Сергей Зверев

Заложник особого ранга

Глава 1

Зеркальный потолок сауны отражал бирюзовые воды глубокого бассейна, шероховатый мрамор пола, стильную мебель и огромные аквариумы с золотыми рыбками у стен.

За накрытым столом в комнате отдыха сидело трое: пожилой седоватый мужчина в тонких золотых очках, упитанный розовощекий здоровяк и невзрачный тип с бегающими глазками.

— Ну что — за встречу! — на правах хозяина предложил здоровяк, поднимая рюмку с водкой.

— Сидишь тут и не знаешь — когда еще раз получится, — нервно поддакнул невзрачный.

— Все зависит от нас самих, — успокоительно улыбнулся обладатель золотых очков.

Рюмки сошлись с мелодичным звоном.

— Боюсь, очень скоро ничего ни от кого зависеть не будет, — мрачно резюмировал невзрачный и выпил.

В тот погожий сентябрьский вечер в сауне коттеджа, расположенного на Рублевке, собрались одни из самых влиятельных людей современной России.

Лицо седоватого мужчины в золотых очках наверняка знал едва ли не каждый телезритель пятой части суши. Глеб Чернявский давно уже имел репутацию самого продвинутого кремлевского политтехнолога, автора великого множества успешных и не очень успешных закулисных пиар-проектов.

В отличие от Чернявского, невзрачный тип с нервными жестами всегда сторонился публичности, предпочитая держаться в тени. Алексея Кечинова обязывал к этому не только высокий статус одного из столпов администрации президента, но и откровенная неприязнь к роли «героя телевизионного манежа».

Розовощекий здоровяк — хозяин рублевского коттеджа — полностью разделял подобные взгляды, но по другой причине. Нелюбовь к телекамерам развита у ге-бешников на уровне спинномозгового рефлекса, а уж тем более — у влиятельнейших генералов центрального лубянского аппарата, каковым и был Юрий Подобедов.

Причина, побудившая этих людей собраться, выглядела более чем серьезно — грядущие президентские выборы в России…

— На третий срок он не пойдет, — категорично заявил Кечинов. — Пробовали его и так, и эдак уломать — ни в какую. Мол, я не какой-нибудь диктатор наподобие Лукашенко, конституцию уважаю, менять под себя не буду.

— Значит, нам следует ожидать другого президента, — вздохнул Подобедов, вновь разливая спиртное.

— …у которого, естественно, будут свои друзья, — Кечинов прекрасно понял ход мысли собеседника. — И уж тогда всем нам в лучшем случае придется потесниться. А в худшем…

И хотя высокопоставленный функционер администрации президента не закончил фразы, все и так прекрасно поняли, что он имеет в виду: вполне возможны опалы, отставки, понижения и прочие крупные неприятности.

— Что скажут наши политтехнологи? — Кечинов испытывающе взглянул на Чернявского.

— Все зависит только от нас, — вновь повторил тот и, поправив то и дело сползающие очки, продолжил: — Я думаю, нынешний глава Российской Федерации постарается сохранить преемственность власти.

— Наследник? — вставил лубянский генерал.

— Ну, что-то вроде того.

— И что ты предлагаешь? — высокопоставленный чиновник президентской администрации нервно почесал живот.

— Что, что… Неужели неясно? — Чернявский бегло осмотрелся по сторонам — сауна вполне могла прослушиваться и просматриваться.

— Говори, наши техники тут все проверили, посторонних ушей и глаз нет, — успокоил чекист. — Я сюда даже молодых девок-оперативниц вожу.

— Неплохо бы подобрать наследника самим. Удобного и дураковатого… Эдакую марионетку, чтобы его можно было за ниточки дергать.

— Гладко было на бумаге, да забыли про овраги! — щегольнул знанием фольклора Кечинов. — Как ты себе это представляешь? Вывести наследничка в инкубаторе, привести в Кремль за ручку и сказать: мол, назначай?! Так ведь «сам» — парень не промах! Боюсь — не поведется. К тому же электорат президента все еще любит. Факт, а не реклама!

— Если тебя интересует технология промоушена наследника — это не так сложно, как кажется. Я уже и рецептуру знаю, — успокоил политтехнолог и, выждав паузу, выдал рецепт: —Фашистский бунт в России!

— Ты чего это… — чекист начал медленно закипать. — Ты уже одну революцию в Украине пытался обломать. Когда ихнему предыдущему президенту уголовника с двумя судимостями в наследнички подобрал… Забыл, в чей предвыборный штаб входил? И каким глубоким майданом все это закончилось?

Чернявский тонко улыбнулся, глядя поверх очков.

— Не надо драматизировать. Я уже все продумал. Есть же такое понятие — «управляемый взрыв». Управляемой нами… Сперва — находим харизматичного подонка, способного повести за собой толпу, особенно — идеологически незрелой молодежи. Придется пойти на финансовые вливания… Чтобы организовать ему как минимум несколько десятков тысяч боевиков. Оружие, пиво, наркота тоже денег стоят. Все это должно вылиться в массовые погромы и большую кровь. Страну ставим на дыбы и замораживаем в ожидании еще большего ужаса. И тут наш человек эту срань геройски усмиряет. Полученного политического капитала ему с лихвой хватит, чтобы баллотироваться в президенты.

— Наш человек тоже должен быть харизматичным подонком? — догадался чекист.

— Естественно, — Чернявский нехорошо улыбнулся. — Я бы даже сказал — полнейшим уродом. Но с во-от такой вот харизмой, не без того.

— Ну, и… — кремлевский администратор заинтересованно взглянул на политтехнолога.

— …для полнейшего успеха и гарантии от вмешательства следует, во-первых, регулярно снабжать нынешнего президента заведомо ложной информацией о том, что происходит в стране, а во-вторых — равноудалить его от двух российских столиц — Москвы и Питера. Лучше всего посадить куда-нибудь под домашний арест, как Горбачева в Форосе. Затем он под прицелом автоматов озвучит обращение к нации, которое несколько раз прокрутят по телевидению. После чего президент уйдет в небытие. Как тот же Ельцин. Как Бориса Николаевича любили в конце восьмидесятых — помните? Ну, и где этот дедуган теперь?

— Ну, допустим, — почти согласился Кечинов. — Но ведь перекрыть каналы связи нереально. Там не только ФСБ, но и ФАПСИ, ФСО… и так далее. Я уже не говорю о том, чтобы посадить его под домашний арест.

— А ты, Леша, подумай, подумай, как это сделать, — ядовито хмыкнул Чернявский. — Заодно и подумай, кем ты станешь после 2008 года. В лучшем случае — говенным пенсионером, будешь георгины на даче выращивать да мемуарчики в стол пописывать.

— Ладно, твою идею можно принять — но пока на теоретическом уровне. — Подобедов вновь разлил водку по рюмкам. — Практически она совершенно невыполнима. Пока неясно, кто станет главным оранжевым революционером. Не говоря уже о том, кого ты, Глебаня, нам всем прочишь в наследники. И тот, и другой должны быть людьми управляемыми и… адекватными.

— А я уже подобрал. Обоих. И революционера-подонка, и усмирителя-урода.

— И кто же это?

Повествование Чернявского было недолгим, но обстоятельным. По его мнению, лучшего выбора, чем Артур Карташов, и подыскать было нельзя. Лидер экстремистов, отсидел два года на общем режиме (как утверждали его соратники — «за правду»), достаточно раскручен через СМИ, а, стало быть, на слуху… В роли же «спасителя России» от фашистского бунта политтехнолог прочил армейского генерала Николая Муравьева.

— Еще Ле Бон утверждал: народный герой должен предстать перед массами на белом коне и в золотых латах, — козырнул эрудицией Чернявский. — А Муравьев — человек с боевым опытом, мятежную Чечню усмирял, Герой России, между прочим…

— Выборы, — осторожно вставил Подобедов. — Прямые, открытые и тайные…

— Фигня твои выборы! — отмахнулся Чернявский. — Все серьезные СМИ в наших руках, а опыт промывания мозгов населению у акул голубого экрана отработан до автоматизма. Генерал — это то, что нам надо. «Сильная рука». Армия — наша, ветераны — наши, ге-бе — наше, менты — наши… кто там еще? Большой бизнес? Клятвенно пообещаем, что никакого пересмотра итогов приватизации не будет — станет наш. Муравьеву организуем какое-нибудь родословное древо, восходящее к Ивану Грозному. Организуем праздничный прием у Патриарха. Монархисты — наши, державники — наши, церковь — наша. Пообещаем повысить зарплаты бюджетникам — и эти проголосуют. Как миленькие — а куда им деться? Так называемая интеллигенция? А она вновь будет поставлена перед выбором: или получаете просто зло в лице генерала-урода, или очень страшное зло в лице подонка-погромщика с откровенно нацистской фразеологией. Как говорится — «голосуй или проиграешь»… Из двух зол обычно выбирают меньшее. Что еще?

— Президент, — вновь напомнил Кечинов. — Он-то сразу поймет, какое дерьмо народу подсовывают… в мишурной упаковке. А он, между прочим, не только гарант конституции, но и верховный главнокомандующий. Со всеми вытекающими.

— Я предлагаю вам теорию в чистом, так сказать, виде. А уж как это осуществить на практике — ваша забота…

— А где гарантии, что Карташов и Муравьев не выйдут из-под нашего контроля? — серьезно прикинул Подобедов. — Что они будут безоговорочно выполнять все наши требования?

— Насколько я знаю, первый завербован еще советским ГБ. Я смотрел его материалы — агентурная кличка «Троцкий».

— Надо будет глянуть его досье… — чекист наморщил лоб. — Ну, а Муравьев?

— Да генерал как генерал. Правда, большим умом не блещет, а нам как раз такой и нужен.

К полуночи идея создания наследника-марионетки окончательно овладела высокопоставленными посидельцами сауны. То ли количество выпитой водки стало тому причиной, то ли боязнь за свою дальнейшую судьбу, однако Кечинов с Подобедовым перешли к конкретным расчетам. Оставив Чернявского за столом, оба нырнули в сауну.

В каморке полыхал хлебный жар. Горячий ржаной ветер дышал в лицо, обжигая кожу. Развалив розовые телеса на верхней полке, Подобедов сосредоточенно смотрел в желто-серую спину Кечинова, сидевшего ниже.

— А ты знаешь, этот умник, по-моему, прав, — оценил чекист, брызгая на камни эвкалиптовым маслом. — Надо шевелиться.

— Ага — он только идейку подкинул. Воплощение-то наше, — вздохнул Кечинов. — Приказы, подписи…

— А идейка-то — не лишена, не лишена…

— Я не о том. Если все это дело накроется медным тазом — спрос с нас будет. А Чернявский сразу в кусты свалит — мол, ничего не знаю, ни с кем не встречался.

— Так мы действуем?

— Насчет «равноудалить» президента от Москвы и Питера — это не так сложно. Он как-то мне говорил, что хочет совершить большую поездку по России. Железной дорогой, конечно, от Москвы и до Владивостока. Мол, из иллюминатора самолета ничего не увидишь. А тут и с людьми незапланированно можно встретиться, и маршрут в любой момент изменить. По-моему, в его графике она уже стоит на конец сентября. Надо уточнить.

— ФСО я беру на себя, — задумчиво прикинул чекист. — Следует срочно убрать верных ему людей и поставить своих. Насчет связи — это тоже не так сложно, как кажется на первый взгляд. А Чернявский…

— Тссс… — чиновник администрации президента приложил палец к губам. — Идет.

В дверном проеме появилась седоватая голова политтехнолога. Усевшись рядом с Кечиновым, он бодро спросил:

— Ну, и к чему вы пришли?

— Мы пришли, — веско поправил лубянский генерал. — Конечно, стоит попробовать. Охрану, связь и все прочие мы берем на себя. Но уговаривать и Карташова, и Муравьева придется тебе. Согласен?

* * *

Магия багряного сентября пленяла, ворожила и обволакивала. Неяркое солнце неподвижно висело над лесом. Желтые с прожилками кленовые листья, тихо кружась, застилали землю причудливым ковром. В воздухе носилась едва заметная блестящая паутинка.

Угловатая мотодрезина, ритмично стучавшая на рельсовых стыках, явно не вписывалась в этот поэтический пейзаж. Протяжно скрипела гидравлика, урчал дизель, и дрезина то и дело замедляла ход, останавливаясь едва ли не через каждую сотню метров.

Четверо мужчин со значительными лицами внимательно поглядывали по сторонам. Однако их внимание привлекали явно не красоты золотой осени… Что, впрочем, неудивительно. Незадолго до запланированной президентом поездки по стране оперативникам ФСО предстояло не только тщательно изучить будущий маршрут, но и прикинуть, с какими сложностями предстоит столкнуться охране по пути следования.

— Что-то не нравятся мне эти заросли, — негромко бросил мужчина в официального покроя костюме, украшенном строгим галстуком. — Настоящая бандитская «зеленка». Слишком близко к железнодорожным путям. Там вполне может спрятаться гранатометчик.

Двое мужчин с неприметными физиономиями, одетых в точно такие же костюмы, прикипели взглядам к кустарнику.

— Прикажите вырубить, товарищ Сигов? — поинтересовался четвертый; это был оперативник местного управления ФСБ, прикомандированный к президентским охранникам в качестве сопровождающего.

— Пожалуй, лучше вырубить, — ответил заместитель начальника президентской охраны. — Так будет надежней.

Чекист сделал несколько пометок на карте, и без того испещренной красными крестиками, кружками и прочими знаками.

Дрезина, поскрипывая на поворотах, медленно покатила дальше. Небольшая станция, открывшаяся с левой стороны, выглядела игрушечной. Казалось, свистнет сейчас паровозик с самоварной трубой, и у платформы появится череда бутафорских пассажирских вагончиков с блестящими латунными поручнями.

Естественно, новый объект сразу же привлек внимание офицеров Федеральной Службы Охраны.

— Во время следования президентского спецпоезда тут никого не будет, — местный чекист предугадал вопрос.

— А водонапорная башня? — Сигов с ужасом взглянул на циллиндрическое краснокирпичное сооружение, торчавшее на краю станции. — Там ведь и снайпера можно посадить… Да что снайпера — вагоны все равно бронированы! ПТУРС установить — и все!

— Башню тоже снести? — догадался гебешник.

— Пока не надо. Но оцепить всю станцию следует двойным кордоном. Для нашего и… вашего спокойствия на входе в башню следует установить массивную металлическую дверь и на всякий случай сразу же заварить ее автогеном, — распорядился Сигов.

— Будет исполнено.

Раскатанные нити рельсов блестели в неярком солнце. Багряная кромка леса подпирала холодное голубое небо. Впереди нарисовались фермы железнодорожного моста.

Офицеры ФСО приуныли: ведь мосты всегда были слабым местом в железнодорожных путешествиях главы государства.

— Когда у вас был последний профилактический осмотр? — строго спросил заместитель начальника охраны Президента.

— Согласно графику…

— Ничего подозрительного?

— Да нет…

Дрезина загрохотала по мосту. Ажурные металлические фермы медленно проплывали за окнами кабинки.

— Опоры? Вы осматривали опоры? — нервно спросил Сигов.

— Конечно.

— Надеюсь, водолазы осматривали и подводные части конструкции?

— Само собой.

— На всякий случай за сутки до следования поезда главы государства обязательно осмотрите еще раз. И опоры, и мост. После чего посадите несколько ваших людей в моторные лодки, пусть курсируют в районе моста. И никаких рыбаков, никаких пассажирских судов и ракет… на подводных крыльях. Вы меня поняли?

— Конечно.

За мостом пейзаж сменился. Лесополоса кончилась, и теперь с обеих сторон железнодорожной насыпи простиралось открытое пространство. С левой стороны желтело неубранное поле, с правой чернели крыши дачных домиков. Со стороны дач тянуло приятным сизым дымком паленой картофельной ботвы.

— Фазенды… — вздохнул заместитель начальника охраны, рассматривая дачи через бинокль. — Сколько их тут?

— Дачный кооператив «Правовед», семьдесят два участка по шесть соток. Принадлежит областному управлению юстиции, — готовно доложил местный. — Постоянно обрабатывается пятьдесят восемь. Чуть дальше — дачный кооператив «Ручеек», принадлежит управлению речного транспорта. Тридцать два дачных участка, постоянно обрабатывается двадцать один. Обычно, как вы сами понимаете, — в выходные. Мы уже проверили контингент — ранее судимых, экстремистов, террористов и лиц кавказской национальности среди дачников не наблюдается.

— Обязательно проверьте чердаки дачных домиков и подвалы.

— Само собой!

— Президентский поезд будет проезжать тут в субботу, — Сигов зашелестел графиком поездки. — Значит, все дачники будут на месте…

— Запретить въезд? — взвился гебешник. — Можем оцепить всю площадь по периметру… Двойным, естественно, кордоном.

— Президент просил, чтобы мы не создавали трудностей населению! — сурово напомнил заместитель начальника охраны.

— Тогда можно всех дачников согнать к железнодорожной насыпи, выдать транспаранты и российские флажки… Чтобы главу государства приветствовали!

— Вы что — не поняли? — ледяной взгляд Сигова лишь на секунду скользнул по лицу собеседника, и этого оказалось достаточным, чтобы тот почувствовал себя так, словно бы попал в общество Снежной Королевы. — Никаких трудностей населению. Мы должны заботиться о простом человеке. Вам что — российский президент не указ?!

— Извините… — стушевался офицер ФСБ. — Но ведь милицейское оцепление вдоль железнодорожной насыпи все равно надо ставить! Как в прошлый раз, когда Ким Чен Ир по России спецпоездом путешествовал.

— А вот это — правильно, — кивнул заместитель начальника ФСО. — И притом — с обеих сторон.

— Почему с обеих?

— Вы что — Чехова в школе не проходили? Найдется какой-нибудь злоумышленник, который решит гайки с рельсов на рыбацкие грузила свинтить. Или… не злоумышленник. Надеюсь, вы понимаете, о чем я?

— Террористов у нас в райцентре нет! — натянуто улыбнулся комитетчик.

— Странно, — подал голос один из доселе молчавших оперативиков ФСО. — У всех есть, а у вас — нет.

— Наверное, плохо ищете, — нехорошо улыбнулся его напарник.

Минут десять ехали молча. Охранники продолжали профессионально ощупывать взглядами все придорожные объекты: лесополосу, полустанки, поваленные деревья, даже проржавленные железнодорожные указатели. Провинциальный чекист молчал пристыженно: он явно не знал, как втереться в доверие к этим кремлевским небожителям.

— Кстати говоря, а сколько железнодорожных переездов на этом участке? — голосом телефонного автоответчика поинтересовался Сигов.

— Семь. Три автоматических и четыре ручных шлагбаума, — готовно отрапортовал комитетчик.

— Поставить дополнительную охрану в штатском — раз. Все автомобили перед шлагбаумами во время следования президентского спецпоезда обыскать, особенно на предмет взрывчатки и стрелкового оружия — два. Железнодорожникам строго внушить, чтобы выглядели опрятно и чтобы обязательно улыбались проходящему поезду — три.

— Я им внушу! — засуетился чекист. — Я им так внушу! У меня к МПС очень много претензий! Еще с тех времен, когда Ким Чен Ир тут проезжал!

— А что за претензии?

— Да стволы деревьев на вокзале масляной краской не покрасили! Обещали же…

— Стволы обычно известью обмазывают…

— Краска — надежней. Дождем не смоет.

Сигов посмотрел на младшего брата из ФСБ куда более доброжелательно.

— Да, и еще: я вчера заметил, что ваша молодежь любит собираться у железнодорожного полотна. Мало того, что они там аэрозольной краской разные непристойные ругательства пишут, так еще и картинки рисуют! Члены там всякие… А ведь могут и призыв какой-нибудь написать… антиконституционного содержания. Или карикатуру. Проследите, и если увидите что неприличное — немедленно уничтожьте! — распорядился заместитель начальника президентской охраны.

— А вчера я видел, как группка молодых людей костры из палых листьев у путей жгла! — вспомнил первый оперативник.

— С ними еще несколько несознательных девиц было. Молодые люди хватали их за разные неприличные места, а девицы смеялись! При этом все они распивали спиртные напитки и показывали проходящим поездам дальнего следования крайне неприличные жесты, — напомнил второй.

— Это очень неприятно, — вздохнул Сигов. — Президента наверняка будут сопровождать журналисты, в том числе — иностранные. Подобное поведение молодых россиян может сформировать у них неправильное представление о настоящем и… будущем нашей страны.

— Я понял, — кивнул эфэсбешник. — Завтра же свяжусь с местным отделением «Идущих», и те предоставят другой контингент молодежи.

Когда подъезжали к райцентру, начинало смеркаться. Заходящее солнце медленно перевалило через белесый срез туч и исчезло за лесом. Мотодрезина постепенно замедляла ход. Теперь железнодорожные пути разветвлялись — нити рельсов блестели по обе стороны. Впереди заплясали электрические огоньки. С левой стороны состава проплыла череда мазутных цистерн и красных товарных вагонов. Длинно и грустно запищали тормоза. В нос шибануло разогретым креазотом, смолой и мазутом.

— Короче, ценные указания вы получили, на выполнение — сорок восемь часов, — подытожил Сигов и, выразительно помолчав, снизошел до вопроса: — А теперь скажите, где у вас тут можно поужинать?

— У нас в управлении ФСБ есть столовая. Поварихи до сих пор на месте — вас ждут. Все горячее.

— Вы что — не поняли? — слегка удивился президентский охранник. — Я сказал — поужинать.

— А-а-а, понял, понял, — заулыбался гебист и достал мобильник. — Сейчас же позвоню в ресторан и закажу столик. Что будете пить? Коньяк, водку, вино…

— Вискарь. Я и мои соратники пьем исключительно вискарь, — снизошел до объяснения заместитель президентской охраны. — Да разве в вашей дыре можно отыскать что-нибудь приличное?

— Найдем… — нащелкав номер, гебист приложил трубку к уху.

Впереди замаячила сортировочная горка. Темно-зеленый маневренный тепловозик натужно толкал впереди себя длиннющий товарный поезд. Череда вагонов медленно поднималась на горку, где пути разветвлялись. Диспетчер, переключая автоматическую стрелку, следил, как вагоны скатываются вниз, формируясь в новые составы.

Сортировчная горка не относилась к объектам, могущим заинтересовать президентскую охрану. Ведь маршрут спецпоезда проходил далеко от этого места, да и никакой потенциальной опасности сортировочная станция не сулила…

Вагоны, катившие с возвышенности, ничем не отличалась от сотен подобных, профильтрованных сортировочной за сегодняшний день. Правда, с горки катилось и несколько желтых цистерн с устрашающей надписью «ЖИДКИЙ АЗОТ», однако и они не заинтересовали пассажиров мотодрезины…

Неожиданно одна из таких спущенных с горки цистерн, вильнув в крайнее ответвление рельсов, помчалась прямо на дрезину. Она летела с неумолимой, все возрастающей скоростью, подобно артиллерийскому снаряду.

Никто даже не успел среагировать — спустя несколько секунд цистерна с жутким скрежетом вмялась в дрезину, и облако дымящегося азота тут же заволокло место катосторфы…

Спецкомиссия, составленная из представителей Генпрокуратуры и, естественно, сотрудников Федеральной Службы Безопасности, прибыла на место происшествия на следующий же день. Даже умудренные опытом следователи старались не смотреть на то, что осталось от погибших. Хотя комиссия и старалась отыскать тут злой умысел и даже теракт, все выглядело чисто: оказывается, на пульте сортировочной отказала какая-то мудреная автоматика, что и послужило причиной катастрофы.

— Что ж, знать, судьба у них такая, — резюмировал возглавлявший комиссию генерал ФСБ Юрий Подобедов. — Мужиков жалко. Особенно — полковника Сигова. Хороший был человек, крепкий профессионал, очень преданный главе государства. Придется теперь подбирать новых людей в охрану президента…

Глава 2

Зыбкий утренний туман размывал линии, словно на детской переводной картинке. Медленно проступали цвета и силуэты: буро-зеленая камышовая кромка у берега Ладожского озера, черно-графитовые ветви полуоблетевших деревьев и тусклый дюраль моторки, покачивавшейся на волнах.

В моторке сидели двое. Немолодой мужчина в серой брезентовой штормовке то и дело забрасывал спиннинг, направляя блесну в сторону камышовых зарослей. Субтильного вида старичок сжимал в руках старомодную бамбуковую удочку.

Ладога все еще богата рыбой. Осенью хищники обычно жируют, набираясь сил перед зимней бескормицей. Блесна, просвистев в воздухе, со снайперской точностью плюхнулась у самой кромки камыша. Треск катушки — и спиннинг выгнулся дугой.

— Есть! — азартно прошептал мужчина в штормовке и, приподняв спиннинг, ощутил приятное, ни с чем не сравнимое напряжение.

Борьба с хищником заняла минут пять. На этот раз спиннингист поймал жереха — рыбу сильную и очень изворотливую. Впрочем, старичок тоже не остался без добычи: за это время он снял с жерлицы довольно приличную щуку.

— Василий Прокофьевич, вы бы себе приличную снасть купили! — с улыбкой укорил спиннингист.

— Зачем? — хмыкнул тот. — Мне же много не надо. На обед для меня и моего кота хватит. А все эти новомодные воблеры, силиконовые насадки и катушки — баловство одно. Вот, помню, до войны на Васильевском мы корюшку тягали только самодельными удилищами. Орешник, конский волос, самодельный поплавок из гусиного пера и свинцовый грузок из автомобильного аккумулятора. Только крючок был покупной. Тогда и бамбуковые удочки считались редкостью…

— Ну что — на сегодня хватит? — сложив спиннинг, мужчина в штормовке уселся на корме.

— Да, Клим, надо бы и позавтракать. Да и погода что-то портится, — Василий Прокофьевич смотал снасти и, достав из воды тяжелый садок с трепещущей серебристой рыбой, кивнул: — К берегу!

Спустя полчаса рыбаки сидели во дворе небольшого скромного домика. Василий Прокофьевич разводил костер, Клим чистил рыбу.

— Ты смотри! — хмыкнул он, извлекая из нутра щуки несколько мелких щурят. — Своих ест.

— Это потому, что в детстве не нарвалась на более крупного хищника. Ей бы объяснили, что так делать нельзя, — пошутил старик.

Клим взял пятнистую зеленую щуку под жабры, взвешивая на вытянутой руке.

— Килограммов на пять. А то и на пять с половиной. Настоящий пахан местных вод!

— У нас на Васильевском в конце тридцатых тоже был местный пахан, на Менделеевской линии жил. Уголовник прожженный, карманы в трамваях резал, из «Крестов» не вылазил. Так его свои же шавки в блокаду и съели, когда этот урка ослаб окончательно, — морщины на лбу старика сложились в изломанные линии. — Так оно всегда бывает. Пока пахан силен и помнит о всех возможных угрозах — его уважают. Когда он забывает о собственной безопасности и всецело доверяет окружению — обязательно жди беды.

Уху готовили тройную — как и положено по классическим рыбацким канонам. Сперва в кипяток загрузили мелких потрошеных окуньков и ершей, завернутых в марлю, чтобы костистая рыба не разварилась. Затем в котелок бросили плотвичек и подлещиков. И лишь после того, как в как кипящую воду опустили картофель, морковь и все положенные специи и коренья, наступал черед крупной рыбы — рубленых на куски судака, щуки и жереха. Вскоре уха вовсю распространяла волшебные ароматы.

Клим извлек карманные часы на длинной цепочке и отщелкнул крышку с выгравированной надписью.

— Ровно через сорок минут надо обязательно добавить пятьдесят граммов водки. Меня этому на Дону местные рыбаки еще в семьдесят девятом научили.

— Дай-ка еще раз на часы взглянуть, — попросил Василий Прокофьевич. — Когда это он тебе их подарил?

— Три года назад.

— А за что?

— Да по дружбе, — ответил спиннингист равнодушно. — Там написано.

И действительно — на серебряной крышке было выведено ровным каллиграфическим рондо: «Другу детства Климу Бондареву от президента Российской Федерации на добрую память о Васильевском и не только о нем».

— Хотел было мне свои наручные подарить, по спецзаказу сделанные. Да я отказался, — прокомментировал Клим Бондарев. — Не могу на правой руке носить, как это он любит. А в его часах заводная головка с левой стороны.

— У каждого свои странности, — взяв деревянную ложку, Василий Прокофьевич помешал варево в казанке. — Кто-то часы на правой руке носит… Кто-то от всех этих воблеров-шмоблеров без ума… Вместо того, чтобы, как все люди, нормальной бамбуковой удочкой ловить!..

— …кто-то почтовых голубей разводит!.. — беззлобно подначил Бондарев.

Увлечение почтовыми голубями Василий Прокофьевич пронес через всю жизнь — разве что рыбалка могла сравниться с этой страстью. Наверное, не было в Василеостровском районе Санкт-Петербурга большего голубятника, чем он. Голубятня, стоявшая в одном из дворов Большого Проспекта, была такой же достопримечательностью района, как Кунсткамера, Университет, Биржа или часовня Ксении Петербургской на Смоленке. Клим Бондарев, знавший голубятника с детства, не раз помогал ему в редком и благородном увлечении…

— Ну, почтовые голуби — это святое! — посерьезнел старик, пробуя горячую уху. — Ты же сам знаешь! Я и друзьям депеши посылаю, когда на рыбалке зависаю, и родственникам… Даже с этой дачи!

— Ну какие голуби могут быть в наше время? Интернет, мобильная и спутниковая связь — все это куда быстрее!

— Быстрее — не значит надежней! — серьезно опроверг Василий Прокофьевич. — Да и мобильного роуминга в этом районе почти нет… Наверное, ты знаешь историю про барона Ротшильда… Именно почтовому голубю он и обязан всеми своими богатствами. Благодаря голубиной связи он первым в Париже узнал о поражении Наполеона при Ватерлоо, что и позволило ему рискнуть на бирже… И сказочно озолотиться! — добавив в уху щепоть соли, старик напомнил: — Кстати, а те почтовые, которых я тебе весной подарил… Как они у тебя в Коломне? Живы?

— Коломна — это у нас в Питере. А московский район, где я иногда живу, называется Коломенское, — улыбнулся Бондарев.

— Да что там ваша Москва? Огромная хаотичная деревня! — как и все коренные петербуржцы, старик не очень-то жаловал столицу.

Клим пропустил едкое замечание мимо ушей.

— Все нормально, живы-здоровы ваши питомцы. Занимаюсь ими по науке. Как вы меня в детстве учили!

— Занимайся, занимайся… — улыбнулся Василий Прокофьевич. — Авось когда-нибудь и пригодятся! Кстати, а когда ты в отъезде… Кто голубями занимается?

— Пацанов из соседнего дома прошу.

— Не угробят?

— Уже и сами увлеклись. Просили — мол, дядя Клим, если будет возможность — подарите нам парочку на развод! Ну что — уха вроде бы готова? — скрутив с бутыли латунную пробку, Бондарев нацедил в мензурку пятьдесят граммов водки и аккуратно влил в кипящую уху. — Ровно через пять минут снимаем с огня.

— Выпивать под ушицу будем? — поинтересовался старик, глядя искоса.

Выпить перед едой он любил. Любил и в перерывах между едой, и после нее тоже.

— Я с утра не пью.

— Ты и по вечерам не так часто выпиваешь… как некоторые, — кивнул Василий Прокофьевич.

— Работа, — отстраненно прокомментировал Бондарев. — Можно выпивать до работы, после работы, даже на работе… Но только не вместо работы!

— Ты же типа как на пенсии! — напомнил голубятник. — Как там у вас выслуга шла… Год за три, кажется? Или ты… опять в свои «органы» поступил?

Клим не успел ответить — совсем рядом послышался звук автомобильного двигателя, и из-за кустарника медленно выплыл черный мерседосовский джип «гелендваген» с российским триколором на номере и двухцветной проблесковой мигалкой на крыше.

Джип, неуловимо напоминающий люксовый катафалк, ехал по берегу медленно и вальяжно, покачиваясь на ухабах.

— Не по твою душу? — спросил Василий Прокофьевич, глядя, как «гелендваген» останавливается у калитки.

— Вроде бы…

Водитель, как и положено по инструкции, остался в салоне, не выключая двигатель. А вот единственный пассажир — молодой мужчина с подчеркнуто неприметной физиономией — сразу направился к Бондареву.

— Клим Владимирович, — уважительно обратился он, протягивая пакет с грифом администрации президента, запечатанный пятью сургучными гербовыми печатями. — Это вам. Распишитесь вот тут… на конверте. Конверт, пожалуйста, верните, а письмо уничтожьте.

Сломав хрупкий сургуч, Бондарев зашелестел бумагой. При этом лицо его оставалось совершенно безучастным.

Убедившись, что адресат прочитал письмо, посыльной из «гелендвагена» протянул золотой «ронсон»:

— По инструкции, письмо должно быть сожжено сразу по прочтении.

— Я знаю.

Смяв бумагу, Клим бросил ее в огонь под закопченным котелком.

— Мне приказано доставить вас как можно быстрее. Вертолет уже ждет вас в Приозерске.

— Может, вы дадите мне позавртакать? — вежливо осведомился Бондарев.

— И ты, сынок, с нами позавтракай. И водителя своего позови! — улыбнулся Василий Прокофьевич с радушием деревенского дедушки, угощающего приехавшего из города внука.

— Спасибо, — офицер ФСО улыбнулся с казенной вежливостью, насколько это позволяла ситуация. — Но и я, и мой водитель на службе. А вы, Клим Владимирович, позавтракаете в вертолете. Извините, но кроме сухпайка ничего предложить не можем.

Сборы, если складывание рыбацких снастей можно назвать сборами, заняли не более пяти минут. Бондарев направился к джипу.

— Обожди! — Василий Прокофьевич зашел в домик, но уже спустя минуту вернулся со старомодным китайским термосом в руках. — Дай-ка я ушицы тебе на дорожку отолью.

Клим отмахнулся.

— Пусть вам останется!

— Да тут казанок на десять литров! Куда мне столько? — сняв пробку с горлышка термоса, старик принялся вливать внутрь уху, старательно выуживая самые аппетитные куски рыбы. — А то обидно даже — столько рыбы наловил, и не попробуешь!

— Да зачем так много?

— Ну, если сам все не съешь — его угостишь… — мягко улыбнулся старик. — Если он, конечно, меня еще помнит.

— Он про всех и про все помнит и никому ничего не забывает, — многозначительно сообщил офицер охраны президента, предупредительно открывая дверь джипа перед Бондаревым. — Ни хорошего, ни плохого…

* * *

Небольшой вертолетик подобно гигантской стрекозе скользил над Среднерусской возвышенностью. Внизу проплывали темные хвойные леса, и тронутые осенью лиственные перелески выглядели с высоты, словно беличий воротник на зеленом пальто. Озера блестели, как новые монетки. Солнце дробилось во вращающихся винтах. Пилот сосредоточенно сжимал штурвал. Штурман то и дело поглядывал в летный планшет.

— Кстати, а как там полковник Сигов? — поинтересовался Клим у посыльного офицера ФСО.

Тот отвернулся к иллюминатору.

— Три дня назад погиб при исполнении.

— Да-а? Что-то серьезное?

— Не знаю подробностей, — вздохнул офицер, однако по его интонациям Бондарев безошибочно определил, что все ему отлично известно, и лишь служебные инструкции запрещают распространяться на эту тему.

Несомненно, смерть заместителя начальника президентской охраны и стала причиной, чтобы выдернуть Клима с Ладожского озера. Впрочем, могли быть и иные причины…

В свой частный домик на юге Москвы, в Коломенском, Бондарев прибыл только к обеду. Оставив термос в прихожей, чтобы не забыть, он споро переоделся — появляться в Кремле в перемазанной рыбьей чешуей брезентовой штормовке и высоких рыбацких бахилах не представлялось возможным.

Уже выходя из кабинета, он по привычке взглянул на одну из многочисленных фотографий на стене.

Двое мальчишек с простенькими самодельными удочками сидели на парапете Невы. Первый, в котором безошибочно угадывался Бондарев в детстве, сосредоточенно смотрел на трехлитровую банку с живыми рыбками. Второй, выглядевший не по годам серьезно, и был тем самым человеком, к которому хозяин дома теперь отправлялся в Кремль. Постояв перед снимком с минуту, Бондарев направился к машине с российским триколором на номере.

— Клим Владимирович, неужели вы с этим термосом в кабинет к самому президенту пойдете? — недоуменно спросил сопровождающий офицер. — Извините… Но это нельзя!

— Мне — можно, — успокоил Бондарев.

* * *

Профессиональная пьянка телевизионщиков так называемого «кремлевского пула» проходит не столь помпезно, как можно это представить. Никто не возглашает здравниц за главу государства, никто не толкает пафосных речей… Да и о работе вспоминать за бутылкой также не принято.

Пили в небольшом ресторанчике неподалеку от Останкинcкого телецентра. Уютный зальчик тонул во влажном полумраке, и матовый свет свисающих с потолка абажуров выхватывал из полутьмы столики с сидящими вокруг них посетителями. На низкой столешнице, в зыбком овале электрического света, завлекающе блестел хрусталь рюмок, громоздились разнокалиберные блюда с закусками, и огромная водочная бутылка навевала ассоциации с останкинской телебашней — как силуэтом, так и размерами.

Повод для пьянки был серьезный: сегодня утром съемочной группе аналитической программы «Резонанс» было объявлено, что она отправляется в долговременную служебную командировку. Телевизионщики должны были несколько недель сопровождать президента в железнодорожной поездке по стране, фиксируя важные и не очень важные встречи главы государства.

— Никогда еще не был в президентском поезде, — признался бородатый, как Фидель Кастро, оператор Виталик. — Интересно, а какой у них там вагон-ресторан?

Как и многие люди его профессии, Виталик любил выпить.

— Это же почти три недели в вагоне! И одни и те же рожи вокруг! — засокрушалась Тамара Белкина, бессменная ведущая «Резонанса». — Тут в студии волком воешь оттого, что постоянно в четырех стенах. Так и клаустрофобию недолго заработать!

— Ладно, — телевизионный режиссер бережно разлил водку по рюмкам. — У нас на телевидении и других фобий хватает. И не только на телевидении… Так что выпьем за то, чтобы их было поменьше. Ну, и за удачную поездку, само собой.

Хотя Тамара и любила выпивать не меньше оператора Виталика, особого удовольствия от спиртного на этот раз она не ощущала. То ли устала за последние дни, то ли нехорошие предчувствия ее одолевали…

— Не нравится мне эта поездка, — процедила она. — Я вообще не понимаю — а зачем нашему презику она понадобилась? На третий срок он баллотироваться не будет, пиар особо не нужен… Что тогда?

— Может, именно во время поездки он и объявит, кто станет наследником? — прикинул Виталик. — Так сказать — во время непринужденного общения с широкими народными массами…

— Но-но, — пресек крамолу режиссер. — Согласно Конституции, выборы главы государства у нас открытые, тайные и прямые. И о престолонаследии в главном документе вообще ничего не сказано!

В углу, над барной стойкой, бубнил телевизор. Бармен лениво щелкал пультом и, пробежавшись по каналам, остановился на новостийной программе конкурирующей «кнопки».

На экране появилась вполне официозная картинка: Северный Кавказ, армейские учения. Несколько десятков танков в противокумулятивной броне с угрюмым урчанием ползли на позиции условного противника. Снаряды неукоснительно поражали цели с первых же выстрелов. Крупный план зафиксировал картинно мужественного генерала, припавшего к стереотрубам. Оторвавшись от оптики, он взглянул в камеру и, выпятив грудь на манер маршала Жукова, выдохнул длинную фразу про высочайшую боеготовность вверенного ему округа.

— Генерал-лейтенант Николай Муравьев, — прокомментировал оператор. — Два года назад хотел у меня камеру разбить. Пьяный был.

— Он или ты? — осведомился режиссер.

— Я на работе не пью! — обиделся Виталик.

— …многие века великая Россия сплачивала вокруг себя соседские народности, — вещал Муравьев. — И теперь, в трудные времена, единство армии и народа…

— …что-то по-умняку зарядил, — скривилась Белкина.

— Да, — вздохнул режиссер. — Непонятно только, кто и зачем его раскручивает в СМИ…

— Может, просто так? — Виталик подозвал официантку, чтобы заказать еще бутыль спиртного.

— У нас в Останкино никогда ничего просто так не делается! — справедливо напомнила Тамара.

Следующий сюжет и вовсе поверг съемочную группу «Резонанса» в уныние. На этот раз героем новостийного репортажа стал скандально известный Артур Карташов. Стоя у ворот Генеральной Прокуратуры на Большой Дмитровке, он комментировал амнистию своих боевиков, объявленную совершенно неожиданно сегодня утром.

— Таким образом, диктатура закона в России действительно существует, — резюмировал Карташов. — А это все потому, что преступный правящий режим боится народного гнева!

— Каковы ваши ближайшие политические планы? — вежливо поинтересовалась корреспондентка.

— Вернуться к политической деятельности. И притом — к самой активной, — Карташов кивнул в сторону пикета сторонников, стоявших на тротуаре с портретами Сталина, Мао, Берии и Че Гевары. — Преступный режим сам толкает нас к этому. К сожалению, инородцы и иноверцы медленно и неотвратимо захватывают в России власть. Это — ползучий переворот. Россия — для русских!

— Д-да… — снова вздохнул режиссер. — «Россия для русских» — это гражданская война и кровавый распад Федерации… Интересно, а почему это его боевиков так неожиданно амнистировали? Не просто же так!

И лишь Виталик не принимал участия в общем диспуте. Сидя за столом, он то и дело крутил головой в поисках официантки — предыдущая бутыль водки закончилась, а выпить хотелось. Острое состояние недопитости окончательно овладело оператором. Он зажмурился, чтобы не видеть опостылевшую телевизионную картинку, а когда открыл глаза, перед ним стоял мужчина с подчеркнуто невыразительной внешностью. И хотя оператор видел его лишь несколько раз, он все-таки признал в нем офицера Центра общественных связей ФСО.

— А я вас в Останкино ищу, — улыбнулся офицер. — Вы что — телефоны поотключали?

— Что-то случилась? — Тамара действительно отключила мобильник, потому как очень не любила, когда официальные лица тревожили ее в неофициальное время.

— Случилось, — с доброй чекистской усмешкой подтвердил гость. — С вещами на выход!

— То есть? — режиссер тревожно приподнялся из-за стола.

— Мне приказано срочно доставить вас в спецгостиницу. Президентский поезд отправляется завтра в восемь утра. Ожидать вас никто не будет. Утренние московские пробки, всякие форс-мажоры… да и состояние может быть не располагающим к раннему подъему.

— А аппаратура? — напомнил Виталик. — Там же на два микроавтобуса!

— Уже все доставлено, — корректно молвил офицер. — Так что расплачивайтесь и идите на улицу. Брать с собой спиртное категорически запрещено.

— А пиво наутро можно взять? Без пива я умру!.. — нашелся оператор, однако сотрудник Федеральной Службы Охраны показательно проигнорировал его вопрос.

— Машина ждет вас у входа. После долговременной служебной командировки вас всех обязательно доставят по домам, — добавил офицер и улыбнулся старой чекистской шутке.

В спецгостинице Тамара Белкина спала плохо. То ли потому, что всегда не могла сразу заснуть новом месте, то ли потому, что недопила свою норму. Заснула она лишь к утру. Ей снились сюрреалистические попугаи, порхающие с ветки на ветку у кремлевской стены в районе Александровского сада. Во сне телеведущая ласково убеждала их, что Че Гевара — это иноверец и инородец, а ей самой совершенно нечего делать в железнодорожной поездке по стране, на что самый наглый попугай клюнул ее в голову и прокричал голосом генерала Муравьева: «Продали Россию!..»

* * *

Каждый местечковый фюрер мнит себя спасителем человечества или, как минимум, своей многострадальной родины. Артур Карташов также считал себя спасителем, однако мысли этой старался не озвучивать — даже среди ближнего окружения. Тем более, что слова о его мессианской и богоносной роли то и дело проскальзывали в лексиконе этого самого окружения.

Огромный бетонный бункер в цоколе жилого дома невольно воскрешал в памяти военную кинохронику «Падение Берлина». Правда, вместо свастик и рунических эмблем «SS» стены украшали обтрепанные плакаты эпохи культа личности, хоругви с Георгием Победоносцем и кумачовые растяжки с надписями, клеймящими позором американский империализм. Особое внимание обращала на себя карта «Нового Третьего Рима», в которой территория РФ простиралась от Гибралтара до Сингапура. Несомненно, таковой Артур Карташов видел подданное ему государство в обозримом будущем.

Сидя за столом, устланным бордовым плюшем, он шелестел клавишами ноутбука — просматривал электронную почту, каковой, как всегда, было немало. За этим занятием и застала его Нина Чайка — мужеподобная женщина неопределенного возраста, с немытой коротко стриженной головой и нервным взглядом. Короткая скрипучая кожанка сглаживала и без того плоскую грудь, навевая подсознательные мысли о бронепоездах и комиссарах в пыльных шлемах.

— Товарищ Артур, — дождавшись, когда Карташов закончит чтение, Чайка по-мужски откашлялась в кулак и, подойдя к столу по алой ковровой дорожке, продолжила с дружелюбной укоризной: — Вы слишком много работаете и совершенно не заботитесь о своем здоровье. Западные компьютеры очень вредны для глаз. Если не вы — кто будет спасать нашу многострадальную родину?

— Раньше думай о Родине, а потом — о себе, — цитатой из комсомольской песни 70-х ответил Карташов. — Ты откуда приехала?

— Из Подольска.

— Что там?

— Наша первичная ячейка совершила налет на пункт сдачи стеклотары.

— Зачем? Это же не гастроном…

— Пустые бутыли незаменимы для приготовления «коктейля Молотова». Который, в свою очередь, пригодится нам для борьбы с империалистами.

— А что в Наро-Фоминске?

— Амнистированные преступным режимом соратники приступили к агитации населения. Пока — мирными средствами.

— Что у серпуховских ребят?

— Готовятся к нападению на «МакДональдс». Хватит кормить русский народ американской жвачкой!

Карташов устало взглянул на Чайку. Несмотря на показательную преданность, эта соратница всегда вызывала у него смутную тревогу. То ли слишком трескучими фразами, напоминающими передовицы «Правды» конца тридцатых, то ли безумным взглядом темных глаз.

Ситуация, тем не менее, требовала адекватного ответа. Возвысившись над столом, Карташов продемонстрировал полувоенный френч наподобие тех, которые так любили советские вожди в тридцатые годы. После чего произнес несколько фраз о будущем России и собственной мессианской роли в ее истории.

Глаза Чайки увлажнились. Карташов на всякий случай отодвинулся от нее подальше.

— Кстати, товарищ Артур, а что вы думаете по поводу амнистии наших ребят? — осторожно спросила соратница. — Не кажется ли вам, что это — какая-то хорошо продуманная провокация? Нельзя недооценивать врагов…

— Преступный режим на своей шкуре почувствовал нашу силу, вот и решил предложить мировую, — привычно отмахнулся «товарищ Артур», понимая, впрочем, что здесь действительно что-то не так.

— Может, нашим соратникам, особенно молодым и горячим, стоит перейти на нелегальное положение?

— Не думаю. Пока — нет, — механически ответил Карташов, продолжая просматривать на ноутбуке полученную почту.

И тут внимание его привлекло одно из писем. Это был не рекламный спам и не послание соратников, по своей однотипности мало чем отличающееся от спама. Отправитель, не пожелавший назваться своим настоящим именем, прислал сканированную копию его агентурного досье из советского еще КГБ. Конечно, это было не все досье на Карташова, а лишь обязательство о добровольном сотрудничестве с «органами» под агентурным псевдонимом «Троцкий».

