот момент, когда зазвонил дверной звонок, Пелам Трент, подняв руки от клавиш, на вертящемся табурете развернулся к роялю спиной.

– Это было чудесно, – сказала Лилла.

Если Линделл и собиралась что-то сказать, звук шагов в холле заставил ее позабыть об этом. Сердце ее забилось сильнее, и помимо воли она оказалась на ногах и ринулась в ту часть комнаты, где была дверь, потому что прозвучавшие в холле шаги принадлежали Филиппу. Она знала их слишком хорошо. Даже самой себе она бы не призналась, как все в ней встрепенулось при этом звуке. Ей следовало бы остаться с остальными, ей не надо было устремляться ему навстречу… А почему, в конце концов, она не может его встретить?.. Все эти мысли пронеслись у нее в голове одновременно, не вполне ясно осознанные. Она немного дрожала, сама не понимая почему, и мысли ее были также взбудоражены. Она скрылась из виду тех двоих, возле рояля, и в тот же миг дверь распахнулась и в комнату вошел Филипп. Что-то вошло вместе с ним – она не понимала, что именно. Это было похоже на холодный ветер, ворвавшийся в жарко натопленную комнату, но холод этот не был физическим – она почувствовала его в душе и увидела его на лице Филиппа.

Он закрыл за собой дверь, прислонился к ней спиной и сказал:

– Анна мертва.

У Линделл перехватило дыхание, но она не издала ни звука. Вместо нее испуганным восклицанием откликнулась Лилла.

При этом восклицании, внезапном движении и замешательстве в той части комнаты, которая была скрыта от глаз, до Филиппа дошло, что они не одни. На миг он застыл там, где стоял. Затем открыл дверь и вышел, закрыв ее за собой. Прежде чем Линделл успела за ним последовать, он уже ушел. В дальнем конца холла хлопнула входная дверь.

Глава 29

Чуть раньше главный инспектор уголовной полиции Лэм и сержант Эббот вышли из лифта и позвонили в квартиру № 8 в Тентерден-Корт-Мэншнс. Это звучное имя принадлежало многоквартирному дому, построенному на углу парка Тентерден-гарденс как раз перед войной. От самого же парка, давшего наименование этой постройке в форме полумесяца, осталась лишь полоска кустарника, вытоптанная после удаления ограждений, да несколько старых, лишенных листвы деревьев, одно из которых было повреждено осколком бомбы. Два дома в середине ряда были пусты, но квартиры остались неповрежденными.

С минуту продержав палец на звонке, сержант Эббот пожал плечами и оглянулся на своего начальника. Они оба слышали, как звонок заливается в квартире, однако больше никаких звуков изнутри не доносилось.

– Никого нет, сэр.

Лэм нахмурился.

– Она могла удрать или выйти за покупками. Спустись вниз и спроси привратника, не видел ли он, как она выходила.

– А если не видел?

Лэм поразмыслил над вопросом. У него был ордер на обыск, но он не хотел возбуждать лишних разговоров. Он не хотел впутывать в дело привратника. Не будет вреда, если спросить, видел ли он, как леди Джослин выходила. Если видел – что ж, придется подумать над этим.

Когда Эббот вернулся и сказал, что привратник не видел леди Джослин все утро, старший инспектор опять нахмурился, опустил руку в карман и вынул отмычку, которой запасся заранее.

– На самом деле, – сказал он, – было бы куда лучше, если бы пришел сэр Филипп и сам впустил нас в квартиру. Я понимаю, что у него есть свои чувства, но я бы предпочел такой расклад. Дело в том, что, когда занимаешься такой работой, тут уже не до чувств. Вот держи – заходим!

Фрэнк Эббот сунул отмычку в замок и открыл дверь. Они вошли в маленький пустой холл с дверью направо и еще одной – прямо перед ними. Обе двери были полуоткрыты, как если бы до этого кто-то проходил из одной комнаты в другую. Но квартира казалась вымершей.

Они направились прямиком в гостиную. Бледный свет падал наискосок из окон. Все было в образцовом порядке: кресла не сдвинуты, подушки взбиты, – но на каминной решетке оказалось не прибрано. Обуглившиеся остатки вчерашних поленьев лежали на горке образовавшегося пепла. Фрэнк Эббот озадаченно вздернул бровь.

Лэм что-то проворчал, резко развернулся и пошел через холл к другой открытой двери. Эта была открыта несколько шире. Трогать ее не было нужды. Не было нужды и перешагивать порог в поисках леди Джослин. Комната была кабинетом Филиппа. Леди Джослин лежала раскинувшись возле письменного стола, и оба мужчины сразу поняли, что она мертва.

После короткой паузы Лэм вошел в комнату и направился к столу. Женщина, которую он пришел арестовать, уже никогда не предстанет перед судом. Кем бы она ни была и что бы ни совершила, ее уже нет в живых. Она лежала лицом вниз, и рядом находился стянутый со стола телефон. На блестящих волосах и на желто-коричневом ковре запеклась кровь.

Лэм наклонился над телом, ни до чего не дотрагиваясь.

– Застрелена сзади в упор, – сказал он. – Похоже, старалась добраться до телефона. Что ж, нам придется позвонить в Ярд. Этим мы не можем воспользоваться. – Он указал на упавший телефонный аппарат. – Посмотри, нет ли второго телефона в спальне.

Второй телефон нашелся возле неубранной кровати Филиппа Джослина – странно не соответствующий месту нарядный бледно-голубой аппарат, окруженный стоящими тут же туфлями хозяина, кисточками и щетками на туалетном столике, общей обстановкой неприбранной мужской комнаты.

Вернулся Фрэнк Эббот и доложил:

– Вторая трубка в его комнате. Кровать не заправлена.

– Кровать?

– Односпальная. Ее спальня тут же, рядом с гостиной, там убрано, кровать заправлена, все аккуратно.

Лэм издал глухое ворчание, показывающее, что он думает.

– Похоже, это произошло сразу после его ухода. Он уходит в половине девятого, как я понимаю. Получается, что она прибрала свою комнату, но не успела прибрать его – он сказал, что у них нет прислуги. Интересно, что с завтраком.

Они прошли вместе в маленькую, окрашенную в светлые тона кухню. На чистой клетчатой скатерти стоял завтрак – чашки с кофе, кофейник и молочник, неразрезанные булочки и нетронутое масло.

– Выглядит так, что ни у кого из них не было аппетита. Кофе! Что это за напиток для начала дня? То ли дело добрый ломоть бекона и чашка крепкого чая!

– Ломоть бекона, сэр?

– Знаю, знаю: сейчас война. Но я съедаю свою норму бекона за завтраком и дальше уже стараюсь о нем не думать. Ладно, парни скоро будут здесь. По мне, это ненормально – завтракать чашкой кофе.

– Он был после снотворного, а она… кем бы ни была, долго жила во Франции, и чашка кофе с круассаном – это, наверное, то, к чему она привыкла.

Старший инспектор Лэм всем своим видом выражал глубокое неодобрение.

– Тогда неудивительно, что Франция проиграла войну. Кофе! Какие вояки из мужчин, если по утрам они пьют кофе? – В это время резко зазвонил телефон. – Кто это, интересно? Пойди узнай!

Фрэнк Эббот поднял бледно-голубую трубку. Взволнованный голос произнес:

– Кто это? Филипп, это ты?

– Нет, – ответил Эббот и умолк.

Голос был обворожительным, мягким, молодым и огорченным. Через некоторое время он прозвучал снова:

– Я говорю с квартирой 8 в Тентерден-Корт-Мэншнс?

– Да. Кто говорит?

– Миссис Перри Джослин. Леди Джослин там? Могу я с ней поговорить?

– Боюсь, что нет.

– О! – Волнение в голосе возросло. – О, простите… что-то случилось?

– Что заставляет вас так думать, миссис Джослин?

– Филипп сказал… – Ее голос оборвался. – Это ведь неправда? Она не умерла?

– А сэр Филипп сказал вам, что леди Джослин умерла?

– О да. Точнее, он сказал это не мне. Он открыл дверь и увидел только Лин… мою кузину мисс Армитедж… и сказал: «Анна мертва». А когда я обратилась к нему, он тут же вышел, поэтому мы не смогли его расспросить. А я не могла в это поверить, поэтому решила позвонить.

– Когда это было, миссис Джослин?

– Это было без четверти час. Но, пожалуйста, скажите мне, кто вы. Вы врач? Не могли бы вы сказать, что случилось? Это был несчастный случай? Она действительно мертва?

– Боюсь, что да.

Он положил трубку и, обернувшись, обнаружил, что Лэм стоит прямо за ним, с тяжелым, нахмуренным лицом.

– Это странно, сэр. Вы слышали, что она сказала? Это была миссис Перри Джослин, и она говорит, что Филипп Джослин пришел к ним четверть часа назад и сказал, что его жена мертва. Как он узнал?

Глава 30

Филипп Джослин вышел на свежий воздух с неприятным чувством, что выставил себя дураком. От подсыпанного вчера в кофе снадобья до сих пор кружилась голова. Он, должно быть, сошел с ума, если, войдя в комнату Лиллы, произнес подобное, даже не удостоверившись, что они с Линделл одни. «Анна мертва». Он не собирался этого говорить. Он даже не собирался туда идти. Он просто вдруг оказался так близко от их дома, что почувствовал настоятельную необходимость увидеть Линделл. Это вышло спонтанно. Отрава в кофе и спутанные мысли подвели его.

Удаляясь прочь, он не имел представления, куда направляется. Не домой во всяком случае. Не сейчас – пока рано. Пусть сначала ею займутся те, кому это положено. Он почувствовал голод и вспомнил, что с утра ничего не ел. Если поесть, возможно, пройдет головокружение. Он свернул из переулка на оживленную улицу и зашел в первый попавшийся ресторан.

Полчаса спустя он вошел в свою квартиру и был встречен главным инспектором Лэмом.

– Скверное дело, сэр Филипп.

– Что вы имеете в виду?

– Вы разве не знаете?

– Я бы не спрашивал, если бы знал. Она исчезла?

Лэм смотрел на него, лицо его ничего не выражало.

– Можно и так сказать.

Головокружение у Филиппа уже прошло, и он довольно резко спросил:

– Что случилось?

– Вот это, – ответил Лэм, отступая от двери в кабинет.

Филипп сделал шаг или два и заглянул в комнату. Там было трое мужчин, один из них – с фотокамерой. Энни Джойс все еще лежала на полу, ее тело пока не убрали. Филипп подумал о ней именно как об Энни Джойс, а не как об Анне Джослин, не как о своей жене. Он смотрел на нее, лежащую на полу, и понимал, что она мертва. Он почувствовал мгновенный укол сожаления. Потом его лицо сделалось бесстрастным. Он отступил назад и спросил, вполне владея собой:

– Застрелилась? До того, как вы пришли, или после?

Лэм покачал головой.

– Ни то ни другое. Она не застрелилась – кто-то ее застрелил. Оружия нет.

– Кто-то ее застрелил? – машинально повторил Филипп.

– Без сомнения. Нам лучше пройти сюда. – Старший инспектор двинулся в гостиную, призывая следовать за ним. – Они как раз собираются ее уносить, и мне бы хотелось перемолвиться с вами. Это сержант Эббот. Если не возражаете, он будет записывать. Нам потребуются ваши показания. Я полагаю, вы не против их дать?

Фрэнк Эббот закрыл дверь и вынул записную книжку. Солнце покинуло комнату. Стало холодно. Они сели. Лэм сказал:

– Нас проинструктировали, что это весьма конфиденциальное дело: касается попытки получения сведений в пользу врага, – но, как видим, оно превратилось в дело об убийстве.

– Вы уверены, что она не покончила с собой? – спросил Филипп.

– Об этом не может быть и речи. Местоположение раны… отсутствие оружия. Кто-то ее застрелил. И я намерен спросить вас напрямик: была ли она жива, когда вы уходили из дому сегодня утром?

Брови Филиппа Джослина поползли вверх.

– Конечно, была!

Лэм продолжил допрос, уставившись не мигая на Джослина своими выпученными, сверлящими глазами. Пальто он снял, но даже без него заполнял собой все кресло, держась неестественно прямо, положив на колени крупные, сильные руки.

– Полицейский врач говорит, что она мертва уже несколько часов. В котором часу вы вышли из дому сегодня утром?

– Без двадцати девять.

Лэм кивнул.

– Завтракали?

Ответ Филиппа был таким же лаконичным, как вопрос:

– Кофе.

– Кажется, вам что-то подмешали вчера вечером, не так ли? – Судя по тону, он допускал, что кофе сам по себе мог дать какой-то нежелательный эффект.

– Да, – ответил Филипп.

– А пока вы спали, портфель, который вы принесли с собой из военного министерства, был вскрыт вашим собственным ключом, а содержимое просмотрено.

– Да.

– Отпечатки пальцев леди Джослин…

Филипп резко перебил его:

– Она не была ни леди Джослин, ни моей женой. Она была вражеским агентом по имени Энни Джойс.

– Но она выдавала себя за леди Джослин?

– Да.

– Ее отпечатки были обнаружены на ваших ключах и на бумагах, что лежали в портфеле?

– Да.

– Были ли эти бумаги секретного свойства?

