Альберт Поделл

Паспорт человека мира. Путешествие сквозь 196 стран

Around the World in 50 Years:

My Adventure to Every Country on Earth

© 2015 by Albert Podell

© Перевод на русский язык, Тортунова Е., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Моим любимым матери и отцу, да покоятся они с миром и да простят меня за то, что я утверждал, что им не о чем волноваться.

Предисловие

Это лучшая книга про приключения и путешествия, написанная за весь молодой пока век. Это сильная, суровая, глубокая, смешная, беспутная, мудрая, пугающая, легко читающаяся сага о том, как мой лучший попутчик Альберт Поделл преодолел разнообразные препятствия в своем стремлении к мечте – посетить все страны мира.

В книге есть все – приключения, катастрофы, победы, мудрость, интересные факты, удивительные персонажи, точные наблюдения, географические описания, история, география, культура, политика, революция, война, интриги, шпионы, грехи, секс, змеи и акулы – под соусом из легкого, плавного, увлекательного стиля, так что вы чувствуете себя рядом с Алом, который выпутывается из одной переделки и тут же попадает в другую.

Эта удивительная книга берет нас в путешествие по невероятным достижениям человека. Насколько я знаю, нет другой истории, написанной автором, живым или мертвым, который бы достиг такого уровня настойчивости, изобретательности и храбрости на своем пути.

Это не гид, но путешественник может последовать примеру Ала. И это совсем не традиционная книга об исследователях или завоеваниях – Ал не бывал там, где не ступала нога человека, но во всех странах его сердце было храбрым, взгляд – внимательным, а разум – ясным, благодаря чему он и смог сделать такие точные наблюдения и завязать крепкие отношения, – и обо всем этом он рассказал ярким, живым и захватывающим языком.

Для посещения всех стран мира Алу потребовалось 102 разных путешествия, 50 лет и примерно миллион миль. Он рассказывает о самых необычных переделках, суровых войнах, срывах, грабежах, сложных проблемах, склоках, опасностях, окольных путях, недопониманиях, психах и странных работах, которые ему пришлось пережить, чтобы пройти путь по 196 странам. Здесь описаны самые захватывающие путешествия и события и только те страны, которые лежали вдали от накатанной дорожки обычных туристов – например, Науру и Лесото, Бенин и Тувалу, Палау и Восточный Тимор, Саудовская Аравия и Гвинея, Северная Корея и Сомали, Конго, Руанда, Йемен.

Эта книга, полная фактов, позволит вам увидеть жертвенные ритуалы вуду, огромные волны, плотоядных летучих мышей, кубинских агентов контрразведки, гиппопотамов-убийц, гаванских проституток, сплав по реке Замбези, сэндборды в Калахари, прыжки с тарзанкой, странную еду, караваны верблюдов, работорговлю, нежных лемуров, пингвинов, исламских политиков, тонущие народы, армию сопротивления, знакомство с гориллой, охоту с кочевниками и многое, многое, многое другое.

Хотя в основном это книга о приключениях, из нее также можно узнать много нового о современном мире и его опасностях, красотах, войнах, странностях, политике, проблемах и людях.

Ал первым бы признал, что это вовсе не история о выдающемся героизме, хотя бы потому, что множество опасных ситуаций, в которые он попадал, и жутких приключений, которые он пережил, происходили с ним не потому, что он специально старался поставить себя в такое положение, а просто потому, что ему не повезло, или он зря кому-то доверился, или был неосторожен, глуп или непрошибаем, ну или просто так сложилось. Стоит сказать, что это и не книга о чудесах, потому что Ал заплатил большую цену за свои приключения – ранениями, болезнями, расходами и девушками, которые не дождались его из поездок.

Эта книга – о преданности, настойчивости и неукротимой воле человека, который большую часть своей жизни провел, преследуя свою цель на разваливающихся самолетах третьего мира, перегруженных иностранных паромах, сломанных переполненных маршрутках, за рулем которых сидели дети, никогда даже не видевшие водительских прав. Он раскладывал спальник у границ, в кемпингах, на обочинах, в джунглях, на ледниках, на полу аэропортов, в бунгало, в палатках, трейлерах, на деревьях, у знакомых, в машинах, в караванах, пустынях и ночлежках, то замерзая, то потея, страдая днем от москитов Денге, а ночью – от малярийных комаров, таская на себе в некоторых поездках 130 фунтов весу, а в некоторых – выживая в сандалиях и плавках, проехав 203 страны (семь из которых сейчас не существуют), чтобы в итоге получить в анамнезе 196 официально признанных стран.

Это чертовски хорошая книга! Лучшая со времен Марко Поло. Мы узнали, каков мир на самом деле, и начинаем понимать, как он работает. Мы живем, несмотря на миллионы неудач год за годом; и не опуская рук, будучи настойчивыми многие годы подряд, вы сможете достичь невозможной мечты.

Гарольд Стивенс

Бангкок, Таиланд

Октябрь 2014

Гарольд Стивенс – автор 24 книг о путешествиях и приключениях. Совместно с Альбертом Поделлом он был предводителем экспедиции Trans World Record и соавтором книги «Кому нужна дорога?», которая издается во многих странах до сих пор, спустя целых 50 лет. Около 40 страниц этой книги в том или ином виде использованы в главах со второй по пятую и в седьмой главе.

Глава I. Из огня да в полымя

Яуже тогда начал осуществление своего плана по посещению всех стран мира, но попал из огня да в полымя.

Я только что добрался до внутренней части дельты Окаванго в Ботсване – тут одна из самых могучих рек Африки врезается в пески пустыни Калахари. Позади осталась двухчасовая поездка на древнем «Лэндкрузере» и двухчасовой сплав через цветущие лилии и высокий тростник на мокоро, выдолбленном каноэ, похожем по форме (да и шириной тоже) на большой банан. Закончилось это часовой прогулкой по лесу к месту, где, по обещаниям гида, я должен был увидеть большое количество безопасных и очень красивых травоядных животных.

Я стоял на коленях, делая то, что делает каждый подписчик журнала «Аутсайд», когда не купил последнего выпуска, – копается в куче экскрементов животных. Какашка среднего размера с острым кончиком явно принадлежала дикобразу. Большие лепешки полупереваренной травы, ветвей деревьев и пальмовых орехов явно были слоновьими. Черные круглые катышки – антилопа гну. Крохотные шарики – антилопа-прыгун. Фекалии размером с мячик для гольфа с шерстью и косточками мышей принадлежали либо сервалу, либо каракалу, и – черт возьми! – свеженькие блины были очень похожи на дерьмо африканского буйвола, самого злобного и опасного животного в Африке, про которого я думал, что тут он не водится. Но копрологические доказательства были налицо – говно африканского буйвола имеет некоторые отличительные особенности, и, что еще хуже, оно было теплым, почти горячим, примерно получасовой давности.

Я решил скорее убираться оттуда, встал на ноги и… замер. Примерно в 75 метрах от меня в невысокой траве стояли 15 африканских буйволов и злобно смотрели в мою сторону. Учитывая, что агрессию этих животных спровоцировать несложно – они живут под девизом «Лучшая защита – это нападение», атакуют, лишь только завидев предполагаемого противника, и используют длинные рога с удивительной точностью, я, конечно, занервничал. Очень сильно занервничал.

Несколько секунд я размышлял над тем, что бы сделал Индиана Джонс в таком случае. Ответ был очевиден – он бы забрался на дерево. Проблема заключалась в том, что деревья в южной части дельты Окаванго немногочисленны, скромной высоты и отстоят далеко друг от друга. От меня до ближайшего дерева было метров сорок, но и дерево было плохим вариантом, потому что зверюги стали бы бодать его и в итоге свалили бы добычу (то есть меня) на землю. Они печально известны своей настойчивостью. Если уж они решают до тебя добраться, то могут стоять у дерева день и больше, дождавшись, пока ты не свалишься от обезвоживания и недосыпа.

Тогда я подумал: «Что бы сделал Крокодил Данди?» Ответ был очевиден. Я попытался как можно спокойнее, тише и незаметнее отойти подальше от буйволов – к круглой арке, где я бы оказался на подветренной стороне и не очень далеко от своего мокоро.

Через десять минут тихого побега я наткнулся на большой пруд, где с одной стороны плескалась семья гиппопотамов, а с другой – несколько крокодилов. Гиппопотам-самец заметил меня и широко открыл рот. Это было похоже на зевок, но на самом деле это являлось предупреждением, и тут же рядом начали энергично шевелиться крокодилы.

Памятуя о том, что африканский буйвол – самое неприятное животное в Африке, гиппопотамы ежегодно убивают больше людей (включая обычных туристов), чем любой другой зверь на этом континенте, а страшноглазые рептилии агрессивнее американского аллигатора, я попал в переплет.

Несколько секунд я думал: «Что бы в этой ситуации сделал тучный вожатый отряда бойскаутов?» Ответ был очевиден: пообедал бы и пустил все на самотек. Я лег в высокую траву, где буйволы не могли меня учуять, а гиппопотамы и крокодилы – увидеть, благо, что их обоняние гораздо менее острое, и пересмотрел запасы: у меня был сэндвич с ветчиной, сыром и горчицей, жареная куриная ножка, яблоко и чертовски пустой желудок.

Закончив обед, я огляделся: гиппопотамы и крокодилы все еще смотрели туда, где я недавно стоял. Я подумал: «Что бы мой старый попутчик, Гарольд Стивенс, сделал в такой ситуации?» И ответ был ясен: вздремнул бы под полуденным солнцем, под безоблачным зимним небом Ботсваны. Я был вполне уверен, что гиппопотамы не станут преодолевать сотню метров ради того, чтобы меня поймать, крокодилы меня не видят, да и их должны устраивать импалы, куду, личи и гну, пришедшие на водопой, так что человечиной они не прельстятся, а африканские буйволы не нападают на мертвых и, как я оптимистично надеялся, на спящих. Я также вспомнил, что читал когда-то (читал ли?) о том, что буйволам тяжело пользоваться рогами по отношению к добыче, лежащей ничком на земле. Так что, возможно, я мог и поспать.

Я резко очнулся через 30 минут, вспомнив еще один весьма уместный факт о буйволах – если они не могли поднять жертву рогами, они просто затаптывали ее насмерть копытами. Сон как рукой сняло.

Я прополз по достаточно высокой жухлой траве и с облегчением увидел, что гиппопотамы плещутся в пруду, не выказывая ко мне никакого интереса, крокодилы дремлют под солнцем, а буйволы куда-то делись. Наконец я добрался до мокоро, не понеся никаких потерь – только руки пованивали фекалиями.

Конечно, вы меня еще не знаете и скептически относитесь к этой истории или думаете, что я преувеличиваю, но позвольте мне вас уверить – если бы я описывал «настоящие приключения», как я делал, когда работал редактором в журналах Argosy, Blue и в Modern Man, рассказ был бы куда более впечатляющим. Например, таким:

«Африканский буйвол всхрапнул и посмотрел прямо мне в глаза. Я рванулся к одному из немногих деревьев в дельте и забрался на него как раз вовремя, так что острый рог буйвола не дотянулся до моей ноги буквально пары сантиметров. Зверь стал безумно биться о дерево, пока то не упало, сбросив меня в пруд. Вынырнув, я, к своему ужасу, увидел четырех крокодилов, мчащихся прямо на меня. Я поднырнул под самого быстрого и вскарабкался ему на спину, воткнув пальцы ему в глазные впадины и направив к берегу. Самец гиппопотама распахнул пасть, окатив меня зловонным дыханием, – он мог перекусить меня пополам! На берегу меня поджидал львиный прайд, и вот, когда я думал, что судьба моя предрешена, огромный слон спустился на водопой к пруду. Я схватился за его хобот и был спасен».

Позже два ботсванских егеря объяснили мне, что 15 буйволов не так опасны, как один. Дело в том, что африканский буйвол нападает всегда, когда чувствует опасность, а так как в группе товарищей опасность гораздо меньше, они нападают гораздо реже. Егерь уверял, что по-настоящему опасен лишь одинокий самец, который, потеряв ощущение безопасности, будет нападать, чтобы защитить себя.

Конечно, такие слова хороши, но хватило бы всего одного бунтаря в этой компании, чтобы подпортить мне денек. В группе из 15 особей риск встретить такого сумасброда выше, так что я бы предпочел одного буйвола. Или лучше ни одного.

Возможно, сейчас вам интересно: «Что ж такой парень, как ты, делает в таком ужасном месте?»

Давайте я начну с самого начала…

Глава II. Поздний старт

Все началось с книги «На дороге» Джека Керуака. Я заглотил ее за один длинный день в конце зимнего семестра 1959 года в университете Чикаго, когда учился на последнем курсе международных отношений. На следующее утро я выскочил из мрачных готических башен академии и отправился в путь, радостно скача на юго-запад по старой трассе 66, Великой Дороге, через Тованду, Тульсу, Тукумкари, Гэллоп, Кингман, через пустыню Мохаве в город Ангелов, а потом по невероятной прибрежной дороге в Сан-Франциско – не умея утолить жажду странствий.

Через три года, когда мне было уже почти 25, я первый раз выехал за границу, хотя Канаду так можно назвать с натяжкой.

Мои родители путешествовали редко, ни разу не выбравшись из Бруклина дальше Бостона (раз в четыре года мы ездили в гости к родственникам отца), потому что наша семья была бедной – мама секретарь, а папа официант в нескольких кошерных магазинах на грани банкротства, в которых он никогда не зарабатывал больше 70 долларов в неделю, и потому, что родители не находили никакой радости в путешествиях. В юности они оба преодолели долгий путь на поезде из деревень, опустошенных погромами и нищетой, расположенных в Белоруссии, до бурлящих городов Западной Европы. 12 дней они плыли в тесных купе грязных переполненных кораблей на остров Эллис – через шторма и ветра. Для них этого путешествия хватило на всю жизнь. Все, чего после этого хотел мой отец, – «крепкой крыши над головой, много еды на столе и теплой кровати с твоей мамой под боком». Их нежелание ездить подстегивало меня еще сильнее.

Я был в Форт Драм, около Уотертауна в Нью-Йорке. В то время я служил сержантом в резерве сухопутных войск на летней стажировке. Под моим началом находилась группа, которую я учил работать с ядерной пушкой, огромной машиной, способной выстреливать ядерный снаряд примерно на 35 километров (как раз столько оттуда до канадской границы, не то чтобы я на что-то намекаю). В конце двух недель упражнений с пушкой (но без ядерных снарядов) шестеро из нас кое-как утрамбовались в старую машину капрала и направились через реку Святого Лаврентия к ближайшему большому городу. Это была Оттава, столица Канады, – аккуратный, чистый правительственный город.

Канада показалась мне похожей на США, но чуть чище и тише, со светлым небом и зеленой травой, и населенная только белыми людьми, которые ходили и говорили медленнее, были дружелюбнее и вежливее, чем ньюйоркцы, среди которых я вырос. Проблема была в том, что они были совершенно неспособны вдохновить на дальнейшее движение тех людей, которые только пробовали путешествия за границу.

Следующую попытку я предпринял через год, когда работал редактором в Argosy. Кинопродюсер заманил меня в Мадрид, за пределами которого он воздвиг точную гипсокартонную копию Древнего Рима в полный рост, чтобы снять «Падение Римской империи».

Бесплатная недельная поездка в Мадрид могла разжечь аппетит к путешествиям у кого угодно, но на меня больше всего повлиял один день пересадки в Париже с самолета на самолет – первый из десятков последующих дней. Я бросил сумку в недорогом пансионе на бульваре де ла Тур-Мобур, но в кровать так и не лег – все следующие 22 часа я пешком бродил по Городу Света – Лувр, Эйфелева башня, Дом Инвалидов, Тюильри, площадь Согласия, Пантеон, Люксембургский сад, Рив-Гош, Рив-Друа, банк American Express (снять денег), Монпарнас, Сорбонна, Нотр-Дам, вечер с художниками на Монмартре, ночь с дамами на Пляс-Пигаль в Фоли-Бержер и невероятная утренняя заря над сияющим городом с вершины холма у базилики Сакре-Кер.

Оттава была моим первым, смущенным, робким поцелуем, Мадрид был настойчивее, а вот Париж стал настоящей любовью. Я подсел на путешествия и жаждал настоящих приключений.

Если смотреть на ситуацию прагматично, то на тот момент у меня была великолепная работа, отличное здоровье, квартира на модной 55-й улице, я встречался с самыми сексуальными моделями и актрисами в городе (наследие тех времен, когда я был редактором Playboy), у меня было достаточно накоплений, чтобы вложиться в портфель ценных бумаг, и еще около сотни причин никуда не ездить. Но я уже четыре года служил редактором в Argosy и хотел прекратить постоянно находиться вне центра событий. Я посылал писателей и фотографов в разные поездки, экспедиции и походы – на собачьих упряжках по Гренландии, на Кокосовые острова и на Бора-Бора, на поиски золота инков в Перу, за пиратскими сокровищами на Карибы, на велосипеде от Каира до Кейптауна, даже дал первое задание молодому и немного безумному Хантеру Томпсону – и очень хотел сам поучаствовать в таком приключении.

В декабре 1964-го я связался с Гарольдом Стивенсом, приключенческим писателем и бывшим моряком, чтобы попробовать побить рекорд по самому длинному прямому путешествию вокруг света по земле. Мы хотели достичь этого с помощью переезда из Парижа в Пекин (который вскоре рассек «железный занавес»), а потом двинуться на юг по пустыням Северной Африки, через Средний Восток, по пути Марко Поло через Центральную Азию, через Индию и Юго-Восточную Азию в Сингапур, потом через Индонезию и Австралию, через Панаму – и вернуться в Нью-Йорк.

До нас проводилось четыре кругосветных автоэкспедиции, но все они были короче. Великая Гонка 1908-го пролегла от Нью-Йорка на Аляску, во Владивосток, в Москву, затем через Европу в Париж. Экспедиция Уандервелл 1919–1925 годов тоже славно поплутала по карте, но основной путь на Ford T лежал из Испании через Италию, Грецию, Турцию в Индию, Японию и Сан-Франциско. Экспедиция Оксфорда и Кембриджа 1955 года на Дальний Восток прошла на «Лэндровере» первой серии от Лондона в Сингапур через Австрию, Югославию и Турцию, но планету целиком не обогнула. Одиночная поездка Питера Таундсена в 1956 году была описана в книге «Мир, мой друг». Он проехал на «Лэндровере» все по тому же пути, но дошел до конца, в том числе и потому, что так он пытался оправиться после того, как британская королевская семья помешала его роману с принцессой Маргарет Роуз и отказалась дать разрешение на свадьбу, поскольку он был разведен – до истории с Ди, Чарльзом и Камиллой это было не принято.

Все эти экспедиции, за вычетом разворотов, возвращений, катаний по городам, покрывали от 16 000 до 18 000 миль. Из-за того, что мы подъедем ближе к экватору, то есть к самой длинной огибающей Землю дуге, и проедем по Индонезии, Австралии и далее от Панамы, мы сможем проехать на 6000 миль больше, таким образом поставив несомненный рекорд по самому длинному широтному кругосветному путешествию. Я оптимистически назвал нашу экспедицию «Всемирной рекордной экспедицией».

Я не был богат, как и Стив (только его мама могла называть его Гарольдом), так что нам нужны были спонсоры, которые бы купили нам оборудование и дали бы наличных на восьмимесячную поездку. В течение шести недель обзвона клиентов времен моей работы редактором мы получили 30 хороших спонсоров, включая Toyota, Dow, Du-Pont, Union Carbide, Firestone Tire, American Cyanamid, Thermos, Hat Corporation, обувь Thom McAn, Sea & Ski, институт Bourbon, SC Johnson и Manischewitz. Все они хотели, чтобы мы сфотографировали, как делимся их мацой с арабскими погонщиками верблюдов на фоне пирамиды Хеопса в Египте.

У нас появились спонсоры для почти всего, что нам было нужно, с некоторыми исключениями. Я не мог найти компанию, которая предоставит нам бензин, потому что ни у одной компании не было заправок по всему маршруту. Также нам отказала компания – производитель туалетной бумаги, потому что я не смог найти приемлемого способа фотографировать их продукцию во время использования в разных экзотических местах.

Несколько корпораций, не сделавшись официальными спонсорами, тем не менее выслали нам свои продукты: Upjohn, понимая, что мы не сможем хорошо питаться, прислали нам три тысячи витаминок, Johnson & Johnson прислали набор первой помощи и лекарства, которые помогают при укусе змеи, выразив пожелание, что нам не придется использовать ни тот, ни другой, Allied Chemical выразили как надежду, так и пессимистические настроения, обеспечив нас набором надувных фиксаторов сломанных костей, а Travelers Insurance, испугавшись гарантии освобождения от ответственности, прислали нам шесть красных зонтов (полезная штука, а?).

В итоге у нас было все оборудование, деньги и мы были готовы отправляться.

24 марта 1965 года мы смотрели с палубы Queen Elizabeth на то, как наш «Лэндкрузер» и полтонны продуктов и снаряжения поднимают на борт на пути во Францию. Передо мной лежали 26 стран и целый мир приключений.

Глава III. Страна тысячи ужасов

В Шербурге мы сгрузили свою машину и встретились с тремя мужчинами, которые присоединились к нашей экспедиции: с Вилли Мелтером, фотографом из Швейцарии, Вудро Кеком, газетным журналистом со Среднего Запада, и Ману Боларом, испанским журналистом. К сожалению, никто из них не дошел с нами до самого конца: Ману и Вудро сошли с дистанции из-за задержек в экспедиции и болезней, а Вилли схватили и убили вьетконговцы[1] в Камбодже. Но в самом начале, во Франции, Андорре, Испании и Марокко, наш путь был в целом светел – и омрачен лишь несколькими серьезными проблемами.

Мы застряли в апрельском снегопаде в Пиренеях в Андорре и случайно разбили экстренную стоянку над тайником контрабандистов. Мы задержались на несколько недель, ожидая припасов, заблудившихся в аэропортах в Кадисе, у нас оторвались колеса трейлера на одной из не очень хороших проселочных дорог Испании, и еще на два дня мы застряли из-за того, что испанцы бастовали против 250-летней блокады Гибралтара британцами. Но по сравнению с тем, что нам предстояло, это были лишь мелкие неудобства.

Из хорошего – в Южной Испании мы подобрали старый джип Стива и маленький трейлер, в котором везли продукты и троих миленьких, смелых, отдыхающих медсестер из Новой Зеландии – Лиз, Барбару и Миру, которые решили сопроводить нас до Северной Африки.

Марокко мы пересекли без происшествий и въехали в Алжир, опоздав лишь на ночь. Там, на первом же свободном пятачке, мы решили разбить лагерь. Приграничная зона была полна вооруженных солдат, бетонных препятствий для танков и колючей проволоки, но буквально в нескольких метрах мы нашли пустое поле и растянули тент и палатку примерно в 40 ярдах от дороги. Через несколько минут мы уже спали.

– Attention! Attention! – кричал кто-то по-французски через мегафон. Было совсем рано, и я с трудом мог продрать глаза.

– Arrêtez! Arrêtez!! – это кричал офицер алжирской армии, стоявший чуть выше по дороге.

Вилли побледнел:

– Он говорит, мы не должны двигаться. Мы в центре минного поля!

– Минного поля? Я надеялся, что от них уже избавились, – ответил я.

– Избавились от чего? – спросил Вудро, который только что проснулся.

– От мин. Я редактировал статью о минах в Argosy. По всему Алжиру заложено около семи миллионов мин – в основном это делали мятежники, чтобы подорвать французские войска и их оружие во время алжирской войны за независимость. После войны уже невозможно было вспомнить, куда делись мины. Около половины смогли вырыть, но примерно три миллиона осталось, и несколько из этих трех миллионов явно где-то рядом с нами.

– Ну и что нам делать? – спросил Стив у Вилли, который стал нашим переводчиком.

После очень громкого диалога Вилли сказал:

– Он говорит, нам надо тут остаться. У него нет миноискателя. Примерно через четыре-пять дней один из саперов должен вернуться сюда. Еще он говорит, что мы отбитые тупицы, которые даже не могут прочитать предупреждения.

Ниже по дороге стоял знак с черепом и костями, подмигивая нам под утренним солнцем.

На четыре дня мы не могли задержаться, да и к тому же нас было восемь – мы ели, спали, ходили и всячески отвечали на зов природы в не очень безопасном месте.

Самый безопасный путь был тот, которым мы сюда приехали, но на твердой земле не осталось следов наших шин. Стив попробовал тактику, которой мы научились у моряков. Он взял одну из наших стрел (которую тоже предоставил спонсор), привязал к ней длинную леску, привязал леску к веревке, а веревку прикрепил к лебедке на нашей машине. Затем достал один из луков (тот же спонсор) и выстрелил в сторону дороги, где офицер в итоге поймал стрелу, леску, веревку и, наконец, лебедку, с которой можно было работать.

Следуя громогласным инструкциям Стива, офицер нашел достаточно большой камень, около 20 килограммов весом. С помощью нескольких кочевников, которые остановились посмотреть на то, как взорвутся чужеземцы, он подкатил булыжник к дороге и обвязал вокруг него лебедку.

Когда Стив завел двигатель и лебедка начала подтягивать камень, мы все спрятались за трейлером, а сам Стив остался в машине, держа ногу на педали – почти как минный тральщик. Булыжник полз по земле с трудом, оставляя борозду – и уж точно бы обезвредил любую мину. С громким щелчком камень ударился о бампер. Путь был свободен.

Но был ли? Булыжник проделал борозду, достаточно широкую для пешехода, но недостаточно широкую для машины и трейлера. Мы один за другим прошли по борозде, я шел последним. Когда мы дошли до дороги, я обвязал веревку вокруг еще одного камня, и Стив потащил его на лебедке параллельно первой борозде.

Примерно на половине пути под камнем взорвалась мина. Мир перевернулся. Я оглох от грохота. Камни и грязь взметнулись к небу и осели на наших машинах. Но больше никаких последствий не было – мы были живы, машины не повреждены, и группа вернулась на дорогу.

Два дня спустя я ехал впереди на «Тойоте», а Стив ехал за мной на джипе, и тут нас обогнал голубой «Ситроен», на скорости примерно 130 километров в час по узкой дороге. Он успел вписаться прямо передо мной, избежав столкновения со встречной машиной. На выезде из деревни сумасшедший водитель просвистел мимо меня и без предупреждения свернул прямо перед моим бампером. Я резко вывернул руль влево и ударил по тормозам, и в итоге «Тойота» с трейлером остановились буквально в сантиметрах от чокнутого «Ситроена».

Мы вылезли из машин и стали орать на водителя «Ситроена», который отвечал нам французскими проклятиями. Ману, который обычно был достаточно флегматичен, выступил с заявлением, увенчавшимся обещанием оторвать руки водителю, на что водитель «Ситроена» ответил: «Держись от меня подальше!»

Жители деревни рванули к дороге, их было около сорока. Думаю, всем им было очевидно (по положению машин), что виноват «Ситроен». Тем не менее все они приняли его сторону, словно бы боялись других вариантов.

Из дома, во двор которого заворачивал «Ситроен», выбежала женщина со шваброй. Она кричала на французском:

– Убирайтесь! Убирайтесь, иностранцы! Чертовы иностранцы! Всегда от вас одни проблемы. Оставьте моего мужа в покое!

Но я не хотел отступать:

– Покажите мне ваши права.

Владелец «Ситроена» раскрыл рот от удивления, но не пошевелился.

– Я сказал – покажите мне права! – закричал я, подходя к нему.

– Вот, вот они! – ответил он на французском, помахивая карточкой, которую он достал из кармана.

– Это не права, и вы это знаете! – закричал я в ответ, увидев, что на карте написано «Министерство общественных работ». – Там сказано, что вы либо копаете канализацию, либо дерьмо вывозите. Вам такая карточка подходит, но я хочу ваши права увидеть. И сделать так, чтобы вы больше за руль не сели никогда. – Я подошел к машине и записал номер.