— Поддержка народных масс ширится с каждым днем! — счастливо выкрикнула Чайка и скосила глаз на монитор, силясь рассмотреть картинку.

Карташов захлопнул ноутбук.

— У меня действительно болят глаза от компьютера. Извини, Нина, мне надо побыть одному.

Закрыв за соратницей бронированную дверь бункера, Карташов прошел в комнату отдыха, оборудованную за неприметной панелью. Улегшись на кушетку, он долго соображал, какого черта спецслужбам вновь понадобились его услуги. Ведь ге-бе не напоминали о себе аж с начала девяностых.

Мелодичный зуммер мобильника прервал размышления. Карташов взглянул на табло — номер не определился.

— Алло…

— Здравствуйте, Артур Николаевич, — с безукоризненной вежливостью молвила трубка. — Как поживаете? Как здоровье?

— Кто вы такой?

— Я представляю людей, от которых зависит ваша дальнейшая карьера. А, может быть, и нечто большее, — невозмутимо ответствовал неизвестный.

У обитателя бункера парализовало речевой аппарат: отвечать хамски означало признать свое поражение уже в дебюте беседы, отвечать вежливо — признать унизительную зависимость от неизвестного наглеца.

— Что вам надо? — сдавленно спросил Карташов после недолгой паузы.

— Не хотели бы с нами встретиться?

— Зачем?

— Переговорить.

— О чем?

— О вашем будущем, например. Кстати, вы получили наше письмо по электронной почте?

— Я каждый день получаю сотни писем! — Карташов сделал вид, что не понимает, о чем идет речь.

— Но на наше письмо вы не могли не обратить внимания… Или вы действительно считаете, что у нас нет обоюдоинтересных тем для беседы?

— А если я откажусь?

— То очень скоро об этом пожалеете, — ответил звонивший со скрытой угрозой.

— Эт-то еще почему?

— Потому что теперь у нас достаточно возможностей решить вашу дальнейшую судьбу, — с ледяной учтивостью гангстера отрезал говоривший. — Так вы согласны на встречу?

— Согласен.

— Через полчаса ждите во дворе за гастрономом, напротив вашего бункера. За вами подъедут. И никому не рассказывайте о нашем звонке — это в ваших же интересах! — Короткие гудки известили об окончании разговора.

Полчаса, прошедшие в ожидании встречи, показались Карташову сутками. Хотелось сосредоточиться, прикинуть возможные варианты предстоящего разговора и отыскать собственные контраргументы, однако текущие партийные дела не позволили собраться с мыслями. Телефоны звонили с особой настырностью, факс гнал бесчисленные сообщения, как телеграф на картине «Ленин в Смольном», а соратники — бледные юноши со взорами горящими — одолевали бестолковыми расспросами о текущем моменте.

— У меня конспиративная встреча с моими соратниками! — объявил Карташов, нисколько при этом не соврав и, ни с кем не прощаясь, скользнул за бронированную дверь бункера.

Черная «Волга» уже стояла у условленного места. Рядом с открытой дверью переминался с ноги на ногу румяный седоватый дедок — бывший лубянский следователь Карташова, крутивший его в середине семидесятых. Судя по слишком вольным манерам, теперь он наверняка был на пенсии.

— Ну, здравствуйте, Артур Николаевич! — душевно улыбнувшись, следователь сделал приглашающий жест. — Садитесь.

— Один раз вы меня уже посадили, — хмуро напомнил Карташов.

— И тем самым способствовал появлению вашего политического капитала, — прозвучало вполне справедливое напоминание.

Всю дорогу Карташов молчал — хмуро поглядывал в окно, прикидывая, куда его везут — на Лубянку или в одну из конспиративных квартир ФСБ, разбросанных по всему городу. Когда «Волга» выехала за МКАД, он приуныл; везли за город, и это означало, что разговор будет долгим и важным.

Конечным пунктом путешествия стал какой-то огромный хозяйственный комплекс, судя по глухому трехметровому забору, многочисленным камерам наружного наблюдения и неулыбчивым охранникам с протокольными физиономиями — то ли кремлевский, то ли гебешный.

— Ведите себя хорошо, — ласково попросил бывший следователь и добавил совсем доверительно: — Знаете, это я вам послал сегодня то самое электронное письмо.

— Чтобы меня шантажировать?

— Если бы я действительно хотел вас шантажировать, я бы потребовал с вас денег. А то, мол, занесу в редакцию какой-нибудь бульварной газетенки из числа тех, что у метро продаются.

— Зачем же было посылать?

— Просто так. О таких вещах иногда стоит напоминать, — улыбнулся дедок, выходя из машины.

«Волга» неторопливо вкатила за ворота. Карташов сосредоточенно смотрел в затылок водителю, стараясь понять, чего ждать впереди. Безукоризненно выбритый затылок не выражал никаких эмоций. Когда машина подъехала к небольшому нарядному домику под черепичной крышей, водитель сказал негромко:

— Мобильник отдайте, — и протянул ладонь.

Розовощекий здоровяк, встретивший Карташова на пороге, отрекомендовался эфэсбешным генералом Юрием Подобедовым. Впрочем, он не нуждался в представлении — гость несколько раз видел его в официальной кремлевской хронике. А вот невзрачный тип с бегающими глазками, сидевший в каминной зале, оказался птицей куда более высокого полета. Это был Алексей Кечинов — высокопоставленный функционер администрации Президента.

— Присаживайтесь, — нервно бросил Кечинов. — Надеюсь, вы догадываетесь, для чего мы вас сюда вызвали?

— Вызывают обычно повесткой, — напомнил Карташов агрессивно.

— За этим не заржавеет… если потребуется, — улыбнулся гебешник. — Но мы решили пойти вам навстречу и побеседовать по-дружески. Доверительная человеческая беседа — она надежней. Зачем создавать всю эту шумиху, ненужную рекламу…

— …и способствовать росту моей популярности? Создавать политический капитал? — ядовито напомнил Карташов.

— Послушайте, вы, — резко оборвал функционер администрации президента. — У меня мало времени, чтобы устраивать никому не нужные диспуты. Как вы думаете — почему мы вас с вашей шпаной еще терпим? Почему мы вообще не замочили вас на этапе становления? Почему позволили вам отсидеть срок в относительно комфортных условиях?

— Потому что на нашей стороне правда!

— Да ладно, не на митинге… — скривился Подобедов. — Вы нужны, чтобы вашим именем Запад пугать. Мол, не нравятся теперешние порядки? Не выдаете бонусов теперешней власти? Тогда придут подобные вам фюреры… и тогда уж точно поплачете.

— Каждый разгромленный вами «МакДональдс», каждый всплеск антизападной и антиамериканской истерии — это причина для поддержки Западом и Соединенными Штатами того самого «преступного режима», о котором вы ежедневно распинаетесь в своем бункере перед всеми этими… экзальтированными недоумками! — объяснил очевидное Кечинов.

— Вы же Франкенштейн… Крошка Цахес, в нашей чекистской лаборатории выведенный! — добавил Подобедов не менее очевидное.

— Вы вызвали меня сюда, чтобы это сообщить?

— Чтобы предложить вам и дальше сотрудничать, — сказал, как отрезал, чекист.

— А если я откажусь?

— Не откажетесь, — уверенно закивал функционер администрации президента. — В противном случае ваш бывший следователь сольет вас во все места, куда только сумеет. И про платное сотрудничество со спецслужбами, и про все остальное.

— Подам в суд за клевету.

— Правильно. На него и подадите. А он к силовым структурам никакого отношения не имеет, — напомнил Подобедов. — Ваш бывший следак восемь лет как уже на пенсии. Вот и судитесь с ним как частное лицо с частным лицом. Теперь все понятно?

Только теперь Карташов понял, для чего в дебюте понадобилось и электронное письмо, и телефонный звонок, и отставной следователь.

— Короче, вы человек неглупый, — неожиданно похвалил гебешник. — Будете нас слушаться — все будет хорошо. И вам, и нам.

— Скажите, агент Троцкий, вы действительно любите Россию? — внезапно спросил Кечинов.

— Ну да. То есть люблю. Жить без нее не могу…

— Именно потому вы в семидесятые годы сбежали сперва в Штаты, а потом во Францию?

— Ненавижу Америку! — скрипнул зубами Карташов.

— Это к нашей беседе не относится, — отрезал Кечинов. — Итак, рисую картинку. Предположим, через несколько месяцев в России начинается революция…

— Конечно, инспирированная из-за границы?

— Нами, — обрезал Подобедов. — Нами и инспирированная. Так называемые революционеры устраивают в больших городах образцово-показательные погромы, сжигают машины, бьют всех, у кого рожа нерусская. После чего один генерал… эдакий слуга царю, отец солдатам, эту заразу изничтожает на корню.

— Вам и отводится роль лидера революции. Ваши молодчики и к погромам привычные, а главное — штат боевиков уже готовый. И учить особо не надо, — Кечинов говорил о будущем путче как о почти свершившемся факте, нимало не интересуясь мнением предполагаемого вождя.

— А ваши придворные журналисты объявят населению, что революцию нам экспортируют империалисты США? — уныло вздохнул Карташов; он уже понял если не все, то многое.

— Именно так. Найдем каких-нибудь заокеанских антиглобалистов, лесбиянок и педерастов, которые и организуют вам интернациональную помощь, каковую наше телевидение и засветит перед электоратом крупным планом, — приязненно улыбнулся Подобедов. — Так что придется вам Америку полюбить. Хотя бы на какое-то время.

— А что будет потом?

— Когда?

— Ну, когда этот ваш герой-генерал разгромит наше движение?

— Вас интересует, что ожидает именно вас?

— Вот именно. Показательный процесс, репрессии и Колыма?

— Ни в коем случае.

— А что тогда? Звание Героя России?

— Для всех своих соратников вы геройски погибнете. Предлагаю погибнуть под красным знаменем на баррикадах… Где-нибудь на Пресне, — улыбнулся Кечинов. — Так будет пафосно и трагично, с историческими параллелями и аллюзиями.

— Но на самом-то деле вы останетесь живы. Небольшая пластическая операция, хороший счет в «Американ бэнкс»… И выбор любого места жительства по вашему усмотрению. Подальше от России, — добавил Подобедов.

— А что будет с моими соратниками?

— Большинством придется пожертвовать. Врагам народа, хулиганам, погромщикам и предателям Родины, финансируемым из-за океана, никакой пощады не будет, — пояснил функционер президентской администрации. — Вы же сами говорили, что ваши боевики — пешки в политической борьбе?

— Так вы согласны? — для проформы спросил Подобедов, подводя черту; впрочем, этот вопрос был излишним.

— А как же ваш генерал… будет со мной бороться?

— Как, как… подавлять, усмирять, наводить конституционный строй в стране… поганой метлой вычищать скверну, железной рукой наводить порядок… — пояснил Кечинов очень серьезно.

— Но… действующий президент? Он что… тоже в курсе?

— А вот это вас не касается, — Подобедов нехорошо сощурился на гостя. — Ваше дело маленькое. Во-первых, регулярно получать деньги из одного американского фонда, который наши люди по ту сторону океана уже организовали. Черные рубашки, хоругви, повязки со свастиками…

— Не говоря уже о пиве и оружии, — заверил Кечинов.

— И никакой самодеятельности, никакой самостоятельности, — серьезно добавил чекист. — Все свои действия вы обязаны координировать с нами.

— Впрочем, я не исключаю, что некоторые моменты будем координировать и с генералом.

С минуту Карташов молчал. Ситуация была безвыходной. Эти упыри просчитали абсолютно все. А это, в свою очередь, означало: их придется слушаться.

— Какие гарантии? — мрачно спросил он.

— О том, что мы действительно дадим вам возможность свалить из России? — догадался Кечинов.

— Вот именно.

— Естественно, никаких, — подхватил Подобедов. — Гарантии, как писали классики, дает только Госстрах.

— Вы и есть наш российский Госужас, — сказал Карташов.

— Ладно, Троцкий, не бзди, — с неожиданной фамильярностью прервал Кечинов и, достав из стоявшего в кресле портфеля папку, зашелестел бумагами. — Мы все предусмотрели. Вот это, — он протянул гостю пачку фотографий, — твоя будущая вилла в Мексике, на море. Вот это, — на стол легла пластиковая карточка «Американ экспресс», — деньги на личные расходы. До конца жизни хватит. Легендирован ты будешь, как «новый русский», отошедший от дел и решивший посвятить остаток жизни исключительно отдыху под южными звездами, в ритмах румбы и самбы. Документы также за нами. Мы ребята честные, могли бы с тебя и расписочку потребовать. Держи!

Фотоснимки виллы на берегу Мексиканского залива могли бы впечатлить даже удачливого олигарха — обладателя роскошного особняка на Рублевке. Вилла эта напоминала скорей дворец какого-нибудь латиноамериканского диктатора — как колониальной архитектурой, так и размерами. В одних только флигелях можно было разместить как минимум батальон.

— Ну как — нравится? — подмигнул Кечинов.

— А своего агента с ледорубом потом не пришлете? — скривился «агент Троцкий».

— Не пришлем, — успокоил Подобедов. — Если будешь послушным и языком мести понапрасну не станешь.

Глава 3

— Многие считают меня святым с нимбом и крылышками, многие — дьяволом с рогами и копытами, но почти никто — человеком, — доверительно сообщил Бондареву президент и, открыв термос, с удовольствием понюхал уху, переданную старым василеостровским соседом Василием Прокофьевичем. — Все-таки приятно, что есть еще люди, которые воспринимают меня не только как главу государства, а как знакомого по двору, друга детства или…

— …любителя рыбалки, — подхватил Бондарев. — Ничего — закончится твой второй президентский срок — уйдешь на пенсию, будем опять вместе рыбу ловить.

Кремлевский кабинет главы государства, хорошо известный российскому электорату по телевизионному официозу, выглядел куда более уютным, чем на экранах. Мягкий свет плафонов поглощался дубовыми панелями. Российский триколор в углу ниспадал приятными складками. Роскошный рабочий стол со стоящим на нем термосом выглядел не начальственно, но домашне.

Налив уху в глубокую отвинчивающуюся крышку, президент сделал несколько глотков.

— Узнаю руку мастера. Тройная. Ты варил?

— Как обычно, — кивнул Клим. — Не слишком ли острая?

— Ты всегда не жалел перца. Кстати, а как там Василий Прокофьевич? По-прежнему своими почтовыми голубями занимается?

— И некоторых бывших соседей по Васильевскому также агитирует этим заняться. У меня в Коломенском уже с полдюжины этих птиц живет, — дождавшись, когда собеседник насладится ухой, Бондарев прищурился: — Зачем я тебе на этот раз потребовался?

— О том, что я планирую большую поездку по стране, ты, наверное, слышал.

— По телевизору анонсировали. Предлагаешь тебя сопровождать?

— Ты ведь Россию знаешь получше меня, — польстил президент. — Как рыбак, почти всю изъездил. Ладно, Клим, это шутка… А если серьезно — у меня тут какие-то странные вещи начинаются.

Рассказ главы государства о загадочной гибели полковника Сигова на провинциальной сортировочной станции был краток, но предельно информативен.

— А вот официальное заключение, — достав из ящика палисандрового стола объемистую папку, президент протянул ее собеседнику.

— Хм. «Фатальное стечение обстоятельств». «Несчастный случай»… — Бондарев зашелестел страницами. — Так-так-так… А кто руководил расследованием? Генерал Подобедов. Ясно.

— Я знаю, что ты его не любишь.

— Меня тоже многие не любят. Половина твоей администрации, например. Ревнуют, наверное, — равнодушно сообщил Клим. — А Подобедов, как я понял, вместе с руководством ФСО подбирал тебе штат новых охранников взамен погибших. Кстати, я хотел бы посмотреть их личные дела.

— Я распоряжусь, чтобы тебя сегодня же ознакомили, — кивнул президент. — Хотя люди там проверенные-перепроверенные. Да и профи… Скажи честно: что ты обо всем этом думаешь? Неужели действительно «стечение обстоятельств»?

Бондарев аккуратно захлопнул папку.

— Пока ничего не думаю. Но, учитывая, что твое предполагаемое отсутствие в Москве растянется почти на три недели, могу напомнить: государственные перевороты в Советском еще Союзе совершались именно в момент отсутствия в столице главы государства. Хрущев и Горбачев, как ты помнишь, во время своего смещения отдыхали на море. А перед этим у обоих поменяли охрану. Может быть дворцовый переворот, может быть уличный… да какой угодно! Недовольные всегда найдутся. Люди, потерявшие власть и деньги. Люди, не имевшие власти и денег, но страстно желающие их получить. Люди, боящиеся потерять и то, и другое. — Бондарев говорил, будто гвозди в доску вбивал. — Любому перевороту предшествует заговор, ты это и сам знаешь. А ведь заговор — это не свеча на столе, шифровка, зашитая в подкладку пальто и театральная клятва на шпаге… Заговор — это взаимное доверие людей, которые стремятся к одной и той же цели.

— И ты видишь какие-нибудь симптомы заговора?

— Нет. Но я всегда помню о старой истине: предают только свои, близкие. Кто организовал заговор против Цезаря? Его любимец Брут. Кто заказал убийство русского царя Павла? Родной сын Александр… Ладно. Значит, отправляемся завтра?

— В восемь утра. За тобой пришлют машину в Коломенское. Или тут переночуешь…

— Лучше дома. Мне еще кое-какие вещи надо собрать и кое-куда съездить. Кстати, а в каком качестве я буду тебя сопровождать?

— А в каком бы ты сам хотел?

— Лучше всего — коменданта президентского спецпоезда, — прикинул Клим. — Во-первых, это дает мне вполне официальный статус, во-вторых — как пассажир, ты формально обязан будешь меня слушаться. Не говоря уже о многих других…

— А в-третьих, ты хочешь, чтобы я об этом срочно и во всеуслышание объявил тем, кого ты так не любишь? Например — Подобедову? — догадался президент.

— Вот именно. Только вот во всеуслышание не стоит. Так, между прочим. Мол, коменданта поезда, которого тебе ФСО так тщательно подобрало, ты отстраняешь от функциональных обязанностей без объяснения причин. И назначаешь на его место меня. При этом я получаю полномочия достаточные, чтобы в поезде меня слушались. Возражения о том, что мне, якобы, необходимо время, чтобы ознакомиться с текущими делами и вообще войти в курс, не принимаются. У меня ведь и заместители будут из этих, новых… Я прав?

— Конечно.

— Посмотрим, как он… и не только он на это отреагирует.

— У него мало времени, чтобы реагировать, — президенту явно не нравилась подозрительность собеседника.

— На это я и рассчитываю.

* * *

Резкий взмах теннисной ракетки — и резиновый мячик, описав правильный полукруг, опустился в так называемой «мертвой зоне», недосягаемой для соперника.

— Коварный ты, однако… — генерал Подобедов недовольно утер лоб и, шагнув к сетке, протянул руку Кечинову. — Партия. Вынужден признать свой проигрыш.

— Ничего, ты еще свое выиграешь.

— Поле непривычное, — эфэсбешник во вздохом отложил ракетку. — Мне больше нравятся гудроновые поля — отскок мяча другой.

— Настоящий чекист должен уметь играть на любом поле, — незлобно подначил Кечинов.

— Это ты тут день-деньской торчишь… Еще со времен Бориса Николаевича. Небось, скоро Андре Агасси на обе лопатки положишь.

— Я бы предпочел разложить на корте Анну… Ладно, давай о наших делах…

Очередная встреча заговорщиков состоялась в закрытом спортивном клубе. И не только любовь к теннису стала тому причиной. Как узнал Подобедов, территория теннисных кортов не контролировалась микрофонами и видеокамерами, что, в свою очередь, настраивало на откровенный разговор.

А поговорить было о чем.

Полтора часа назад влиятельному лубянскому деятелю сообщили, что комендант президентского поезда без объяснения отстранен от своих обязанностей, а на его место назначен некий офицер запаса ФСБ Клим Владимирович Бондарев. Кандидатура была предложена самим президентом. Как то ни странно, но Подобедов при всех его фантастических информационных возможностях располагал об этом человеке лишь минимумом информации. Ему было известно, что он — друг детства нынешнего главы государства, пользующийся неограниченным его доверием. Он знал, что президент не раз обращался к Бондареву в самые критические моменты и что этот загадочный Клим всегда оправдывал возлагаемые на него надежды. Однако личное дело этого офицера каким-то загадочным образом исчезло из 16-го Главупра Лубянки, да и коллег, служивших с ним, почему-то не нашлось…

Судя по всему, главе государства гибель полковника Сигова показалась весьма подозрительной. Видимо, потому он и решил пригласить в поездку одного из самых проверенных людей.

Обо всем этом Подобедов и сообщил Кечинову во время теннисного поединка. И теперь, когда партия была сыграна, ожидал окончательного решения.

— Думаешь, он что-то заподозрил?

— Не тот он человек, чтобы вот так вот, без особых причин, менять людей из своей охраны.

— Так ведь комендант поезда — это твоя креатура! — напомнил Кечинов.

— Вот и я о том же…

— А кто этот Бондарев? Что он из себя представляет? Почему такое безграничное доверие?

— Ничего не знаю. Его личное дело уничтожено. В архивах — совершенно никаких следов, сам проверял. Даже я — и то не могу понять, кто и за что ему пенсию платит. Кстати, президент затребовал у начальника ФСО личные дела вновь принятых… Ну, на место Сигова и его людей. Как я понял — для этого самого Клима. Леша, надо думать, надо шевелиться, — с напором произнес Подобедов, скосив взгляд на теннисную сетку — теперь она напоминала ему рыбацкий невод, в котором по неосторожности можно и запутаться.

— Думаешь, этот Бондарев сможет нам помешать?

— То, что он нам не помощник, — очевидно.

Кечинов молчал минут пять — размышлял, прикидывая возможные варианты развития событий. Наконец молвил:

— Неплохо бы этого Бондарева в глазах президента скомпрометировать.

— Уже думал. Не успеем. Поезд завтра в восемь утра.

— Тогда… А может, ему тоже какой-нибудь несчастный случай организовать? Ну, как твои люди на железной дороге. Успеешь?

— Об этом я тоже думал. Боюсь, что будет очень подозрительно. Еще Сигов остыть не успел — и тут новый жмур.

— А если организовать ему несчастный случай на глазах множества незаинтересованных очевидцев? И чтобы все в один голос сказали, что это действительно несчастный случай? Мало ли чего… Превышение скорости в автомобильной поездке, переход улицы на запрещающий сигнал светофора, несоблюдение мер безопасности… Главное — чтобы он ничего не заподозрил. Несчастный случай должен быть стопроцентным! Окончательным! Реальным!

— А это — мысль, — почти согласился чекист. — Правда, исполнители должны быть экстра-класса.

— У тебя на Лубянке такие, конечно же, есть.

— Есть. После ликвидации Бондарева этих спецов надо будет представить к высокой правительственной награде. В закрытом списке, как и положено. После чего организовать какую-нибудь автомобильную катастрофу им самим.

* * *

Клим вернулся в Коломенское только после обеда и сразу же приступил к сборам. Бондарев не любил обременять себя ненужными вещами — небольшая дорожная сумка вместила все необходимое для путешествия. Поразмыслив, он решил прихватить с собой парочку почтовых голубей — подарок Василия Прокофьевича. Голуби всегда возвращаются в свою голубятню. Как знать — может, это их качество пригодится и в спецпоезде, нашпигованным электроникой?

Телефонный звонок застал хозяина дома как раз в тот момент, когда он запасался кормом для птиц. Звонившая — судя по голосу, молоденькая девушка, — представилась работницей регистратуры районной поликлиники и сообщила, что Бондареву Климу Владимировичу необходимо срочно пройти флюрографию.

— Или сегодня до восемнадцати нуль-нуль, или завтра с девяти нуль-нуль до четырнадцати тридцати.

Звонок совершенно не вызывал подозрений — как человек, следящий за своим здоровьем, Бондарев каждый год проходил углубленный медосмотр. А на флюрографии он действительно был лишь в прошлом году. Естественно, поход в поликлинику завтра ему не подходил. Пришлось собираться.

Спустя минут двадцать Клим, получив в регистратуре талончик, поднимался на лифте на последний этаж. В рентген-кабинет, как это обычно бывает по вечерам, змеилась очередь. Впрочем, спустя минут пять из-за двери появилась медсестра, объявившая, что желающие пройти флюрографию «на коммерческой основе» могут спуститься в цокольный этаж.

Естественно, Бондарев не преминул воспользоваться предложением. Попасть в цокольный этаж можно было и по лестнице в восемь маршей, однако грузовой лифт значительно сокращал время и расстояние.

Длинный коридор, ведущий к лифту, был почти пуст — лишь на скамейках у дверей скучало несколько старушек, ждущих очереди на прием. Выйдя на площадку лифта, Клим нажал кнопку вызова, и тут же боковым зрением засек молодого санитара, толкающего перед собой операционные носилки на колесиках. Новенький белый халат на его плечах топорщился от избытка крахмала.

— Вот кто мне поможет! — обрадовался санитар и, как показалось Климу — с неискренним энтузиазмом. — Мужик, помоги-ка носилки в лифт затащить!

Взявшись за передние ручки, Бондарев встал спиной к лифту. Сдвоенные створки лифтовой двери с мягким чавком разошлись, и тут Клим почувствовал, ощутил позади себя странный холодок… Тем временем санитар чуть подал каталку на себя и с силой толкнул ее вперед, на Клима. Повинуясь скорее инстинкту самосохранения, чем логике, Бондарев успел отскочить, вильнуть в сторону, и санитар с носилками по инерции влетел в кабину грузового лифта…

Впрочем, никакой кабины и не было. Открывшиеся створки двери обнажили жерло лифтовой шахты с тросами, тяжелыми противовесами и шершавыми бетонными стенами. Мгновение — и со дна шахты донесся жуткий звук падающего тела, перекрываемый металлическим скрежетом разлетающихся носилок.

Все произошло практически мгновенно, однако Бондарев не потерял присутствия духа. Подойдя к открытой двери лифта, он подергал створки и сразу определил, что они надежно заблокированы. Затем скосил глаза на дно шахты. В неясном полумраке смутно различался изломанный силуэт санитара, лежащий на свернувшихся носилках. Несомненно, он был мертв. Затем взглянул вверх. Кабина лифта застряла на пятом этаже.

Все произошедшее выглядело слишком подозрительно и наводило на мысль о неудачном покушении.

Площадка лифта мгновенно набухла толпой любопытствующих и сочувствующих. Остроносая тетка с желтым лицом урологической больной осторожно выглянула в шахту и заголосила:

— Убили, касатика! Убили, родненького!

— Пешком-то в его возрасте надо ходить, — возразил пожилой интеллигент в очках. — Вот я в его время…

— Врача вызовите, врача! — надрывалась беременная молодица. — У кого телефон есть? В «скорую» позвоните!..

Милиция, прибывшая в поликлинику спустя полчаса, констатировала несчастный случай. Техническая экспертиза довольно быстро установила, что в лифте не сработало какое-то реле и что дверь на четвертом этаже открылась по чистой случайности. Никакого злого умысла в этом не просматривалось — разве что халатность техников «Мослифта», не проводивших профилактический осмотр вовремя.

Личность погибшего была установлена сразу же. Как и предполагал Бондарев, это был не местный санитар, а медбрат с подстанции «скорой помощи», которого никто в поликлике никогда прежде не видел. Никаких документов, объясняющих его присутствие тут, обнаружено не было. Каким образом он попал в здание с операционными носилками — также оставалось загадкой. Да и менты почему-то не очень спешили связываться с подстанцией, где работал погибший…

Как бы то ни было, но в восемь вечера Клим вернулся домой. Клетка с почтовыми голубями стояла на каминной полке, как раз под чучелом огромного волжского сома, свисающим с потолка. Собранная дорожная сумка висела на спинке кресла.

— Кажется, ничего не забыл, — вполголоса прикинул Бондарев, вспоминая, что еще может понадобиться в дальнем путешествии. — Жаль только, что флюрографию не прошел. Ничего — придет время, и я вас всех просвечу!..

* * *

Президентский поезд, извиваясь на рельсах гигантской гусеницей, неторопливо катил по равнине. За окнами проплывали низкие шиферные крыши поселков, изумрудные поля и спокойные озерца, в которых поблескивало утреннее солнце.

Бондарев на правах нового коменданта неторопливо обходил вагоны, знакомясь с обстановкой и вникая в суть. Конечно, непростой статус поезда предполагал многочисленные излишества, но увиденное просто поражало воображение. Вагон-холодильник, вагон-кухня, вагон-ресторан, вагон спецсвязи, два вагона охраны, способной на любые подвиги, — и это было далеко не все. Спецпоезд был способен отразить налет штурмовой авиации, передвигаться по любой зараженной местности и, наверное, несколько месяцев автономно просуществовать в условиях глобальной ядерной войны.

В вагоне для прессы расположилась съемочная группа одного из федеральных каналов, способная организовать ежедневные репортажи.

— Здравствуй, Клим, — Тамара Белкина не без кокетства поздоровалась с Бондаревым; несмотря на сложные чувства, которые эти люди испытывали друг к другу благодаря прошлому, они искренне обрадовались встрече.

— Приветствую трубадуров официоза, — кивнул Клим. — Вас вновь позвали для съемок «Хроники дня»?

— Мы просто исполняем свою работу, — ведущая «Резонанса» пригласила Бондарева в свое СВ. — Также, как и ты — свою… Кстати, а в каком качестве ты на этот раз? Шпионить за нами?

— Скорее, не позволять это делать другим, — усевшись на полку, комендант спецпоезда удивленно взглянул на огромные чемоданы, занимавшие едва ли не половину пространства. — Аппаратура, наверное?

— Да нет. Косметика, колготки… Где я в поезде колготки куплю, если порвутся?

— Мне бы твои заботы…

Проводница в идеально отутюженной форме осторожно постучала в дверь.

— Чай? Кофе? Завтрак?

— Кофе, — попросила телевизионщица.

— Я, пожалуй, тоже выпью, — Бондарев взглянул на часы; до обеда у него еще оставалось свободное время.

Утреннее кофепитие с человеком, с детства называющим президента на «ты», — прекрасный повод выяснить последние новости в кулуарах власти. По крайней мере, для профессионального журналиста. Тамара была профессионалкой и потому не преминула использовать этот повод.

— Ты, случайно, не в курсе — почему это в наших СМИ генерала Муравьева так внезапно раскручивают? — спросила она, глядя, как за окнами проплывают нищие среднерусские деревни, обрамленные нарядными березовыми ситцами. — У них там что — других тем нет?

— У них или у вас? — с улыбкой подначил Бондарев.

— К сожалению, журналисты не определяют политику телеканалов, — пояснила Тамара. — Для этого есть руководство «кнопки». Скажут взять интервью у черта — возьмем. Скажут ангелу Господню информационный вакуум устроить — сделаем.

— Уважаю профессионалов, — с едва заметной иронией похвалил Клим. — Насчет Муравьева я ничего не знаю. Честно. В последнее время в городе-герое Москве вообще-то очень загадочные вещи происходят. Боевиков Карташова почему-то амнистировали…

— А почему — тоже не знаешь? — осторожно вставила Белкина.

— Даже не догадываюсь. Я ведь не политолог, не политтехнолог и не эксперт по внутриполитическим проблемам России. Я просто рыбак. Впрочем, если хочешь — спрошу у президента насчет Карташова. Надеюсь, он даст мне исчерпывающий ответ.

— Ловлю на слове, — улыбнулась журналистка.

— Только на меня не ссылайся. Я в этом поезде хотя и лицо официальное, но далеко не публичное.

В дверь постучали. Не успела Тамара сказать «войдите», как дверь отъехала, и на пороге возник оператор Виталик. Его опухшее лицо и утренний перегар подсознательно навевали мысли о рассоле, холодном компрессе на лоб и ударной дозе «алкозельцера».

— Тамарка, у тебя пиво есть? — оператор, даже не взглянув на Бондарева, умоляюще впился глазами в телеведущую. — Или хотя бы граммов сто семьдесят водки?

— Я ведь по утрам такие напитки не употребляю.

— Черт, и в вагон-ресторан не пускают. И у проводницы ни хрена. То есть водка-то у нее есть, но тут до вечера сухой закон. Говорят, какой-то новый комендант придумал. Знал бы, что в такую бодягу попаду, никогда бы в этот забацанный поезд не сел! — оператор мученически протер виски, и тут его осенило: — Может, у тебя туалетная вода есть? Или… одеколон?

— Свои любимые духи «Паола Пикассо» я тебе ни за что не дам. Семьдесят баксов флакончик, — отрезала Белкина.

— И это журналистская солидарность! — горестно засокрушался оператор. — Может, у тебя хоть какая-нибудь жидкость для смывания лака с ногтей найдется? Только без пульверизатора…

Ответить Тамара не успела — в нагрудном кармане Клима зазуммерила рация.

— Слушаю.

— Товарищ комендант президентского поезда, президент просил передать, что хочет вас видеть, — донеслось из мембраны.

— Иду, — Клим спрятал рацию и засобирался.

— Так ты тут — комендант? — искренне удивилась Белкина. — Звучит-то как… Комендант президентского поезда. Почти что «комендант Смольного» или «комендант Кремля». Эдакий Бонч-Бруевич…

— Да, комендант. И все пассажиры, согласно инструкции, обязаны меня слушаться, — Бондарев вышел в коридор, устланный ковровой дорожкой.

— Товарищ Бонч-Бруе… то есть комендант, — казалось, оператор Виталик сейчас опустится на колени, чтобы вызвать к себе как можно больше жалости. — Не могли бы вы…

— Поинтересоваться у президента насчет жидкости для смывания лака с ногтей? — улыбнулся Клим. — Как я знаю наверняка, наш президент по утрам такое не пьет. Он и по вечерам этого не пьет, я точно знаю.

— Пи-и-ива… — протянул оператор. — Я же работать не смогу! Рука нужную кнопку не отыщет!

— Никакого пива, — строго пресек Бондарев. — Вы находитесь на режимом правительственном объекте… и вообще — нельзя поощрять чужие пороки. Тем более, по вашему виду я уже вижу, что глоток пива — это лишь первый шаг к запою. Лучше примите душ, попейте чай с лимоном, отоспитесь — и все будет хорошо.

— Тогда я на первой же станции отсюда сбегу! — в сердцах бросил Виталик. — Ищите себе другого оператора!

Кабинет президента занимал ровно половину вагона — в другой половине располагались спальня, блок спецсвязи, душевая и прочие жизненно необходимые для президентов, и не только для них, заведения.

Рабочий стол у бронированного окна был точь-в-точь такой же, как и кремлевский — начальственный и державный. Стул с высокой спинкой, инкрустированный позолоченными двухголовыми орлами, неуловимо напоминал трон. И лишь роскошные гладиолусы оживляли официозный интерьер.

— Я только что получил оперативную информацию об этом санитаре из твоей поликлиники, — молвил глава государства, едва поздоровавшись. — Работает на шестнадцатой подстанции «Скорой помощи» меньше двух месяцев. Все чисто. То есть никакого отношения к ФСО, ФСБ и так далее.

— Он хотел меня убить, — упрямо сказал Бондарев. — Он толкал меня в шахту лифта.

— Насчет лифта есть заключение наших экспертов, и я им доверяю, — попытался успокоить президент. — Действительно — неисправность реле. Такое иногда случается.

— И когда на твоих охранников неизвестно откуда выкатывается цистерна жидкого азота — тоже случайность?

— Будем считать — две случайности.

— Кто занимался расследованием происшествия в поликлинике? Небось, Подобедов?

— Ты угадал.

— Ну, это, конечно, надежный источник, — хмыкнул Бондарев.

— Клим, не надо драматизировать и искать врагов там, где их нет… В последнее время тебе исключительно заговоры да перевороты мерещатся.

— Постараюсь сохранять хладнокровие, — усевшись у окна, Клим взглянул в сторону блока спецсвязи, скрытого за дубовой панелью. — Кстати, спецсвязь во время поездки тебе все тот же Подобедов обеспечивает?

— ФСО и ФАПСИ, как и положено по штату. А с чего это ты вдруг заинтересовался?

— Да так… — после недолгих колебаний Бондарев все-таки решил развить тему вглубь. — Знаешь, какой самый простой и эффективный способ лишить тебя власти? Перерезать связь. Или снабжать заведомо ложной информацией.

— Надеюсь, до этого не дойдет. Каналы поступления информации имеют тройной и даже четверной дубляж, ты об этом и сам прекрасно знаешь.

— …который осуществляют люди наподобие Подобедова. Или его прямые ставленники. Ладно. Тут останкинская общественность встревожена — с чего это вдруг минюст амнистировал боевиков Карташова?

— А-а-а, ты про этих недоумков… — президент неожиданно улыбнулся. — Ну, во-первых, горстка экзальтированных юношей для общества никакой опасности не представляет. К тому же среди них работает наша агентура — медленно и верно разлагает изнутри… Во-вторых — у нас амнистия по случаю очередного государственного праздника, и эти боевики как раз под амнистию подпадают, так что все законно.

— Законно, — согласился Клим. — Только Карташов и его молодчики — обыкновенные фашисты и вполне состоявшиеся уроды-ксенофобы. В Германии за нарисованную свастику автоматически три года тюрьмы дают — и никто не кричит о нарушении прав и свобод. А тут — призывы к физическому уничтожению всех с нерусскими фамилиями. В Татарии, Осетии или в Туве про это расскажи, и я с секундомером в руке засеку, через сколько они захотят выйти из состава Федерации.

— Да я и сам понимаю, что карташовцы — уроды, — вздохнул глава государства. — Если бы все от меня зависело. Понимаешь — я твердо убежден, что каждый человек должен заниматься тем, к чему его Господь Бог сподобил. Ты вот блестяще выполняешь некоторые мои… м-м-м… щекотливые поручения. Люди, проектировавшие и строившие этот поезд, замечательно справились со своей задачей. А насчет карташовцев мне Глеб Чернявский посоветовал. И, по-моему, он прав. Что ни говори — а политтехнолог он от Бога.

— Политтехнолог, по-моему, — чисто дьявольская профессия, — серьезно опроверг Бондарев.

Поезд постепенно замедлял ход. За вагонными окнами медленно надвигались городские окраины: приземистые пакгаузы, одноэтажные жилые домики и безразмерные бетонные заборы, за которыми станция прятала свою хаотичную изнанку. Ряды милиционеров в новенькой форме, двойной цепью окружавшие станцию, свидетельствовали о серьезных мерах безопасности, а свежепобеленные деревья и выкрашенные заборы говорили в пользу оперативности городского начальства.

— А насчет карташовцев попомни мое слово. Ты с ними еще натерпишься, — сказал Клим. — Джина легко выпустить из бутылки. А вот загнать его обратно гораздо трудней.

Глава 4

— Дорогие товарищи! Братья и сестры! К вам обращаюсь я, русские люди! В этот тяжелый час, когда решаются судьбы нашей многострадальной родины, когда вся эта инородческая и иноверческая нечисть грифами-стервятниками слетелась на нашу страну…

На площади перед бетонно-стеклянным зданием мэрии стоял грузовик с откинутыми бортами. Растяжки с призывом записываться в ряды карташовцев, хоругви с Александром Невским и Дмитрием Донским, стилизованные свастики, а также лозунги с требованием немедленно перевешать всю нерусскую сволочь органично иллюстрировали речь оратора.

Карташов гнал текст в микрофон уже минут десять. Матюгальники по периметру площади горстями швыряли в толпу революционные фразы.

Это был первый официально разрешенный митинг карташовцев за последние годы. Народ, привлеченный сладостью запретного плода, постепенно заполонял центральную площадь небольшого подмосковного райцентра. Толпа валила по мостовым, разбиваясь о сверкающие линии стеклянных щитов ОМОНа. Впрочем, менты не трогали ни слушателей, ни активистов-карташовцев — многие из них даже сочувственно кивали оратору.

Несомненно, Карташов обладал врожденной харизмой: на многих слушателей, не обремененных интеллектуальным багажом, он действовал завораживающе, почти магически. Так бандерлоги из «Маугли» смотрели в рот питону Каа. Присутствуй на митинге Бондарев — он бы не преминул заметить, что и эта харизма от дьявола.

Карташов грамотно заводил собравшихся: тонко льстил, напоминая о великой исторической роли нации, взывал к социальной и национальной справедливости, пересыпая речь статистическими цифрами о количестве инородцев и иноверцев в бизнес-кругах России, даже провоцировал электорат, обзывая их стадом, послушно идущим на бойни.

— Если кто-нибудь из вас считает, что я не прав, — пусть пристрелит меня прямо сейчас, — в голосе оратора послышались дребезжащие истерические нотки. — Да, пусть пристрелит! И я этого не боюсь! На мою жизнь покушались уже сотни раз! В нашей многострадальной стране не привыкать стрелять ни по парламенту, ни по Конституции!

Стрелков не нашлось. Граждане — нищие, домохозяйки и бритоголовые ребята в кожаных куртках — одобрительно зааплодировали. Глаза и лица полнились неподдельным вниманием.

— Знаете, что нас спасет? — закричал Карташов. — Революция! Немедленная! Революция и победа!

Народ зааплодировал.

В толпе появился кинооператор. Окруженный рослыми ребятами в одинаковых серых костюмах, он прошил толпу, как раскаленный нож масло, и, остановившись перед грузовиком, наехал объективом на выступающего.

— Вот он, провокатор, прокравшийся в наши ряды! — кричал Карташов, указывая желтым от никотина пальцем в телевизионщика. — Он прибыл сюда, чтобы клеветать на наш митинг! Эй, кто там поближе? Хватайте его!

Несколько пар рук потянулись к камере, однако упитанная охрана грамотно пресекла агрессию. На импровизированную трибуну выбежал неприметный человек в штатском и что-то прошептал Карташову на ухо.

— Извините, я не знал, что вы представляете независимые средства массовой информации! — снова закричал оратор. — Мы рады приветствовать свободное слово!

Следом за Карташовым выступал отставной охранник ГУЛАГа, представляющий местный Совет ветеранов. Бывший мент, пописывающий рассказы в печатный орган местного МВД «На страже», выступал от имени творческой интеллигенции. Православный священник долго и нудно распинался о духовности, призывая передушить всех мусульман, буддистов, католиков и униатов. При этом он то и дело путался в терминологии, что естественным образом наводило на мысль, что это — обычный самозванец в рясе.

Карташов быстро уловил нерв толпы и, перехватив у лже-попа микрофон, скомандовал:

— А теперь, дорогие соратники, попрошу записываться в наши ряды. Напоминаю, что революция — это почетная профессия, а каждая профессиональная деятельность должна оплачиваться. И она будет оплачиваться по высшему разряду и ежемесячно — даю вам честное слово!.. Революционер — он тоже человек, и потому не может питаться святым духом!

И хотя слова об «оплате» прозвучали некоторым диссонансом с революционной патетикой, предложение было понято и принято. К столам выстроилась очередь. Ожидания оправдались с лихвой: кроме конвертиков с наличными, на площадь подогнали несколько автоцистерн со свежим пивом, которое предлагалось неофитам совершенно бесплатно.

К вечеру небольшой подмосковный городок гудел, как пассажирский лайнер во время круиза. Под каждым кустом валялись нетрезвые революционеры в майках с изображением свастики и призывом бить всех нерусских. Некоторые отливали прямо на улицах, и менты, обычно нетерпимые к подобным безобразиям, не трогали правонарушителей.

А в штабной бункер Карташова уже спешило городское начальство. Уловив веянья времени, чиновники желали выяснить, нет ли здесь какой-то хитроумной проверки лояльности со стороны Кремля и вообще — насколько это революционное мероприятие лояльно к властям вообще и к ним — в частности. Нина Чайка, как заместительница вождя по идеологической работе с населением, грамотно сформировала из чиновников живую очередь и на всякий случай раздала каждому по агитационному буклету, отпечатанному на прекрасной мелованной бумаге.

Впрочем, Карташов не спешил отвлекаться на подобные мелочи — он как раз давал интервью одной из популярных европейских радиостанций.

— Какова ваша экономическая программа? — поинтересовалась немецкая журналистка, подсовывая под нос Карташова микрофон.

— Нефть и газ вам, буржуям, — хрен дадим. Мерзните в своих небоскребах. А русским людям бензин будем наливать бесплатно. По предъявлению справки о чистоте славянской крови, разумеется.

— Что ждет нынешнего президента в случае победы вашей революции?

— То же, что и со всеми врагами моего народа — повесим на фонарном столбе! — Карташов бесновато блеснул глазами. — У нас хватит для всей этой неславянской сволочи и мыла, и табуреток, и веревок!

— Вы хотите сказать, что президент — не русский?

— Это записной ненавистник Великой России — скрытый жидомасон! Вы знаете, как его настоящая фамилия?.. Не-ет, для таких, как он, веревка и мыло — это слишком легко. По нему крематорий плачет! Мы для таких Освенцимы с Бухенвальдами построим! С круглосуточным режимом!

— Mein Gott! — искренне ужаснулась немка и, быстро свернув микрофон, поспешила из бункера…

* * *

Щелкнув телевизионным пультом, Алексей Кечинов обернулся к Подобедову и Чернявскому, стараясь угадать их реакцию по лицам. Кадры оперативной съемки, выполненной «журналистом», вызвали у зрителей различные чувства.

Сам Кечинов был неприятно удивлен магическим воздействием Карташова на электорат. В мозгу его невольно всплыла картинка из виденного в детстве мультфильма «Путешествие Нильса с дикими гусями», где полчище крыс послушно идет за звучащей волшебной дудочкой и немедленно топится в море.

Подобедов же, как и подобает настоящему чекисту, ничем не высказывал своих эмоций.

Чернявский же, наоборот, демонстрировал искреннее восхищение. Очки в золотой оправе, то и дело сползающие с переносицы, блестели по-особому хищно — словно глаза у очковой змеи.

— На этот раз наш маленький фюрер превзошел сам себя, — заметил он. — Нет, ну какой актер! Таким в античных трагедиях выступать надо… в роли эпических героев!

— Глеб, а ты не боишься, что он несколько переигрывает? — осторожно спросил Кечинов. — Особенно насчет крематориев, Освенцимов и Бухенвальдов? Не говоря о сворачивании экспорта энергоносителей…

— Ни в коем случае. Именно такой герой… а точней — антигерой, нам и требуется, — поправив очки, Чернявский заулыбался. — Сейчас главное — максимально раскрутить его через СМИ. Надо дать команду на все федеральные телеканалы — крутить выступления Карташова утром, днем и особенно в прайм-тайме, по несколько раз. Закадровый комментарий — безоценочный, информативный. Карташова надо вбить в мозги населению как данность, как обязательную деталь политического пейзажа. И обязательно — организовать экспортный вариант образа этого революционера-погромщика. Вот там — не жалеть черной краски и жутко напугать Карташовым и всяческими революциями и энергетическими блокадами тихий миролюбивый Запад. Для того и нужны упоминания о разных там бухенвальдах. Эти фраера купятся, я их достаточно изучил. Но при этом делать упор на то, что Россия — страна победившей демократии, где возможны любые проявления свободы слова… даже такие.

— И сколько его будем раскручивать? — Кечинов поймал себя на мысли, что он впервые жалеет, что ввязался в эту историю, и что нынешний глава государства — далеко не самое страшное зло.