– Они так выглядели. На самом деле они таковыми не являлись. Была также шифровальная книга, но содержавшийся в ней шифр был ранее сменен. Там не было ничего, что представляло бы какую-то ценность для врага.

– Значит, вы подозревали, что будет предпринята попытка проникнуть в ваш кейс?

– Я считал это вероятным и не хотел рисковать. Как вы знаете, я вверил это дело секретной службе. Я действовал согласно их инструкциям.

– Вы предвидели, что будет сделана попытка подмешать вам наркотик?

– Нет. Но это не важно, хотя моя голова только-только начинает проясняться. Конечно, такой расклад был вероятен, но я вообще сплю очень крепко и она могла этим воспользоваться.

– Могла ли она знать, насколько крепко вы спите?

– Нет, не могла.

Фрэнк Эббот записывал, склонившись над столом из атласного дерева, при этом его светлые лоснящиеся волосы сияли не хуже отполированной столешницы. Все в квартире сияло до блеска, кроме грязной каминной решетки с остатками вчерашних углей. «Он отвечает без запинки, – подумал сержант. – Если она была жива, когда он уходил, откуда без четверти час он знал, что она мертва? Он не покидал министерство до половины первого. А мы были в квартире до того, как он смог туда добраться».

– Вернемся к покойной, – сказал Лэм. – Дело, конечно, освещалось в газетах – я имею в виду ее прибытие из Франции под именем леди Джослин. Могу я спросить, являлись ли сообщения в прессе правильными по существу?

– Думаю, да. Я не все их читал.

– Вы приняли ее историю? Поверили, что она леди Джослин?

– Нет.

– Не могли бы вы рассказать поподробнее?

– Да. Я не признавал ее за свою жену. Она была на нее похожа и как будто знала все, что должна была бы знать моя жена, но я чувствовал, что она чужая. Остальные члены семьи не имели сомнений и не могли понять, почему я сомневаюсь.

– Сходство было очень сильным?

– Очень сильным и… очень тщательно подчеркиваемым.

– Как вы это объясняете?

– Очень просто. Мой отец наследовал своему дяде, сэру Амброзу Джослину. Амброз имел незаконного сына, который был отцом Энни Джойс, и законную дочь, которая была матерью моей жены. У Джослинов очень сильны семейные черты, но даже при этом сходство было поразительным.

– Энни Джойс и леди Джослин были двоюродными сестрами?

– Да.

Лэм шевельнулся в своем кресле и чуть подался вперед.

– Если вы считали, что усопшая – Энни Джойс, почему позволили ей выдавать себя за леди Джослин? Она ведь жила здесь под этим именем?

Гнев и гордость резче обозначили складки на лице Филиппа. Но ответить он считал своим долгом, нежелание говорить сослужило бы ему плохую службу. Единственная защита, которую он себе оставил, это выглядеть равнодушным. Он сказал:

– Я уверовал, что она была той, за которую себя выдавала. Основания были слишком сильны.

– Какие основания, сэр Филипп?

– Выяснилось, что она как будто бы знала такие вещи, которые могли знать только мы с женой. После этого у меня не было выбора. Я подумал, что в этом случае просто обязан пойти ей навстречу. Она хотела, чтобы мы жили под одной крышей.

– Значит, вы были убеждены в подлинности ее личности?

– Да, какое-то время.

– Что заставило вас изменить свое мнение?

– Я узнал от давней подруги моей жены, одной из подружек невесты на нашей свадьбе, что моя жена вела очень интимный и подробный дневник, и сразу понял, что именно этот дневник мог быть источником, из которого Энни Джойс почерпнула сведения, которые меня убедили.

– Когда вы это узнали?

– Позавчера.

– Это тогда вы обратились в военную разведку?

– Нет, они сами вышли на меня. Они получили некоторые сведения, очень дискредитирующие Энни Джойс. Тогда они предложили мне принести домой кое-какие поддельные бумаги и старую шифровальную книгу и уведомить ее, что при мне важные документы. Она подсыпала мне снотворное и рылась в моем кейсе. Я передал им один-два предмета, которых она касалась, с тем чтобы они могли сравнить отпечатки пальцев. Они обнаружили их в портфеле повсюду.

Какое-то время Лэм сидел молча. Тишину нарушил топот шагов. Входная дверь квартиры с шумом захлопнулась – это унесли тело. Вновь наступила тишина. Лэм выждал еще некоторое время, потом сказал:

– Вам не обязательно отвечать на этот вопрос, если не желаете, но я обязан спросить: это вы ее убили?

Брови Филиппа взлетели вверх.

– Я?! Конечно, нет! С какой стати?

– Вы могли войти и увидеть, как она роется в ваших бумагах.

Ответом ему был холодный взгляд серых глаз под вскинутыми бровями.

– В этом случае мне следовало бы позвонить в полицию.

– Мне неизвестно, стали бы вы это делать или нет, сэр Филипп.

– Боюсь, я не вполне проснулся. Я говорил, что мне подсыпали снотворное.

– Полагаю, у вас есть револьвер? – пробурчал Лэм.

– Разумеется.

– Где он?

– В кабинете – второй ящик стола, справа.

– Вы уверены, что он сейчас там?

– Должен быть.

– Что ж, думаю, мы пойдем и посмотрим. Ее уже унесли.

Они вошли в кабинет, Филипп шел первым, Фрэнк Эббот замыкал шествие. В комнате прибрали, телефон поставили на место, но пятно на ковре осталось.

Филипп рывком выдвинул ящик. Там лежали аккуратно сложенные стопкой блокноты и конверты – и больше ничего. Он нахмурился, выдвинул ящик, находящийся выше. Револьвера не было. Его не было и в остальных ящиках.

– Его здесь нет.

– Когда вы видели его в последний раз?

– Вчера вечером. Я доставал пачку конвертов. Тогда он был там.

Хмурясь, он смотрел на стол. Пачка конвертов, перетянутая бумажной лентой, лежала там, где он ее оставил, сбоку от бювара.

– Вы думаете, она была застрелена из него?

– Такое не исключено. Мы не сможем сказать, пока его не найдем.

Фрэнк Эббот подумал: «Если это сделал он, то он хороший актер. Я не понимаю, почему он должен был ее застрелить – если только она не взяла револьвер… Она могла его взять… скажем, он застал ее с ним и отобрал – она ведь могла знать, где револьвер находится… Он отбирает у нее оружие – она испугана – она тянется к телефону, а он стреляет… Недостаточный мотив… если только нет чего-нибудь, чего мы не знаем… обычно что-то обнаруживается… Конечно, он мог просто потерять голову – но, судя по виду, он не из тех… Совершенно блестящая мысль избавиться от оружия – невозможно доказать, что она застрелена из этого револьвера, если он не найдется…»

Лэм же тем временем спрашивал:

– В котором часу вы сегодня пришли в министерство, сэр Филипп?

– В самом начале десятого. А что?

– В какое время вы ушли оттуда?

– В половине первого.

Лэм кивнул: он уже и так это знал.

– Вы возвращались сюда?

– Нет.

– Вы уверены?

– Совершенно уверен.

– Куда вы пошли?

– Сначала на квартиру моей кузины миссис Джослин. Я собирался попросить ее дать мне что-нибудь перекусить, но когда обнаружил, что у нее гости, то не остался.

– Что вы сделали?

– Я пошел и пообедал в городе, а потом пришел сюда.

– Вы ведь совсем не завтракали, не так ли? Ничего, кроме чашки кофе. Вы сами сварили его себе?

– Нет… его приготовила миссис Джойс.

– Нет никаких доказательств, что это была Энни Джойс, – пробурчал инспектор, – ну да ладно. Она приготовила кофе. И она была жива, когда вы уходили из квартиры?

– Да.

– Тогда как вы объясните тот факт, что вы знали о ее смерти, когда пришли к миссис Джослин?

Филипп, опешив, уставился на него.

– Но я не знал. Откуда я мог знать?

Лэм так же пристально посмотрел в ответ.

– Это мне неизвестно. Но вы вошли в комнату мисс Джослин, где были гости, и сказали: «Анна мертва», и снова вышли.

Филипп застыл. Он постарался вспомнить, что именно сказал, но не видел никого, кроме Лин, и ни о ком не думал. Он сказал «Анна мертва», потому что эта мысль вертелась у него в голове. Он сказал это Лин. А затем его окликнула Лилла – и кто-то еще был там. И он просто развернулся и вышел на улицу. Он нахмурился.

– Вы не так поняли. Я говорил не об Энни Джойс. Я не знал, что она мертва, – я о ней вообще не думал. Я думал о моей жене.

– О вашей жене? – Голос старшего инспектора звучал явно недоверчиво.

Филипп почувствовал холодную ярость. Почему то, что является правдой, прозвучало у него так неубедительно? Даже для него самого оно не имело убедительной силы.

– Это правда, – сказал он. – Если эта женщина Энни Джойс, то моя жена мертва – мертва уже на протяжении трех с половиной лет. Тот факт, что мой кейс был вскрыт, явился абсолютным доказательством этого. Войдя в комнату миссис Джослин, я не знал, что там присутствуют другие люди… я сказал то, что было для меня самым важным. Поняв, что мы не одни, я вышел. Это не та тема, которую я стал бы обсуждать при посторонних.

Фрэнк Эббот записал это. Пока слова ложились на бумагу, его слегка циничное выражение лица изменилось. «Могло быть и так, почем знать, всяко бывает, – вывел он заключение. – Где-то тут замешана девица Армитедж. Старая история – ищите женщину. Он поспешил сообщить ей, что его жена мертва. А теперь он ее не упомянул. Я полагаю, шеф раскусил это – от него мало что укроется».

Зазвонил телефон, и сержант закрыл записную книжку.

Глава 31

Фрэнк Эббот отодвинул трубку от уха, прикрыл рукой микрофон и сказал:

– Это мисс Сильвер, сэр.

Старший инспектор побагровел еще больше, а глаза еще больше вылезли из орбит. Сержанту снова пришло на ум непочтительное сравнение с бычьим глазом.

– Мисс Сильвер? – В голосе слышалась нотка раздражения.

Фрэнк кивнул.

– Что ей сказать?

– Кого она спрашивает?

– Леди Джослин.

Багровый цвет лица инспектора превратился в фиолетовый.

– Каким боком она в этом замешана? Полагаю, она узнала твой голос! Спроси, чего она хочет!

– Мне сказать ей, что произошло?

– Сначала спроси ее! – буркнул Лэм.

Фрэнк медоточивым голосом заговорил в телефон:

– Простите, что заставил вас ждать. Шеф спрашивает, не соблаговолите ли вы сказать, какое у вас дело к леди Джослин?

До них отчетливо донеслось легкое неодобрительное покашливание мисс Сильвер. Последовавшие за ним слова долетали до них лишь в виде неразборчивого бормотания.

– Да, я спрошу у него, – ответил Фрэнк. – Она хочет приехать и встретиться с вами, сэр.

Лэм резко вскинул свою большую голову.

– Ну, у меня нет времени с ней встречаться – так ей и скажи! Можешь сказать ей, что расследуется убийство. На сей раз настоящее, не то, что ее обычные бредни. И я буду счастлив, если она не будет путаться у меня под ногами и даст возможность делать свою работу.

Надеясь, что микрофон надежно прикрыт его ладонью, сержант Эббот принялся переводить:

– Шеф сейчас очень занят. Дело в том, что здесь некоторая неразбериха. Она застрелена… Да, мертва… Нет, не самоубийство… Да, мы заняты по горло. Так что сами видите…

На другом конце провода мисс Сильвер кашлянула весьма решительно.

– Я имею сообщить нечто чрезвычайно важное. Будьте любезны доложить старшему инспектору, что я надеюсь подъехать к нему через двадцать минут.

Фрэнк обернулся к присутствующим.

– Она положила трубку, сэр. Она сюда едет. Говорит, что имеет сообщить нечто важное. Обычно так и бывает, сэр, как вы знаете.

Старший инспектор, как никогда за много лет, был близок к тому, чтобы разразиться проклятиями. Он состоял членом церковной общины и имел там репутацию добропорядочного христианина, но это было уже чересчур.

Тем не менее, когда мисс Сильвер явилась, они встретились как хорошие знакомые, уважающие друг друга, обменялись рукопожатиями. Она осведомилась о его здоровье, о здоровье миссис Лэм, о трех его дочерях, к которым питала сердечную слабость. Она помнила, кто из них состоит во вспомогательной транспортной службе, а кто в женских вспомогательных службах ВМС и ВВС. Она даже припомнила, что одна из дочерей, а именно Лили, помолвлена.

Фрэнк Эббот наблюдал, как под воздействием такого успокаивающего обхождения его шеф смягчается. «И самое чудесное, что она не притворяется. Ей это действительно интересно. Она действительно хочет узнать про жениха Лили и собирается ли Вайолет получить офицерский чин. Если бы она притворялась, он бы сразу ее раскусил. Но нет – она действительно хочет знать. Поразительная женщина эта Моди».

Лэм положил конец комплиментам:

– Что ж, у меня действительно много работы, мисс Сильвер. В связи с чем вы хотели меня видеть?