Это сработало! Владелец «Ситроена» впал в ярость. Он побежал ко мне. Я толкнул и отпрянул от него. Вилли пнул его по ноге. Толпа начала двигаться. Стив вмешался, чтобы остановить драку. Мы не могли понять, почему же водитель «Ситроена» не хочет просто вежливо извиниться и избавиться от нас, но сейчас он был явно не в настроении просить прощения, а мы не могли противостоять всей деревне.

Два офицера в форме вмешались в нашу потасовку. Они были немного растеряны, но склонялись к тому, что прав «Ситроен». Один из них говорил на английском, и ситуация стала проясняться – водитель «Ситроена» был большой шишкой – полицейским комиссаром всего округа (карта, которую он мне показывал, разрешала ему не копать канализацию, а арестовывать людей – такую работу он получил, будучи свирепым предводителем партизан в войне против французских колониалистов). Он был совершенно отчаянным начальником, и его небезопасное вождение обычно игнорировали из-за уважения к его должности. Мы же вызвали некий диссонанс, указав ему на ошибку. Единственный способ восстановить его статус и уважение всей деревни заключался в признании нашей вины и извинениях.

Что мы и сделали.

Во дворе комиссара полиции разожгли костер, на котором женщины грели суп и мясо. Комиссар пожертвовал пять галлонов вина. Мы все стали друзьями, и комиссар был счастлив – он показал нам открытку с Манхэттеном, которую ему прислал его племянник, и спросил нас, бывали ли мы там хоть раз. Он рассказал, что во время революции подорвал поезд и убил как минимум пятнадцать французских поселенцев. Он вытащил ружье и трижды выстрелил в ночь для подтверждения своих слов. Он пил, пока вино не полилось у него по груди. Он бегал за Барбарой вокруг костра, тщетно пытаясь ущипнуть ее за зад, а мы пытались понять, как угомонить товарища, не обидев его. Он пел французские песни и сотрясался от хохота.

Затем ситуация внезапно изменилась – он попросил нас о том, на что мы согласиться не могли.

– Я бы хотел, – сказал он, – купить у вас эту девушку. – Он показал на Барбару – фигуристую сияющую блондинку.

Я в принципе не мог его винить, но нам нужно было выбраться оттуда, не разозлив комиссара – потому что человек, убивший пятнадцать французов, вряд ли стал бы дважды думать о том, убивать нас или нет, если бы вдруг решил, что американцы его оскорбляют.

– Сколько вы за нее заплатите? – спросил я, изображая араба, предлагающего жену.

– А сколько бы вы хотели? – ответил он, тоже следуя традиции, и я почувствовал, что с ним придется знатно поторговаться. И еще я почувствовал, что сиять Барбара перестала.

Я спросил его, что он считает хорошей ценой, и он предложил полторы тысячи долларов – золотом или наличными.

– Что ж, неплохое начало, – ответил я, – но только для средней женщины. Для нее этого недостаточно. Барбара исключительна. – Исключительно бледна, как мне показалось.

– Сколько вы хотите?

– Ну что ж, мы не сможем расстаться с ней дешевле, чем за три тысячи долларов. Она необычная! Гладкие волосы, приятная фигура и…

– И много мяса, – хмыкнул комиссар, – хорошо, я дам вам две тысячи. Это слишком много для женщины, но раз уж вы мои хорошие друзья, я согласен.

– Извините, но меньше трех тысяч мы принять не можем, даже от хорошего друга. Мы не согласились даже на 2700 в Марракеше от брата султана. Часть денег мы должны отправить ее матери.

– Вы ничего не понимаете в удачных сделках, месье.

– Три тысячи долларов – это настоящая цена за такую красотку, как Барбара.

– Ваше дело. Хорошо. Беру.

Мы были в ужасе! Мой план провалился. Я не мог даже представить, чтобы кто-то заплатил три тысячи долларов за женщину в наше время, но вот он стоял передо мной. Барбара уже была готова потерять сознание, но тут я продолжил:

– Забыл кое-что упомянуть, милый друг. Знаете, мы планировали продать всех трех женщин одному человеку. Они идут только группой. И потому, что вы – наш друг, мы предлагаем вам отличную сделку – по 2000 долларов за двух оставшихся. Семь тысяч долларов за троих.

– Остальных двух не хочу. Они тощие. Смотри, – сказал он, ущипнув Лиз. Та взвизгнула. – Мяса нет, сплошные кости. Как больной верблюд. За нее от погонщиков и двух сотен не получишь. Я хочу только большую.

– Знаете, мы должны продать их вместе. Та, которая вам понравилась, – настоящая находка. У вас прекрасный вкус. Вы можете понять, почему мы хотим продать их втроем – иначе этих двоих никто не купит. Давайте, специально для вас – всего 7000 за троих.

Мы задержали дыхание, пока он обдумывал сделку.

– Нет, – сказал он наконец, – не пойдет.

Мы выдохнули и двинулись в Алжир. Новозеландки сидели в машине и во все горло пели «Марш победы батальона маори»[2].

Алжир гудел и приятного впечатления не производил вовсе. Из-за президента Бена Беллы[3] он стал центром антиамериканской пропаганды и политики. Мы слышали, как по радио американцев называют «империалистами, эксплуататорами, фашистами и колониалистами». Бен Белла открыл Алжир для международных революционных групп. Улицы его были полны повстанцами из освободительного фронта Мозамбика и Народного движения за освобождение Анголы. Весь город пестрел знаками и рекламами, прославляющими самопожертвование, возвышающими социализм, приветствующими СССР, восхваляющими КНДР и проклинающими Америку.

За флагами и слоганами можно было разглядеть беспорядки и недовольство. Высокие цены, низкие доходы, полупустые животы и разочарование – вот что было главным. Как и ружья, как и колючая проволока. Дворец Бена Беллы был окружен бетонными ловушками для танков и стенами, которые охраняли полсотни солдат, вооруженных русскими автоматами.

В путеводителях мы искали какие-нибудь места, где можно разбить лагерь, но и эти места пали жертвами войны за независимость, которая оставила после себя на побережье Алжира колючую проволоку, минные поля и сторожевые башни. Чтобы найти чистый пляж, нам пришлось проехать пятнадцать миль, где мы разбили лагерь и ринулись к Средиземному морю – смыть пот и песок после недели поездки.

Стив прыгнул первым – и остановил нас воплем. Вода кишела пиявками – извивающимися, скользкими, размером с мою ногу – тысячи голодных черных кровососов. Мы немедленно выбежали, но Стив забежал слишком далеко. Когда он выбрался на берег, две пиявки размером с хот-дог уже присосались к его ноге, а одна, размером с сосиску, сосала кровь из его спины. Я оторвал их и промыл раны. В лагерь мы вернулись в подавленном настроении.

Позднее мы сидели в нашем лагере уныния и готовились к долгому перегону в Каир. Стив изучал карты, я выбирал фотографии для спонсоров, а медсестры собирали рюкзаки. В нескольких километрах от нас в спокойном воздухе сияли огни Алжира, но вне города царила абсолютная темнота, которую нарушали только наши шипящие газовые фонари.

Вдруг Вудро вскочил, крича и держась за шею. Кто-то его укусил, и так сильно, что из ранки текла кровь. Но кто? Что за создание может незаметно вцепиться в шею на южноафриканском пляже?

Когда я перевязывал Вудро, в нескольких метрах я услышал слабый звук, похожий на шипение гремучей змеи, но пониже тоном. Я повернулся к источнику звука и увидел размытое черное пятно, прыгнувшее в мою сторону. Оно погасило газовый фонарь и исчезло. Стало жутковато. Позже в этом сумасшедшем путешествии мы видели и слоновий гон, и тарантулов в наших штанах, но сейчас мы не знали, что за демон напал на нас, а ведь нет ничего страшнее неизвестности.

Мы ждали, потея от напряжения: две минуты, пять, десять. И снова черное пятно прыгнуло. Оно задело Стива за грудь, он сбил его на песок и придавил ногой. Пожалуй, это было самое безобразное создание из всех тварей божьих. Оно было примерно сантиметров десять в длину, темно-коричневое, с большими передними клешнями и маленькими лапками по бокам. Оно было, в общем, похоже на краба, но волосатое, как паук, с крыльями, которые поднимали его на пару метров вверх и позволяли прыгать метров на пять в длину. Это был крепкий орешек: Стиву пришлось раз десять шмякнуть его лопатой, пока создание не подохло.

Лучи фонарей высветили множество этих тварей, ползущих к нам, но мы заметили это лишь после того, как одна из них прихватила мою руку. Их привлекал свет, так что мы затушили фонари и сидели в темноте, пока не провалились в тяжелую дремоту, полную минных полей, пиявок и летающих монстров.

Утром лучше не стало – пришли толпы немытых невоспитанных детей. Они хотели посмотреть на иностранцев, живущих на пляже, и, если получится, что-нибудь у них украсть. Хорошо, что к моменту, когда мы решили провести инвентаризацию автомобилей и трейлера с оборудованием вечером, пропали только открывашка и пачка бумажных платков.

Пропали и медсестры, хоть и не из-за воришек: им нужно было возвращаться в больницу в Лондоне. Грустно было смотреть, как пароход увозит их в Марсель. Наша поездка мало была похожа на романтическую прогулку, но новозеландки с честью выдержали испытание. Остальные жаловались на солнце, песок, жуков, еду и летающих крабов, а вот Барбара, Мира и Лиз не теряли духа, чувства юмора, веры в родину и в свое призвание.

Ночью нас посетил незваный гость – он разрезал брезент на маленьком трейлере и украл чемодан с зимней одеждой, оборудованием для скалолазания и фотоаппаратурой. Мы заявили о краже в полицию, та обратилась в армию, которую, однако, воры заинтересовали меньше, чем информация о том, что какие-то иностранцы сидят на пляже с веревками, кошками и телеобъективами. Нас отпустили только через несколько часов допросов.

Учитывая агрессивных животных, воров и не очень дружелюбную атмосферу, мы не особо хотели оставаться в Алжире, но нам пришлось – трещины в трейлере требовалось залатать, а сломанный генератор джипа – пересобрать. Мы с трудом нашли человека, достаточно компетентного для такой работы, потому что почти все хорошие автомеханики либо улетели во Францию, либо погибли на войне среди прочих 130 000 погибших и миллиона иммигрировавших. После нескольких часов поисков мы нашли сварочную мастерскую для трейлера и техника, который заново пересобрал генератор, предупредив нас, что революция близка.

Хотя мы сомневались в том, что воры могут вернуться, все же это было вполне возможно. Так что, чтобы нас не застигли врасплох, мы воткнули ветки вокруг машины и трейлера, пропустили через них кусок веревки, опустив его концы в банку, наполовину заполненную камнями. Банка балансировала на ветке в яме под трейлером, за которым мы со Стивом раскатали спальники. Если бы кто-то подошел к оборудованию, он бы задел веревку и банка бы затряслась, грохоча, и мы бы проснулись. Теоретически.

Под трейлером было черно и тесно, я был уверен, что кусачие монстры нас найдут, но все-таки заснул. Через несколько часов раздался какой-то звук, но это была не банка – кто-то открывал окна в «Лэндкрузере». Стив проснулся – и передал мне наш револьвер. Мы выскользнули из-под трейлера и замерли.

Стив включил большой фонарь. Луч выхватил из темноты троих мужчин, несущих наше оборудование. Я закричал, чтобы они положили все обратно.

Один из них так и сделал, но потом они все втроем убежали во тьму. Мы бросились вдогонку. Я крикнул, чтобы они остановились, иначе я начну стрелять. Они бежали. Я дважды выстрелил в воздух, но они не останавливались. Я выстрелил в них, пытаясь попасть по ногам, но в безлунную ночь прицелиться сложно. После третьего выстрела я услышал стон, мне показалось, что кто-то упал. Мы кинулись туда и рядом с летающим крабом нашли панаму Стива, наш бинокль и часть нашей одежды. Свет фонарика попал на три цепочки следов, уходящих к пляжу, – человека посередине явно тащили на себе – там и тут попадались пятна, похожие на кровь.

Я убил кого-то? Или просто ранил? Сильно ли? Вернется ли он со своей бандой, чтобы нам отомстить? Если он умер, сообщат ли его родственники и друзья в полицию?

Мы сами пойти в полицию не могли – они уже косились на нас подозрительно и вряд ли хорошо отнесутся к американцу, подстрелившему алжирца по какому бы то ни было поводу. Более того, на границе мы утверждали, что у нас не было огнестрельного оружия, потому что, если бы мы сообщили о пистолете, его бы конфисковали. Одного только владения незадекларированным оружием было достаточно, чтобы попасть в тюрьму, а это было последним местом, где нам бы хотелось оказаться, учитывая революционные настроения в стране. Мы решили прояснить все и сразу.

Если вор умер или заявил в полицию, полицейские должны были искать нас на восточном прибрежном шоссе в Тунис – самом известном пути из страны. На нем, по нашей информации, стояли алжирские войска – все из-за споров Бена Беллы с тунисскими соседями. Мы решили поехать на юг, в Сахару, где – мы были уверены – никто бы нас искать не стал. Но мы были не очень уверены в том, как же проехать через эту невероятную пустыню.

Когда мы, за день до этого, спрашивали на заправках о маршрутах через Сахару, никто не знал, в каком состоянии дороги и вообще – есть ли они там. Наша карта показывала только маленькие тропинки без покрытия, темно-серые линии, обозначенные словом «УЖАСНО», и лишь одна из них вела в Тунис. Она была помечена как дорога, которую часто перекрывает песчаными бурями, что означало, что нам придется ехать около 800 миль по пустыням и горам, пытаясь найти дорогу времен Второй мировой. Через Северный Алжир. К этому моменту у нас уже кончится бензин, но зато может начаться революция.

Все же мы собрали лагерь и двинулись в путь до рассвета. Восход застал нас в Атласских горах (естественный барьер, защищающий средиземноморскую часть Северной Африки от нашествия песчаного моря). Мы направлялись на юг, к Сахаре, которую арабы называют «страной тысячи ужасов», к самой большой и жаркой пустыне в мире – 9,4 миллиона квадратных километров, больше площади США, – растянувшейся от Красного моря до Атлантического океана.

Благодаря Голливуду я думал, что Сахара – это бесконечные, бессмысленные песчаные дюны, невыносимая жара днем и леденящий холод ночью, никакой воды, кроме нескольких оазисов – я представлял их как прекрасные голубые озера, окруженные восхитительными садами, в центре вечной пустыни, где жизнь не менялась и не поменяется. Спустя два дня после нашей первой встречи с пустыней стало понятно, что единственное, как можно было ее описать, – безмерная.

Движущиеся дюны, которые показывают в кино, составляют всего 15 % пустыни и находятся в двух-трех местах. Основная часть пустыни, то, что мы видели, – это гравий, песок, немного пожухлой травы. Помимо этого, в некоторых местах есть большие горы, высокие плато, вулканические образования, высохшие речные русла, темные долины, иссохшие соляные озера, холмы, сформировавшиеся под влиянием ветра, и просторные степи. В целом нельзя сказать, что Сахара бесполезна – нефть, газ, уголь, железо, медь, золото, олово, вольфрам, марганец добывают именно здесь.

Дневная жара не показалась нам невыносимой. Хотя температура поднималась выше 35 градусов еще до полудня и потом продолжала расти, жара не была безумной, потому что воздух был влажным и все время двигался, из-за этого пот мгновенно высыхал, так что нам было прохладно. Нам понадобились соляные таблетки и постоянный доступ к питьевой воде, но, когда мы привыкли к такому режиму, Сахара перестала казаться ужасной. Как только солнце садилось, пустыня мгновенно остывала. Песок почти сразу же терял весь жар из-за отсутствия облаков и потому, что вокруг не было воды, которая бы смягчила температурные изменения, но ниже 7 градусов температура никогда не падала.

Мы узнали также, что в Сахаре на самом деле достаточно воды, если знать, где искать, и что тут даже выпадают осадки – немного, четыре дюйма. Этого недостаточно, чтобы что-то выращивать, но хватает, чтобы позволить спящим зернам вырваться наружу, расцветив пустыню зелеными листьями и даже иногда цветами. В Сахаре нет озер и рек – горячий сухой воздух выпаривает воду с поверхности на глубину четыре метра в год.

Но под песками находится другой мир. Подземное королевство, которое подкармливают воды с Атласских гор, получает достаточно воды на протяжении многих веков, хоть и нельзя сказать, что этой воды много. Некоторые водоносные пласты, например родники и прудики, поднимаются вверх, создавая оазисы, но большинство вод лежали на глубине, неизвестные и не использованные примерно до 1950 года, когда геологи нашли их и подняли. Вдоль нашей дороги на юг вода залегала так близко к поверхности, что мы даже видели колодцы, где вода была всего на глубине 50 футов. Колодцы казались открытыми для любого жаждущего путешественника – рядом всегда стояло ведро или корзина из козьей шкуры, и не было ни заборов, ни запрещающих знаков.

Все мы пили очень много, примерно литр в час на человека и еще бутылку на 7,5 литра, которая принадлежала всем. Поэтому мы решили останавливаться каждые тридцать миль, чтобы пополнить запасы, так вот – колодец всегда был где-то поблизости. Дальше на юг их становилось все меньше, и они были глубже, но нам воды хватало.

Еще сильнее мои восторженные представления о Сахаре изменили оазисы. Как я уже говорил, я представлял их красивыми озерцами, окруженными роскошными садами. Издалека это казалось правдой. Сквозь чистый пустынный воздух мы видели изумрудные верхушки пальм. Но чем ближе мы подходили, тем лучше понимали, что это мираж. Мало что было зеленым на уровне глаз, не поднимая головы, можно было увидеть коричневые стволы деревьев, красно-коричневую почву и камни и страшные дома с колючей проволокой вокруг садов.

В оазисе вода стоила дорого и строго охранялась. Она била из источников, огороженных заборами, бежала по грязным арыкам вдоль улиц, попадала на маленькие частные наделы земли, заваленные камнями и гниющими досками и защищенные ржавеющей проволокой. Дома были сделаны из желтоватой глины или иссохшей грязи, некоторые слегка покрыты побелкой. Все было одето в коричневый плащ пыли и песка пустыни и неугомонного ветра.

Бледность пейзажа несколько разбавляли сады, то есть пучки травы или овощи. Сами садики были очень маленькими из-за того, что их поколениями передавали по наследству и все время делили между братьями и братьями и братьями братьев, и в итоге получились кусочки земли величиной метр на полтора. Самый большой участок был в лучшем случае 5,5 квадратного метра.

Очень многие молодые поселенцы отказывались принять этот стиль жизни в качестве воли Аллаха. Поговорив с европейцами, которые были тут проездом, услышав о современных чудесах науки и индустрии, понимая, что на попутном грузовике можно выбраться из пустыни за несколько дней, сотни молодых ребят направлялись к прибрежным городам в поисках лучшей жизни, а старики оставались одни – поддерживать умирающие сады и разваливающиеся дома.

Кочевники, которые веками сохраняли традиционный уклад жизни, тоже проходили через разного рода изменения, и их культура грозила остаться в прошлом – в середине века появились грузовики, значимость караванов резко упала, чему поспособствовало истощение золотых запасов пустыни, обнаружение дешевой соли в Европе и упадок спроса на страусиные перья. Добавили проблем и французские колонизаторы – они отменили доходную работорговлю и, соответственно, феодальные налоги, которые жители оазисов платили кочевникам. Тогда кочевники переключились на скотоводство в качестве источника дохода, но уменьшение важности караванов сильно подкосило рынок верблюдов, а засухи уменьшили овечьи стада.

Большие кочевые племена стали распадаться. Многие из них оставляли старые традиции, селились в оазисах, покупали пальмы и зерна, вливались в ранее презираемый стиль жизни, становились скорее крестьянами, чем гордыми путешественниками. Им пришлось присоединиться к революции, которая надвигалась на Сахару. Сама Сахара, в свою очередь, скоро будет пересечена дорогами, усеяна нефтяными вышками, перекопана трубопроводами, усыпана взлетными полосами, разрыта шахтами и высосана водными насосами. В последующие десятилетия в Сахаре произойдут ужасные, не всегда желательные изменения, и я рад тому, что видел Великую Пустыню непобежденной.

Мы ехали еще четыре дня и достигли самой восточной провинции Тебесса. Мы уже достаточно глубоко забрались на юг, Тунис был недалеко, и мы надеялись, что проедем, хотя у нас не было нормальных карт. Те карты, которые выдавали в официальных туристических пунктах, часто были неверными – красные и синие линии дорог были скорее украшением, чем отображением реальности. На месте верблюжьей тропы на карте могли, например, изобразить широченное шоссе.

Местные о состоянии дорог не могли рассказать ничего в силу того, что жители не уезжали дальше, чем за 80 километров от дома. Некоторые были настроены фаталистично и считали, что эта дорога кончается сразу за их оазисом и что без верблюда мы дальше не уедем. Другие хотели помочь и порадовать и советовали ехать в том же направлении, что и раньше, чтобы мы не подумали, что они считают, что мы вообще зря куда-то едем. Чаще всего люди просто не понимали ни слова из того, что мы спрашивали.

В Эль-Уэде мы повернули на северо-восток. Эль-Уэд – самый восточный из алжирских городов-оазисов, расположенный среди постоянно переливающихся дюн высотой в 120 метров. Они были так же живописны, как и их киноверсия, и я с замиранием сердца ждал появления воина в тюрбане и белом халате, с ятаганом, на арабском жеребце, скачущем по золотому песку. Но единственными воинами, нападавшими на нас, были прожорливые мухи.

В качестве символа уважения Великой Пустыни в последние дни ее безупречной славы мы остановили автомобили и вместе с Ману и Стивом побежали на вершину золотых холмов, спотыкаясь и падая вниз, смеясь и играя. Мы были в восторге от невероятной красоты.

Но как только мы останавливались, тут же прилетали мухи, огромные кусачие создания, в два раза больше, чем самый гигантский американский слепень. Их существование здесь, среди этих голых дюн, в нескольких километрах от еды и оазисов, в нескольких километрах от верблюдов (для мух они – еда и средство передвижения одновременно), стало для нас такой же удивительной загадкой, как и летающие крабы. Откуда они? Что они ели, пока мы не пришли? Как они выжили среди пустоты? Учитывая бесконечную их настойчивость, мы поняли, что были их единственной едой за последние месяцы. К счастью, они исчезли, как только зашло солнце, и, к сожалению, вернулись с рассветом, как будильник, но без функции «отложить».

То, что мухи исчезают с сумерками, позволяет путешественнику расслабиться и насладиться закатом, одним из самых красивых явлений. Так как облака редко формируются над пустыней, а влага в воздухе нечасто вызывает рефракцию, солнце похоже на сияющую, четкую, малиновую сферу. Примерно через пару минут дюны перестают сиять и приобретают мягкие, пастельные цвета, очертания скрадываются и становятся еще более изящными, а длинные пурпурные тени, похожие на прохладные водоемы, сменяют яркую остроту дня. Ночь приходит быстро, и многочисленные звезды освещают землю. На сотни километров не слышно ни звука, кроме шепота остывающих песков, вокруг нет людей, которые могли бы тебя спасти. Тогда я ясно почувствовал, как хочу, чтобы Сахара никогда не потеряла своей магии.

Дорога от Эль-Уэда к Тунису не была столь плоха, как мы боялись, но сильно нас не баловала. Местами она была асфальтированной, но с дырами, и там и тут стояли верблюды, не желавшие уходить с пути. Где-то дорога была занесена песком, по которому машина скользила, как по льду, поэтому мы двигались очень медленно. Свободно перемещающийся песок – смертельный враг путешественника по Сахаре. Камни могут испортить шины, дыры в дороге – поломать подвеску, грязь – помешать вашему продвижению, но нет ничего хуже песка пустыни, который одновременно мешает обзору, заметает дорогу, портит оборудование и жизнь лично вам.

Пограничная застава Туниса открывалась только в 8 утра, так что мы бродили вокруг нее и, к нашей радости, обнаружили трубу, из которой в бетонный бассейн текла чистая холодная вода. В бассейне купались верблюды. Мы поняли, что не мылись со времен алжирского Старого города. Сахара настолько сухая, а пот так быстро испаряется, что можно было бы не мыться неделями, но всему есть предел, особенно для людей, которым ежедневные гигиенические процедуры кажутся неотъемлемой частью жизни.

С диким ревом мы впятером ринулись к бассейну. Испуганные верблюды выскочили оттуда, все, кроме старого страшного альбиноса, которого мне пришлось хлопнуть по горбу. Около получаса мы со Стивом плескались под трубой, позволяя воде заполнять все высохшие поры наших тел, а Вилли нас фотографировал. Эта фотография появилась в «Нью-Йорк таймс» четыре месяца спустя, и это был первый и, возможно, последний раз, когда в «Таймс» на обложке появлялась фотография обнаженного мужчины в фас в полный рост. Опубликовали ее не потому, что мы редкие красавчики, а потому, что нас объявили пропавшими без вести во время эпидемии холеры в Афганистане.

Бассейн казался раем, пока верблюды не перегруппировались и, во главе с альбиносом, не вернулись, чтобы восстановить свое главенство. Теперь настала наша очередь отступать. Граница должна была скоро открыться, а мы хотели через нее пройти.

После таможни мы поехали по грязной дороге на восток и, когда солнце стало подниматься, почувствовали, что нам грозит обезвоживание. Глаза горели, губы сохли и трескались. В этой части пустыни не было ни колодцев, ни деревьев, ни даже камней, в тени которых можно было бы укрыться.

Мы ехали вперед в надежде, что наткнемся на какой-нибудь водоем. И, поднявшись на очередной холм, вдруг увидели вдалеке редкое пустынное озеро! Вскоре мы съехали с мягкого песка, и под колесами захрустел гравий, который обычно лежит на берегу озер. Но сама вода, чудесная, свежая вода, была все так же далеко, дальше, чем мы думали. Чем быстрее мы ехали, тем быстрее озеро отступало к горизонту… и в итоге стало ясно, что нас обдурили. Это был мираж, фата моргана, обычное явление в этих сияющих песках, но такое идеальное и детализированное, что мы в него поверили.

Под ногами лежали соль и песок, спрессованные и пересеченные крохотными трещинами – совершенно точно бывшее дно озера. Карта подтвердила факт – Эль-Джерид, самое большое соляное озеро в Сахаре, в половину Туниса по ширине, в половину озера Эри по длине, 70 футов ниже уровня моря, по площади размером с Коннектикут, абсолютно безводное и бесплодное в это время года. Мы даже забыли о жажде, думая об этом чуде, и смеялись над тем, как мы, уже опытные путешественники, могли так обмануться.

Мы решили положиться на компас и продолжить путь по дну озера – это было гораздо приятнее скольжения по песку и объездов дыр в покрытии, да и к тому же, как мы поняли, до нас здесь никто никогда не ездил и наши шины оставляли белые следы на девственной почве (20 лет спустя я увидел это странное место снова, в кинотеатре, но там оно называлось планетой Татуин, и по хрустящей поверхности ходили Люк Скайуокер, C-3PO, R2-D2 и голограмма принцессы Леи).

* * *

Добравшись до Ливии, мы возобновили путь по старой асфальтированной дороге по направлению к сохранившимся руинам римского города Сабрата III века, где было тихо, как пустынной ночью, безжизненно, как пустынным днем, а морской ветер и погода медленно уничтожали известняк, когда-то принадлежавший Риму. Я бродил по храмам Изиды и Сераписа, проходил мимо христианской базилики времен Юстиниана и стоял на мозаичных полах бань, смотрящих на море.

Я не мог прекратить думать о том, что это место когда-то было бурлящим городом в мощной империи, в цивилизации, которая правила большей частью мира более 400 лет, цивилизации, которая привела инженеров, акведуки, учителей и библиотеки в самые темные уголки мира, империи, которая была мощнее тогда, чем моя страна сейчас, империи, чьими единственными врагами были язычники на конях и кочевники на верблюдах, империи, от которой ныне остались лишь руины.