— Ситуацию следует довести до критической точки кипения. Как в кастрюле-скороварке, которую забыли выключить. Когда пар будет готов вот-вот сорвать крышку, на авансцене и появится наш главный герой — Николай Михайлович Муравьев. Который и наведет конституционный порядок доступными его пониманию средствами. После погромов и массовых беспорядков с висельниками на фонарных столбах можно будет подумать и о введении на улицы тяжелой бронетехники. А теперь предлагаю выпить за успешное начало.

Кечинов на правах хозяина достал из бара бутыль вискаря и разлил спиртное по рюмкам.

— За победу! — возгласил Чернявский.

— За нашу победу! — цитатой из старого чекистского кинофильма отозвался Подобедов.

Старинные ходики в углу уронили двенадцать бронзовых ударов, и звук этот прозвучал для Кечинова символично; пути назад уже не было.

— Интересно, а как отреагирует президент, когда узнает обо всем этом… безобразии? — осторожно спросил чиновник администрации, пригубив виски.

— Никак. Потому что не узнает, — отмахнулся гебешный генерал. — В его спецпоезде всей связью с внешним миром, а также новостями и оперативными сводками ведают мои люди.

— А если все-таки… ну, какая-нибудь случайности? Утечка информации, а? — прикинул Чернявский.

— Исключено, — допив спиртное, Подобедов довольно причмокнул языком. — Впрочем, у меня в запасе есть один замечательный ход. — Поднявшись, генерал откашлялся и начал с рапортующими интонациями: — Товарищ верховный главнокомандующий, за время вашего отсутствия в Москве органами Федеральной Службы Безопасности раскрыт антиконституционный заговор. Вооруженные боевики во главе с известным экстремистом Карташовым планировали совершить государственный переворот. Бандитское мероприятие пресечено. Подозреваемые находятся в следственном изоляторе ФСБ «Лефортово». Сам Карташов при попытке задержания открыл стрельбу на поражение из автоматического оружия, и потому наш спецназ вынужден был его уничтожить.

— А если он спросит — мол, почему сразу не информировали? — скривился Кечинов.

— Не хотели отрывать от важных государственных дел.

— Логично, логично… — прищурился Чернявский.

— Но такой ход событий маловероятен, — успокоил Подобедов. — Ладно, настало время думать, каким образом мы подкатим к Муравьеву. Кто будет с ним говорить? Мне, как чекисту, нельзя — не поверит. Наверняка заподозрит провокацию.

— А я для него кто? Так — политтехнолог… теоретик, — напомнил Чернявский напряженно.

— Ладно, тогда мне придется, — вздохнул Кечинов. — Но один к нему не пойду. Тебе, Юра, действительно к нему соваться не стоит. А тебе, Глеб, как лицу, приближенному к императору, он наверняка поверит… как интеллигентному человеку!

* * *

Подмосковный коттедж армейского генерала Муравьева невольно воскрешал в памяти иллюстрации из монографии «Оборонные сооружения средневековой Европы». Суровая архитектура безо всяких излишеств, круглые башни по углам, высокие узкие окна, неуловимо напоминающие бойницы, высоченный забор, похожий на крепостную стену… Для полного соответствия не хватало разве что рва, вала и подъемного мостика. Сходство с феодальным замком довершали камуфлированные атлеты, то и дело обозначавшие свое присутствие у ворот. Видимо, это были бойцы какого-то спецназа, привлеченные генералом в качестве личной охраны.

— Богато живет, — оценил Кечинов, ожидая, когда адъютант доложит хозяину о прибытии высоких гостей.

— И рисково, — поддакнул Чернявский. — Попади несколько снимков этого особняка продажным журналистам из какого-нибудь бульварного издания — хлопот не оберешься.

— Что ты хочешь — трехзвездочный генерал, — хмыкнул функционер президентской администрации. — Генерал — это не звание. Это счастье…

— Только достоинство генералов и коньяков измеряется количеством звездочек, — нервно засмеялся политтехнолог.

Генерал Муравьев появился спустя минут десять.

— Извините, из Генштаба звонили, пришлось на телефоне висеть, — молвил он и, застегнув китель, поздоровался с гостями. — Прошу ко мне!

— Может, побеседуем во дворе? — предусмотрительно предложил политтехнолог; опаска прослушивания давно уже превратилась у него в паранойю.

— Давайте… — Муравьев приосанился; он был явно обескуражен неожиданным визитом высоких гостей и теперь лихорадочно прикидывал, что именно привело их в его дом.

Чернявский начал издалека. Сперва отвесил несколько продуманных комплиментов полководческим талантам хозяина. Затем высказал мнение, что эти таланты не всегда оцениваются по достоинству. Плавно перейдя к ситуации в России, акцентировал внимание на традиционно многочисленных врагах — как внешних, так и внутренних. Как бы невзначай обозначил срок президентских выборов, употребив слово «наследник»…

Генерал слушал с каменным лицом. Конечно, он догадывался, куда клонит политтехнолог, однако ничем не выдавал этой догадки. Страх перед вышестоящими вбился в его мозг рефлексом павловских собак. Ведь Кечинов с Чернявским были в его глазах почти что кремлевскими небожителями…

— Николай Михайлович, — чиновник президентской администрации дружески улыбнулся. — Вы телевизор смотрите?

— Ну да… А что?

— Видели фашистов Карташова? — хитрым змеем улыбнулся Чернявский. — А теперь рисую вам чисто гипотетическую ситуацию. В некоем абстрактном российском городе власть захватили так называемые «революционеры». Они выкрикивают антироссийские лозунги, устраивают погромы, вешают сторонников конституционной власти, в открытую используют деньги империалистических разведок и вообще — устраивают антиконституционный переворот. Ваши действия?

Муравьев осторожно откашлялся.

— Все будет зависеть от приказа. Без приказа я выступать не буду.

— Допустим — никаких приказов вы не получаете.

— То есть как это «не получаю»?

— Ну… некому приказы отдавать. Связь с верховным руководством страны отсутствует. Я имею в виду Верховного главнокомандующего.

— А-а-а, понимаю! — прищурился Муравьев. — Наверное, враги России связь с президентом перерезали? Внутренние или внешние?

— Допустим, внутренние… при помощи внешних, — согласился политтехнолог. — Итак, у вас под началом — несколько дивизий, в том числе — части тяжелой бронетехники. В стране царят хаос и анархия. Вся надежда на вас. Ваши действия?

— Передавить всю сволоту гусеницами! — сказал генерал.

От одного только взгляда, брошенного на генерала, Кечинова прошибла нервная искра. Взгляд Муравьева был тяжел, как плита миномета, и безжалостен, как штык. Можно было и не сомневаться: если этот человек дорвется до власти, то одними он-лайновыми трансляциями казней дело не ограничится.

— Ну, прямо по Сурикову: «Утро стрелецкой казни», — невесело резюмировал функционер администрации президента. — На Западе такого не поймут.

— Они нам не указ! Надо будет — хоть сто тысяч повесим!

— Инвестиции, технологии, экономические эмбарго… Репутация страны на международной арене, в конце концов… — заговорил Чернявский. — Наши капиталовложения на так называемом Западе. У вас ведь есть номерные счета в Цюрихе? Мы вот точно знаем, что есть. Могу и назвать. Так вот, их немедленно арестуют. Не говоря уже о том, что станете невыездным. И нас таковыми же сделаете.

Кечинов молчал. Теперь он жалел, что позволил втянуть себя в эту сомнительную историю. Первой мыслью было: надо срочно связаться с президентом и честно обо всем доложить. Но за этой мыслью последовала и вторая: в этом случае и Чернявский, и Подобедов наверняка выставят его в глазах главы государства главным инициатором проекта. Впрочем, третья мысль выглядела весьма здраво: а может, соорудить и Подобедову, и Чернявскому, и Муравьеву заодно какой-нибудь несчастный случай?

— Значит, так, — насладившись реакцией Муравьева на слова о «счетах в Цюрихе», политтехнолог приступил к конкретике: — Николай Михайлович, если вы будете слушать нас и не станете заниматься самодеятельностью, вас ждет головокружительная карьера. Не забывайте — скоро президентские выборы, и в случае ваших правильных действия вы станете самым популярным в России политиком.

— То есть… — насторожился генерал.

— К вашему мнению будут прислушиваться.

— Вверенный мне военный округ всегда прислушивается к моему мнению, — судя по слишком верноподданическому взгляду Муравьева, невозможно было догадаться — всерьез он говорит или шутит.

— Короче, подумайте над нашими словами, — Чернявский дружески похлопал Муравьева по плечу и, уже направляясь к лимузину, как бы невзначай бросил через плечо: — И еще, не забудьте: мы с вами не встречались и ни о чем не беседовали. До свидания.

Уже в салоне «Мерседеса» Кечинов как бы между делом поинтересовался:

— Может, на попятную повернем? Глеб, проект надо срочно сворачивать. Пока не поздно.

— Ты что — всерьез боишься этого идиота? — развеселился Чернявский.

— Боюсь, — честно признался кремлевский функционер.

— Это он нас должен бояться. У Подобедова на него — сорок чемоданов компропата. Он у нас на крючке.

— Неровен час — и мы у него на крючке окажемся, — бросил Кечинов, отворачиваясь к стеклу.

— Не окажемся. Кишка у Муравьева тонка — хавало на нас раскрывать.

— Глеб, неужели ты не понимаешь? Он ведь Россию доведет… до гражданской войны со всеми вытекающими. Мало нам было 1993 года?

Чернявский показательно проигнорировал вопрос.

— Главное теперь — немного обождать, когда вся эта зараза расползется по стране, после чего и скомандовать Муравьеву «фас!».

* * *

В крупном промышленном центре Поволжья президентский поезд сделал первую долговременную остановку. Сценарий встречи главы государства новизной не отличался. Девушка в национальном костюме преподнесла высокому гостю хлеб-соль. Губернатор, кусая от волнения губы, прочитал по бумажке приличествующую случаю речь, написанную московским политтехнологом. Народ, представленный молодыми розовощекими студентами и студентками, похожими на сувенирных матрешек, радостно размахивал триколорами и улыбался. Съемочная группа «Резонанса» фиксировала единение власти и народа с наиболее выгодных ракурсов.

Впрочем, Клима Бондарева весь этот опостылевший официоз не интересовал. Скепсис президента относительно невозможности какого-либо заговора среди самого близкого окружения не давал ему покоя.

Накупив в привокзальном киоске свежих газет, Бондарев задумался… И хотя у него не было никаких фактов, однако странная смерть полковника Сигова и события в райполиклинике подсказывали: что-то тут не так. Да и вся связь с внешним миром, как понял Клим, была теперь в руках ставленников Подобедова. А уж этот человек никогда не вызывал у Бондарева ни симпатий, ни элементарного доверия.

Пробежав глазами газетные статьи и фотоснимки, Бондарев заметно помрачнел. Выступление карташовцев в рейтинге топ-новостей шло под первым номером. Тональность изложения событий в небольшом подмосковном райцентре была сдержанной: никто не высказывал «революционерам» откровенных симпатий, но и не осуждал. Судя по всему, глава государства так и не знал о них. А ведь события эти, произошедшие позавчера, наверняка должны были попасть в оперативку! Это, в свою очередь, означало: информацию от него скрывают.

Решение пришло быстро. Следовало организовать самую примитивную, но забойную провокацию и посмотреть — узнает о ней президент или нет.

Перво-наперво Клим направился в магазин «Лаки-краски» и купил самый большой баллончик аэрозольной краски. Миновав двойной кордон оцепления, он обошел здание вокзала и обрисовал боковые, невидимые для охраны ниши двухметровыми надписями из лексикона карташовцев и огромными свастиками. По его мнению, каждой из надписей во время президентского визита было достаточно, чтобы начальник областного управления ФСБ с треском полетел с должности.

— Тамара, — дождавшись, когда съемочная группа «Резонанса» закончит работу, Бондарев подозвал телеведущую. — Взгляни-ка!

Та, впрочем, не удивилась — за свою останкинскую жизнь она и не такого насмотрелась.

— «Президента — на виселицу!», — равнодушно прочитала она. — «Инородцев — в крематорий!». Ну и что? Мало ли чего на стенах и заборах придурки пишут?

— Попроси своего оператора, чтобы снял, — прищурился Бондарев.

— Я что — сумасшедшая? — хмыкнула Белкина. — Да мне за такие кадры продюсер по пятое число…

— А никто и не просит тебя перегонять их в Останкино, — миролюбиво перебил Клим. — Ты это для меня сними.

— А ты президенту покажешь?

— Не стану скрывать — покажу. Но представлю это… ну, как home video. Съемки неизвестного поволжского видеолюбителя, который передал мне это в приватном порядке. Идет?

— Президент не поверит.

— Поверит или не поверит — это уж моя забота. Тамара, не кривись… Сегодня ты мне помогла, завтра я тебе…

— Смотри: если меня выгонят с телевидения, трудоустраивать меня будешь сам.

— Без куска хлеба ты не останешься. Или без куска рыбы, — улыбнулся Бондарев.

Через несколько минут в кармане Клима лежал чип с цифровой записью.

— Спасибо, — поблагодарил он ведущую «Резонанса». — Если что такое — можешь на меня рассчитывать.

— И чем ты мне можешь помочь? — прикинула та. — Я ведь в президентском спецпоезде, меня охраняют такие люди, как ты, ни один волосок с головы не упадет и так далее…

— Никто никогда не знает — где найдет, где потеряет, — ответствовал Бондарев несколько загадочно и отправился в вагон. — Извини, совершенно забыл: мне срочно надо накормить почтовых голубей.

* * *

— А вот этого президенту передавать не стоит, — сказал начальник Центра спецсвязи, едва взглянув на компьютерный монитор.

Заоконный пейзаж удручал однообразием: перелески, поля, редкие железнодорожные полустанки. Над землей незаметно и неотвратимо сгущались сумерки. Во влажном вечернем небе тревожно полыхали зарницы, и отблески их отражались в пуленепробиваемых стеклах связного вагона.

— А я говорю: не надо, — с напором повторил офицер ФАПСИ.

В промышленном поволжском центре президентский спецпоезд пробыл чуть более суток. За это время глава государства побывал на нескольких заводах, встретился с тружениками села, посетил воинскую часть и даже автоматизированную свиноферму в агрогородке. Ни один из вопросов не остался без ответов. Однако не нашлось ни единого человека, который бы поинтересовался выступлением карташовцев.

Как справедливо предполагал Клим Бондарев, все свежие новости, поступавшие к главному пассажиру спецпоезда, тщательнейшим образом отцеживались и фильтровались. Любая оперативная информация ФСБ, ФСО и других служб, где упоминались слова «Карташов» и название подмосковного городка, в котором и базировались карташовцы, тут же клалась под сукно. Свежая пресса, поступавшая к президенту каждое утро, также была фальшивой — центральные газеты печатались в единственном экземпляре и передавались к поезду фельдъегерской службой. Президент никогда не просиживал сутками в Интернете, однако и на этот случай было найдено противоядие: суперпрофи из Федерального Агентства Правительственной Связи и Информации (ставленники Подобедова) на всякий случай смастерили несколько сотен поддельных сайтов, очень похожих на настоящие. Система прокси-серверов, находящаяся в ведении ФАПСИ, в случае интереса главы государства безошибочно указала бы нужные адреса. Даже новостийные выпуски федеральных каналов — и те производились в двух версиях: «для общего пользования» и «для спецпоезда». Генерал Подобедов был настоящим специалистом фальсификаций и подлогов — его фантастических возможностей с лихвой хватило бы и не на такие подделки…

Таким образом, информационный вакуум, создаваемый вокруг президента, с каждым часом становился все более удушающим.

Мельком просмотрев интернет-версию поволжской газеты с фотографиями крамольных надписей, офицер ФАПСИ заметно помрачнел. Статья, комментирующая неизвестно как появившийся на вокзале призыв «Президента — на виселицу!» и изображение свастик, была типичной провокацией, однако у начальника спецсвязи не было времени думать об ее авторстве.

— Все сетевые ресурсы, касающиеся так называемой «революции», следует немедленно заблокировать. Особенно — вот это, — распорядился он и, заметив на лице оператора сомнение, снизошел до объяснения: — Всем этим занимаются чекисты в Москве. Не надо отвлекать главу государства подобными мелочами. Не его это уровень…

И тут запищал селектор. Комендант поезда срочно требовал фапсишника к Президенту.

— Если вас не затруднит — прихватите с собой не только оперативки за последние двенадцать часов, но и распечатку свежей прессы, — с официальной учтивостью попросил металлический баритон Бондарева.

— Слушаюсь, Клим Владимирович, — бросил офицер и, прихватив папку, отправился в соседний вагон.

По дороге он на всякий случай осмотрел себя в зеркало и, представив лицо Бондарева, не удержался от змеиного шипа:

— Сука поганая… И откуда ты такой на нашу голову взялся?!

Глава 5

Приблизительно в то самое время, когда Клим обрисовывал стены вокзала провокационными оранжевыми призывами, в подмосковном райцентре наконец-то началось то, что и должно было, по мнению заговорщиков, привести к распространению «фашистской заразы»…

Звенели витрины, полыхали машины, завывала автомобильная сигнализация, и сумрачные ребята в одинаковых футболках с упоением громили витрины, фонари и вывески. На главном проспекте моментально возникла самая настоящая баррикада из мебели, перевернутых малолитражек и автобусов. Тут же горели автомобильные покрышки, и удушливый запах паленой резины разносился по всему городку.

Кавказцы с центрального рынка и азиатские гастарбайтеры словно бы испарились. Перепуганные родители загоняли детей по домам. Да и взрослые предпочли без особой нужды не появляться на улице, предпочитая наблюдать за происходящим из окон.

Эти события разворачивались стихийно только на первый взгляд: план массовых беспорядков был составлен генералом ФСБ Подобедовым, скорректирован лучшими лубянскими специалистами по массовым беспорядкам и многократно просчитан ими же с учетом любых форс-мажоров. Ментам сурово внушили, чтобы на первых порах не ввязывались. Карташову и его клевретам отводилась почетная роль «вождя на баррикадах».

«Твоя задача — грамотно руководить бесчинствами и следить, чтобы твоя молодежь не слишком уж увлекалась, — напутствовал Подобедов накануне. — Крови пока не надо. Главное — картинку, картинку для западных телекамер покрасочней!..»

У входа в единственную в городке «Pizza-Hut» карташовцы деловито поджигали иномарки. «Москвичи» с «Жигулями», естественно, не трогали.

— Хватит пресмыкаться перед Западом! — кричала Нина Чайка, размахивая горящим факелом, и его отблеск тускло отражался в короткой кожанке революционерки. — У России собственная гордость!

Подняв булыжник, Чайка со всего размаху швырнула его в витрину пиццерии — стекла водопадом осыпались на асфальт. Спустя секунду в зал полетел факел.

Из двери служебного входа высунулась испуганная голова менеджера.

— Господа, это заведение международного сетевого общепита, — испуганно пояснил он, пятясь от надвигавшихся на него карташовцев с факелами. — Не надо ничего жечь и громить. Тут работают в основном русские женщины… Неужели вы не понимаете, что таким образом лишаете их куска хлеба?!

— Молчать, приспешник мирового империализма! — в бушевании счастья выкрикнула Чайка. — Товарищи, и эти слова говорит русский человек? Неужели русский человек будет травить своих соотечественников пошлой западной жвачкой? Не-ет, он не русский! Да вы посмотрите только, какая у него неславянская форма черепа! Какой у него подозрительный нос!

Менеджер поспешил скрыться в офисе, однако это его не спасло: дверь была грамотно высажена поваленным уличным столбом, и весь персонал под улюлюканье погромщиков выволокли на улицу.

И тут рядом с пиццерией появилась съемочная группа CNN. Камера оператора наехала прямо в челюсть Чайке.

— Что вы собираетесь сделать с этими несчастными людьми? — поинтересовался журналист, подсовывая под нос революционерке микрофон с логотипом телеканала.

— Судить по законам военного времени! — отчеканила Чайка.

— А разве сейчас война? — не понял импортный телевизионщик.

— А разве вы не видите?

— Кто с кем воюет?

— Силы добра и справедливости с полчищами мрака и тьмы! — отчеканила Чайка формулу, которой ее загодя научил Карташов; по замыслу генерала Подобедова, на этом этапе следовало избегать конкретных определений. — Все прогрессивное человечество на нашей стороне!

Оператор, шурша подошвами по разбитому стеклу, отошел чуть поодаль — картинка интрвьюируемой на фоне разгромленной «Pizza-Hut» обещала стать выигрышной.

— Кто именно из прогрессивного человечества на вашей стороне? — уточнил журналист. — Вы хотите сказать, что ваша… организация имеет постоянные финансовые источники? В том числе и за рубежом?

И тут рядом с разгромленной пиццерией словно чертик из табакерки появился сам Карташов. Его театральный полувоенный френч был идеально выглажен, бородка отливала в свете факелов шелковым блеском.

— Нам помогают все люди доброй воли! — перехватив микрофон, объявил он и, обернувшись, очень вовремя заметил сюрреалистическое знамя, раскрашенное всеми цветами радуги. — В том числе — и из Соединенных Штатов!

В других районах происходило приблизительно то же, что и в центре. Летучие отряды карташовцев в упоении боя громили любые проявления «непатриотичности». На одной из окраин они в мгновение ока разнесли продуктовый магазинчик только за то, что он торговал украинским пивом и латышскими шпротами. Пиво погромщики демонстративно вылили наземь, а тяжелыми металлическими баночками забросали витрину фирменного салона мобильной связи «Nokia».

— Не для того наши деды и прадеды в финскую воевали, чтобы побежденные чухонцы навязывали нам мобильники повышенной излучаемости! — бросил кто-то.

Вскоре появились и первые мародеры. Бомжи, алкоголики и наркоманы, привлеченные безнаказанной возможностью пограбить, совершили вылазку к разбитому супермаркету. Однако тут же встретили суровый и решительный отпор.

— Прочь отсюда, мерзавцы! — бесновался Карташов, который был в этот день вездесущим. — Не надо путать погромы и революцию! Мы не хотим, чтобы в наши ряды прокрались деклассированные антисоциальные элементы!

Вскоре у разгромленной пиццерии появился взвод конной милиции; правоохранителям следовало хоть как-то засветить себя; иной ход событий, да еще перед западными телевизионщиками, выглядел бы неестественно. В ментов немедленно полетели камни, и те, как ни странно, ретировались.

Бесчинства и насилия продолжались до позднего вечера. В общежитии местного отделения пединститута было избито с десяток чернокожих студентов. За городом, у оптовой продуктовой базы, сожгли несколько фур фруктов с молдавскими номерами. И лишь с наступлением темноты Карташов дал отбой.

— Ох, боюсь, закончится это для нас новыми судами и сроками, — уже в бункере молвила Чайка, осматривая на свет оцарапанную стеклом руку. — Конечно, нам давно надо было показать всей этой сволочи, кто хозяин в России… Но не обвинят ли нас в экстремизме?

— Не обвинят, — твердо пообещал Карташов, и по его взгляду революционерка поняла, что он не шутит…

* * *

В штабе местного УВД вот уже целые сутки ожидали приказа вышестоящего начальства о зачистке райцентра. Оперативные донесения ужасали: количество разгромленных торговых точек исчислялось десятками, счет же сожженным автомобилям шел уже на сотни. Дежурная часть хваталась за голову, суммируя заявления потерпевших. ОМОН предвкушал, СИЗО готовился, однако никаких указаний о немедленном пресечении безобразий не поступало.

Конечно, начальник УВД прекрасно понимал, как следует себя вести, не дожидаясь приказа. Однако политическая составляющая погромов была налицо, и ликвидировать их без предварительной отмашки из центра было неразумным.

Правда, когда погромы достигли высшей точки кипения, вышестоящее начальство посоветовало-таки вывести взвод конной милиции. Но что могли сделать почти безоружные всадники против нескольких сотен громил?

К вечер телефоны в УВД раскалился докрасна. Теперь его беспокоили не какие-то там граждане, а серьезные страховые фирмы: даже по самым скромным подсчетам, суммы будущих выплат исчислялись миллионами долларов. Замирая от собственной храбрости, начальник УВД позвонил в Москву и заявил, что немедленно вводит в райцентре чрезвычайное положение, комендантский час и прочие предусмотренные законом меры.

— Никакой самодеятельности, вам перезвонят, ждите, — ответила трубка.

И действительно — спустя несколько минут в УВД позвонили. Высокопоставленный милицейский генерал из центрального аппарата МВД настоятельно советовал сохранять статус-кво: до наступления темноты никого не трогать, никаких задержаний не производить и — Боже упаси! — не задерживать иностранных журналистов.

— А если эти погромщики нападут на УВД? Или на мэрию? — в качестве последнего аргумента спросил милицейский начальник.

— Не нападут, — заверила трубка. — Впрочем, если вы так боитесь, можете выставить оцепление из того же ОМОНа.

Коротки гудки известили об окончании разговора.

— А еще говорят о ментовском беспределе, — уныло резюмировал главный милиционер райцентра, прикидывая, сорвут с него погоны или нет, а если сорвут — каким образом устроится его ближайшее будущее.

* * *

Родившиеся и выросшие в СССР не привыкли верить сообщениям официальных СМИ. Забугорному телевидению и радио верят гораздо больше. Фразы наподобие: «Это по Би-Би-Си передали!», или: «Это же „EuroNews“ показал!» действуют лучше всякой рекламы. Именно потому чекистский генерал Подобедов и решил явить миру «революцию» через корреспондентов CNN. А уж потом информация о событиях в Подмосковье сама собой проявится и в России…

О массовых погромах и беспорядках мир узнал в тот же вечер — западные телевизионщики сработали оперативно и грамотно. По всем новостийным каналам обоих полушарий крутили одну и ту же картинку: разгромленная пиццерия, горящие иномарки, факельщики в футболках со свастиками, интервью с Карташовым. Закадровый комментарий прозвучал однозначно осуждающе: карташовцев назвали «бесчинствующими молодчиками».

Естественно, уже через несколько часов этот сюжет был растиражирован в утренних новостях федеральных российских телеканалов. Правда, останкинские комментаторы воздержались от категоричных оценок: выражение «локальные беспорядки» было самым сильным. Зато один из известнейших телеведущих, завербованных ведомством Подобедова еще в начале девяностых, продемонстрировал невиданную смелость, задавшись вопросом — а не свидетельствуют ли события в Подмосковье о слабости нынешней власти вообще и нынешнего президента в частности?

— Все идет по плану, — спокойно прокомментировал Чернявский во время очередной встречи заговорщиков.

— Скоро народ попросит навести порядок, — улыбнулся Подобедов.

Кечинов, впрочем, не разделил всеобщего воодушевления.

— Ох и не нравится мне все это, мужики, — засокрушался он. — Неужели вы не понимаете, что президент рано или поздно обо всем этом узнает?

— Да он сейчас в Заволжье… с электоратом общается! — отмахнулся политтехнолог.

— От них и узнает, — насупился функционер президентской администрации.

— Успокойся, все путем, — весомо обронил чекист. — Народ, который направляется на это мероприятие, традиционно фильтруется госбезопасностью. — Там ведь половина наших штатных сотрудников, а половина — внештатных! Спецсвязь, СМИ, Интернет и все остальное надежно блокировано. Никакой непредвиденной утечки информации невозможно по определению.

— Когда, говоришь, он будет в Сибири? — поинтересовался Чернявский.

— Где-то через дней десять-двенадцать, учитывая остановки в пути, — Подобедов взглянул на календарь. — А уж остальное, как говорится, дело техники. Охрана наша, спецсвязь наша, железнодорожную обслугу поменяем на своих людей. Поезд загоняется куда-нибудь на запасной путь, президенту наставляется ствол в затылок и предлагается наговорить перед камерами обращение к народу, написанное нами… В котором президент объявляет о своей отставке, назначая генерала Муравьева преемником. Сперва, естественно, он назначается исполняющим обязанности, а уж потом — как и положено, легитимизируется через выборы. Никто, увидев такое обращение по телевидению, и не удивится — этого все давно ожидают. Правда, где-то через неделю нашему трехзвездочному генералу придется погеройствовать при установлении конституционного порядка в России. Массовые беспорядки в центре Москвы запланированы на следующую субботу, то есть ровно через неделю. Менты уже получили соответствующие инструкции. А уж мы постараемся, чтобы к карташовцам присоединилась всякая шантрапа — от скинов до футбольных «ультрас». Ох, и много же будет крови!

— Тогда надо не ментов инструктировать, а Главное управление исполнения наказаний…

— Эти тоже готовятся, — окончательно развеселился чекист. — Недорослей пересажают по спискам. Всех до единого. А уж потом, через «ящик», мы популярно объясним зрителям, что молодые люди получали деньги от Березовского, ЦРУ и «Аль-Каиды», что в свободное от революций время предаются содомии и пьют кровь христианских младенцев… Думаешь, народ не купится?

— Народ — дурак, — согласно поддакнул политтехнолог.

— Боюсь, что ничем хорошим это не закончится, — нервно перебил Кечинов. — Слишком много слабых мест. Утечка информации, например…

— Когда? После выборов, на которых Муравьев победит еще в первом туре? — хмыкнул Чернявский. — Сразу же после этого — «железный занавес», никаких утечек.

— А чьей камере президент будет наговаривать обращение к народу? — напомнил опытный кремлевский функционер. — Те же журналюги…

— Ну, журналюг можно поменять на наших, — прикинул эфэсбешник.

— Да на Останкино едва ли не четверть на тебя и работает! — развеселился политтехнолог. — Так что выбор богатый.

— Обожди, обожди… — наморщил лоб Подобедов. — Президента, кажется, Белкина в поездке сопровождает. Ну, из «Резонанса», вы ее все знаете. Я думаю, ее надо удалить из свиты. Ненадежный человек, не наш. А на ее место следует…

* * *

— Итак, вы нарушили присягу, вы пытались меня обмануть, — ледяной взгляд президента припечатывал начальника спецсвязи к алому бобрику на полу купе. — Вы сознательно утаивали от меня всю полноту информации о сегодняшних событиях в России. Как это понимать?

Вставив CD-диск в компьютер, глава государства щелкнул мышкой. На экране появился крупный план: оранжевые лозунги «Президента — на виселицу!», «Инородцев — в крематорий!» и несколько свастик устрашающих размеров. Оператор «Резонанса» Виталик, хотя и был великим любителем выпить, дело свое знал; картинка получилась эффектной.

— Все это появилось в день моего приезда в Поволжье, — прокомментировал президент.

— Обеспечением мер безопасности занимается ФСО при оперативной поддержке местного отделения ФСБ, — осторожно напомнил начальник спецсвязи, лихорадочно прикидывая, что еще может быть известно высокопоставленному собеседнику и какие вопросы могут последовать.

— Спасибо за информацию, — прервал глава государства с легкой иронией. — Но в настоящий момент меня интересуют не меры безопасности. Ответьте — почему вы меня не информировали?

— Не хотели расстраивать, — офицер спецсвязи не нашел лучшего оправдания.

— Допустим, я вам верю. Но как понимать вот это? — развернув газеты, купленные Климом на железнодорожном вокзале, президент ткнул пальцем в передовицу, живописующую недавний митинг карташовцев в Подмосковье. — Тоже меня пожалели?

— А если завтра война — тоже не доложите? — подал голос доселе молчавший Бондарев. — Или, не дай Бог, какой-нибудь новый Чернобыль?

Офицер убито молчал — крыть было нечем.

— Я отстраняю вас от служебных обязанностей, — наконец вымолвил президент. — На ближайшей станции вы покинете спецпоезд, отправитесь в Москву и доложите о своем отстранении начальству. Дела немедленно сдайте заместителю, — отвернувшись к окну, главный пассажир спецпоезда дал понять, что разговор закончен.

Бывший начальник спецсвязи бесшумно покинул купе.

За окнами проплывали убогие поселки. Покосившиеся заборы, подслеповатые окна и заросшие бурьяном огороды могли бы устыдить реформатора и разжалобить налогового инспектора.

— Вот так и живем, — неопределенно резюмировал глава государства, имея в виду то ли заоконный пейзаж, то ли подозрительное поведение офицера спецсвязи.

— На твоем месте я бы срочно поменял всю обслугу поезда — включая машинистов, проводниц и официантов в вагоне-ресторане, — задумчиво посоветовал Бондарев.

— Ты опять драматизируешь. Из-за неисполнительности одного недоумка не стоит…

— Нет, стоит! — с неожиданным напором перебил Клим. — Неисполнительность — это слишком мягко. Налицо преступное сокрытие информации. И вовсе нежелание расстраивать тебя из-за каких-то надписей на заборах тому причина. Тут другое… Задайся классическим вопросом: кому все это выгодно?

— Ты серьезно веришь в заговор? — недоверчиво хмыкнул президент. — В то, что меня окружают исключительно враги, которые сознательно создают вокруг меня информационный вакуум?

— Не просто верю. Убежден, — заметив, что собеседник хочет его перебить, Бондарев сделал предупредительный жест. — Послушай внимательно. Вполне возможно, мне придется вновь уйти от тебя по-английски… Не попрощавшись. Связи у нас не будет — ты ведь сам все видишь и, надеюсь, понимаешь. Конечно, ты можешь посмеяться, но почтовые голуби, которые мне подарил Василий Прокофьевич, нам еще пригодятся.

— Все будет хорошо, — неопределенно ответил президент, и Клим, знавший все его интонации, понял: если ему и не удалось убедить собеседника в своей правоте, то искру сомнения он все-таки заронил.

* * *

Загородная прогулка в представлении большинства горожан — не столько отдых, сколько приятная возможность смены интерьеров. Даже исконный обитатель бетонных сот, оказавшись в лесу, меняется буквально на глазах. Изумрудный мох на стволах невольно привлекает взгляд, а пение птиц — слух. Пьянят запахи хвои, успокаивает шуршание палой листвы под ногами, и невольно закрадывается мысль: вот хорошо бы забросить все дела, поставить избушку на опушке и тихо себе жить…

Впрочем, подобные мысли обычно не посещают ни генералов ФСБ, ни их агентуру.

Двое мужчин, прогуливавшихся в тихом подмосковном лесу, не выглядели грибниками. Ни традиционных лукошек, ни палок в их руках не наблюдалось… По мнению генерала Подобедова, назначившего очередной инструктаж «агенту Троцкому», лучшего места для беседы невозможно было сыскать.

— Итак, ровно через неделю выступаете в Москве, — подытожил чекист, выслушав рапорт. — Милиция вас не тронет — вы в этом уже убедились. С планом вы ознакомились. Какие будут замечания и вопросы?

— Нам надо заказать сто тысяч листовок, — Карташов извлек из кармана полувоенного френча сложенный вчетверо листок и развернул его. — Такого вот типа.

Листовки эти, как и многое другое, были загодя разработаны на Лубянке. Рисунки, выполненные в стилистике комиксов, комментировались брутальными слоганами наподобие «Кастет — для мужчины лучше нет!». Положительные герои плакатов удивительным образом напоминали вояк Третьего Рейха — как мундирами и амуницией, так и типично арийско-нордическими физиономиями. По мнению чекистских аналитиков, этот момент уже после разгрома карташовцев следовало использовать для обвинения «революционеров» в идейном наследовании гитлеризма.

Взглянув на рисунок и подпись, чекист остался доволен.

— Ну, и какие проблемы? Деньги мы вам перечислили…

— Не хочется светиться в нашей городской типографии.

— Понимаю. Придумаем что-нибудь. Еще какие вопросы?

— В прошлый раз вы сказали, что народное восстание, — Карташов сознательно употребил это пафосное выражение, — будет жестоко подавлено и что меня ожидает почетная смерть на баррикадах. Хотелось бы узнать механизм.

— Никто в вас стрелять не станет, — успокоил Подобедов. — Вас якобы сожгут из огнемета в бункере, затем продемонстрируют обугленные останки среди прочих… Опознают якобы по ДНК или по пуговицам на этом кителе. Никакой персонофикации. Сделаем, как в «Маленьком принце»: вот тебе ящик, а там сидит такой самый барашек, какой тебе надо. Для широкой публики вполне подходяще.

— А потом — Мексика?

— Вот ваш загранпаспорт на вымышленную фамилию, вот кредитки, — чекист протянул пакет. — Остальное на месте. Кстати, в Мехико вас доставят по нашим каналам.

— Гарантии, — Карташов внимательно осмотрел документы.

— Гарантий по-прежнему никаких, — улыбнулся эфэсбешник. — Впрочем, мы об этом говорили еще при первой встрече.

— Соратники. Что будет с ними?

— Об этом мы тоже говорили. Ими придется пожертвовать. Часть будет физически уничтожена при этом самом «народном восстании», — чекист тонко улыбнулся, — а остальные рассажены по лагерям. Что — жалко? Зато после подавления вашей «революции» в России установится железный порядок. Ваш скорбный труд не пропадет, из искры возгорится пламя.

— Да, я смотрел несколько интервью с Муравьевым, — кивнул Карташов. — Многие вещи, о которых он говорит, мне очень близки. Никакого свободного выезда за рубеж, никаких контактов с гнилым Западом в лице всех этих ООН, МАГАТЭ, ОБСЕ и особенно со Штатами — этим Большим Сатаной! За любой контакт с иностранцами — за решетку! За восхваление западного образа жизни, ихней техники, образа мыслей и так называемой «культуры» — десять лет без права переписки на Колыме!

Подобедов взглянул на собеседника искоса и ничего не сказал.

Несколько минут шли молча.

— Ладно, если у вас больше вопросов нет — тогда слушайте меня, — лицо Подобедова в одночасье стало серьезным. — Президент, как вы знаете, в настоящее время в долговременной поездке по стране.

— Он ничего не знает? — быстро вставил Карташов.

— Нет. Как, что, почему — это уж наша забота, и вас не касается.

— А если узнает?

— Тогда всем нам мало не покажется… Ладно, мы отвлеклись. Завтра во второй половине дня он ожидается на Южном Урале. Предположительное время остановки — шесть часов: встречи с общественностью, пресс-конференция, традиционное посещение детской поликлиники, оборонного завода и воинской части. С ним в поезде — небезызвестная вам Тамара Белкина из программы «Резонанс».

— Останкино — идеологическая фабрика-кухня американского империализма, которая вешает русскому народу лапшу про так называемые «общечеловеческие ценности»!

— Да хватит! — нервно прервал чекист. — Своим недорослям будете мозги вправлять. Впрочем, если вы склонны воспринимать Белкину генералом массонской ложи — так даже к лучшему. А теперь — слушайте внимательно. Во время пребывания президента в уральском областном центре мы по своим каналам выманим всю съемочную группу. Вы и должны похитить телевизионщиков. О подробностях вас информируют чуть позже. Главное — взять на себя ответственность за похищение накануне московского выступления…

— Зачем похищать? — не понял Карташов.

— Понимаете ли, в чем дело, — чекист доверительно взял собеседника за пуговицу френча, — по всем общепринятым международным нормам похищение журналиста — тягчайшее преступление. Подобное никогда не вызывает сочувствия, а уж тем более — в корпоративной журналистской среде. Освещать московские события будут журналисты, которые и сформируют ее образ у населения… Так вот, чтобы потом ни у кого не возникало разночтений, каким именно образом воспринимать «революцию», вы и должны будете предстать законченным экстремистом.

— Предлагаете заниматься похищением лично мне?

— У вас ведь соратников немало… А информацией и всем остальным мы поможем.

— Ну, хорошо. Допустим, у меня есть люди, которым я могу это поручить, — почти согласился Карташов. — Но как я им объясню причину?

— Ну, «агент влияния Запада»… Или что-то в этом духе.

— А почему именно Белкину? Почему такой выбор, а не какой-то иной? Ведь она работает на ведущем федеральном телеканале! — весьма здраво напомнил Карташов.

— Хороший вопрос, — кивнул Подобедов, подумав. — Думаю, объяснение может быть таким: «революция» нуждается в паблисти… Ну, в рекламе, если вам это империалистическое слово не нравится. Вот и объясните своим недоумкам — мол, у Белкиной заоблачный рейтинг, ей верят, у нее обширные связи с западными коллегами… Короче, она должна будет отснять про вас документальник. Для того и похищаете.

Черный «гелендваген» ожидал чекиста на опушке. Водителя не было — ввиду чрезвычайной важности встречи Подобедов управлял автомобилем сам.

— Насчет типографии вам позвонят. Следующая встреча завтра, но не со мной, а моим заместителем, — бросил гебешник, усаживаясь за руль.

И тут в его кармане зазуммерил мобильник.

— Да. Да. — Даже в полутьме салона было заметно, что лицо Подобедова в одночасье затекло меловой бледностью. — Так получается, что ему все известно? Нет? Пока только удалил его из спецсвязи?

Сунув в рот сигарету, заговорщик не сразу понял, что закурил ее не тем концом. Едкая вонь паленого фильтра шибанула в нос.

— Неприятности? — догадался Карташов.

— Какие у вас могут быть неприятности? — бросив испорченную сигарету, Подобедов взял другую и долго щелкал зажигалкой, не в силах справиться с волнением.

Карташов понял, что звонок этот косвенным образом связан с только что полученным заданием по похищению Белкиной.

— Насчет этой, с Останкино… все остается по-прежнему?

Подобедов ответил не сразу. Докурив, он вышел из машины, раздавил окурок подошвой и молвил задумчиво:

— Нам там один мужик сильно мешает… В президентском спецпоезде.

— Ну, сделайте так, чтобы его не было. Вам не привыкать. Отравленный зонтик, ледоруб… Железнодорожная катастрофа. Был один большой мужик, станет два мужика, но поменьше…

— Нельзя. Послушай… — чекист прищурился. — А если мы тебе на него наводку дадим — уберешь?

— Привыкли чужими руками жар загребать! — окончательно осмелел Карташов. — Как мы сделаем то, что даже вы не можете?

— Мы дадим на него наводку и выманим из поезда. Впрочем, это уже технические частности.

— Мы на это не договаривались. И вообще — я профессиональный революционер, мокрухой не занимаюсь.

— Мы и на другое не договаривались, — справедливо напомнил гебешник. — Короче, коготок завяз — всей птичке пропасть. Ваше согласие или несогласие тут не требуется. Завтра же сообщим все подробности. До встречи.

Глава 6

Вот уже несколько дней в карташовском бункере царило приподнятое настроение. Успех первых погромов, помноженный за безнаказность, окрылял, естественным образом подталкивая к мысли о новых, еще более масштабных бесчинствах. Да и отношение к молодым «революционерам» со стороны местной власти разительно изменилось. Теперь никто не честил их «бандитами» и «фашистами», не обещал навесить новых уголовных сроков, не пытался выселить из бункера… И мэрия, и менты, и даже опера из местного управления ФСБ вели себя с подчеркнутой корректностью.

С самого утра и до позднего вечера в бункере тусовались самые разные люди. Молодые бритоголовые ребята в спортивных костюмах интересовались, где можно записаться в революционеры и сколько за это платят. Похмельные алкаши, привлеченные возможностью бесплатного пива, канючили — как, мол, омерзительно в России по утрам и что все правительство надо за это перевешать. Соратники и соратницы приезжали аж из самой Москвы за инструкциями о создании первичных партийных ячеек. Несколько местных бизнесменов наперебой предлагали «спонсорскую помощь». Ветераны ГУЛАГа, обвешанные медальками медно-никелевого сплава, учили молодое поколение уму-разуму, с ностальгией вспоминая колючую проволоку, Магадан и золотые прииски, которые они охраняли. При этом их совершенно не смущали ни свастики, избранные эмблемой движения, ни подчеркнутая эстетика Третьего Рейха на плакатах «народного восстания».

Энтузиазм неофитов можно было пресечь только ОМОНом, однако и ОМОН, по непроверенным пока слухам, был готов перейти на их сторону.

— Наше дело ширится, товарищ Артур, — довольно резюмировала Нина Чайка, глядя, как юноши у компьютера увлеченно лепят коллаж — «русский витязь» в форме, подозрительно похожей на эсэсовскую, вешает на Красной Площади крючконосых «врагов». Слоган «РОССИЯ — ПРЕВЫШЕ ВСЕГО! ДАВИ ИНОРОДЦЕВ, КАК ГОВНО!» полностью исключал любые разночтения.

— Только вот широкие народные массы еще не знают о наших успехах, — делано вздохнул Карташов. Он уже получил от Подобедова подробные технические инструкции о Белкиной и ее съемочной группе и теперь понял, что момент озвучить идею похищения настал. — Антинародный режим неправильно освещает народное восстание! Нас представляют каким-то сбродом громил и хулиганов.

— Товарища Сталина в свое время тоже изображали как налетчика на банки, — вставила революционно продвинутая Чайка. — Ничего. Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами.

Карташов взял соратницу под локоть кожанки.

— Нина, у меня к тебе дело… Давай поговорим наедине, — Карташов сделал приглашающий жест в сторону комнаты отдыха, куда всем, кроме него, вход был категорически запрещен.

Чайка зарделась: хотя она и пыталась скрыть свои чувства к революционеру, они давно уже не были секретом.

Закрыв дверь, Карташов опустился на тахту. Соратница осторожно уселась напротив. Ее турецкая кожанка в ярком люминесцентном освещении напоминала прессованную икру. Мизансцена воскрешала в памяти композицию, многократно обыгранную классиками соцреализма: молодой революционер в обществе боевой подруги-соратницы.

— Нина, у меня возник план, — Карташов пригладил козлиную бородку. — Нам нужен рупор.

— Патриотически настроенные бизнесмены только что подарили двадцать пять матюгальников, — несмело вставила Чайка.

— Да я не о том… Ты сама видишь, что народные массы подхватывают наши идеи мгновенно! Вот если бы на нашу сторону перешли какие-нибудь журналисты с Останкино…

— Боюсь, это невозможно, — революционерша поджала тонкие филетовые губы. — Они все продались американскому империализму и израильскому сионизму.

— Когда не действует убеждение, действует сила, — перебил ее Карташов.

— Что вы имеете в виду, товарищ Артур?

— Когда эти шакалы голубого экрана увидят нашу настоящую силу — они тут же перейдут на нашу сторону. Ты ведь сама говорила — мол, бизнесмены нам матюгальники подарили… Могло ли такое случиться еще месяц назад? Нет! О чем это говорит? О том, что даже космополитически настроенные бизнесмены — и те могут перевоспитаться.

— Вы предлагаете провести с кем-нибудь из останкинских журналюг воспитательную работу? — догадалась Чайка.

— Вот именно. Для этого необходимо доставить какую-нибудь съемочную группу прямо сюда, в бункер.

— Боюсь, они не согласятся.

— Не думаю, что мы должны интересоваться их согласием.

— Значит — насильно доставить?

— Естественно.

— Но…

— Никаких «но». Ты сама видишь, что власть демонстрирует свою слабость. Что мы превратились в реальную политическую силу, с которой следует считаться. А раз так — мы тоже имеем право на доступ в электронные СМИ!

— Так что… совершить дерзкий налет на Останкино? — вконец растерялась Чайка.

Карташов тонко улыбнулся.

— Ну, зачем же так грубо… Знаешь такую программу «Резонанс»?

— Как же не знать… — Чайка скривилась так, будто бы залпом выпила стакан уксусной эссенции. — Там ихняя главная… мадамочка эта, как ее…

— Белкина, Тамара Викентьевна Белкина.

— Да никакая она не Белкина! — взвилась революционерка, и прокуренные пальцы ее задрожали от негодования. — Ее настоящая фамилия — Рабинович, а зовут ее Зульфия. Только отчество правильное… Но разве славянин может иметь такое странное отчество — «Викентьевна»?