Они были в квартире одни. Филипп Джослин уехал обратно в министерство. Мисс Сильвер выбрала маленькое кресло с прямой спинкой и села. Мужчины последовали ее примеру.

Фрэнк Эббот, который умел быть полезным гораздо больше, чем кто-либо мог предположить, уже навел порядок в камине и даже развел огонь. Мисс Сильвер отнеслась к этому с одобрением и заметила, что погода и впрямь очень холодна для этого времени года, после чего кашлянула и обратилась к Лэму:

– Я была сильно потрясена, услышав об этом новом несчастье. Я предполагала, что она находится в опасности, но, конечно, и представить не могла, что катастрофа уже нависла.

– Ну, я ничего не знаю о катастрофе, мисс Сильвер. Ничего хорошего она не замышляла, как вы знаете. Или, возможно, не знаете. Между нами говоря – я знаю, что могу положиться на ваше молчание, – она была вражеским агентом.

– Боже мой! Как отвратительно! Я подозревала что-то в этом роде, но, конечно, доказательств не было.

– Вы это подозревали?! Но почему?

Она ответила, несколько чопорно:

– Трудно объяснить, как возникает впечатление. Я уже сказала, что доказательств не было вовсе, но я подумала, что она, по всей вероятности, знала о преступлении в отношении бедной мисс Коллинз…

– Несчастный случай, – перебил ее Лэм, – чистый несчастный случай.

Мисс Сильвер кашлянула.

– Я думаю, нет. Мне пришло в голову, что леди Джослин…

Лэм снова вмешался:

– Сэр Филипп говорит, что она не была леди Джослин – говорит, что она не была его женой, что она была той, другой женщиной, о которой ходили все эти разговоры, – Энни Джойс.

– Меня это не удивляет. Леди Джослин не была заинтересована в смерти Нелли Коллинз. Энни Джойс же, напротив, была. Мисс Коллинз, бесспорно, знала о некоей особой примете, которая дала бы ей возможность опознать ту, которую она растила с детства. А это давало Энни Джойс весьма сильный мотив.

– Не знаю… возможно, вы правы, – проворчал Лэм. – Я велю полицейскому врачу поискать особые приметы. Так вы не сказали, как возникло это «впечатление».

– Из всей совокупности обстоятельств, я думаю. У меня сформировалось мнение, что, вероятно, имеет место самозванство, и мне показалось, что Энни Джойс было бы очень трудно спланировать и выполнить все это без посторонней помощи. Откуда она знала, что сэр Филипп в Англии? А она это знала, потому что позвонила в Джослин-Холт из Уэст-Хейвена и попросила его к телефону. После смерти мисс Коллинз я снова просмотрела газетные сообщения. Меня поразило совпадение: погибшая жена возвратилась из оккупированной Франции именно тогда, когда сэр Филипп собирался вот-вот занять важный пост в военном министерстве. Ведь его работа, как я понимаю, очень секретна.

– А кто вам это сказал? – спросил Лэм.

Мисс Сильвер улыбнулась.

– Вы ведь не ожидаете, что я вам отвечу, не так ли? Возвращаясь к тому, что говорила, я не могла отделаться от мысли, что немцам было бы очень полезно, если бы они сумели подсадить агента в дом сэра Филиппа Джослина. В сущности, я подумала, что момент ее появления был как-то уж чересчур удачно выбран.

Лэм сидел и смотрел на нее. На ней был старый черный жакет с узкими плечами и потертым меховым воротником, аккуратная, но старомодная фетровая шляпка с маленьким букетиком лиловых фиалок. Ее руки в потертых черных лайковых перчатках были сложены на коленях. Он подумал: «Выглядит на десять шиллингов, но есть в ней что-то такое… чему невозможно противиться», вслух же произнес:

– Ну так вот, она действительно была вражеским агентом. Вчера вечером, подсыпав сэру Филиппу снотворное, она рылась в его бумагах. Судя по всему, он ее подозревал и документы были подложными. Военная разведка повсюду обнаружила отпечатки ее пальцев. Мы приходим ее арестовать, и нате! Она лежит на полу, возле стола в кабинете, застреленная в голову. Вопрос: не застиг ли ее сэр Филипп над документами и не застрелил ли непроизвольно? Некоторые мужчины на такое способны. Но мне кажется, что он не из таких.

Мисс Сильвер кашлянула.

– Если бумаги оказались подложными, у него не было мотива ее застрелить. Он мог бы так поступить, если бы неожиданно обнаружил, что она является вражеским агентом, но не тогда, когда он уже знал это и участвовал в организации ловушки.

– Хм… в этом что-то есть. Так или иначе, он утверждает, что, когда уходил, она была жива. Они вместе пили кофе… ее спальня была прибрана, его – нет. Каминная решетка здесь, в гостиной, оказалась грязной. Полицейский врач говорит, она была мертва по меньшей мере несколько часов. Позже мы будем знать точнее. Итак, сэр Филипп вышел из дому без двадцати девять. Привратник видел, как он уходил. Говорит, что как раз посмотрел на часы, потому что ожидал рабочих, которые должны были заняться световым люком на этом этаже – он был покорежен, и светомаскировка не действовала. Поэтому привратник был на месте и запомнил время. Он говорит, что сэр Филипп ушел без двадцати девять и выглядел как-то странно. Рабочие прибыли в девять часов и пошли наверх. Там они и оставались до половины первого, совсем рядом с квартирой – никто не мог войти в нее или выйти так, чтобы они его не заметили, соответственно никто не входил и не выходил. Мы опрашивали этих людей, и они твердо держатся своих показаний.

– Боже мой… – задумчиво произнесла мисс Сильвер.

Фрэнк Эббот заметил, что его шеф продолжил с преувеличенным нажимом:

– Это немного сужает поле – полагаю, вы это признаете. Она, очевидно, была мертва до того, как в девять пришли эти рабочие. Значит, остается двадцать минут после ухода сэра Филиппа для того, чтобы кто-то проник в квартиру, убил женщину и вышел обратно. Привратник торчал на месте, дожидаясь рабочих, и говорит, что никого не видел.

Мисс Сильвер кашлянула.

– Не сомневаюсь, что вы особенно настойчиво расспрашивали его об этом. Люди очень склонны говорить, что никого не видели, на самом деле имея в виду, что они не видели никого, кого бы подозревали.

– Совершенно верно. И, как вы сказали, я был настойчив. На самом деле, пока он ожидал прихода рабочих, трое людей поднялись и спустились: почтальон, которого он знает лично, мальчик, доставляющий молоко, и посыльный из прачечной.

– Молоко забрали?

– Нет. Похоже, она была уже мертва к тому времени.

– В какую квартиру несли выстиранное белье?

– Он не знает. Это было сразу после того, как ушел сэр Филипп, а сам привратник был в глубине холла. Человек прошел мимо него с корзиной белья на голове – больше он ничего не заметил. В трех квартирах новые квартиросъемщики – он не знает, куда они сдают свое белье.

Мисс Сильвер кашлянула.

– Именно так.

Лэм ударил себя по колену.

– Послушайте, вы же не предполагаете, что какой-то посыльный из прачечной приходит сюда, зная, где находится револьвер сэра Филиппа, стреляет в женщину и уходит, забрав с собой оружие? И все это в течение пяти или шести минут?

Мисс Сильвер снова кашлянула.

– Не так уж много времени требуется, чтобы кого-то застрелить. Возможно, револьвером сэра Филиппа и не воспользовались. Если она посчитала, что находится в опасности, то могла попытаться его достать – она-то уж явно знала, где он находится. После совершения преступления убийце могло прийти в голову, что он может бросить подозрение на сэра Филиппа, унеся револьвер с собой. Это, однако, просто гипотеза.

Лэм рассмеялся.

– Рад, что вы это признаете!

– Мне бы хотелось знать, видели ли они, как посыльный из прачечной спускался по лестнице?

– Да, видели. Привратник отвечал на телефонный звонок, поэтому видел его лишь краем глаза.

– У него по-прежнему была на голове корзина с бельем?

– Ну а как же иначе? Он принес выстиранные вещи и забрал грязные. И бесполезно расспрашивать меня об этом, потому что это все, что мне известно. Вы можете спросить привратника, но обнаружите, что он знает не больше. Нет, как мне это представляется, человек, у которого был и мотив, и возможность, – это сэр Филипп. Вы можете сказать, что мотив недостаточно веский – и отчасти будете правы, – но все обстоятельства очень подозрительны. Вот одно из них. Он находится в военном министерстве с девяти до половины первого – мы это проверили, – после чего является в квартиру миссис Перри Джослин без четверти час, видится только с мисс Армитедж – там такая L-образная комната, и остальные находятся за поворотом стены незамеченные – и произносит: «Анна мертва». Больше ничего не говорит, потому что узнает, что в комнате есть и другие люди; вместо этого просто разворачивается и выходит на улицу. Теперь скажите, как он мог знать, что она мертва, если только она не была мертва до того, как он вышел из квартиры? Он объясняет, что имел в виду совсем другое: он, мол, хотел сказать, что теперь совершенно уверен в том, что его жена умерла три с половиной года назад. Что вы об этом думаете?

– Он сказал это мисс Армитедж, думая, что они одни?

– Так я понял. Имейте в виду, сам он об этом умолчал – он вообще не упоминал мисс Армитедж. Я это говорю со слов миссис Джослин. Она позвонила спросить, что произошло. Это она упомянула мисс Армитедж.

Мисс Сильвер кашлянула.

– Должно быть, это страшно потрясло бедную девочку. Она отнюдь не выглядит крепкой.

– Вы ее знаете?

– Я с ней встречалась. Очень приятная девушка.

– Вы хотите сказать, что между ней и сэром Филиппом что-то есть? Похоже, что так, раз он сразу бросился к ней. Послушайте, если дело в этом, то у него обнаруживается очень серьезный мотив. Скажем, он по рукам и ногам связан этой женщиной, сам не знает, жена она ему или нет, но не может доказать, что не жена, – мотив очень серьезный… – Он помолчал и добавил: – Его револьвер пропал. Он признает, что оружие было здесь вчера вечером. Что вы на это скажете?

Мисс Сильвер отказалась что-либо говорить об этом. Она высказала мнение, что дело очень интересное и, без сомнения, находится в весьма компетентных руках. Она дружески улыбнулась старшему инспектору и с совершенно искренней нотой восхищения в голосе сказала:

– Было очень любезно с вашей стороны обрисовать мне положение дел. Я действительно очень интересуюсь, особенно после вчерашнего довольно любопытного происшествия.

Фрэнк Эббот испытал живое любопытство. Что еще за кролика Моди собирается вынуть из шляпы? Он сжался при мысли, насколько шокировало бы ее это сравнение. Или не шокировало бы? Никогда не знаешь, чего ждать от Моди.

Лэм же если и испытал сколько-нибудь любопытства, то никак его не проявил.

– О да, вы же хотели мне что-то сказать, – небрежно бросил он.

С легким оттенком неодобрения мисс Сильвер произнесла:

– Есть нечто, что я почувствовала своим долгом вам сообщить.

– Ну, выкладывайте. Мне уже пора приступать к делу.

Оттенок неодобрения стал чуть более отчетливым. У старшего инспектора возникло мимолетное ощущение, что он опять в школе и его, кажется, ждет нагоняй. Ощущение было настолько сильным, что некоторое время он явственно видел сельский класс, где учился в детстве, – длинную голую комнату, ряды парт, краснощеких деревенских детей, маленькие окошки, из которых открывалось летнее небо и неслось жужжание пчел, классную доску, лицо учителя… Старая мисс Пейн – он столько лет о ней не вспоминал… Все это мгновенно пронеслось перед его мысленным взором, но тут он обнаружил, что сидит прямо и почтительно слушает мисс Сильвер.

– …вчера днем. Солнце на минуту вышло, и я подошла к окну и посмотрела на улицу. Леди Джослин – я буду называть ее так, для удобства – шла по улице.

– Что?

Мисс Сильвер наклонила голову.

– Она остановилась на противоположной стороне улицы и посмотрела вверх, на окна Монтегю-Мэншнс. Она стояла так некоторое время, просто стояла и смотрела. Меня она, конечно, не видела, поскольку я стояла за занавеской. Не знаю, было ли у нее намерение войти. Если бы она это сделала, то, быть может, до сих пор была бы жива. Возможно, она подумала, что опасность не так велика, как оказалось. Но я выяснила, что перед этим она звонила миссис Гарт Олбени – вы должны помнить ее под именем Дженис Мид – и попросила мой адрес. Гарт Олбени – это связующее звено. Именно у них в доме я познакомилась с мисс Армитедж.

Лэм смотрел на нее, нахмурившись и с напряженным вниманием.

– Это все?

– Ни в коем случае. За леди Джослин следили.

– Что? – на сей раз воскликнул Лэм.

– Следила девушка в поношенном коричневом пальто и повязанном на голове лилово-коричневом шарфе. Она была совсем молодая: я бы сказала, не больше семнадцати лет, – и она выбежала в спешке, потому что на ней были домашние туфли. Она поднялась на крыльцо одного из домов напротив и оттуда следила за леди Джослин.

– Послушайте, как вы узнали, что это леди Джослин?