В Ливии нас приютил Мохаммед Сусси, владелец новенького сервиса «Тойоты» со штабом в Бенгази, и за неделю в его компании мы неплохо с ним подружились, пока он осматривал наш транспорт и чинил подвеску трейлера. В последнюю ночь он закатил прощальный ужин, и, когда остальные гости ушли, мы все сели на террасе с видом на город и говорили. Когда речь зашла о религии, он впустил нас в свой мир, сказав:

«Ислам придает смысл всей моей жизни. Я не могу без него жить. Он говорит мне, что делать, и рассказывает как. Это величайшая религия, единственная верная. Ваши религии – сказки с чудесами, сыновьями богов и этими триединствами. В исламе лишь один Бог, и у Него – вся власть. Мохаммед – единственный настоящий пророк Бога, и Его записи – единственный способ толкования божественного. Коран – это последнее откровение. Нам не нужно искать и не нужно принимать кого-то еще. Коран объясняет все о том, как жить и выполнять волю Бога.

Я никогда не волнуюсь. Никогда не пью алкоголь. Не смотрю на молоденьких девушек и парней. Я женюсь по совету своего отца. Я никогда не думаю о суициде или о наркотиках. В отличие от жителей Запада, я не обременен сомнениями и страхами. Я знаю, что Аллах видит все, что я делаю, и если я делаю все, как написано в Коране, я буду вознагражден. Я спокоен и живу в согласии с собой и миром. Я люблю восход, потому что это творение Бога, и люблю закат, потому что Он его придумал. И когда я молюсь, я уверен, что Он слышит мои молитвы. А ваш слышит?»

Из-за времени, потраченного на починку трейлера, в Лептис-Магна мы смогли остановиться очень ненадолго, хотя мне хотелось бы провести там неделю. Лептис-Магна, больше и прекраснее Сабраты, была лицом Римской империи, местом рождения императора Септимия Севера, прекрасный город колоннад, амфитеатров, собраний, фонтанов, ванн, базилик, форумов, библиотек, арок и около сорока других зданий. В отличие от Сабраты, которую построили из известняка, Лептис создали из невероятного разноцветного мрамора, который везли из Греции, Италии и Малой Азии, и этот удивительный камень сияет так же, как сиял еще до рождения Христа.

Когда мы уехали из Лептис-Магна, на протяжении многих миль мы не видели ничего, кроме крохотных деревень и абсолютно плоской пустыни. Дорога, по которой мы ехали, называлась La Strada Imperiale, ее в 1930-х построили итальянские фашисты. На ней все еще были видны шрамы Второй мировой, когда ее рушили танки, взрывали авиабомбы, подрывали мины и артиллерийские снаряды. Дыры на дороге были явно расположены продуманно, и избежать их было решительно невозможно. Кто бы ни придумал скороговорку «еду я по выбоинам, из выбоин не выеду я», он определенно был на этой дороге. Благодаря бесконечным ямам родилась даже шутка: «Что ты делаешь, когда видишь яму? Кричу, вдруг в ней кто-то сидит».

Обочина была усыпана останками огромных шин от грузовиков, изничтоженных колдобинами и жарким солнцем. Большинство шин были по метру в диаметре, усилены железными полосами и были настолько тяжелыми, что мы даже вдвоем не могли их поднять. Единственный плюс дороги был в том, что она была прямой, иногда шла 50–60 километров без поворотов и изгибов.

Пустыня поглотила нашу энергию и высушила тела. На нас обрушился гхибли, ужасный ветер Сахары, часто настигающий Ливию. Нас предупреждали о нем, но мы даже не представляли, насколько это пугающее явление. Это была волна чистого жара, похожая на выброс ракетного топлива. Внутри машин без кондиционера температура доходила до 50 градусов. Неважно, как мы ехали, медленно или быстро, спасения от ветра не было нигде. Он ослеплял нас, иссушал носы, засыпал песком глотки. Температура наша росла, пульс поднимался до 130 ударов в минуту. Любое усилие казалось последним: попытка дышать, двигаться, вести машину. Пустыня жарила нас заживо, и мы не могли никуда деться.

Гхибли – настоящее проклятие Ливии, за которое следует винить пустыню, составляющую 98 % территории страны. Благодаря орошению и удобрениям в песках могут зацвести цветы, но ничто не может справиться с гхибли. Цветущие поля вымирают за день, фермерские хозяйства уничтожаются за час. Лишь самые стойкие оливковые деревья и финиковые пальмы выживают в смертельном ветре. Из-за гхибли Ливия никак не может считаться развивающейся нацией: «Она развивается до тех пор, пока не придет гхибли. Как только начинается этот ветер, развивать становится нечего».

Мы медленно карабкались в сторону холмов Джебель аль-Ахдар, а костлявые козлы, овцы и верблюды жадно жевали пучки травы. Солнце беспощадно жарило затылки, и вокруг не было ни деревца, ни куста, которые бы дали тень. Мне было жаль животных и людей, которые никогда не укрывались в тени дерева, не лежали на цветочном лугу и не окунались в прохладный ручей. Я думал о храбрости моих родителей, переехавших из уютного штата в неизвестность, чтобы я смог родиться в самой процветающей стране, в то время как люди не столь удачливые рождались в нищете. Что, если бы мы, как и они, никогда бы не знали полного желудка, не знали бы дней без страха болезни и неуверенности, не знали бы беззаботной любви и полной жизни? Я убежден, что люди могут быть хозяевами своей судьбы, что, будучи амбициозным и настойчивым, можно добиться чего хочешь. Но будучи в той части света, я понял, что для многих, даже, наверное, для большей части человечества, нет ни возможностей, ни больших надежд, ни беззаботных дней, ни утешения – лишь ранняя смерть.

Вскоре я пожалел всех нас. Мы пережили еще одну поломку трейлера (который, как мы поняли, совершенно не подходил для подобных дорог) и трудились весь день, чтобы заменить ось. К ночи еда и вода закончились, осталась только коробка мацы, которую мы обещали сохранить для фотографии на фоне пирамид. Мы путешествовали почти без еды из-за завышенных цен в Бенгази и собирались пополнить запасы в Египте, а воду выпили уже через два часа после аварии. За весь день мимо нас прошла одна машина, и у них воды не было.

Мы уже были готовы к безводной и голодной ночи, когда рядом с нами затормозил военный джип, а из него выпрыгнул ливийский лейтенант, предложивший разделить с ним кусок хлеба. Ни один джинн, вылезающий из лампы, не мог бы появиться в лучшее время.

Лейтенант, представившийся Ихабом, был инструктором в лагере около египетской границы, где-то в 50 милях к востоку, где он учил партизан военным действиям, мерам по подавлению восстаний, сносу зданий, расставлению ловушек и саботажу. В Бенгази он был в увольнении, навещал жену. На данный момент он как раз возвращался обратно.

Я спросил, есть ли у него еда. Он секунду подумал, потом показал на юг.

– Мы возьмем еду у кочевников. Они проходят недалеко отсюда как раз по дороге к летнему пастбищу в холмах. Я был в их поселении несколько дней назад.

– А разве кочевники не опасны? – спросил Вудро. – Разве они не избивают незнакомцев и не воруют у них деньги?

– Только те кочевники, у которых пятистенные палатки, – они это делают, даже если вы держитесь от них подальше. Но эти не такие, со мной у вас проблем не будет.

– Хотите сказать, они военных боятся? – спросил я.

– Вовсе нет. Контролировать их мы не можем. Когда мы получили независимость, король сказал кочевникам, что они могут приходить и уходить когда угодно и что они могут продолжать носить оружие. У них нет паспортов. Они переходят границы, как хотят. Наша страна пытается склонить их к оседлой жизни и фермерству, но это займет годы. Сложно построить нацию, когда половина населения все время перемещается. Но они слишком гордые, чтобы делать то, что им скажут. Именно их дальние предки разрушили города вдоль побережья после ухода римлян, а тысячу лет назад именно их овцы и верблюды паслись на наших фермах, съели всю траву, уничтожили леса и превратили землю в пустыню.

Легенды говорят, что когда-то человек мог всю дорогу от Триполи до Танжера пройти в тени деревьев и садов. Но кочевники уничтожили всю растительность, и после они не хотят ничего менять. Каждый год их умирает все больше. Когда нет дождя и травы, везде лежат кости ягнят и козлят. Стада становятся меньше с каждым годом. У многих семей осталось только то, что помогает выживать.

– Как же они тогда нам помогут? – спросил Ману.

– У местных бедуинов все хорошо. Они живут рядом с Киреной и холмами, где все-таки случаются дожди и растет трава. Их козлы и овцы выживают.

– Почему тогда остальные бедуины не придут сюда?

– Это запрещено. Будет война. Каждое племя пасет скот там же, где пасли свои стада их предки на протяжении тысяч лет. У каждого племени есть границы. Если кто-то на своих пастбищах находит другое племя, нарушителей убивают.

– Не очень похоже на доброжелательные отношения, – сказал Вудро.

– Ну так и бедуины – не дети из воскресной школы.

– Тогда почему ты думаешь, что они дадут нам еды? – спросил Стив.

– Вы дадите им подарок, конечно же. Одежда и украшения идут хорошо, но возьмите ружья – надо показать кочевникам, что вы вооружены, чтобы они не ограбили вас ночью.

– Мы можем отдать только ботинки, а ружей у нас нет, только луки и стрелы, – сообщил я.

– Сойдет. Кочевники носят обувь. И будут уважать вас, как воинов, если вы вооружитесь луками – потому что их отцы носили луки до того, как британцы дали кочевникам огнестрельное оружие.

Все, кроме нас со Стивом, остались охранять трейлер, а мы проехали четыре мили к югу по пустыне, где Ихаб и остановил нас:

– Остаток пути мы пройдем пешком, чтобы не испугать их животных.

В черной пустынной ночи я увидел черные шатры. Пространство между шатрами было пересечено канатами, и когда мы начали между ними пробираться, все уже поняли, что в лагерь кто-то пришел. Овцы и козлы прятались где-то вдалеке, курицы и дети бегали перед нами, а верблюды похрапывали в больших палатках. Воздух был наполнен ароматом чая и свежего хлеба.

Ихаб вел нас к палатке шарифа[4], у входа в которую мы сложили луки, чтобы показать, что мы пришли с миром, и поклонились улыбающемуся старику, пригласившему нас войти. Мы оставили обувь снаружи, всю, кроме той пары, которую принесли на обмен. После витиеватых арабских приветствий лейтенант объяснил цель нашего визита, показывая на наш подарок. Шариф указал на луки у входа в шатер, и прошло еще много времени, прежде чем они пришли к какому-то соглашению.

Я рассмотрел на удивление комфортабельный шатер. Он был около двенадцати метров в диаметре и пяти метров в высоту, земляной пол был покрыт толстыми коврами, лежащими на соломенных циновках. Конусообразный потолок с большими дырами для вентиляции и освещения не был водонепроницаемым, но в стране, где иногда дождя не бывает годами, это не было большой проблемой. Когда мы вошли, кто-то задернул занавеску в дальнем конце шатра, где располагалась женская часть и кухня. Когда приходят незнакомцы, женщины не должны их видеть и никто не должен видеть их.

Больше всего в шатре меня впечатлили сокровища: они занимали примерно полстены и возвышались на высоту около метра. Это были ковры тончайшей работы, каждый из которых стоил целое состояние. Ковры бережно расстелили перед нами. Я заметил, что что-то, похожее на приклад, высовывается из-под одного из них. Кочевники перехватили мой взгляд и вытащили старинное итальянское ружье. Нам показали на центральный шатер – его пересекали веревки, с которых свисали другие ружья. Я заметил, что под сиденьем предводителя лежит еще одно ружье. Четыре или пять сундуков стояли за коврами, каждый был сложным образом изукрашен. Я мог только догадываться, что же в них лежало.

Шариф открыл маленький сундук и достал оттуда коробочку, внутри которой что-то блестело, а потом мы услышали звон монет. Из коробочки он достал четыре маленьких стаканчика с орнаментом по краям.

Одна из его жен вошла в шатер из-за занавески. В руках у нее была старая британская фляга, наполненная кипящей водой. Ее лицо было спрятано лишь частично, она, видимо, была слишком любопытна, чтобы скрываться целиком. Девушке было около шестнадцати, она была одета в алую юбку и белую блузку, а на тонких ее запястьях и лодыжках позванивали золотые браслеты. Она кипела жизнью и была очень привлекательной, не считая синеющей на щеках и между бровями татуировки. Сложно было спрятать мое восхищение и легкую зависть от ее мужа. Что-то невероятно захватывающее чудилось мне в кочевой жизни старика. Это была другая сторона экзистенциальной медали – жизнь без границ, без начальников, без дедлайнов, без встреч и конференций. Они двигались за солнцем, шли вместе с ветром, страстно любили в просторном шатре в пустыне под покрывалом бриллиантовых звезд.

Шариф провел сложнейший ритуал, наливая чай с высоты в несколько футов в маленькие стаканчики, очевидно наслаждаясь процессом. Когда он наконец решил, что все готово, чай был сладким, как мед, тягучим, как ликер, и обжигающим, как огонь. Сам шариф пил чай, не подождав, пока он остынет, и Ихаб уговорил нас последовать его примеру. Чай обжигал губы, плавил зубы и согревал душу. Шариф налил нам еще, потом еще. Отказать было невозможно.

Когда мы закончили, шариф хлопнул в ладоши. Еще две жены вышли из-за занавески, на этот раз с едой, которую они поставили к нашим ногам: большой фарфоровый кувшин густого козьего молока, коричневый хлеб и металлическая чаша с парой десятков маленьких яиц.

– Выгодный обмен за пару ботинок, – сказал я лейтенанту, – вы умеете заключать сделки.

Помолчав несколько секунд, Ихаб признался:

– Боюсь, я пообещал больше, чем пару ботинок.

– Что?

Как он объяснил, кочевники хотели, чтобы мы помогли им в охоте на газель. В это время года им не хотелось резать овец или коз, но мяса хотелось. Пешком охотиться на газелей было невозможно – стрелки бы не смогли подобраться достаточно близко. С верблюдов охота бы тоже не удалась – газели были намного быстрее. Так что шариф сказал Ихабу, что хочет охотиться с нашего джипа.

Лейтенант добавил:

– Вы не можете отказаться, или кочевники разозлятся. Я уже сказал им, что вы – лучшие американские охотники. Шариф ждет, что вы вернетесь, как только передадите еду своим людям. Но не волнуйтесь, я пойду с вами. Я бы предложил кочевникам свой «Лэндровер», но у меня верх не убирается, а шариф хочет стрелять прямо с машины. Кроме того, в армии меня уже предупрежда… э-э-э… возьмите молока.

Мы вернулись на дорогу с едой для Ману, Вилли и Вудро, сняли холщовый верх с «Лэндкрузера», взяли запасы и оставили остальных охранять трейлеры и оборудование. Когда мы вернулись в лагерь, кочевники радостно прыгали. Буквально за секунду девять кочевников запрыгнули в открытый кузов, встали, стали шутить, фыркать и плеваться. Пахли они так, как будто на ужин ели исключительно чеснок, а мылись при этом около года назад. Все они были готовы к охоте, и наша машина ощетинилась ружьями. Все вместе мы были похожи на красного дикобраза.

У них были образцы почти всего оружия, созданного за век, а у шарифа был блестящий новенький «Экспресс Магнум», который мог с легкостью завалить слона. Один старый кочевник, который из-за длинной бороды и красного одеяния казался мне похожим на диснеевского гнома Ворчуна, принес древний мушкетон, который выглядел так, как будто последний раз из него стреляли во время войны 1812 года. Места сзади он не нашел и поэтому устроился за моим сиденьем, а его мушкетон маячил где-то над моей головой, пока мы углублялись в пустыню.

Стив вел машину, я сел на место пассажира, а Ихаб занял позицию между нами, показывая дорогу сквозь облако сигарного дыма.

Когда я пожаловался ему, что мне не кажется этичным стрелять в животное с движущейся машины, то все, что я получил в ответ на свои сомнения, была лекция о законе пустыни и выживании, о том, что дикие звери принадлежали кочевникам и что американцы не могут ничего понять, потому что они толстые и богатые.

Я уже собирался ответить, что эти кочевники явно не голодали, да и их состояние позволяло им купить контрольный пакет акций в IBM, когда Ихаб выключил фары. По его словам, в прозрачном воздухе пустыни свет был виден на 15–20 миль, так что важно было никого не спугнуть. Правда, мы, к сожалению, ослепли, потому что убывающая луна давала так мало света, что Стиву приходилось ехать, ориентируясь не на зрение, а на осязание, и в результате он, казалось, натыкался на каждый камушек, выбоину, холмик, куст и яму к западу от Египта. Он сбросил скорость до 15 миль в час, но лучше не стало. Стив был пристегнут, но его все равно бросало из стороны в сторону, а Ворчун все время возникал над моей головой, просыпая порох мне на спину.

После трясущейся вечности где-то вдалеке мы заметили газелей – силуэты на фоне ночного неба. Стив ускорился, фары были все еще выключены, и мне было очень жаль, что на бампер мы вместо лебедки не установили радар. Когда кочевники открыли огонь, мне показалось, что началось извержение вулкана. Ворчун достал мушкетон, и все заволокло дымом, запахом пороха и шумом – это был истинный Везувий.

Кочевники вынуждали нас ехать все дальше, но, учитывая жуткую качку и темноту, я не понимал, как они собираются попасть во что-то съедобное. Половина их выстрелов улетала куда-то в небо, часть взрывала землю перед нами. Из-за дыма я ничего не видел, но был уверен, что газели были в безопасности.

Позже, когда мы ехали к трейлеру, я спросил у Ихаба, не слишком ли шариф расстроился, не убив ни одной газели.

– Не думаю, – улыбнулся он. – Он всегда хотел покататься на автомобиле. И вот еще: он спрашивает, нет ли у тебя другой пары ботинок, поменьше размером.

Весь следующий день мы работали под палящим солнцем, собирая вещи и выпрямляя все погнутое в машине после жуткой поездки. На следующее утро Стив отвез ось и вал в сварочную в Тобруке. Когда работа была окончена и мы были готовы, уже начинался вечер. Мы потеряли два полных дня, и в трейлере все еще были трещины, которые надо было заделать в Каире, но мы хотя бы вернулись на дорогу.

Когда мы уже уезжали, в наш лагерь приехал Ворчун на верблюде. Его послал шариф с вопросом: нет ли у нас крема для обуви? Коричневого?

Глава IV. Вниз, к земле египетской

Пока мы подбирались к приграничному египетскому городу Саллуму, закатная Сахара с неуемным аппетитом пожирала огромный алый шар солнца. Сумерки – лучшее время, чтобы подъехать к пограничному посту. Если приехать позже, пост может закрыться на ночь, если раньше – у пограничников будет время на то, чтобы затянуть процесс осмотра. А вот если приехать к вечеру, пограничники уже хотят пойти домой и не очень тщательно обыскивают багаж. Нам не очень хотелось нарываться на тщательный осмотр, потому что у нас был незаконный револьвер, сотни незадекларированных долларов и полбутылки бурбона. Я волновался еще и потому, что при въезде в Египет требовалось доказать, что вы не еврей, а я этого сделать не мог.

Мы поднялись на гладкую круглую гору, и перед нами раскинулся Египет – дорога убегала вперед в тускнеющем свете солнца. Слева до горизонта темное Средиземное море окатывало белый песок черными волнами. Справа от него был пляж, Саллум и узкая полоска асфальта, ведущая в Александрию. Еще правее были видны старые, иссеченные холмы, геологическая стрела, направленная на юго-восток. С самого краю, едва различимый, лежал материковый Египет, миля за милей песка, безжизненного и безнадежного.

Мы поехали к подножью гор, где пограничник попросил нас съехать на обочину к пункту проверки паспортов. Комната, полная сигарного дыма, была достаточно мрачной. Она была уставлена старыми деревянными столами, потрескавшимися кожаными креслами, на стенах висели две фотографии президента Гамаля Абделя Насера, две фотографии со строительства Асуанской дамбы и четыре фотографии офицеров. (В большинстве развитых стран паспортный контроль проводят специальные гражданские подразделения, но в Египте и во многих других арабских странах границы контролируют военные.) Офицеры были одеты в рубашки, и в душной комнате пот струился по их толстым рукам и лицам. Они были надменны и подозрительны. И совершенно не торопились домой.

После того как они поняли, что трое из нас – американцы, в течение часа они игнорировали нас и курили кубинские сигары. Потом начался допрос. Где мы были? Почему приехали в Объединенную Арабскую Республику (тогда так назывался союз Сирии и Египта)? Где мы будем ночевать? Сколько у нас с собой денег? Собираемся ли мы фотографировать палестинских беженцев? Где мы работаем? Где родились наши родители? Мы как-то связаны с американским правительством? Зачем нам большой трейлер? (И правда, зачем?) Мы когда-то еще были в Египте? А в Израиле? Мы собираемся в Израиль?

Меня это начало раздражать, но я понимал, что офицеры ждут, пока кто-нибудь из нас не взбесится. Когда несколько недель назад мы делали визы, мы заполняли все возможные анкеты и уже отвечали на бесконечные вопросы. Паспорта наши были в идеальном порядке, но офицеры хотели продолжать игру.

– Вот вы, кем вы работаете? – спросили меня.

– Я арт-директор, – ответил я, следуя легенде, которую мы всегда рассказывали в тех странах, в которые не пускали иностранных журналистов. Такая легенда отлично объясняла, зачем нам так много пленки и профессиональные камеры.

Потом они начали спрашивать о нашей вере. Мы все назвали разные христианские конфессии, и никто, кроме меня, не соврал. Я очень много читал о протестантской религии и даже выучил несколько молитв и всю теорию, но мои губы, конечно, все равно тряслись, когда я отвечал. Офицер пристально смотрел на мое лицо. В Северной Африке мой нос, темные глаза и оливковая кожа часто сходили за арабские. В таких случаях я обычно скромно кивал, поздравлял собеседника с его наблюдательностью и сообщал, что мой дорогой отец родился в такой-то арабской стране, обычно выбирая ту, с которой у нашей страны пребывания были дружественные отношения. Но в этот раз все не должно было быть так просто.

В Египте не различали израильтян и евреев, и нас предупреждали, что там требовали, чтобы туристы брали с собой рекомендательные письма из своих церквей. Я предполагал, что мне влегкую сочинит такое письмо какой-нибудь чиновник или священник, который захочет выступить против религиозной дискриминации, но мне все отказали.

Когда солдат спросил у меня, есть ли у меня такое письмо, Стив, чтобы его отвлечь, специально, с подозрительным видом, направился к двери.

– Ты! – закричал солдат на Стива. – Иди сюда. Покажи письмо.

Стив показал ему письмо.

– Куда вы направляетесь? – спросил он у Стива.

– Сначала в Александрию, затем в Каир, затем в Иорданию.

– В Иорданию? Каким образом?

Стив сказал ему, что мы собираемся поехать из Каира через Суэцкий канал, а потом – на Синайский полуостров.

– На Синай ехать запрещено. Никого не пускают. Там война. Не забывайте, что мы воюем с Израилем. Приезжайте снова в следующем году и сможете поехать в Иорданию. В следующем году не будет Израиля.

Наконец офицер неохотно проштамповал наши паспорта, и мы могли двигаться дальше – 20 метров до таможни.

Нам говорили, что египетская таможня сурова, но мы все равно были не готовы к тому, что нас ожидало. В залитой ярчайшим светом комнате за стойкой сидели четыре клерка и обыскивали багаж и людей. Они вытряхивали вещи из чемоданов на пол, развязывали узлы, открывали коробки, вскрывали упаковки с чаем и печеньем, открывали все крышки, искали двойное дно, проверяли все нашивки, искали в карманах, штанах и ботинках.

В маленькой комнате справа меняли иностранную валюту на египетские фунты по очень высокой официальной цене. Хотя на свободном рынке в Нью-Йорке и Бейруте десять американских долларов были равны восьми-девяти египетским фунтам, и примерно таков же был курс на черном рынке в Египте, правительство предлагало только четыре с половиной фунта, при этом въезд или выезд с большим количеством денег, чем было задекларировано, строго наказывался. Мы планировали удвоить египетский бюджет, обменяв доллары на черном рынке, но мы рисковали тем, что удвоим и срок пребывания в Египте – правда, за решеткой.

Перед офисом таможни на дороге, где мы припарковали автомобили, два офицера с фонариками обыскивали машины перед нами. Они проверяли дно, смотрели под ковриками, шарили за сиденьями, обыскали весь багажник, прутом пошерудили в баке и искали в подголовниках. В государстве со слабой валютой и скудным импортом контрабанда была очень выгодным делом.

Мы ждали очереди около двадцати минут. Почти у всех впереди стоящих были проблемы – у половины из них что-то конфисковали, а половине пришлось платить налог. Все это были какие-то мелкие нарушения, типа банки фруктов из Марокко или нового одеяла, сделанного не в Египте. Что же случится, если у нас найдут пистолет, бурбон и незадекларированные наличные? Ночь была жаркой, и потели мы знатно.

К счастью для нас, для таможенников это была тяжелая ночь. Было поздно, мы были последними в очереди, и уставший офицер не был столь внимателен. Мне кажется, он просто не хотел рыться в двух загруженных машинах и трейлерах, но диалог с ним убедил меня в том, что он думал, что американцы настолько богаты, что им не нужно никакой контрабанды. Он выдал нам несколько временных египетских удостоверений и закрыл офис.

Стив решил найти более подходящее место для пистолета, быстро поменял незадекларированные доллары и удивил команду, выпив весь бурбон. Я еще немного понервничал, а потом глубоко вздохнул: чтобы быть контрабандистом, вам нужно иметь не нервы, а стальные канаты.

Наступило ясное, сухое утро, и на выбеленное безоблачное небо вышло солнце. Средиземное море приветствовало нас голубыми волнами. Мы со Стивом не смогли удержаться – и помчались купаться, и даже Ману стряхнул с себя утреннее оцепенение и последовал за нами. Теплое, пенистое море обнимало нас, смывая грязь и пот прошлых дней, укачивая, утешая, унося в другой мир. С безоблачного потолка неба до чистых глубин бездонного моря воцарились красота и спокойствие. Мы были в полном согласии с природой – три крошечных пятнышка в дружелюбной бесконечности моря.

Перед тем как продолжать путь, мы отправились на британское кладбище времен Второй мировой недалеко от Саллума – огромный песчаный прямоугольник, покрытый тысячами простых надгробных камней, среди которых иногда пробивалось дерево или цветущий куст – результат неустанной заботы. За стенами не было ни деревьев, ни цветов, лишь мертвые пески. Могильщик пояснил, что за кладбищем следила комиссия по памятникам англо-египетской войне[5], как и за десятками других кладбищ, усыпавших североафриканскую пустыню от Триполи до Тобрука, и за большим захоронением в Эль-Аламейне. Там лежали останки 35 000 солдат Содружества, умерших, сражаясь с пустынной лисицей, пока Эрвин Роммель шел по Африке по направлению к Суэцу, пытаясь пересечься где-нибудь в Индии с японцами и завоевать мир. Поворот должен был произойти в Эль-Аламейне. Результаты лежали здесь, в Саллуме[6].

Мы прошли по аккуратным рядам одинаковых камней, сияющих белым в полуденном солнце. Здесь лежали водители и солдаты, пилоты и артиллеристы, рядовые и сержанты, канадцы и южноафриканцы. Все они приехали из далеких краев, чтобы лечь в этой негостеприимной земле. Мы прочитали надписи.

Передайте Англии те, кто идет мимо, что я умер за нее и этому рад.

Мы будем помнить тебя и тогда, когда весь мир забудет.

Мама и сестра.

Если любовь можно было бы сохранить, ты бы не умер.

Ветер стонал над бесплодными холмами среди могил, встречая море. Вечное Средиземное море играло похоронный марш на клавишах побережья. Солнце спускалось все ниже и ниже в пустые земли. «Для храбреца вся земля – родина».