— Дело не в этом. Я тут подумал, что неплохо было бы…

* * *

В тот же вечер трое самых проверенных боевиков-карташовцев вылетели из Внукова в небольшой уральский городок. Эти упитанные молодые люди когда-то служили или в силовых ведомствах, или в элитном спецназе и прошли школу боевых действий — от Югославии до Чечни. Задание, полученное ими, выглядело предельно ответственным. Во-первых, им следовало выкрасть съемочную группу «Резонанса», сопровождающую президента в поездке по России. А во-вторых — физически ликвидировать «врага народа», чьей фотографией снабдил их Карташов.

За точность данных он ручался. С его слов выходило, что уральские соратники, имен которых он почему-то так и не назвал, сумеют выманить телевизионщиков в такое место, где их и удобней всего будет выкрасть. А вот со вторым заданием было много сложней. Карташов сообщил только, что приговоренного к ликвидации зовут Клим Владимирович Бондарев, что он агент международного империализма, вкравшийся в доверие к президенту, и что в правительственном спецпоезде он выполняет роль коменданта.

— Я думаю, что его ликвидацию следует легендировать как бандитскую разборку, — прикинул главный революционер. — А почему бы, собственно, и нет? И власть у нас бандитская, и «понятия» вместо законов… Давайте, ребятушки, действуйте, и без Белкиной и головы Бондарева не возвращайтесь!

* * *

Следующую остановку президент запланировал в небольшом городке на южном Урале. Остановка эта не была предусмотрена протоколом — глава государства, несмотря на протесты охраны и свиты, назначил ее в последний момент. Как ни хотелось ему нагрянуть внезапно, подобно гоголевскому «ревизору», однако по дистанции мгновенно передали о предстоящем визите.

Местные власти, естественно, объявили тотальную мобилизацию — красить и ремонтировать заборы, убирать мусор, заделывать разбитые мостовые. В последний раз подобная паника царила тут в 1780 году, во время путешествия Екатерины Второй. Впрочем, с тех пор городские ландшафты особо не изменились: заборы так и остались поваленными, мостовые — разбитыми, а лежащий во дворах мусор явно не озонировал воздух…

— Как надоели мне все эти «потемкинские деревни»! — сокрушенно молвил президент, едва Бондарев зашел в его купе. — И так наперед знаю, чем меня будут потчевать: реляциями об успехах и достижениях, улыбками довольных жизнью крестьян на свинофермах позапрошлого века, крашеной травкой в образцово-показательных воинских частях…

— А ты переоденься бомжом и попутешествуй по стране… наподобие Аль-Рашида, — с едва уловимой иронией посоветовал Клим. — Мно-ого интересного узнаешь!

— Охрана не позволит.

— А ты и Подобедова нищим переодень. Эдаким каликой перехожим. Для правдоподобия неплохо бы оторвать ему руку или ногу…

Президент не ошибся: на перроне его уже ожидало традиционное радушие народных масс. Радушие включало по пунктам: хлеб-соль — один экземпляр, духовой оркестр местного гарнизона — один экземпляр, городское начальство — пять экземпляров, военный и милицейский генералитет — два экземпляра, приветственные улыбки — в неограниченном количестве.

Оркестр нестройно отыграл государственный гимн. Мэр отрапортовал о досрочном удвоении ВВП. Милицейский генерал в рубленых фразах поддержал «диктатуру закона» и от имени личного состава попросил вернуть в России смертную казнь. Армейский начальник доложил о высокой боеготовности вверенной ему части. При этом все докладчики так преданно смотрели в рот главы государства, что тот, не выдержав, отвернулся.

Бондарев никогда не любил официоз. А уж неприкрытое подхалимство в местечковом исполнении и вовсе вызывало у него откровенное отвращение. Миновав плотный кордон милицейского оцепления, он направился к газетному киоску. Однако не успел комендант поезда даже пробежаться глазами по заголовкам, как к нему подошел молодой человек в потертой кожанке, с невзрачной физиономией и повышенной мышечной массой. Вид у него был явно заговорщицкий.

— Вы ведь из спецпоезда? — спросил он, понизив голос.

— Ну да.

— Я так и знал.

— А вы, простите, кто? — спросил Клим. — И как вы узнали, откуда я?

Неизвестный сунул в его руки небольшой конвертик и тут же исчез.

Вскрыв конверт, Бондарев прочитал загадочное: «Интересующую вас информацию о так называемой „революции“ (видеосъемки, документы и имена исполнителей) вам передадут через час на площади Ленина, у городского загса». Ни подписи, ни обратного адреса, как и водится в анонимках, не наблюдалось.

Все это выглядело более чем странно. Уж если вычислить принадлежность Бондарева к спецпоезду было несложно — город маленький, все на виду, то почему качок в кожанке не передал эту самую информацию прямо тут, на вокзале? К тому же оставалось неясным главное: кто и откуда узнал, что коменданту поезда стало известно о массовых погромах в Подмосковье?

Предложение напоминало примитивную провокацию. Бондарев, хорошо знавший почерк спецслужб, понимал: это наверняка не их рук дело. Скорее всего, работали какие-то энтузиасты-непрофессионалы, что, впрочем, не исключало — работали они по наводке. Конечно, по всем канонам следовало срочно сообщить об этом послании президенту. Однако глава государства, окруженный свитой, находился по ту сторону кордона, выслушивая очередные рапорты. Протокол — протоколом, дела — делами, и беспокоить его по таким пустякам вряд ли стоило…

— А чем, собственно, я рискую? — вопросил себя Клим и направился в вагон; оружие при такой встрече ему бы не помешало.

Тем временем глава государства, миновав оцепленный перрон, уселся в черный лимузин. Кордоны у вокзала мгновенно сняли. Милиционеры cпешно грузились в служебные автобусы с синими номерами — их присутствие наверняка требовалось в других местах. Бригада саперов-взрывотехников, на всякий случай дежурившая за старинными пакгаузами, собирала оборудование. Микроавтобусы «скорой помощи», вызванные на случай непредвиденной давки, отъезжали с площади окольными улицами. Оркестранты, сняв мундштуки с труб, валторн и геликонов, выливали наземь слюну.

У здания вокзала осталось лишь несколько мужчин в одинаковых костюмах с удивительно незапоминающимися физиономиями, да еще съемочная группа «Резонанса». Как наверняка знал Бондарев, в обязанности телевизионщиков не входили съемки встречи главы государства с райцентровским руководством.

Уже заходя в тамбур, Клим краем глаза зафиксировал того самого загадочного качка в потертой кожанке, который давеча и передал ему анонимное послание. Стоя рядом с оператором Виталиком, он что-то ласково ему объяснял. Однако когда комендант поезда вышел на перрон, его уже не было…

— Тамара, кто это к тебе подходил? — поинтересовался Бондарев, поправляя под полой пиджака пистолет в подмышечной кобуре.

— Ты о чем это? — с невинным лицом уточнила телеведущая.

— О молодом человеке в кожаной куртке. С Виталиком беседовал.

— Тебе показалось, — телеведущая отвернулась. — Виталик, ты не видел тут никого в кожаной куртке?

— Да нет… — на голубом глазу соврал оператор.

— И я не видела. И вообще: я не лезу в твои дела, ты не лезь в мои. Могут у меня быть профессиональные тайны?

— Ох, Тамара, накличешь на себя беду, — вздохнул Клим, глядя на часы: до встречи на площади Ленина оставалось чуть более получаса.

А ведь за это время предстояло не только сделать рекогносцировку на незнакомой местности, но и просчитать, каких неожиданностей следует ожидать от этой встречи.

* * *

Конечно же, Белкина соврала коменданту поезда: к оператору Виталику действительно подходил молодой человек в кожанке — тот самый, которого Клим и имел в виду. Вежливо представившись одним из младших вождей «революции», он сразу же сделал съемочной группе предложение, от которого телевизионщики не смогли отказаться.

А предложение было таким: оказывается, в город приехал сам Артур Карташов, чтобы выйти на Белкину и дать эксклюзивное интервью «Резонансу». Ни на самозванца, ни на сумасшедшего, ни на провокатора этот «альбатрос революции» не был похож. К тому же карташовский посланец несколько раз предлагал созвониться с «товарищем Артуром», однако телевизионщики благоразумно отказались — ведь телефон «вождя революции» наверняка прослушивался.

— А почему он избрал для интервью именно эту дыру? — подозрительно осведомилась Тамара; опытная телевизионщица сразу взвесила все. — Он вполне мог выйти на меня в Москве…

Ответ прозвучал более чем правдоподобно: мол, в Москве на тележурналистку наверняка оказывается давление останкинским начальством, преступный режим не дремлет, а тут, в суматохе, никто за ними следить не станет.

— А как он узнал, что я в президентском спецпоезде? — последовал новый вопрос, однако и на него тут же нашелся адекватный ответ:

— Так ведь ваши спецрепортажи уже трижды в прайм-тайме показывали!

— Допустим, молодой человек, мы вам верим, — вступил в беседу видеоинженер. — Но тогда получается, что вы знали, где и когда мы сделаем остановку… А ведь эта остановка не была вписана ни в какие протоколы!

— У нас везде свои люди, — скромно ответил качок. — И эти люди посильно помогают нам…. Не за деньги, но за идею!

— А ваш Карташов ничего не боится? — оператор Виталик почесал бороду. — Тут же ментов и гебе немерено… Как пить дать, заметут.

— А чего это ему каких-то врагов народа бояться? — смело парировал посланец. — Однако меры предосторожности не помешают… Наш вождь находится за городом, на конспиративной квартире. Однако давать интервью он согласился только на свежем воздухе.

— Хорошо, мы согласны, — не раздумывая, сказала Белкина. — Но для качественной записи мне хотелось бы взять с собой видеоинженера и режиссера. Имидж — ничто, картинка — все!

— Да хоть министра по делам печати и информации! — улыбнулся качок.

Спустя пятнадцать минут парламентарий главного революционера подогнал к вокзалу скромный «жигуль» и предупредительно приоткрыл дверку.

— Прошу.

Съемочная группа уселась в салон. Виталик, положив на колени дорогущую камеру за пятьдесят штук баксов, привычно завертел головой в поисках гастронома или хотя бы пивной.

— Не вздумай, — предупредил режиссер, подпиравший оператора справа.

— Без ста граммов трансфлакатор не наведу, — угрюмо прокомментировал оператор; встречу президента с местными властями он снимал, взяв сто граммов на грудь.

— Будешь так себя вести — в этой дыре и оставим, — прищурился видеоинженер, сидевший слева.

— Нашел чем пугать!

— Виталик, ты кассет сколько взял? — Тамара решила разрядить атмосферу.

— С запасом, как всегда.

— С запасом? — не оборачиваясь, спросил водитель. — Это правильно.

Вдоль дороги замелькали аккуратные домики частного сектора. Качок в кожанке притопил газ.

— Далеко еще?

Машина покатила по пыльному проселку. Спустя минут десять водитель свернул в лесок, полыхавший осенними красками мирового пожара.

— Снимать будете на природе, — коротко молвил он, выходя из машины. — Можете осмотреться и прикинуть, где ставить камеру и где будет стоять товарищ Артур…

Белкина вышла из машины, разминая ноги, затекшие от долгого сидения. Съемочная группа последовала за ней.

— Не люблю натурные съемки, — поморщился видеоинженер. — И свет по-человечески не выставишь, и любопытных до хрена.

Водитель передернул плечами.

— Ну, тут любопытных не будет, обещаю. А съемки на природе хороши тем, что потом никакое ГБ не вычислит место, где давалось интервью. Если, конечно, вы им сами не скажете… Обождите ставить камеру, — как бы между прочим попросил он. — Тамара Викентьевна, минуточку внимания. Если вам этот пейзаж не нравится — пойдемте, реку покажу. Березовые ситцы, неброские русские красоты…

Тамара, не подозревая дурного, послушно направилась следом; профессиональная тяга к эффектной «картинке» подчас заглушает у телевизионщиков голос разума.

Действительно, метрах в тридцати от опушки чувствовалась близость реки. Свежий ветер успокоительно шуршал палой листвой. Узкая полоска воды пунктирно просматривалась за зелено-красными зарослями шиповника.

— Смотрите…

На редкость болезненный удар в голову и последовавшее за ним забвение — это все, что отпечаталось в мозгу Белкиной, подобно фотографическому негативу на пленке. Перед глазами поплыли огромные фосфоресцирующие пятна, желто-красный пейзаж мгновенно сник, и Тамара словно бы погрузилась в черную антрацитовую яму.

* * *

Бондарев прибыл в условленное место за десять минут до встречи. Центральная площадь города ничем не отличалась от сотен точно таких же площадей маленьких провинциальных городков, где Климу приходилось побывать немало. В центре, как и положено, возвышался памятник Ленину. Справа громоздилась серая железобетонная коробка бывшего райкома, где теперь размещалась мэрия. Слева белели дорические колонны типового Дома культуры и отдыха. Между колоннами трепыхалась и влажно хлопала вздутая дугой кумачовая лента с белой надписью «Горожанин, коль ты душою хорош — не мусорь в городе, в котором живешь!» Здание городского загса — невзрачный кирпичный куб с высокой лестницей — напротив ДК, метрах в тридцати по прямой. Людей почти не наблюдалось — несомненно, все взрослое население городка высыпало на главную улицу, чтобы посмотреть на президента.

Осмотревшись и не найдя ничего подозрительного, Бондарев решил проверить местность за загсом. Кривой переулок вывел на пустошь, огороженную безразмерным забором. На серой бетонной стене белели объявления, и ветер трепал их края. У ржавых ворот стоял мотоцикл, и молодой парень в шлеме сосредоточенно подчищал клеммы аккумулятора.

Светиться на площади явно не стоило. Если Клима без труда вычислили на вокзале, то тут узнают и подавно. Поправив в подмышечной кобуре пистолет, Бондарев уселся на скамеечку за билбордом; отсюда, не привлекая к себе внимания, можно было бы наблюдать за площадкой перед загсом. В ожидании визитеров комендант поезда зашелестел газетами, купленными на железнодорожном вокзале.

Даже просмотр фотоснимков и заголовков оправдывал самые худшие опасения. То, что происходило (пока только в Подмосковье), выглядело очевидной попыткой государственного переворота. Было очевидно: окружение президента сознательно скрывает от него происходящее. Выводы напрашивались сами собой…

— Клим Владимирович! — неожиданно послышалось из-за колонны Дома Культуры.

Бондарев обернулся. Прямо на него шел незнакомый молодой человек с кейсом, габаритами и выражением лица очень похожий на омоновца. Многозначительно помахав поклажей, он сделал приглашающий жест: мол, прошу!

Уже поднимаясь, Клим боковым зрением успел выхватить выходящую из загса женщину. Глядя себе под ноги, она бережно несла завернутого в одеяло младенца. Это выглядело более чем странно: ведь для регистрации новорожденных в загсе вовсе не обязательно приносить туда ребенка!

Продолжая следить боковым зрением за подозрительной матерью, Клим осторожно двинулся к Дому Культуры. Молодой человек с кейсом сделал шажок навстречу и остановился. После чего решительно шагнул вперед, становясь так, чтобы Бондарев оказался спиной к загсу.

— Это я должен был с вами встретиться, — напряженно улыбнулся он. — Спасибо, что пришли. Вот тут видеосъемки, документы и все остальное.

Дальнейшие события развивались стремительно… Клим успел-таки заметить, как женщина на ступеньках загса мгновенно сорвала со свертка одеяло, извлекая короткоствольный автомат. Великолепная реакция, помноженная на хладнокровие, вновь спасла Бондареву жизнь: он тут же бросился наземь. Мгновение спустя ствол «калашникова» чуть приподнялся, и обманчивую тишину пустынной площади пропорола длинная автоматная очередь. Стрельба заглушала звяканье отскакиваемых гильз, звон стекла и панические крики продавщицы сигаретного киоска. Пули, предназначавшиеся Климу, попали в молодого человека с кейсом в руках, и он тут же упал, сраженный очередью: во лбу его зияла огромная дыра. Кровь расплывалась под головой покойника огромным бесформенным пятном.

Выхватив пистолет, Клим дважды выстрелил в киллера, но не попал. Тот тотчас же бросил автомат и несимметричным зигзагом кинулся в сторону переулка за загсом. Спустя несколько секунд с пустыря послышался характерный треск мотоциклетного двигателя…

Менты, как и положено, сработали оперативно: подобное ЧП в день посещения городка президентом ставило жирный крест на карьере всего милицейского начальства. Как ни старались местные правоохранители, однако ни мотоциклиста, ни киллера так и не обнаружили. Застреленный на ступеньках Дома Культуры не был идентифицирован — документов у убитого, естественно, не оказалось, в дактилоскопических базах данных никаких следов также не обнаружилось, а в кейсе лежало несколько кирпичей.

— Пожалуйста, не говорите ничего президенту! — начальник местного УВД то и дело заглядывал в глаза коменданта президентского поезда.

— Вы, кажется, рассказывали главе государства про диктатуру закона, царящую в вашем городе? — вежливо напомнил Клим.

— Это типичная провокация. Это враги хотят меня погубить…

— Боюсь, что не только вас…

— Ну, что я могу для вас сделать?

Казалось, еще чуть-чуть — и милицейский чин опустится на колени.

К счастью для городского начальства, Клим не отличался зловредностью и потому пообещал не сообщать главе государства о страшном ЧП. Скандал удивительным образом удалось замять. Следы стрельбы были ликвидированы за полчаса, киоскершу, единственную свидетельницу стрельбы, тотчас же отправили в сочинский санаторий, а Бондареву клятвенно пообещали, что в случае повторения чего-то подобного милицейское начальство немедленно выполнит любое его пожелание, вплоть до массового харакири.

— Это излишне, — улыбнулся Бондарев. — Если же вы действительно хотите помочь мне… и президенту, принесите, пожалуйста, подшивку всех центральных и региональных газет за последнюю неделю…

Уже в поезде, по некоторым косвенным признакам, Клим понял: о происшествии на площади никто из офицеров ФСО не знал. Никто не интересовался, почему Бондарев на полтора часа отлучился из штабного вагона, да и сводки происшествий к начохраны еще не поступало. То, что о покушении рано или поздно станет известно, сомневаться не приходилось: менты — ментами, а местный уполномоченный ФСБ наверняка узнает обо всем по своим каналам…

А вот в вагоне для прессы Клима ждала странная новость: съемочная группа «Резонанса» в полном составе почему-то осталась в райцентре. Естественно, это наталкивало на нехорошие подозрения: Бондарев прекрасно запомнил качка в кожанке, беседовавшего с оператором Виталиком.

— Они вас предупредили, что остаются? — поинтересовался комендант поезда у начохраны.

— Да. Белкина говорила, что собирается что-то там доснять, — ответил тот, стараясь не встречаться с собеседником взглядами. — Потом их обязательно доставят к станции по ходу поезда на машине или на вертолете.

— Как только свяжетесь с ними — сейчас же дайте мне знать, — распорядился Клим и, аккуратно сложив купленные на вокзале газеты, направился в президентский вагон…

Глава 7

После удара по голове Тамара Белкина пришла в себя очень нескоро, а, придя, неприятно удивилась первым впечатлениям.

Она лежал в маленькой комнатке, на голом пружинистом панцире металлической койки, хотя грязный матрас валялся свернутым в трубку на полу. Руки и ноги были туго связаны толстыми бельевыми веревками. Окон в комнатке не было. Под низким потолком напряженно гудел длинный стержень лампы дневного света, по стене слева змеились переплетения ржавых водопроводных труб. На одной из них покачивалась пара наручников. Несомненно, это был подвал или бойлерная.

Пахло плесенью, затхлостью, мышами и почему-то хлоркой. Во рту было солоно и гадко. Но еще гаже делалось от невозможности подняться с кровати…

Ни часов на руке, ни мобильника в кармане не ощущалось. Пленница попыталась хотя бы приблизительно определить время суток, однако не смогла: трудно было сказать, сколько она пролежала в беспамятстве.

Осторожно повернув голову, Тамара осмотрелась. Оформленные «под шубу» стены воскрешали в памяти следственный изолятор. В углу отливала блестящей жестью тяжелая дверь с огромным отверстием-амбразурой для ключа, черневшим под массивной ручкой. По всей вероятности, дверь была заперта.

Белкина инстинктивно попыталась привстать, но веревки не позволили этого сделать.

— Развяжите… — прошептала она и тут же удивилась болезненной хриплости собственного голоса.

Первой мыслью было: какая же я все-таки дура, почему купилась на дешевую провокацию, почему не позвонила этому придурку Карташову?! Однако эту мысль тут же перекрыла вторая: а что со съемочной группой? Видимо, и режиссер, и видиоинженер, и оператор были где-то рядом, не исключено, что за стенкой. Впрочем, одно только не вызывало сомнений: телевизионщики федерального телеканала потребовались похитителям только в своем профессиональном качестве…

С гулким металлическим лязгом провернулся ключ в двери. На пороге стоял тот самый качок в кожанке, с появления которого на вокзале все и началось.

— Оклемалась? — почти сочувственно спросил он, становясь перед кроватью.

— Что вы себе позволяете? — Белкина сразу попыталась взять ситуацию в свои руки.

— А вы что себе позволяете? — качок, как ни в чем не бывало, достал нож-«бабочку» и отточенным жестом раскрыл его — лезвие угрожающе сверкнуло в люминисцентом свете.

— Я выполняю свой профессиональный долг… — Тамара, не отрываясь, следила за лезвием; уж коль эти придурки пошли на явную уголовщину, то ожидать от них можно всякого.

Впрочем, волновалась ведущая «Резонанса» напрасно. Срезав веревочные путы, качок тут же спрятал нож в карман.

— Вы выполняете заказы своих империалистических хозяев из мировой закулисы, — выдал он дежурную фразу из лексикона карташовцев. — Из всех этих ЦРУ, НАТО и Евросоюзов. Вам не кажется, что за все это очень скоро придется отвечать?

Поднявшись с кровати, Тамара размяла затекшие руки и непонятливо посмотрела на говорившего.

— Какие заказы? Кому отвечать? Какая еще «закулиса»? Молодой человек, вы, часом, не сумасшедший? Потрудитесь объяснить, кто я: пленница, заложница, похищенная с целью выкупа… И вообще — где мои коллеги?

— В надежном месте. Они живы-здоровы… Пока. И уже согласны с нами работать.

— Какая еще на хрен работа?! — Белкина с трудом удерживалась, чтобы не обматерить этого наглеца.

— Мы — люди честные, — как ни в чем не бывало, отрезал тот. — Мы обещали организовать вам встречу с нашим вождем, товарищем Артуром Карташовым? Мы выполним свое обещание.

— То есть вы хотите сказать, что я похищена по его распоряжению? — тут же нашлась Белкина.

— Сейчас об этом и поговорим, — молодой человек в кожанке опустился на панцирь кровати, и тот прогнулся под его весом едва ли не до пола. — На контакт с нами вы пошли совершенно добровольно. Подчеркиваю — до-бро-воль-но. Как говорится — в здравом уме и твердой памяти. Стало быть, отдавали себе отчет о возможных последствиях. Так что вы не похищены, а находитесь у нас в гостях. Теперь что касается наших требований… хотя правильней назвать это убедительной просьбой. В ближайшую неделю вы обязаны сделать о нас документальный фильм. Или передачу — в терминологии я не разбираюсь. После чего по своим каналам передать ее в так называемые независимые средства массовой информации прогнившего Запада. Если ваша работа понравится нашим соратникам — вы будете отпущены и вознаграждены. Если нет…

— Пока я не увижу своих коллег — говорить не буду, — отрезала Тамара.

— Насчет увидеть — не обещаю. А вот услышать их можете.

С этими словами качок достал из внутреннего кармана куртки мобильник и быстро нащелкал номер.

— Шестой? Я второй. Дай-ка трубку этому бородатому мужику… оператор или кто он там. Прошу, — он протянул мобильник, кстати, ее личный, телеведущей.

— Виталик, Виталичек, ты где? У тебя все нормально?

— Пока жив, — донеслось из трубки угрюмое.

— Они тебя не били?

— Пока нет.

— Тебе что — тоже предлагали поучаствовать в съемках документальника об этих урод… то есть так называемых революционерах?

— Мы не «так называемые», — вставил качок.

— И мне пришлось согласиться, — в голосе оператора послышались виноватые интонации. — У меня мать в Саратове. Они, суки, уже ее адрес вычислили. Так мне открытым текстом и сказали: пока ты с нами — будешь снимать, а если откажешься…

Короткие гудки известили об окончании разговора: видимо, диалог контролировался по «громкой связи», и человек, стоявший за спиной Виталика, посчитал, что он слишком много говорит.

— Что скажете? — прищурился качок.

— Мне надо подумать, — бросила Тамара классическую фразу нежелания решать вопрос прямо сейчас.

Как ни странно, но собеседник с готовностью согласился.

— Думайте. Но только до рассвета. Сейчас, — он посмотрел на часы, — четверть первого ночи. Через шесть часов вы мне ответите. А чтобы вам лучше думалось, напоминаю: ваш старший брат, хронический алкоголик, живет в московском районе Медведково. Очень часто его видят в пивных, в компании лиц, ведущих антисоциальный образ жизни. Вы же не хотите, чтобы с ним что-то случилось?

Не дождавшись ответа, молодой человек в кожанке вышел, закрыв за собой дверь, и ее металлический лязг отозвался в ушах Белкиной.

* * *

Слепящий свет софита бил генералу Муравьеву прямо в лицо. Многочисленные награды на парадном кителе позвякивали. Студия быстро накалялась лампами, и генеральское лицо мгновенно вспотело. Ряды зрителей терялись за подсветкой.

Участие в этой передаче организовал Глеб Чернявский. Посещение Останкино было для генерала далеко не первым: опытный политтехнолог постарался, чтобы будущего «спасителя отечества» остервенело раскручивали во всех возможных программах: от кулинарных передач до семейных ток-шоу. Однако часовые «теледебаты» в сладком вечернем прайм-тайме обещали быть самыми рейтинговыми, и не только по причине действительно высокого класса создателей программы. Впервые в федеральном эфире должно было прозвучать словосочетание «революция в России» и, как следствие — выписан рецепт, как с ней бороться.

На огромном плазменном экране студии нарезкой прошла хроника последних событий в Подмосковье: разгромленная пиццерия, сожженные машины, фанатичное лицо Нины Чайки, призывающей перевешать всех нерусских. Телеведущий, предварительно проконсультированный Чернявским, в самых мрачных красках живописал сложившуюся ситуацию, после чего и предоставил Муравьеву слово.

— Николай Михайлович, как вы оцениваете эти события? — телеведущий подбадривающе улыбнулся и задал вопрос, более подходящий для члена Конституционного суда: — Насколько увиденное всеми нами соответствует основному закону Российской Федерации?

И вопросы, и ответы на них были согласованы загодя. Речь Муравьева — до самых пустяшных междометий, — была написана лучшим лубянским специалистом по массовой психологии. И все-таки генерал не удержался и выдал явную отсебятину:

— Да я бы их, сук поганых, танками передавил!

Массовка в зале зааплодировала — сперва несмело. Однако спустя минуту аплодисменты окрепли — бравый ответ явно пришелся по душе многим.

Телеведущий сразу смикшировал ситуацию.

— Я, как и все честные люди, разделяю ваше негодование. Однако хотелось бы напомнить: ввод бронетехники в населенный пункт возможен только при чрезвычайном положении. А его, как известно, определяет президент и Госдума…

Студийная камера дала план зрителей в зале. Телеведущий сперва погрозил Муравьеву кулаком, после чего покрутил пальцем у виска — мол, дубина стоеросовая, совсем забыл, что говорить должен?

— Уважаемый Николай Михайлович, давайте по порядку. Помните такую рубрику в советских газетах «Если бы директором был я»? Вот если бы вы были президентом? Разгул ксенофобии, человеконенавистничества, фашистские лозунги, массовые беспорядки… Свастики, в конце-то концов. Как бы вы на все это отреагировали на месте главы государства?

На этот раз Муравьев не стал нести околесицу и уткнулся в распечатку.

— Я бы немедленно ввел в населенном пункте, где все эти безобразия происходят, чрезвычайное положение. И очень строго спросил бы с городского начальства.

— Тогда — вопрос: почему на ваш взгляд именно так не поступает президент? — как бы невзначай ввернул телеведущий и опять улыбнулся генералу. — Значит, вы согласны, что фашистская чума расползается по России и что действовать следует немедленно и решительно?

— Конечно, — генерал вновь склонился к распечатке, и медальки на его кителе зазвенели. — Это — война. На войне все решает оперативность. Так наш генералиссимус Суворов со своими чудо-богатырями совершил стремительный марш-бросок через Альпы и разбил супостата на реке Треббии.

— Николай Михайлович… Но ведь война-то будет не за Альпами, а гражданская? Вы этого не боитесь?

И хотя вопрос прозвучал очень остро, шоумен не волновался: ответ, написанный Чернявским, должен был дезавуировать любые нежелательные разночтения.

Но тут произошло неожиданное. Бумажку с загодя приготовленным текстом сдуло сквознячком на пол. Муравьев не решился поднимать ее. Да и приседать на корточки, когда на мундире несколько килограммов медалей, не слишком-то удобно…

Опытный оператор вновь направил камеру в зал. Телеведущий пантомимой призвал героя эфира срочно поднять распечатку и больше не отступать от текста ни на йоту.

Однако тут с генералом произошла странная метаморфоза. То ли он действительно проникся значимостью момента, то ли накипело у него на душе… Картинно распрямив грудь, он принял позу маршала Жукова и гаркнул голосом командира гаубичной батареи:

— А что война? Если завтра война, если снова в поход, если темная сила нагрянет — вся родная страна, весь российский народ на защиту Отечества встанет, — перефразировал Муравьев советскую песенную классику. — А что касается Карташова или как там его… Да, когда дорогие иномарки сжигают — это непорядок. Когда на улицах срань разводят — тоже нехорошо, потому что потом не проедешь. Да и милиционеров своими революциями от дела отвлекают: им в оцеплении стоять вместо того, чтобы преступников ловить! А что касается их идеи «Россия — для русских!», то это мне очень даже нравится. Очень красивая идея. А то понаехали в нашу страну чеченцы, мусульмане, хохлы, армяшки, дагестанцы там разные… и особенно негры!

Такого поворота событий решительно никто не ожидал. Режиссерша передачи беспомощно взмахнула руками и уселась мимо стула. Оператор матюгнулся так громко, что последнее «..ть», наверняка было слышно в последних рядах студии. Телеведущий заскрипел зубами и схватился за голову. Передача шла в прямом эфире с тридцатисекундной задержкой. Теперь предстояло решить, что делать: или дать срочную отмашку техникам, чтобы те сию секунду вырубили студию, или поставить зарвавшегося генерала на место. Был, впрочем, еще один выход: закрыться в студийном кабинете и удавиться на микрофонном шнуре.

И тут в «ухе» — микроскопическом наушнике телеведущего прозвучал растерянный голос генпродюсера:

— Мы вас обрубаем якобы по техническим причинам. Сделаете еще одну передачу, запустим в записи.

* * *

— Ну, наконец то, что надо! — молвил Глеб Чернявский, просмотрев монтированную-перемонтированную передачу с участием Муравьева.

После неудачного генеральского дебюта в прайм-тайме политтехнолог зарекся пускать своего главного положительного героя в эфир не в записи. Новые «теледебаты» часового формата снимали семь с половиной часов. На этот раз останкинскую студию посетили Чернявский и Подобедов. Кечинов под каким-то предлогом не появился. Перед выходом на подиум перед камерами генералу на всякий случай внушили: еще хоть одно слово «от себя» — и он отправляется на пенсию.

«Теледебаты» прошли, как и положено, в прайм-тайме, с предварительными анонсами по всем каналам. Рейтинг генерала мгновенно пополз вверх, словно столбик термометра в июньский зной. Всевозможные институты «по изучению общественного мнения» уже определяли популярность Николая Михайловича Муравьева как вторую в России…

— Ладно, за это стоит выпить, — чекистский генерал извлек из бара бутыль традиционного «вискаря», взвесил ее в ладони, словно гранату, и улыбнулся Чернявскому: — Ну что, мастер политических интриг и закулисных махинаций… Все идет путем.

— Главное — чтобы президент об этом не узнал раньше времени, — политтехнолог отодвинул рюмку. — Давай обождем Лешу и генерала…

— Что-то не нравится мне в последнее время наш Кечинов, — Подобедов налил спиртного в свою рюмку и немедленно выпил. — Смурной он какой-то…

— Обратного пути ни у него… ни у нас уже нет, — обтекаемо ответил Чернявский.

— Может, его угрызения совести замучили? — чекист улыбнулся.

— Совесть — не технологическое понятие, — парировал мастер пиара. — И вообще: назвался груздем — полезай сам знаешь куда.

Кечинов и Муравьев прибыли в загородную виллу лубянского руководителя почти одновременно. Их лица отличались разительно. Армейский генерал лучился самодовольством: роль героя телевизионного манежа явно пришлась ему по душе. А вот функционер администрации президента выглядел мрачным, словно вкладчик рухнувшей финансовой пирамиды. На его не слишком выразительном лице явственно прочитывалось недовольство как жизнью вообще, так и своей ролью в ней в частности.

— Заждались мы вас, — чекист на правах хозяина сразу же пригласил гостей за стол. — Время дорого. Давайте по рюмцу хлопнем и хорошенько подумаем. Надо срочно дела решать…

«Решение дел» затянулось почти до полуночи. Чернявский на правах идейного вдохновителя проекта рассказывал, как следует организовать массовые бесчинства в Москве, как грамотно их пресечь и каким образом осветить все это в СМИ. Подобедов, как технический руководитель, прикидывал чекистскую составляющую. Муравьев, разостлав на столе подробную карту столицы, очерчивал алым маркером стрелы-направления, по которым вверенная ему Кантемировская дивизия с приданной бронетехникой будет подавлять государственный переворот. И только Кечинов не принимал участия в разговоре. Он угрюмо сопел и, раз за разом хлопая рюмку виски, неприязненно косился на будущего «спасителя отечества».

— Послушай, Муравьев, — наконец молвил он, — ты когда перед камерами в той, неудавшейся передаче о своих симпатиях к Карташову распинался… ты как — недопил или переработал?

— А чего — правильные вещи мужик говорит, — уверенно возразил генерал.

— Ты хоть понимаешь, что он — нацист чистой воды? Чего, кстати, и не скрывает — и плакатики у него на гитлеровские смахивают, и свастики любит… Ты же должен ему не только танками противостоять, но и идеологически! А ты — «идея красивая», «слова правильные»… Ты что — с фашистами заодно? Или я чего-то не понял?

— Не все так плохо было в фашистской Германии! — спокойно парировал Муравьев. — И «сильная рука» была, и инородцев там разных в газовые печи отправляли… А главное — немцев во всем мире уважали и боялись! Фюрер принял страну разграбленной и опустошенной, а через пять лет вся Европа перед Германией трепетала!

— Слушай, ты! — Кечинов резко поднялся из-за стола. — Ты думаешь, что тут главный? Да ты никто, и звать тебя никак! Это мы тебя из дерьма слепили. С дерьмом и смешаем.

— А вот не надо мне таких вещей говорить, — недобро прищурился генерал. — А то, когда президентом стану…

— Да не ссорьтесь вы, мужики! — примирительно улыбнулся Чернявский.

Кечинов спокойно сказал:

— Значит, так. Дело тут не в свастиках. Только теперь до меня дошло, в какое дерьмо я влез. То, что все мы задумали — прямой путь к кровавому развалу России, к полнейшей анархии, беспределу и гражданской войне. Это будет война всех против всех, после чего все мы будем жить в стране меньше Московской области и бедней Суринама. Если уж где-то и есть настоящие враги России — так это те недоумки, которые в многонациональном государстве призывают перевешать всех нерусских. А ты, — кремлевский чиновник резко обернулся к Муравьеву, — урод еще похлеще Карташова. Только много опасней. У того под началом — несколько тысяч безмозглых малолеток, а тебе десятки тысяч вооруженных подготовленных людей подчиняются.

— Скоро мне сто сорок миллионов подчиняться будут, — уверенно бросил генерал. — Ох, смотри, Леша! Ответишь за свой гнилой базар! Сотру же я тебя в лагерную пыль!

Кечинов уже выходил из-за стола. Как ни старались Подобедов и Чернявский спустить ситуацию на тормозах — гость был непреклонен. Наскоро попрощавшись с чекистом и политтехнологом, он попросил их завтра же утром встретиться, чтобы срочно разрулить ситуацию.

— Иначе я ее сам разрулю, — были его последние слова.

Настроение было безнадежно испорчено.

— Он что — серьезно? — спросил Чернявский совершенно обескуражено.

— Боюсь, что да, — Подобедов с трудом пытался унять дрожь в голосе.

— А что он нам может сделать? — спросил Муравьев.

— Он очень многое может сделать. По «вертушке» с президентом связаться и все ему рассказать. Или отправиться к спецпоезду правительственным вертолетом. Или начисто обрубить нам доступ в СМИ. И это — самое простое… Леша у нас — признанный мастер закулисных интриг. За что его и ценят. Не успеешь глазом моргнуть — отфутболят тебя так далеко, что потом всю жизнь не очухаешься.

— Этого нельзя допустить, — сказал Муравьев.

— А что я могу сделать?

Армейский генерал выразительно провел ребром ладони по своей шее.

— Президент этого не поймет, — вздохнул Чернявский. — Точней, поймет именно так, как и должно: догадается, чьих рук дело. И тогда…

— На мокруху я не пойду, — категорично отрезал Подобедов. — Леша — слишком серьезный персонаж. Входит в десятку самых влиятельных лиц России. Да и подобраться к такому… Сам знаешь. А потом, как это ты себе представляешь? Без письменного приказа мои люди покушение организовывать не возьмутся. А приказ этот, как ни крути, где-нибудь в архивах осядет.

— А вас никто и не заставляет мокрушничать! — хмыкнул генерал и потянулся к аппарату спецсвязи. — У нас при Генштабе своих мокрушников навалом. Думаете, только вы на Лубянке такие умные?

* * *

Небольшой вертолетик медленно плыл над Среднерусской возвышенностью. Негромко рокотал двигатель, неяркое сентябрьское солнце дробилось во вращающихся лопастях.

Сидя у иллюминатора, Алексей Кечинов сосредоточенно смотрел, как внизу проплывают бесконечные леса, небольшие деревушки и поля с серыми заплатами озимых.

С президентом он пытался связаться еще утром. Но офицер спецсвязи правительственного поезда просто-напросто ему отказал. Удельный вес Кечинова во властных кругах был немалым, но тут вступили в действие другие силы.

Нажав на кнопку вызова, Кечинов заказал чай. Стюардесса с серебряным подносом появилась ровно через минуту. Поставив стакан в подстаканнике на дубовый столик, она обворожительно улыбнулась, словно демонстрируя, что вся ее предыдущая жизнь была прелюдией к встрече с этим замечательным пассажиром.

— Узнайте, где мы теперь находимся, и скажите, — скомандовал Кечинов.

Нужная информация была доложена через пять минут. Вертолет должен был приземлиться в шестидесяти километрах по ходу движения президентского поезда.

— Правда, горючего не хватит, командир экипажа просил передать, что у нас запланирована кратковременная посадка для дозаправки. Нижегородская область, военный аэродром. Ровно через десять минут.

— А лететь еще долго?

— С учетом небольшой посадки — не более двух часов.

Вертолетный двигатель урчал с умиротворяющим однообразием. Кечинов, поднявшийся в половине шестого утра, почувствовал, что его клонит в сон. Однако засыпать не стоило: предстояло набросать основные тезисы разговора с главой государства. Даже если путч и будет подавлен, экономические потери страны обещали стать значительными — и не только от сожженных машин, разбитых витрин и банкротств страховых компаний.

Достав блокнот, функционер президентской администрации мельком взглянул на выкладки, подготовленные ему референтом-аналитиком. Он давно уже усвоил, что глава государства прежде всего обращает внимание на экономический анализ. А анализ очень неприятен.

В виду начавшихся погромов туристический бизнес в стране резко пошел на убыль. А это означало убытки авиакомпаний, отелей и целых городков в районе «Золотого кольца», так привлекающих иностранных туристов. Немалое количество чернокожих студентов, обучавшихся в России за немалые деньги, спешно отбыли на Родину. А это означало недополученные миллионы долларов. Но самое главное — поток иностранных инвестиций из полнокровной реки грозился превратиться в микроскопический ручеек, готовый вот-вот пересохнуть; прагматичные буржуи не хотели вкладывать деньги в страну с нестабильным политическим режимом. Все это, словно снежная лавина, влекло за собой великое множество других проблем: свертывание финансово выгодных международных проектов, потеря рынков сбыта продукции, неполучение с Запада высоких технологий, ликвидация сотен тысяч рабочих мест, требование социальных выплат безработным… Потери России от утраты положительного имиджа в мире и вовсе не измерялись никакими суммами. В перспективе, после возможного прихода к власти генерала Муравьева, маячили экономические эмбарго, полная изоляция страны на манер Северной Кореи и ее быстрый, но кровавый распад.

«И эти недоумки еще кричат о своем патриотизме! — лицо Кечинова побагровело. — Русские имперские шовинисты и есть самые лютые враги России!..»

Бесконечный лес под фюзеляжем закончился, и теперь в иллюминаторе замаячил военный городок. Вертолет, заложив вираж, пошел на посадку. На серой бетонке рельефно вырисовывались аэродромные постройки, мазутно-черные авиазаправщики на мазовских шасси и локаторы под маскировочной сеткой.

Заправка вертолета прошла быстро. Не успел кремлевский администратор допить чай, как вертолет медленно поднялся над бетонной полосой и, чуть накренившись набок, взял курс на северо-восток.

Спустя полчаса обострившийся слух Кечинова различил явные изменения в тональности двигателей. Теперь звуковая палитра обогатилась неприятным металлическим постукиванием. Высокопоставленный пассажир нервно вдавил кнопку вызова. Стюардесса появилась тут же. И хотя на лице ее по-прежнему сверкала дрессированная полуулыбка, было заметно, что она нервничает.

— Что с вертолетом?

— Все в порядке, — взяв пустой стакан в подстаканнике, стюардесса сделала книксен.

— Да какое там «в порядке»? Я что — глухой?

— Командир экипажа просил передать, чтобы вы не волновались…

— Что это за звуки?

— Возможно, мелкая неполадка. Командир экипажа уже связался с диспетчерской службой. Не волнуйтесь. Вам что-нибудь еще принести?

— Я сам к нему схожу, — поднявшись, Кечинов двинулся в пилотскую кабину.

Лица членов экипажа оправдывали самые худшие подозрения. Теперь двигатель не стучал, а захлебывался в вое. Страшная болтанка сотрясала фюзеляж. Пилот безуспешно пытался выровнять траекторию полета. Штурман кричал в микрофон, что необходима экстренная посадка. Охранник ФСО, сидевший в кабине, также пытался связаться по рации с диспетчерскими службами.

И тут винтокрылая машина резко качнулась, словно напоролась на невидимое препятствие. Двигатель зашелся в кашле, заработал с перебоями, и огромная темно-зеленая стрекоза стала терять высоту. Вертолет несколько раз качнуло, он клюнул носом, угрожающе накренился, грозясь завалиться набок. Все попытки выровнять машину успеха не имели — окончательно отказали двигатели. Вертолет агонизировал — ему оставалось жить не более нескольких секунд. Резкий удар о землю, омерзительный скрежет ломаемых лопастей, пронзительный звон разбиваемого стеклоколпака — это было последние звуки, которые слышали члены экипажа и высокопоставленный пассажир.

Едва коснувшись земли, вертолет мгновенно вспыхнул — топливные баки, заправленные на нижегородском военном аэродроме, были полны топливом…

* * *

О трагической смерти Кечинова остальные заговорщики узнали лишь к полудню и, как ни странно, из сообщения в теленовостях. Юрий Подобедов с Глебом Чернявским завтракали в закрытом кабинете элитного московского ресторана, и последний, по своему обыкновению, распорядился включить телевизор.

— …так называемые «черные ящики» уже обнаружены, сейчас идет расшифровка данных, — сообщила телеведущая. — По предварительной версии авиакатастрофа произошла из-за некачественного горючего.

Политтехнолог понуро взглянул на портрет Алексея Кечинова в траурной рамке — изображение это провисело в кадре почти десять секунд.

— Мда… — только и мог вымолвить он.

— Не ожидал такой прыти от нашего героя, — спокойно резюмировал чекистский генерал.

— Ты о Кечинове с его желанием всех нас сдать?

— О Муравьеве… Сориентировался быстро, — расправившись с омаром, Подобедов утер салфеткой влажные губы. — Нет, все-таки молодец мужик — правильно поступил. Поменять топливозаправщик — и всех делов. Или добавить в топливо какую-нибудь присадку. Виноватым сделают какого-нибудь прапорщика. А главное — у нас, у чекистов, руки чистые…

— Ты еще забыл о горячем сердце и холодной голове, — нервно напомнил Чернявский.

— Только вот почему он нам сразу не дал знать? — задумался чекист.

— Интересно, как отреагирует на эту смерть президент, — окончательно сник Чернявский.

— Никак.

— То есть…

— А он о ней не узнает. Да, начальника спецсвязи он выгнал, но на это место поставлен его заместитель — наш человек. Абсолютно вся связь с внешним миром блокирована.

— Не может быть, чтобы он не узнал… Ну, например, сам решит с Кечиновым связаться — и тогда что?

— Нет, когда-нибудь и узнает…. Когда президентом не будет. Но это уже решительно ничего не изменит. Во всяком случае — для него.

Завтрак завершили в полном молчании. Закурив, политтехнолог уныло промолвил:

— Мне кажется, покойный Леша… земля ему пухом, по-своему был прав.

— В том, что хотел заложить нас президенту? — уточнил Подобедов. — Ты вообще представляешь, чем это могло для нас закончиться? Собаке — собачья смерть! Ладно, давай выпьем за упокой его души, — чекист потянулся к графинчику.

— Да не о том я! Тебе не кажется, что Муравьев слишком много на себя берет?

— Ты хотел замарать руки мокрухой? — Подобедов уже разливал спиртное по рюмкам.

— Ты ничего не понимаешь. У него — душа палача. Люди для него — мусор…

— Политика — вообще очень грязное дело, — встал на защиту армейского генерала лубянский функционер. — Тебя послушай — так прямо гуманист чистой воды…

— А ты не боишься, что завтра и мы окажемся для него таким же мусором?

— Вот только не надо этой интеллигентской рефлексии. Это в тебе твое высшее филологическое образование сказывается, — снисходительно улыбнулся чекист. — Драться за власть надо жестоко, безжалостно и твердо. Муравьев все правильно сделал.

— Юра, послушай меня, — с все возрастающей тревогой в голосе продолжил политтехнолог. — Мы явно не на того поставили. Муравьев… он нас всех передушит!

— Не передушит. И вообще, Глебаня, не забывай: у нас на Муравьева — сорок чемоданов компромата.

— А если мы этим компроматом не успеем воспользоваться?

— Да что ты несешь! — Подобедов поднялся из-за стола. — Компромат ценен не сам по себе, а лишь в качестве пугала. А я нашего героя уже попугал… на первом этапе его разработки. Так что, как ни крути, — он у нас на крючке.

— Боюсь, чтобы мы у него на крючке не оказались, — уныло возразил Чернявский.

Уже проходя через общий зал, он обратил внимание на гигантский аквариум у стены. Огромные камчатские крабы с чудовищными клешнями дрались друг с другом за толстыми стеклянными стенками, норовя если и не откусить что-нибудь от врага, то хотя бы немного покалечить. И Глеб Чернявский, будучи почти интеллигентным человеком, не мог удержаться от аллюзии: так ведут себя и пауки в банке, и политики в борьбе за власть.