– После ее возвращения из Франции снимки портрета кисти Эмори были во всех газетах. То, что это была она, не подлежит сомнению. Помимо всего прочего, об этом говорит ее поведение в тот момент, когда я говорила с ней об этом происшествии…

– Вы с ней говорили?

– По телефону – но я еще вернусь к этому. Поскольку я знала, что полицейские удовлетворились версией о несчастном случае с мисс Коллинз и больше не интересовались леди Джослин, тот факт, что за ней следят, привлек мое внимание. В любом случае молодая девушка, которую я видела, не могла быть задействована в полицейском расследовании. Я сочла дело любопытным и несколько тревожным. Моя любимая горничная, Эмма Медоуз, как раз собиралась выйти на почту. Я попросила ее проследить за девушкой и, если возможно, выяснить, куда она пошла.

– И что же?

– Эмма держала в поле зрения их обеих, пока леди Джослин не подозвала проезжавшее мимо такси. Думаю, нет сомнения, что она поехала прямиком на эту квартиру. Девушка развернулась и пошла обратно той же дорогой, какой пришла. Эмма последовала за ней, но, к несчастью, немного позже потеряла ее из виду на оживленном углу. Когда она сама пробралась сквозь толпу – она пожилая и довольно тучная, – девушки нигде не было видно. Она могла войти в магазин, а могла и сесть в автобус.

– На какой улице это было?

Мисс Сильвер сказала, а Фрэнк Эббот записал название. Мисс Сильвер продолжала:

– Позднее, после чая, я позвонила леди Джослин.

– Зачем вы это сделали?

– Тщательно обдумав дело, я пришла к заключению, что если за ней установлена слежка, то это, по всей вероятности, не по приказу полиции. Когда я спросила себя, в чьих интересах было бы держать ее под наблюдением, ответ был очень прост. Я имела основания полагать, что у нее имеются нелегальные компаньоны, сочтя совершенно невозможным принять выводы полиции в отношении смерти мисс Коллинз. И мне пришло в голову, что, если ее компаньоны, установившие за ней слежку, узнают, что у нее возникло желание повидаться со мной, она будет в очень серьезной опасности. Мое имя неизвестно широкой публике, но – особенно со времен дела Харша – оно могло стать известным тем, с кем была связана леди Джослин. Поэтому я решила ее предостеречь. Если у нее было намерение покинуть своих компаньонов, то, я чувствовала, ее следует в этом поддержать.

– Итак, вы ей позвонили. Что она сказала?

Мисс Сильвер серьезно покачала головой.

– Ее настроение изменилось. Она уверенно утверждала, что не знает, о чем я говорю. Я сказала, что могу приехать к ней, и, по-моему, был момент, когда она заколебалась, но потом быстро положила трубку. Я думаю, она боялась, но все-таки приняла решение довести свое дело до конца.

Лэм поднялся на ноги, пробурчав:

– Ну, это нам мало что дает.

Глава 32

После ленча Лилла Джослин отправилась в солдатскую столовую, где работала добровольной помощницей. Пелам Трент, проводив ее, вернулся обратно в комнату.

– Не возражаете, если я побуду еще минутку-другую?

– Нет, – ответила Линделл, сама не зная, говорит правду или нет. Она хотела побыть одна и боялась этого. Ей хотелось скорбеть по Анне, которая умерла, но она не понимала, насколько искренне может скорбеть. В одиночестве она могла бы погрузиться в воспоминания о старых временах, когда Анна была одной из тех, кого она любила больше всех на свете. Теплое чувство печали наполняло ее, растопляя холодное ощущение шока. Да, она должна побыть одна. Она подняла глаза на Пелама Трента, и он увидел, что в них блестят слезы.

– Вам надо отдохнуть, – быстро сказал он. – Вы ведь не станете выходить на улицу или что-то предпринимать? Я уверен, что вам следует отдохнуть.

– Да, я отдохну, – сказала она, а затем прибавила: – Как жаль, что мы так мало знаем. Лилла не знает, с кем говорила по телефону, а тот человек сказал только то, что Анна умерла. Как вы думаете, это был несчастный случай? Я пила у нее чай позавчера – тогда с ней все было в полном порядке. – Она говорила, не отводя глаз от собеседника, слезы блестели в ее глазах, и во всем облике было что-то очень жалобное.

– Моя дорогая… мне жаль… – произнес Трент, – это было потрясением. Хотите, я пойду и все выясню? Тут всего пять минут ходьбы.

– Я не знаю… Нет, Филиппу это может не понравиться. – Она подняла руку и откинула назад волосы. – Вы очень добры.

Он покачал головой.

– Мне ведь, знаете ли, не потребуется подниматься в квартиру. Если Джослин там, он не захочет, чтобы ему докучали. Я мог бы спросить привратника… но нет – так не пойдет.

– Не пойдет, – сказала Линделл. – Я позвоню. Мы же родственники – мы имеем право знать. Филипп не станет возражать.

Трубку снял сержант Эббот, но ей это было неизвестно. Для нее это был просто голос – такой голос, который мог бы принадлежать любому из друзей Филиппа. Он сказал:

– Одну минутку, мисс Армитедж.

Она услышала его удаляющиеся шаги, затем мужские голоса и приближающиеся шаги.

– Вы говорите из квартиры миссис Джослин?

– Да… ее самой нет дома. Не могли бы вы сказать мне, что случилось с Анной? Мы ничего не знаем. Это ужасно.

Фрэнк Эббот цинично отметил про себя, что знать может быть гораздо ужаснее.

– Вы знаете, что она мертва? – спросил он.

– Да.

– Вам это сказал сэр Филипп Джослин?

– Да… но не сказал, что произошло… прошу вас…

– Боюсь, вы должны приготовиться к потрясению. Она была найдена застреленной.

– О… – Это прозвучало как долгий мягкий выдох. – Она… застрелилась?

– Нет, кто-то ее застрелил.

– Кто?

– Мы не знаем.

– Кто вы? – удивленно спросила она.

– Сержант уголовной полиции Эббот. Сейчас здесь распоряжается полиция.

Она помолчала.

– А Филипп там?

– Нет, он еще не вернулся.

– О, – опять прошелестела она.

Потом положила трубку и обернулась к Пеламу Тренту, в лице ее не было ни кровинки.

– Пелам…

– Я знаю, я слышал, что он сказал. Это ужасно! Пройдите вот сюда, присядьте.

Она позволила ему усадить себя в кресло, откинувшись назад, и, помолчав, прибавила:

– Ужасно для Филиппа, ужасно для нее. Бедная Анна… – Голос ее сник, тело сотрясала сильная дрожь.

Некоторое время Трент, нахмурившись, с сочувствием смотрел на нее, потом отошел в дальний конец комнаты.

Но внезапно она почувствовала странное облегчение. У нее было желание заползти в какое-нибудь темное место и побыть там в одиночестве. Но она не могла этого сделать. За ощущением шока она не забывала о Филиппе. То, что она делает, и то, что говорит сейчас, будет иметь значение для Филиппа. Она чувствовала страх за него и огромное стремление помочь. Она старалась собраться с мыслями, уяснить для себя, что происходит. Это так поглотило ее, что она не заметила возвращения Пелама Трента, пока не услышала его голос:

– Лин… с вами все хорошо?

– Все в порядке… – Ее голос звучал рассеянно. Она возвращалась откуда-то издалека.

Он взял стул, придвинул поближе к ней и сел.

– Линделл, послушайте, пожалуйста. Мне очень не хочется вас тревожить, но сейчас вам нельзя оставаться одной. Если это убийство, полиция может быть здесь каждую минуту. Весьма неудачно, что Лилла упомянула, как Джослин вошел сюда и сказал то, что сказал. И ведь она сообщила полиции, что он обратился именно к вам. Они захотят знать, почему он приходил сюда, почему сказал именно вам, что его жена мертва, почему поспешно вышел, как только обнаружил, что мы с Лиллой тоже здесь. Я обязан сказать вам, что в криминальных случаях такого рода муж или жена всегда под подозрением. По самой меньшей мере пойдут разговоры, произойдет огласка. Вы должны держаться в стороне от этого, ради Джослина и ради себя. Когда это убийство добавится ко всем разговорам о возвращении Анны Джослин… что сказать, моя дорогая, вы и сами видите. Если полицейские вобьют себе в головы, что Филипп Джослин любит вас или что между вами что-то есть, это будет, вероятно, самое катастрофичное, что только может случиться, – для него. Вам действительно надо быть очень осторожной. Филипп и Анна Джослин были вашими кузенами, и вы очень любили их обоих – вот линия, которой вы должны держаться. Вы были подружкой невесты – не забудьте это упомянуть. И… о, моя дорогая, не смотрите на полицейских так, как вы сейчас смотрите на меня!

– Нет… не буду. Простите…

Он старался подбодрить ее:

– Все будет хорошо. Говорите только то, что обязаны сказать, ни слова больше. Не говорите ничего никому. Ничего ни с кем не обсуждайте. Я ваш адвокат, вы знаете, и это благоразумный совет юриста. И еще одно – только, боюсь, вам это не понравится. Не надо вам видеться с Джослином – а если уж увидитесь, ничего не обсуждайте.

Глаза ее потемнели – она опустила ресницы. Он почувствовал, что она уходит в себя, сопротивляется, и сосредоточил все свои силы на том, чтобы убедить ее.

– Вы не представляете, что означает быть замешанным в таком деле, как это. Вы не знаете, с чем столкнулись. Вы не представляете, какой вред можете нанести одним словом. Вас будут допрашивать. Вы должны помнить, что надо только отвечать на их вопросы. Говорить «да» или «нет». Не отклоняться от этой линии.

– Вы думаете, я могу сказать что-либо, что повредит Филиппу?

– Не вам судить об этом. Вы можете не знать, что ему повредит. Вам лучше держаться от этого подальше. Не разрешайте ему ничего говорить вам. Чем меньше вы будете знать, тем лучше. – Он говорил тихим, напряженным голосом, почти шепотом. Потом голос смягчился и стал громче. – Ну вот, это все. Просто будьте благоразумны, помалкивайте, и все будет в полном порядке. Джослину следует немедленно связаться с Кодрингтоном – возможно, он уже это сделал. Если он позвонит вам или опять придет сюда, просто отправьте его обратно. И помните: ни одного лишнего слова.

Она с усилием открыла глаза и сказала:

– Благодарю вас. Пелам, не могли бы вы сейчас уйти? Боюсь, я больше не в состоянии говорить об этом.

– Придерживайтесь своей линии, – повторил он, – и все будет в полном порядке. И не тревожьтесь. Я не хотел напугать вас в отношении Джослина. Если он был в военном министерстве, у него, вероятно, есть абсолютно твердое алиби. Что нам действительно необходимо, так это не поднимать никаких вопросов, связанных с установлением личности Анны Джослин, и не дать прессе ухватиться за это или еще за что-нибудь скандальное.

Он ушел. Линделл долгое время сидела очень прямо, крепко сцепив руки на коленях, с бледным, окаменелым лицом и сосредоточенным взглядом, а потом поднялась, подошла к телефону и набрала номер Дженис Олбени.

Глава 33

В дверь позвонили, и мисс Сильвер подняла глаза от своего вязанья. Стрелки часов на каминной полке показывали половину четвертого. Она никого не ждала и потому села у огня повязать, а также поразмышлять о трагической судьбе леди Джослин, которая, по ее мнению, была вовсе не леди Джослин, а Энни Джойс.

Прислушавшись, она услышала низкий голос Эммы, после чего дверь гостиной отворилась.

– К вам мисс Армитедж.

Мисс Сильвер аккуратно отложила вязанье на подлокотник кресла и поднялась навстречу гостье. Вошла девушка, с которой она беседовала у Дженис Олбени. На ней был все тот же темно-зеленый жакет и шляпка, но цвет лица был явно бледнее, а сама она казалась более хрупкой, чем в первый раз. Большие серые глаза с темными ресницами были с мучительной напряженностью обращены на мисс Сильвер.

– Дженис сказала мне, вы были так добры…

– Надеюсь, что так, моя дорогая. Присаживайтесь, пожалуйста. А теперь ответьте, желаете ли вы сначала выпить чашку чаю или же сразу скажете мне, чем я могу вам помочь? Эмма приготовит чай в один момент.

Линделл покачала головой.

– Дженис велела мне обратиться к вам. Она сама не знает почему. Она знает лишь, что мы в беде, потому что… Анна умерла.

Мисс Сильвер опустилась обратно в свое кресло и возобновила вязание. Спицы постукивали мягко и успокаивающе.

– Да, моя дорогая, я знаю. Вы говорите, конечно же, о леди Джослин.

Слабый румянец удивления на мгновение тронул прозрачную кожу.

– Откуда вы знаете?.. Впрочем, Дженис сказала, вы знаете все. Вы знали, что она погибла?

Мисс Сильвер устремила на нее ясный добрый взгляд.

– Да, я знала.

– Что ее убили?

– Да.

Быстро втянув воздух, Линделл продолжила:

– Тогда можете вы сказать, что мне следует делать? Дженис говорит… – Дыхание замерло, румянец полностью пропал.

– Что она говорит?

Линделл покачала головой, как если бы не могла объяснить. Потом сказала:

– Если я скажу вам что-нибудь – будете ли вы обязаны рассказать полиции?