Мы склонили головы и в тишине пошли к воротам. Я посмотрел на последние надгробные камни и подумал о тех, кто любил этих мужчин, но никогда не видел места их упокоения. «В чужой земле лежит он, не уготован ему бесконечный отдых под родным небом».

Мы ушли с кладбища и стояли, смотря на дальние холмы, на шуршащие пески, на бесплодную землю. Лучи солнца лежали на дальней стороне горы, направляясь к закату. Ветер подхватывал жалобы природы, пока мы ехали к востоку, к Александрии. «Он отдал то, что важнее всего, – свою жизнь».

К следующему утру дорога превратилась в пыточную из белого гравия среди белизны пустыни. В один из самых жутких моментов явились, как призраки, около 60 феллахов[7] – в белых одеяниях, в тюрбанах, с запыленными лицами, – привязанные к своему бесконечному труду, склонившиеся над дорогой. Им тяжело живется – без тракторов, грейдеров или буров приходится атаковать камень. Сложно делать это только руками и примитивными инструментами, разбивать камни долотом, крушить их молотком, увозить валуны на спине, потея на жаре, – но эти потомки строителей пирамид живы, несмотря на все трудности.

В девяти милях к востоку от Эль-Аламейна дорога повернула ближе к морю. Мы остановились и погрузились в бледную воду, смывая с себя жаркую пыль египетской пустыни и ледяную пыль кладбищ. Вскоре мы направились к Александрии, жемчужине Средиземноморья.

Нет в мире такого города, как Александрия, и мир должен быть за это благодарен. Это настоящий Кони-Айленд, полный веселых мошенников, карнавал приветливых жуликов, собрание отсидевших. Ни одна метафора не может полностью показать беззаботную чувственность и криминальный дух города. Но звание жемчужины, пожалуй, осталось для города в прошлом.

Когда мы ехали по пригородам Александрии, город казался скрытым дымкой, со стальными мельницами и бетонными растениями в центре жилых секций. Прогнившие дома стояли за вырытыми в холмах пещерами, в которых тоже жили люди. Это была мешанина проводов, рельсов, уличных торговцев, сохнущего белья, дымовых труб, песка, грязных переулков, бесконечного шума и тысяч беспризорников.

Дети заметили нас, как только мы подошли к городу. Тут же они прыгнули на жесткую крышу одного трейлера, забрались на полотняные крыши машин, залезли на подножки, заползли на борта и пробовали просунуть руки в любую дырку, выпрашивая бакшиш и забирая все, что им хотелось. Как только мы их согнали, они снова вернулись, но уже с кусками овечьего дерьма, и стали хохотать, увидев, как мы улепетываем.

Чем ближе мы были к центру Александрии, тем старше становились нападающие. Их оружием было слово, а интересы были куда более продвинутыми, чем просто катание на трейлере.

– Псс, хотите хороший девочка? Девственница! – спросил косоглазый сутенер, когда мы проезжали мимо.

С другой стороны фургона его близнец спрашивал: «Хотите плохой девочка? Опытный!» Я поехал быстрее, но человек с галабеей на голове успел вскочить на подножку и дохнул мне в лицо чесноком: «Хочешь деньги менять? Хороший курс – пять фунт за десять доллар. Лучшая цена в Алекс. Сколько надо?»

Когда я поехал медленнее, чтобы столкнуть менялу, двое его соперников прыгнули на подножку и стали орать свои цены мне в ухо, пытаясь перекричать друг друга, но не предлагая ничего привлекательного. В то же время двое жуликов боролись за место на другой подножке, один предлагал продать все, что мы захотим, а второй – купить все, что мы захотим продать. Вилли представил их друг другу и спихнул с подножки.

Когда мы остановились на углу на светофоре, толпа орущих местных осадила нас, маша бутылками виски, фотографиями голых дам, пачками сигарет, нейлоновыми чулками, египетскими деньгами, гашишом, беспрестанно выкрикивая цены. Уже все знали, что пятеро иностранцев приехали на двух красных внедорожниках с двумя загруженными трейлерами, и все хотели поиметь с нас выгоду до того, как мы уловим суть Александрии.

Мы решили хотя бы до темноты отделиться от машин и трейлеров и потом уже поискать место для лагеря, чтобы весь город не следовал за нами. Мы припарковались на улице 26 Июля, самой роскошной улице города, на широком бульваре, который изгибами вился от моря. Мы решили поискать привлекательный ресторан, где мы могли бы: 1) хорошо поужинать, 2) отдохнуть от торговцев и сутенеров, 3) последить за машинами, чтобы ничего не украли, и 4) полюбоваться закатом над морем. Что-то из списка нам удалось – за закатом мы понаблюдали.

Торговцы не сдавались так просто, и когда наш официант выгонял одних, их место занимали новые. Мы случайно дали им надежду – Вилли купил 12 цветных носовых платков по отличной цене в 30 центов – и тут же покрасил нос в зеленый. Вудро купил часы за четыре доллара, которые предварительно изучил. Выяснилось, что изучал он демонстрационную модель, а продавец подсунул ему оболочку часов с начинкой из грязи. Ману купил купальный костюм у человека с четырьмя чемоданами одежды. Он был 36-го размера, как и обещалось, но внутри были трусы 24-го размера. Стив купил пачку «Честерфилда» не то чтобы дешево, но все же дешевле, чем в Америке, поджег сигарету и кашлял, пока другой торговец объяснял ему, что это особые египетские сигареты.

Все это происходило, пока мы пытались есть. Торговцы собрались у нашего стола с сумками и коробками, размахивая шелковыми трусами прямо перед нашими глазами, звеня медными браслетами над супом, что лишь улучшило его вкус – еда была омерзительной, и это учитывая, что это был мой первый полноценный обед за пять дней. Суп был неперевариваемый, салат – неразжевываемый, хлеб – несъедобный, мясо – неразрезаемое, а счет – невероятный. С нас, по словам официанта, взяли 50 % дополнительно (с и так высоких цен) за то, что мы ели на террасе. Взяли отдельную плату за хлеб, масло, соль и сахар. За скатерть. За пару цветов, которые один из торговцев стянул из вазы. Плюс добавили налоги, которые, как сказал невозмутимый официант, мы доплачивали за возраст официанта, за покраску кухни, в помощь экономике Египта и за расширение Суэцкого канала.

Только тогда мы поняли, как широко распространилось мошенничество в Александрии. Но все могло быть и хуже, ведь мы, по крайней мере, видели свои машины.

Когда мы подошли к ним, я увидел, что джип начинает наклоняться. Мы обошли его и увидели, что там сидят пятеро детей – трое снимали шины, четвертый сливал бензин, пятый пытался открыть замок на двери трейлера. Они были настолько наглыми, что даже не пытались сбежать и не обратили на нас внимания. Их предводитель лет пятнадцати сказал, что они работают в гараже и подумали, что это мы вызвали их на помощь. Я спросил, зачем тогда бензин сливать, а он ответил, что опасно работать с заправленной машиной. Мы нашли полицейского, но они с этой бандой были старыми друзьями, так что нам повезло, что нас не заставили заплатить за «работу». Шины все же удалось отбить.

Мы только начали снова надевать шины, как ухмыляющийся мужчина подошел к Стиву с порнографическими открытками. Стив отказался от подобного предложения, и мужчина вытащил из кармана несколько пузырьков с афродизиаком, сказав, что в состав входят шпанская мушка, абсент, сперма кита, толченый акулий плавник и перец. Стив попытался отказаться настойчивей.

– О’кей. Не надо афро. Мунир понимать. Ты жеребец. Надо это. – Он подмигнул и вытащил из кармана россыпь презервативов разных цветов и размеров. Стив оттолкнул его и натравил на меня.

Только сейчас Вилли вернулся со стопкой египетских фунтов, полученных по курсу семь фунтов за 10 долларов, то есть на 35 % лучше официального курса. Вилли показал на толстого мужика в огромном пальто, стоящего около дерева недалеко от нас. Мужик улыбнулся, блеснув золотыми зубами, раскинул руки и раскрыл пальто, показав нам стопки денег, приколотые булавками: египетские фунты, доллары США, швейцарские франки, британские фунты, лиры, песеты, марки, дирхамы…

Вудро рванул к нему, маша десятидолларовой бумажкой.

– Что получил? – спросил Вилли, когда тот вернулся.

– Семь фунтов. Я дал ему десять, а он дал мне… Эй, тут только шесть фунтов! Мистер, вы дали мне шесть фунтов!

– Конечно, – закричал меняла, – марки! Фунт за марки. Марки черного рынка.

– Э-э-э, я о таком не знал. Марки с черного рынка. Ну тогда, это, вот что…

К этому моменту меняла уже испарился.

– Знаете, ребята, – сказал я, – вообще тут отлично, если правильно к этому относиться. Какой удивительный букет симпатичных мошенников! Это определенно мой город. Я сюда как-нибудь вернусь.

Подошли два человека и спросили, не хотим ли мы продать драгоценности или иностранные духи.

Я продал им пять бутылок репеллента от насекомых OFF! от нашего спонсора и добавил к ним «часы», которые купил Вудро.

Ману вернулся с бутылкой виски, крича, что купил «Катти Сарк» по отличной цене.

– «Катти Сарк»? Иди в жопу, это вода подкрашенная, – сказал я, попробовав продукт.

– Как же вода? Там печать целая.

– Угу, как и пресс, которым они эту печать напечатали.

Я взял у него бутылку, потихоньку подсунул ее в сумку с бурбоном в «Лэндкрузере» и подождал. Минут через десять появился продавец, предлагавший «Чивас Ригал» за один египетский фунт.

– Перестань, мужик, – сказал я ему. – Ты не сможешь толкнуть нам эту водицу. Мы пьем только жидкий огонь, смотри, у нас целая сумка настоящего вискаря, который мы сегодня через границу протащили.

– Настоящего вискаря?

– Не сомневайся, мужик. Во, попробуй капельку. – Я налил ему шот «Уайлд Терки».

Продавец выпил, вздохнул и улыбнулся:

– Хотите продать?

– Конечно. Эту бутылку могу за восемь фунтов отдать.

– Не, слишком дорого.

– М-м-м, хорошо, тогда бери «Катти Сарк» с печатью за три фунта.

Когда мы уехали, я долго смеялся над тем, что Александрия была единственной в своем роде, и слава богу.

Мы были не очень уверены, куда ехать. Изначально планировалось встать лагерем за пределами города, подальше от мошенников, а на следующее утро вернуться, чтобы посмотреть на Помпееву колонну, Маленького Сфинкса и катакомбы Ком-эль-Шукафа. Но за городом место найти было очень сложно, потому что мы уже добрались до дельты Нила. Исчезла бесплодная пустыня, в которой можно было раскинуть лагерь в любом месте. Здесь же любой кусочек земли либо возделывался, либо был просто залит водой. Именно там Нил, приближаясь к морю, разливался в огромный треугольник со стороной в сотню километров, с буйной зеленой растительностью, которая обеспечивала едой, одеждой, работой и надеждой большинство из 30 миллионов египтян. Лишь 50 тысяч отважных (или тронутых) человек жили на негостеприимных пространствах страны (составляющих 97 % ее площади). Оставшаяся часть зависела от Нила, вокруг которого не было ни одного свободного квадратного метра для лагеря.

После того как мы достаточно извалялись в грязи и перешли вброд несколько потоков в темноте, мы остановились на ночлег на грязной дороге за старыми пальмами, окружавшими хлопковое поле. Здесь на нас первый раз в Африке напали москиты. Они были шумными и быстрыми, воздух пах навозом, но зато мошенники и жулики из Александрии не могли нас тут разыскать.

Вместо этого нас разыскала полиция. Как только мы разбили лагерь и были готовы укладываться, из поля вышли трое полицейских и показали, что хотят, чтобы мы ушли. Они не говорили по-английски, но показывали пальцами в темноту, говоря «клефти», и проводили пальцами по глотке со звуком «сссссссссссшшшшшшт», показывая, что, как только мы заснем, нам перережут горло. В этот момент мы уже были готовы поверить во все, что нам рассказывают об Александрии, так что разрешили им забраться в наши машины, чтобы показать путь к безопасному месту. Мы ехали почти по воде, ползли через старые мосты, пробирались по грязи и через полчаса достигли места, не сильно отличавшегося или удаленного от того, из которого мы уехали.

Мы поблагодарили ребят в голубом за помощь и за то, что они стали первыми честными людьми, которых мы встретили в Александрии. Они были словно друзья во вражеском лагере, и мы скучали по ним, когда они уехали.

Еще мы скучали по фонарику, экспонометру, гаечному ключу, ремню безопасности и пепельнице.

На следующее утро один из полицейских вернулся, постучав в дверь трейлера. Он показал жестами, что просит у нас зубную щетку, видимо, забыв утащить ее вчера. Мы были настолько ошеломлены, что отдали ее без комментариев.

Мы уехали из Александрии и проехали через дельту к Каиру по новой дороге. Машин было много, но ехали они быстро. Пустыня исчезла, ее затопила река. Влажные поля, много деревьев, мечети, дома, фабрики и рестораны выстроились вдоль дороги. Это был совершенно другой Египет, современный и механизированный.

Мимо пронесся Каир, восемь дней работы, переездов и нервов. Я помню отдельные моменты той недели – три дня на получение виз в Сирию, Ирак, Ливан, Индию и Пакистан, людные улицы, постоянное блуждание не на той стороне реки, мечети и памятники, музей Каира, где в темной могиле здания пряталась самая обширная в мире коллекция археологических находок, сваленная, как мешки муки на складе, Вудро заболел дизентерией, а Вилли и Ману – легкой формой каирской лихорадки, отель «Континенталь», остаток элегантности старого мира, с глубокими, покрытыми толстыми коврами залами и просторными комнатами, где мы впервые спали на постельном белье с момента приезда в Бенгази, то есть во второй раз за 77 дней.

Я помню, как мы всю неделю трудились, чтобы привести машины и оборудование в форму перед долгой поездкой по пустыням Среднего Востока, отвечали на десятки писем от друзей и спонсоров, которые, не зная о нас ничего со времен Испании, решили, что мы пропали, и прекрасную еду в Rex, удивительном бистро около отеля, где за десять центов можно было получить миску спагетти с овощами и хлебом. Но лучше всего, когда я вспоминаю Каир, я помню красивейших женщин, тоталитарную атмосферу и одного интересного погонщика верблюдов.

Каир был раем женщин – загорелых, грациозных, прекрасных – и недосягаемых. Во всем мусульманском мире они были самыми знойными – они сняли паранджу и переняли западную моду: короткие юбки, высокие каблуки и глубокие вырезы. В первый день я чуть шею не свернул, наблюдая за красотками. Будучи достопочтенными мусульманками, они не общались с иностранцами, даже с такими, которые, как я, могут сойти за араба, если постараются. И поверьте мне, я старался.

Но один из нас – позвольте назвать его Х – решил, что сможет преодолеть эту проблему и сорвать джекпот с Ифтитани, красивой уборщицей из «Континенталя». Это была девушка невероятной красоты – сексуальная, притягательная, голубоглазая, с длинными черными волосами, ниспадавшими ей на плечи, безупречной оливковой кожей и телом, которому позавидовала бы Нефертити. Мы все были очарованы, но Ифтитани ни слова не понимала по-английски. Х был все равно уверен, что он ей нравится, так что, когда на третий день она пришла прибирать его комнату, он пригласил ее на ужин. Используя пантомиму, он показал на нее, потом на себя, потом на свой рот, как будто ел. Что сделала Ифтитани? Вызвала официантов из ресторана.

Х решил попробовать прямой подход. После того как она вытерла пыль, он показал на себя, на свою кровать, поднял одеяло, разгладил простыни, показал на Ифтитани, потом на кровать. С третьей попытки она поняла. И кивнула в знак согласия! Он волновался, что дама разозлится из-за подобных прямолинейных намеков, но она улыбнулась.

Затем она пошла к выходу. Х подбежал к ней и показал на кровать. Ифтитани согласно кивнула и показала на часы, потом подошла к календарю, и так, не сказав ни слова, любовники договорились встретиться на следующий день в два часа.

Весь следующий день Х был невероятно счастлив, мы же безумно и скрытно завидовали его удаче. На следующее утро все, кроме Х, пошли в бистро, не для того, чтобы утолить голод, а потому, что не могли смотреть на подобную чужую радость.

В два часа Ифтитани, одетая в узкую голубую униформу, вошла в комнату Х и закрыла за собой дверь. Х не мог себя сдерживать. Она подошла к кровати и откинула одеяло. Она не тратила ни секунды, и Х это нравилось, так что он начал очень быстро раздеваться.

Именно тогда Ифтитани закричала и убежала.

Х был в смятении, ведь он был абсолютно уверен, что он ей нравился и что она его желала. Вернувшись, мы ему посочувствовали, но внутри ликовали.

В тот же день, позже, явился управляющий, который жаловался на поведение Х. Кажется, невинная Ифтитани подумала, что гость просто хотел поменять белье.

После такого непонимания я осознал важную вещь, которая помогала мне на протяжении многих лет заграничных путешествий: если вы с собеседником говорите на разных языках, убедитесь, что вы пришли к соглашению. Будьте внимательны, если вы находитесь на более высоком социальном уровне, когда вы, например, приехали в отель. Никогда не думайте, что представитель чужой культуры с легкостью предпримет то, что запрещено в его или ее обществе. И избегайте мыслей о том, что, если человек беден, он сделает для вас все, пусть даже вы глава крупной трансконтинентальной компании.

Сложно было передвигаться по Каиру, не обращая внимания на признаки полицейского государства: армейские лагеря, артиллерийские склады и всякие установки для связи переполняли город. Все мосты и многие фабрики были украшены знаками, запрещающими фотографировать. Когда мы забрали почту в офисе «Американ Экспресс», большинство писем было вскрыто цензорами, а потом мы узнали, что письма, которые мы отправляли домой, тоже вскрывали и отправляли уже со штампами цензоров. Когда мы заселялись в «Континенталь», у нас на несколько дней забрали паспорта, потому что нас проверяли внутренние органы. Когда нам вернули пленку из проявки, фотографии, где был виден уровень бедности египтян, загадочным образом исчезли. Когда мы делали большие покупки, продавцы требовали доказательств того, что египетские фунты мы получили по официальному курсу, а плакаты с информацией о наказании за покупку валюты на черном рынке висели абсолютно везде. Газеты и радио поддерживали официальный курс правительства, и мы так и не увидели доказательств свободы печати или речи.

Но вы не можете не любить Египет, познакомившись с людьми вроде Ламия – Ламий Ибрагим Гонейм – величайшего, очаровательнейшего, харизматичного, фотогеничного погонщика верблюдов – он сам о себе так говорил.

Мы со Стивом как-то поехали к пирамидам, чтобы поискать места для спонсорских фотографий, которые мы должны были делать. Когда мы оглядывались, откуда-то появился толстенький седеющий араб в ярко-зеленой галабее, на верблюде, крича: «Здорово, ребята! Понимаешь? Это шок. Батюшки мои, кого я вижу!» Он объехал нас трижды, затем воскликнул: «Это ли не круто, чувак? Скажи, верблюд просто угар? Позвольте представиться, я Ламий, а это – Кэнада Драй». Он произнес это как рекламу газировки и дал Стиву карточку со множеством ошибок.

КЭНДА ДРАИ

Верблюд на съем

Влоделиц: Пирамиды, Гиза

Ламий Ибрагим Гонейм гиза египет

Мы все еще чувствовали себя напряженно после Александрии, но Ламий мгновенно завоевал наши сердца, перечисляя свои достижения на самом современном, по его мнению, жаргоне: «Я тут туристов возил сорок лет. Меня всем хитростям батя научил. На этом районе ни один чел дело лучше меня не знает. Если большая шишка сюда припирается, всякие толстозадые политики нанимают меня и Кэнаду Драй. Он самый супер, нежный, как ягненок, удобный, как диван. Эй, хошь посидеть? Шведские король с королевой сказали, что он мегакрутой. Во, зырь, это королева его шлепнула. Он стареет, но все равно лучший, братиш. На нем даже Черчилль ездил. Все европейские принцессы и графы, как сюда приедут, сразу ко мне. Даже ваш Рузвельт сказал, что это самый суперовый верблюд в мире. И знаете все эти туристические открытки с пирамидами и верблюдами? Так это мы, братиш. Все нас фоткают. Я дико фотогеничный. Даже Сесил Блаунт Демилль так говорит, я его любимый погонщик. Канеш, я его знаю, всех остальных продюсеров тоже. Кучу фоток наделал с Сесилом и прочей шушерой. Я в тридцати фильмах снимался, прикинь. Чем могу помочь?»

Ламий помог тем, что встретился с нами на следующее утро со своим братом, двумя верблюдами, тремя собаками и корзиной с костюмами для фото. Он установил всех на свои места, проверил, как падает свет, поправил одежды, сам попозировал для каждого фото и ввиду своей долгой кинокарьеры объяснил нам с Вилли, как фотографировать. Он был продюсером, режиссером, агентом и звездой в одном флаконе.

И он был невероятен. Он сиял, обмазываясь маслом для загара Sea&Ski, поменял тюрбан на соломенную ковбойскую шляпу Dobbs, позировал в рубашке Arrow, залил кварту спонсорского бензина в нашу «Тойоту» и в себя чашечку бурбона Bourbon Institute, который, по его утверждению с подмигиванием, был медицинским средством и совершенно не мешал его исламским убеждениям. Он позировал в ботинках Thom McAn, побрызгал Кэнаду Драй репеллентом от насекомых OFF! поджег сигарету зажигалкой на солнечных батарейках, снялся у нашего Thermos Poptent и с улыбкой сожрал коробку мацы Manischewitz.

После фотосессии, которую Ламий назвал «джентльменским удовольствием» и деньги за которую брать отказался, он позвал нас к себе в гости на чай и пирог. Стены были покрыты фотографиями Кэнады Драй с известными людьми на стене и рекламами, на которых Ламий улыбался на фоне пирамид. Он с гордостью показал нам письма от клиентов, а мы пока пытались спрятать деньги за фотосессию за подушками на диване. Он читал любимые моменты из писем, рассказывал о жизни и о возможном будущем сына-инвалида, выражал надежду на мир во всем мире и убеждал нас ему писать.

Прощаясь, мы чуть не плакали. Мы всегда будем помнить тебя, Ламий Ибрагим Гонейм. Надеюсь, с сыном все в порядке, жизнь твоя была долгой и счастливой, ты попал прямо в рай, и пусть Аллах всегда держит тебя на ладони.

Пора было отправляться в дорогу. Машины починили, на письма ответили, фото для спонсоров отправили, припасы сложили, сами отдохнули и подлечились. Впереди лежали пустыни Среднего Востока, сияющие в летнем свете. Пора было прощаться с Ламием и удивительными женщинами Каира, с переливчатым Средиземным морем, с веселыми мошенниками Александрии, со спагетти в Rex, с прохладными комнатами отеля, с невинной Ифтитани, с Северной Африкой.

Мы направились к востоку от Каира, планируя пересечь арабскую пустыню, потом Суэцкий канал, а потом отправиться по Синайскому полуострову к Иордании. Хоть нас и предупредили, что эта дорога запрещена, мы собирались рискнуть.

На полпути к каналу узкая дорога была перекрыта египетскими танками и солдатами. Нам не помогли крики о свободе передвижения. Мы не могли перейти через Суэц и Синай. Этот путь на Средний Восток закрылся. Нам пришлось пересмотреть маршрут и вернуться в Каир, где мы снова пытались убедить власти в том, чтобы дать нам разрешение на проезд в Иорданию. Нашу просьбу снова отклонили. «В следующем году, – говорил пограничник, – в следующем году, когда падет Израиль».

Нам сказали, что единственный способ продолжить путь – это сесть на корабль через Средиземное море в Бейрут.

И откуда же отправлялся этот корабль?

Из Александрии, естественно!

Глава V. В зубы тигра

Пять месяцев спустя, после тяжелого, долгого похода по Ливану, Иордании, Сирии, Ираку, Ирану и Афганистану, я вел трейлер по перевалу Хайбер на Индостан. Примерно за 30 миль до Пешавара муссонный дождь, о котором мы начали догадываться прошлой ночью, ливанул со всей силы. В полдень небо потемнело, как ночью. Молнии раздирали небеса. Дождь безжалостно колотил по земле. Через тридцать минут дорогу размыло. Через час вода поднялась так высоко, что могла залить двигатель.

Даже без дождя дорога была не фонтан. Это была типичная дорога через Пакистан и Индию, узкая асфальтовая полоска с четырехдюймовыми обочинами на каждой стороне. Она осталась еще со времен британского владычества и была построена до роста популярности автомобилей. Дорожка была настолько узкой, что две машины могут по ней разъехаться, только съехав на опасную обочину. Нас предупредили, что местные водители грузовиков скорее врежутся во встречную машину, чем притормозят или съедут на обочину, но мы этому не поверили. Вы поверьте! Западная учтивость не имеет никакого значения, когда проколотая шина или сломанная ось могут создать экономическую катастрофу для семьи водителя грузовика. Для дальнобойщиков это закон выживания – не съезжать с дороги, вести себя грубо, гудеть, мигать фарами, заставляя встречного водителя струсить и уступить.

Мы только подошли к перевалу и были в нескольких милях от Джамруд Форта, у восточного входа, когда у нас сломалась ось. Мы проскользили вперед около 30 метров, и лишь потом я смог взять трейлер под контроль и остановить его. Мы были на подъезде к узкому мосту через реку. Мы не могли сдвинуться с места без колеса, но не могли и продолжать блокировать мост. Нам пришлось вручную вытягивать трейлер на обочину с дороги, хотя она была всего три фута шириной и прямо за ней был обрыв. Корма трейлера прочно утопла в грязи, передняя часть почти парила в воздухе. Мы использовали все, что могли (камни, палки, колышки, булыжники, коробки), чтобы закрепить его и не позволить скатиться по крутому берегу.

Большую часть дня мы трудились под качающимся фургоном, пытаясь развинтить и снять ось. Это очень тонкая операция, при которой любая ошибка могла подпортить нам здоровье или свалить трейлер в реку. Когда мы наконец сняли ось, то загрузили ее в «Лэндкрузер», и я направился в Пешавар в поисках автосервиса или сварочной, оставив остальных охранять фургон. Ось в Пешаваре починили, но с наступлением вечера еще усилился дождь.

Я проехал всего полпути, когда наткнулся на патруль из четырех пакистанских солдат, перекрывших дорогу. Они сказали, что реки вышли из берегов и затопили все дороги. Машины не пропускали. После того как я объяснил, что мне надо вернуться к фургону до того, как его смоет, патруль неохотно согласился меня пропустить. Когда я проехал всего пару километров от патруля, было уже абсолютно темно и ничего не было видно в безумном ливне. Дорога была покрыта двумя футами ревущей грязной воды. Я испугался, что могу съехать с дороги и утонуть, так что попросил помощи у насквозь промокшего автостопщика, который согласился идти перед машиной и указывать путь. Я дал ему фонарик и прикрепил к поясу лебедку от бампера. Таким образом, с помощью частично идущего, частично плывущего человека я добрался до трейлера, который уже был готов соскользнуть с берега.

Мы попытались укрепить трейлер, но все смывало почти мгновенно. Лишь около полуночи ливень поутих, и мы смогли поддержать его канистрами с бензином и домкратами. Но было уже слишком поздно и чересчур опасно ползать под трейлером и крепить ось на место, так что мы раскинули палатки, чтобы переночевать.

Несколько часов спустя я проснулся от странного шума и высунул голову из палатки. На дороге были припаркованы два грузовика. Наверное, это были просто любопытные местные, подумал я и пошел спать, но вдруг услышал, как кто-то выбивает канистру с бензином из-под трейлера. Я схватил фонарик и распахнул палатку. Свет выхватил в темноте трех человек, которые снимали с трейлера домкраты. Я всех перебудил, мы схватили саперные лопаты и понеслись по берегу к трейлеру, но босиком бежать было сложно. Когда мы добежали до дороги, преступники уже уезжали со всем нашим бензином, обоими домкратами и некоторыми инструментами. А трейлер медленно соскальзывал к вышедшей из берегов реке.