Глава 8

За тонированными окнами президентского вагона проносилось свежевспаханное поле, от земли поднимался чуть заметный пар. Любой мало-мальски смыслящий в сельском хозяйстве человек заметил бы, что поле в спешке перепахано вместе со скудным урожаем зерновых и многочисленными сорняками. Из-под комьев земли там и сям торчали солома и даже целые кусты чертополоха. Но глава государства сельхозакадемию не кончал и, в отличие от некоторых его коллег по СНГ, не начинал карьеру руководителя директором отстающего совхоза. Он смотрел на синевшую на горизонте полоску леса, у которой черным жуком застыл трактор.

— Ты, Клим, преувеличиваешь, — вздохнул президент и задернул штору на окне кабинета.

— Белкина не могла просто так отстать от поезда, — твердо заявил Бондарев.

— Телевизионщики — народ неорганизованный, — выдал президент расхожую фразу, — но и их призовем к порядку. Сообщение, что отставшую телегруппу нужно доставить к поезду, уже отправлено.

— Каков ответ? — не унимался Клим.

— Если я лично буду проверять каждую мелочь, заботится об отставших, то мне не останется времени управлять государством. Я — не дед Мазай, а они — не зайцы. К счастью, помощников у меня больше, чем нужно, — выполнят поручение. Если тебе просто неуютно в дороге без женщины, с которой ты привык засыпать, — мелькнула чекистская улыбка, — ты так и скажи. Как друг, я тебя пойму, но не как глава государства.

— Я спокойно засыпаю и в одиночестве. Ты как хочешь, а я останавливаю поезд на следующей станции, — Бондарев тяжело опустил на стол ладонь.

В ответ взметнулись брови, хотя обычно собеседник Клима не любил выражать на лице эмоции.

— Однако…

— Кто здесь комендант — ты или я? Расселся — нога за ногу, будто хозяин, — и, не дав возразить, Бондарев потянулся к переговорному устройству. — Скажешь, что поезд будет стоять на ближайшей станции, пока не доставят съемочную группу.

Президент подчинился без энтузиазма, но, тем не менее, слушая его, нельзя было усомниться, что решение принято самостоятельно:

— …Мне плевать на график, — сухо закончил он разговор с руководителем охраны и отключил связь. — Теперь ты доволен?

— Вполне. А теперь можешь почитать прессу, — и Клим выложил на стол несколько газет, — я их у разносчика на станции купил.

Глава государства без любопытства глянул на заголовки.

— Я их уже читал.

— Ты уверен?

Зашелестела бумага. На лице главы государства не дрогнул ни один мускул. Молча, продолжая пробегать глазами строки, он потянулся к лежавшим на краю стола газетам, доставленным ему с утра. На коленях президент развернул два экземпляра одной и той же федеральной газеты за одно и то же число. Сравнил. Изданная в Москве отливала глянцем, сияла цветными иллюстрациями, напечатанная же в областной типографии навевала скуку одним своим черно-белым видом, расплывчатыми фотографиями, бумага была не многим плотнее промокашки.

— А теперь, как писалось в журнале «Мурзилка» во времена нашего детства, — «ребята, найдите десять отличий», — указательными пальцами двух рук Клим ткнул в первые полосы.

Газета, изданная в Москве, рассказывала о сердечной встрече президента с жителями железнодорожного центра. Областной же вариант издания отводил этому событию куда меньшую площадь. Зато в ней под официозом виднелся развернутый фоторепортаж из подмосковного города: разбитые витрины, хлипкая баррикада из мебели и ящиков, Карташов с гордо вскинутой рукой, перекошенным криком лицом и безумными глазами. Чтобы картина была не такой безрадостной, с репортажем соседствовал снимок боевого генерала Муравьева, под которым крупным шрифтом значилось: «Безответственный сон власти рождает чудовищ». Весь вид генерала говорил о том, что он суров, но справедлив, и если понадобится, наведет порядок железной рукой.

— Урод, — убежденно проговорил президент и тут же уточнил: — Даже не понять, от кого вреда больше. Вернусь, разберусь с обоими. А если ты хотел меня удивить, то и без тебя знаю, что в регионах к федеральным изданиям свои материалы подверстывают.

— Не настораживает, что именно такие? — вкрадчиво поинтересовался Клим. — Обычно московский вариант острее.

— Снова тебе заговор мерещится? Локальное событие в небольшом городке. Один взвод ОМОНа, и на улицах будет восстановлен порядок.

— Не в небольшом городке, — поправил Клим, — а на первой полосе солидной газеты. Через СМИ можно и бурю в стакане представить всемирным катаклизмом.

Поезд нехотя стал сбрасывать скорость. Качнулись подвявшие гладиолусы в вазе.

— Ты хотел остановки? — президент отодвинул край шторы. — Ты ее имеешь.

За окном пока еще не было видно строений — проплывали серебряные стволы берез, железную дорогу от леса отделяла широкая полоса земли, утыканная свежими желтыми пеньками и следами недавних костров, на которых сожгли ветви и кусты.

— И так до самого Владивостока по всему пути следования. Сплошная зачистка придорожной полосы, — Клим поднялся.

— Федеральная служба работает, а ты — заговор, заговор…

— Пойдем — подышим свежим воздухом, — предложил Клим, — заодно и голубей своих прогуляю…

Президентский поезд, державно скрежетнув и вздрогнув, замер на затрапезной станции. Старые товарные вагоны еще вчера согнали с соседних путей в тупик, чтобы проезжающий мимо глава государства не подумал, что железная дорога пребывает в депрессии. Штабеля бревен, лежавшие тут второй год подряд, загрузили на трейлеры и вывезли за поселок. Поэтому чисто подметенную станцию украшали только сиротливо возвышавшийся над рампой козловой кран и здание вокзальчика, побеленное вместе с поросшей вокруг него травой.

Охрана тут же высыпала на перрон, оцепила поезд.

— Я против того, чтобы вы покидали поезд! Остановка неплановая, и мы не успели… — суетился возле президента и Бондарева руководитель охраны.

Глава государства смерил его взглядом:

— Я не рассчитываю, что на флагштоке будет поднят штандарт и военный оркестр исполнит гимн. А прогуляться я могу и по бетону — без ковровой дорожки. Заодно доложите, когда прибудет съемочная группа.

— Сейчас свяжемся…

Клим первым спустился на перрон, в руке он держал клетку с голубями. Птицы тут же оживились, заклекотали. Глава государства в черных брюках и тонком темном свитере вышел следом за своим другом, запрокинул голову, посмотрел на небо.

— Что, давно на небо не смотрел? Все машины, кабинеты, самолеты с вертолетами… — усмехнулся Бондарев, поставил клетку на бетон высокой платформы и, прикрывшись ладонями, прикурил.

Ветер погнал облачко дыма, разбил его о лакированный борт вагона.

— Давно на небо снизу не смотрел, — президент глубоко вздохнул, — только из самолета. Но там получается, что на небо как бы сверху смотришь.

— Высоко вознесся. Ты еще скажи, что пятилетку никаких других звезд, кроме кремлевских, не видел.

Глава государства резко обернулся, и тут же к нему подбежал офицер, отвечающий за связь:

— Выяснили?

— Устанавливаем. Пара минут…

Тем временем к железной дороге потянулись местные жители. Поездка президента хоть и освещалась в теленовостях, но маршрут и сроки из целей безопасности указывались достаточно расплывчато. Так что появление, а тем более остановка поезда явились для аборигенов неожиданностью. В станционном поселке, если судить по домам, насчитывалось чуть больше сотни жителей. Естественно, одеться нарядно ни у кого не было времени, все спешили, справедливо полагая, что пройдет пара минут, и поезд унесет кремлевского небожителя в туманную даль. А второй шанс увидеть президента живьем вряд ли представится.

Как всегда в таких случаях, самыми прыткими оказались пенсионеры. Старичок в выцветших штанах, пиджаке, надетом поверх майки, с крючковатой палкой в руке, подпрыгивая, спешил по тропинке от почерневшей от времени избы, малолетний внук еле поспевал за дедом. Следом за ними семенила супруга, но догнать не могла, лишь время от времени звонко кричала:

— Шляпу, старый пень, надень! — и трясла над головой той самой летней шляпой.

На каждый ее крик старик вертел головой и злобно шипел:

— Заткнись, дура. Позоришь…

С другой стороны с горки катилась группа старух в пестрых одеяниях. У одной даже поблескивала в руках стеклом и золотом икона, концы вышитого полотенца, обрамлявшего местную святыню, развевались на ветру.

Охрана засуетилась — в конце улицы уже стрекотал мотоциклетный двигатель. Пыля, к станции выкатил древний К-700 с коляской. За рулем восседал сельский здоровяк в танкистском кожаном шлеме и радостно сверкал золотым зубом. В коляске устроилась молодая девица вполне столичного вида, а ее подруга — крашеная роковая брюнетка восседала за бойфрендом, прижавшись к нему тяжелой грудью.

Охрана тут же грамотно блокировала транспортное средство. Без лишних слов заглушила двигатель.

— А мы что? Мы встретить приехали. Поближе нельзя? — недоумевал сельский здоровяк, когда его оттесняли к зданию станции.

Девушек не тронули. Они игриво посматривали на прогуливающегося на перроне президента, восхищенно хихикали и стыдливо махали ладонями.

— Батюшка наш! — визгливо закричала носительница иконы, но бухнуться на колени не решилась. — Приехал! Теперь порядок начнется! Все начальство попрячется!

Президент затравлено смотрел, как к станции стекается народ.

— Чего ты тушуешься? — тихо проговорил Бондарев. — Даже неорганизованный народ полагается приветствовать.

Глава государства чуть улыбнулся, расправил плечи и помахал рукой. Народ тут же отозвался восторженным гулом, радуясь, что его заметили.

— А я думала, он высокий, — неожиданно громко произнесла крашеная брюнетка.

Президент сделал вид, что не услышал, и продолжал махать рукой.

Офицер, ответственный за связь, тем временем уже связался с генералом Подобедовым и с дрожью в голосе доложил о том, что происходит. Мол, президент распорядился не отправляться в путь, пока к поезду не доставят съемочную группу.

— Так доставьте ему этих уродов! — негодовал лубянский генерал, а затем смягчил гнев, в конце концов, связист был лишь мелкой сошкой. — Слушай сюда, доложишь вот каким образом… — и Подобедов коротко изложил суть дезинформации, предназначавшейся для президента.

Лицо офицера прояснилось.

— Есть! — отрапортовал он в микрофон.

— Обо всем я думать должен, — проворчало в наушниках. — А теперь пригласи заместителя коменданта поезда, а сам — бегом выполнять…

Поселковый народ млел от счастья, в душах твердо поселилось убеждение, что станция, пусть и на короткое время, но стала одним из центров мировой политики.

— Батюшка наш, отец родной! — со слезами на глазах надрывалась старуха с иконой. — Благослови! Защитник ты наш от басурман! Не отдавай Курилы!

— Видишь, голуби, — старик показывал на клетку с птицами маленькому внуку, — а ты мне не верил, что голубей есть можно. Вот ему на ужин и зажарят.

Малыш с сомнением косился на воркующих голубей и меланхолично жевал резинку, президента он не узнавал. Тем временем охрана с улыбками на лицах теснила к зданию станции трех железнодорожных рабочих в грязных комбинезонах, те никак не хотели расстаться с длинющими стальными ломами и тяжеленным гаечным ключом.

— Мужики, — негодовал бригадир-железнодорожник, — посмотреть дайте.

— Пройдемте, — звучало в ответ неизменное, — не задерживайтесь.

Лишь только все исчезли за углом, бригадир тут же получил по почкам. Улыбки с лиц охранников как ветром сдуло.

— Ой, больно!

— Ты, мудак, — бесстрастно отчеканил казенного вида мужчина в добротном костюме, — если не понял, повторю.

— Не надо…

Глава государства чувствовал себя крайне неуютно. Эта встреча никак не походила на предыдущие: подготовленные, утвержденные и исполненные, как в богатом театре, с солистами и массовкой. Хотя и было приятно сознавать, что тебя искренне любят.

— Толкать речей не стоит, — шептал Бондарев, — ввяжешься в ненужную дискуссию, благословлять тем более не надо. Мы не в храме, а ты не священник. Просто улыбайся и дай понять, что ты тоже их искренне любишь.

— Думаешь, этого достаточно?

— Более чем.

Из вагона выбежал офицер связи:

— Товарищ президент! — на выдохе произнес он. — Съемочная группа будет доставлена вертолетом в Ельск, где и присоединится к нам. Принято решение снять для телевидения движение вашего поезда с воздуха.

— Кем принято? — холодно поинтересовался глава государства.

Добавлять, что решение вправе принимать только он сам, не пришлось, и так стало понятно — по взгляду.

— Разрешите готовиться к отправлению?

— Погоди, — вмешался Клим, — это мне решать.

Офицер щелкнул челюстью, каблуками, козырнул и отошел в сторону.

— Какого черта? — продолжая махать ладонью и отечески улыбаться, проговорил президент. — Меня скоро стошнит, да и охрана нервничает. Поехали. Из-за меня и так все движение остановлено. Представляешь, как кроют власть те, кто сидит по тупикам в опаздывающих пассажирских поездах. Хорошо еще, если проводники душевные и не догадались закрыть на ключ туалеты.

— Хоть в чем-то ты реальную жизнь помнишь, — тронул друга за плечо Бондарев. — В другом же непозволительно оторвался от народа.

— Это в чем? — прозвучало недоуменное.

— Есть вещи, которые проще и надежнее сделать самому, чем поручать их сделать другим.

С этими словами Клим легко соскочил с высокой платформы на рельсы, перешел пути и вспрыгнул на перрон у здания станции. Двое охранников тут же возникли перед ним. Бондарев неприметно саданул одному из них локтем в бок, второго толкнул плечом. Со стороны могло показаться, что мужчины просто не сумели ловко разойтись. На самом же деле охраннику хотелось взвыть и согнуться, а его товарищ еле удержался на ногах. Клим тем временем уже подошел к крашеной брюнетке, стоявшей у мотоцикла. Девушка играла серебристым мобильником, свисавшим на цепочке с длинной шеи, и чувственно вдавливала трубку в мягкую грудь, щурясь на пассажира, только что прохаживавшегося вместе с президентом.

— Красотка, — Клим ощутил за своей спиной дыхание сразу трех охранников, — дай мобильника позвонить. У моего аккумулятор сдох.

Конечно, Бондарев мог позвонить и со своего, но каждый разговор с него наверняка записывался. Дыхание охранников участилось. Бойфренд крашеной брюнетки удивленно посмотрел на Бондарева, затем перевел взгляд на вагон, ощетинившийся антеннами спецсвязи. Они располагались гуще, чем на международной космической станции.

Девушка нервно отстегнула телефон, явно подозревая, что ее разыгрывают, а потому боялась выглядеть полной дурой.

— Пожалуйста. Но тут роуминга нет — дыра страшная.

— А как с миром, студентка, на каникулах связываешься? — Клим уже держал трубку в руке.

На индикаторе и впрямь значилось мертвое отсутствие роуминга.

— Мы на колокольню забираемся. Там высоко — от Ельска берет. А если SMS-ку отправить надо, просто текст набираем и телефон вверх подбрасываем. Пока вернется — сообщение уходит.

— Ну и чудеса, — Бондарев осмотрелся. — Наверное, потом самое сложное — его словить.

— А вы кто? Я вас в телевизоре никогда не видела, — осмелела брюнетка.

— Кто я такой, тебе ребята объяснят, — и Клим легко разминулся с караулившими его охранниками.

Неподалеку чернела закопченная труба станционной котельной, возвышавшаяся над поселком метров на сорок. К трубе, растущей из огромной кучи каменного угля, были приварены скобы лестницы. Бондарев взбежал по угольной осыпи и быстро стал карабкаться на трубу.

— Чего это он? — поинтересовалась брюнетка у президентской охраны.

Но ей не ответили, крепкие парни, задрав головы, наблюдали за Климом. Даже местные жители на время забыли, ради чего собрались на станции. Все головы были повернуты не в сторону президента, а к трубе.

Бондарев, добравшись до самого верха, ухватился за рог громоотвода и глянул на индикатор мобильника. Брюнетка была права, роуминг появился — целых три черточки. Палец вдавливал клавиши федерального номера Белкиной. Аппарат отзывался на прикосновения чувственным электронным писком. В наушнике затрещало, раздались длинные гудки.

Долго не отвечали, наконец, на том конце невидимой линии прозвучал тихий и отстраненный голос телеведущей.

— Да?

— Тома?

— Клим, ты где?

— Я-то там, где и должен быть. А ты куда пропала?

— Понимаешь, так получилось… Нам надо было остаться, доснять…

По голосу чувствовалась — Белкина не знает, что говорить. А это, в общем-то, было не характерно для разбитной свободолюбивой журналистки.

— Когда вылетаете?

— Вылетаем? — растерянно переспросила Тамара, а затем торопливо добавила, будто ее кто ущипнул. — Извини, не могу говорить, у меня съемки…

— Ты мужика снимаешь или тебя кто-то уже снял? — засмеялся Бондарев.

— Извини, потом поговорим, — и Тамара отключила телефон, вместо того, чтобы сказать свое обычное в таких случаях: «Урод конченый».

Тем временем стало видно, как из-за леска на проселок вырулила представительная колонна машин: два угловатых «гелендвагена», черная «Волга» и три тентованных военных грузовика. В тонированных стеклах легковых машин грозно поблескивало заходящее солнце. Клим еще не мог рассмотреть номеров, но готов был поклясться, что при ближайшем рассмотрении на них непременно проявятся «три Ольги» — «ООО» — неизменный атрибут начальственного лубянского транспорта. А о том, что грузовики едут пустыми, и речи идти не могло. Впрочем, ничего другого Бондарев и не ожидал увидеть. Все происходило так, как должно было произойти, — неплановая остановка президентского поезда требовала дополнительной охраны.

Клим неторопливо спустился с трубы котельной, протер испачканный сажей телефон носовым платком и вручил брюнетке со словами.

— Вы помогли президенту.

Та приняла его так, словно трубка после разговора стала раз в пять дороже.

— Отправляемся! — бросил Клим и подхватил клетку с голубями.

Теперь он ни на шаг не отходил от своего друга, вместе с ним зашел в президентский вагон. Глава государства стоял у опущенного окна и трогательно махал на прощание рукой жителям поселка. За стеклом проплыли и скрылись мрачные железнодорожные рабочие в оранжевых комбинезонах. Мелькнули подъезжающие к станции машины с «тремя Ольгами» на номерах.

— Ну вот, — сказал глава государства, отходя от окна, — за Белкину можешь не беспокоиться, она присоединится к нам уже сегодня вечером. Любят телевизионщики вертолетные съемки. На экране они, и в самом деле, смотрятся эффектно.

Клим не отвечал, он сосредоточенно смотрел на голубей в клетке. Птицы беспокоились, попав в новую для себя обстановку.

— С Карташовым я уже решил, как поступить, — проговорил президент, усаживаясь за стол и включая компьютер.

— Интересно, — реплика прозвучала издевательски.

— Пусть немного порезвится, когда вернусь, приму жесткие меры, народ это всегда любил, любит и будет любить. Будет выглядеть неплохо: бездарные чиновники в отсутствие президента не смогли справиться с кучкой распоясавшихся политических отморозков.

— Говоришь так, будто собрался баллотироваться на третий срок, — криво ухмыльнулся Бондарев.

— Нет. С третьим сроком я решил твердо — его не случится. Я собираюсь честно доработать на своем посту и уйти с миром. Мы же с тобой не раз говорили, — и президент закинул руки за голову, — уйду, как бы этого кому-то ни хотелось.

— Я не из их числа, — Бондарев набросил на клетку скатерть.

— Стать бессменным президентом можно, но это верный путь к заговорам и переворотам, о которых я так часто от тебя слышу в последние дни. Ну сам подумай, зачем плести заговор по моему смещению, рисковать головой, если я сам уйду к 2008 году?

Встревоженные голуби мгновенно смолкли, оказавшись в темноте. Президент подсоединил к компьютеру «флэшку» и принялся просматривать фотоснимки, закачанные в нее.

— Ну, ты только посмотри, — цокнул языком, — хочу похвалиться, наконец-то я собрал все старые фотографии в одном месте.

На экране сменялись тщательно отреставрированные черно-белые любительские фотографии. Мелькали питерские пейзажи, снимки из туристических походов…

— Спрячь эту «флэшку» подальше, — посоветовал Бондарев, заглянув через плечо на экран. — Фотография, на которой будущий президент пьет вино из горлышка, может украсить любое желтое издание.

— Были и более интересные. Но их я не рискнул включить в электронный семейный альбом. Разве что потом, когда оставлю Кремль.

— Ты всегда был неравнодушен к незамысловатым удовольствиям.

— У всех есть слабости, у тебя — тоже. — На экране уже появились ГДРовские цветные снимки. Лицо президента осветила редкая для него улыбка. — Какие времена, какие дела, какие люди!

Чувствовалось, что глава государства не намерен более обсуждать с Климом проблему заговора. А вот Бондарев спинным мозгом чувствовал приближение беды. Странный разговор с Белкиной по мобильнику окончательно убедил его в этом. Во-первых, журналистка явно не могла говорить с ним открыто, во-вторых, она, как понимал Бондарев, ничего не знала о вертолете, на котором съемочной группе предстояло догонять поезд. Проще всего было бы теперь собрать руководителей служб президентского поезда, поставить перед всеми задачи, связаться с ФСО, ФСБ. Так бы и поступил президент, начни Бондарев настаивать. Но Клим знал: все эти действия, так или иначе, незримо замкнутся на генерале Подобедове. А значит, подобные телодвижения были лишены смысла, ему-то Клим и не доверял в первую очередь.

— Пойду, пройдусь по составу, — Бондарев поднялся.

— Конечно, — рассеяно бросил президент, разглядывая очередной снимок. — Ужинаем вместе? Можешь пригласить и Белкину, — это прозвучало так, будто телеведущая уже присоединилась к путешествию.

— Надеюсь, она сможет придти.

Глава государства удивленно посмотрел на Клима, но тот уже выходил. Президент пожал плечами и щелкнул клавишей мышки, сменяя кадр.

Бондарев миновал замершего в тамбуре охранника. Накачанный мужчина с неглупым лицом проводил его настороженным взглядом, и когда оказался в одиночестве, тут же вскинул рацию.

— Третий, я второй… — зашептал он, — объект проследовал…

Клим миновал грохочущую сцепку. Пневматическая дверь отъехала, пропуская его в следующий тамбур, и тут же стала на место. Быстрым шагом Бондарев добрался до журналистского вагона, находившегося в самом хвосте поезда. В пустом коридоре развевались занавески — ветер влетал в приспущенное окно. Но даже он не был в силах выветрить стойкий аромат дезодоранта, льющийся из кондиционера. Кроме телевизионщиков, в вагоне ехало еще двое газетчиков. Из открытого купе и долетал их неспешный разговор.

— Совсем одурел комендант поезда, — басил известный газетный публицист, — мобильник изъял. Мол, нам информацию только через центр связи передавать можно.

— Ну и передашь, — отозвался писклявый шелкопер федерального издания, — зато жена доставать звонками не станет.

— Ага… а если мне надо любовнице позвонить?

Клим не собирался объяснять, что изъять мобильники распорядился не он, а, скорее всего, проявил самодеятельность его заместитель, назначенный Подобедовым. Он остановился у купе Белкиной. Профессиональным взглядом скользнул по щели. Язычок замка показывал, что дверь заперта. Газетчики продолжали трепаться, проводница куда-то исчезла, и можно было спокойно зайти в чужое купе, не привлекая к себе лишнего внимания. По вещам нетрудно будет догадаться — собиралась Тамара остаться в городке, или же ее заставили отстать. Универсальный железнодорожный ключ беззвучно стал в отверстие замка. Клим буквально одним движением повернул ключ и рванул ручку.

От распотрошенных на диване сумок Белкиной отпрыгнул один из президентских охранников, странным образом оказавшийся в замкнутом купе. На столике ровной стопкой высились уже отснятые группой видеокассеты. Картина походила на классический обыск при аресте, когда никто и не собирается приводить потом помещение в божеский вид.

Клим еще краем глаза заметил разбросанную по купе одежду телеведущей. В руке охранника матово блестел пистолет с навернутым на ствол глушителем. Бондарев только и успел, что выскочить из купе, прижаться боком к перегородке. По серым глазам охранника понял: выстрелит и не моргнет. Так и случилось. Пуля пробила не до конца открытую дверь, расколотый пластик вздулся пузырем у самого локтя Клима. Негромкий хлопок выстрела утонул, как в перьях, в грохоте колес поезда.

«Вот же черт, уже началось, а у меня и оружия при себе нет».

Невредимый Бондарев неторопливо опустился на корточки и выпрямил ногу с таким расчетом, чтобы носок его ботинка стал виден противнику. Теперь у находящегося в купе должно было сложиться впечатление, что мертвое тело рухнуло в коридоре.

— … а главный мне и говорит, — донеслось от газетчиков, — хоть я и знаю до последнего слова, что ты напишешь, но все равно, едь с президентским поездом. Такое приглашение дорогого стоит.

— По-русски правильно говорить не «едь», а «езжай», — автоматически поправил писклявый газетчик.

— Так это же не я, а он так сказал. У него образование…

Клим рассчитал все правильно. Второй раз стрелять сероглазый не решился. Как и любой исполнитель, он лишь получил четкое задание. Как мог представить себе Бондарев — незамеченным изъять отснятые кассеты и личные записи. А оставлять мертвеца в коридоре не входило в его планы.

«Значит, решит затащить меня в купе и потом согласовать с начальством».

Охранник только переступил порог, как тут же получил удар между ног. Стоило ему согнуться, как Бондарев попытался вырвать пистолет, схватив за глушитель. Однако сероглазый достаточно быстро пришел в себя, он буквально рухнул на Бондарева, не расставшись с оружием. Сцепившись, мужчины перекатывались в узком коридоре. Охранник норовил развернуть ствол в грудь Бондареву, Клим, естественно, в сторону противника.

Прозвучал хлопок выстрела, пуля, сделав вмятину в стальной отопительной панели, рикошетом ушла в потолок. Раскаленная стреляная гильза ударила сероглазому в щеку. Тут же вспыхнул ярко-красный ожог, словно под кожей зажглась индикаторная лампочка.

Охранник несколько раз попытался ударить головой Бондареву в нос, но Клим вновь и вновь уклонялся. Ствол пистолета качался между двумя целями. Сила и молодость была на стороне охранника, опыт и терпеливость — за Климом.

— Сука… — удивленно прохрипел сероглазый, почувствовав, что глушитель уперся ему в подбородок.

Палец на спусковой скобе стал тверже стали.

Через плечо противника Бондарев увидел, как открылась дверь в тамбур, и за ней мелькнули двое в одинаковых строгих костюмах. Ждать, когда в него выстрелят, Клим не стал, просто резко дернул пистолет вверх, сдирая с подбородка сероглазого кожу. Застывший палец все-таки дрогнул. Близким выстрелом охраннику разнесло нижнюю челюсть. Прикрываясь убитым, Клим даже не успел выдрать пистолет из схвативших его мертвой хваткой пальцев — развернул безжизненную кисть и дважды выстрелил в дверной проем.

Прозвучал негромкий мат, и проем мигом опустел.

— Черт, на них бронежилеты, надо было в головы стрелять, — Бондарев, не забывая держать дверь под прицелом, выбрался из-под мертвого противника, держа пистолет в поднятой руке, стал пятиться.

Прорываться назад было рискованно — кто знает, сколько их там и чем они вооружены. В проеме показалась рука с пистолетом, полыхнуло огнем. Неприцельно выпущенная пуля лишь подбросила занавеску и с жалобным свистом впилась в ящик для мусора. А вот Клим выстрелил точно. Еще дымящийся пистолет выпал на ковровую дорожку. Рука исчезла за перегородкой, на белом полотняном коврике одна за другой появлялись кровавые брызги.

Не теряя времени, Бондарев отступал. Из купе газетчиков высунулся розовощекий гигант и только успел произнести:

— Да что тут…

Клим бесцеремонно толкнул его обратно. Не удержавшись на ногах, гигант рухнул на своего приятеля.

— Не высовываться, — прошипел Клим и резко захлопнул дверь купе, еще один шаг, и он почувствовал спиной дверной проем тамбура.

В другом конце вагона сразу два ствола разразились огнем. Бондарев пригнулся, выстрелил в ответ, заставив противников вновь спрятаться, и буквально вкатился в тамбур, ногой закрыл за собой дверь, повернул универсальным ключом защелку. Выбросил на ладонь обойму, заглянув в прорезь — пружина подпирала всего четыре патрона, пятый находился в стволе. А охрану поезда еле вмешали два вагона. И даже если допустить, что она не сплошь состояла из предателей, лучше было за дверь не высовываться. Дальше отступать было некуда. За пневматической дверью вагона, замыкающего состав, бешено извивались две ниточки рельсов, сливались в однообразное серое полотно бетонные шпалы, мелькали стволы берез.

Две пули ударили в дверное стекло, но на нем лишь появились кратеры сколов — триплекс выдержал пистолетные выстрелы. Задергалась ручка, послышались голоса:

— Выковырять его!

— Чем?

— Ломай!

В дверь ударили чем-то тяжелым. После чего в стекло уже безбоязненно заглянула наглая морда с раскосыми глазами, расплюснутый нос оставил потный след. Ручка пистолета сделала еще два скола. Затем дверь вновь содрогнулась. Клим сообразил, что его видно не хуже, чем рыбку в аквариуме с мощной подсветкой. Он, особо не таясь — бронированная дверь пока еще надежно прикрывала его, поднялся и одну за одной вывернул лампочки, благо плафоны легко отщелкнулись. Тамбур утонул в сгущавшихся вечерних сумерках. Бондарев сорвал пломбу и привел в действие пневматику — створки хвостовой двери с шипением разъехались. Ворвался ветер, он бился в тесном тамбуре, оглушительный перестук колес вдавливал барабанные перепонки. Стремительно убегающая к горизонту, отливающая в сумеречном свете колея манила, словно магнитом тянула прочь из вагона. Но прыгать на такой скорости было почти безумием. Президентский поезд мчался как сумасшедший, наверстывая отставание от графика.

От двери, сотрясаемой ударами, уже отваливались декоративные накладки. Было видно, как по ту сторону стекла двое охранников-тяжеловесов, сцепившись в узком коридоре, разгоняются и бьют плечами в дверное полотно. С каждым таким ударом никелированные петли вздрагивали и выгибались.

Клим вставил ключ, с легким щелчком повернул его и сделал шаг в сторону, а перед очередным ударом легонько опустил дверную ручку. Двое разогнавшихся мудил пролетели тамбур со скорость пробки, выскочившей из бутылки шампанского. Бондареву понадобилось лишь подправить их ударом ноги, чтобы не зацепились за стену. Охранники, так и не разжав объятий, вылетели в раскрытую хвостовую дверь.

Запоздалый крик: «Бля!!!», — и хрюкающий удар долетели до слуха Клима, на секунду перекрыв грохот колес.

Охранников прокатило по шпалам. Одному из бедолаг точно не повезло, при падении он угодил спиной на рельс и, судя по всему, сломал позвоночник. Второй, лежа между рельсов, еще сумел приподняться на локтях, блеснуть безумными глазами вслед уносящемуся поезду, опустил голову и растаял в сумерках. На память о себе они оставили только кровавый след пальцев на стекле да одинокий отпечаток рифленой подошвы на металлическом козырьке для сцепки вагонов.

Президентский поезд мчался среди леса. Свет, вырывающийся из окон, выхватывал из темноты белоснежные стволы берез. Клим аккуратно свернул глушитель со ствола, спрятал в карман. Положение его было незавидным, несмотря на одержанную победу. До поры до времени его спасало то, что старый, еще советских лет, поезд готовили к отъезду в спешке, и системы видеонаблюдения успели установить только на подходах к президентскому вагону. Хвостовые так и не оснастили камерами.

В противоположном конце вагона щелкнула дверь. Мелькнул боец в полной боевой выкладке — даже голову закрывал пуленепробиваемый шлем с узкой прорезью для глаз. Из подствольника с шипением вылетела граната, пару раз ударилась о стены и завертелась на ковре, изрыгая белесый газ, следом полетела вторая.

Дым, вползавший в тамбур, тут же подхватывал, рвал и уносил ветер. А вот в купе газетчиков уже кашляли и отчаянно матерились на два голоса. Задерживаться в поезде дольше не имело смысла. Следом за газовой предвиделась еще одна атака, на этот раз с серьезным вооружением и лучше подготовленная.

Бондарев до рези в глазах всматривался в уносившийся от поезда пейзаж, пытаясь выбрать наиболее подходящий участок для прыжка. Однако ребята из ФСО постарались на совесть, на подступах к полотну повсюду виднелись пеньки да острые ежи срезанных кустов: ударишься — раскроишь череп, напорешься — проткнет насквозь.

Держась за поручень, Клим свесился над сверкающими рельсами и глянул по ходу поезда. Выемка переходила в насыпь, ведущую к мосту через небольшую речушку. Локомотив уже грохотал над водой. А по заполненному белесым дымом коридору уже пробирались одетые в бронежилеты и маски бойцы.

Клим подобрался к самому краю и оттолкнулся ногами от площадки, нависавшей над змеящимися рельсами. Он умудрился прыгнуть лицом по ходу. Тугая стена воздуха ударила в грудь, мелькнули стволы деревьев. Ноги ударились о землю. Бондарев еле успел сгруппироваться, его несколько раз перевернуло через голову, бросило на траву.

Первым ощущением было, будто его разорвало на куски или, по крайней мере, переломало половину костей. В голове звучал нестихающий гул. Никогда раньше на такой скорости прыгать ему с подножки не доводилось. Клим осторожно сел. Тело болело, ныли ссадины, но кости оказались целы.

Последний вагон уже проскочил мостик. В раскрытой двери поблескивали шлемы охранников, высматривающих беглеца. Один из них вскинул руку, указывая на лес. Мелькнули красные огоньки, и президентский поезд унесся прочь.

Колени разогнулись неохотно, шея хрустнула — Бондарев поднялся, вылетевший из-за пояса во время падения пистолет поблескивал в недавно скошенной траве. Припадая на одну ногу, Клим заспешил к темневшему невдалеке лесу.

Глава 9

Небольшой железнодорожный разъезд полыхал огнями в поздних сумерках, как столичный проспект. Мало того, что ввернули лампочки во все существующие фонари, так еще и поставили четыре новые осветительные мачты. Диспетчерская железнодорожная башня блестела чисто вымытыми стеклами. На станции не просматривалось ни одного вагона — все накануне перегнали на боковую ветку. Окна в древних кирпичных лабазах были наглухо забиты листами жести, а двери опечатаны. Короче, областное управление ФСБ постаралось — безопасность президентскому поезду обеспечили по полной программе. А то, что пришлось отменить пригородное сообщение и два пассажирских поезда, было лишь небольшим временным неудобством по сравнению с эпохальным событием.

Два офицера облуправления, одетые в штатское, прохаживались по перрону, оба держали включенными тяжелые древние рации — каждая с полкирпича по размеру и по весу. Из динамиков то и дело вырывались хрипы, треск, обрывки служебных разговоров.

— Уже давно дома могли водку пить, — начинающий седеть красавец-мужчина нервно покручивал серебристый ус. Объемные мешки под умными глазами свидетельствовали, что запасы спиртного у него дома пополняются регулярно.

Его спутник — широкоплечий коротышка с лицом боксера, — глянул в даль, на теряющиеся в темноте рельсы.

— И не говорят же, когда поезд пройдет! В последний момент сообщат. Даже отлить отойти боишься.

— Не говоря уже про большее, — улыбнулся седоусый.

За ярким светом, заливавшим разъезд, пряталось оцепление. Боксер зашел за угол лабаза, полы его плаща разошлись. Он делал свое нехитрое дело и продолжал беседовать:

— Неплановая задержка. Все у нас в России делается непланово: хотели коммунизм построить, а вышел капитализм, на Олимпийских играх…

Докончить мысль ему не дал сдавленный крик из темноты:

— Стой, кто идет!? — Клацнул затвор. — Стой, стрелять буду!

Боксер вылетел из-за лабаза, на ходу скрипнул зиппером брюк и вскинул рацию. Седоусый, стоявший на открытом месте, торопливо перебежал к ближайшему фонарному столбу — какое-никакое, а все же укрытие. Рука потянулась к подмышечной кобуре.

Из темноты прозвучали приглушенные матюки, что-то тяжелое пронеслось в воздухе и с хрустом угодило в кусты.

— Что у вас?.. — шептал в рацию боксер.

Седоусый щелкнул предохранителем. Но, прежде чем из рации прозвучал ответ, по перрону пронесся перепуганный шелудивый пес. Под клочковатой шерстью просматривались впалые бока. Даже ребра при желании можно было сосчитать.

Пистолет стремительно исчез в кобуре. Чекист, словно устыдившись порыва, пригладил усы. Боксер поискал глазами вокруг себя, но станцию прибрали основательно, ничего путного не нашлось — ни камня, ни обломка кирпича. Бездомный пес проворно скакал на трех лапах, подтянув четвертую к животу.

— Скотина, животное, — провожая собаку взглядом, вздохнул боксер, — и не объяснишь же ему…

Пес подскакал к осветительной опоре, приподнял покалеченную лапу. Просто пометил бетонный столб и поскакал дальше.

— А… — догадался боксер, — все покрасили, запах перебили, вот он теперь территорию по-новому метит.

— Браслет пять, браслет пять, — проговорил позывные в рацию седоусый, — к вам с внутренней стороны периметра приближается бездомная собака.

Пес, виляя облезлым хвостом, уже преодолел рельсы и нырнул в темноту.

— Вас понял. Наши действия? — отозвался динамик.

— Естественно, пропустить через периметр, — бесстрастно распорядился седоусый и опустил рацию.

И тут же у него в кармане зазумерил мобильник.

— Кажется, скоро проедут, — предсказал развитие событий умудренный опытом чекист, вдавил кнопку и поднес трубку к уху.

Говорил он недолго, отвечал односложно, хмурил брови, корчил мужественное лицо. И боксер сразу же догадался, что звонит высокое начальство.

— Хрен знает что, — произнес седоусый, и телефон серебристой рыбкой скользнул в карман, — московские пожаловали.

На дороге уже плясали туманные конусы света. Вскоре три мрачных «гелендвагена» выехали прямо к зданию диспетчерской, стали ровно — хоть нитку натягивай. Военные тентованные грузовики затаились неподалеку.

В глазах седоусого мелькнул испуг, он торопливо направился к машинам, поблескивающим непроницаемо-зеркальными стеклами. Боксер шагал следом.

Державного вида мужчина с высоким от залысин лбом шагнул навстречу седоусому. После ритуального обмена приветствиями представитель центрального аппарата вручил приказ генерала Подобедова.

— Вам все понятно? — поинтересовался столичный гость у местного чекиста.

Седоусый пробежал короткий приказ глазами до самого конца и вскинул голову, в его глазах читалось непонимание и даже легкая обида. Хотя приказ сводился к тому, о чем он совсем недавно мечтал. Ему предстояло передать охрану разъезда вновь прибывшим, а сам он мог ехать домой — пить водку.

— И оцепление снять?

— И оцепление, — прозвучало в ответ. — Повсюду ваших людей заменят мои.

Тем временем из «гелендвагенов» уже выбрались новые персонажи. На них провинциалы посматривали с завистью. Добротные, хорошо подогнанные костюмы, черные водолазки, дорогие туфли, вместо громоздких раций изящный наушник с соломинкой микрофона и отростком антенны — и руки свободны, и вид, что называется, «внушает».

Пока боксер занимался передачей постов оцепления, седоусому пришлось вести высоколобого москвича в диспетчерскую. Двое офицеров уже успели спрятать шашки, игрой в которые убивали время. Правда, разогнать табачный дым дешевых сигарет, густо повисший в помещении, им так не удалось. Диспетчер и его помощник с серьезным видом сидели за пультом, положив руки на переключатели, хотя делать им было абсолютно нечего. Все нужные стрелки давно были переведены, семафоры включены, полотно в обе стороны девственно пусто.

— Мы передаем охрану, — сухо обратился седоусый к диспетчерам.

— Все, кроме персонала диспетчерской, свободны, — в тон ему добавил высоколобый и тут же потерял к областным чекистам всякий интерес, развернул какую-то бумагу и принялся ее сличать с табло, весело подмигивающим лампочками незамысловатой схемы путей.

Вскоре до диспетчерской долетел гул автомобильных моторов — областные чекисты покинули разъезд.

— На все вызовы и телефонные звонки отвечают только мои люди. Все наши указания выполняются без вопросов… — вещал высоколобый, прохаживаясь за спинами у диспетчеров, — покидать помещение без разрешения запрещено…

Вообще-то ничего нового не прозвучало, дублировалось то, что диспетчеры уже слышали от седоусого. На несколько секунд инструктаж прекратился, столичный гость вслушиваясь в слова, доносившиеся из наушника, даже прикрыл его ладонью, затем напряженно скрипнул туфлями:

— Состав входит в зону нашей ответственности через пять минут.

Вопреки обыкновению переговорное устройство диспетчерской молчало, не отзывался телефон. Переговоры с машинистом поезда, что было понятно по репликам, вел по рации лично высоколобый. Но на табло лампочки уже фиксировали приближение президентского состава.

— Сбросить скорость до шестидесяти пяти, — прозвучало в накуренном помещении.

Высоколобый навис над диспетчерами:

— А теперь переведите стрелки колеи на путь 4-А.

Диспетчер нервно обернулся:

— Но там же… — и осекся, встретившись с льдинками строгих глаз.

— На 4-А, — от короткой реплики чекиста повеяло сибирским холодом.

У диспетчера задрожали руки, в голове сами собой всплыли слова «Воркута», «Магадан», и было отчего. Путь 4-А вел к корпусам недостроенного военного завода. Строительство заморозили еще в конце девяностых годов. Железнодорожной колеей с тех пор не пользовались, она заросла не только чертополохом и лебедой, но и кустами с молодыми деревцами. Правда, две недели тому назад ее срочно восстановила прибывшая из областного центра бригада. Но тогда диспетчер не придал этому большого значения — в запарке пред прохождением президентского поезда красили и ремонтировали все подряд.

— Если отшибло память, я назову тумблеры, которые следует переключить, — высоколобый заглянул в бумагу.

Через стекло диспетчерской башни уже были видны огни приближающегося состава.

— Это приказ! — рявкнула луженая глотка.

— А можно… приказ… в письменном виде… — диспетчер сам испугался собственной смелости и втянул голову в плечи.

— Я не ношу с собой ручки, — неожиданно тихо проговорил чекист и отвел полу расстегнутого пиджака, на черном свитере нежно желтела подмышечная кобура.

Тумблеры послушно защелкали. На табло замигали лампочки, вспыхнула ветка, уходящая от магистрали — тот самый путь 4-А.

— А теперь — руки на колени!

Диспетчер с помощником следили за приближающимся поездом, как суслики в степи — сперва их головы синхронно и медленно поворачивались, а когда состав загрохотал под самой башней, они уже бешено мотали головами, провожая и встречая каждый вагон взглядом.

Мелькнули красные огоньки последнего вагона. Локомотив вильнул с магистрального пути на ветку, уходящую в темноту, и тут же погас его прожектор. Шум состава постепенно затихал. Диспетчер медленно обернулся.

— Все… — растеряно проговорил он.

— Там тупик, — добавил помощник.

— Машинист предупрежден, — высоколобый стер ладонью пот с лица, — а насчет «все» вы ошибаетесь. Некоторое время вам придется побыть с нами.

Железнодорожники переглянулись.

— В каком смысле? — вновь осмелел диспетчер.

— В самом прямом. Пройдемте.

Это слово вновь заставило диспетчера содрогнуться, новейшая история свидетельствовала, что можно «пройти» и не вернуться. Он обреченно поднялся, стал плечо в плечо с помощником. Столичные щеголи с фирменными наушниками и микрофонами повели их к выходу. Шаги в бетонной шахте башни звучали похоронным маршем.

Ни слова больше не говоря, столичные чекисты усадили железнодорожников на заднее сиденье «гелендвагена». Их не били, не толкали. Но подчеркнутая вежливость только нагоняла страху. Внедорожник лихо развернулся на пятачке и съехал на дорогу.

Машина с выключенными фарами мчалась как на пожар. Водитель напряженно всматривался в дорогу, но скорости не сбавлял. Высоколобый опустил боковое стекло и высунул голову. Впереди на фоне звездного неба четко проявился железнодорожный состав. Поезд катил к громаде недостроенного заводского цеха. Стальные арки ферм возвышались над равниной.

— Скелет доисторического динозавра, — ухмыльнулся высоколобый. — Советского динозавра, вымершего в эпоху перестройки.

* * *

Мерно гудел под потолком кондиционер, распространяя по всему вагону запах альпийского луга. Диссонансом изысканному аромату проплывал за окном сумеречный русский пейзаж. Непонятно, каким путем пробравшаяся в обход бдительной охраны и систем воздухообеспечения пчела билась в идеально вымытое стекло. На письменном столе подрагивал в тонкостенном стакане чай, позвякивала ложечка. В клетке под скатертью сонно ворковали голуби. Но снаружи в идеально изолированный вагон не проникало ни звука, если не считать перестука колес. От него никуда не скроешься, вибрацией он пробирался даже в самые защищенные места.

Самый главный пассажир президентского поезда, облачившись в светлые летние брюки и льняную рубашку навыпуск, сидел в кресле и внимательно изучал газеты, подсунутые ему Климом Бондаревым. Уже давно не приходилось ему держать в руках рыхлую желтую газетную бумагу. Все, касающееся региональной прессы, помощники доставляли ему в виде ксерокопий. И, как оказалось, копии выглядели лучше оригиналов.

Карташов наглым козлом злобно усмехался ему с первой страницы и грозил вознесенной над головой конечностью. Разобрать, рука это или копыто, было невозможно из-за ужасного качества печати. Генерал Муравьев строго пучил глаза. Зрелище было отвратительным.

— Надо кончать и с этим, — пробормотал глава государства под нос и бросил газеты на кресло снимками вниз.

Он раскрыл принесенную помощником папку и просмотрел завтрашний график встреч. Первым номером значилась встреча с губернатором и общественностью на вокзале в Ельске. А дальше шли посещение завода, детской больницы и заповедника. Президент зевнул. Он проезжал самую большую страну в мире, но не чувствовал этого. Повсюду его ожидало одно и то же. Каждый вокзал неизменно пах свежей краской, под ногами ровненько стлалась недавно уложенная плитка, изготовленная по финской технологии, краснели, синели, зеленели металлочерепичные крыши. Подобострастно напрягались и кивали любым его словам чиновники. Казалось, нет такой банальности на свете, которую бы они не восприняли, словно божественное откровение. К своему удивлению, президент почувствовал, что единственной настоящей встречей с народом, хоть и бестолковой, была короткая неплановая остановка на полустанке, к которой его окружение не приложило руки. С иконой, со стариком инвалидом, с сельским ухарем и двумя прошмандовками на мотоцикле.

Поезд понемногу стал сбавлять скорость, хотя ближайшая остановка значилась только к утру. За окном мелькнули яркие фонари, сверкающие лаком черные внедорожники, выстроившиеся «по линейке» у здания диспетчерской. Вагон резко качнуло — даже ложечка описала круг в стакане, и поезд почему-то стал отдаляться от магистрального пути. По обе стороны не стало видно рельс, на фоне неба мелькали печально возвышающиеся опоры ЛЭП с оборванными проводами. Свет в вагоне моргнул и переключился на слабый — аварийный.