Мисс Сильвер кашлянула.

– Это будет зависеть от того, что вы скажете.

Линделл молча глядела на нее. В серых глазах стояли невысказанные вопросы. Потом она спросила:

– Они знают, кто это сделал?

– Нет. Если вам известно что-либо, мисс Армитедж, что поможет установить личность преступника, – вам не следует это утаивать. Я думаю, вы что-то знаете, иначе бы вы не пришли.

– Я не знаю, поможет ли это. Я пришла, потому что подумала, что вы поможете мне понять. Но это так трудно… я боюсь, что… – Она умолкла.

Мисс Сильвер перестала вязать и очень серьезно посмотрела на девушку.

– Мисс Армитедж, я кое-что расскажу вам. Вчера днем леди Джослин пришла на эту улицу и остановилась на тротуаре напротив моего дома. Она стояла там некоторое время, глядя на окна. Я уверена, что она пыталась решить, надо ли ей оборвать некоторые опасные прошлые связи. Я уверена, что у нее почти сформировалось намерение встретиться со мной, и я уверена, что если бы она это сделала, то сейчас не лежала бы мертвой. Позже я позвонила ей, чтобы предостеречь, но к тому времени она уже приняла другое решение.

Линделл поднесла руку к горлу.

– Это было связано с мисс Коллинз? – прошептала она.

– Мисс Армитедж, если то, что вам известно, имеет какое-то отношение к смерти Нелли Коллинз, я умоляю вас рассказать об этом. Есть уже две смерти. То, что вы знаете, может быть так же опасно для вас, как оно было для мисс Коллинз и для леди Джослин.

Рука Линделл упала на колени.

– Это не потому, что я боюсь, – пролепетала она как ребенок. – Это из-за Филиппа. Для него и так слишком ужасно, что все об Анне… любое…

Мисс Сильвер ободряюще улыбнулась ей, призывая к стойкости.

– Моя дорогая, правда порой бывает мучительна, но она целебна. Ложь, сказанная даже из самых лучших побуждений, и утаивание фактов крайне опасны при расследовании убийства. Всем нам приходится иногда посмотреть в лицо боли – я боюсь, что сэру Филиппу Джослину, возможно, придется столкнуться с болью в полной мере. Вы не поможете ему, утаивая то, за что можно было бы привлечь преступника к ответственности.

Линделл посмотрела ей прямо в глаза.

– Пелам сказал, они могут заподозрить Филиппа. Его подозревают?

Мисс Сильвер не ответила на этот вопрос.

– Кто такой Пелам?

– Это один из партнеров в фирме адвокатов Филиппа. Сейчас остались только он и мистер Кодрингтон. Он был там, когда Филипп вошел и сказал, что Анна мертва. Также он говорит, что мне не следует ни с кем беседовать и ничего говорить, потому что Филиппа могут заподозрить. Он долго говорил со мной после ухода Лиллы.

– А он знает, что вам что-то известно?

– О нет… откуда он мог бы узнать?

– Вы уверены, что он не знает? Кто-нибудь вообще знает?

– Анна знала.

– Вы ей сказали?

– Да.

– Потому что это имело какое-то отношение к мисс Коллинз?

– Да.

– Что она ответила?

– Она сказала, это может навредить Филиппу… – Голос девушки дрогнул. – Я… обещала… что ничего не скажу.

Мисс Сильвер выдержала небольшую паузу.

– Я думаю, теперь вам не удастся сдержать свое обещание.

Линделл едва заметно кивнула.

– Да… теперь не удастся. Я долго думала после ухода Пелама, а потом позвонила Дженис и спросила о вас. Она сказала, что вы будете справедливой и доброй и я могу вам довериться… Вот я и решила вам довериться. Вот что произошло. Филипп и Анна переехали в город. Я думаю, это было двенадцатого… да, в среду, двенадцатого. Кто-то сказал, что есть такой магазин, где продают эмалированные кастрюли, поэтому я пошла посмотреть… для Лиллы, но там их не оказалось. На обратном пути я увидела Анну – во всяком случае, мне показалось, что это была Анна. Она стояла ко мне спиной и как раз входила в одну дверь, это была парикмахерская под названием «Фелис».

– На Шарлотт-стрит? – живо спросила мисс Сильвер.

– Откуда вы знаете?

Мисс Сильвер кашлянула.

– Умоляю вас, продолжайте, мисс Армитедж. Мне очень интересно.

«Она действительно знает все», – подумала Линделл.

Как ни странно, это ее не напугало. Это давало ощущение поддержки. Если она ошибется, мисс Сильвер ее поправит. Она продолжала, уже с меньшим усилием:

– Я не была уверена, что это Анна и видела ли она меня. Мне не хотелось, чтобы она подумала… словом, я последовала за ней в парикмахерскую. В магазинчике при входе ее не было. Девушка за прилавком была занята и меня не заметила. Я прошла в зал посмотреть, нет ли Анны в одной из кабинок, но там ее не оказалось. В конце зала оказалась зеркальная дверь. Я открыла ее, там был темный коридорчик, совсем маленький, уходящая наверх лестница и еще одна дверь, в конце. Дверь была приоткрыта – сквозь щель пробивалась узкая полоска света. И я услышала, как Анна сказала: «Вы могли бы с тем же успехом позволить мне написать Нелли Коллинз. Она совершенно безобидна». А мужской голос сказал… сказал…

– Продолжайте, моя дорогая.

Линделл невидяще смотрела на нее. Губы ее с трудом шевельнулись.

– Он сказал: «Не вам судить об этом».

– А потом?

– Я убежала. – Она перевела дух и будто очнулась. – Испугалась… думаю, я никогда в жизни так не боялась. Это было глупо…

Мисс Сильвер кашлянула.

– Я так не думаю.

Последовало молчание. Линделл откинулась на стуле и закрыла глаза, почувствовав себя так, словно взобралась на высокую крутую гору. Сейчас, когда она добралась до вершины, у нее больше не осталось сил. Она боялась заглянуть вниз и увидеть то, что находится там.

Ее мысли прервал голос мисс Сильвер:

– Вы рассказали леди Джослин о том, что услышали? Когда это было?

Девушка широко раскрыла глаза.

– Когда увидела в газетах сообщения о мисс Коллинз.

– Расскажите, пожалуйста, что именно она ответила.

Еле дыша, Линделл стала рассказывать, перед ее глазами возникали картинки: вот Анна разливает чай, вот стоит на коленях перед камином, вот просит ее не навредить Филиппу.

– Она сказала, что я ошиблась. Сказала, это может навредить Филиппу, поэтому я обещала молчать.

– Понимаю. Мисс Армитедж, насколько хорошо вы знали леди Джослин? Я имею в виду не после ее возвращения, а перед тем как она уехала во Францию.

Линделл удивила смена темы. Она резко выпрямилась.

– Мы вместе жили в Джослин-Холте, когда она переехала туда после смерти своей матери. Никто из нас не знал ее до этого. Она была взрослой, а я – нет. Она чудесно относилась ко мне. Я любила ее… очень. Когда они с Филиппом решили пожениться, я думала, что это замечательно. И я была одной из подружек невесты на ее свадьбе.

– Если вы девочками жили в одном доме, то, очевидно, бывали в комнатах друг друга, вместе раздевались и одевались. Можете вы сказать мне, была ли у леди Джослин какая-то особая примета, по которой ее можно было бы опознать?

– Нет, не было. Все родственники спрашивали меня об этом, когда она вернулась. Ничего не было.

Она встретилась глазами с весьма проницательным взглядом мисс Сильвер.

– Если бы у нее была коричневая родинка размером с шестипенсовик прямо над левым коленом, вы бы это заметили?

– Конечно. Но у нее не было ничего подобного.

– Вы вполне уверены? Это очень важно.

– Да, я совершенно уверена.

– Вы могли бы присягнуть в этом? Я думаю, вас попросят это сделать.

Линделл крепко стиснула лежащие на коленях руки и сказала:

– Да. Я не понимаю. Не могли бы вы объяснить?

Мисс Сильвер серьезно ответила:

– У женщины, которая умерла сегодня, имелась именно такая родинка, как я описала. Я думаю, мисс Коллинз знала, что у Энни Джойс была такая родинка. Я думаю, леди Джослин умерла более трех лет назад.

Глава 34

– Я требую для нее полицейской защиты, – твердо сказала мисс Сильвер.

На другом конце провода старший инспектор вытащил платок и раздраженно высморкался.

– Послушайте, мисс Сильвер…

Она кашлянула и продолжила:

– Я считаю это в высшей степени желательным. Я дам вам адрес парикмахерского заведения. Это «Фелис», Шарлотт-стрит… – Возглас удивления долетел до нее из трубки. – Прошу прощения? Это название вам знакомо?

– Не то чтобы знакомо. Сэр Филипп говорит, что его жена вчера была записана туда на прием. Мы спрашивали о ее передвижениях накануне, и он упомянул, что слышал, как она договаривается. Рассказал, что услышал это название, когда входил в квартиру, и она объяснила, что это ее парикмахер. Неплохое прикрытие.

– Это подлинная парикмахерская. Она находится в трех шагах от того угла, где Эмма Медоуз потеряла из виду девушку, следившую за леди Джослин… или Энни Джойс, как, думаю, мы можем теперь ее называть.

Старший инспектор опять высморкался, на сей раз задумчиво.

– Что ж, вам лучше пока задержать у себя мисс Армитедж. Я отправлю туда Фрэнка. Дайте ему возможность сделать свои собственные выводы, хорошо? Он несколько излишне склонен слепо принимать за истину все, что вы говорите, если мне будет позволено так выразиться.

Неодобрение в отношении его тона явственно сквозило в ответе мисс Сильвер:

– Я не считаю, что на сержанта Эббота так легко повлиять, – разве что на всех нас влияют факты. – Ударение, которое она сделала на слове «факты», подчеркивало упрек.

Лэм со смехом его отвел.

– Ну, не будем ссориться. Если Фрэнк останется удовлетворен, владельцы парикмахерской будут подвергнуты строжайшему допросу. Я прямо сейчас велю кому-нибудь все о них выяснить.

Прибыв в Монтегю-Мэншнс, сержант Эббот был должным образом ознакомлен с рассказом мисс Линделл Армитедж.

– Где она, мисс Сильвер?

Мисс Сильвер, уже заканчивавшая вторую пару чулок для Джонни, ответила, что мисс Армитедж прилегла «в комнате рядом», и прибавила:

– Она далеко не крепкого здоровья, и все это изрядно ее подкосило.

Фрэнк смотрел на свою собеседницу с восхищением.

– Держу пари, прилегла укрытая одеялом из гагачьего пуха, с грелкой у ног.

Мисс Сильвер снисходительно улыбнулась.

– Я задержала здесь мисс Армитедж, потому что не чувствую себя вправе отпускать ее домой без охраны. Она сказала мне, что ее кузина, миссис Перри Джослин, едва ли вернется домой раньше одиннадцати и что у них есть приходящая служанка, которая уходит в три часа. Я думаю, в сложившихся обстоятельствах будет крайне опасно оставлять ее одну, без защиты.

– Что заставляет вас думать, будто она в опасности?

– Мой дорогой Фрэнк! Позавчера за чаем она уведомила Энни Джойс о том, что подслушала часть разговора между ней и человеком, от которого та получала приказы. Правда, всего две реплики, но можно ли было найти что-либо более компрометирующее: «Вы могли бы с тем же успехом позволить мне самой написать Нелли Коллинз. Она совершенно безобидна» и «Не вам судить об этом». Они обнаруживают явное свидетельство связи с мисс Коллинз, они наводят на мысль, что Энни Джойс не разрешили самой ответить на полученное письмо, и они четко проясняют, что она была не самостоятельным лицом, а агентом, действовавшим по указаниям того человека, на встречу с которым пришла. Энни Джойс не могла питать никаких иллюзий в отношении важности того, что мисс Армитедж случайно услышала. Кстати, она сделала все возможное, чтобы обеспечить ее молчание. Она уверила ее, что все это ошибка, что, должно быть, девушка просто вообразила себе, что услышала имя Нелли Коллинз. Взывая к привязанности девушки и ее семейным чувствам, она убеждала ее не говорить ничего, что могло бы вновь навлечь на семью скандальную популярность, от которой все они, и в особенности сэр Филипп, и так уже пострадали.

– Это было позавчера?

– Да. А вчера днем у нее была еще одна встреча с человеком, от которого она получала приказы. Я полагаю возможным – хотя мне это представляется маловероятным, – что она ознакомила его с тем, что сказала ей мисс Армитедж. Есть некоторое свидетельство, что этот разговор его встревожил, поскольку, когда она от него вышла, он велел за ней следить. Если она рассказала ему, что их предыдущую беседу подслушали, он мог решить, что ее практическая ценность как агента серьезно скомпрометирована. Германская секретная служба всегда не колеблясь приносила в жертву агента, который оказался скорее помехой, чем ценным приобретением. Если она рассказала ему, что мисс Армитедж их подслушала, то вы, я уверена, согласитесь: девушка может быть в очень серьезной опасности, и пока этот человек не окажется под арестом, ей следует предоставить всемерную защиту.

Фрэнк Эббот пригладил назад волосы.