Что за люди могут настолько не считаться с правилами выживания, что нападают на испорченный автомобиль и крадут все оборудование, которое нужно для починки? Не знающие закона члены племен, населяющих приграничный регион между Афганистаном и Пакистаном, вот кто. Это независимые, вооруженные, суровые люди, которые не признают ни стран, ни закона, ни правительств – только свой клан. То же самое непокорное племя, которое десятилетия спустя укрывало у себя Усаму бен Ладена.

* * *

После того как мы пересекли Пакистан и Индию и съездили в Непал (где продали старый джип Стива), мы так сильно отстали от графика, что Восточный Пакистан был уже захвачен сезоном дождей. Нам пришлось отказаться от плана буксировать трейлер. Ману, Вилли и Вудро сели на корабль с трейлером от Калькутты до Бангкока, где мы договорились встретиться, а мы со Стивом сели в «Лэндкрузер» и направились к границе между Индией и Восточным Пакистаном в надежде успеть до начала войны.

Индийский военный патруль взял нас под охрану и перевел через Ганг, отделявший Индию от Восточного Пакистана. Два индийских таможенника внимательно проверили наши бумаги, проштамповали паспорта и подозрительно следили за тем, как мы пересекаем длинный, почти пустой мост между двумя странами.

В машине я предположил, что, «если индийцы думают, что мы пакистанские шпионы…».

Стив продолжил: «…пакистанцы подумают, что мы индийские шпионы».

И именно это они и подумали: нас приветствовали предложением вытащить все из машины с целью проверки.

Мы предвидели некоторые трудности – у Стива в спальнике лежал пистолет, а раздражительные офицеры хотели все-таки к чему-то прицепиться. Настало время шоу.

– Все? – спросил я у офицера, поднимая одну сумку. – И эту сумку тоже?

– Все сумки!

Я положил сумку на землю и взял еще две.

– А эти?

– И эти тоже.

Офицеры приступили к обыску, просматривая каждую сумку, которую я доставал из машины. Я открывал для них все застежки и угодливо вываливал всю одежду и оборудование на те сумки, в которых они копались. Через несколько минут я их уже запутал. Когда пограничник вытаскивал сумку из одной двери, я исподтишка засовывал ее обратно в другую дверь. Я взял аэрозоль от москитов и настоял на том, чтобы офицеры разрешили мне нанести его им на руки для защиты. Потом я удачно выступил с массажной машинкой – воткнул ее в прикуриватель в машине и пригласил главного пограничника посидеть внутри «Лэндкрузера» и попробовать массаж. Тот сначала отказывался, но после долгих уговоров залез в машину, и я включил аппарат. Через несколько секунд офицер мурлыкал с полузакрытыми глазами, как кот, которому чешут брюшко. Потом и младший офицер захотел попробовать. Потом – сержант. Когда они продолжили проверять сумки, они совершенно не помнили, какие они уже осматривали, а какие – нет. В итоге они проглядели сумку с пистолетом и вернули нам паспорта. Мы облегченно выдохнули и поехали дальше.

Земли к северо-востоку от Калькутты и дальше в Восточном Пакистане – это просторная аллювиальная долина[8], где во время сезона дождей среди затопленных полей растет джут. То тут, то там дерево с раскидистыми корнями или бамбуковые заросли нарушают плоскость земли. Вдоль приподнятых дорог, построенных на насыпях из затвердевшей грязи, медленные телеги, запряженные быками, собирают свежесрезанный бамбук и высохший джут. Деревни выглядят так же, как и в Индии: грязные домики с распаханной землей вокруг, где иссушенные женщины раскладывают ветки и листья под закопченными горшками на печах, чтобы нагреть воду для чая.

Паромы и пароходы – основные виды транспорта в сезон дождей. Чтобы добраться до столицы, Дакки, нам пришлось сменить транспорт четыре раза. В Дакку мы приехали на второй день чуть позже полудня. Дакку нельзя назвать привлекательным или впечатляющим городом, там нечего смотреть и еще меньше делать.

Мы узнали, где находится государственное туристическое бюро, в котором думали получить сопроводительное письмо, упростившее бы нам жизнь и передвижение по стране. Заместитель директора был приветлив и с большим интересом слушал наши рассказы, но, когда мы сообщили, что собираемся доехать до Читтагонга в юго-восточной части страны и потом до Бирмы, он объявил:

– Джентльмены, я сомневаюсь, что вы можете это сделать.

– Мы понимаем, что это сложно, – признал Стив. – Мы знаем, что Бирма была закрыта для иностранцев на протяжении многих лет. Мы хотим, чтобы вы просто дали нам шанс.

Заместитель на секунду замолчал и продолжил:

– Не верю, что вы понимаете. Вы что, не слышали последних новостей? Военные действия в Индии вызвали кризис. Индийцы бомбят Лахор. Никто не знает, что будет дальше. Вам обязательно нужно зарегистрироваться в полиции.

Мы немедленно поехали в полицейский участок. В отделе регистрации иностранцев было человек шесть офицеров, слушавших старое радио. Бурное обсуждение они прервали ровно настолько, чтобы хватило времени записать наши имена в книгу регистраций – и мы были единственными за много дней. Офицер, настраивающий радиосигнал, нервно взглянул на настенные часы. Через пять минут к пакистанцам должен был обратиться их президент. Головы склонились к радио, когда спокойный суровый голос президента сообщил, что Пакистан находится в состоянии войны с подлыми ненавистниками мусульман, индийцами, которых вооружила завистливая Америка.

Мы ушли из участка и увидели, что на улицах собираются толпы людей. Газетчики выкрикивали заголовки: «Лахор бомбят. В стране объявлено экстренное положение». Над головой пролетели пакистанские самолеты. Мы поехали заправить бензином машины и канистры. Перед нами в очереди стояло 50 машин и грузовиков – все боялись, что скоро бензин перестанут продавать свободно. Пока мы ждали в очереди, управляющий заправкой подошел к нам пожаловаться на то, что Америка помогла Индии.

– Мы помогли индийцам вооружиться, чтобы они могли защитить себя от китайцев, – объяснил Стив.

– Индия вас использовала. Мы предупреждали, что это лишь уловка, чтобы использовать оружие против нас.

– Но посмотрите на свою армию, – ответил я. – Все ваши ружья, танки и самолеты – американские, а в Индии есть британские самолеты, немецкое оружие и всего несколько американских орудий. Все ваши пилоты обучались в Америке.

Он не мог нас понять. Мы предали Пакистан – вот что он знал.

К нам кинулся водитель грузовика, маша кулаками и крича:

– Американцы помогают Индии. Вы нам больше не друзья. Хоть у индийцев и есть ваши ружья, мы их все равно победим.

– Но индийцев больше в четыре раза, и они, возможно, уже переходят ваши границы, – сказал я.

– Ну и что, индийцы – трусы. Мы – мусульмане. Мы храбрые, вот в чем суть. Мы победим.

Мы уехали и направились к одному из трех паромов, на которых можно было доехать до Читтагонга, чтобы уйти из зоны военных действий. На пароме в десяти милях к востоку от Дакки мы отдали бумаги охраннику, который, даже на них не взглянув, вернул их нам и потряс головой:

– Нет паромов.

– Но нам нужно!

– Нет паромов, – повторил он. – Правительство использует их в военных действиях. Попробуйте пароход в Нараянган.

Мы рванули в Нараянган и, проехав по узким улочкам к порту, увидели пароход, на который что-то грузили. Человек, которого мы встретили на трапе, сказал, что место можно купить в офисе морских перевозок. Мы записали адрес и через полчаса нашли его.

– Извините, – сказал клерк, – но «Хараппа» не покинет Нараянган.

– Но на нее что-то загружают, мы же видели.

– Может, и так, но мы только что получили указания от командующего портом, что ни один корабль не покинет порта, если на то не будет указаний из Дакки. Вам следует вернуться в Дакку и найти себе отель и ждать. Даже если вы получите разрешение на посадку и даже если нам дадут разрешение на отплытие, вы не уйдете дальше Чандипура. Военные заблокировали путь.

Мы последовали его совету и поехали в американское консульство в Дакке, чтобы зарегистрироваться. Проверив наши паспорта, охранник провел нас к нервному работнику внешнеполитической службы, который говорил по телефону: «Все американцы должны зарегистрироваться в консульстве… Нет, мы попробуем… нет, у нас нет официального заявления… нет, все линии связи обрезаны».

Когда менеджер закончил разговор, мы представились и объяснили, что только что прибыли в страну. Он был шокирован, попросил нас подождать и на секунду ушел, вскоре вернувшись.

– Мистер Боулинг, генеральный консул, желает вас видеть.

Боулинг сидел за впечатляющим, но несколько обшарпанным столом с флагами США и Министерства иностранных дел. Три работника внешнеполитической службы склонились над газетами, а секретарь делал записи. Они были одеты в спортивную форму, и я вспомнил, что дома сегодня – День труда.

– Кажется, вы выбрали очень неудачное время, чтобы проехать через Восточный Пакистан, – сказал консул. – Мой ассистент говорит, что вы журналисты. Думаю, что пакистанцы вам не обрадуются – вы единственные иностранные журналисты в стране.

– Но мы приехали сюда не чтобы писать о войне.

– Им скажите! Советую убраться подальше и подождать, пока все кончится. Желаю удачи. – Нам позволили уйти.

На следующее утро под заголовком «Бомбежка в Читтагонге» я прочитал: «Индийские ВВС совершили трусливое нападение на гражданские цели в Карачи, в Читтагонге».

Я пробежал глазами следующую статью под названием «Ответ из Восточного Пакистана».

«Призыв президента к гражданам ответить на индийскую агрессию в нашей священной стране был встречен искренним согласием. 60 000 000 жителей провинции встали, как один, чтобы защитить суверенитет и святость каждого сантиметра своей земли».

Пропаганда правительства была направлена на то, чтобы встряхнуть Восточный Пакистан, и понятно зачем – все столкновения происходили в другой части страны, около Кашмира, в 2500 километрах, и к тому же отделены индийскими территориями. Власти требовалась поддержка Восточного Пакистана для пополнения рядов армии и для того, чтобы еще сильнее надавить на Индию, и для этого обратились на радио и к СМИ. Но взволнованное население не видело нападавших, и им не на кого было излить гнев, кроме тех, кто вызывал подозрение. А кто, как не иностранцы, вызывает больше всего подозрений?

Для приезжих стало опасно ходить по улицам. Нескольких американцев вытащили из машин и избили. СМИ говорили о том, чтобы население докладывало о подозрительных личностях. Военные рекомендовали гражданам вооружаться и стрелять во врагов прямо на месте – это приказание пришлось отменить после того, как по незнанию пристрелили нескольких пакистанских пилотов, выбиравшихся из подбитых самолетов.

Самым грозным был призыв к студентам: им предлагали стать дружинниками, которые следили бы за выполнением законов военного времени. Когда в Дакке был установлен комендантский час, дружинники ходили по улицам, выискивая нарушителей, а во время затемнений из-за налетов они ходили по спальным районам и искали случайные источники света, стуча по заборам и дверям палками.

Нам со Стивом совсем не повезло: у нас не было дипломатической неприкосновенности и хоть какого-то повода для пребывания в Дакке, как у других американцев. У нас не было друзей. Кто бы поверил, что мы просто путешествуем в разгар войны? Казалось, что и остановиться нам было негде – сотрудники отеля стали на нас очень подозрительно смотреть. Каждую ночь мы ждали, что дверь выбьют и нас выволокут на улицу. Путей отступления у нас не было, как и способов связаться с внешним миром – почта, телефон и прочие способы связи были оборваны. Мы направились в агентство информации США, чтобы узнать, нет ли способа послать весточку коллегам, ждавшим нас в Бангкоке.

Когда мы доехали до АИ США, то увидели, что штабные офицеры заколачивают окна. Мы узнали, что студенты собирались протестовать против американской помощи индийцам и что они могут разграбить библиотеку. Мы не собирались писать о войне в Пакистане, но могли делать фотографии. Через улицу я нашел пятиэтажное офисное здание, где с балконов открывался отличный вид. Я поднялся по бетонным ступенькам и присел на балконе четвертого этажа. С улицы меня видно не было.

Стив укрылся в припаркованном автобусе. Вскоре я услышал крики марширующих, которые шли по улице Топхана, и привинтил к камере телевик.

Совершенно неожиданно за моей спиной возникли два солдата. Они втянули меня внутрь, в комнату, на двери которой было написано: «Штаб гражданской обороны и офис комиссара Дакки».

Меня держали на стуле, а четыре офицера задавали мне вопросы. Меня окружила толпа агрессивно настроенных гражданских. Один вытащил из моей камеры пленку, крича: «Индийский шпион!»

– Убить шпиона!

– Смерть врагу!

– Повесить! Повесить! Повесить! – начала скандировать толпа.

В комнату принесли толстую веревку, перекинули через балку и начали вязать петлю.

– Повесить! Повесить! Повесить! – Комната содрогалась от криков.

– СТОП! – закричал я. – Я не индийский шпион, а американский издатель!

– Что ж ты тогда в штабе гражданской обороны ошиваешься?

– У меня дикий понос, я в грязной Индии поймал какой-то вирус! Только что приехал в Дакку и ищу сортир!

– Повесить шпиона, он врет! Повесить! Повесить!

Терять было нечего. Я вырвался, стянул штаны одним ловким движением и без лишних слов наложил огромную жидкую кучу, сообщив таким образом даже самым агрессивно настроенным линчевателям, что у меня и правда расстройство желудка (я страдал сильным поносом и болезненными судорогами больше недели, но к врачу не ходил, надеясь, что само рассосется. Конечно, мне стало только хуже). Правда, пока я доказал только то, что могу испражниться в любой момент, когда захочу. Так что я был не только шпионом, но еще и самым омерзительным в мире шпионом.

Лишь тогда Стив, который видел, как меня утащили с балкона, добрался до комнаты и заорал:

– Что вы делаете с моим другом?!

Все повернулись к Стиву.

– Индийский шпион – твой друг?

– Этот? Это не шпион. Он издатель, а я ему статьи пишу.

– Здесь запрещено фотографировать, – ответил офицер. – Покажите мне свои удостоверения.

– Мы пишем о единстве и впечатляющей силе духа народа Восточного Пакистана перед лицом индийских агрессоров, – сказал Стив, передавая паспорта. – Мы не шпионы.

Офицер внимательно их рассмотрел, затем прошел в комнату и позвонил по телефону.

– Посмотрим.

Полчаса спустя пришел американский консул, который должен был подтвердить наши личности.

– Мне казалось, вам советовали держаться подальше, – сказал он, пока я снимал петлю с шеи.

Дакка медленно погружалась в истерику. Индусы и мусульмане, даже те, которые раньше дружили, начинали воевать. Казалось, что скоро возникнут общинные мятежи, как в 1947-м, когда они забрали около миллиона жизней. Новые указы военного времени рекомендовали всем транспортным средствам закрывать фары тканью или краской, что превратило ночь в игру на выживание. Кто-то решил закамуфлировать транспорт листьями и ветками – и это, конечно, было очень подозрительно, масса зеленого, движущаяся через коричневый город. Еще смешнее были владельцы заправок, которые закрыли станции листвой. Когда мы остановились на заправке, чтобы пополнить запасы бензина, я решил сфотографировать лесное чудо, но владелец позвал полицию, заставив нас уехать без фото и без бензина. Правительство выпустило указ, согласно которому ношение камеры было преступлением и все, у кого были камеры, считались шпионами. Через два дня мы заметили, что за нами следят – куда бы мы ни ехали, за нами следовал белый «Рено». Вернувшись в отель, мы поняли, что кто-то рылся в наших сумках.

Нам нужно было более безопасное место. Министр, которого мы встретили на пароме, дал нам адрес своих друзей в Дакке, так что мы поехали к ним, посмотреть, может, они найдут нам место. Мы въехали в Дханмонди, часть города, где жили иностранцы – пригород, который пакистанцы называли «золотым гетто», – и нашли их дом. Они куда-то уехали. Их чокидар (слуга) подозрительно на нас посмотрел и сказал, что нам нужно вернуться позже.

Как только мы сели в машину, раздался вой воздушных сирен. Тихая пригородная улица наполнилась шумом и беготней. Жители выскакивали из домов, чтобы посмотреть на небо, а прохожие, застигнутые снаружи, бежали искать укрытие. Чокидар махнул нам рукой, чтобы мы уехали и чтобы он смог закрыть ворота, но в этот момент по улицам уже бежали дружинники, стуча палками по заборам и окнам. Не обращая внимания на протесты слуги, Стив завел наш «Лэндкрузер» во двор за домом, где его нельзя было увидеть с улицы. Я захлопнул ворота, когда толпа была уже рядом с нами. Мы вбежали в дом вместе со слугой. Не имея никаких других вариантов, кроме как дать нам укрытие, он провел нас в маленькую кладовку рядом с кухней, открыл дверь и указал на подвал. Мы спустились по темным ступеням, и он закрыл за нами дверь.

Когда прозвучал сигнал о том, что все спокойно, дверь открылась и слуга провел нас в дом. Миссионеры вернулись час спустя, с пониманием выслушав историю о том, почему нужно более безопасное место, и познакомили нас с Биллом Мэйллефертом, действующим IT-директором в АИ США, который знал о происходящем в Дакке ровно столько же, сколько и любой другой американец.

Следующий день мы провели в Дханмонди, обсуждая войну в общем и наши проблемы в частности. В итоге Билл направил нас к Майку Шнайдеру, еще одному специалисту из АИ США, который один жил в большом доме поблизости.

Там у нас собралась неплохая компания – дом Майка служил ночным убежищем для прочих неудачливых иностранцев, в основном – американцев, которых застигли военные действия. Мы встретили миссионера, шестерых волонтеров из Корпуса мира, которых отправили в Дакку из пригородов, и многих других – все приносили последние слухи и приказания.

На второй день в доме Майка мы увидели директиву от главного консула, мистера Боулинга:

«ЗАМЕТКА ДЛЯ АМЕРИКАНЦЕВ В ВОСТОЧНОМ ПАКИСТАНЕ.

Восточный Пакистан стал зоной военных действий. Главный консул считает нужным эвакуировать всех американцев как можно скорее с помощью самолетов, заказанных правительством США, если они смогут попасть в Дакку. Мы надеемся, что к субботе самолеты будут здесь. Все американцы должны зарегистрироваться в нашем консульстве как можно быстрее. С собой иметь паспорт или любое другое доказательство гражданства США».

Мы заполнили анкеты, подумав, что же будет, и стали ждать. Кто-то начал собирать вещи и закрывать дома, но пришла и ушла суббота, потом воскресенье, понедельник и вторник. Не было самолетов и эвакуации, только новые приказы и слухи.

Если мы не обсуждали слухи, то слушали коротковолновое радио, где, кажется, были только сплетни. Мы включали радио «Пакистан» и слышали, что «храбрые пакистанские солдаты наступают и уничтожают агрессора во всех секторах. Наши храбрые военные уничтожили 63 индийских танка, сделанных американцами, за последние 24 часа. Наши летчики подбили сегодня 21 самолет. Мы потеряли только один самолет». Затем мы включали радио «Вся Индия», и нам говорили: «Индийская армия наступает. В суровой битве в Аттари-Вага мы подбили 56 вражеских танков, потеряв только два наших. Индийские летчики уничтожили 42 пакистанских самолета, не потеряв ни одного своего».

К восьмому дню сражений мы насчитали больше уничтоженных танков и самолетов, чем погибло у союзных войск во время Второй мировой войны.

У Боулинга не было гарантии, что он сможет провести эвакуацию. Его требование было встречено трехдневным каменным молчанием правительства. Затем ему сказали, что свободных самолетов нет, потому что все они используются военными. Когда он объяснил, что просит американских самолетов, пакистанцы отказали, аргументируя это тем, что не могут позволить американским самолетам садиться в Дакке, пока воздушное пространство бомбят индийцы. Когда Боулинг напомнил, что пока такой бомбежки не было, они сказали, что в любом случае аэропорт был нужен для пакистанских самолетов.

Когда весть о том, что американцы пытаются эвакуироваться, достигла ушей жителей Дакки, это вызвало недовольство. Правительство тоже не осталось в стороне, подогревая злость тем, что быстрая победа затягивалась. Тысячи людей прошли к АИ США и консульству, протестуя против помощи Индии и отказа помочь Пакистану в трудный час. Местные бросали камни в окна. Это затронуло всех американцев, даже тех, с которыми местные прежде дружили. Ни один американец не мог пройти или проехать по городу, не опасаясь нападения. Сын президента назвал американцев «разжигателями войны с библией в одной руке и ружьем в другой», которые проповедуют свои идеи всем вокруг, и предположил, что массовое восстание помешает нам уехать.

Через два дня показалось, что пакистанцы могут дать разрешение, так как они предоставили консулу Боулингу длинный список вещей – золото, драгоценности, камеры, радио, пакистанские деньги, – которые считались военной контрабандой, и их, соответственно, нельзя было взять с собой. Это дало надежду местным американцам на то, что эвакуация все же возможна.

На следующую ночь надежды наши были уничтожены новыми слухами. Стив сортировал оборудование дома у Майка, а я прятал пленку в чемоданы, когда друг Майка из консульства Британии вбежал в дом (иностранцы не разговаривали о важном по телефону, потому что телефоны прослушивались). Он сказал, что пакистанцы решили отклонить эвакуацию и оставить американцев в заложниках, чтобы индийцы не напали на Дакку.

На следующее утро самолетов все еще не было, но появилась информация о том, что, возможно, разрешат эвакуировать женщин и детей, мужчинам при этом придется остаться.

Еще через день прибежал член АИ США, размахивая конвертом из консульства, с которыми мы уже были знакомы. «Последняя директива! По эвакуации!» Майк вскрыл конверт и вслух зачитал всем присутствующим:

«ЗАМЕТКА АМЕРИКАНЦАМ В ВОСТОЧНОМ ПАКИСТАНЕ.

Тема: Операция «Икарус».

Из-за задержек в эвакуации следует приготовить следующее:

а) пчелиный воск – его нужно собирать всем и хранить в кондиционированных комнатах. Пчелиный воск доставят на джипе в официальные места. Физические лица должны прийти на пункты и забрать его; б) перья – их раздадут согласно длине рук каждого американца, но количество не превысит…»

Глава VI. Смена целей

После двух недель заключения нас эвакуировали на самолете С-130, на котором мы долетели до Бангкока, где Стива госпитализировали с гепатитом, а я лечил понос. Затем я отправился в Японию на переговоры с «Тойотой», которая была в ужасе от того, что пакистанцы хотели покрасить «Лэндкрузер» в цвет хаки и использовать в армии. Стив связался со спонсором, предоставившим трейлеры. Исполнительный директор был близким другом того конгрессмена, Мела Лэрда, который возглавлял подкомитет обороны в Комиссии по бюджетным ассигнованиям. Пакистанцам, зажатым между Токио и Вашингтоном, пришлось вернуть нам нашу машину, предварительно ее восстановив.

К моменту, как все это произошло, Ману сдался и вернулся в Испанию, Вилли уехал фотографировать войну во Вьетнаме, ошибочно веря в то, что швейцарский паспорт его защитит, а Вудро торговал вразнос витаминами в далеких деревнях Таиланда.

После года путешествия по всему глобусу в относительно мирной манере, накрутив примерно 68 000 километров на одометре, мы со Стивом пересекли границу США в Ларедо, где нас встретили улыбающиеся таможенники, пресса и полностью изменившаяся нация. Наши ранее степенные и самодовольные соотечественники за 19 месяцев нашего отсутствия стали бодрой, живой, современной, развивающейся, свободомыслящей, целеустремленной, незакомплексованной, мирной, шикарной нацией. Даже Марко Поло, вернувшийся домой после 30 лет за границей, не был бы так впечатлен изменениями, как мы.

Мы направились в Нью-Йорк, установив рекорд в преодолении 35 811 не повторяющихся километров, по новому шоссе, а наша родина мелькала мимо волной мини-юбок, мустангов, рокеров, стриптизерш, «Битлов», Rolling Stones и магазинов для наркоманов.

Следующие семь лет я дописывал книгу Who needs the road? со Стивом, поучаствовал в десятке ТВ-шоу, женился, развелся, стал вице-президентом рекламного агентства, провел три года в правительстве, поступил в нью-йоркскую школу юристов, чтобы получить степень, что должно было помочь мне (в зависимости от настроения) разбогатеть или спасти мир. Я так много работал и так мало отдыхал, что к 1982 году посетил всего 51 страну, к 1990-му – 63, а к концу века – 83, что в итоге составляло полторы страны в год – вполне обычный и печальный результат. Плюс 49 американских штатов (прости, Северная Дакота)[9].

Но тогда я не знал ничего о количестве стран, я не вел записей, потому что у меня не было такой цели. Моя цель была абсолютно другой – я хотел стать первым человеком, проехавшим по всему миру по долготам. Я хотел проехать от Нью-Йорка до конца Северной Америки, а потом как-то перебраться через Антарктику, проехать к северу от мыса Доброй Надежды по Африке к северной части Европы, перелететь через Арктику (которая землей не является, и потому по ней ехать не надо) в Аляску и оттуда уже очень быстро добраться до Большого Яблока.

Я внимательно изучил путь, выбрал наиболее подходящую дату отправления, подготовил смету, которую можно будет обсуждать со спонсорами, описал свою мечту во всех вариантах издания «Who needs the road?» и даже начал собирать команду. На протяжении 30 лет именно это было моей мечтой, надеждой и целью.

Но у меня было две проблемы, и одна из них была неразрешима.

Во-первых, путь был закрыт. Западное полушарие разрывали войны – в Колумбии, Гватемале, Никарагуа и Сальвадоре шли сражения. В Европе опустился «железный занавес». В Африке тоже шли войны и революции – в Алжире, Чаде, Конго, Эфиопии, Эритрее, Демократической Республике Конго, Мозамбике, Намибии, Нигерии, Сомали, Судане, Родезии, Заире, Уганде, Либерии, Кот-д’Ивуаре, Сьерра-Леоне, Бурунди и Руанде (тем не менее сэр Ранульф Файнс с 1979 по 1982 год предпринял долготную экспедицию по миру и написал об этом удивительную книгу To the Ends of the Earth, но он избегал зон военных действий с помощью кораблей). Чтобы ехать по земле, надо было подождать, пока конфликты закончатся, а это случилось только в начале третьего тысячелетия.

Но самой непреодолимой частью оказалась поездка по Антарктике на машине. Мои мечты умирали долго и мучительно, но в итоге я понял (надеюсь, что кто-то из моих читателей докажет, что я был не прав), что это невозможно. Я читал. Я исследовал. Я пробовал. Я учился. И я консультировался с экспертами. Но так и не смог найти безопасного пути для пересечения антарктических льдов, трещин и гор на машине и не понял, как поддерживать сцепление с дорогой при минусовых температурах. Когда я тестировал джип в Северной Канаде в самый разгар зимы, шины замерзли и повредились, двигатель работал постоянно, чтобы жидкости не замерзали и детали не отваливались – а на континенте, где нет заправок и ремонтов, одно это уже будет проблемой.

Я создал таблицы потребления бензина, разработал план по сбрасыванию топлива на парашюте каждые десять миль, прикинул, сколько миль надо проходить в день, чтобы закончить путешествие за пять месяцев южного лета, но в итоге я сдался (ну ладно, не то чтобы я окончательно сдался, но эта мечта была и остается невыполнимой).

Идея о посещении всех стран на планете потихоньку просачивалась в мой мозг и сердце и в итоге превратилась в мечту о совершении чего-то восхитительного и оригинального, о приключении, которого ни у кого никогда не случалось, о том, чтобы уйти не тихо и спокойно, а с шумом и фейерверком.