В дверь тревожно постучали.

— Войдите, — настороженно бросил президент.

Два телохранителя буквально вбежали в вагон, без объяснений принялись опускать на окнах плотные светонепроницаемые шторы. А руководитель охраны уже докладывал о том, что якобы впереди по пути следования саперы обнаружили взрывное устройство и в целях безопасности поезд решено перевести на запасный путь. Мол, волноваться нечего, полотно будет в кратчайшие сроки повторно осмотрено. А плотные шторы — это светомаскировка, нельзя исключать, что террористы вооружены переносным ракетным комплексом. Но вообще-то волноваться нет причин. Ситуация под контролем.

Президент не имел обыкновения вмешиваться в работу профессионалов, особенно в критические моменты. Как бывший работник спецслужб, он на своей шкуре знал, как это раздражает. Лишь только все шторы были опущены, свет вновь моргнул и перешел в нормальный режим.

— Пригласите коменданта, — стараясь оставаться спокойным, проговорил президент.

— Обязательно, лишь только он освободится, — были последние слова руководителя охраны, прежде чем он закрыл за собой дверь.

Глава государства мерил шагами покачивающийся вагон. Казалось бы, окна — это мелочь, но стоило опуститься на них плотным шторам, и сразу же возникало ощущение, что ты целиком отрезан от мира. Рука взяла трубку телефона, тот предательски молчал — мертво молчал, в наушнике даже не прослушивался фон. Распахнув дверь, президент оказался лицом к лицу со строгим охранником, тот вопросительно смотрел и пропускать дальше порога не собирался. За окном неосвещенного тамбура виднелась грунтовка, по ней пылила короткая колона машин с выключенными фарами.

— Связи нет, — зло сказал президент.

— Временный запрет на выход в эфир и перемещения по составу, — охранник показал и на свою выключенную рацию.

Препираться с охраной было глупо. Глава государства вернулся в кабинет. Поезд понемногу сбавлял ход и наконец вовсе остановился. Явственно послышалось, как громыхнула сцепка.

Не выдержав, президент рванул штору вверх, та послушно свернулась. За тонированным стеклом простиралась кромешная темнота, будто окно с той стороны залили расплавленным битумом. Затем вдруг запылал яркий свет, от которого глава государства даже прикрылся ладонью. Поезд находился в странном месте. Четыре железнодорожные колеи отделяли его от сплошной бетонной стены в белесых водяных потеках. На этой стене и были укреплены безжалостные прожектора, бившие по глазам. По соседней колее медленно проплыл электровоз — тот самый, тащивший состав от самой Москвы. Он прошел так близко, что даже можно было рассмотреть лицо немолодого машиниста в кабине. Железнодорожник сосредоточенно глядел перед собой, словно ему под страхом смерти запретили смотреть в сторону президента. Следом проползли два вагона. Вскоре вновь произошло легкое содрогание, как бывает, когда переформировывают состав.

Дверь отворилась, охранник безмолвно сделал приглашающий жест выйти и тут же исчез из виду. Президент, пока еще надеясь на лучшее, спустился на платформу, но тут же сообразил, что это не совсем платформа, а скорее разгрузочная рампа. Он стоял посреди огромного недостроенного цеха. Над головой чернели гигантские пролеты ферм перекрытий. Бетонные стены покрывали соляные потеки и пыль, кое-где из трещин выбивалась зеленая поросль. От всего поезда остался лишь один его вагон, вновь сформированный состав уже вышел за ворота. Четверо охранников закрывали за ним тяжелые створки.

К главе государства спешил руководитель охраны, одной рукой он придерживал наушник.

— Объяснитесь, — потребовал президент, щурясь от яркого света.

— Принято решение в целях безопасности отсоединить ваш вагон, а пустой состав пустить по плановому маршруту, — эта галиматья прозвучала не слишком убедительно.

Глава государства гипнотически сузил глаза, знал, от этого его взгляда даже проворовавшиеся сверх положенного министры начинали говорить правду.

Руководитель охраны явно услышал в наушнике то, чего ждал, какие-то инструкции, лицо его приняло более решительное выражение.

— В целях вашей безопасности вам нельзя выходить за пределы здания.

Президент оттолкнул стоявшего у него на дороге и зашагал к воротам, у которых чернели фигурки охранников. Те явно забеспокоились, но оружия пока никто в руки не брал. Опомнившийся руководитель охраны догнал своего подопечного.

— Туда нельзя, — вкрадчиво попытался объяснить он и хватал за рукав, — вы же должны понимать…

— Кому должен? — и президент, понимая, что это, возможно, последний шанс переломить ситуацию в свою пользу, применил один из своих излюбленных приемов дзюдо.

Попытавшийся его остановить подлетел в воздух и рухнул спиной на бетон. Глава государства брезгливо раздавил каблуком наушник с микрофоном, слетевший во время падения, и не побежал, не бросился, а спокойно пошел к воротам, словно ничего экстраординарного и не произошло. Охранники зачарованно следи за его приближением. А он знал, что надо идти, как под прицелом телевизионных камер, — уверенно, с достоинством. Стоит показать страх, проявить торопливость, и магическое обаяние власти исчезнет. Из президента в глазах охраны, предавшей его, он превратится в простого смертного.

Каждый шаг давался нелегко, предательский пот выступил на спине. И тут позади послышались щелчок предохранителя, звук передвигаемого затвора и тяжелое дыхание.

— Стойте. Иначе я выстрелю. Три, два…

Президент чуть замедлил шаг, затылком ощущая направленный на него ствол пистолета.

— Один! — коротко подсказал президент и тут же пожалел об этом.

В бетонной коробке недостроенного цеха, открытой только небу, выстрел прозвучал звонко и задорно. Пуля просвистела на расстоянии вытянутой руки и чиркнула о бетонную стену. Охрана инстинктивно схватилась за оружие.

Самый одинокий во всей стране на тот момент человек остановился, устало посмотрел через плечо:

— Чего вы от меня хотите? — негромко спросил он.

— Адекватности поведения в сложившейся для вас ситуации, — прозвучало в ответ. Вполне доходчиво.

Из ствола «Стечкина» все еще стекал пороховой дымок.

— И только? — глаза сузились до тонких, как опасная бритва, щелочек.

Руководитель охраны кивнул. Президент не удержался от искушения плюнуть ему в морду. Носовой платок неторопливо стер плевок.

— Зря вы так.

Глава государства запрокинул голову, глянул в ночное небо. Все, к чему он привык за последние годы, оказалось отрезанным от него: спецслужбы, связь, спутники… Раньше любая проблема решалась простым «нажатием кнопки». Тут же, как черт из табакерки, появлялся специально обученный человек, и оставалось только ждать доклада о выполнении.

Президент тяжело поднялся по ступенькам в вагон и закрыл за собой дверь. Телевизор не работал, связь была отключена, оставался лишь компьютер, но и он, не подсоединенный к сети, помочь ничем не мог, разве что скоротать время. Триумфальная поездка по стране грозила обернуться бездарной потерей власти.

— Остается поступить, как в старом советском анекдоте, — грустно усмехнулся президент. — Зашторить окна, раскачивать вагон и воображать, будто поезд движется в светлое будущее. А что же Клим? Не мог он меня предать!

Спрашивать о том, что случилось с комендантом Бондаревым, было бессмысленно — правды не услышишь. Но оставалась надежда, что тому удалось ускользнуть: если бы Клим погиб, ему бы не преминули показать мертвое тело. Скрипнуло кресло, засветился плоский экран компьютера. Президент подсоединил «флэшку» и принялся просматривать старые фотографии.

* * *

Есть города и даже целые страны, о которых во всем мире стараются не вспоминать. Всякие никем не признанные государственные образования. Вроде и есть они — иногда мелькнут в телевизионных новостях в связи с очередной безумной выходкой их руководителей, а потом снова о них на долгое время забывают. Одно из таких белых пятен на карте Европы — Приднестровская Республика.

Если кому и интересна тамошняя жизнь, так это ее гражданам да их родственникам.

Карташов долго раздумывал, когда получил через надежных людей приглашение от генерала Муравьева встретиться в Тирасполе. Как-никак это выглядело чистой воды провокацией, на какие был горазд кукловод Артура — лубянский генерал Подобедов. Но, поразмыслив, Карташов решил, что ФСБ пока не помышляет его убирать. А несчастный случай можно было организовать и в Москве. В грозные высказывания героя России относительно своей партии бесноватый вождь особо не верил. Спинным мозгом чувствовал, что Муравьев — социально близкий элемент, волею судьбы оказавшийся по другую сторону баррикад.

— Попытка не пытка, — рассудительно решил Карташов, — Приднестровье — тихое место, где можно обсудить стратегию общей борьбы.

И, не доложив своим хозяевам-заговорщикам, временно передав дела по управлению партией пламенной Нине Чайке, Карташов отправился в Тирасполь. Свое отсутствие в Москве всегда можно было списать на работу в регионах.

В аэропорту Артура Карташова никто не встречал, он не решился привлекать к встрече своих приднестровских соратников. Ведь Муравьев настаивал именно на конфиденциальной встрече.

Учитывая, что его физиономию, неоднократно показанную в последние недели по телевизору, знали теперь по обе стороны Атлантики, партийный лидер еще в самолете надел черный берет и темные очки. Отчего сразу же стал похож на баскского террориста, изготовившегося взорвать здание аэропорта.

Согласно договоренности, машина должна была подобрать Карташова у выхода в город. Без обычного сопровождения из боевиков своей партии он чувствовал себя неуютно на чужой территории. Проскользнул в терминал и прилип носом к стеклянной стене. Площадь перед аэропортом ему понравилась — по трем ее сторонам виднелись лозунги, призывающие бороться против всяческих врагов, мешающих единению народа Приднестровья с великим русским народом. Правда, вид портил сиротливый непонятный лозунг, исполненный на молдавском языке. Но грело душу, что местные славянофилы умудрились заставить писать русскими буквами даже народ, принадлежащий к романской языковой группе.

Почувствовав, что непризнанную республику населяют или по крайней мере уверенно управляют ей братья по разуму, Карташов смело вышел на простор площади. Тут же от машины, стоявшей под знаком, запрещающим даже остановку, отделился богатырь в камуфляже и, крепко пожав руку партийному вождю, произнес:

— Рады видеть вас, товарищ Артур, на свободной земле Приднестровья. Генерал ждет вас.

После таких слов хотелось броситься на асфальт и целовать пыль очередного «Острова Свободы» или крикнуть: «Нация превыше всего!» Но вместо этого Карташов просто забрался в «Волгу» и, млея от счастья, вытянул ноги между сиденьями.

Машина мчалась по плохонькому шоссе, пролегающему между виноградниками. Ветер продувал салон насквозь. Вдалеке тянулись лесозаградительные полосы из густо посаженных пирамидальных тополей. Виноградники сменились полями, меж борозд ходили мрачные крестьяне, собирая поздний урожай помидоров. И хоть приемник в машине молчал, Карташову все равно казалось, что из динамиков льется зажигательный «Флуераш».

Одна из правительственных резиденций непризнанной республики пряталась в полукилометре от шоссе на берегу искусственной затоки Днестра. Кто здесь только не побывал! И если бы велась книга почетных посетителей, то она могла бы служить сборником образцов почерка многих разыскиваемых во всем мире преступников. Самопровозглашенная республика распродавала и никак не могла исчерпать гигантские запасы оружия, доставшегося ей в наследство от СССР. О правительственной резиденции автомобилистам напоминал скромный плакат: «Въезд и остановка запрещены». Доходчивый, как надпись на высоковольтной опоре: «Не влезай — убьет».

Во дворе уже вовсю пылал мангал. Парень с лукавыми молдавскими глазами то раздувал огонь куском фанеры, то отгонял им же от сочившихся кровью сырых шашлыков мух и ос. Вовсю валил дым из трубы бани. За густо разросшимся вокруг беседки виноградом угадывались на столе очертания коньячных бутылок, ваз с фруктами и оплетенных безразмерных бутылей с вином.

Генерал Муравьев, назначенный спасителем отечества, и его виртуальный противник Карташов, оказавшись лицом к лицу, с полминуты просто изучали друг друга. До этого встречаться лично им не доводилось, а телевизионный экран всегда изменяет человека. Первым нарушил молчание генерал:

— Орел! — проговорил он. — Прилетел-таки! Не побоялся!

— Я всегда говорил, что военные спасут Россию, — осторожно начал Карташов.

— Вот-вот, — Муравьев еще раз окинул взглядом Артура. — Ты не боись. Этих мудаков здесь нет и быть не может. Вокруг только свои люди. Патриоты. Небось тебе про меня всякой дряни наговорили?

Карташов все еще осторожничал.

— Не без этого.

— Ты не переживай, весь твой компромат мы им на жопы наклеим и сожрать заставим. Такие люди, как ты, нужны России. Хотя я в душе и монархист, но это не так важно, свой партбилет храню свято. Гены патриотизма живут в каждом из нас — честных людей. А теперь по русскому православному обычаю надо принять на грудь, — генерал щедро набухал в стаканы для воды коньяка и протянул гостю.

Карташов взял стакан, поставил на стол и твердо произнес:

— Сперва договоримся, а потом отметим.

Генерал задумался и… согласился.

— Значит так, — Артур принялся загибать пальцы. — До окончательной победы над предателями Родины мы не можем раскрыть наше идейное единство.

— Ты передачу со мной смотрел? — спросил генерал. — Они, суки, самое главное вырезали! Но ты же понял!

— Второе. Придется нам и дальше разыгрывать непримиримых противников.

— Единство и борьба противоположностей, — хмыкнул генерал.

— Третье… — начал было Артур.

Но генерал перебил его:

— Нравишься ты мне. И потому, когда все закончится, они еще нас узнают. Всех предателей отправим в Лефортово, — и Муравьев протянул крепкую ладонь. — По рукам?

Карташов с готовностью скрепил договор рукопожатием. Великое дело свершилось. Теперь из грозного противника генерал Муравьев превращался в тайного союзника.

Коньяк полился в стаканы…

Глава 10

Небольшой городок, в котором исчезла вся съемочная группа государственного телевидения, понемногу оправлялся от эпохального события в своей трехсотлетней истории — визита президента. С улиц исчезли милицейские патрули, растворились многочисленные оцепления, погрузился в машины и отбыл в областной центр ОМОН. Рабочие коммунальных служб проехались с вышкой на автомобильном шасси по центру города, повыдергивали из гнезд на фонарях разноцветные вымпела, флажки и государственные флаги, скатали приветственные растяжки. С флагами и вымпелами все было понятно — пригодятся к любому другому празднику, а вот куда подевать растяжки, на которых написаны имя, отчество и фамилия действующего президента? Вряд ли подобный визит мог повториться при нынешней власти. А потому их после недолгого совещания отдали в гараж — на ветошь. На словах чиновники никогда не позволят себе усомниться в вечности первого лица государства, но в практической плоскости они рассуждают как самый обыкновенный рачительный крестьянин, у которого и ржавый гвоздь в хозяйстве пригодится.

Короче говоря, от всего праздника в городе остались лишь крашеные вдоль основных магистралей заборы, свежезаасфальтированная привокзальная площадь да десяток новых крыш на архитектурных доминантах.

* * *

Длиннющая фура, засипев пневматическими тормозами, остановилась на главной магистрали городка. Немолодой водитель принял от пассажира две сотенные бумажки и сунул в нагрудный кармашек ковбойской рубашки.

— А ты говорил, что в город не пустят, — промолвил он. — Это только из-за президента весь транспорт в объезд пустили, а теперь катайся, где хочешь.

Клим попрощался и легко спрыгнул с высокой подножки на тротуар. Тягач, пыхнув черным дымом, величаво отчалил, длинная фура легко вписалась в крутой поворот, исчезла за углом. Каждый час в дороге Клим неизменно просил переключить приемник на выпуски новостей. Услышанное не оставляло сомнений в том, что президентское путешествие на поезде добром не кончится. О нем сообщали лишь мельком с определенной долей пренебрежительности. Мол, «барин развлекается», а затем шли апокалиптические сообщения о бесчинстве карташовцев. В каждом выпуске трижды звучало слово «революция» и непременно упоминался генерал Муравьев.

Бондарев осмотрелся. У здания универмага три бабки, сев рядком на ящиках из-под вина, торговали семечками. Бездомные собаки грелись на выгоревшей от летнего зноя траве. Молодежь попивала пиво, мужчины постарше культурно распивали за углом бутылку водки на троих. Окончив ритуал, повесили стакан на короткий сучок липы — для своих последователей. На другой стороне улицы торчал милицейский «жигуль». Дверки машины были открыты, из салона долетали потрескивание рации и обрывки ментовских переговоров.

— … видимо, будем брать… — прохрипел динамик.

Молоденький лейтенант, держа в ладони пригоршню семечек, сплюнул на асфальт шелухой. Клим наклонился к нему и мельком показал удостоверение. Мент тут же выбрался из машины, деловито ссыпал семечки в карман, отряхнул ладони и отдал честь.

— Дело есть, лейтенант. Государственной важности, — Клим, не дожидаясь приглашения, забрался за руль ментовской машины.

Офицер ошарашено смотрел на Бондарева.

— Товарищ…

— И ты садись — вместе поедем, — миролюбиво бросил Клим…

Ментовская машина затормозила у единственного на весь городок морга. По периметру старого кирпичного здания буйно пестрел цветник. Поздние пчелы и шмели тревожно гудели, перелетая с цветка на цветок.

— Пошли, — коротко бросил Бондарев лейтенанту.

Тот, всецело подчиняясь напору обладателя чудодейственного удостоверения, последовал за Климом. В полутемном коридоре пахло тленом и хлоркой. Бондарев всегда запоминал планировку зданий, где ему доводилось бывать хоть единожды, а потому сразу же направился к кабинетику главного патологоанатома. Немолодой мужчина в застиранном белом халате мирно попивал чаек. На письменном столе, кроме поллитровой банки с всунутым в нее кипятильником, стояла еще и эмалированная кювета, прикрытая марлей. Сквозь влажную материю довольно четко просматривалась человеческая печень, несомненно, увеличенная от чрезмерного употребления алкоголя.

Патологоанатом нервно дернулся, когда в его кабинете появился Клим в сопровождении милиционера. Бондарева он помнил хорошо, тот приезжал с начальником местного управления МВД осматривать неопознанный труп.

— Здравствуйте, — неуверенно проговорил знаток загробной жизни, поднимаясь из-за стола.

— Я приехал забрать тело, — безапелляционно заявил Бондарев, — то самое.

Патологоанатом вжал голову в плечи:

— А его, это… родственники забрали, — произнес он и тут же осекся.

— Родственники, — прищурился Клим. — Значит, его опознали?

— Не знаю, — сдался медик, — мне сказали — отдать, я и отдал. Мое дело — причину смерти установить.

— Начальник управления приказал?

— Он самый.

— Ну, так вот, — Бондарев отодвинул кювету с трупным материалом и присел на край стола, — сейчас же звоните ему и скажите, что за трупом приехали.

Бондарев рассчитал все абсолютно правильно. Наверняка главмента не посвящали в детали заговора. Хотя о том, что вовлечен во что-то противозаконное, он подозревал. А потому и примчится тут же.

Подполковник, как и предполагал Клим, приехал только с шофером, боязливо поздоровался с Бондаревым, подозрительно посмотрел на патологоанатома.

— Освободите помещение морга, — многозначительно попросил Бондарев.

Немногочисленный персонал как ветром сдуло.

— Лейтенант, подождите за дверью. Где труп? — с добрым чекистским прищуром поинтересовался Клим.

Подполковник нервно пожал плечами и ответил, не глядя в глаза:

— Друзьям отдали.

— Значит, личность все же установили. Интересно.

— Мне приказали. Я не имею права без санкции раскрывать информацию. Свяжитесь с ФСБ.

Бондарев понимал, что начни он раскручивать главмента, перед ним возникнет бесконечная цепочка из силовиков, ведущая на самый верх властной пирамиды. Только оттуда и мог начаться заговор по смещению президента. Рядовые исполнители его не интересовали. На сегодняшний день он в общих чертах представлял, кто именно стоит за этим. Ему надо было срочно отыскать Белкину.

Главмент явно не был намерен раскрывать своих властных подельников и тех, кого они покрывали. Но Клим не собирался попусту тратить время. В конце концов он действовал не как официальное лицо, и на инструкции с законами ему было глубоко наплевать. Цель оправдывала любые средства.

— Пройдемте, — строго распорядился он, — вы оказались втянутыми в антигосударственную провокацию. А потому предлагаю сотрудничество.

— Не понимаю, о чем вы? Я же сказал, свяжитесь с ФСБ. — Тем не менее подполковник уже шел рядом с Климом по коридору.

Бондарев остановился у холодильной камеры морга.

— Его забирали отсюда?

— Да, — ответил подполковник, проходя внутрь.

— Припомните имена и адреса его друзей, — посоветовал Клим.

И не успел главмент добежать до двери, как Бондарев закрыл ее со стороны коридора. Кулаки ударили в ледяную жесть. Вокруг было темно и холодно. Подполковник пошарил рукой по двери в поисках ручки. Естественно, ее не оказалось — покойником она без надобности. Затем озябшие пальцы прошлись по стене — искали выключатель. Конечно же, с прежним успехом. Главмент ощупью пробирался вдоль стены, пока наконец не наткнулся на окоченевшего покойника и отпрянул. Тележка с противным поскрипыванием прокатилась по бетону и замерла в темноте. Как ни прислушивался подполковник, из всех звуков сюда проникало только ровное гудение холодильного компрессора. И тут он почувствовал, что тот загудел сильнее, ледяной воздух водопадом потек на него с потолка. С каждым выдохом в темноте уже шуршал иней. Непослушные пальцы нащупали сосульку под носом…

* * *

Милицейский лейтенант округлившимися от непонимания происходящего глазами смотрел на то, как Бондарев повернул до упора ручку на пульте морозильного компрессора.

— А теперь у нас есть четверть часа, чтобы попить горячего чая, — произнес Клим, взглянув на соединенный с холодильной камерой термометр.

Столбик окрашенного спирта медленно опускался ниже нулевой отметки.

— Там и кофе есть, я видел, — предложил лейтенант. — Правда, растворимый.

Страж порядка звериным чутьем ощущал начальственную силу, исходившую от Бондарева, а потому и стремился угодить. Вскоре в поллитровой банке на письменном столе в кабинетике патологоанатома уже булькал кипяток.

Как и обещал Бондарев, дверь холодильной камеры морга открылась ровно через четверть часа. Иней к этому времени уже густо покрыл звезды на погонах главмента. Подполковник на негнущихся ногах выбрался в коридор. Посиневшие, скрюченные от холода пальцы не хотели разгибаться.

— Прямо сейчас мы и поедем к заботливым друзьям покойного, — миролюбиво предложил Клим. — Или следующий раз дверь откроется не раньше, чем через час.

— Всех вспомнил, — выбивая дробь зубами, заверил главмент.

Человеколюбивый Бондарев подал ему стакан кофе:

— Осторожно, горячий.

Пока подполковник отогревался кофе, Клим в общих чертах доходчиво обрисовал ему обстановку. Мол, антигосударственные элементы в силовых структурах использовали его в своих целях.

— Естественно, никаких письменных распоряжений, приказов вам не отдавали?

— Нет…

— Значит, в случае чего, вся вина ляжет на вас, — резонно подвел черту под последними сомнениями подполковника Бондарев.

— А если… это, им удастся… — главмент оказался не так уж наивен, все-таки телевизор смотрел и понимал, куда клонится ситуация. — Хотя я в это не верю.

— Я тоже не отдаю вам письменных приказов, — спокойно парировал Клим. — А потому, если спросят, скажите, что я всем приснился. Но можете мне поверить, делать на них ставку — самоубийство.

Главмент отставил пустой стакан и с готовностью произнес:

— Едем, — а затем обратился к лейтенанту. — Вопрос серьезный.

«Волга» главмента и патрульный «жигуль» замерли во дворе старой пятиэтажки. На стене возле подъезда чернела сделанная под трафарет надпись «Бойлерная». Какой-то местный шутник-грамотей дорисовал мелом букву «р», после чего надпись можно было прочитать как «бройлерная».

— У них тут гнездо, — таинственно проговорил главмент, взглядом указывая на массивную дверь, ведущую в подвал.

— Вас в лицо здесь знают? — поинтересовался Клим.

— Меня каждая собака знает, — не без гордости заявил главмент.

Даже глядя из машины, было понятно, что подвальная дверь оснащена неподходящими ни для «бойлерной», ни для «бройлерной» техническими прибамбасами. Массивные стальные петли и полотно, переговорное устройство, рыбий глазок телекамеры.

Клим стал в стороне, чтобы не попадать в поле зрения глазка. Главмент же, наоборот, расправил плечи и нажал кнопку «переговорника». Даже не поинтересовавшись, зачем, а только узнав подполковника, ему открыл рослый парень — весь в черном, перетянутый театральной портупеей, с повязкой на рукаве.

Бондарев, ни о чем не спрашивая, спустил бритоголового молодчика с лестницы. Сбежал следом и, схватив за грудки, оторвал от пола. Серые глаза смотрели на Клима испуганно и с непониманием.

— Где Тамара Белкина?

И прежде, чем прозвучало: «Не знаю», Бондарев тряхнул провинциального нациста. Бритая голова звонко ударилась о кирпичную стену.

— Кто там? — послышалось из конца коридора.

Приоткрылась дверь, за ней мелькнуло распростертое на стене знамя со стилизованной свастикой, показалась не слишком трезвая морда. Дверь не успела захлопнутся, подполковник уже молодцевато подскочил к ней и выхватил из кобуры пистолет. Ствол уперся в мгновенно вспотевший лоб любителя выпить в партийном офисе.

Не прошло и минуты, как оба нациста уже лежали мордами в пол с заведенными за спину руками. Лейтенант с серьезным лицом застыл рядом с ними, ожидая дальнейших приказов начальства.

— Прислужники масонов! Всех перевешаем! — заверещал пьяница.

— Заткнись, — зашипел бритоголовый, вжимая голову в плечи.

Но было уже поздно, лейтенант четко отработанным движением утопил ботинок в мягком боку кричавшего, а потом просто для порядка ударил резиновой дубинкой по спине его более осторожного товарища.

— Менты поганые! — гулким эхом разнеслось по подвалу.

— Лейтенант, закройте дверь на улицу, — внятно попросил Клим, опередив еще один удар.

Подполковник нервно дышал, его ноздри раздувались, как у разъяренного быка.

Бондарев прошелся по партийному офису, к флагу даже не притронулся, пролистал несколько брошюрок, зашелестел плакатами, поднял с пола стопку листовок — свежих, еще источавших запах типографской краски. Вытащил одну, прочитал.

— Значит, «все на смертный бой»? В Москву? И как один покалечимся и умрем в борьбе за это?

— Висеть тебе на фонаре, — без лишнего пафоса отозвался пьяный ублюдок. — Чувствовалось, что это не пустая угроза, придет его время — так и сделает. — А тебе, мент, за то, что своих сдал…

Договорить он не успел, подполковник со всего размаха заехал ногой ему в морду.

— В Москву ехать призываете, а день и время не проставлены, — усмехнулся Клим. — Вы тут поговорите, а я осмотрюсь.

Он вышел. Тут же раздались глухие удары и крики:

— Бля… больно ж!

Партийный офис карташовцев роскошью не отличался. Под него были отведены две подвальные комнаты. В одной Клим только что побывал, вторую закрывал тяжелый навесной замок. Пригодилась связка ключей, позаимствованная на столе. Под неоштукатуренными стенами громоздились транспаранты, предрекающие скорую гибель Западу и его низкопоклонникам, лозунги, галерея портретов, на которых даже тувинец в действующем правительстве был изображен с подозрительно крючковатым носом. Наличия всего этого добра здесь можно было ожидать. Насторожило другое. В углу высилась две стопки ящиков с бутылками.

— «Коктейль Молотова», — определил Клим.

Такие зажигательные гранаты никто не стал бы готовить впрок, только перед самым выступлением. Бондарев продолжил осмотр. Среди табличек на подвальных дверях кроме «первый секретарь» и «склад» значилась еще одна, имеющая отношение к временам более ранним — «теплоузел». Оно было выведено от руки корявыми черными буквами. Бондарев щелкнул выключателем и вошел.

На трубе покачивалась пара наручников. Матрас, свернутый в трубку, покоился у гигантского вентиля. Никто и не собирался скрывать, что именно здесь еще недавно держали пленника или пленницу. Бондарев присел на корточки, посветил зажигалкой, на краске трубы было выцарапано: «Белкина. Позвоните!», номер мобильника самого Бондарева и позавчерашняя дата.

Получалось, что покушение на него и похищение телегруппы совершили карташовцы. И если с покушением более или менее понятно, то зачем нацистам понадобились телевизионщики кремлевского пула, оставалось невыясненным. Наверняка провинциалы лишь исполнили заказ и точного ответа на этот вопрос не знали.

Климу понадобилось лишь пять минут, чтобы разговорить обоих партайгеноссе. Бритоголовый, хлюпая разбитым в кровь носом, торопливо вываливал все, что знал. Его товарищ с рвением прирожденного предателя делал существенные дополнения. Выяснилось, что журналистов отвезли в Москву прямо к Карташову, а перед этим столичный эмиссар склонял их к сотрудничеству. Массовое выступление в Москве планировалось осуществить через неделю, но вчера пришел факс с сообщением, что срок переносится, и быть готовыми к выезду надо хоть завтра. Даже автобусы уже заказаны, оповещены все члены партии и сочувствующие, подготовлены бутылки с горючей смесью, арматурные пруты и агитационная литература.

Карташовцы смотрели на Клима преданно и всем своим видом давали понять — сказали все, что им было известно. И он поверил.

Главмент вел себя нервно, ему трудно было убедить Бондарева, что он не знал о происходящем в городе.

— В других условиях вы были бы честным служакой, — сделал комплимент Бондарев. — Но я же знаю систему не снаружи, — тут он сделал многозначительную паузу, — она кого угодно сомнет.

Подполковник с пониманием кивнул. Мол, и он того же мнения.

— Они не победят. Я не о карташовцах, а о тех, кто решил их использовать. Поэтому дам вам совет…

Главмент и впрямь был неплохим милиционером и относительно честным человеком. Единственным его желанием оставалось — не потерять свой пост.

— Сейчас вы берете с лейтенантом этих уродов и запираете их где-нибудь подальше. Чтобы никто не нашел. Есть у вас такое место?

Страж порядка с легкой обидой пожал плечами:

— Не Гуантанамо, конечно. Но место надежное. А дальше что мне с ними делать?

По взгляду стало понятно, что скажи Бондарев: «закопать живьем», это будет исполнено — неохотно, но надежно.

— Что хотите. Мне они неинтересны.

— Статью всегда найти можно, — напомнил главмент.

— Для всех остальных они просто испарились. И для ФСБ, и для вашего начальства, и для их соратников.

— Не впервой, — абсолютно не стесняясь такого признания, сказал подполковник.

Заметив на дне ментовских глаз остатки сомнения, Бондарев сделал последнее пожелание:

— Вы ничем не рискуете, если поведете себя правильно. И еще, мне нужна машина.

Карташовцев, скованных наручниками, препроводили в ментовскую машину, со стороны это выглядело вполне невинно.

Подполковник довез Бондарева на своей «Волге» до местной штрафплощадки, предложил на выбор два автомобиля: сверкающий лаком пучеглазый «Мерседес» и потертый, пугающих размеров джип «Чероки».

— Конфискат, — коротко доложил он, — можете не возвращать.

Чувствовалось, что этот знак внимания главмент не рассматривает как повод получить от Клима прощение.

— «Чероки», — сделал выбор Бондарев.

Клим получил от подполковника еще один подарок: три новеньких номера и техпаспорт на машину.

— Если надо, вы только позвоните. ОМОН прислать не смогу, но у себя в городе порядок наведу, — пообещал главмент, — вы же понимаете, душой я на вашей стороне, но я человек подневольный. Удачи.

Бондарев не стал благодарить, все-таки подполковник по большому счету просто выполнял свой долг, к тому же делал это трусливо и с оглядкой. Вскоре громоздкий «Чероки» уже мчал его по шоссе на запад.

* * *

Военный дирижер нервно взмахнул палочкой, и оркестр заиграл государственный гимн. Раскрасневшиеся от натуги духовики надували щеки, бухал барабан, разбрызгивая звон, смешанный с утренними солнечными бликами, сходились и расходились медные тарелки. На здании вокзала лениво переливались шелковые триколоры.

За путепроводом показался президентский поезд. Сверкая лаком, зеркальными стеклами, начищенной латунью и никелем, он державно приблизился к перрону и величественно замер. Девушки в пестрых национальных костюмах, представляющие народы, населявшие Урал, растянули безбожно накрашенные губы в гостеприимных улыбках. Огромный каравай с водруженной на него солонкой подрагивал на вытянутых руках первой красавицы.

Впереди девушек высился губернатор. Он хоть и горбился, но не мог скрыть своего роста. По его лицу было видно — самым большим своим недостатком он считает то, что уродился на две головы выше президента. Свита в одинаковых строгих костюмах с надеждой смотрела в спину своему предводителю, гадая, удастся ли губернатору скрыть недостатки в области.

Понять, откуда именно появится президент, было невозможно — вагоны состава походили друг на друга, как близнецы-братья. Поэтому, на всякий случай, ковровая дорожка была раскатана по всей длине платформы.

Оркестр закончил исполнение гимна.

Окно в одном вагоне опустилось, из глубины выплыла рука, ладонь закачалась в приветствии, в полумраке угадывались светлое пятно лица да белый треугольник рубашки, рассеченный пополам галстуком.

На мгновение собравшиеся на перроне для встречи президента онемели, но тут же рассыпавшиеся в немногочисленной толпе люди в штатском, заблаговременно доставленные в Ельск, дружно закричали:

— Ура!!! Да здравствует!!!

Толпа из тщательно отобранных и выдрессированных представителей общественности отличалась сообразительностью, крик был тут же подхвачен, сотня рук уже трясла бумажными флажками.

Ладонь в окне еще несколько раз качнулась и исчезла.

Заместитель коменданта поезда подбежал к губернатору, что-то шепнул ему на ухо, тот на мгновение растерялся, а затем, завладев хлебом-солью, торопливо двинулся к вагону, исчез в нем.

И тут в кадр влезла молоденькая местная тележурналистка, она держала микрофон так, словно собиралась его лизнуть острым розовым язычком. Старательно артикулируя, она произнесла, неотрывно глядя в камеру:

— Беседа президента и губернатора длилась чуть больше получаса. К сожалению, глава государства из-за легкого простудного заболевания не смог выйти к собравшимся. Но через руководителя области передал им… Впоследствии президент отбыл в заповедник…

На экране телевизора сменилась картинка — стремительно пронесся кортеж из лимузина с флажком на капоте, джипов охраны и милицейского сопровождения.

Генерал Подобедов повернулся к сидевшему рядом с ним на скрипучем кожаном диване политтехнологу Глебу Черяевскому.

— Ну как?

— Неплохо, — без энтузиазма ответил политтехнолог. — Особенно насчет легкого простудного заболевания.

Гебешный генерал и политтехнолог встретились в той самой сауне, с разговора в которой и начался крупномасштабный заговор. Правда, с ними уже не было столпа администрации президента Алексея Кечинова, чей обугленный труп препарировали патологоанатомы. Но на войне как на войне, без потерь не обойтись. На этот раз парилка бездействовала. Мужчины сидели под зеркальным потолком в «фригидарии», как бы выразились древние римляне, знавшие толк и в хороших банях, и в удачных государственных заговорах.

— Что сказали губернатору? — поинтересовался политтехнолог и щелкнул пультом дистанционного управления.

В верхнем углу телевизионного экрана возник логотип «Евроньюс», внизу бежала бесконечная строка «без комментариев». А на самом экране бесноватый Артур Карташов, стоя на балконе, приветствовал ветеранов и неофитов своего движения. На переливающихся знаменах шевелили паучьими лапками стилизованные свастики. Взлетали в нацистском приветствии руки.

Подобедов поморщился, даже ему, «замутившему» все это безобразие, сделалось слегка не по себе, неофитов оказалось куда больше, чем он рассчитывал. Оставалось надеяться, что процесс не выйдет из-под контроля.

— Губернатору намекнули, что президент серьезно болен. При этом настоятельно порекомендовали держать это в тайне, — генерал повертел головой, разминая толстую шею. — Короче, он понял, что глава государства недееспособен, и, думаю, вскоре об этом будет знать большинство его коллег по губернаторскому цеху.

Глеб Чернявский сверкнул тонкими стеклами очков.

— Президент надежно изолирован?

Юрий Подобедов довольно ухмыльнулся:

— Муха не пролетит, можешь сам убедиться, полчаса тому назад мне доставили, еще и сам не смотрел, — и тут же открыл крышку ноутбука, стоявшего на журнальном столике. Моргнул и зажегся экран.

Генерал неумело поводил мизинцем по встроенному миниатюрному коврику, курсор совместился с файлом. На экране появилось изображение: президент мерил шагами вагон, скрестив на груди руки.

— Прямо тебе Наполеон Бонапарт на острове Святой Елены, — нервно хохотнул генерал. — Нервничает.

— И ты бы занервничал, — в голосе Чернявского не было и капли сочувствия.

— Его вебкамера, установленная на его же компьютере, снимала, — Подобедов вытер салфеткой вспотевшие ладони. — Вагон что тот сейф — мы его специально не тревожим. Пусть подумает и осознает, что выхода у него нет. От власти сложно отказаться. Но никуда не денется.

Президент на экране остановился у письменного стола, посмотрел прямо в камеру, взгляд стал злым, губы дернулись в зловещей ухмылке. Чернявский инстинктивно отпрянул от монитора. Подобедов испуганно повел плечами. Глава государства покопался в проводах, подведенных к компьютеру, изображение мигнуло и исчезло.

— Догадался, гад, — произнес генерал Подобедов.

— А ты чего хотел, мужик он неглупый.

— В отличие от Муравьева-усмирителя, — не слишком дружелюбно добавил чекист.

— У тебя есть на сегодняшний день лучшее предложение?

— Переигрывать поздно, — признался Подобедов.

— Да, велика Россия, а выбирать не из кого.

Чекист закрыл ноутбук, потянулся в бутылке вискаря, стоявшей на нижней полке журнального столика.

— Пить будешь?

— Хочу.

Янтарная жидкость полилась в рюмки.

— За то, что изоляция прошла успешно, — без особого энтузиазма проговорил Подобедов.

— Согласен.

Рюмки сошлись над столом. Политтехнолог глотнул спиртное и закашлялся.

— Что, вискаря пожалел? — ухмыльнулся он.

Лубянский генерал нутром чуял, что казавшийся идеальным заговор с последующим государственным переворотом неудержимо мутирует, словно вирус гриппа. Еще немного, и никакая сыворотка-противоядие его не возьмет.

— Чем быстрее мы все закончим, — Чернявский снял очки, и от этого половина его интеллигентности тут же улетучилась, — тем больше Муравьев нам будет обязан. Следовательно, мы легко сможем его контролировать. Если же пустим дело на самотек, он сумеет обойтись и без нас.

Подобедов по-своему понял намек:

— Помянем Алексея, неплохой мужик был.

— Кечинов — голова, но трусливым оказался. Не переживай из-за него. Исчез с телевизионного экрана, и скоро о нем все забудут.

Выпили не чокаясь.

— Главное — телевизионная картинка, — принялся объяснять прописные истины политтехнолог. — Для народа ничего в реальной жизни не происходит. Работа, дом… Народ ленится даже в окно выглянуть, но если ему на «голубом экране» показали, то это уже жизнь. Пока мы контролируем кнопку, против нас все бессильны.

Подобедов цедил спиртное сквозь зубы:

— Мы хотели электорат попугать, но, кажется, «ужастик» ему понравился.

— Все еще впереди, главное, успевать бежать впереди паровоза. Не дай бог, догонит — по рельсам размажет.

— Да уж, народный бунт жесток и беспощаден.

Глеб Чернявский потер разгоряченный лоб:

— А теперь нам с тобой придется распределить обязанности. Я займусь Карташовым, надо ему имидж подправить. Не хрен из него народного героя лепить, на этот случай у нас Муравьев припасен. А ты езжай-ка к президенту.

— Это еще зачем? — насторожился Подобедов: встречаться с все еще действующим главой государства ему не хотелось, липкий страх тут же поселился в душе.

Пока у него еще оставалась слабая надежда вовремя пойти на попятный. Если бы первоначальный план стал разваливаться, генерал мог успеть арестовать основных фигурантов и первым доложить об этом президенту. После же встречи с глазу на глаз такая возможность навсегда осталась бы в прошлом. Но по взгляду Чернявского лубянский генерал понял, что тот собрался лишить его подобной возможности.

— Значит, так, Юра. Прямо сейчас ты едешь к президенту…

Глава 11

Дорога до Москвы раскрыла перед Белкиной многие секреты происходящего, хотя никто из похитителей съемочной группы после вводной беседы в теплоузле не обмолвился с похищенными и словом. Наверняка карташовцам хватило устного согласия телевизионщиков сотрудничать. И теперь их судьбу предстояло решить на следующем уровне.

Единственное, за что корила себя телеведущая — она не нашла в себе сил сказать Бондареву правду, когда тот абсолютно неожиданно позвонил на ее мобильник. Хотя этому существовало оправдание. Трудно женщине набраться решимости, когда одной рукой к ее уху подсовывают трубку, а второй приставляют нож к горлу. И теперь не оставалось надежды на то, что кто-нибудь, кроме самих уродов-нацистов, отыщет выцарапанный Тамарой на трубе номер Клима.

Из подвала всю съемочную группу доставили микроавтобусом, обклеенным изнутри свастиками и портретами вождя, на какой-то луг, куда приземлился военный вертолет. Пейзажи, проплывавшие под винтокрылой машиной, не говорили Белкиной ни о чем, она даже не могла понять, на запад или на восток они летят. Солнце закрывали облака.

Уже ночью вертолет приземлился возле шоссе. Всех загнали в фургон без окон, и потом целый час пришлось в нем трястись. Вот Тамаре и стало ясно, что за карташовцами — не только молодой коммунистический задор сталинского разлива, но и серьезные люди, которым ничего не стоит поднять в воздух военный вертолет и сгонять его до Москвы. А где возникает, как по мановению волшебной палочки, один вертолет, там может появиться и другая военная техника…

И вот теперь Белкина с коллегами и съемочной аппаратурой томились в подмосковном недостроенном особняке. Пейзаж за окнами просматривался невыразительный: мохнатые ели вплотную подступали к высокому кирпичному забору, сплошные металлические ворота находились под охраной мрачного бритоголового субъекта в черной рубашке и двух ротвейлеров. Дверь на лестницу, ведущую на первый этаж, была заперта на ключ, а за ней то и дело слышались голоса охраны.

Страдающий типично русской болезнью под названием «жажда» оператор Виталик облазил весь этаж особняка в поисках спиртного. Действовал он методично, двигаясь по спирали — сперва обыску подверглось все, что находилось у стен, потом он перешел к отдельно стоящей мебели. Найденная им в ящике для белья начатая чекушка водки сняла стресс, но теперь от нее остались лишь одни воспоминания.

— Фашисты проклятые, — сказал оператор, глядя в окно на покачивающие темно-зелеными лапами ели. — Уже обед скоро, а они не чешутся. Я умею или работать, или расслабляться. А расслабиться без спиртного — это задачка посложнее бинома Ньютона.

— Лучше скажи, где мы находимся? — попросила Белкина.

— Кажется, неподалеку Ярославское шоссе, — на время отвлекся оператор, разглядывая елки.

— Ты уверен?

— Всякое может быть. Как-то на Новый Год поехал я с друзьями в лес, так там такие же елки были.

Факт не показался Тамаре убедительным.

— Эх, кабы не старушка мать! — вздохнул здоровяк Виталик. — Ни за что бы не согласился.

— Тебе проще, у тебя оправдание перед собой есть, — Белкина тоже подошла к окну, — а я своего братца-алкоголика люто ненавижу. Может, пусть помучается? Или они нас просто пугали?

Режиссер в беседе не участвовал, он, хоть и был ведущим специалистом в области изготовления именно политических передач, но при случае и без повода любил повторять, что политикой не занимается. Потому он и закрылся в своей комнате.

Охрана у ворот оживилась, залаяли собаки, их тут же взяли на короткий поводок. Во двор въехала потрепанная «Волга».

— Кажется, тихая жизнь кончается, — не без сожаления произнес оператор. — Держись, Томка. Просто вспомни, сколько всякой дряни мы за свою карьеру сняли, и ты поймешь: слепить то, что нам предлагают, — еще не самое плохое. Пятнадцать минут позора в эфире, и мы свободны.

— Нам пока ничего конкретного не предложили, — напомнила телеведущая.

Из «Волги» выбрался Артур Карташов и тут же исчез под навесом крыльца.

— Главный урод пожаловал, — Белкина постучала в дверь комнаты режиссера. — Вы уж выйдите, встретьте. Присутствие первых лиц обязательно — согласно протоколу.

Режиссер выбрался. Мрачный, недовольный жизнью.

— Я с ним говорить не собираюсь.

— Неужели вам так принципиально, на кого работать? — изумилась Белкина, не подозревавшая такой моральной стойкости в режиссере старой закалки.

— Я работаю только на законную власть, пусть она будет даже у самого дьявола, — режиссер назидательно поднял палец. — Но только на законную.

— Но вы уже дали им согласие! — возмутилась Тамара.

— Под угрозой, под угрозой моей жизни, — покачал режиссер головой.

— Тогда договариваться буду я, — предупредила Белкина.

Партийный вождь для встречи с журналистами не стал готовиться специально. Он быстро вошел в гостиную, окинул взглядом небольшую компанию. Особого энтузиазма в глазах телевизионщиков не читалось.

— Если вы думаете, что мы заплатим вам американскими деньгами, то ошибаетесь! — сказал он и скрипнул сапогами. — Каждый русский обязан бескорыстно служить Родине! А вы еще не искупили своей вины за то, что прислуживали мировой закулисе в лице обрусевших инородцев…

— Короче, Склифосовский, — спокойно произнесла Белкина, — говори, что надо? Мы профессионалы. Если ваш провинциальный соратник вменяемый, то, кажется, речь шла о документальном фильме. А всякая работа начинается с технического и идеологического задания.

От такой беспринципности даже Карташов осекся. Режиссер настороженно смотрел на Белкину, зная ее нелегкий характер: он боялся, что телеведущая устроит сейчас безобразный скандал. Товарищ Артур справился с замешательством, гордо вскинул голову.

— Мне противно с вами общаться, но, учитывая, что вас, как предателей родины, ценят на Западе, — за последние годы Карташов так вошел в роль пламенного борца, что просто не был в состоянии поменять лексику, — вы — умельцы лить воду на мельницу империализма, сделаете про нас документальный фильм, который должны будут показать на западных каналах.

— Сделать фильм не проблема. Но я не владею контрольным пакетом ни одной из студий, — резонно напомнила Белкина, — и показывать его или нет, будут решать продюсеры.

— Надо сделать такой, чтобы его показали, — Карташов гневно блеснул глазами.