– Хорошо, мы об этом позаботимся. Но вы же знаете: шеф думает, что вы идете по ложному следу. Он считает, что женщину застрелил Джослин. Есть некоторые улики… нет, не улики, есть некоторые указания на личный мотив. Предположим, он был влюблен в эту девицу Армитедж. Я знаю некоторых людей, которые живут неподалеку от Джослин-Холта. По их словам, все ожидали, что вот-вот будет объявлена помолвка, когда Энни Джойс так неудачно объявилась под видом леди Джослин. Есть в Джослине это тяжелое своенравие в характере, особенно когда, как гласит местная молва, он до последнего отказывался признавать в ней свою жену. Ну, в итоге, похоже, его все-таки убедили, и они зажили одним домом, но, по сути, совершенно обособленно. Потом случилось что-то, что разрушило его убежденность, и в то же самое время военная разведка внушает ему мысль, что она вражеский агент. Довольно унизительно, как по-вашему? А затем он обнаруживает, что она шарила в его бумагах. Не кажется ли вам, что он мог потерять контроль над собой и выстрелить? Убийства совершались и по менее значительным поводам. Так или иначе, шеф думает, что именно так все было, а ведь он еще не знает тех сплетен, которыми я с вами поделился – ни в коем случае не для протокола, а строго между нами. Вопрос времени сужает возможности, как видите. Джослин вышел из дому без двадцати девять, посыльный из прачечной пришел и ушел непосредственно вслед за ним, почтальон и молочник прошли друг за другом незадолго до девяти, а рабочие расположились на площадке этажа к девяти часам.

Спицы мисс Сильвер споро постукивали, длинный серый чулок крутился туда-сюда.

– Вы проследили доставку из прачечной?

Фрэнк покачал головой.

– Две семьи квартиросъемщиков отсутствуют. Человек мог просто подняться, обнаружить, что не может попасть в квартиру, и вернуться обратно.

Мисс Сильвер издала негромкое скептическое покашливание.

– О нет, он бы так не сделал. Он бы оставил корзину у привратника.

– Ну да, он мог бы так сделать. Но привратник говорит, что люди в наше время не очень-то доверяют новым квартиросъемщикам и любят получать оплату сразу при доставке. – Он вздернул одну бровь. – Вижу, вы твердо сделали ставку на человека из прачечной. – Он встал и сразу показался очень худым и высоким. – Что ж, я должен поговорить с мисс Армитедж, а затем пойду займусь парикмахером. Пожелайте мне удачи!

Глава 35

Линделл вскоре отправилась домой в сопровождении грузного констебля с доброжелательным лицом и медленной, неутомимой манерой речи. За те минут двадцать, что заняла у них дорога до квартиры Лиллы Джослин, он рассказал ей все о своей жене по имени Дейзи, которая до замужества работала на фабрике обивочных материалов, и об их троих детях: Эрни, которому пошел седьмой год и который в учебе настоящий вундеркинд, четырехлетней Элли и о Стэнли, которому на следующей неделе исполняется полгода. В моменты напряжения мелкие, не относящиеся к делу вещи могут пройти незамеченными, но могут также неизгладимо запечатлеться в памяти. Линделл предстояло навсегда запомнить, что Эрни умел читать в четыре года и что маленькая Элли вопит всякий раз, как видит кошку. Констебль, похоже, даже гордился такой ее идиосинкразией, но сообщил, что, по словам жены, надо побороть эту девочкину слабость и что она поэтому собирается завести котенка.

Позже, устроив его перед кухонным очагом и снабдив газетами, Линделл уселась одна в L-образной гостиной и стала думать, как скоро может вернуться домой Лилла.

Фрэнк Эббот позвонил шефу.

– Ну, сэр, я виделся с мисс Армитедж. Загвоздка в том, что она совсем не уверена, была ли входившая в ту парикмахерскую женщина так называемой леди Джослин, потому что видела ее только мельком. В сущности, она видела только волосы того же самого цвета, похожую шубу и похожее платье. Но по Лондону разгуливает не так уж много норковых шуб и женщин с такими же волосами и в платье такого же голубого цвета. Эта одежда, изображенная на портрете Эмори, весьма приметна. Так или иначе, в тот момент она была не уверена. Потому-то она и проследовала за ней в парикмахерскую – хотела убедиться. И тогда ей показалось, что из-за неплотно прикрытой двери она слышала голос леди Джослин. Она точно сказала: «Вы могли бы с тем же успехом позволить мне самой написать Нелли Коллинз. Она совершенно безобидна». А мужской голос ответил: «Не вам судить об этом». Это то, что она повторила перед Энни Джойс. Безусловно, это должно было заставить ту насторожиться, и если она передала все это своему работодателю, то я согласен с Моди: нам лучше не выпускать из виду девицу Армитедж.

– Ты всегда с ней соглашаешься, – проворчал Лэм, – тут ничего нового.

– О нет, сэр, не всегда – только когда ее осеняют особенно блестящие идеи. – Затем, прежде чем Лэм успел что-то возразить, добавил: – Так вот, я говорю из той самой парикмахерской – с телефона в комнате за залом, о которой говорила мисс Армитедж. Кларк собирает персонал в зале. Владелица, тучная француженка по имени Дюпон, очень сердитая и злая, ругается и говорит, что никогда в жизни ее так не оскорбляли. Говорит, что леди Джослин была их клиенткой. Да, мол, конечно, ее волосы были в очень запущенном состоянии и нуждались в частом внимании. Муж владелицы, месье Феликс Дюпон – вот почему салон называется «Фелис», – время от времени принимал особо уважаемых клиентов у себя в кабинете. Вероятно, он принимал там и леди Джослин. Но вчера она не могла с ним видеться, потому что он лежит в постели. Он очень страдает – дают себя знать раны с прошлой войны. Он инвалид и только время от времени может приходить в парикмахерскую и давать свои ценные советы. Все остальное время всем приходится заниматься его жене, а также ухаживать за мужем. Она наговорила еще кучу всего в том же духе, все очень быстро и по-французски. Но вы помните, как Моди описала девушку, которая следила за Энни Джойс. Она сказала, что у нее было коричневое пальто и фиолетово-коричневый шарф на голове – так вот, у одной из здешних девушек как раз такие пальто и шарф, так что все похоже. Как вы знаете, горничная Моди последовала за той девушкой и потеряла ее как раз тут, за углом.

– Посмотрим, удастся ли им найти эту девушку, – проворчал Лэм.

– В этом не будет необходимости, сэр. Я уже поговорил с ней наедине, и она во всем созналась. Ей всего шестнадцать лет, и она вся взбудоражена. Говорит, не знала, что делает что-то дурное. Мистер Феликс велел ей надеть пальто и посмотреть, куда пойдет леди Джослин, а когда вернулась, он дал ей полкроны. А когда я спросил: «Вы имеете в виду месье Феликса Дюпона, мужа мадам?» – она ответила: «О нет, это был не он, это был другой джентльмен».

– Что?! – загремела трубка.

– Да, сэр. Продолжая наш интересный разговор, я выявил следующие факты. Месье Феликс Дюпон действительно приходит в салон эпизодически. Он очень квалифицированный парикмахер и принимает только особых клиентов, но очень часто бывает слишком слаб, чтобы вообще приходить. А мистер Феликс тоже принимал особых клиентов. Он всегда приходил с черного хода, никогда со стороны магазина. Им приходилось принимать для него телефонные сообщения и записывать к нему клиентов. Если мадам бывала в заведении, она сама отвечала на эти звонки. Если ее не было на месте, им приходилось брать и записывать сообщения, а она позднее сама их передавала. А теперь внимание – pièce de résistance[18]…

Было слышно, как старший инспектор глухо ударил по письменному столу.

– Если ты так плохо знаешь родной язык, что не можешь говорить по-английски, лучше отправляйся обратно в школу доучиваться!

– Извините, шеф… виноват… мне следовало сказать «интересная новость». Так или иначе, вот она. Никто из девушек никогда не видел мистера Феликса. Он приходил и уходил через черный ход и ни разу не ступал в саму парикмахерскую. Месье Феликс Дюпон пользовался парадным входом – они все видели его, когда он приходил. Но никто никогда не видел мистера Феликса за исключением мадам и тех дам, которым было назначено.

– Как же он отправил девушку следить за леди Джослин?

– Да, я спросил ее об этом, и она ответила, что это мадам сказала, что мистеру Феликсу хотелось бы, чтобы она пошла за леди Джослин. И это мадам дала ей полкроны и велела не болтать об этом, потому что, как она сказала, это будет не очень красиво звучать, но мистер Феликс, дескать, назначил леди Джослин особое лечение и хочет знать, делает ли она то, что он ей прописал, и отправилась ли она прямиком домой. Мол, для нее же будет хуже, если это не так.

– Думаешь, девушка это проглотила?

– Я думаю, ее это вообще не волновало. Все в рабочее время, так сказать. Сами знаете, как рассуждают эти девушки: клиенты – это всего лишь работа. Им важно, кто поведет их в кино и как бы потратить несколько талонов на лишнюю пару поддельных шелковых чулок.

Было слышно, как старший инспектор благодарит Бога за то, что его девочки воспитывались иначе.

– Да, сэр. Но я думаю, с этой девчонкой все в порядке. Слишком испугана, с одной стороны, а с другой – говорит уж слишком свободно, чтобы быть в чем-то замешанной. Я думаю, нам следует взяться за мадам. И еще я подумал: надо мне сходить и взглянуть на ее инвалида.

Глава 36

Время тянулось очень медленно. Линделл обнаружила – как и бесчисленное множество женщин до нее, – что никак не может его ускорить. Она не могла ни читать, ни шить, ни слушать радио, потому что для того, чтобы заниматься этими вещами, нужно управлять своими мыслями, а она не могла. Пока она разговаривала с мисс Сильвер, с сержантом Эбботом, пока констебль болтал о своей семье, ум ее в той или иной степени находился под принуждением и кое-как реагировал. Но как только она оказалась одна, мысли опять вернулись в ту точку, с которой она так и не сдвинулась. Есть шокирующие вещи, в которые веришь сразу, потому что сама сила потрясения протаскивает их через все обычные барьеры. Есть же вещи настолько шокирующие, что в них совершенно невозможно поверить, но ты не можешь выбросить их из головы. Первоначальный шок Линделл был настолько сильным, что сделал ее не способной ни верить, ни рассуждать, но сейчас, по мере того как время медленно текло, она поняла, что убеждена в чем-то таком, отчего и ее тело, и ее ум леденеют, просто застывают!

В какой-то момент она встала и подошла к телефону, но простояв долгих полминуты, отвернулась и пошла обратно к креслу, с которого поднялась. Позвонить оказалось выше ее сил. Быть может, завтра, когда ее ум вновь обретет способность соображать. Не сегодня, не сейчас. Слово не воробей, вылетит – не поймаешь.

Когда пять минут спустя телефон зазвонил, она направилась к нему с неохотой и содроганием. Голос Филиппа назвал ее имя.

– Лин… это ты?

– Да… – В первый момент даже это слово не выговаривалось. Ей пришлось его повторить.

– Ты одна? Я хочу тебя увидеть – очень сильно. Я сейчас приду.

Он положил трубку, а она осталась там, где стояла, пока до нее не дошло, что Филипп сейчас придет и ей придется его впустить. Проходя через холл, она остановилась у полуоткрытой двери кухни, чтобы сказать:

– Сейчас меня придет навестить мой кузен – сэр Филипп Джослин.

Едва она успела это сказать, как в дверь позвонили. Она открыла ее и, приложив палец к губам, кивнула в сторону кухни.

Филипп удивился, повесил пальто, а затем, когда они вошли в гостиную, спросил:

– В чем дело? Кто там?

– В кухне полисмен.

– Зачем?

– Потому что я случайно кое-что услышала, и они не уверены, не была ли она… не была ли Анна…

– Она не была Анной, – перебил он ее. – Теперь это очевидно. Это была Энни Джойс. – И добавил после странной паузы: – Я нашел дневник Анны.

– Ее дневник?

– Да. Конечно, я знал, что она ведет дневник – наверное, и ты тоже, – но не знал еще два дня назад, что она заносила туда все… – Он оборвал себя. – Лин, это совершенно невероятно! Я не хотел его читать – я не собирался его читать. Мне нужно было только проверить, было ли там записано то, что она мне сказала… то, что убедило меня наперекор всем моим инстинктам, было ли все это там. И там это было. Что я говорил ей, когда делал предложение… и то, что происходило во время нашего медового месяца… то, чего никто, кроме нас, не мог знать, – она все это записала. И Энни Джойс выучила это наизусть.

Линделл смотрела на него в смятении чувств. Женщина, стоявшая между ними, исчезла, ведь она никогда не была Анной. Вскоре Лин вновь сможет вспоминать, что когда-то очень любила Анну, сейчас же могла только слушать.

Филипп рассказывал, как нашел дневник.

– Я был уверен, что он где-то при ней. Как бы тщательно она его ни заучила, все равно должна была держать его под рукой. Ну, я его и нашел – два тома, зашитых в матрас на ее кровати удобными длинными стежками, так что не заняло бы и минуты их распороть, если бы потребовалось. Именно эти стежки привлекли мое внимание, когда я уже все обыскал. Для меня это решило дело. Все, кроме логики, сопротивлялось во мне ее доводам, и дневник это доказывает. Анна мертва уже три с половиной года. Ты должна в это поверить, Лин.