Когда я читал лекции по путешествиям, слушатели спрашивали, сколько стран я посетил, но списка у меня не было. К началу нового тысячелетия я наконец их посчитал: 83. Я знал, что стран всего 190–200, что означало, что я посетил меньше половины.

Я предпочитаю посещение новых стран возвращению в старые, что явно связано с тем, как я коллекционировал марки, когда мне было семь лет. Я отказывался от выбора одной страны или континента, как делали мои друзья. Нет, я хотел иметь марку из каждого места в мире, выпускающего марки, со странными, далекими названиями типа Джубаленд, Рио-де-Оро, королевство Обеих Сицилий, Бечуаналенд, Неджд и Хиджаз.

Над моей кроватью в мою бытность подростком висела реклама морского маршрута 1920-х годов из Гамбурга в Америку, которая призывала лозунгом «Мои границы – весь мир». И я мечтал когда-нибудь воплотить этот девиз в жизнь.

В моей жизни было много чего еще: я хотел попробовать все, все понять, снять все сливки, и в итоге я уже занимался шестью интересными и успешными делами: был издателем, писателем, рекламщиком, лоббистом добросовестного управления, юристом и театральным продюсером.

Вскоре после нового, 2000 года я подумал, что будет здорово (ах, как мало я тогда знал) проверить, сколько стран я смогу посетить. Что я и начал делать, когда позволяла основная работа.

К концу 2003-го я добрался до цифры «112». Именно тогда я понял, что, пожалуй, смогу за ближайшие 10–20 лет, если позволит расписание, посетить все страны. Эта невероятная мечта оказалась возможной.

Я поискал информацию о том, сколько людей посетили все страны мира, но такой категории не нашел ни в Гиннессе, ни в Википедии. Не смог я и найти ни одной книги или статьи о людях, которые прошли весь этот путь. Я изучил вопрос о том, что считается «страной», и стал искать новые точки на карте. И где-то в середине этого долгого пути я решил, наконец-то абсолютно точно решил, что посещу все страны мира.

Глава VII. Всплеск

Южная и Центральная Америки такие большие, красивые, разнообразные и удивительные, а их дороги такие разбитые, речные перевозки настолько бедные, а политические кризисы происходят так часто, что для того, чтобы посетить все 20 стран, мне потребовалось девять разных поездок.

Здесь я вспомню самые хорошие моменты, которые происходили и на озерах, реках и морях.

Вращающаяся черепаха

Во время возвращения домой из большой экспедиции нам со Стивом посчастливилось припарковать трейлер у устья реки Сан-Хуан на тихоокеанском побережье Никарагуа удивительной ночью при полной августовской луне.

Была уже почти полночь, когда, услышав шум, мы вышли из трейлера и поняли, что находимся среди arribada (исп. «пришествие»), то есть в потоке более чем тысячи ярко-зеленых черепах, ползущих в океан, скатываясь по сухому пляжному песку. Они остановились примерно в сотне ярдов над линией прилива, некоторые – около нашего трейлера, вырывая лапами ямы глубиной в полметра, в которые, уже устав, откладывали яйца – одно, два, три… шестьдесят… восемьдесят… иногда сотню в кладке.

Мы со Стивом лежали на животах около ям, наблюдая за этим чудом природы, за магией рождения.

Хоть черепахи и устали от трудов, они все равно засыпали норы и разравнивали поверхность, а затем по мягкому песку, вздыхая и постанывая, как люди, возвращались снова в свои глубины. Они никогда не увидят своих детей. И никогда не узнают, что дети не родятся.

Потому что сотня мальчиков из близлежащего города ждали на пляже ежегодного возвращения черепах. Когда они видели, как черепаха вылезает из океана, один или два мальчика смотрели, где она роет яму, потом рыли еще одну буквально в нескольких дюймах дальше и несколькими футами глубже, затем прорывали туннель к черепашьей яме и ловили мягкие, белые яйца сразу после того, как черепаха их откладывала. Матери-черепахи, желая продолжить свой род, никогда так и не узнали судьбу своих яиц, хотя жадные пальцы хватали их буквально через мгновения после того, как они появлялись на свет.

Я был так расстроен, что всю ночь рассказывал мальчикам на своем плохом испанском о принципах честной игры и просил их оставлять половину или хотя бы треть яиц, чтобы потом появлялись еще черепахи.

Но никто не слушал. Они считали яйца и раскладывали их по сотням, чтобы продать на рынке утром. Несколько голодных детей прокалывали яйца прямо на месте и высасывали желтки сырыми и еще теплыми.

Мальчик, который «позаимствовал» наш фонарик, вернул его к утру с благодарностью и с десятком яиц, которые он собрал, – размером с мячик для пинг-понга, легкие и немного неровные на ощупь. Когда он ушел, я взял их и пошел к пустым норам, и мы со Стивом аккуратно зарыли в землю эти хрупкие семена жизни и вопреки всему надеялись, что они выживут.

Путаница на озере Никарагуа

На следующее утро, зарыв яйца, мы поехали к озеру Никарагуа, самому большому озеру в Центральной Америке и девятнадцатому по величине на планете. Это мрачное место, на берегу стоят несколько вулканов, а на горах высотой 2000 метров постоянно лежат облака.

В жуткую полуденную августовскую жару мы добрались до северо-западного берега озера и проехали через прекрасный город Гранада, одно из первых поселений испанцев в Новом Свете, отлично сохранившийся город с древними церквями и изящными колониальными домами. Единственной современной архитектурной чертой могло считаться то, что посреди города на круговом перекрестке возвышался импрессионистский монумент, который среди древних зданий выглядел несколько не к месту. Мы проехали к пустынному берегу озера, где, так как прошлой ночью мы почти не спали, мы решили разбить лагерь.

Несмотря на холодную неприветливую темно-серую воду и берег, заваленный жестяными банками, полиэтиленовыми пакетами, картонками, соломой, гнилыми фруктами и примерно 32 тоннами сырых водорослей, Стиву было так жарко, что он нырнул в озеро и вынырнул примерно через сто метров, чтобы не иметь дела с мусором. Я шел по вонючему, мягкому берегу и наткнулся на раздутое тело коровы, мертвой уже несколько дней, которая покачивалась на бензиновых волнах в нескольких метрах от берега. Из ее бока был вырван значительный кусок.

Думая о судьбе животного, я посмотрел на озеро и увидел, что Стив с дьявольским упорством плывет к пляжу (мне что, кажется?) с чем-то черным и скользким, словно большой плавник, разрезающим воду в нескольких метрах за ним. Сначала я подумал, что это была акула, но нет, они же живут только в соленой воде, а это было пресное озеро. Дельфин? А разве они живут в пресной воде? Что бы это ни было, оно уплыло, а Стив благополучно добрался до берега. Мы остались в некотором недоумении, что же это было.

До следующего дня мы не понимали, как же нам повезло. В Гранаде нам сказали, что озеро было населено опасными пресноводными акулами, единственными подобными тварями в мире, а монумент в городе был поставлен в их честь и как предупреждение туристам. Нам сказали, что озеро, которое находилось всего в 30 метрах над уровнем моря, было частью океана, пока извержение вулкана не отрезало его от моря, заперев в нем тысячи рыб. Большинство погибло, когда озеро стало пресным из-за дождей и ручьев. Но один вид акул смог развиться, адаптироваться, выжить и стать единственным в мире пресноводным плавниковым людоедом. Невероятно!

И абсолютно неверно!

Истинное происхождение акул было неизвестно, пока 10 лет спустя ихтиологи с помощью чипов не доказали, что эти акулы размножаются только в соленой воде, что по определению значит, что они – морские рыбы. Дальнейшие исследования показали, что это не особый вид акул, а обычные океанские тупорылые акулы, которые приплывали из океана, преодолевая 200 километров, прыгали по рекам, как лосось, доплывали до озера Никарагуа за неделю-полторы и жили там так долго, как хотели, благодаря осморегуляции. Они научились снижать соленость крови больше чем на 50 %, поглощая литры пресной воды и производя мочи в 20 раз больше, чем в соленой воде.

Помимо того что Стив поплавал в акульей моче, он мог бы попасть в настоящий переплет, потому что тупорылые акулы нападают на людей чаще, чем все остальные. Они непредсказуемы, агрессивны и темпераментны – как русские водители, – но при этом длиной около трех метров, с мощными челюстями, да и едят любых млекопитающих, которые влезают им в пасть – от крыс, собак и ленивцев до антилоп, крупного рогатого скота и людей. В Индии я видел, как их генетические сородичи заплывали в Ганг, чтобы съесть человеческие тела, которые традиционно хоронили в Ганге осиротевшие семьи. Ихтиологи считают, что тупорылые акулы – самые опасные для человека, потому что из трех главных видов акул-людоедов (большие белые, тигровые и тупорылые) только последние обычно живут на мелководье недалеко от населенных побережий. Остальные обитают глубже и дальше.

Эти акулы были в озере хищниками высшего порядка. В обычной среде на них охотились только тигровые и большие белые акулы, но так как оба этих вида в озере отсутствовали, тупорылые прямо-таки процветали. До тех пор пока в 80-х сюда не приехали японцы и не выловили почти всех акул из-за плавников.

Дорога смерти

Если пот и слезы считать водой, то эту часть путешествия вполне можно считать водной.

Панамериканское шоссе к северу от Панамы с обеих сторон заросло густыми джунглями, но идеальное дорожное полотно позволяло добраться до нашего пункта назначения максимально быстро. Но на половине пути в Панаму асфальт закончился, и мы оказались на, наверное, самом ужасном участке пути – более 200 миль гравия, острых камушков и глубоких выбоин, продолжавшихся на протяжении всей Южной Коста-Рики. Впереди маячил самый высокий горный перевал нашего путешествия – 3400-метровая вершина печально известного Пика Смерти (Серро де ла Муэрте), пугающе извилистая дорога с резкими поворотами, крутыми обрывами, туманами и оползнями – в общем, полный набор.

Мы не смогли.

Примерно в километре до перевала на очень крутом повороте мы почувствовали удар и услышали визг металла по камню. Стив остановил «Лэндкрузер», и мы вышли посмотреть на трейлер – он был в 15 метрах под нами, стоял, закопавшись в дорогу. Деталь, которая соединяла «Лэндкрузер» и трейлер, все еще цеплялась за машину, при этом оторвавшись от трейлера.

Это была худшая поломка из возможных – починить такое можно только с помощью сварки в хорошем автосервисе, каковых в этих краях не было совсем. Не было смысла тащить эту деталь в сервис, потому что приваривать ее нужно было к трейлеру, но мы не могли никуда его оттащить без нее. Мы застряли на опасной горной дороге, на крутом повороте, где ездили грузовики и не было обочины, на которую можно было бы съехать. Мы были очень далеко от города, на туманном перевале у самой высокой горы в Коста-Рике. В сезон дождей.

Мы решили, что единственный способ вернуть трейлер на дорогу – это сделать абсолютно новую деталь. Поставив предупредительные знаки и камни на дороге, мы разложили палатку на поляне, которую расчистили в джунглях, срубили два бамбука и три дня трудились над бамбуковыми стволами, прикрепляя их к трейлеру.

Мы надеялись, что у бамбука хватит прочности и гибкости, чтобы дотащить трейлер до Сан-Хосе. Если он сломается где-нибудь на Пике Смерти, трейлер может выйти из-под контроля и скатиться на скалы внизу. Но выбора не было. Мы направились в Сан-Хосе на скорости пять километров в час (раньше мы ехали на 25 километров в час).

Через девять дней после того, как мы выехали из Панамы, мы добрались-таки до Сан-Хосе – преодолев примерно 510 километров дороги. Зато мы изобрели новую технику для тех, кто внезапно застревает не пойми где со сломанной деталью трейлера (хотя вряд ли найдется кто-то еще настолько же тупой, чтобы поехать на ненадеждном трейлере по всему миру).

В опасности в Пакуаре

Реки Латинской Америки, текущие с востока на запад, несут свои воды быстрее всех остальных рек в мире. Анды стоят на западной части континента подобно шипам, и сотни высоких гор покрываются снежными шапками или омываются дождями. Это обилие воды мчится в океан по бурным рекам, наполняя их белой пеной.

Я (необдуманно) решил, что будет здорово во время посещения Коста-Рики сплавиться по Пакуаре, страшному потоку, на крутых берегах которого живут голубые зимородки, цапли, туканы, танагры и ящерицы, а сильно заросшие ущелья приютили ягуаров, оцелотов, обезьян и ленивцев. Пакуаре известна именно своими пенящимися водами, а ее пороги достигают пятого класса по международной шкале (максимум – шесть баллов, оценка зависит от узости русла, плавности течения и наличия дополнительных препятствий). Но пороги третьего класса в этой реке считаются сложнее, чем на других реках, из-за непостоянного течения и узких проходов – их преодоление требует особых маневров. Четвертый класс – это долгие, сложные пороги в узких проходах, в которых надо проявлять невероятную точность перед лицом бурлящих вод. Что же касается пятого уровня – так далеко мы еще не заходили.

Все указывало на то, что не стоит этого делать, – уже неделю лил дождь, и река почти кипела. Кроме того, был первый день после Рождества, все спортивные магазины были закрыты, так что я нашел парня, у которого был старый, потрепанный плот и похмелье. Плюс ко всему у меня не было нормальной команды – только моя подруга Анна и два ее не очень больших ребенка, а значит, Пакуаре явно превосходила нас мощью. Я был достаточно опытен, чтобы это понимать, но слишком хотел победить реку, чтобы уже наконец забыть об этой затее. Половина моих неудач начинается с подобных размышлений.

Я греб изо всех сил с левой стороны плота, за мной сидел сын Анны, сама Анна и ее дочь гребли справа, а наш невменяемый гид сидел на корме. Мы загадочным образом справились с Безумным камнем, Двойным порогом, Чокнутым порогом и Пинболом и были уже на полпути к Карибскому порогу, когда плот соскользнул в Подмышку дьявола и накренился в мою сторону. Сын Анны свалился за борт, но с ним все было в порядке, а вот я застрял и наглотался воды. Я лежал на спине, голова моя была в воде, а ноги сжало между задом и корпусом плота, на который приходился весь мой вес. Освободиться я не мог. Я дергался. Я извивался. Я крутился и вертелся, но не мог вылезти. Поток воды, проходивший через мои грудь и лицо, был слишком силен, чтобы я мог подняться и залезть обратно на плот, а ловкость ограничивал спасательный жилет. Вода продолжала заливаться мне в нос и рот.

Я много десятков лет провел в воде – занимался сплавами, каякингом, нырял, серфил на Гавайях, но никогда не попадал в более опасную ситуацию. Хотя мое лицо было всего на несколько сантиметров опущено в воду, я тонул и ничего не мог с этим сделать. Я уже начал думать, что, похоже, так и покину этот мир.

Когда я уже практически потерял сознание, Анна сумела подползти к моей стороне плота, схватила меня за спасательный жилет и втянула обратно на плот – я кашлял, задыхался и в итоге изверг, наверное, литр воды.

Меня слишком сильно трясло, чтобы попросить ее о дыхании рот-в-рот, но я исправил эту ошибку на следующий день.

Между тремя водопадами

В одном месте на северо-востоке Южной Америки находится три водопада: один – самый красивый в мире, второй – самый высокий, а третий – самый волшебный.

Самый прекрасный – это Игуасу, и это – мое самое любимое место на планете.

Я влюбился в Игуасу сразу, как только увидел его, делящего Бразилию и Аргентину, и остаюсь верен ему с тех пор. Игуасу несравненно красив. Он великолепен.

Я добрался до него от Рио-де-Жанейро на автобусе. Это была долгая, нервная поездка, и я хотел провести там примерно полдня. В итоге я застрял на три дня, абсолютно пораженный. Сначала я увидел его с края обрыва, он был примерно 3 километра в ширину, и казалось, что водопад поглощает все вокруг, падая с 82 метров и разбиваясь на 275 струй, между которыми выжили лишь маленькие кустики травы.

После многочасового любования этой красотой я спустился вниз по длинной металлической лестнице на маленький остров посреди реки, в которую падал водопад, – вода шумела с трех сторон, а капли поднимались на высоту 150 метров. Я сидел на одинокой скамейке в джунглях, вокруг никого не было, и с удивлением смотрел, открыв рот, распахнув глаза, оглохнув от невероятного шума, купаясь в мягком тумане, час за часом. Это не похоже ни на одно место в мире. Говорят, что, когда Элеонор Рузвельт увидела Игуасу, она воскликнула: «Бедная Ниагара!»

Вы, может, этого и не знаете, но, скорее всего, уже видели Игуасу в каком-нибудь фильме – «Мистер Магу», «Миссия» или «Полиция Майями» – и это только фильмы на букву «М».

Не полагайтесь на видеоверсию. Если хотите посмотреть на какое-нибудь великое место до того, как откинете коньки, пусть это будет Игуасу.

И не удивляйтесь, если встретите там меня и увидите, как я сижу у подножия водопадов, расслабляясь в тени тропических деревьев, окруженный орхидеями и бабочками, смотрю вверх в экзальтации. Я вернусь, как только смогу.

Примерно в 800 километрах к северу, в Венесуэле, возвышается водопад Анхель, самый высокий непрерывный водопад в мире. Я всегда думал, что это название – «ангел» – пошло от того, что на такой высоте могут жить небесные создания, но на месте я узнал, что его назвали в честь авиатора Джимми Эйнджела, который в 1930-х разбился на маленьком самолете в трех километрах от водопада, выжил, нашел водопад, рассказал о нем миру и увековечил свое имя.

Место это прекрасно – река Чурун течет по плоскому плато Гвианского нагорья в Юго-Западной Венесуэле прямо к вертикальному гладкому спуску горы Дьявола и падает в самые густые джунгли мира – 807 непрерывных метров вниз, вниз, вниз.

Совсем недалеко оттуда шепчет волшебный маленький водопад Канайма. Эта система водопадов похожа на сияющую корону и прячется в идиллическом регионе около юго-восточной границы Венесуэлы с Бразилией и Гвианой. Там находится национальный парк Канайма, шестой по величине в мире заповедник такого рода, размером со штат Мэриленд, нетронутая, незаселенная земля с возвышающимися каменными плато, которые парят в сотнях метров над джунглями. Это одни из самых старых скал на планете, они появились в докембрийский период[10], а теперь покрыты трещинами и ущельями в сотни метров глубиной.

Больше всего среди местных маленьких водопадов высотой не больше 45 метров (местные называют их Хатча, Вадайма, Укайма и Голондрина) мне понравилось то, что под ними скрывался безопасный проход в другое измерение.

Я выскальзывал из гамака каждое утро непозволительно поздно и после завтрака из сочных манго и сладких бананов шлепал по колено в воде по лагуне Канайма к арке сверкающих потоков, направляясь вдоль камней к краю водопадов, потом проходил через тонкую завесу падающей воды и входил в закрытое пещерное пространство, спрятанное за потоками. Я стоял там и не слышал ничего, кроме рева воды. Я не видел неба, земли, деревьев – ничего, только сине-белую занавесь чистой пенистой воды, разбивающейся о землю на расстоянии вытянутой руки. Больше не было ничего. Я был один в зачарованном королевстве, где я мог мечтать парить, смотреть и удивляться, в немом восхищении перед силой и величием природы.

Тяжелые времена в Белизе

Это произошло, как и многие другие катастрофы в моей жизни, по вине прекрасной дамы – или, говоря более точно и менее шовинистически, по причине моей подростковой по характеру, но пожизненной по продолжительности одержимости прекрасными дамами.

Она была израильтянкой, разведенной, прекрасной и весьма чувственной. Я встретил ее через объявление в газете, которыми я пользовался в молодые годы. Мы встречались месяц, потом полетели в Канкун и поехали по прибрежной дороге нырять с рифов в Белизе. Во всяком случае, так мы думали, пока не добрались до границы, где пограничники отказались ее пропустить – у нее был израильский паспорт и не было визы, которая мне, как американцу, была не нужна.

Я стоял перед дилеммой – оставить возлюбленную на границе на несколько дней или отказаться от дайвинга? После долгих раздумий победило рыцарство (циники, конечно, решат, что дело в сексе), и я вернулся со своей леди в Канкун и его шумные рестораны.

В следующий раз мне удалось добраться до Белиза четыре года спустя, снова в компании прекрасной дамы, в этот раз русской, в этот раз – с визой. И снова я чуть не пропустил все веселье. Мы уехали из Канкуна на маленьком «Фольксвагене». Я пообещал девушке показать древние руины майя по пути, поэтому, остановившись в городе Тулум, окруженном стенами, я повернул на запад через джунгли Юкатана вдоль треугольника Кампече, чтобы удивить ее видами Ушмаля и других древних храмов в Кинтана-Роо, Кабахе и Кслапаке.

Девушка была совершенно свободных нравов, рыжая двадцатилетняя дикая барышня, которая любила сорвать одежду среди джунглей или древних развалин. Если рядом были другие туристы, ее это не волновало.

Прогулки по густым джунглям с прекрасной, беззаботной красоткой, разгуливающей голышом и блестящей от капель сезона дождей, не особо способствовали возвращению в машину и движению дальше.

Я еще не думал о том, чтобы посетить все страны, но очень хотел понырять в Белизе. Таким образом, с нечеловеческим напряжением мы добрались до Белиза через десять дней после выезда из Канкуна – настоящий антирекорд для такого расстояния. Но меня вел старый слоган компании-оператора трансатлантических круизов «Кунард Лайн»: «Дорога – половина веселья».

К сожалению, мы опоздали на его вторую половину. Пока мы бродили по лесам, лишь краем глаза замечая дождь, на Белиз обрушился ураган «Кит», который покрыл рифы песком. Прямая атака урагана здесь была редкостью. Основная часть таких штормов формировалась на африканском побережье примерно на той же долготе, что и Белиз, потом они направлялись к западу и рассеивались на севере. Белиз затрагивало редко, и предыдущий большой ураган случился аж в 1961 году.

Я был разочарован. Я занимался дайвингом во всех теплых местах – Косумель, Крит, Большой Кайман, Красное море, Индийский океан, Большой Барьерный риф – и очень хотел испытать риф Дарвин, который называют самым впечатляющим в Вест-Индии. Он является частью 900-километрового Мезоамериканского Барьерного рифа, второго по величине на планете. На нем можно найти 35 видов мягких кораллов, 70 видов твердых кораллов и больше 500 видов рыб. Но мы, прибыв туда, не увидели почти ничего. Мы были в Амбергрис Кэй, Хаф-Мун, Рандеву и в Большой голубой дыре, но все, что было видно, – это взбешенный ураганом песок. Грустное зрелище для того, кто любит рифы.

На плаву в Титикаке

Если вы хотите побывать в по-настоящему таинственном месте, нельзя не вспомнить об островах народа уру, которые плавают в центре озера Титикака. Их поселенцы известны тем, что они сами создали землю, на которой живут. Только голландцы с их дамбами и дубайцы, которые делают насыпные острова в форме пальм, строят что-то похожее, но там, где они используют землю и песок, уру строят из тростника.

Озеро Титикака – самое большое в мире озеро, где есть коммерческая навигация, и самое большое озеро в Южной Америке (Маракайбо не считается, потому что оно сообщается с океаном). Титикака находится почти в четырех километрах над уровнем моря, глубиной оно примерно 300 метров и располагается на границе Боливии и Перу, на северном конце бассейна Альтиплано. Это священное озеро инков, место рождения первого короля инков и озеро, чьи глубины родили бога Виракочу, который создал солнце, звезды, людей, ну и, знаете, вообще все.

Говорят, что уру появились на озере Титикака тогда, когда земли еще не было и тьма носилась над водами. Сложно сказать, кто на самом деле был первым, но инки, несмотря на огромные каменные храмы, уже исчезли, а вот уру все еще тут, две тысячи человек на маленьких плотиках площадью от футбольного поля до трех футбольных полей.

Уру, одетые в шерстяные одежды (дамы носят сверху фетровые накидки), которые защищают их от холода, жестокого ветра Альтиплано, дующего по всему озеру, и от ярких лучей солнца, были весьма приветливы, когда я и моя подруга по путешествиям – высокая голубоглазая спортивная блондинка Джейми – сошли с лодки после двухчасового пути от Пуно. Некоторые мужчины уру были так впечатлены Джейми, что, если бы она попросила, они бы построили ей собственный остров. Не знаю, почему она этого не сделала, кстати.

Когда вы идете по такому острову, это нельзя сравнить ни с чем на земле. Это похоже на прогулки по надувному матрасу, не считая того, что обычно на матрасе ваши ноги не промокают и вы не опасаетесь по колено провалиться в воду 10 °C. Немного похоже на прогулки по сыпучим пескам в Эверглейде или Окефеноки, но тут надо уметь держать равновесие и нет аллигаторов.

Уру создали сорок искусственных островов в неглубоких частях Титикаки, использовав обильно растущий в этих местах крепкий полый тростник с толстыми корнями, похожий на рогоз, – тотуру. Они сплетают маты из тотуры и кладут их на крепкий растущий тростник, который служит фундаментом, а потом строят дома на этих матах, постоянно заменяя подгнивающие листья свежими. Их лодки и дома сделаны из одинаковых листьев, из-за чего и так однообразный пейзаж становится еще и одноцветным, соломенным.

Незабываемое зрелище!

Вниз по Амазонке

Мое первое путешествие по Амазонке было одним из самых сложных, потому что никто из нас не знал, что мы делаем.

Я договорился с Джейми, что возьму ее в поход по перуанской части Амазонки, если она как следует доучит испанский. С самого начала это был полный провал. Уже в аэропорту Арекипы она перепутала направления al frente и en frente, и уже тогда все стало достаточно нехорошо. Я был так взбешен, что накричал на нее, она расстроилась и отказалась переводить вообще.

Наконец мы поняли, как добраться до Икитоса, бурлящего порта в Амазонии более чем в 2500 километров вверх по реке от Атлантического океана. Мне показалось, что это хорошая точка начала путешествия. Я начал искать кого-нибудь, у кого есть лодка, чтобы этот человек взял нас в недельное путешествие вниз по реке и обратно – все коммуникации я осуществлял на своем жалком испанском.

В итоге я нашел тощего парня лет двадцати, который перевозил бананы с дальнего конца реки на прочном каноэобразном транцевом судне с мелкой осадкой и примерно 10 метров в длину. Мы решили встретиться на причале на следующее утро, чтобы отправиться в недельное путешествие.

Я был удивлен, когда он появился перед отъездом и при нем не было ничего, кроме одежды. Мне пришлось уговаривать его остановиться на станции и взять с собой 80 литров бензина. Но только ночью, когда парень начал волноваться, а Джейми согласилась-таки переводить, мы поняли, что ошиблись. Он думал, что я нанял его на семь однодневных поездок по рекам вокруг Икитоса, а не на одно долгое путешествие. Что было еще хуже – он был лишь паромщиком, который плавает через реку. Он никогда не спускался вниз по реке больше, чем на полдня, он не понимал, где мы находимся, у него не было карты, компаса и чувства направления.

У меня все это было, так что с помощью Джейми я попросил его успокоиться и убедил, что верну его домой через неделю, максимум – 10 дней, пока будет работать двигатель. Я разметил наш восьмидесятилитровый бак, чтобы следить за потреблением бензина, замерил скорость потребления и понял, что каждый день спуска вниз по реке равен двум дням подъема.

Так что мы поплыли по второй по величине реке на планете, чайного цвета потоку из ила и гнилых водорослей, который из-за сезона дождей был так широк, что иногда было не видно другого берега (ширина реки в сезон дождей достигала 48 километров, а в сухой сезон – около 10 километров). В реку, которая истощает большую часть джунглей Южной Америки, стекается больше воды, чем если сложить всю воду в следующих семи самых крупных реках мира! 20 % всей свежей воды, которая попадает в Мировой океан, в те благословенные времена, когда полярные льды еще не таяли, вытекали из Амазонки.