— Тогда я сразу обозначу условия, без соблюдения которых фильм просто не сможет появиться в эфире, — Белкина прикурила и выпустила тонкую струйку дыма прямо на партийного вождя. — Первое, оно же главное и последнее условие: ваше так называемое движение должно быть представлено как откровенно фашистское, деструктивное, угрожающее жизни людей. Короче, после просмотра у зрителя просто руки начнут чесаться засадить вас и ваших отморозков за решетку. Что, надеюсь, скоро и случится. В другой интерпретации можете оставить фильм себе для домашнего видео.

Артур Карташов сделал вид, что недоволен ответом, хотя в душе возражений у него не возникло. Сформулированное Белкиной условие как нельзя лучше вписывалось в план лубянского генерала. И овцы оставались целы, и волки — сыты. А напугав Запад, Карташов резко повышал свои очки в глазах Муравьева. Значит, его сложнее становилось «кинуть».

— Хорошо, — надменно произнес Карташов. — Можете говорить про меня и моих соратников все, что думаете, — пусть Запад содрогнется. Будьте готовы к выезду в любое время.

— А где и в какое время дня будут проходить съемки? — задал чисто профессиональный вопрос оператор.

— В Москве — и днем, и ночью.

— Для ночных съемок мне понадобится дополнительное освещение. На западных каналах очень строгие технические требования к качеству «картинки». Халтура не пройдет.

— Вам будет достаточно и зарева пожаров — нынешний антинародный режим падет, объятый пламенем, — сказав это, Карташов вышел так же стремительно, как и появился.

Хлопнула дверь.

— Нет, ну я ни хрена не понял! — возмутился оператор. — Он что — себя Наполеоном возомнил, чтобы Москву поджигать? Герострат долбаный! Да кто ему позволит?!

Белкина задумчиво вертела в пальцах зажженную сигарету:

— Как говорит один мой знакомый: «Каждому сумасшествию есть свое логическое объяснение!»

— Бондарев, что ли? — хмыкнул Виталик. — Если он такой умный, то почему мы здесь оказались? Почему этот урод нами командует?

— Потому что мы пошли на встречу с карташовцами абсолютно добровольно, сами виноваты, — напомнила Тамара и щелчком отправила тлеющий окурок в форточку.

* * *

Вертолет пронесся над лесом, внизу блеснули железнодорожная колея, изогнутая клинком речка. Машина шла низко, ветер, поднятый винтами, пригибал траву. От горизонта надвигалась громада недостроенного военного завода. Пейзаж завораживал — на километры вокруг ни жилья, ни людей.

Генерал Подобедов прижал к горлу ларингофон и, откашлявшись, произнес:

— Здесь! — указал на неброский, неровно высыпанный известью на траве белый крест.

Пилот, не подозревавший, на встречу с кем направляется Подобедов, послушно повел машину на посадку. Когда турбина смолкла и винт остановился, генерал выбрался из кабины, заспешил к громаде цеха. Во время полета он набрался решимости, приготовил убедительные фразы. Но чем ближе подходил к воротам, тем меньше этой решимости оставалось в душе.

Калитка в огромных воротах открылась, за ней нарисовался вооруженный охранник, отступил в сторону, пропуская важного визитера. В недостроенном цеху шаги Подобедова гулко отражались от голых бетонных стен, крошились среди них, летели к небу. Дикие голуби, давно облюбовавшие заброшенную стройку, недовольно бурчали, срывались с ферм.

Начохраны не стал докладывать. Перехватив Подобедова неподалеку от вагона, зашептал:

— Вы с ним поосторожнее, товарищ генерал, иногда на него находит.

— Что находит? — не понял Подобедов.

— Дзюдоист… — многозначительно произнес начохраны.

Подобедов оказался внутри вагона. Сделал так, как решил еще по дороге, — открыл дверь без стука. Президент сидел возле столика, на котором возвышалась клетка с голубями, и крошил им хлеб. Генерал замер на пороге, он не ожидал застать главу государства за подобным занятием.

— Значит, это все-таки вы, — президент брезгливо поморщился и отряхнул руки. — Присаживаться не предлагаю. — Кресло на колесиках повернулось, противники смотрели друг на друга.

— Я приехал… — начал генерал.

— Я это уже заметил.

Подобедов нахмурил брови, ему казалось, что именно так он будет выглядеть подобающе моменту.

— На вашем месте я бы задумался о своей дальнейшей судьбе.

— О своей вы задумывались? — Глава государства выглядел бодрым и решительным.

Подобедов придвинул стул, сел на него верхом, положив руки на спинку.

— Выбор у вас небольшой. С внешним миром вам не связаться. А потому могу предложить на выбор два варианта. Как человек здравомыслящий, не сомневаюсь, выберете первый.

Президент даже не моргнул, ждал продолжения. Генерал протянул ему папку:

— Тут примерный текст вашего телевизионного обращения к нации. Основные тезисы. Мы его записываем, вы официально отказываетесь от власти, и мы гарантируем вам дальнейшее спокойное существование. Будете разводить голубей, рыбачить или сажать капусту.

Президент извлек из папки один-единственный листок, запаянный в пластик, пробежался по нему взглядом:

— … Осознавая свою ответственность за происходящее в стране… понимая, что мой уход с поста президента послужит консолидации расколотого общества… Да это же бред! Вы о последствиях для страны подумали? Об отношениях с Западом? — воскликнул он.

— И второй вариант, — бесцветным голосом проговорил генерал. — Если вы отказываетесь добровольно покинуть пост, вам делают инъекцию, после которой человек уже мало чем отличается от овоща. Будете сидеть у окна, пускать сопли, слюну и строить рожи. Авторитетная медицинская комиссия признает вас невменяемым.

Президент окончательно убедился, что Подобедов отступать не намерен.

— Я должен подумать.

— Чего уж тут думать? — искренне удивился чекист. — Вы и так собрались уходить из политики. Сделаете это добровольно на пару лет раньше, вот и все.

— То, что здесь написано, — запаянный в пластик листок исчез в папке, — творчество душевнобольного. Если я и соглашусь записать обращение к нации, то сделаю это другими словами.

— Смысл должен остаться прежним, — строго предупредил Подобедов.

— Эту бумажку, конечно же, гениальный Глебуша Чернявский писал?

Генерал не стал ни подтверждать, ни опровергать:

— У вас три дня на то, чтобы принять решение, — сказал он и напомнил: — Подписывать отречение от власти в железнодорожном вагоне — старая российская традиция. Тот же император Николай…

— А теперь пошел вон, — сказал президент.

Подобедов пожал плечами и поднялся со стула.

— Лично у меня к вам претензий нет, — признался он, прикладывая руку к сердцу, — только политика. Надо было на третий срок идти.

Тихо закрылась дверь. Оставшись один, президент глянул на собственное отражение в погасшем мониторе компьютера. За спиной мирно ворковали голуби. Глава государства развернул компьютер, воткнул в гнездо разъем вебкамеры, подсоединил микрофон.

Вскоре экран загорелся, на нем появилось изображение — сам президент, снятый вебкамерой. Указатель компьютерной мышки щелкнул по виртуальной кнопке «запись».

— Россияне, — произнес глава государства, пошевелил губами, словно пробовал слово на вкус. Оно ему не понравилось, отдавало девяностыми годами прошлого века. — Братья и сестры, — патетично выговорил он, это обращение показалось ему еще более фальшивым, — граждане России… — с этого он и решил начать свое обращение.

Дальнейшие слова находились сами. Палец щелкнул по клавише мышки.

— Готово.

Цифровой фотоальбом президент переписал с «флэшки» на жесткий диск компьютера. А на «флэшку» переписал обращение, после чего уничтожил его на диске. Поскольку на «флэшке» оставалось место, он еще немного поколдовал с программой, нарисовав план железной дороги, как он его помнил, отходящую к заводу ветку, недостроенный цех, написал короткий текст, начинавшийся словами: «Клим, мне жаль, что так получилось, но…»

— Ну, ты хотел обращения? Вот оно, — ухмыльнулся глава государства, провожая взглядом проносившийся над вагоном вертолет. — Правда, не совсем такое, как ты рассчитывал. И к тебе в руки оно не попадет.

Он с «флэшкой» приблизился к клетке, выманил из нее голубя. Птица, привыкшая к человеческому вниманию, вела себя в руках смирно, только пыталась клюнуть в ноготь. Соорудив из тесемки лямки, президент надежно укрепил «флэшку» на голубе, как это учил его в детстве заядлый голубятник Василий Прокофьевич, когда, играя в «войну» с Климом и другими питерскими мальчишками, они посылали почтовых голубей с донесением в «штаб». Странно, но пальцы без подсказки помнили нужные движения.

Белый голубь теперь горделиво восседал на письменном столе, на его груди поблескивала полированным металлом «флэшка» с записью.

— Ну как, не жмет?

Птица встрепенулась. Глава государства накрошил ей белого хлеба, провел пальцем по перьям.

— Хватит жрать. Лететь надо с легким чувством голода, — он бережно взял голубя в ладони, завернул в летний пиджак.

— Объект вышел из вагона! — доложил в рацию охранник, глядя на спустившегося на рампу президента.

Первые минут десять охрана не сводила глаз со своего подопечного, но тот вел себя мирно — просто прогуливался. Иногда останавливался и смотрел на проплывавшие над коробкой цеха облака. Когда бдительность охраны притупилась, президент развернул пиджак. Спавший до этого голубь вскинул голову.

— Ну, пошел… — прозвучало шепотом.

Подброшенный голубь захлопал крыльями, взмыл к фермам перекрытий и тут же уселся рядом со своими дикими собратьями. «Флэшка» предательски поблескивала в лучах солнца.

Охранник у ворот, заслышав шум, лениво повернул голову. Несколько местных голубей, испуганных появлением пришельца, носились между гулких бетонных стен. Президент забросил пиджак на плечо и поднялся в вагон. Охранник вновь потерял интерес к происходящему. Голубь еще немного посидел, разглядывая с высоты своего положения вагон, охранников, рельсы, а затем тяжело взмахнул крыльями — взмыл в небо, растворился в лучах солнца.

Птица сделала круг и, словно сверившись с внутренним компасом, уверенно взяла курс на Москву.

* * *

Предрассветное шоссе летело под высокий бампер джипа, словно его наматывало на задний мост машины. Ровно гудел мощный двигатель. Ночью Бондарев сделал всего одну остановку, загнав «Чероки» в кусты, чтобы его не было видно с дороги, и поспал полтора часа. Большего он не мог себе позволить.

Короткий сон освежил, утренняя прохлада бодрила. Туман расстилался над полем, серебрился в лучах восходящего солнца. В этот ранний час дорога была пустынной и позволяла держать предельную скорость.

Джип взлетел на горку, и Бондарев тут же притормозил. Вдалеке виднелись сполохи милицейской мигалки. ГИБДДешная машина шла впереди внушительной колонны автобусов — сопровождала. Вообще-то обгонять колонну не положено, но автобусы ехали не спеша, и если придерживаться правил, то пришлось бы тянуться в хвосте. Но входить в конфликт с милицией было сейчас не в интересах Клима.

Он проехал около километра и скатился на грунтовку, идущую параллельно шоссе, тут же втопил педаль акселератора. Тяжелый джип раскачивался на ухабах, как корабль в бурном море. Густой шлейф пыли тянулся за ним по полю. Колонна приближалась. В хвостовом автобусе его уже заметили, все-таки зрелище было неординарным. Тут же в окнах показались любопытные лица, отодвинули стекло. Что ему кричали, Клим, естественно, не слышал, но зато международные непристойные жесты он видел четко, а потому о смысле догадаться было несложно.

Из открытого окна высунули знамя со стилизованной свастикой. Полотно рванулось, грозно затрепыхалось на ветру. Чернорубашечники и бритоголовые, наполнявшие автобусы вперемежку со своими подругами по партии, всеми доступными их пониманию способами показывали Бондареву, что обладателю дорого джипа недолго осталось раскатывать по дорогам и в самом скором времени его ждет виселица, обезглавливание или извращенный секс.

Заскучавшие за ночь боевики Карташова следовали в Москву из провинции по призыву своего вождя, о чем недвусмысленно говорил черный лозунг, трепыхавшийся на борту головного автобуса: «На Москву! Смерть буржуям! Нет инородцам!».

— Однако, — Клим мысленно сосчитал количество пассажиров в колонне, — серьезную заваруху решили затеять. Из регионов подтягиваются. Разогнать их в столице и даже не пустить в нее было бы несложно, но если их сопровождает милиция, то дело — дрянь. Так можно и до Красной площади добраться.

Бондарев обогнал колонну, мелькнули сполохи мигалки, краем глаза он успел заметить пассажира милицейской машины, тот что-то сердито говорил в рацию. Джип, выбрасывая из-под колес лохмотья дерна, вскарабкался на откос дороги впереди растянувшейся колонны и, выровнявшись, помчался дальше.

Вскоре по ходу показалась еще одна милицейская машина, она стояла на обочине, и рядом с ней скучал дорожный инспектор. Фуражка была сдвинута далеко назад, и было непонятно, каким образом, вопреки всем законам физики, ей удается держаться. Единственным объяснением этому феномену могли бы стать гвоздики, которыми ее прибили к ментовскому затылку. Тут шоссе было перегорожено пластиковыми блоками, заполненными водой, пробраться через них, не снизив скорость, невозможно.

Инспектор лениво взмахнул жезлом и оторвал зад от капота своей машины. Клим законопослушно остановился. Никаких обычных в таких случаях, как: «Нарушаем?», «Покажите аптечку», «Где у вас знак аварийной остановки?», — не последовало.

— Документы, пожалуйста, — прозвучало самое банальное и безобидное, при этом инспектор не преминул бросить взгляд в салон машины и отметил, что Клим путешествует один.

Пока листались его документы, Бондарев поинтересовался:

— А что это ГИБДД карташовцев сопровождает?

Инспектор сплюнул под ноги и произнес с неприкрытым отвращением:

— Демократия! Довели страну. Куда только президент смотрит? Я бы этих уродов к стенке поставил, а тут «свобода мнений», «политические взгляды», «многопартийность»…

Дорожный мент явно сыпал цитатами, которыми его начальство объясняло подчиненным причину, почему отморозков нужно охранять и сопровождать их до самой столицы, вместо того чтобы разогнать.

Бондарев бесстрастно ждал, но тут лицо инспектора слегка напряглось. От Клима не укрылось, что произошло это в тот момент, когда его фотографию в правах сравнили с ориентировкой, извлеченной из кармана. Он мог ожидать теперь, что инспектор попросит выйти из машины и выхватит пистолет из кобуры. На всякий случай он положил руку на рычаг переключения скоростей, готовый в любой момент сорваться с места. Но инспектор внезапно расплылся в фальшивой улыбке, козырнул и вручил документы:

— Все в порядке, можете ехать. Счастливой дороги.

— Счастливо оставаться.

Бондарев улыбнулся в ответ и неторопливо тронул машину с места. В зеркальце заднего вида он увидел, как инспектор юркнул в машину и принялся кого-то вызывать по рации.

Теперь скорость перестала быть главной заботой Клима. Километров через пять над дорогой появился милицейский вертолет, он шел довольно низко. Бондарев не мог рассмотреть снизу, но готов был поклясться, что его машину сейчас рассматривают в бинокль.

— Молодцы, ребята, — сквозь зубы проговорил Клим и увел джип на ближайший проселок.

Вертолет тоже ушел от трассы, но вскоре резко забрал в сторону и исчез за лесом. Теперь Клим весь превратился во внимание. Не прошло и пятнадцати минут, как сзади появилось и стало увеличиваться в размерах пылевое облако, поднятое легковой машиной. Его не только преследовали, но и пытались догнать, хотя Клим и так ехал слишком быстро для проселка. Гробить машину на ухабах мог только тот, кто сидел за рулем казенного, а не купленного за свои кровные, автомобиля.

Вскоре угловатый «гелендваген» преследователей уже шел на обгон. Рассмотреть, кто сидит в кабине и что они делают, не давали зеркальные стекла. Но и «чероки» тоже был затонирован по всем бандитским правилам, а потому и Клима видеть не могли. Стекло в передней дверке «гелендвагена» медленно пошло вниз. Бондарев дождался, когда машины поравняются, крепко ухватился рукой за руль и пригнулся, почти лег на соседнее сидение. Вести приходилось «по памяти», благо, дорога впереди была прямой. «Гелендваген» резко вильнул, ударяя в борт, и тут же раздалась автоматная очередь, боковое стекло над головой Бондарева мгновенно разлетелось на тысячи осколков. Дальнейшее Клим предвидел четко.

Стрелявший увидел перед собой пустой салон идущего вплотную «чероки», ему оставалось только одно — высунуть ствол из окна и добить упавшего на сиденье раненого водителя. Так оно и случилось… Но лишь только ствол показался над головой, Клим перехватил его и резко довернул руль вправо. Чужой автомат оказался у него в руках. И не успел «гелендваген» уйти в поле, как Клим уже выпустил по нему очередь. Посыпалось стекло, машина остановилась. Из открывшейся дверки на траву замертво упал мужчина с окровавленной головой — тот самый, стрелявший в Клима.

Невредимый водитель выстрелил из пистолета и скатился на землю по другую сторону от «гелендвагена». Бондарев тут же покинул водительское место, но примостился на широкой подножке так, чтобы противник не сумел выстрелить ему по ногам.

В наступившей тишине было слышно, как мирно поют в недалеком лесу птички. Бондарев проверил рожок автомата — на две трети заполненный.

— Эй! Выходи и бросай оружие! — крикнул Клим.

В ответ прозвучал выстрел. Пуля пробила кузов джипа насквозь. Бондарев тихо выругался, противник попался упертый. Вести переговоры не было времени, в любой момент могло появиться подкрепление, но и убивать тоже не хотелось. Скорее всего, сотруднику ФСБ, лежавшему по ту сторону «гелендвагена», просто «запудрили мозги», сказав, что предстоит уничтожить опасного преступника. Стрелявший мог знать, кто такой Клим, а вот водитель — вряд ли.

— Встань и подними руки, — Бондарев последний раз попытался решить противостояние миром.

За «гелендвагеном» затрещала рация. Сеанса связи Бондарев допустить не собирался. Он спрыгнул с подножки и выпустил короткую очередь прямо под машину. Даже не глядя, он знал, что предпримет его противник, — укроется за колесом, а потом попытается выстрелить поверх капота.

Еще одна очередь ударила в капот «гелендвагена», пули, пущенные по касательной, сдирали краску, высекали искры. Единственное, что оставалось человеку, укрывшемуся за машиной — это сжаться и втянуть голову в плечи.

Стреляя, Клим стремительно приближался к автомобилю, мысленно отсчитывая остающиеся в рожке патроны. Автомат смолк, когда счет остановился на цифре «пять».

Гебешник решился выглянуть в просвет между колесом и колесной аркой. Пространство за машиной оказалось «чистым». И тут же он почуял неладное, но было уже поздно. Ствол автомата смотрел на него с той стороны, откуда он меньше всего ждал.

— А теперь аккуратно возьми пистолет за ствол и подай его мне через плечо, — вкрадчиво посоветовал Клим.

После недолго колебания так и было исполнено.

— Кажется, ты собирался связаться с начальством по рации? — прозвучало не менее мирно.

— Да… — с готовностью дешевой проститутки гебист уже протягивал рацию, удерживая ее за короткий отросток антенны, — позывные…

— Ты не понял, — голос Клима похолодел, удовлетворение от того, что он сумел уберечь противнику жизнь, сменялась отвращением, — ты сейчас сам свяжешься и доложишь, что задание выполнено, твой напарник легко ранен, объект уничтожен и находится в твоей машине. А мой автомобиль свалился в кювет. Только держи рацию подальше от уха, чтобы и я слышал.

Гебист сумел унять дрожь в голосе и доложил то, что требовалось. После чего невидимый начальник приказал: труп доставить, а машину, оказавшуюся в кювете — сжечь.

— Вот теперь давай рацию мне, — распорядился Бондарев и тут же раскрошил ее о капот «гелендвагена».

Клим вскинул пистолет и выстрелил, попал, куда хотел — пуля насквозь прошила мягкую ткань ноги гебиста. Тот зажал пальцами рану и рухнул на землю, его глаза были полны ужасом, наверное, представил, что его решили убить медленной мучительной смертью, отстреливая конечности по одной.

— Я же все сделал… — заныл он.

— Не сдохнешь, а потом и благодарить будешь, что на свободе остался, — бросил Клим. — В ближайшие дни тебе не придется выполнять преступные приказы.

Забрав у гебиста все средства связи и оружие, Клим торопливо зашагал к лесу и скрылся среди деревьев.

* * *

Полоскались на ветру края выцветших зонтиков, украшенных рекламой американских сигарет. Под ними расположилось с пяток пластиковых столиков. Тарахтел переносной генератор. Туманилось конденсатом стекло холодильника с броской надписью «Кока-кола». Прямо на придорожной траве громоздились ящики с пивными бутылками, над стойкой поблескивали золоченые краны, украшенные эмблемами российских пивных компаний. Под дорожным указателем «до Москвы 80», у пышущего жаром мангала колдовал немолодой кавказец, переворачивая шашлыки.

На Московской трассе у летнего придорожного кафе с библейским названием «Арарат» посетители останавливались ненадолго. Обычно автомобилисты покупали воду, пиво, чипсы, паковали готовые шашлыки в бумажные пакеты и сразу ехали дальше.

Кавказец покосился на нетипичного путешественника. Коренастый, крепко сложенный мужчина с помятым лицом вышел к шоссе из леса и облокотился на стойку, сбитую из толстых досок. Посетитель — всегда посетитель, желанный гость, если, конечно, платит деньги. В руках у покупателя появился кошелек. Кавказец старательно вытер руки о грязный фартук и, став за прилавок, приветливо улыбнулся:

— Попить, перекусить?

— Как я понимаю, колонна автобусов в сопровождении милиции еще не проезжала? — поинтересовался Бондарев, всматриваясь в шашлычника.

— Не видел. А вы ее ждете?.. Так, что будете?

— Бутылку пива.

— Какого? — у нас десять сортов.

— Любое, — странно ответил Клим, — можно и теплое.

Кавказец даже слегка обиделся:

— Зачем теплое? Слышишь, мотор работает, генератор ток вырабатывает. Холодильник есть. Шашлык, лаваш свежий. Лучшее пиво возьми, и не самое дорогое.

Клим рассчитался за пиво, большим пальцем без усилий снял крон-пробку:

— А теперь я бы тебе посоветовал быть осторожнее, а еще лучше забрать выручку, бросить все и уйти в лес, отсидись там.

Кавказец недоуменно пожал плечами. На грабителя Бондарев не походил. Да и странный для грабителя дал он совет — забрать выручку и уйти.

— Смеешься. Странные у тебя шутки, — натянуто улыбнулся кавказец.

— Я предупредил, и если сейчас твой шалман разнесут, лучше не сопротивляйся.

— Снова шутишь. Я не за тем бандитам и ментам деньги плачу, чтобы меня разносили. Знаешь, крыша у меня какая!

— Это особый случай, — Клим сел за столик, но к открытому пиву пока не притрагивался, только закурил.

Кавказец поколебался, все же выручку припрятал глубоко в штаны, но пост свой не покинул. Вскоре на горизонте нарисовалась милицейская мигалка, за ней показалась колонна разношерстных автобусов.

Машина сопровождения уже проехала кафе «Арарат», когда головной автобус натужно засигналил ей, принял к обочине и остановился. Мент, придерживая фуражку, чтобы не сдуло ветром, высунулся в окно, оценил обстановку и отъехал за поворот, чтобы в случае чего иметь право сказать, будто не видел безобразия.

Из автобусов вывалили заскучавшие во время путешествия карташовцы. Спиртное и пиво, прихваченное из дома, подходило к концу, выпитое просилось наружу. Бритоголовые, переговариваясь между собой, отливали, стоя прямо на обочине, и даже не косились на проезжавшие мимо машины. Их подруги с женской стыдливостью присели в кювете и разглядывали своих парней, живо обсуждая: кто, как и чем…

Клим, держа бутылку с пивом за горлышко, встал из-за столика и отошел в сторонку. Кавказец же, затаив дыхание, смотрел на идеологически подкованных жлобов. От страха его ноги мелко дрожали, и он, если бы даже решился исполнить совет Бондарева, вряд ли бы успел добежать до леса раньше, чем его догонят.

— Ну, и чем ты русский народ травишь? — широкоплечий чернорубашечник появился перед стойкой, застегнул брюки.

— Шашлык горячий, лаваш свежий… — неосмотрительно вырвалось у кавказца заученное, сто раз повторенное за день.

— Шашлык, лаваш… — передразнил мандариновец, — ишак ты нерусский.

Мгновенно увесистый прут арматуры опустился на стойку, толстая доска зазмеилась трещиной.

— Ты на чьей земле свой «Арарат» поставил? — прозвучало грозное. — Тебе в Армении места уже мало?

Второй удар пришелся по фаянсовой колонке с кранами. Та буквально взорвалась. Пивная пена густыми хлопьями полетела из шлангов. К стойке уже подтянулись облегчившиеся соратники и соратницы. Полные пивные ящики из запасов летнего кафе уже перекочевывали в автобусы. Крошилось стекло холодильников с англоязычными надписями. Бутылки с американским безалкогольным гранатами летели и взрывались на асфальте, оставляя вспененные пятна. Стекло крошилось под колесами проносившихся мимо машин. Никто не рисковал остановиться и посмотреть, что же здесь происходит.

У стойки возник Бондарев с пивной бутылкой в руке.

— Мужики! — крикнул он. — Вы и пивные кеги в автобус тащите.

Начинание было поддержано с энтузиазмом. Стойку тут же опрокинули, гулкие кеги, заарканив цепями из нержавейки, потащили к шоссе. Воспользовавшись суматохой, Клим схватил кавказца сзади, шепнул на ухо:

— Я же говорил, к лесу беги, — и, вытащив из толпы, сделал вид, что изо всей силы ударил его по почкам, толкнул на землю.

Кавказец благоразумно подхватился и рванул к лесу. Вслед ему полетели пустые бутылки, пепельницы.

— Все равно мы их всех скоро товарными вагонами из России вывезем, — придержал Бондарев широкоплечего чернорубашечника, готового направить погоню за беглецом.

Широкоплечий явно был главным в региональном отделении.

— А ты кто такой? — спросил он с подозрением.

— Чистокровный славянин. Отец русский, мать русская, — сказал Клим. — Нравитесь вы мне. Разделяю взгляды. Как говорили: «можете считать меня своим». На Москву, значит? Я с вами. В спецназе служил. Теперь небольшой бизнес держу. И кулаками, и головой, и деньгами помочь смогу.

— Основная зараза в столице окопалась, — угрюмо отозвался региональный главарь. — Мы ее очистим от скверны. «Бизнес» — слово иностранное, ты при наших его не произноси. Лучше матом загнуть. Инородцы у тебя работают?

— Одни наши.

— Тогда вместе едем.

Широкоплечий и Бондарев стояли у автобуса, обсуждали текущий политический момент.

— … это ты точно сказал, — чернорубашечник чесал живот, — сегодня рано, а вот завтра будет поздно…

Тем временем идейные погромщики закончили погрузку награбленного пива, но этого им показалось мало. Зонтики, столы со стульями, искореженный холодильник стащили к стойке, наверх бросили переносной электрогенератор. Бензин потек из бака тонкой струйкой. И вскоре у шоссе уже пылал огромный костер. Волчий хвост грязного дыма вздымался к небу.

— По машинам! — рявкнул широкоплечий.

Взбудораженное удачным погромом войско «карташовцев» на удивление быстро погрузилось в транспорт. Вскоре впереди уже привычно полыхала милицейская мигалка. Пивные бутылки передавали по салону, дымили сигареты.

Клим сидел рядом с широкоплечим, понемногу потягивал пиво и исподволь вызнавал то, что ему требовалось.

— … я вам харчей подвезу и бухла… Понимаю, вы и день и ночь насмерть стоять будете. Ребятам поесть надо, выпить… С палатками попробую договориться. Что смогу, то сделаю. Я же их тоже всех ненавижу. Понаехали… Скажи только, куда закинуть…

Широкоплечий, пораженный щедростью неофита, понемногу и сдал подробный план той части народного восстания, в котором предстояло участвовать его региональной группировке.

— У меня ребята знакомые есть, — продолжал Клим, — тоже помогут. Последнюю рубашку снимут. Их эта воровская власть вот уже как достала, — он провел ладонью по горлу. — Деньги и связи у них есть.

В конце концов у Бондарева оказалась в руках визитка широкоплечего со всеми его партийными регалиями. На обратной стороне тот собственноручно написал адрес конспиративного партийного офиса, где можно будет отыскать Артура Карташова и сделать пожертвования в поддержку восстания.

— Скажешь, что от меня.

Колонна автобусов беспрепятственно миновала один милицейский пост, другой. И Бондарев, чей распечатанный портрет имелся в ориентировках каждого постового, спокойно ехал вместе с «патриотами». Всем постам было приказано не задерживать карташовцев, следовавших в Москву. Правда, лубянским генералом Подобедовым был уже изготовлен и проект следующего приказа — не выпускать никого из них из столицы после того, как танки Муравьева войдут в город. Но широкоплечий и его соратники об этом, естественно, не знали.

Вот уже замелькали высотки окраин. Провинциальные карташовцы презрительно щурились на столичную роскошь, предвкушая, как будут красочно разлетаться зеркальные стекла офисов, взлетать к небу, подхваченные огнем пожара, бумаги.

— Встретимся на баррикадах, — пообещал Бондарев, вскинув руку со сжатым кулаком.

— Пива халявного с собой прихвати, — расщедрился широкоплечий.

Клим сперва хотел отказаться, но потом прошел в хвост старого «Икаруса». Там, за занавеской, в грузовом отсеке стояли не только пивные бутылки. В ящиках были аккуратно складированы и бутылки с «Коктейлем Молотова». Клим спокойно перевернул одну из них. Горючая смесь быстро напитала всунутый под пробку фитиль. Огонек зажигалки лизнул скрученную газету. В прокуренном автобусе никто не почувствовал запах дыма.

— Эй! — гаркнул Бондарев. — Кто бычок непогашенный бросил? Горим!

Пламя уже выбивалось из-за занавески. Взвизгнули тормоза. Никто из карташовцев не рискнул бороться с огнем, все прекрасно знали, что скоро рванет. Боевики и их подруги посыпались из остановившегося автобуса…

Широкоплечий стоял на тротуаре с бутылкой спасенного пива в руке, смотрел на пылающий автобус, вслушивался в далекое завывание пожарных сирен. Но, как ни всматривался в толпившихся возле него соратников, не мог отыскать среди них своего нового знакомого, который умудрился проболтать с ним больше часа, но так и не назвал своего имени.

Глава 12

Внизу проплывали темно-синие пятна лесов, серебрились русла рек, желтели сжатые поля, прорезанные геометрически правильными линиями дорог. По ним в обе стороны ползли разноцветные капли легковых машин, темными жуками продвигались грузовики. В вышине, пронизанной заходящим солнцем, слышались только свист ветра да шуршание крыльев. А выше? Выше простирался только пронзительно голубой небосвод.

Иногда почтового голубя подхватывал поток восходящего воздуха. И тогда он просто парил, раскинув крылья, стремительно скользя вперед по невидимой глазу плоскости, как с горки. А потом кругами тяжело набирал высоту. Миниатюрная «флэшка» в металлическом корпусе поблескивала на солнце.

Птица летела уже второй день. Ей недоступно было понятие карты, она не ориентировалась по линиям шоссейных и железных дорог, для нее не существовали радиомаяки аэродромов. Просто природой в ее мозг было заложено — всегда возвращаться к своему дому. И каким образом, где это, в какой стороне — объяснять не требовалось. Голубь, выросший в голубятне, возведенной над крышей дома Бондарева в московском Коломенском, просто чувствовал направление и держался его, сколько хватало сил. Он бы вернулся туда, даже если бы его выпустили в другом полушарии.

Один раз на него пытался напасть коршун, но промахнулся. Со сложенными крыльями, камнем, хищник промелькнул совсем рядом, чуть не коснувшись острым клювом белоснежного хвоста. А затем далеко внизу проплыл страшным черным крестом. Иногда слышалось натужное урчание турбин, и по небу, судорожно вибрируя, пробирался вертолет.

Но существует и то, что становится на время сильнее притяжения родных мест. Даже человек, почувствовав голод и жажду, бросает все дела, делает остановку в пути. А что уж говорить о птице…

Низкое солнце отбрасывало на землю длинные причудливые тени, золотило верхушки сосен. Лес качнулся стеной и остался позади. У причудливо изогнувшейся речушки по одну сторону от желтой песчаной улицы рядком выстроились деревенские дома. Темнели бревенчатые стены, зеленели поросшие мхом крыши…

Старуха стояла возле распахнутых ворот сарая, приговаривала:

— Цып, цып, цып… — и разбрасывала по утоптанной земле зерна из полного сита.

Длиннохвостый петух тут же стал сгонять кудахчущих кур. Не прошло и минуты, как те уже дружно клевали. Старуха налила в большую консервную банку из-под селедки воды и, отряхнув руки, зашла в дом, предоставив кур самим себе.

Петух резко вскинул голову. Над двором заложил круг белоснежный голубь и опустился в сторонке, сложил крылья, торопливо подошел к консервной банке, жадно опустил клюв в воду и тут же запрокинул. Он пил, как детская игрушка «Птица киви», опуская и поднимая голову. Петух недовольно заклекотал, но пока пришелец не претендовал ни на кур, ни на зерно, и его можно было оставить в покое.

Утолив жажду, почтовый голубь подобрался к рассыпанному ячменю, схватил одно зерно, другое… Он не был приучен боятся других птиц, в Коломенском у него почти не существовало врагов — разве что соседская кошка и мальчишки, изредка норовившие подстрелить его из рогатки.

Хозяин птичьего двора грозно кукарекнул и пошел в наступление. Для начала он распушил хвост, расправил крылья. Куры оторвались от еды, зачарованно смотрели на своего властителя. Крепкий, как камень, петушиный клюв больно ударил голубя в спину. Взлетело несколько белоснежных перышек, на спинке заалело кровавое пятнышко. Голубь вспорхнул, на лету ударил клювом петуха в шею и тут же вновь принялся клевать.

На шум из дома во двор выбежали двое мальчишек-близнецов, «сданных» городскими родителями на сохранение бабушке в деревню.

— Ого! — сказал более смуглый из братьев. — Наш Петька в драку ввязался.

Петух тем временем, громко хлопая крыльями, уже теснил почтового голубя к распахнутым воротам сарая, тот только и успевал торопливо склевывать разбросанные зерна и уворачиваться от ударов.

— Погоди, что там у него на шее? — прищурился бледнолицый братец. — Блестит…

Мальчишки, хоть и приехали из города, но были детьми своего времени — о существовании почтовых голубей ничего не знали, поскольку не читали книг. Зато компьютерную «флэшку» узнали сразу.

— Лови его, — прошептал смуглый и, сбросив рубашку, стал подбираться к голубю сбоку, — я такую в магазине видел, она семьдесят баксов стоит.

Его брат тоже разделся до пояса и, крадучись, стал приближаться к залетной птице с другой стороны. Операцию по поимке «флэшки» сорвал петух, он так рьяно бросился на голубя, что тот вертикально взмыл, ударился о перекладину ворот и скрылся в сарае.

Братья тут же забежали следом и закрыли за собой ворота. В полутьме было слышно, как потрескивает сложенная почти до самых балок перекрытия солома. К настилу вела приставная лестница. Голубь пронесся у близнецов над головами и исчез в соломе.

— Сейчас мы его… — смуглый взобрался на лестницу, осмотрелся, ощупывая солому. — Ни хрена не видно, но он где-то здесь. Фонарик принеси.

— Фонарик! — мстительно напомнил ему брат. — Батарейка кончилась. Я же говорил тебе, чтобы не жег его зря!

— Тогда спички принеси.

— Мигом, — бледнолицый проскользнул в щель между створками и бросился в дом.

Бабка словила его за руку, когда он уже схватил коробок и готов был вышмыгнуть из кухни.

— Куда? — прозвучало грозное.

— Мы… это… там голубь…

— Пошли, я посмотрю, что там за голубь.

Зная повадки своих внуков, бабуля справедливо подозревала, что те готовят очередную дурацкую затею. Оказавшись в сарае, бабка сразу же устроила братьям разнос:

— Это ж вы все мне сожжете! Придумали, со спичками в соломе играть…

На нее не подействовало объяснение, что у голубя на шее болтается вещица ценой в две ее месячных пенсии — не поверила. Она надавала подзатыльников, выгнала братьев из сарая и повесила на ворота замок, ключ на посеревшем бинте спрятался в вырезе халата.

Голубь, оставшись один, рискнул высунуть голову из соломы. Он уже утолил жажду, но голод — пока еще нет. От соломы исходил тот же аромат, что и от зерен. Склонив головку на бок, он высмотрел помятый в молотилке колос, вырвал из него одно уцелевшее зерно, из следующего — второе… К закату солнца он, уже сытый, дремал, сидя на балке.

Братья, как ни старались бодрствовать, как ни строили планы, каким именно способом выкрадут у зловредной бабки ключ, заснули сразу после полуночи.

Старуха, как обычно, поднялась с первыми лучами солнца, чтобы выпустить кур во двор. С ситом в руках она отперла тяжелый замок, потянула на себя створку ворот сарая.

Солнечный луч упал на дремавшего голубя, он моментально взмахнул крыльями, нырнул с балки и пронесся над самой головой старухи, задев ее сильным крылом. Та от испуга даже сито выронила. Бабка стояла и смотрела, прикрыв глаза ладонью, как исчезает, тает в небе белоснежная точка. Напоследок вспыхнула отраженным солнцем металлическая блестка.

Старуха прикрыла глаза.

* * *

Если ты принадлежишь к спецслужбам, то никогда не станешь спрашивать: почему тебе поручили опекать «объект» или чем провинился перед государством тот, кого приказали задержать.

Было еще светло, когда мимо дома Клима Бондарева в Коломенском проехала неприметная «девятка». Сидевший за рулем крепыш с тонкими усиками даже не посмотрел в сторону дома — его задачей являлось следить за улицей. А вот худощавый пассажир легковой машины во все глаза пялился на окна.

— Кажется, пусто, — сообщил он, когда машина притормозила за поворотом.

— Это еще бабушка надвое сказала, — крепыш передернул затвор пистолета и вновь спрятал его в подмышечной кобуре.

То, что задание они получили ответственное, сомнений не возникало, сам генерал Подобедов давал им вводную. Мягко щелкнули, словно присосались, дверцы автомобиля.

Гебисты с беззаботным видом пошли по улице. Крепыш остановился возле калитки, худощавый скользнул за нее и тут же, сидя на корточках, занялся замком. Универсальная отмычка быстро справилась с «секретом» — ригель отошел.

— Заходим.

Посланцы с Лубянки забрались в дом. Быстрый осмотр подтвердил — дом необитаем.

— Вот же, б…, шторы не задернуты, — расстроился худощавый, — а трогать их нельзя, — он поставил стул в глубине комнаты так, чтобы видеть с него улицу.

— Часок я понаблюдаю, а потом ты сменишь.

Крепыш тем временем осматривал гостиную.

— Рыбалкой хозяин увлекается, — взгляд скользил по рыболовным трофеям, развешенным на стене у камина. — Тут тебе и сом, и акульи челюсти… Спиннинг хороший, — заглянув в кладовку, похвалил он отсутствующего хозяина, — я себе такой купить хотел, да дорого.

— Он, судя по обстановке, мужик не бедный.

Крепыш, удовлетворив любопытство, прилег на диван и принялся листать журналы, позаимствованные в прихожей.

Уже дважды чекисты поменялись ролями, когда крепыш, сидевший напротив окна, оживился и пригнулся. К дому подъезжало такси.

— Ты к двери, я здесь, — коротко распорядился он.

Худощавый бесшумно соскользнул с дивана, на ходу вытащил пистолет и, как был, в носках, прокрался к входной двери, притаился за дверным косяком. В наступившей тишине было слышно, как тикают электронные часы на стене…

Бондарев сидел рядом с водителем такси.

— Вот, не помню точно, — говорил Клим, глядя на собственный дом, — где-то на этой улице мой приятель живет. Один раз только здесь был, на дне рождения. Вы уж помедленнее, пожалуйста.

— Что ж. Бывает, — согласился водитель, — особенно если в тот день вы с другом хорошо погуляли.

— Возвращаемся в центр, — Клим скользнул взглядом по неприметной «девятке» в конце улицы.

За годы жизни в Коломенском он хорошо изучил машины своих соседей и даже машины их друзей и родственников. «Девятки» цвета мокрого асфальта ни у кого из них не было.

Крепыш, наблюдавший за такси из окна, наконец распрямил спину.

— Отбой, — негромко сообщил он напарнику, поколебался, но номер машины записывать не стал.

Когда последние лучи солнца уже погасли в окне, крепыш снова насторожился. Странные звуки раздавались в доме. Словно кто-то скребся в мансарде.

— Мыши?

— Не похоже.

Вскоре Крпыш вернулся со второго этажа:

— Да это голубь по крыше ходит.

А поскольку про голубей во вводной генерал Подобедов не упоминал, то и это событие осталось не занесенным в отчет.

* * *

Широкая лестница жилого дома, возведенного еще в сталинские времена, привела Бондарева к обитой черным дерматином двери. Все остальные двери на площадке были стальными, со сложными замками, хитроумными глазками-перископами. И только эта — черная, оставалась нетронутой новыми веяниями.

Клим утопил кнопку звонка. Мелодичная трель отозвалась в квартире. Вскоре без всяких вопросов щелкнул замок. Некоторое время старый мужчина, в котором все еще чувствовалась военная выправка, смотрел на Бондарева. Не то чтобы не узнавал, просто не мог поверить, что тот ему не мерещится.

— Добрый вечер, — произнес Клим.

— И какой это медведь в лесу сдох, что ты решил ко мне зайти?

— Я один. Нужна ваша помощь.

— Вот уж не думал, — произнес хозяин, впуская гостя в квартиру.

Обстановка говорила о владельце многое. В стеллаже перед книгами стояли фотографии, на которых тот был запечатлен в генеральской форме на фоне типично немецких городских пейзажей, в камуфляже — на полигоне, в президиуме какого-то заседания рядом с военными несуществующей уже ГДР.

— Последний раз я тебя видел, когда мы войска из Германии выводили.

— А вы не слишком изменились, — Клим присел в старое кожаное кресло.

— И друга твоего живьем тогда видел в последний раз — теперь только по телевизору.

— Вот о нем я и хочу с вами поговорить.

Хозяин придвинул к Климу хрустальную пепельницу.

Внимательно выслушав Бондарева, он задумался:

— Я не сторонник нынешней власти, — сказал наконец генерал запаса, — но все-таки он законный президент и главнокомандующий. И если какая-то мразь собралась занять его место… — он махнул рукой. — Теперь понятно, какого черта Муравьев позавчера провел учения. Отрабатывал нейтрализацию незаконных вооруженных формирований в условиях крупного города. Что тебе потребуется, Клим? Пара надежных командиров дивизий ко мне прислушаются. Пособят.

— Взвода военного спецназа мне хватит, — с улыбкой произнес Бондарев. — Ну еще пару надежных товарищей по «конторе» найду.

— Этого мало. Но большего и я не могу обещать. Ясное дело, что танки в столицу никто, кроме Муравьева, ввести не решится. Я же всегда говорил: нельзя замыкать власть на одного человека. Потому что потом все будут бояться действовать без отмашки этого единственного.

— Поспорим о политическом устройстве России как-нибудь потом, — остановил генерала Клим. — Взвод хорошо обученных, вооруженных людей. Я же не для строительства дачи их прошу. Речь идет о предотвращении государственного переворота.

— На строительство дачи — это у нас без проблем, — судорожная улыбка прошлась по губам генерала. — Сделаю. Но только как ты его освободишь, если не знаешь, где его удерживают?

— В этом-то и проблема. Однако кое-какие соображения на этот счет имеются.

* * *

Лубянский генерал Подобедов так и не рискнул допустить масштабный рейд карташовских орд по центру столицы. Судя по тому, что они натворили на окраине, уничтожив рынок, где торговали преимущественно азербайджанцы, чувствовалось — разнесут все подряд. Если их раздражал даже скромный киоск с англоязычным названием, написанным кириллицей: «Хот Дог», моментально перевернутый, растоптанный и подожженный вместе с продавцом-вьетнамцем, то не стоило искушать отморозков вывесками солидных представительств транснациональных компаний и банков. У генерала среди сослуживцев было достаточно знакомых и друзей, кто бы сильно пострадал во время погрома, прокатившегося по Тверской к Кремлю.

В этом Подобедова поддержал и второй заговорщик, политтехнолог Глеб Чернявский.

— Согласен, что их тяжело контролировать. В конце концов наша главная задача — напугать не российского обывателя. Он и так напуган давно и основательно. Схавает любую чушь. Мы обязаны ввести в транс Запад. А ему погромы на фоне окраинных пейзажей — до фонаря. Теперь же вообще — даже избиением кавказцев их сильно не удивишь. У них своих «черных» хватает. Для Запада будет достаточно только телевизионной картинки. Хватит и того, что потом Муравьевские танки поутюжат центр гусеницами.

— Брусчатка — не паркет. Переложить ее не так дорого, как тебе кажется. Ладно. Отменяем восстание на Красной площади. Но что ты предлагаешь взамен? Думаешь ограничиться только вводом бронетехники? — мрачно осведомился Подобедов.

— Ввод бронетехники должен быть произведен постфактум, — напомнил Глебаня. — Я предлагаю облегченный вариант восстания в виртуальном исполнении. Я уже думал над этим, как над запасным вариантом.

— Это как же? — недоверчиво наморщил лоб заслуженный гебист.

И Глеб Чернявский очень доходчиво обрисовал свой очередной план. Подобедов изумленно вскинул брови.

— Да ты горазд на выдумки!

— Кто на что учился, — блеснул стеклами очков политтехнолог.

— Даю добро, — генерал облегченно вздохнул. Все, что мучило его последний день, отошло на второй план, Чернявскому удалось изящно разрубить гордиев узел сомнений. — Что требуется от меня — все получишь.

— Первое — ты должен убедить Карташова сыграть свою роль и не кочевряжиться. А то он возомнил себя настоящим революционером.

— Это — не вопрос. Компромата на него хватает. Грамотно напомним, и он тебе хоть голым на канате гопака станцует.

— Не переоценивай значение компромата, — проговорил Чернявский. — Это я тебе как политтехнолог советую. И второе — на месте съемок не должно оказаться лишних людей, все только сто раз проверенные. Я уже не говорю о том, что ни одну съемочную группу западных телекомпаний туда на пушечный выстрел подпускать нельзя.

— Ясный пень, — лубянский генерал расправил плечи. — Создадим им информационный повод в другом месте, они, как мухи, на это самое… на мед полетят — а в центре предоставим работать нашей группе. Я подготовлю бумаги и предупрежу охрану Кремля.

На том и порешили.

Уже поздним вечером всю территорию, прилегающую к Красной площади, оцепили внутренними войсками. Немногочисленным туристам, пришедшим полюбоваться Мавзолеем, собором Василия Блаженного и Лобным местом, вежливые сотрудники ФСБ в штатском внушали мысли покинуть главную площадь страны. Намекали на то, что обстановка сегодня неспокойная.

ОМОН же вместе с конной милицией довольно бесцеремонно выпроваживал молодежь из Александровского сквера. Правда, обошлось без драк, и пиво ни у кого не отбирали.