Ей всем сердцем хотелось это сделать, но она не находила слов. Она даже не была уверена, что может собраться с мыслями, чтобы ему ответить. Она услышала его слова:

– Лин, именно это я имел в виду, когда пришел сюда сегодня утром. Энни Джойс была шпионкой – понимаешь? – подсаженной ко мне. Это не было заурядным самозванством. Все это было тщательно спланировано. Она была вражеским агентом с весьма определенным заданием. Подсыпав мне снотворное вчера вечером, она копалась в моих бумагах.

– Филипп!

– Это были фальшивые документы и старая шифровальная книга. Мы тоже кое-что спланировали. Как я понимаю, она получала приказы и кому-то передавала сведения. Кто бы это ни был, он знал достаточно, чтобы понять, что она провалилась. После этого в лучшем случае она стала бесполезной, в худшем – опасной. Они совершенно безжалостны в таких ситуациях, и я думаю, что он застрелил ее без долгих слов: возможно, моим револьвером, возможно – нет. Так или иначе, ему, вероятно, показалось хорошей мыслью забрать мой револьвер в надежде, что полиция решит, будто ее убил я, как оно и случилось.

– Филипп! Они так не подумают… они не могут!

Он обнял ее за плечи.

– Очнись, Лин! Могут и думают. Очнись и взгляни правде в глаза! Я попал в переплет. Кодрингтон говорит, мне лучше держаться от тебя подальше. Я так и сделаю. Но я должен был сначала тебя увидеть – я не мог позволить тебе думать, что все ужаснее, чем оно есть на самом деле. Полицейские считают, будто я пришел со службы прямо сюда и сказал, что Анна мертва, хотя не мог знать об убийстве, если только оно не произошло до моего выхода из квартиры. Но когда я сказал, что Анна мертва, я имел в виду мою жену, Анну Джослин, а отнюдь не Энни Джойс. Я имел в виду, что убедился в смерти Анны, а не то, что знаю об убийстве Энни. Лин… ты должна мне верить!

– Конечно, я тебе верю.

Она стала рассказывать ему о том, как видела Анну – нет, Энни! – входящей в парикмахерскую, и о том, что услышала в темном коридоре с пробивавшейся из-за неплотно прикрытой двери полоской света.

Его манера поведения резко изменилась.

– Ты это слышала? Ты уверена?

– Да, я рассказала мисс Сильвер.

– Кто это?

Она объяснила, кто такая мисс Сильвер.

– А потом пришел сержант Эббот, и я рассказала ему. Думаю, он пошел арестовывать тех людей в парикмахерской.

– Ну это уже кое-что. Я полагаю, ты понимаешь, насколько это важно?

– Да, Филипп, я рассказала об этом Анне, то есть Энни.

Он пораженно уставился на нее.

– Не может быть!

– Да, это так. Я чувствовала, что должна это сделать. Я рассказала ей позавчера.

– Лин, дурочка! Представь, что она рассказала об этом ему – тому человеку!

Линделл кивнула.

– То же самое сказала и мисс Сильвер. Поэтому они отправили меня домой с полисменом. Он сейчас в кухне, разгадывает кроссворд.

– Что ж, у кого-то все же есть капля ума… – начал он с облегчением, когда в дверь вдруг опять позвонили.

Линделл почувствовала, что звук пронзил ее насквозь. Пожалуй, она его ожидала.

Филипп убрал руку, обнимавшую ее за плечи, нахмурился и побледнел.

– Не надо, чтобы меня здесь видели. Кто это может быть? Постарайся от него отделаться!

Линделл молча кивнула. Пока она шла через комнату, звонок зазвонил снова, но она не спешила. Она открыла филенчатый сундук Лиллы и положила пальто Филиппа на сложенные там запасные одеяла, а затем потянула на себя кухонную дверь, чтобы скрыть находящееся за ней освещенное пространство.

Потом она открыла входную дверь и увидела Пелама Трента. Он сразу же вошел, как всегда непринужденный и дружелюбный.

– Вы одна, Лин? Я хотел вас увидеть. Лиллы еще нет?

– Нет, сегодня она работает допоздна.

Они стояли прямо на пороге. Когда он повернулся, чтобы закрыть за собой дверь, она сказала:

– Я тоже хотела вас видеть, чтобы кое-что у вас спросить.

Он обернулся к ней, слегка удивленный.

– Что ж, давайте пройдем в гостиную. Я не могу надолго задерживаться, поэтому не стану снимать пальто.

Она стояла между ним и дверью в комнату, где был Филипп.

– Вы знаете парикмахерскую под названием «Фелис»?

Удивление сменилось изумлением.

– Моя дорогая Лин! Что это – игра в угадайку? Я действительно хотел сказать вам кое-что…

Она продолжала с чем-то похожим на тихую решимость:

– Я думаю, вы ее знаете.

– Что вы имеете в виду?

Она твердо сказала:

– Видите ли, я шла за ней. Не потому, что думала, что там что-то не так. Просто не хотела, чтобы она подумала… впрочем, сейчас это не имеет значения. Я слышала, как она сказала: «Вы могли бы с тем же успехом позволить мне самой написать Нелли Коллинз. Она совершенно безобидна». А вы ответили: «Не вам судить об этом».

Он застыл на месте как громом пораженный.

– Лин… вы сошли с ума?

Она мягко покачала головой.

– Тогда я не знала, что это вы, – не знала до сегодняшнего дня, когда вы повторили те же самые слова. Вы сказали их мне – тем же приглушенным голосом: «Не вам судить об этом». Тогда я догадалась, а потом в этом уверилась. Я рассказала мисс Сильвер и полиции то, что услышала, но не рассказала о вас. Мне придется им рассказать, но я подумала, что сначала скажу вам, потому что мы были друзьями.

Едва она произнесла последнее слово, как поняла, что это было неправдой. Этот человек никогда не был ее другом. Он был чужим и опасным – она оказалась в очень большой опасности. На протяжении последних нескольких часов мысли ее как бы застыли, затормозились. Сейчас, под действием опасности, она словно вырвалась из плена. Девушка вскрикнула, и возглас ее был достаточно громким, чтобы вызвать Филиппа из дальнего конца L-образной комнаты к неплотно прикрытой двери и чтобы отвлечь грузного констебля от раздумий над очередным словом кроссворда. Он оторвал себя от стула и, открыв дверь, увидел странного человека в пальто, который левой рукой держал мисс Армитедж за плечо, а правой сжимал револьвер, приставленный к ее голове.

То же самое зрелище открылось и пораженному Филиппу Джослину. Пелам Трент увидел его, но не заметил констебля, потому что его внимание было полностью занято непредвиденным появлением Филиппа и теми блестящими возможностями, которые это появление ему открывало. Он резко бросил ему:

– Джослин, если вы двинетесь, я ее пристрелю – причем из вашего же револьвера! Вы дурак, если решили, что меня можно заманить в такую ловушку! Вы только что сыграли мне на руку, вы оба, и вот что сейчас произойдет. Я хочу, чтобы вы знали, потому что уже порядочное время имею на вас зуб. Вы очень высокого мнения о себе, не так ли? Вы кичитесь своим именем и происхождением. Что ж, ваше имя будет в заголовках каждой грязной газетенки в этой стране – «Самоубийство по сговору: сэр Филипп Джослин и его девушка». Пожалуй, текст вы можете представить себе сами. Я только должен подойти чуточку ближе к вам, чтобы получилось убедительнее. Идем, Лин!

Он начал двигаться через холл, толкая ее перед собой. Она ощущала прижатое к своему правому виску холодное дуло револьвера.

Она понимала также, что они с Филиппом находятся на волосок от смерти, что если она шевельнется или попробует вырваться, то в тот же миг будет мертва, а потом он застрелит Филиппа. Но по возможности он постарается не убивать ее первой, потому что в тот момент, как он в нее выстрелит, Филипп бросится на него. Она не знала, что делает констебль. Ей не была видна кухонная дверь. Даже если он услышал ее крик, она будет мертва прежде, чем он подоспеет на помощь.

Все это пронеслось у нее в голове одновременно, в яркой вспышке света. Ей не было страшно, как если бы она уже умерла. Откуда-то пришло отчетливое осознание, что промелькнет какая-то доля секунды, когда револьвер метнется от нее к Филиппу. Сжавшись внутренне как пружина, она ждала этого момента.

Когда же этот миг наступил, она, схватив обеими руками правую руку Пелама Трента, дернула ее вниз, и в тот же миг Филипп прыгнул на него. Раздался грохот выстрела, очень громкий для маленького холла. Где-то разбилось стекло, коврик выскользнул из-под ног Пелама Трента, и все они повалились на пол. Линделл барахталась, потом кое-как вскочила на ноги и увидела, что констебль придавил коленом грудь Пелама, а Филипп прижал к полу его лодыжки. Из свернутого угла ковра торчал револьвер. Линделл подскочила и схватила его. Колени ее дрожали, мысли метались. Зеркало над сундуком для одеял было разбито, и повсюду валялись маленькие блестящие кусочки стекла.

Линделл пошла в комнату и спрятала револьвер за одну из диванных подушек. Когда она вернулась, Филипп бросил ей через плечо:

– Нам нужно чем-то его связать. Те подвязки для штор подойдут. Скорее!

Глава 37

Старший инспектор посмотрел на мисс Сильвер, сидящую по другую сторону стола. В нем сквозили самодовольство и гордость с легким оттенком официального достоинства. Его красное лицо сияло. Задушевно он сказал:

– Что ж, мисс Сильвер, я подумал, вам будет интересно, что мы все распутали – никаких темных пятен.

Мисс Сильвер, сидящая довольно прямо и чопорно, спрятав руки в маленькую круглую муфту, негромко кашлянула.

– Должно быть, вы очень удовлетворены.

– Что ж, мне нравится, когда работа завершена. И я не скажу, что вы нам мало помогли. Меня бы не порадовало, если бы что-то случилось с этой девушкой, – она храбрая малютка. И признаю, я бы не догадался предоставить ей полицейскую защиту, если бы вы мне не подсказали. Видите ли, у вас есть преимущество перед нами, полицейскими. Девушки не приходят и не плачутся нам в жилетку, не рассказывают нам своих секретов, как они это делают с вами, хотя у меня у самого дочери.

Сержант Эббот, подпирающий каминную полку и заслоняющий большую часть огня, предложил мисс Сильвер поделиться своим рецептом. Он получил насупленный взгляд от своего шефа и рекомендацию пользоваться старым добрым английским языком.

– Так называла его моя мать, а что годится для меня, годится и для тебя, парень, и ты не забывай об этом! Французские слова, может, и хороши во Франции, но я не потерплю их у себя на службе! И скажу тебе, что я заметил: ты им поддаешься, когда начинаешь малость заноситься. Я не говорю, что ты плохо поработал над этим делом, но незачем забываться и болтать как иностранец. А сейчас, если ты перестанешь перебивать, я доскажу мисс Сильвер, что мы нарыли.

Мисс Сильвер склонила голову.

– Буду весьма благодарна, старший инспектор.

Занимая своим массивным телом все кресло, Лэм упер руки в колени и начал:

– Он, конечно, очень умно заметал следы – такая уж это публика. И, должно быть, были и другие люди, которые ему помогали и до которых мы не добрались и не можем добраться. В сущности, мы бы не добрались и до него, если бы мисс Линделл Армитедж не узнала его по голосу, когда он использовал в разговоре с ней те же самые слова, которые она слышала в его разговоре с Энни Джойс. Об этом она вам не рассказала, не так ли?

Мисс Сильвер кашлянула.

– Нет, это она утаила. Она рассказала уже потом. С ее стороны это было крайне неблагоразумно, и едва не стоило им жизни – ей и сэру Филиппу. Но когда я с ней виделась, она, я думаю, все еще сопротивлялась своей собственной догадке. Видите ли, он был ее другом – другом, которому она доверяла. Думаю, она цеплялась за некую надежду, что, когда все ему выложит, он сумеет оправдаться. Нелегко девушке выдать полиции хорошего знакомого, но она пошла на ужасный риск. Я рада, что там присутствовал такой проворный констебль, хотя, как я понимаю, именно присутствие духа у самой мисс Армитедж спасло их всех. Но, пожалуйста, продолжайте.

– Что ж, мы проследили его жизненный путь. Его дядя был партнером мистера Кодрингтона – вот как получилось, что мистер Кодрингтон взял его на работу. Разумеется, он хороший юрисконсульт. Проникся фашистскими идеями, когда они были в моде, но отказался от них – или, я бы сказал, внешне отказался, – когда Гитлер раскрылся во всей красе и они перестали быть популярными. Любил путешествовать пешком по Германии. Множество людей так делали, и в этом нет вреда, но если вам нужно прикрытие для каких-нибудь темных дел, то это подходит как нельзя лучше. Когда именно он начал работать на нацистов, мы не знаем и, видимо, не узнаем, но скорее всего он давно уже действовал в их интересах. Мы установили личность мадам Дюпон. Ее настоящее имя Мари Розен, и она мерзкая штучка. Я думаю, ее муж действительно, как она и сказала, умелый парикмахер с сильно подорванным здоровьем и вовсе не замешан в этом шпионском бизнесе. Они поженились прямо перед войной. Она приехала сюда под именем его первой жены.