Я прекрасно провел время. Но наш капитан был испуган на протяжении всей поездки, особенно когда мы покинули основное русло, чтобы посмотреть на притоки и каналы реки. Он чуть в обморок не упал, когда я попросил его дойти до дренажной канавы. Бедная Джейми металась от восхищения к ужасу.

Мы видели прыгающих амазонских речных дельфинов и ламантинов в чистой воде и радостно приветствовали лодки, которые шли вверх по реке. Я брал фрукты и овощи у фермеров, которые пытались как-то заработать на том, что жили около реки, менялся на наборы для шитья, сигареты, свечи, спички и соль, которые я брал с собой как раз с этой целью, так как наличные мало значили так далеко от цивилизации. Мы менялись еще и на вкусную речную тилапию, говядину, огромного сома цвета грязи и со вкусом грязи, на мясо обезьян, которое мы поджарили ночью на горящем плавнике в ямах, которые вырыли на пляже. Мы с Джейми спали в моей палатке и в одну из ночей – на просторной веранде гостеприимного местного жителя, которая возвышалась на шестах метров на пять над покрытой водой землей. Нам всегда хватало свежей еды, а река обеспечивала водой – приходилось только использовать фильтры.

Полный воды лес (под названием варзеа), через который мы иногда проплывали, и бурные джунгли являются домом для трети видов всех животных Земли. Каждое утро мы просыпались и любовались калейдоскопом любопытных бабочек и слушали удивительную симфонию чирикания, карканья, ворчания, свиста, писка, жужжания, стонов и совсем рано утром – призывов к спариванию. Такое вот природное вступление к зарождающемуся дню. Я был на своем месте, счастлив, как гончая, спущенная с поводка и идущая по следу.

Как-то днем в месте глубиной по грудь и достаточно чистом я решил сделать кое-что, что может показаться глупым (ладно, это и было глупым). Я прыгнул за борт, чтобы смыть с себя недельный пот и грязь, а потом схватил канат, который плыл за лодкой, и медленно плыл по течению примерно час, в тени крон тропических деревьев.

Капитан испугался и жестами показывал, чтобы я вернулся на борт, но я считал, что был в безопасности. Я сомневался, что здесь есть тупорылые акулы, и проверял воду на наличие пираний, бросив за борт кусочек мяса. Единственное – я забыл об анакондах, шныряющих в этих водах. Когда я заметил 4,5-метровую змеюку, скользящую по берегу в моем направлении, я за полсекунды оказался снова в каноэ.

После этого я еще много раз возвращался на эту удивительную реку.

Игры с пингвинами

Я никогда не плавал в холодной воде, но это того стоило.

Мы с Эми, преемницей Джейми, плыли от Гуаякиля на Галапагосы, архипелаг вулканов, ставший известным благодаря Дарвину. Архипелаг пересекает экватор в 600 милях к западу от Эквадора. Острова лежат четко на пути холодного течения Гумбольдта, поэтому температура воды в этих краях всегда около 23 °C – холодновато для длительного погружения. 97,5 % Галапагос занимают национальные парки, там же находится охраняемая морская зона, которая и стала нашей целью. Большинство посетителей едут посмотреть на огромных черепах, игуан и знаменитых дарвиновских зябликов, но мы хотели поплавать с тюленями и пингвинами.

В нашем багаже не было места для мокрой гидры, но мы все же прихватили тонкие гидрокостюмы, хотя та защита, которую они предоставляли от холода, действовала скорее как плацебо. Мы опрокинулись в прозрачные воды в масках и ластах на глазах у любопытных альбатросов, фрегатов и голубоногих олушей.

Когда мы погрузились, из-под камней прыснули разноцветные крабы, куда-то вдаль умчалась зеленая галапагосская черепаха. Темные морские игуаны не обратили на нас внимания, пережевывая водоросли, растущие на камнях. Но у нас все-таки была компания – стая пингвинов и косяк тюленей стали скакать вокруг нас.

Галапагосский пингвин – единственный выживший вид тропических пингвинов, и они мирно плескались рядом с нами, словно мы были их сородичами. В это же время галапагосские морские львы, известные своим любопытством, плыли прямо на нас, быстрые, живые коричневые торпеды, направленные прямо нам в лица, которые сворачивали лишь в самую последнюю секунду, словно были уверены, что столкнутся с нами. Они, интересно, хотели напугать нас, поиграться или, может, усыновить?

Не могу сказать, понравилось ли пингвинам и львам плавать с нами так же, как нам с ними, но этот опыт был для меня, пожалуй, самым ярким в жизни. Я был частью фауны, делил с животными их жизнь, наслаждался мягким, теплым чувством сопричастности в этом бледно-голубом мире.

Медицинская веха

Все эти водные упражнения стали причиной состояния, которое хоть и не сильно меня беспокоило, но все же заставило немного изучить медицину. Я изобрел процедуру облегчения tinea crutis, раздражающей грибковой инфекции, засевшей в паховой зоне, которую часто называют «жокейским зудом».

Учитывая, что эта болезнь процветает в жарком, влажном климате, я решил, что лучшим способом ее вылечить будет сушка и охлаждение. Именно поэтому я большую часть Центральной Америки проехал в чем мать родила, балансируя на подножке «Лэндкрузера», высунув правую ногу, чтобы прохладный ветерок охлаждал зудящие места. У меня нет фотодоказательств использования этой эффективной техники, потому что Стив не мог одновременно вести машину и фотографировать, что, абсолютно точно, и является причиной, по которой Агентство патентов США отклонило мою заявку о коммерциализации этой техники. Если вы хотите попробовать это дома, делайте это только по ночам на безлюдных пригородных трассах и там, где ваша вытянутая нога не наткнется на какую-нибудь повозку.

Нет подножки на машине? Нет проблем. Разденьтесь и растянитесь под кондиционером. Осторожно, не переусердствуйте и не отморозьте себе чего. Отмороженный пах выглядит неприятно, лечить его сложно, как я, к сожалению, узнал одним неудачным вечером в Шамони после катания на Монблане при нулевой температуре. Я нашел статью в медицинском журнале, в которой автор говорил, что залезать в горячую ванну – плохая идея, потому что внезапное повышение температуры может повредить фамильные драгоценности. Парень рекомендовал погрузить замороженные части во что-то мягкое, скользкое, температуры тела и держать там около двух часов.

Приступ tinea crutis был не худшим опытом во время путешествий. Я хлебнул сполна: порвал подколенное сухожилие в ледниковой трещине во время спасательной операции, сломал два ребра, упав со скалы и приземлившись грудью на поваленное дерево, сломал еще одно ребро в неприятной стычке на Касабланке, порвал мышцы плечевого пояса с обеих сторон, катаясь на лыжах, после укуса черноногого клеща получил сильный приступ клещевого боррелиоза, потребовал спасения после кессонной болезни, когда сломанный глубинометр завел меня на 50 метров под землю у Кюрасао, почти потерял левую руку в Канаде, когда стафилококк, устойчивый к лекарствам, засел у меня в локте после падения с велосипеда, а еще – получил жуткий приступ кишечной инфекции в Индии, после которого потерял 11 килограммов, но зато спас себя от линчевания (об этом, собственно, я уже рассказывал). Еще я стесал колено до кости, когда мотоцикл начал скользить по песку на крутом холме в Арубе, что позволило мне освоить еще один медицинский навык – очищения и дезинфекции раны хлором, когда набора для первой помощи поблизости нет, – я поискал ближайший безлюдный задний двор и прыгнул в тамошний бассейн.

Глава VIII. «Просто называйте меня Богом!»

Вэтой части я позволю Богу говорить за себя. Но сначала – предыстория.

Бог был четвертым из 13 детей, рожденных у бедного рыбака и его жены в крошечной деревне на берегу Того. Бог вырос в Гане, сам получил образование и, когда его родители умерли (ему было 19), стал работать на множестве работ, чтобы обеспечить едой и домом Бернарда, младшего брата, и себя, пока не выучился достаточно, чтобы стать экскурсоводом.

Я ничего об этом не знал, когда встретил его впервые в ноябре 2003 года в людном аэропорту Котону, правительственной местности Бенина. Я уже очень устал после 23-часового перелета из Нью-Йорка и знал наверняка, что «Эйр Франс» потеряли мой багаж, когда я делал пересадку в Париже, потому что операторы по обработке багажа снова устроили забастовку. Мало того, я думал о туре с гидом – обычно я так не делаю, потому что ненавижу всю эту систему. Я покупаю тур, только если совсем не знаю языка страны, в которой никто не говорит на других языках (например, Казахстан, Узбекистан и Китай восьмидесятых), или если для получения визы требуется забронировать экскурсию (например, как в Северной Корее и Бутане). В этот раз все было иначе – меня соблазнили цены культурного тура по «Золотым королевствам» – Бенин, Того и Гана – с акцентом на вуду, похоронные ритуалы и рабство – неизменная троица, наводящая ужас.

Улыбающийся потный гигант около сорока, одетый как егерь, приветствовал меня: «Добро пожаловать в Бенин, мистер Альберт. Я ваш гид, Боград Петерс Агбезудор, владелец компании Continent Explorers. Но вы можете звать меня просто Бог».

Мы поехали к отелю, чтобы немного поспать перед ранним выездом на место жертвоприношений вуду, до которого было два дня пути (330 километров) к северу от Котону, в стране размером с Канзас, где жило 9 миллионов человек. Я спросил Бога про вуду, и, пока тот постепенно распалялся, я достал диктофон из сумки и включил его: «Вуду – очень серьезная религия во всей Западной Африке. В вуду поклоняются природе вокруг вас, учат быть с ней в согласии, со всем – с громом, огнем, ветром, дождем, даже с оспой. Мой отец был служителем вуду, а оракул выбрал меня стать его последователем. Я – реинкарнация отца отца моего отца. Я попал в религию вуду, когда был маленьким, ходил с дедом и отцом на церемонии. Когда мне был 21 год, дед посвятил меня в один из высоких санов. Меня научили призывать предков, приносить жертвы, взывать к духам старших, говорить с ними. Когда я с ними говорил, они отвечали. Но ответ приходит в виде предсказания, которое выражается раковинами. А это предсказание делает специалист, который сидит рядом со мной, пока я выполняю ритуалы. Вопросы задают все в деревне, вся семья, все, кто хочет что-то узнать».

Я прервал его, возможно, грубо:

– Хочу задать вопрос. Прибудет ли сюда мой багаж из Парижа, к моменту, как мы отсюда уедем?

– Нет, такие вопросы предкам не задают, – ответил он, не обижаясь на меня. – Но я говорил с авиакомпанией, багаж прибудет завтра ночью. Я договорился с братом, он возьмет его и поедет за нами, и вы получите его в течение трех дней. Мы не будем ждать. Нам надо приехать на место в благоприятный день, чтобы принести жертву.

Я продолжал грубить, спросив, не принесут ли в жертву мой багаж забастовщики в Париже.

– Мы серьезно относимся к жертвам, – ответил он, все еще улыбаясь, хотя я этого не заслужил. – Сначала я принесу жертву всемогущему Богу, потому что религия вуду учит нас, что есть всемогущий Бог. А этот Бог создал людей и вуду. У вуду есть сверхъестественные силы, которые люди не могут увидеть, если только вуду не раскроются. Когда мы приносим жертвы, эти силы проходят через вуду, потому что у них есть доступ ко всемогущему Богу. Когда нам надо послать сообщение, мы призываем духов вуду, чтобы они отнесли его нашим предкам, а потом – всемогущему Богу. Духи вуду никогда не ошибаются. Они могут не сказать, что именно делать. Они могут послать тебя к какому-то человеку, потому что он может дать ответ. Можно найти ответ, а можно продолжать искать.

Меня не оставляло видение, что мне придется искать багаж следующие две недели, что было бы не очень хорошо, учитывая, что на мне была одна футболка, кепка и шорты.

Бог объяснил, что мы принесем жертву в знак благодарности за то, что он смог основать свою турфирму, и за то, что он мог зарабатывать гораздо больше, чем любой житель Бенина. Треть из них зарабатывает меньше, чем 1,25 доллара в день, в стране, где средний ВВП на душу населения составлял 1600 долларов в год, то есть меньше четверти гонорара Бога за эту двухнедельную поездку (Бенин – одна из самых бедных стран в мире, и люди там настолько нищие, что, если собрать вместе ежегодный ВВП 48 беднейших стран, получится меньшая сумма, чем если сложить состояние трех самых богатых людей Америки).

Мы заехали на парковку отеля, и, когда я выходил из старого «Лэндкрузера», на заднем сиденье заметил двух обездвиженных спящих куриц.

– Боже, зачем нам две курицы?

– Для первой жертвы.

– Почему мы просто не купили пару куриц прямо перед церемонией?

– Религия вуду требует сначала говорить с ними три дня.

– О чем?

– Им надо объяснить, зачем я их убиваю.

И в итоге следующие два дня, пока мы ехали по извилистой двухполосной гудронированной дороге к месту паломничества Данколи, я сидел в машине все в той же пропотевшей насквозь футболке и слушал, как мой гид объясняет двум обреченным птицам, что он должен принести их в жертву в качестве благодарности богам за то, что у него была своя компания, у которой я (какое счастье!) был первым клиентом.

Мы уехали из туманного, влажного прибрежного региона длинных лагун, связанных с морем, проехали долгой дорогой по холмистым долинам, усыпанным остатками леса, колючими кустарниками и баобабами, и через два дня добрались до низины, окруженной безлесыми коричневыми скалами, а Бог при этом разговаривал с курицами. Курицы же, в свою очередь, безостановочно какали по всей машине.

– Бог, – спросил я, – правда так необходимо постоянно объяснять причины курицам?

– Абсолютно необходимо. Жертва – это не просто когда ты перерезаешь животному глотку и выпускаешь кровь. Сначала ты с ним говоришь. Ты должен объяснить, почему ты приносишь его в жертву. Ты должен разговаривать с ним, пока не поймешь, что животное это осознало – потому что первая капля крови из тела животного несет в себе ту мысль, которую обдумывало создание последние три дня или больше. И эта кровь пройдет через тот объект, которому была принесена жертва, а дальше уйдет в тот мир, который ни мне, ни тебе не знаком.

– Это обычные курицы из магазина?

– Мы не покупаем куриц в магазине. Каждая семья выращивает своих. Для пожертвования надо брать курицу из своей семьи. Всегда петуха. Не коричневого. Черный – для приглашения духов мертвых, чтобы они слушали. Для моей жертвы нужен белый.

– Но почему петух?

– Чтобы отправить сообщение, тебе нужно правильное животное. Курица, корова, лошадь. Или собака, потому что собаки – это безопасность. Они следят за хозяином, пока тот спит. Собаку можно принести в жертву богу – хранителю деревни. А еще собак используют, когда надо передать сообщение. Они бегают быстрее всех и быстрее всех доставляют сообщения, потому что лучше всех связаны с людьми. Для разных ситуаций нужны разные животные. Если у вас в семье катастрофа, нужен баран. Мы жертвуем баранов Шанго, богу грома. Он дал нам закон, как судья, бьющий молотком по столу, чтобы призвать к тишине. Если вы кого-то убили, что против законов вуду, только если это было убийство не во благо, и вас наказали боги, курицы будет недостаточно. Боги скажут, кого пожертвовать, чтобы искупить грех, – это может быть корова, две или три.

– Бог, у нас в стране скоро будут перевыборы, и я не хочу, чтобы моего президента переизбрали. Я собирался, как обычно, пожертвовать несколько тысяч долларов, когда вернусь, но, может, лучше взять козла, поговорить с ним три дня и глотку ему перерезать?

Не понимая, что я шучу, он ответил:

– Козла недостаточно, чтоб избавиться от президента. Придется пообещать богам минимум десять коров. Но не надо жертвовать всех сразу. Начни с двух. Потом еще двух. Потом, если политик будет побежден, быстро зарезать остальных шесть.

К сожалению, я так на это и не решился, потратив деньги на пожертвование партии, и моя любимая страна решила выбрать того же человека еще на четыре года и получила самую жуткую рецессию за последние 80 лет.

На третий вечер Бернард приехал к нашему лагерю с моим чемоданом, за который ему пришлось заплатить «комиссию» в размере ста долларов. Коррупция такого вида в Африке очень популярна, и Бенин исключением не был. Коррупция и другие стандартные проблемы многих африканских государств – недостача электричества, плохой бизнес-климат, высокий уровень безработицы и неграмотности, высокий уровень детской смертности (203 смерти на 1000 рождений), малое количество питьевой воды, ограниченные природные ресурсы (только известняк, мрамор и древесина), неразвитое натуральное сельское хозяйство, малое количество предприятий пищевой промышленности, слишком сильная зависимость от одного вида продукции (хлопок, например, приносит 40 % ВВП и 80 % экспорта), низкие доходы у работающих женщин, детский труд, принудительный труд, неразвитая система землепользования, рудиментарная коммерческая судебная система, браконьерство, вырубка леса, опустынивание, огромный внешний долг, мало туристов и жуткий недостаток наличных – все это раздирает Африку на части.

Но Бенин первым из всех 54 государств на континенте перешел от диктатуры к демократии мирным способом, более или менее разобрался со своими проблемами, показал гражданам достоинства демократии, и таким образом прогресс там набирал обороты.

Когда мы уже подъезжали к самой северной точке Бенина, я спросил Бога, почему нам надо было ехать так далеко, чтобы совершить жертву.

– Очень важно ехать в определенное место. Ты не можешь просто сидеть где-то и говорить – вот моя жертва. У нас есть разные алтари, и они используются для разных целей, – ответил он.

Петухи разбудили нас на следующее утро с первыми лучами солнца. Бог покормил их, и приговоренные съели свою последнюю еду, а он вновь объяснил им причины пожертвования.

Мы проехали несколько миль и съехали на какое-то незаметное место, о котором знали только посвященные. Старой тропкой мы взошли на холмик, потом вниз, потом снова наверх, на холм, покрытый мухами, сидящими на останках животных, перьях, бутылках, рукописных записках, бумажках и прочих жертвенных объектах, невидимых с дороги.

– Знаешь, почему у нас два петуха? – спросил меня Бог.

– Страховка? – предположил я. – Вдруг один сбежит.

– Не совсем. Есть два вида кровавых жертв. Одна – когда животное считается общим пожертвованием и делится на всех. Ты съедаешь кусочек мяса. Вторая – когда жертва идет только богам. Никто его не трогает – даже перья или мех, оно целиком идет на алтарь. Я хочу совершить оба вида жертв, чтобы моя компания была успешной. Это очень важно для меня, моего сына, семьи и будущего.

Он развязал ноги первой птице и поднял ее на высоту плеч.

– Этой птице, – сказал он, – я перережу горло и выплесну ее кровь на алтарь. Через три минуты она будет мертва. И мы возьмем ее. И Бернард приготовит ее на ужин.

И так и случилось.

– Но другая – только для богов. Мы не возьмем ее. Мы оставим ее для них. И я совершу другую жертву. Никакого ножа. Я вырву петуху язык. Он истечет кровью до смерти. Через три минуты.

И так и случилось.

В дальнем верхневосточном регионе Ганы со мной произошла удивительная вещь. Мы были в холмах Тонго, в пятнадцати километрах к юго-востоку от местной столицы Болгатанга, взбирались на триста метров вверх к храму Тенгзуг, в пещеру на вершине холма, в которой находился самый почитаемый оракул в стране. После часа карабканий по голым серым камням – хорошо, что от солнца нас прикрывали сотни маленьких кривых деревьев, чьи белесые стволы вырывались из трещин в валунах, – мы были примерно в 30 минутах от вершины. Нас, как и других пилигримов и туристов, остановил охранник и сказал, что, если мы хотим пройти дальше, надо снять всю одежду и украшения выше пояса, чтобы показать чистоту в присутствии духов, отсутствие желания соревноваться с богами.

Я был поражен реакцией иностранных женщин, от подростков до пожилых, многие из которых, судя по всему, никогда не были на нудистских пляжах и даже не купались голышом. Я сидел около охранника и полчаса наблюдал за происходящим в компании десятка местных, у которых было много свободного времени. Я смотрел, как каждая из женщин делает свой выбор: должна ли я после долгого планирования, поездки и подъема отказаться от посещения знаменитой пещеры или все-таки впервые в жизни стоит раздеться перед десятками незнакомых мужчин? Любопытное было зрелище, скажу я вам.

После посещения храма мы поехали к югу от холмов Тонго и добрались до жаркого, грязного побережья Ганы за три дня, чтобы осмотреть там свидетельства ужасного отношения одних людей к другим – замок Эльмина, самое старое европейское строение к югу от Сахары, краеугольный камень работорговли.

Когда в 1482 году португальцы построили Эльмину не без помощи молодого итальянского моряка по имени Христофор Колумб, чей корабль привез материал для строительства из Лиссабона, крепость сначала была местом торговли, первым подобным в Африке. Когда рядом нашли золото, из Эльмины ежегодно, начиная с первых лет XV века, отправлялось около 24 000 унций в год. Когда запасы начали иссякать, торговцы стали покупать рабов у соседних африканских богачей. Потом они стали покупать рабов у короля Дахоми (ныне это страна Бенин) в месте, которое называлось «Рабское побережье». Зайдя еще дальше, они торговали теми, кого арабские работорговцы захватили в Нигере и Мали, и наконец торговля дошла до воинственных племен по всей Западной Африке, у которых покупали неубитых врагов.

Так началась высокодоходная работорговля, где основной доход получала та нация, которая контролировала процесс, – сначала португальцы, потом голландцы, потом британцы.

Когда рабы прибывали в Новый Свет, их меняли на сахар, кофе, рис, табак, хлопок, патоку и ром. Потом эту продукцию переправляли в Европу и там меняли на медь, текстиль, стекло, оружие, горшки и амуницию, которую потом переправляли в Эльмину и в другие порты, чтобы получить еще больше рабов и еще больший доход. Все так и шло около 300 лет, пока 10 миллионов человек не были разлучены со своими семьями и деревнями.

Согласно словам Бограда, около половины захваченных умирали в процессе пересылки – иногда этот путь занимал тысячи километров – в Эльмину, в замок Кейп-Кост и в прочие места работорговли. Еще треть погибла в работорговчих крепостях из-за недостатка еды, плохих условий и недостаточной вентиляции, ожидая пересылки в Новый Свет.

Зарешеченные камеры и «дверь невозврата», через которую рабы выходили из крепости и садились на корабли, шедшие по Среднему пути, вызывали ужасные ощущения, но хуже всего мне в Эльмине показался балкон правителя, с которого командор крепости осматривал всех женщин-рабов и выбирал самую привлекательную, которую после этого через скрытый проход приводили к нему в спальню. Всех, кто отказывался, привязывали к одному из огромных черных пушечных ядер без еды и воды, пока она не умирала – и это служило предупреждением прочим упорным дамам (захваченных пиратов и бунтующих рабов тоже морили голодом до смерти, но в маленькой комнатке).

Если избранная женщина соглашалась на любовные объятия командора, она вступала в смертельную игру – эдакую репродуктивную рулетку. Если она не беременела, пока командор от нее не уставал, ее продавали как рабыню. Если она беременела до прибытия новой партии рабов, она была спасена, ее далее считали женой командора, а детей растили, как его детей, с настоящим образованием. Но если ее беременность становилась очевидной, лишь когда она уже была на корабле с рабами, ее просто выбрасывали за борт, чтобы не разбираться с пересылкой.

В брошюре Бога обещали еще и человеческие похороны, и мы побывали на трех. Мне очень хотелось спросить, как он устроил так, чтобы похороны совпали с нашим расписанием, но после пожертвования петухов несколько призадумался.

На первых похоронах хоронили бедного деревенского жителя, на вторых – богатого главу семьи. Бог отметил, что те, кто был на первых похоронах, все были родственниками умершего, а на вторые пришли скорбящие из разных семей, чтобы выказать уважение.

Я спросил, откуда он это знает.

– По шрамам на их лицах. В большей части Африки члены разных племен наносят на лицо своих детей шрамы разного вида. Кожу надрезают ножом и в раны втирают соль, чтобы шрамы плохо заживали и оставались заметными. У йоруба – три горизонтальных шрама на каждой щеке. У бариба – четыре шрама у женщин и три у мужчин – от лба до подбородка. У женщин фулани – голубые татуировки вокруг рта.

До того как белые люди пришли сюда, у нас не было ни гробов, ни надгробий, – продолжал Бог. – Мы хоронили мертвых на соломенных матрасах, старой одежде или на коре деревьев из священных лесов. Но гробы и кладбища мы позаимствовали у вас. Но ваша скорость нам не нужна. На земле вуду мы хороним наших людей как минимум три дня, чтобы они смогли спокойно войти в мир своих предков.

На третьих похоронах, на атлантическом побережье Ганы, хоронили члена племени га – в гробу, раскрашенном под горящую сигару. Покойник любил курить, а в племени га гробы показывают главную часть жизни умершего и служат для них домом в загробной жизни. Бог объяснил, что эта традиция появилась около ста лет назад, когда рыбаки, жившие в деревне Теши, начали хоронить своих мертвых в гробах в форме лодок, раскрашенных как тропические рыбы. В Теши теперь целых пять мастерских, которые пытаются успеть выполнить все заказы.

Я посетил одну из мастерских и увидел, что это вовсе не было потоковым производством – настоящая ручная работа, аккуратная и выполненная с любовью – гроб в виде ботинка для сапожника (со шнурками), пивная бутылка для пьянчуги, отполированная так, чтобы быть похожей на стекло со знаком «Хайнекен», «Мерседес» для взяточника и другие, самые разные формы – бутылка колы, ананас, библия, камера, птица, омар, молоток, животное. Я смотрел, как плотники и художники заканчивают гроб для девяностолетней бабушки, которая никогда не покидала деревни, но очень долго мечтала улететь на самолете. Ее дети и внуки заказали для нее гроб в виде маленького самолета с яркой надписью «ghana airways».

– Я выбрал, – сказал Бог, – гроб в форме «Лэндкрузера». Ты бы, наверное, хотел гроб в виде обнаженной голубоглазой блондинки с большими сиськами, чтобы она составила тебе компанию в загробной жизни.

Гробы стоили по 600 долларов, что составляло примерно годовой доход большинства этих людей, но они предпочитали влезать в долги, чтобы достойно проводить предков в следующий мир. Как объяснил Бог: «Гробы покойников с этих похорон ты запомнишь навсегда. Так что они должны быть правильными. И именно такими, какие хотели покойники.

Один гроб делают три недели, так что на это время тело кладут в холод. Но некоторые выбирают гроб при жизни, так что он будет уже готов к моменту их смерти. До похорон гроб хранится у плотника, потому что приносить его в дом заранее – плохая примета».

Я собираюсь пойти на риск, дружок. В моей квартире найдется место.

…Мы завершили нашу экскурсию по трем странам посещением Ломе, бурной столицы Того, где Бог взял меня в святилище вуду – Горо – на двухчасовую службу, которая соединяла встречу фундаменталистов, волшебное шоу, спиритический сеанс и дискотеку 70-х на радио «Ретро». Потом мы отправились на вуду-базар в Ломе, самый большой и самый первый в мире. Он был расположен на окраинной улочке, вдоль которой стояли сотни длинных столов, на которых лежали тушки тысяч мертвых животных и сотни тысяч частей их тел: волосы, лапы, уши, рога, головы, черепа, хвосты, когти, желудки, гонады, языки и десятки тысяч фетишей, сделанных людьми.

Бог заметил: «Раньше это был совсем небольшой рынок. В религии вуду части животных нужны нам во время принесения жертв. Сюда люди приносят мертвых и живых животных. Еще 15 лет назад это был единственный подобный рынок во всей Западной Африке. Но сегодня в деревнях и соседних странах уже появились рынки поменьше. Но этот, в Ломе, стал так популярен в африканском вуду, что верующие едут именно сюда за нужными предметами».