К часу ночи город постепенно пустел и без усилий спецслужб. Расползшиеся слухи, что карташовцы готовят рейд по центру, отбивали охоту к поздним прогулкам. По Тверской еще слонялись редкие прохожие, вот они и стали свидетелями странной картины. Сквозь плотное оцепление вооруженных вэ вэшников на Красную площадь проследовала колонна тентованных грузовиков. Пологи в кузовах были низко опущены и надежно привязаны, так что понять, кто сидит в них, было сложно. Но если верить надписям, набитым под трафарет, то там находились «ЛЮДИ».

Следом за ними на главную площадь страны проследовали два десятка автобусов с плотно зашторенными окнами, несколько державного вида легковых машин и микроавтобус. После чего кольцо оцепления надежно сомкнулось.

Микроавтобус замер неподалеку от Лобного места. Тамара Белкина, оператор Виталик и режиссер переглянулись, они понятия не имели, куда их привезли. Дерматиновые шторы были опущены, матовая перегородка, такая же, как в «скорой помощи», отделяла их от кабины водителя. Сидевший с ними неразговорчивый сопровождающий, явно не имевший прямого отношения к партии Карташова, наконец-то обронил:

— Приехали, — и открыл дверь.

Яркая ночная подсветка Красной площади ударила Белкиной по глазам. Телеведущая воспользовалась предложенной ей рукой и выбралась из машины на брусчатку. Только теперь она рассмотрела человека, галантно подавшего ей руку.

— Глебаня, так это вы здесь командуете, — изумленно произнесла она, глядя в глаза знаменитому политтехнологу. — Думала, это все затеял какой-нибудь мудак.

До этого они много раз встречались в программе «Резонанс».

— Не командую, а принимаю участие, — скромно заметил Чернявский.

— Что-то я не могу понять, что тут происходит.

Из автобусов выбирались подтянутые, вполне вменяемого вида карташовцы, деловито развертывали знамена, разворачивали лозунги, охапками выносили коротко нарезанные прутья из арматуры, ящики с бутылками.

Совсем неподалеку от них из грузовиков организованно высаживался ОМОН, громыхая жестяными щитами. Бойцы водружали на головы шлемы, похлопывали по ляжкам дубинками. Из-за храма Василия Блаженного выехал пожарный водомет. Окна в кабине были предусмотрительно заварены частой металлической сеткой.

Оператор так и застыл с камерой в руках и треножником на плече. Режиссер предпочитал многозначительно молчать. Он всегда так поступал, если был риск показаться дураком. О чем говоришь, понять можно, а вот молчать можно обо всем сразу — соглашаться и отрицать одновременно.

— Значит так, уважаемая мной и телезрителями Тамара Викентьевна, — ворковал Чернявский, взяв Белкину под ручку. — Вам предстоит побыть не только телеведущей, но и хорошей актрисой. Я уверен, вы справитесь. Говорю это вам как профессионал профессионалу. Все, что вы видите, — это блеф. И вы, господа, подходите, чтобы потом лишний раз не повторяться, — обратился Глебаня к телевизионщикам. — Любой бунт кровав и беспощаден. Поэтому мы и решили прибегнуть к современной передовой технологии. Бунт будет локальным, абсолютно управляемым, — политтехнолог многозначительно покосился на оцепление. — Официально на Красной площади и на Васильевском спуске проводятся съемки художественного фильма, о чем имеются соответствующие документы, утвержденные в администрации. Вы снимаете попытку штурма Кремля карташовцами. Красочную битву с ОМОНом. А потом эта картинка пойдет на Запад. Вместо водки в бутылках вода, так что пьяные крики — тоже актерская игра.

— А как же москвичи? Они же не поверят! — удивился Виталик.

— Москвичи, — Чернявский цинично усмехнулся, — поверят, когда увидят сюжет по телевизору! По сценарию штурм происходит в ночное время, когда обыватели спят. Как говорится — «…а поутру они проснулись». А вот и наш главный герой! — радостно заявил политтехнолог.

От памятника Минину и Пожарскому подходил Карташов, он был одет, как обычно. Костюм, заправленные в сапоги брюки, кепка. На этот раз лидер партии не стал сыпать лозунгами, а сдержанно поздоровался.

— Когда приступаем? — он взглянул на куранты Спасской башни.

— Через пятнадцать минут устраиваем репетицию. Мы решили, что ваша речь, Артур, должна прозвучать с Лобного места.

— Кто это — мы? — коварно поинтересовалась Белкина.

Чернявский погрозил ей пальцем:

— Тамара Викентьевна, обо всем узнаете в свое время. Кстати, ждать осталось совсем недолго.

Режиссер вернул политтехнологу примерный план съемок, с которым уже успел ознакомиться:

— Тут написано, что восставшие забрасывают ворота Кремля бутылками с зажигательной смесью, а потом высаживают их автопогрузчиком. Я уже, можно сказать, вижу эти красочные кадры. Но нельзя ли посмотреть разрешение соответствующих органов на это действие. Спасские ворота все-таки — памятник архитектуры. Власть может измениться, но ответственности за нанесение порчи культурному наследию никто не отменял и не отменит.

— Вы совершенно правы. Забыл вас предупредить. Точная копия ворот и нижней части башни установлены на Васильевском спуске. Ее из-за собора не видно. Ну, такая стена со створками. Будете снимать ее штурм крупно. Ее и подожжем. А саму башню снимем издалека. Мы же не варвары. Кстати, там же установлены и биотуалеты. Это так, для информации.

— Да, — проговорил режиссер, обращаясь к Белкиной, — всю жизнь я мечтал снять художественное кино, но не думал, что это произойдет подобным образом.

— И я в детстве мечтала стать актрисой.

ОМОН уже выстраивался грозной цепочкой у Мавзолея. Бойцы, стоявшие в плотной шеренге с огромными жестяными щитами, напоминали римских легионеров. Командир гаркнул, и резиновые дубинки мерно застучали по щитам. Режиссер, стоявший рядом с Белкиной, покачал головой:

— Это обычай идет еще со времен Древней Греции. Когда родился Аполлон — незаконный сын Зевса, то отец поставил возле пещеры воинов, и они стучали в щиты, когда малыш плакал, чтобы заглушить плач. Делали они так, чтобы не услышала Гера — жена Зевса. А то бы прилетела и удушила Аполлона вместе с его матерью.

— У нас сегодня не программа «Урок истории — телевидение школе», — отозвалась Белкина, — хотя ваша информация и интересна…

Оператор уже выставил камеру и махнул Тамаре: мол, занимай позицию. Света хватало. Белкина, гордо выпятив грудь, стала перед объективом и произнесла:

— Только нашей съемочной группе представилась уникальная возможность оказаться на Красной площади в это смутное время… — Белкиной на мгновение почудилось, что среди карташовцев мелькнуло лицо Клима Бондарева, но тут же оно исчезло.

Глеб Чернявский одобрительно закивал: мол, в таком же ключе и продолжай. По отмашке политтехнолога двинулась колонна «восставших». Они, чеканя шаг, с развернутыми знаменами и зажженными факелами направлялись к Мавзолею, выкрикивая что-то подозрительно напоминавшее «Зиг хайль!» Впереди всех со скорбным лицом шагал Карташов с венком из пролетарских гвоздик, кумачовые ленточки развевались на ветру.

ОМОН попытался преградить путь к Мавзолею.

— Предатели! — закричал Карташов. — Прислужники продажной клики! Позор!

В шеренгу милиционеров полетели камни. В щиты ударили обрезки арматуры. Наконец восставшим «удалось» прорвать строй предателей. ОМОНовцы, рассыпавшись, позорно удирали к ГУМу, теряя по дороге щиты, дубинки и шлемы. Карташов торжественно возложил венок у стены Мавзолея.

— Снято! — крикнул оператор, пройдясь камерой по разбросанной на брусчатке ментовской экипировке.

— Перекур, — объявил политехнолог.

Статисты, восставшие и омоновцы, мирно сошлись, делились огоньком. Карташов тем временем уже взбирался на Лобное место. Оператор примерялся с камерой. Он прислонил сложенный штатив к парапету.

— Сделаем так, — советовал Виталик. — Пусть он выступает, а я буду обходить возвышение с камерой на плече. В движении красиво получится. Современный зритель не любит статичных кадров. Все привыкли к клиповой эстетике.

Тут же сделали небольшую репетицию, и Чернявский дал добро на продолжение съемок. Телевизионщики быстро втянулись в работу, стараясь не задумываться над тем, для чего впоследствии пригодятся эти съемки. Режиссер даже порозовел и помолодел лицом:

— Ну, Тамара, кто еще снимал постановочное кино с массовкой на Васильевском спуске? Михалков и я. А на Красной площади вообще никому до нас снимать не разрешали! В историю войдем. Я еще подышу на «Оскара».

— Я себя другим утешу, — Белкина нервно докурила сигарету. — Всякое искусство абсолютно бесполезно, как сказал Оскар Уайльд.

Карташов тем временем, стоя на Лобном месте, возносил над головой руку с зажатой в ней кепкой и выкрикивал:

— Мы дали им первый бой! Но они вернутся с подкреплением!.. Дадим отпор! Да здравствует!..

Из-за ограды собора показался пожарный водомет, за ним, как пехота за танком, следовала милиция. Тугая струя воды ударила по «восставшим». Пару человек буквально утащило по брусчатке, остальные дружно ухватили друг дружку под локти и затянули «Интернационал». Виталик перевел объектив на Карташова. Режиссер дал сигнал водителю водомета. Жерло брандспойта пошло вверх, вода окатила Карташова, но он мужественно держался на ногах, подпираемый сзади соратниками.

Потом снимали, как группа карташовцев прорвалась к пожарному водомету сзади и забросала его бутылками с зажигательной смесью. Потом уже не снимали, как тут же водомет быстренько погасили пожарной пеной, даже краска не успела отшелушиться.

— Перерыв, — смилостивился Чернявский, посмотрев на закопченную массовку. — А потом переходим на Васильевский спуск снимать штурм ворот.

Белкина свернула сценарий в трубочку, отдала режиссеру и пошла к видневшейся у самого откоса под кремлевской стеной кабинке биотуалета.

— Томка, ты куда? — крикнул оператор.

— Дурак! — только и сказала телеведущая.

Двое омоновцев вопросительно посмотрели на Чернявского: мол, не стоит ли «сопроводить». Тот, как интеллигентный человек, отрицательно качнул головой. Все равно весь периметр надежно оцеплен — не ускользнет, да и кабинка на виду.

Тамара только успела закрыть за собой дверцу на защелку, как услышала настойчивый стук в заднюю стенку.

— Тома, это я, Клим, — прозвучало из-за зеленого пластика.

Белкина постояла с секунду, не веря своим ушам.

— Можно к тебе? — спросил Бондарев.

— Ты о чем? — прошептала телеведущая.

И тут же аккуратно прорезанная часть задней пластиковой стенки отвернулась, как форточка. За ней показалось лицо Бондарева.

— Привет.

— Ты откуда взялся?

— Поговорим потом, в более подходящем месте, — оборвал расспросы Клим, — ты должна будешь сделать следующее…

Объяснение того, что предстояло сделать Белкиной, не заняло много времени.

— Боюсь, — призналась телеведущая.

— А придется, — улыбнулся Клим.

— Не знаю, почему я тебя всегда слушаюсь? — Белкина кокетливо глянула на Бондарева.

— Однажды ты меня уже не послушалась, и в результате оказалась здесь. Я имею в виду Красную площадь и компанию, которая тебя окружает. Ладно, не буду мешать. Жду, — прорезанная форточка закрылась…

* * *

Уже сняли штурм сделанных из фанеры и досок Спасских ворот. ОМОН, прикрываясь щитами от камней, отходил, спасаясь в арке прохода. Пылающие створки захлопнулись. Ревущий мотором фронтальный погрузчик поднятым ковшом снес их, и толпа с развернутыми знаменами ринулась в образовавшийся проем.

— Вы сценарий у Эйзенштейна содрали, — без обиняков заявила Белкина политтехнологу. — Фильм «Штурм Зимнего» называется. При СССР его всегда как хронику показывали. Особенно часто использовали момент, когда матросы на кованные ворота взбираются.

— Ценю наблюдательность, — самодовольно заявил Глебаня. — Эйзенштейн — классика. И заметьте, Тамара Викентьевна, никакого штурма Зимнего Дворца на самом деле не было. Вот она, волшебная сила экрана!

— Но вы перестарались, — Белкина заметно нервничала. — Мы же не боевик снимаем, а репортаж из «горячей точки», в фильме не хватает личности Карташова. Все, что он говорил с Лобного места, предназначалось русскому зрителю. По-моему, он должен напрямую обратиться к Западу, адресно попугать его, глядя в глаза. Мол, раздуем пожар мировой революции, фонарей на всех хватит… Я уже придумала, как это должно быть снято.

Политтехнолог колебался, но предложение Белкиной запало ему в душу. В нем был резон.

— Мы и так идем с опережением графика съемок, вам удалось подобрать хорошую массовку, — льстила и дожимала Чернявского телеведущая. — А Карташов уникум, он способен произносить речи без всякой подготовки. Главное в его харизме не то, что он говорит, а как. Запиши его речь буквами — ерунда ерундой получится. Тут, как с поэзией, даже бездарный стих в авторском исполнении звучит убедительно.

— Вы и мертвого уговорите, — усмехнулся Чернявский. — В профессионализме вам не откажешь. Думаю, мы сработаемся с вами и после того, как новая власть укрепится в стране, — пообещал он.

— Урод, — проворчала Белкина, когда Чернявский отправился поговорить с Карташовым, и тут же бросилась к оператору.

Виталик перезаряжал камеру. Поскольку обе руки были заняты, отснятую кассету он держал в зубах. Отчего был похож на пирата, собравшегося перепрыгнуть на палубу словленного абордажными крюками судна.

— Слушай, — заговорщицки зашептала Тамара, — ты должен согласиться со всем, что я буду предлагать. Поддакивай, если не знаешь, что сказать.

— Зачем?

— Так надо.

— По-моему, ты слишком увлеклась съемками. Вспомни, что нам ни хрена не заплатят, и остынь. Надо себя уважать.

— Ты мне веришь?

Оператор пожал плечами.

— Иногда случается, что и верю. А потом жалею.

— Сделай ради меня, — и Белкина чмокнула Виталика в поросшую густой бородой щеку…

Карташов уже был готов обратиться к гнилому Западу — глаза в глаза. Тщеславие не позволяло ему отказаться от еще одной возможности позировать перед камерой.

— Надо снять вас так, чтобы отблески пожара полыхали на вашем лице, — суетилась Белкина, указывая на догорающую декорацию ворот Спасской башни. — Но не сам огонь должен оказаться в кадре, а намек на него, как предвестник мирового пожара. Отблески — вот символ. Вы же об этом будете говорить?

— И об этом тоже, — заявил Карташов.

— Не увлекайтесь, — посоветовал Глебаня, — речь нужна короткая и яркая, на одном дыхании. Согласно исследованиям, зритель теряет интерес к происходящему на экране через пятнадцать секунд.

— Декорации догорают, — вставил оператор, — поторопились бы.

Белкина благодарно взглянула на него и поправила наушник, через который слышала подсказки режиссера и оператора во время съемок.

— Начинаем, — она взяла в руки микрофон и отошла поближе к розовым кустам, росшим на склоне Васильевского спуска, от них к кремлевской стене поднимался откос. — С этой точки мы захватим и куранты на башне — самый узнаваемый на Западе символ России.

Виталик, глядя в окуляр камеры, видел, что куранты ну никак не попадают в кадр, однако благоразумно молчал об этом. Карташов подошел к Тамаре вплотную, она поднесла микрофон к его лицу.

— Начали, — оператор включил камеру, особо не заботясь о картинке.

Карташов только успел состроить «страшное лицо», бесновато блеснул глазами и открыл рот, как низкие розовые кусты за его спиной разошлись. Мелькнула тень, на голову партийному вождю опустилось что-то тяжелое, но достаточно мягкое, чтобы не повредить череп, и обмякший Артур с хрустом исчез в благоухающих зарослях. Белкина с микрофоном в руке бросилась следом, взвизгнула и исчезла, словно провалилась под землю.

И только тогда среагировал Глеб Чернявский:

— Вытащить их! — закричал он, пожирая глазами низкорослые кусты, в которых мог спрятаться разве что гном из сказки. Однако сам политтехнолог приближаться к ним справедливо опасался. Дюжие омоновцы бросились к откосу. Все, что они обнаружили за кустами, это наглухо задраенный стальной люк, на котором рельефно проступала надпись «ТЕПЛОСЕТЬ». Сколько его ни пытались подковырнуть прутом арматуры, он даже не шелохнулся.

— Резак, резак тащите!

А под крышкой тем временем послышался странный удаляющийся гул. Но найти сварочный аппарат посреди ночи на Красной площади не так уж легко….

* * *

Белкина, продолжая сжимать микрофон, висела в объятиях Клима в узкой шахте подземного колодца. Свободной рукой он уже задвинул тяжелый стальной засов под люком. Теперь сверху слышались ругательства, в щели люка беспорядочно тыкали чем-то металлическим. Люк не поддавался, а потому ругательства стали забористыми.

Тамара часто дышала от страха, ей нелегко далось решение сигануть из розовых кустов в черное жерло люка.

— Нечего тут ждать. Цепляйся за скобы и — вниз, — Бондарев заставил телеведущую взяться за осклизлые ржавые скобы, торчавшие из кирпичной стены колодца.

Снизу тянуло сыростью, гнилью, где-то недалеко чуть слышно плескалась вода. Тамара перебирала холодные скобы. Внезапно наушник в ухе отозвался голосом оператора:

— Томка, с тобой все в порядке?

— Еще не знаю…

— Хорошо, что ты жива.

Бондарев, спускавшийся первым, вскинул голову и остановился. Тамара чуть не отдавила ему высоким каблуком пальцы.

— Ты это с кем говоришь?

— Наушник… Там Виталик интересуется…

— Я уже думал, ты с ума сошла, — с облегчением произнес Клим и подхватил Белкину на руки.

Они стояли на чем-то очень ненадежном, покачивающемся. Тамара нашла в себе силы глянуть вниз.

— Лодка… резиновая…

— Садись, — Клим усадил ее на узкую деревянную лавочку. — Кстати, можешь отложить микрофон. Съемки окончены.

В носу надувной лодки лежал неподвижный Артур Карташов.

— Ты его убил? — Белкина инстинктивно подалась назад.

— Зачем убивать? — пожал плечами Клим. — Просто дал по голове, — он продемонстрировал туго наполненный песком мужской носок. — Очень эффективно. Если выйдешь замуж, бей супруга только носком с песком — ни следов не остается, ни костей не поломаешь.

Заурчал маломощный двигатель, и лодка медленно поплыла под кирпичными сводами. Свет фонарика скользил по обросшим плесенью стенам.

— Где мы?

— Река Неглинка, — неохотно ответил Бондарев, — в двадцатые годы ее забрали в коллектор.

На узком бордюре у самой воды показалась жирная крыса, но прежде чем Тамара успела завизжать, Бондарев ловко ударил веслом — серая пискнула и исчезла в темноте.

— Лучше по сторонам не смотри.

Белкина глянула на колени и тут же одернула юбку.

— Из-за тебя колготки порвала.

— И колено сбила, — в тон ответил Клим, — как девчонка. Приплывем, йодом помажу или зеленкой.

Плыли недолго. Вскоре показались какие-то ступени, ведущие к стальной двери. Клим причалил лодку и веслом трижды постучал в стальное кольцо. Дверь бесшумно отворилась на хорошо смазанных петлях, блеснул фонарик, прошелся по лицам, замер на Карташове.

— Принимайте подарок.

— Надежно вырублен? — прозвучало из-за слепящего света.

Клим без всяких эмоций несильно ударил партийного лидера туго набитым носком по голове. Две пары сильных рук подхватили Артура за руки и ноги. Бесцеремонно поволокли его вверх по лестнице.

Бондарев по-хозяйски привязал лодку и помог выбраться на ступеньки Белкиной.

— Пока тебе придется побыть со мной, — пропустил он телеведущую вперед.

— Я и не стремлюсь оставаться одна.

Процессия вскоре оказалась в ярко освещенном помещении без окон. Двое мрачных субъектов, притащивших сюда Карташова, положили его на бетонный пол. Белкина, глядя на них, прижалась к Бондареву. Выражения лиц тут же вызвало в памяти слова: «застенки», «пыточных дел мастера», «черный ворон»…

— Клим Владимирович, — хрипло обратился один из них к Бондареву, — я думаю, ей лучше не смотреть.

— Побудь в соседней комнате, — Бондарев проводил Белкину за дверь и усадил на топчан, обтянутый потрескавшейся от времени кожей, на которой темнели подозрительно бурые пятна.

За неплотно прикрытой дверью послышался плеск выливаемой воды и неясные крики. Клим поморщился, а Тамара плотно зажала уши.

Не прошло и пяти минут, как неулыбчивый гигант заглянул в дверь.

— Клим Владимирович, он во всем сознался и назвал основных заговорщиков. Так что можем действовать. Но где прячут президента, ему неизвестно.

— Может, мне его разговорить?

— Нет, точно не знает. От страха он… — гигант посмотрел на Белкину, — все, что знал — выложил. И даже больше.

Бондарев вышел в соседнюю комнату. Карташов, мокрый от вылитого на него ведра воды, сидел на бетонном полу. Теперь он мало походил на лидера грозной партии, способной поставить на уши всю страну.

— К Подобедову мы не подберемся, — тихо сказал Бондарев гиганту. — А вот взять генерала нам по силам.

Глава 13

Особняк, возведенный из кремлевского кирпича, темнел на фоне ночного леса. Высокий забор, окаймлявший участок по периметру, украшала спираль колючей проволоки. На единственном подъезде со стороны шоссе расположилось несколько легковых машин с военными и эфэсбэшными номерами. Тентованные грузовики прятались в лесу. Среди молодых сосен угадывались молчаливые тени часовых с автоматами.

Охрана состояла одновременно из военных и людей, присланных генералом Подобедовым. Так что, с одной стороны, Муравьева охраняли, с другой — стерегли.

Сам генерал после выпитой с вечера бутылки вискаря похрапывал в постели, уткнувшись лицом в подушку, под которой покоился именной пистолет. Жена наглоталась снотворного и теперь спала, отодвинувшись от супруга на самый край огромной, как летное поле военной авиабазы, двуспальной кровати. Серебристая луна, похожая на надкушенную таблетку аспирина, заглядывала в окно. В приоткрытую фрамугу ветер волнами гнал запах заболоченного луга и свежесть близкой реки.

Муравьев умудрялся одновременно похрапывать и негромко материться во сне. Разгоряченный подготовкой к государственному перевороту генеральский мозг не хотел выключаться для отдыха даже с помощью лошадиной дозы спиртного.

Негромко тявкнула овчарка во дворе, но тут же смолкла. Бесшумно выпущенный из арбалета дротик с ампулой впился ей в шею и мгновенно парализовал. Стрелок, взобравшийся на забор по веревке, профессионально перекусил колючую проволоку, кусок спирали свис к земле. Раскаталась веревочная лестница. По ней еще двое в облегающем темном трико спустились во двор и тут же прижались спинами к холодному кирпичу.

Бондарев вновь натянул тетиву арбалета, вложил в прорезь дротик. Часовой негромко, боясь разбудить хозяев, звал непонятно куда подевавшуюся собаку:

— Мухтар…

Один из спутников Клима тихо пролаял.

— Тише ты… разбудишь… — охранник пошел на звук.

Но стоило ему оказаться поближе, как чуть слышно прозвенела тетива, ослабевшая рука так и не смогла вырвать из яремной впадины неглубоко засевший дротик.

— А теперь — сделайте лестницу, — прошептал Бондарев.

Он легко взбежал по спинам спецназовцев — живой пандус у стены особняка лишь чуть дрогнул, когда Клим подпрыгнул и уцепился за кронштейн спутниковой «тарелки». Переворот, выход силой, и Бондарев уже стоял на карнизе — архитектурных излишеств в этом доме хватало. Рука скользнула в оконный проем, повернулась ручка.

Клим стоял у кровати. Первым делом он осторожно запустил ладонь под подушку и вытащил пистолет. Жена генерала заворочалась, села. Женщина моргала, только что она видела перед собой темный силуэт, но теперь — лишь широко раскрытое окно, и ветер зловеще шевелил занавески.

Электрошокер нежно коснулся ее плеча, полыхнул разряд-молния. Клим бережно уложил отключившуюся генеральшу и занялся ее мужем. Зная о конском здоровье Муравьева, Бондарев не стал размениваться по мелочам, а зажал ему рот и нанес удар по голове излюбленным приспособлением — носком, туго набитым песком.

Спецназовцы с трудом словили грузного генерала, переброшенного через подоконник. Бондарев спрыгнул на траву:

— У нас три минуты, — напомнил он, — жена очухается.

Перебраться через забор удалось довольно быстро, несмотря на тяжелую ношу. Убирать лестницу и веревки не оставалось времени. Бондарев бежал по квакающей от сырости земле впереди, спецназовцы тащили за ним все еще не пришедшего в себя Муравьева. И тут ночную тишину прорезал резкий, как сирена «скорой помощи», крик генеральши.

— Зря ты ей рот не залепил, — полетело в спину Климу укоризненное, и все, не сговариваясь, прибавили в скорости.

В лесу мгновенно зажегся с десяток фонарей. Прожектор полоснул по стволам деревьев.

— Вон они! — раздался крик, и со стороны дороги послышался хруст ломаемых веток, чвяканье влажной земли.

Когда погоня выскочила на берег реки, то моторная лодка, пришедшая сюда на веслах, уже растаяла в предрассветном тумане, унося генерала-заговорщика и его похитителей. Только звук мотора еще долетал из белесого марева.

С десяток машин, рассредоточенных вдоль асфальтированного подъезда, два взвода охраны, собаки — ничего не могло помочь преследователям. Высокий берег реки спускался к болоту.

Клим, сидя у борта, зачерпнул ладонью холодной речной воды, сполоснул лицо.

— Неплохо поработали. А за крикливую бабу — извините. Не приучен воевать с женщинами. И так рука дрогнула, когда к ней шокер приставил. Зато теперь спокоен — жива.

Спецназовцы отозвались тихим смехом.

— Теперь некому приказ о вводе танков в Москву отдать. Вот он — хренов спаситель отечества.

— Дураков найти несложно, но раскрутить очередного они не успеют, — ответил Бондарев и заклеил Муравьеву рот липкой лентой. — У него тоже глотка луженая.

Лодка подошла к берегу, на лугу за кустами темнел простой армейский «УАЗ». Муравьева связали и забросили в багажный отсек.

— Вы его на полигон везите, а меня на стоянке выбросите. Надо еще одно дело провернуть, — Бондарев сел рядом с водителем. — Уверен, и ему неизвестно, где держат президента. Это только Подобедов знает.

Лодка заурчала мотором и двинулась вниз по реке.

* * *

Притихший политтехнолог Глебаня Чернявский сидел, смирно сложив на коленях руки. Генерал Подобедов мерил шагами комнату с зеркальным потолком. Фригидарий бани был преобразован в филиал штаба государственного переворота.

— Это была твоя идея, Глебаня, — мрачно цедил он сквозь зубы.

— Не спорю. Но она вам понравилась. В конце концов, виновата ваша контора. Вы не обеспечили должной охраны Карташову.

— Какая на хрен вина? — взбеленился лубянский генерал. — Эта телевизионная шкура тебя вокруг пальца обвела. Ее дружок мне уже поперек горла стоит.

— Это вы дезинформировали меня, когда сказали, будто он разбился насмерть, спрыгнув с поезда. Я только генерирую идеи согласно предоставленной мне информации, — оправдался Чернявский. — А если исполнители бездарные…

— Эту фразу любил повторять мне и наш бывший президент. Ну, и где он теперь? В самой глубокой заднице!

Политтехнолог мог бы возразить насчет того, кто сейчас оказался в заднице. Это был еще тот вопрос, но решил промолчать. Как психолог, он знал: с психующими лучше не спорить. Человек сам остынет и двинется дальше. Подобедов глянул в светлеющее окно.

— Что имеем? — наконец он принялся мыслить конструктивно.

— Президент изолирован — это несомненный плюс, — подсказал Глебаня.

— Но он до сих пор не озвучил написанное тобой обращение к нации — это минус, — строго сказал генерал.

— Вопрос времени и силы давления на него. Погромы прошли успешно. Революция в России уже материализовалась в сознании населения как реальная угроза. И все благодаря телевидению. Ее боится обыватель. Штурм Кремля все-таки снят. Я смогу и сам запустить сюжеты на западных каналах. Значит, и тут несомненный плюс.

— А то, что пропал Карташов… Ну и хер с ним, — неожиданно легко признался лубянский генерал. — Свою роль в революции он уже отыграл. Не сожгли мы его огнеметом, так объявим, будто он сбежал с деньгами партии за границу. Поэтому минус на этом направлении нам не засчитывается. Все идет по плану. Лишенные лидера карташовские орды будет нетрудно локализовать и пересажать региональных главарей. Вот когда в Москве появятся танки…

Мобильник генерала, лежавший на столе, завибрировал и разразился веселенькой мелодией. Подобедов заглянул на экранчик. Номер был таким, что тянуть с ответом он не стал.

— …Как — похитили!? — вырвалось у Подобедова. — И вы даже не можете предположить, кто это сделал?.. Да не может один человек противостоять нашей махине!..

Глеб Чернявский уже понял, о ком идет речь.

— Тенденция, однако… — проговорил он тихим-тихим шепотом. — Сперва — Карташов, за ним — Муравьев. Кто следующий?

* * *

Первые солнечные лучи проникли в гостиную, позолотили огромные акульи челюсти, висевшие над камином. Чекист-крепыш честно нес вахту, хоть и позевывал. Пистолет с навернутым глушителем лежал у него на коленях.

— Эй, — негромко позвал он, пытаясь, не вставая с места, разбудить напарника.

Тщедушный сладко потянулся и раскрыл глаза. Под охраной товарища он чувствовал себя в безопасности — знал, тот бдительно несет службу.

— Что-то забыли о нас. Смены не присылают.

— Смены никто и не обещал, а выходить на связь нам запретили — значит, терпи.

Тщедушный поднялся с дивана, подтянул расслабленный ремень и направился в санузел. Крепыш собрал в кулак остаток сил — разве что спички в глаза не вставлял.

По улице изредка проходили люди. Район не был оживленным. Шумела в умывальнике вода. Тщедушный вышел, вытирая на ходу полотенцем лицо.

— Заваливайся спать.

Но добраться до дивана крепышу не пришлось. У калитки резко затормозила машина — «УАЗ» с заляпанными грязью номерами. Из салона выбрался мужчина с абсолютно нейтральной внешностью. Он мог быть одновременно и директором завода, и сантехником. Подойдя к калитке, нажал кнопку звонка.

— Не отвечаем, — предупредил крепыш.

Звонок повторился, и в динамике переговорного устройства послышалось:

— У вас задолженность по оплате за электроэнергию.

Крепыш поднял палец и прошептал:

— Тссс…

Мужик спокойно открыл калитку и заглянул в окно. Естественно, оба чекиста успели спрятаться, но собрать разложенные на диване журналы, снять тарелки с журнального столика не успели.

Мужик с невыразительным лицом постучал костяшками пальцев в окно:

— Спите, что ли? Я уже дважды предупреждал. Будем отключать.

Чекисты, сидевшие на полу, прижавшись спинами к стене, переглянулись. А потому не видели, как из машины выбрался Клим Бондарев. Голубь, терпеливо сидевший на крестовине, вознесенной над голубятней, забеспокоился.

— Может, выйти к нему? — предложил крепыш.

— По уму, выйти и пугнуть его надо. Но что нам сказали? Ждать появления объекта. Захватить и доставить на Лубянку.

— Значит, сидим, — резюмировал тщедушный.

Мужик тем временем полез на крышу, было слышно, как он возится, ругается, отсоединяя провода. Шуму он создавал много, вел себя бесцеремонно. А чего стесняться, если хозяев нет дома, да и за электричество платить они не собираются.

Клим, сидя вместе со спецназовцем на крыше, а тот постукивал ладонью по жести, вытянул перед собой ладонь:

— Глю, глю… — негромко позвал он.

Голубь, склонив голову, с сомнением поглядывал на своего хозяина.

— Да, надо чаще бывать дома, — прошипел Клим. — Не признает.

На груди у птицы поблескивала «флэшка».

— Могу в него из пистолета с глушаком: «флэшку» подберем… — предложил спецназовец, даже не подозревая, насколько кощунственно прозвучали его слова.

Клим покачал головой и сделал вид, что крошит хлеб на ладонь. Голубь еще немного поколебался и послушно спланировал, клюнул в пустую руку.

— В другой раз, милый, в другой раз. Некогда… — приговаривал Бондарев, освобождая почтового голубя от ноши, которую тот доставил в Москву из-за Урала. — Уходим.

Подброшенный голубь закружил над домом.

Крепыш следил за приехавшим мужиком в зеркале шифоньера и комментировал. Тщедушный уже успел перебраться к входной двери.

— Спускается с крыши… выходит за калитку… уезжает… можешь возвращаться… Ну и принесла же нелегкая на нашу голову «Мосэнерго», — и чекист добросовестно записал в отчет сообщение о происшествии.

Вот только номер машины рассмотреть ему не удалось. Толстый слой грязи скрывал цифры.

«УАЗ» объехал полквартала и притормозил. Клим перевалился через забор соседского участка и запрыгнул в машину. Спецназовец тут же тронул автомобиль с места. Бондарев на ходу раскрыл ноутбук.

— Потише, — предупредил он, пытаясь попасть в IP-порт «флэшкой».

Перед светофором Клим наконец запустил первый файл. На экране возник президент, он строго смотрел перед собой:

— Граждане России… — прозвучало из встроенных динамиков.

— Лирику оставим на потом. — Запись была тут же остановлена. — Сам решит, пускать ли это в эфир. Надеюсь, и не понадобится, — разговаривал с компьютером Бондарев.

Перед тем, как машина тронулась вновь, Клим успел запустить второй файл. Он придерживал ноутбук, разглядывая внятно нарисованную схему: железнодорожная станция, отходящая от нее ветка. План недостроенного цеха, место в нем вагона. В текстовом комментарии приводилось примерное количество охраны, распорядок смены часовых.

— Есть! — воскликнул Клим. — Майор, а вертолет на сутки раздобыть сможешь?

— Когда?

— Прямо сейчас. К вечеру должны быть на Урале. Уверен, твои люди не подведут…

* * *

Настольная лампа с зеленоватым абажуром бросала мягкий свет на листы бумаги. Президент сидел за письменным столом. Ручка с золотым пером застыла над мелованной страницей. Единственное, что оставалось главе государства, это достойно держать себя перед предавшей его охраной. Время тянулось невероятно долго. Он избегал нервно ходить по вагону, старался лишний раз не выглядывать в окно — а что там могло измениться?

Каждый раз, когда приносила поесть, официантка неизменно заставала президента за письменным столом.

«Спасибо. Поставьте на журнальный столик», — звучало сдержанное.

На листах бумаги можно писать все, что угодно: дневник, мемуары… Но президент по-прежнему не считал себя бывшим. Воспоминания — удел потерявших власть. А потому перо лишь изредка касалось бумаги, чтобы нарисовать домик, чертика или просто поставить замысловатую закорючку.

Телефон на столе зазвонил. Чуда произойти не могло — связь с внешним миром была надежно отрезана.

— У вас горит свет, — в голосе начохраны слышались нотки извинения, — завтра к утру вы должны передать мне запись обращения.

— Срок ультиматума еще не истек, — прозвучало в ответ.

— Изменились условия. Меня просили передать. Я лишь озвучиваю то, что мне приказывают.

— Вы изменили присяге! — президент зло повесил трубку и тут же в душе пожалел о сказанном.

Начохраны был одним из винтиков государственной машины. Злиться на него было то же самое, что высказывать претензии бронированной стенке вагона за то, что она слишком твердая. Скольких людей ему самому приходилось ломать «через колено» всесильным слово «приказ». Немногие умели ему противостоять. Разве что Клим Бондарев. Его можно было просить, с ним можно было спорить, он мог в любое время дня и ночи прийти на помощь. Но ему нельзя было приказать с тех пор, как тот покинул службу в «органах».

* * *

Небольшая сортировочная станция в Зауралье уже заканчивала свою работу. Были состыкованы последние вагоны груженного лесом товарняка. Диспетчеру, машинисту и составу оставалось ждать, когда пройдет пассажирский поезд, чтобы тронуться в путь. И от этого момента их отделяло еще три часа времени.

Сцепщики переоделись, сели на бревнах попить пива. В закатном небе проплывали легкие облачка, похожие на пивную пену.

— Эх, — вздохнул бригадир, глотнув пивка, — в столице жизнь идет, а у нас здесь — полный застой.

— Уж лучше такой застой, чем столичные новости, — прозвучало в ответ с провинциальной неспешностью. — Хоть телевизор не включай. Какими-то знаменами машут, а понять, чего хотят, — не поймешь.

— А чего тут понимать, — бригадир отставил пустую бутылку и откупорил следующую. — Власти все они хотят.

Помолчали, переваривая сказанное.

— Что бы там в Москве ни делали, у нас тут ничего не изменится. Как сцепляли вагоны, так и будем сцеплять. Железная дорога — она каждой власти нужна.

— А генерал-то боевой — герой. И Курилы нельзя японцам отдавать, — пожилой сцепщик хлопнул бейсболкой по бревну. — А то Севастополь уже хохлам подарили. А они — хер нам на центральной площади показали.

— Ты в Севастополе был? А на Курилах? — бригадир почувствовал, что продолжая политическую тему, он рискует поселить разлад в душах членов бригады.

— Ага, разогнался я и был на море… — скривился пожилой сцепщик. — На Юг только начальство ездит. У него и премии, и зарплата… А на Курилы? Чего они там забыли?

— Надо просто честно свою работу делать. И неважно, кто ты — дворник или президент. Вот тогда и будем жить не хуже, чем на гнилом Западе. Завтра чтоб никто не опаздывал, — бригадир одним махом допил пиво и поднялся.

Из-за леса, в успевшем потемнеть до темно-синего цвета небе, показался военный вертолет. Он шел высоко. От машины стали одна за одной отделяться черные точки. Мужчины принялись считать.

— Десять, — первым окончил подсчет бригадир.

Невысоко над землей вспыхнули в лучах заходящего солнца купола парашютов.

— Затяжные пряжки. Десант. Учения.

Бригадир, который по должности должен был знать больше подчиненных, закурил:

— Не учение. Это у них испытания такие. Сбрасывают десантников без жрачки, без воды, с одним ножом-стропорезом, и они должны к сроку в заданную точку выйти. Триста километров по лесу да по болотам. Захочешь есть — укради. Не украл — жаб, ящериц и жуков с червяками жри. Из лужи пей. И никто их видеть не должен. Засветились — снимают с дистанции.

— А если на кого в лесу случайно напоролись? Ну, баба в ягоды пошла?

— Зарежут и закопают. Потому что их в коммандос готовят. С них за это никто не спросит. Им жалость противопоказана.

— Брешешь. А если на ребятишек наткнутся?

— Ребятишки не в счет. Кто ж это детей убивать позволит? — бригадир, окончательно запутавшись, строго посмотрел на сцепщика и направился к диспетчерской.

— Ну, мужики, счастливо доработать. Завтра встретимся. Мы вам пива оставили. Отработаете, хлебнете.

Машинист только улыбнулся.

— Ему можно, — кивнул на диспетчера, — а я уж с утра.

— А я про что? Работа — она прежде всего. Вон и десантники на ночь глядя учения проводят.

* * *

Ноги пружинисто коснулись травы. Купол парашюта, подхваченный ветром, потащил Бондарева по лугу. Последний свой прыжок он совершил три года тому назад, а потому не сразу сумел выбрать стропы.

Подоспевший майор спецназа погасил ему купол. Остальные десантники уже собирали парашюты. Вертолет, заложив круг над лесом, ушел к горизонту.

Вскоре группа пробиралась лесом к станции. Темнота сгустилась. Краешек луны еще виднелся у самого горизонта. Клим первым оказался на платформе сортировочной. В свете фонарей поблескивал масляными боками мощный электровоз. Диспетчер с машинистом курили, расположившись на лавочке. Пропустить вызов не боялись — окно диспетчерской оставалось распахнутым настежь, и стоило протянуть руку, чтобы поднять трубку.

— Здорово, мужики, — Клим, возникший словно из ниоткуда, щелкнул зажигалкой и прикурил.

Железнодорожники смотрели на появляющихся один за другим десантников в полной экипировке, как на инопланетян.

— А вы, это… откуда и куда будете? — неуверенно произнес диспетчер, сразу же вспомнив о том, что совсем недавно, после прохода президентского поезда, двое его коллег бесследно исчезли с рабочего места.

Клим окинул взглядом электровоз:

— Машина надежная. А машинист где?

Машинист даже не успел ответить, дрогнувший на лице мускул выдал его.

— Пошли. Запускай двигатель, — распорядился Клим и как бы невзначай положил палец на спусковой крючок автомата.

Двое десантников уже усадили диспетчера за пульт. Схема путей подмигивала лампочками со стены.

— Переведешь стрелку на запасной путь…

* * *

Локомотив вздрогнул, переходя на боковую ветку. За ним бросало на стыках платформу для перевозки щебня. За невысокими стальными бортами укрылись вооруженные десантники.

Бондарев, стоявший рядом с машинистом, приказал:

— Скорость на максимум. И погаси прожектор.

Светлая полоса шпал за лобовым стеклом потонула в темноте.

— Все, максимум, быстрей не пойдем, — машинист убрал руку с рычага.

Бондарев всматривался в темноту, сверялся с картой.

— Заглуши двигатель, быстро!

Машинист послушно повернул рычаг на отметку «ноль». Ствол автомата не располагал к спору. Лишь только замолк мощный дизель, показалось, что наступила полная тишина. Стало слышно, как свистит ветер за приоткрытым стеклом кабины. Но постепенно прорезался стук колес.

Локомотив по инерции стремительно мчался сквозь ночь. Бондарев вскинул к глазам бинокль. Из-за горизонта поднималась громада недостроенного заводского цеха.

— К нему подходим на скорости «сорок», и у тебя остается сто метров, чтобы притормозить, но не остановиться, — Бондарев сверился с записями, поднес рацию ко рту: — Мужики, готовьтесь. Сейчас тряхнет.

* * *

Охранники, дежурившие у закрытых ворот цеха, сперва ощутили непонятную вибрацию под ногами. Казалось, что начинается землетрясение.

— Я выгляну.

В темноту ночи уходили две нитки рельс. Ботинок опустился на одну из них. Уже не оставалось сомнений, что вибрируют именно рельсы.

— Тревога! Приближается состав! — крикнул охранник в распахнутую дверь, когда рассмотрел стремительную громаду электровоза, практически бесшумно вынырнувшую из темноты.

Мрак прорезали автоматные очереди, зазвенело разбитое стекло кабины. Но электровоз, скрежеща тормозами, неумолимо приближался к цеху. Вспыхнул слепящий прожектор. Стрелявшие от ворот бросились врассыпную. Локомотив легко снес огромные створки ворот, распахнув их. А с платформы для перевозки щебня уже сверкали вспышки автоматных очередей, одна за другой летели дымовые шашки. Передняя сцепка локомотива ударила в сцепку президентского вагона, щелкнул стопор. Электровоз вздрогнул и дал задний ход, увлекая вагон за собой.

Охрана стреляла по локомотиву, по платформе. Пули высекали искры из металла. Грохотнули взрывы гранат. Цех наполнился дымом и пылью. Когда же они рассеялись, со стороны поля донесся короткий гудок локомотива.

Машинист разогнул спину. Бондарев уже стоял в полный рост. Перед кабиной покачивалась стенка лакированного президентского вагона.

— Ты смотри, получилось, — подмигнул он машинисту, хотя по взгляду Клима было понятно, что он ни секунды не сомневался в успехе предприятия.

На шоссе мелькнула пара «гелендвагенов», но их тут же подбили залпом гранат из подствольников.

Локомотив замер у сортировочной станции, на лугу вертолет уже прогревал турбины. Клим сохранившимся с лучших времен железнодорожным ключом отомкнул дверь президентского вагона.

— Я так и знал, что это ты, — донеслось из полутемного тамбура; президент опустил ствол автомата.

Обезоруженный охранник постанывал на полу.

— Товарищ главнокомандующий… — принялся докладывать майор-десантник.

— У вас есть связь с Москвой? — оборвал его президент.

— Максимум, что я могу вам предоставить, — это связь с дежурным в Министерстве обороны.

Глава государства поднес микрофон ко рту:

— Говорит главнокомандующий. Соедините меня с министром обороны…

На том конце невидимой линии последовало секундное замешательство.

— Вы не расслышали? — голос прозвучал спокойно и ровно.

— Есть, товарищ главнокомандующий. Соединяю.

Бондарев устало опустился на бревно и принялся тыкать в клавиши мобильника.

— Тома?.. Все отлично. Ты первая из журналистов узнала об этом… Нет, не вру, ты первая… Ничего личного. Просто ты заслужила.

* * *

Громкого процесса над главными заговорщиками не последовало. Карташова, продержав две недели в Лефортово, признали невменяемым и поместили в психушку. Генерала Муравьева тихо отправили в отставку и посоветовали поселиться подальше от Москвы. Политтехнолог Глебаня Чернявский вовремя удрал за границу. Лубянский генерал Подобедов не стал ждать, когда за ним придут его бывшие подчиненные, и застрелился в служебном кабинете.

Белкиной так и не пришлось воспользоваться правом первой озвучить в эфире информацию об освобождении президента, поскольку официально никакого похищения и не было. Единственной наградой ей стал вечер в подмосковной резиденции главы государства, на который она была приглашена вместе с Климом и другими участниками освобождения. Но этот закрытый прием не освещался в прессе.

* * *

Зыбкий утренний туман размывал линии, словно на рисунке, сделанном акварелью. Медленно проступали цвета и силуэты: буро-зеленая камышовая кромка у берега Ладожского озера, черно-графитовые ветви деревьев и тусклый дюраль моторки, покачивавшейся на волнах.

В моторке сидели двое. Бондарев в серой брезентовой штормовке то и дело забрасывал спиннинг, направляя блесну в сторону камышовых зарослей. Субтильного вида старичок сжимал в руках дорогую графитовую удочку.

— Василий Прокофьевич, ну как вам новая снасть? — осведомился Клим.

Если бы он подарил новую удочку сам, то не обмолвился бы сейчас и словом, но Бондарев привез старику подарок от президента и должен был потом что-то сказать своему другу.

— Передай ему, что снасть отличная и я таскаю ей рыбину за рыбиной, — Василий Прокофьевич смотал леску, уложил фирменную снасть в чехол, взял в руки свою старую, видавшие виды бамбуковую удочку. — Стар я на новомодные штучки переучиваться. Этой-то и ловить сподручнее.

— Хозяин — барин.

— А чего это он про меня вдруг вспомнил? — прищурился старик, не отрывая взгляда от поплавка.

— Разговорились мы с ним как-то про голубей. Вот он вас и вспомнил, — скупо ответил Клим.

— А ты тех, что я тебе подарил, хоть смотришь?

— Теперь не только я смотрю.

Поплавок у Василия Прокофьевича дрогнул, и старик не стал больше ни о чем спрашивать.

— А что вы про недавние события думаете? — не удержался Клим.

— События, события, — проворчал старик. — Ничего не думаю. Я теленовости смотреть перестал. С тех пор и давление в норму пришло. Лучшее зрелище, когда поплавок под воду уходит.

Content

Сергей Зверев
Заложник особого ранга

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13