Возвращаясь к Тренту. Помимо очень респектабельной квартиры, которую он занимал, он держал еще комнату над гаражом на одной из улиц рядом с Воксхолл-Бридж-роуд. При нем нашли конверт, адресованный туда, на имя Томсона, и соседи его опознали. Именно там он переодевался, когда хотел быть мистером Феликсом или кем-то еще. Мы нашли пару париков, рыжий и седой, и всевозможную одежду, частью очень потрепанную, и большое свободное пальто. В нем, да еще в рыжем парике, думаю, лучший друг бы его не узнал. Он держал в гараже побитое такси и сходил за шофера, которого призвали в пожарную службу. Думаю, не вызывает сомнения, что он встретился с мисс Нелли Коллинз на вокзале Ватерлоо и сказал, что отвезет ее к леди Джослин. Возможно, она подумала, что ее везут в Джослин-Холт. Очевидно, он привез ее кружным путем в переулок, где ее потом нашли. Существует множество способов, как потянуть время езды, если умело взяться за дело, и ей и в голову не пришло что-то заподозрить. Затем, когда он привез ее куда хотел, то под каким-то предлогом высадил и просто переехал машиной. Понимаете?

Мисс Сильвер кашлянула.

– Ах, до чего ужасно!

Фрэнк Эббот на мгновение поднес руку ко рту. Возможно, его собеседники заметили бы искру циничного веселья, если бы только кто-то из них посмотрел в его сторону. «Старый лис! – подумал он с веселой непочтительностью. – Он стащил большую часть информации у самой Моди, а она все это проглатывает… как всегда. Интересно, насколько искренне он дурачит сам себя и насколько считает, что одурачивает Моди, да и меня тоже?» Решив, что все это зрелище не хуже театрального спектакля, он принял расслабленную позу слушателя. Его любимая мисс Сильвер только что выдала маленький аккуратный букет комплиментов. Его любимый старший инспектор принимал их тепло, если не милостиво. Атмосфера была задушевной.

Светясь от удовольствия, Лэм сказал:

– Что ж, так-то! Полиция иногда все-таки не зря ест свой хлеб! Кстати, мы нашли бельевую корзину. Она находилась в углу того гаража. Внутри не было ничего, кроме скомканной бумаги. Я бы сказал, что он, бесспорно, спрятал ее в своем такси и ждал, пока сэр Филипп выйдет из дому. После чего ему только оставалось поставить корзину на голову, войти в дом и подняться по лестнице. Звучит гораздо более рискованно, чем оно было на самом деле. Если он обеими руками поддерживал корзину, то было достаточно легко загородить лицо от того, кто попался бы ему навстречу.

– Вы излагаете все так ясно. – В голосе мисс Сильвер звучала восхищенная нотка.

Шеф расплылся в улыбке.

– О, ну… это все догадки. Но мы неплохо их выстроили. Эта Энни Джойс действовала по его инструкциям. Я думаю, мы можем с уверенностью сказать, что ей было велено подсыпать снотворное сэру Филиппу и просмотреть его бумаги, но при этом она сказала или сделала что-то, что вызвало подозрения Трента. Он послал проследить за ней. Он узнал, что она по меньшей мере собиралась прийти к вам. Маловероятно, что она рассказала ему о том, что подслушала мисс Армитедж. Я думаю, она побоялась и утаила это от него. Что вы скажете?

Мисс Сильвер была серьезна.

– Я думаю, она ему сказала. По двум-трем репликам мисс Армитедж я поняла, что Энни Джойс имела на нее зуб. Мисс Армитедж была очень привязана к настоящей леди Джослин. В страшно трудной ситуации она усердно старалась поддержать старую дружбу и привязанность, но не преуспела. Я приведу вам ее собственные слова. Уверена, они были сказаны с глубокой искренностью: «Я очень ее любила, но после возвращения она не позволяет мне этого делать. Похоже даже, что я стала ей неприятна».

– Вот, значит, какие дела, – кивнул Лэм. – Что ж, давайте согласимся, что Трент знал, что их подслушали. Это дало ему очень сильный мотив для того, чтобы избавиться от Энни Джойс. Она могла знать, а могла и нет, кем он был на самом деле.

Мисс Сильвер кашлянула.

– Наведя справки после его ареста, я не обнаружила, что он и так называемая «леди Джослин» когда-либо встречались. Я думаю, он очень тщательно избегал встречи с ней в своем истинном обличье. Он, несомненно, маскировался, отправляясь на эти свидания в парикмахерской, и из того, что рассказал мне сержант Эббот об освещении в тамошнем кабинете, ясно, что настольная лампа могла быть повернута таким образом, чтобы он оставался в тени, тогда как весь свет направлялся на вошедшего.

– Да, именно так оно и было, а голос он понижал до шепота, как говорит мисс Армитедж. Странно, не правда ли, что ему было суждено попасться на том самом трюке, который был призван служить мерой предосторожности. Если бы он не сказал мисс Армитедж тех же самых слов точно таким же приглушенным голосом, который она подслушала у той двери, он мог бы выйти сухим из воды. Мадам Дюпон знала его только как мистера Феликса. Со смертью Энни Джойс не осталось бы ни единой зацепки, которая выводила бы нас на мистера Пелама Трента.

– Несомненно, – согласилась мисс Сильвер.

Старший инспектор продолжил:

– Итак, он поднимается с бельевой корзиной, и она его впускает. Быть может, она его ждала – мы точно не знаем, – но она должна была бы обрадоваться его приходу, потому что считала, что добыла для него то, что он хотел. Судя по отпечаткам пальцев, она рылась по всей шифровальной книге, несомненно снимая с нее копию. Можете назвать это догадкой, но она, безусловно, верна. Как вы знаете, те шифры устарели – это была часть расставленной на нее ловушки. Человек в положении Трента должен был бы хорошо это знать. Он и без того мог планировать ее устранить, но коль скоро она дала заманить себя в ловушку, он попросту не мог себе позволить оставить ее в живых и рисковать быть выданным. Она пугается и пытается добраться до телефона. Он убивает ее на месте. Затем отыскивает револьвер сэра Филиппа и уносит его с собой. Возможно, ему и не пришлось искать, она могла сама стараться достать оружие – мы не знаем. Он не оставил никаких отпечатков, так что, видно, был в перчатках – вероятно, натянул их, пока ждал, когда она откроет дверь. Когда его арестовали, при нем был револьвер, как вы знаете. Это безупречно завершенное дело и удачное избавление от трех опасных людей – а может, и больше, если мадам Дюпон заговорит. Что ж, вот практически все, что можно об этом сказать. Прошу меня извинить – я должен повидать помощника комиссара.

Когда он ушел после дружеского рукопожатия, сержант Эббот отошел от камина и, опершись на стол, посмотрел на свою «высокочтимую наставницу».

– Итак? – сказал он. – О чем вы думаете?

Она негромко, нерешительно кашлянула.

– Я думала о том, что сказал старший инспектор.

Фрэнк рассмеялся.

– Он много всего наговорил, верно?

– В конце, когда сказал: «Вот все, что можно об этом сказать». Потому что ни при каких обстоятельствах это не может быть правдой.

– Каким образом?

– История уходит далеко в прошлое. Я разговаривала с Джослинами, и они многое мне рассказали. Это началось с сэра Амброза Джослина, не обеспечившего будущее женщины, с которой жил, а также будущее их сына. Отец сэра Филиппа назначил ей небольшое содержание. Хлеб, получаемый из милости, отнюдь не делается для тебя слаще, если оплачивается из кошелька, который мог бы быть твоим собственным. Роджер Джойс был слабым и неспособным человеком. Из того, что рассказала мне бедная мисс Коллинз, было ясно, что его дочь воспитали с осознанием того, что с ней обошлись несправедливо, лишив того, что ей причиталось. Когда отец умер, ей было пятнадцать лет.

Мисс Тереза Джослин взяла ее к себе и после того, как сделала очень неблагоразумную попытку навязать ее остальной семье, уехала с ней за границу. Девочка этого возраста очень чувствительна к пренебрежительному отношению. Она провела неделю в Джослин-Холте и увидела все то, что могла бы иметь, если бы ее отец был законным сыном, а не внебрачным. Она уехала, вероятно, с очень горькими чувствами. Десять лет спустя мисс Джослин, которая ранее сделала завещание в ее пользу, внезапно меняет свое решение. Она была эксцентричной и импульсивной женщиной и точно так же, как прежде неожиданно прониклась благоволением к Энни Джойс, теперь так же внезапно полюбила Анну Джослин и объявила, что переписывает завещание в ее пользу.

Мисс Сильвер сделала паузу и кашлянула.

– Такое отсутствие принципов очень трудно понять. Это решение незамедлительно начало порождать затруднения, какие всегда порождает недостаток принципов. Сэр Филипп имел крупную ссору с женой. Он запретил ей принимать деньги, выразив это с немалой горячностью, тогда как она настаивала на своем праве их взять, если ей захочется. Она уже была, как вам, вероятно, известно, наследницей значительного состояния. Она открыто отказалась подчиниться своему мужу и отправилась к мисс Джослин во Францию. Можно представить себе, какое действие это оказало на Энни Джойс. Отец Энни и мать леди Джослин были сводными братом и сестрой: один – бедный и непризнанный, другая – богатая и процветающая. У леди Джослин было все, чего была лишена Энни Джойс: титул, положение, деньги, родовое имение, родовое имя. Три месяца они жили под одной крышей. Можно ли сомневаться, что в течение этих трех месяцев горечь и обида, в которых была взращена Энни Джойс, значительно обострились?

Мы не имеем возможности узнать больше, чем рассказал нам сэр Филипп, о том, что произошло на том французском пляже, когда он попытался вывезти оттуда обеих женщин. Возможно, Энни тогда же поняла, что Анна смертельно ранена, а быть может, весьма долгое время оставалась в неведении. Представляется несомненным, что она вернулась в шато и жила там как Энни Джойс, что она все больше и больше подпадала под влияние немцев и что настало время, когда они решили извлечь из нее выгоду. Должно быть, она сама проинформировала их о своем сходстве с леди Джослин. Сэр Филипп сообщил мне, что его кузина, мисс Тереза Джослин, имела очень богатое собрание семейных фотографий. Таким образом, они могли сами убедиться в этом сходстве. Свежая информация о семье, без сомнения, добывалась через мистера Трента. Могу сказать, что у меня все время было чувство, что человек, руководивший так называемой «леди Джослин», был скорее всего кем-то тесно связан с семьей. Подробности, которых не мог бы знать ни один посторонний, были существенно важны для успеха перевоплощения. Дневник многое тут объясняет, но в нем не содержалось сведений о текущих делах сэра Филиппа, как не мог он подсказать того самого, точно выверенного момента возвращения его жены.

Фрэнк Эббот слушал с благоговейным вниманием. Если и был момент, когда непочтительная фраза «морализаторство Моди» мелькнула у него в голове, если в его светлых глазах ни на миг не пропадала чуть циничная искорка, он все равно, как обычно, испытывал к мисс Сильвер нежное уважение, которое не удивляло его лишь потому, что он уже давно к нему привык. Когда она поднялась со стула, он выпрямился.

– Я вижу, Джослин поместил во всех газетах объявление о смерти своей жены, с датой. – Он поднял лежавшую на столе газету «Таймс» и пробежался взглядом по колонке объявлений. – Вот оно: «26 июня 1940 г., в результате действий противника, Анна, жена сэра Филиппа Джослина…» – Что ж, полагаю, в следующий раз мы увидим его имя напечатанным в разделе «Бракосочетания».

– Надеюсь, что так, – промолвила мисс Сильвер.

1

Мы все это изменим (фр.). – Здесь и далее примеч. пер.

2

Поживем – увидим (фр.).

3

Семейный совет (фр.) – общественный орган, занимающийся вопросами семьи.

4

Ярко-синий (фр.).

5

Министр продовольствия Великобритании во время Второй мировой войны.

6

Речь идет о поездах, двери купе которых выходят на перрон.

7

Отсылка к роману П. Вентворт «Ключ».

8

Одиночество вдвоем (фр.).

9

Персонажи романа П. Вентворт «Ключ».

10

От англ. Fug – намек на духоту и спертый воздух.

11

Речь идет о Рене Лалике (1860–1945) – французском ювелире и стеклянных дел мастере, одном из выдающихся представителей ар-нуво.

12

Искусство – в умении скрыть искусство (лат.).

13

Видоизмененная фраза принца Гамлета, восхищенного талантом актера, описавшего страдания Гекубы, жены убитого троянского царя Приама.

14

Унизительное (лат.).

15

Имеется в виду Сэмюэл Пипс (1633–1703) – английский чиновник морского ведомства, автор знаменитого дневника о повседневной жизни лондонцев периода стюартовской Реставрации.

16

Отсылка к роману «Ключ».

17

Вздор, чушь! (нем.)

18

Главное блюдо (фр.).

Content

Патриция Вентворт
Возвращение странницы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

1