Я купил пару кукол вуду, мужчину и женщину, с набором булавок, темно-коричневую жертвенную посуду, украшенную двумя стоящими на задних лапах белыми ящерками и маленьким черепом обезьяны. Все это, честно говоря, я пустил в оборот, чтобы получить поддержу литературных духов, когда писал эту книгу – чтобы она попала к активному и почитаемому издателю.

Но знайте, хоть я и хотел, язык у куриц я все-таки никогда не вырывал.

Глава IX. Итак, когда же страна – не страна?

После поездки по золотым королевствам Африки в моем списке набралось 112 стран, но я все еще не был уверен, когда государство официально именуется страной и сколько их существует. Мне требовалось точное определение.

Хотя и в колледже, и в университете я изучал международные отношения, передо мной задача дать определение «стране» никогда не стояла. Я думал, что страна – это, ну… страна. Если вы обычный турист, вас чаще всего не волнует, куда вы едете – в страну, в колонию, в кондоминиум, в государство, тридоминиум (тройное владение одной страной), протекторат, княжество, подмандатную территорию, автономный регион с самоуправлением, регион с внешним управлением или в парк развлечений. Обычно вам интересно только, нужна ли вам виза и принимают ли там кредитки.

Но если вы решили посетить все страны мира, вам надо понять, что же определяет страну. А это было непросто. Даже для уважаемых людей из «Экономиста». В статье под названием «В государстве» они говорили, что «любая попытка создать ясное определение страны вскоре приводит к наличию букета исключений и аномалий». Тем не менее мне было нужно знать наверняка. Недостаточно было принять отличные критерии Фрэнка Заппы: «Страна не может быть настоящей страной, если у нее нет своего пива и авиалиний – последнее можно заменить футбольной командой и ядерным оружием, но пиво уж точно должно быть».

Чувство здравого смысла сообщало, что правильный список стран должен состоять из стран, которые были странами, когда я приехал туда, и до сих пор остались теми же странами, но это было проще сказать, чем сделать. Это правило означало, например, что, хоть я и был в Чехословакии в 1969 году, мне надо было туда вернуться, потому что в 1993 году она развалилась, и посетить Чешскую Республику и Словакию. Это значило, что после смерти маршала Иосипа Броз Тито через год после моего приезда в Югославию в 1979-м (этот союз фракций и конгломератов он удерживал вместе своими руками и волей) мне надо вернуться и посетить все семь независимых стран, на которые рассыпалась Югославия. И это значило, что, несмотря на то тоскливое посещение СССР в 1985 году, после падения Берлинской стены в 1989-м и развала коммунизма все эти республики больше не были советскими и мне надо было вернуться и посетить все 15 новообразованных стран.

Еще это значило (вы думали, я в сказку попал?), что мне надо было вычеркнуть семь стран, включая СССР, Южный Вьетнам, Восточную Германию и Объединенную Арабскую Республику из моего списка, так как они перестали существовать.

Мне надо было ускориться, потому что в любой момент могли появиться новые нации и страны, желавшие самоопределения, этнического однообразия и независимости. То есть Бельгия могла распасться на две страны, Великобритания – потерять Шотландию и, возможно, Уэльс, да и множество стран уже ожидали независимости на тот момент:

Абхазия, Апия, Аруба, Страна Басков, Богемия, Бугенвиль, Каталония, Острова Кука, Кюрасао, Гренландия, Гваделупа, Курдистан, Мартиника, Северный Кипр, Северный Мали, Северная Нигерия, Восточная Ливия, Восточная провинция (Конго), Южная Осетия, Южный Йемен (Аден), Нагорный Карабах, Палестина, Падания, Острова Питкэрн, Квебек, Дагестан, Чеченская Республика, Сардиния, Ассам, Сикким, Нагаленд, Мегхалая, Манипур, Сахарская Арабская Демократическая Республика (Испанская Сахара), Сомалиленд, Тибет, Приднестровская Молдавская Республика, Верхняя Яфа и, возможно, части Сирии и Ирака.

Как же все-таки поступить?

Для начала ответим на простые вопросы.

Географическое положение и размер не делают кусок земли страной. Науру, размером в половину Стейтен-Айленда, признан страной, как и Сан-Марино, самое старое в мире суверенное государство и конституционная республика, а размером оно примерно в 60 кв. километрах. Дело и не в количестве людей, населяющих кусок земли. Мир признает Ватикан страной, а население там – меньше тысячи человек, в Монако – только 36 тысяч.

Место не является страной только потому, что вы там живете и у него есть название. На hotmail можно выбрать свою страну из списка 242 стран/территорий, Департамент внутренней безопасности США в правилах получения визы дает 251 вариант «страны проживания», а информационная база бюро переписи населения предсказывает количество жителей в 228 странах. Эти организации не точно используют термин «страна», для них это удобное слово для обозначения места жительства, места, где вы вешаете свою шляпу, и в списки включены совсем не только страны, например, туда входят Гуам, Гибралтар, Гренландия и сектор Газа.

Место не является страной, если выпускает свою валюту. Аруба, Нидерландские Антильские острова, Фолклендские острова и остров Джерси печатают свои деньги, но это не отдельные страны. При этом страна может быть страной, используя чужие деньги: Эквадор, Сальвадор, Восточный Тимор, Маршалловы острова, Микронезия, Палау и Панама используют доллар США, как и Науру, Кирибати и Тувалу платят австралийскими долларами.

Наличие почтовых марок тоже ничего не значит – самые красивые марки в моей коллекции выпущены не странами. Это, например, Ангилья, Бермудские острова, Кюрасао, Гуадалупе, Мартиника, острова Токелау, Святой Елены, Саравак, Уоллис и Футуна, Южная Георгия, Кокосовые острова, острова Питкэрн, Новая Шотландия, Ньюфаундленд и Французские Южные и Антарктические территории. Одна страна, Андорра, не выпускает марок вообще, там почту внутри страны доставляют бесплатно, а в доставке иностранной почты им помогают Испания и Франция.

Сами по себе дипломатические отношения тоже ничего не значат, потому что эти действия признают наличие правительства, а не нации. У России, например, есть дипотношения с отколовшимися грузинскими провинциями Абхазией и Южной Осетией, но они пока еще очень далеки от того, чтобы быть странами. США отказались иметь дипотношения с правительствами Северной Кореи, Ирана и Кубы, но это не значит, что Америка не считает их странами.

Членство в ООН почти можно считать подтверждением, потому что вступить туда может только страна. Но не все настоящие страны входят в состав ООН. Например, Тайвань и Ватикан – это страны, но они не состоят в ООН. Первая – потому что Китай подвергает сомнению ее статус, последняя – потому что никогда не подавала заявки, считая, что гораздо лучше вести переговоры с помощью Святого престола, которому Генеральная Ассамблея присвоила статус «наблюдателя». Есть и Косово, которое на данный момент в качестве независимой страны признают 109 стран, но в ООН оно так и не принято из-за оппозиции с Сербией, которая считает Косово своей территорией, и Россией, которая поддерживает Сербию и имеет право вето.

Более 80 лет главным документом была конвенция в Монтевидео 1933 года, в которой предлагают четыре критерия определения страны: постоянное население, определенная территория, правительство и возможность иметь отношения с другими государствами (возможно еще и пятое требование – чтобы общество хотело называться и считаться страной). Такие критерии позволяют территориям типа Тайваня стать странами, но пока его попытки проваливались.

Конвенция запрещает использовать военную силу, чтобы получить суверенитет, однако как минимум 40 ныне признанных стран прибегали к военной силе, чтобы вырваться из-под пяты своих бывших хозяев. Конвенция исключает и марионеточные государства, однако, когда «железный занавес» пал во всей Восточной Европе после Второй мировой войны и все марионеточные государства Советского Союза были признаны странами, от этого правила отказались.

Если мы приглядимся к политической философии, то перед нами предстанут две противоположные системы. Декларативная теория государства предполагает, что политическое существование государства не обязано быть признанным другими государствами, но конститутивная теория говорит, что государство существует тогда и только тогда, когда признано другими странами. Ясно?

Ну, что у нас? Я считаю за страны 193 членов ООН, плюс Тайвань, Ватикан и Косово – 196. (Вопрос о том, является ли Косово страной, недавно обсуждался международным судом, что было очень редкой возможностью прояснить вопрос с определением стран. Но суд так и не разрешил этого вопроса, вместо этого заявив 22 июля 2010 года, что международный закон не запрещает некой территории создать декларацию независимости. Это очень приятно, но ответом это не назовешь.)

Теперь, когда я определил два слова из трех в моей цели «посетить все страны», мои наклонности юриста требуют остановиться на третьем – «посетить». В этом спорте нет правил, нет международных стандартов, и посещение может длиться от минуты до всей жизни. Я провел от одного дня до недели в столицах всех стран, кроме Душанбе, столицы Таджикистана, и путешествовал по 90 % стран как минимум в одном направлении. Исключение составили Аргентина, Бразилия, Китай и Россия, которые слишком велики для того, чтобы их пересечь за время, за которое я могу не растерять клиентов и не потерять прекрасную съемную квартиру. Я лишь ненадолго заглянул в Конго, где группа детей-солдат убивала всех, кто попадал в закрытую зону на востоке, в Нигерию, потому что тогда организация «Боко харам» не приветствовала людей с запада, Судан, где правительство строго запретило мне покидать окрестности Хартума, и Таджикистан, где я попал на экскурсию, которая продолжалась лишь один день, да и то вне городов.

Дальнейшим шагом к моей цели должна была стать Экваториальная Гвинея, богатая, но неприятная диктатура, с серьезными проблемами с правами человека. Когда я был к ней готов, в 2003 году, она была не готова ко мне. Правительство закрыло границы для туристов, потому что страну разъедали волнения по поводу суда над тринадцатью наемниками, которые, как считалось, собирались свергнуть правительство. Чтобы мне не помешала такая формальность, как отсутствие визы, я полетел к югу через Гвинею к Либревилю в Габоне, а потом восемь часов трясся обратно, на север, по жутко раздолбанной дороге к той части Габона, где он граничил с Гвинеей на воде.

Я уговорил какого-то рыбака с маленькой шлюпкой с пятью лошадиными силами взять меня на борт, довезти до противоположного берега, где я выпрыгнул, пробежался, поцеловал землю Гвинеи, взял горсть земли с собой, запрыгнул обратно в лодку и убрался оттуда на хрен. Это был лучший из возможных вариантов, но я пообещал вернуться, когда они будут выдавать визы (и сделал это в 2014 году).

Памятуя о том, что я не один из этих богатых яхтсменов, которые соревнуются друг с другом за самопровозглашенное звание «Самого путешествующего человека в мире», я должен признаться, что не был на всех из 7107 островов на Филиппинах или на всех 17 508 островах Индонезии, но я достаточно рисковал, путешествуя на старых паромах, о которых вы читаете на последних страницах газет заметки вроде: «Корабль затонул около Сувы, 400 человек пропали без вести».

Обычно я езжу по стране на автобусе, машине, минивэне или маршрутных такси, но некоторые страны я пересекал на поезде (Италия, Швейцария, Молдавия, Белоруссия, Украина, Румыния и Греция), две на речном пароходе (Габон и Германия), Норвегию – на прибрежном пароходе, Гамбию и амазонские части Перу и Эквадора – на моторном каноэ, половину Бирмы – на скутере, по всей Ямайке – на мотоцикле и по Науру – на велосипеде. Две маленьких страны я пересек пешком (Ватикан, Сан-Марино и Лихтенштейн) и еще части других стран – на лошади, верблюде, слоне, ламе и осле.

Так что теперь вы знаете, что происходит, и давайте вернемся на дорогу.

Глава X. Делая работу Бога

Когда я объездил уже 129 стран, то есть все просто доступное я уже повидал, я снова объединился с Богом. Мне понравилась его компания, любовь к путешествиям, легкость характера, чувство юмора, его говор и попытки и желание сделать свою жизнь и жизнь своей семьи лучше. Но эта поездка должна была быть иной: я буду гидом, а Бог – экскурсантом. Теперь я буду делать работу Бога.

Учитывая, что Бог пока только развивал бизнес и лишних денег у него не было, я предложил оплатить поездку, что ему понравилось, и взять его в несколько разных западноафриканских стран. Я изучил дорогу и способы передвижения, что ему понравилось, и я выбирал отели и кемпинги, где мы должны были остановиться, что Богу совсем не понравилось, особенно когда он понял, что мое представление о подходящем жилье не совпадало с его и было, в общем, занижено.

Это был февраль 2006-го, и мы собирались поехать в Сенегал, Гамбию, Гвинею-Бисау и Гвинею без Бисау.

Поездка прошла под лозунгом (ничего странного) «такова Африка», что означало потраченное впустую время, медленное передвижение, плохие дороги, невкусную еду, миллионы жуков, проблемы с обменом валюты, перебои в питании, параноидальных патриотов, коррупцию и повсеместную бедность, но по крайней мере ни ружей войны, ни пламени революции видно не было. Что бы ни происходило на этом континенте, что по нашим западным стандартам кажется странным, непродуктивным, неэффективным, бесящим, бессмысленным, глупым, безумным, непонятным или диким, местные просто спокойно пожимают плечами и со смирением говорят: «Такова Африка». И несмотря на то что доходы, продуктивность и будущее многих африканских стран улучшились с момента моего приезда, осталось еще достаточно этого «такова Африка», чтобы взбесить любого путешественника.

Мы с Богом встретились в Дакаре, бурлящей столице Сенегала, и тут же поняли, что у нас произошло некоторое недопонимание. Бог предположил, что, раз я отвечаю за поездку, я должен узнать, нужна ли ему виза, и если да, то какая, а я думал, что раз его паспорт у него на руках и живет он в Африке, то это его дело. В итоге мы весь день провели, пытаясь понять, нужна ли ему виза в Гвинею, звоня в посольство, где никто не отвечал, а потом пытаясь найти его в течение двух часов. В итоге выяснилось, что виза ему не нужна.

Я арендовал маленькую машинку, на которой мы поехали на северо-восток, вдоль сенегальского атлантического побережья. Через два часа мы остановились на берегу, посмотреть, как десять юношей в грязных шортах и драных футболках занимаются одним из самых сложных видов труда – промывают золото в прибрежном песке. Трое из молодых людей лопатами кидали тяжелый песок на сетку, которая стояла на кривых деревянных ножках примерно в двух футах над мягкими волнами – она должна была просеять палки, камни и прочий мусор. Остальные стояли на коленях под сеткой, ловя песок на листы металла, пластика и даже в сковородку на длинной ручке. Они явно были браконьерами, так как не очень многие люди могли позволить себе потратить 2300 евро, которые Сенегал взимал за два года старательства. Но юноши явно не волновались ни о полиции, которой, видимо, дали взятку, ни о моей камере, перед которой они охотно позировали.

Сенегал хранит свои золотые резервы глубоко в недрах. Вам надо проработать тонну грязи и камней, чтобы получить 0,08 унции золота (этим же сейчас занимается Канада). Ребята на пляже занимались куда менее благодарным делом, работая в бедных золотом местах в сотнях миль от гор. В этом песке содержались лишь крохотные песчинки золотой пыли, которые принесла в океан река, и хорошо, если тут набиралось 0,01 унции на тонну, то есть одна крупинка золота на 3,2 миллиона крупинок мусора.

Золотое старательство – занятие для бедных. Его преимущество в том, что это просто начать делать и оборудование очень дешевое, но недостатков тоже много – малые результаты и очень много работы. Каждый ковш для промывки золота размером примерно 40 сантиметров в поперечнике, около 7 сантиметров в высоту, и в него можно загрузить около 9 килограммов мокрого, пропитанного водой песка, который надо трясти и крутить в воде, чтобы сначала ушел мелкий песок, потом – тяжелый, затем – галька, и все это время надо протирать массу через сетку, чтобы разбить все комочки и глиняные куски, чтобы в итоге остался самый тяжелый, металлический песок и, если повезет, одна-две крупинки золота.

Опытному старателю нужно как минимум шесть минут, чтобы просеять один ковш, то есть в лучшем случае десять ковшей в час и девяносто – за долгий и изматывающий день. Таким образом, старатель с помощником могут просеять около 6 тонн песка в неделю, то есть получить 0,03 унции золота, что за год составит 1,5 унции. Это кажется вам мелочью? Такая чайная ложка стоит 2500 долларов, что в два раза превышает ВВП Сенегала на человека и в десять раз ВВП ближайших государств.

Один старатель дал мне ковш, чтобы я попробовал. Я с трудом его поднял, что уж говорить о том, чтобы трясти, крутить и следить, чтобы ничто не выпало.

Бог стоял на берегу и смотрел, не предлагая никакой помощи. В конце концов, он смог выбиться в люди, стать лицензированным экскурсионным гидом, полупрофессионалом среднего класса, почти что членом приличного общества Ганы. Для него больше не было никакого ручного труда, каждый день был седьмым днем, и Бог отдыхал, хотя в некоторые ветреные дни нашей первой поездки он помогал Бернарду поставить палатку и всегда был готов продемонстрировать жаждущим клиентам навыки бармена. Было бы нечестно обвинять его в равнодушии – я напомнил себе, что эта поездка была каникулами Бога. Боже, помоги мне.

Назавтра я был на озере Ретба, на северо-востоке Дакара, по шею в соли, пока Бог посапывал в тени машины. Содержание соли в воде составляло 40 %, то есть почти полкило в каждом литре. Вода испарялась, и соль запекалась толстыми скользкими кусками на берегах озера, откуда лопатами их разгружали мужчины из соседней деревни.

Люди уже давно использовали все прибрежные запасы и теперь работали примерно в 50 метрах от берега, используя 2,5-метровые лопаты. Они стояли в воде по плечи от шести до семи часов в день, поднимая соляные отложения со дна и бросая их в шлюпки. Я попытался это повторить, но не мог ничего поднять, не наклоняясь, а наклониться я не мог, потому что вода уже доставала мне до подбородка. Более того, кожа моя горела от соли, потому что я не был защищен, как местные жители, толстым слоем смягчающего масла дерева ши.

Когда эти мускулистые широкоплечие гиганты наполняли лодку соленой дрянью, ее толкали к берегу, где женщины продолжали работу, перекладывая соленую кашу в пластиковые промывочные тазы, которые я не мог поднять. Они ставили тазы себе на голову и скидывали содержимое в конусообразные кучи в десяти футах от пляжа. Когда через день-два эти кучи застывали, женщины, трудившиеся от десяти до четырнадцати часов в день, сгребали их в еще большие кучи, примерно метр в высоту, которые оставались сохнуть под жарким сенегальским солнцем на несколько недель, после чего сухой продукт распределяли по цвету и грубости – от белого до коричневого – и лопатами перекидывали в большие пластиковые сумки, которые весили больше 45 килограммов. Мужчины загружали сумки в грузовики, которые отвозили соль на продажу в город. Тонна стоила около 40 долларов, то есть два цента за полкило, – это примерно треть мировой цены за чистую соль из шахт.

Вся работа в Черной Африке устроена по такому принципу разделения труда. Здесь лишь три занятия считаются достойными истинного мужчины: поднятие или толкание тяжестей, работа водителем такси, поездов, танков и грузовиков и работа с крупными животными – верблюдами в караванах, лошадьми, впряженными в телеги, ослами, везущими грузы, и быками, которые в специальных кругах приводят в движение мельницы во время уборки урожая. Все остальное – дело женщин.

Участь женщин была не очень приятной не только по западным стандартам. Если вы вдруг являетесь замужней женщиной в сельской Африке, то основным вкладом вашего мужа в семейный быт будет то, что он поднимет вас с восходом и отправит за водой к местному колодцу, потом вы приготовите для него и детей теплый завтрак (а детей НЕМАЛО), после отправитесь на весь день обрабатывать поля, и самый маленький ребенок будет привязан к вашей спине, а муж отправляет одного из сыновей отвести скот на пастбище, сам же засыпает снова и просыпается днем, идет веселиться с друзьями, напивается любой бурдой, которую вы ему сварили после обработки поля, сбора урожая, стирки белья в реке, сбора дров и готовки ужина.

По особым случаям, например во время посадок, ваш муж может решить пройтись перед вами с палкой, делая ею ямки в почве, куда вы будете сажать зерна, которые несете в здоровой корзине.

* * *

Нашей следующей страной была Гамбия, так называемый язык Африки, кусок земли примерно 50 километров в ширину, с трех сторон окруженный Сенегалом и Атлантическим океаном с четвертой, выглядящий как тощая змея, вгрызающаяся в Сенегал. Это самое маленькое государство материковой Африки и одно из самых бедных – его состояние строится на арахисе. С 1994 года им тяжелой рукой управляет эксцентричный бывший рестлер и полковник, чьим хобби было казнить политических оппонентов и собственных министров, что быстро создало в стране перманентную атмосферу паранойи.

Река Гамбия разделяет страну вдоль, и она быстро стала одним из главных путей работорговли – на ее берегах 400 лет охотились за сильными черными людьми. Теперь Гамбия – это важное место для черных западных туристов, потому что тут, цитируя один сайт, «члены диаспоры могут заново открыть свое африканское наследие и воссоединиться с землей предков».

В Банжуле, сонной столице этой страны, где живет 1,7 миллиона жителей, я договорился с владельцем шестиметрового моторизированного грузового каноэ, чтобы тот прокатил меня и Бога (и милую официантку, которую мы встретили за ужином) вверх по Гамбии на пару дней. Мы начали путь, посмотрев на останки бывшего пути работорговцев, и я там был единственным белым среди 20 заплаканных афроамериканцев, которые воссоединялись с корнями, идя по одной из самых мрачных туристических троп. Наша лодка прошла мимо острова Сент-Джеймс, который находился в центре реки и в 30 километрах от устья, где воюющие жители колонии построили крепость, ныне развалившуюся, благодаря которой могли контролировать реку, и дом для рабов, ныне тоже развалившийся, благодаря которому могли контролировать десятки тысяч жизней. Дальше мы отправились в деревню Джуффуре на острове, который сейчас известен как остров Кунта-Кинте, в честь человека, которого Алекс Хейли в книге «Корни» назвал своим прапрапрадедушкой, проданным здесь в рабство в 1767 году.

Для меня это был странный опыт. Разумом я ненавижу работорговлю, и мое чувство справедливости восстает против такой негуманности, но я не могу почувствовать настоящей, глубокой, личной, эмоциональной связи с ужасами, смертями, цепями, оковами, насилиями, порками, убийствами новорожденных, разлученными семьями. Когда я оглядывался и смотрел на заплаканные лица афроамериканских семей, вернувшихся на пароход с тяжелым наследием истории на согбенных плечах, я почувствовал себя лишним, вторгшимся человеком, который хамски вперся в тягучую боль тоскующих родственников на похоронах человека, которого я никогда не видел или знал только шапочно.

После того как наше каноэ выплыло из этих жутких мест и направилось дальше вверх по реке, мы почти не встречали жилых поселений, лишь километр за километром, час за часом проплывали мимо густых джунглей, стоящих на краю темной реки, где на сотни километров было видно лишь несколько деревень.

Вернувшись в Банжул, мы на маршрутке доехали до Бисау, дремотной столицы Гвинеи-Бисау, бедной страны с 1,5-миллионным населением, большинство которого составляют фермеры, выращивающие арахис, кокосы, кешью и хлопок. Чаще всего страну вспоминают как узел контрабанды наркотиков, где наркотики из Латинской Америки отправляются в Европу. Как обычно в Африке, водитель отказывался отправляться, пока машина не заполнится – для этого потребовалось еще 13 пассажиров и три часа. Я часто предлагал, когда до полного автобуса оставалось одно или два места, заплатить водителю за пустые места, потому что время мне было важнее, чем пять или типа того долларов, которые брали за поездку за полный день. Но по причинам, мне пока не ясным, ни один водитель не согласился на такое предложение, несмотря на то, что я говорил, что при наличии свободных мест они могут подобрать по дороге еще пассажиров и заработать больше денег.

Когда эти ситуации стали уже слишком частыми – например, на остановках часто стояли три или четыре автобуса с одним и тем же пунктом назначения, все полупустые и ждущие пассажиров и все готовые ждать часами, я наконец придумал удачную стратегию – я невинно подходил к одному из автобусов, тихонечко разговаривал со ждущими пассажирами, а потом предлагал им пару баксов, чтобы они перешли в мой автобус, который, как я говорил, уедет первым – и так оно и было.

Из Бисау мы на маршрутке снова поехали в путь по всей стране. Все происходило жутко медленно, потому что прибрежная дорога в Гвинее-Бисау была перерезана десятью или более реками и потоками, которые нам приходилось объезжать или даже пересекать на пароме. Чтобы добраться до границы Конакри, столицы Гвинеи, нам понадобилось два пыльных, тряских дня.

Чтобы попасть в Конакри, надо было перебраться через реку глубоко в джунглях. Паром находился на другой стороне реки в 400 метрах и ждал пассажиров в нашу сторону, на что ушло три часа. Паром был здоровым, старым, ржавым ведром, с местом для 20 машин и нескольких сотен людей, в движение его приводили сильные пассажиры, которые тянули за веревку над рекой, которая, в свою очередь, проходила через специальную штуку с лебедкой. Пока сооружение двигалось к нам, я начал делать фотографии, но капитан показал на меня и стал кричать. Тогда я вспомнил, что во многих африканских странах распространена нелюбовь к фотографии, особенно около границ, и некоторые требуют разрешения полиции, так что я убрал камеру.

Ярость капитана это не умалило, он продолжил бесноваться, даже когда корабль уже подплыл к нашему берегу. Я запаниковал и, чтобы не подвергать себя опасности, решил удалить фотографии корабля и границы, но, нервничая, нажал не на ту кнопку, что было несложно в той ранней модели цифрового фотоаппарата, и удалил все фотографии из поездки.

Капитан продолжал орать и угрожать мне полицией. Несколько пассажиров из моего автобуса сказали ему, что я нормальный парень, а вовсе не шпион, снимающий границу, чтобы подготовиться к нашествию, и что он должен сделать мне послабление. Чтобы восстановить свое доброе имя, я присоединился к пассажирам, тянущим веревку и, в общем, прекрасно рычал и перекатывал мускулы все те 20 минут, что мы тянули лодку. Для закрепления капитанского милосердия я отдал ему две новых футболки с силуэтом Нью-Йорка и поклялся, что больше не совершу такого ужасного преступления.

После этого в беду попал Бог.

Область Конакри – одно из самых коррумпированных мест в мире – набрала 2,1 балла по десятибалльной шкале Transparency International Corruption Index[11] и получила 168 из 180 по Индексу восприятия коррупции. Я не был так сильно впечатлен гвинейским беззаконием, как Бог. Я гораздо сильнее страдал, пересекая Центрально Африканскую Республику несколько лет назад.

В ЦАР мой автобус останавливался на 29 разных пунктах проверки вдоль 400-километровой дороги от столицы Банги до границы с Камеруном. Обычно на пункте находился офицер полиции или военный – где-то в 30 метрах от дороги, под тентом, за столом с парой стульев. Местных не трогали, но меня, единственного белого, направили к офицеру, который сказал, что либо я плачу ему 5 (иногда 10) долларов, либо никуда не еду.

Еще до моего отъезда в ЦАР мне рассказывали, что там подобное случается очень часто, так как никто из военных и офицеров не получает денег от правительства уже от полугода до года, и поэтому им приходится организовывать свой бизнес. Отговорки не срабатывали, они не верили, что у иностранцев нет денег, и грозили арестовать туриста как бродягу. Было невозможно что-то сделать, потому что меня просто выводили из автобуса и ждали, пока я заплачу. Так что я приехал в страну с десятками новых футболок, которые купил в сувенирном магазине на Таймс-сквер.

На 27 из 29 КПП меня пропустили с подарком. Один из офицеров, жадный капитан с «АК-47», в высоких берцах, которые он надменно ставил на стол рядом с моим лицом, оказался не так прост. После долгой торговли, в течение которой мои соседи по транспорту обедали, я согласился добавить бутылку репеллента от насекомых OFF! и две батарейки АА.

Самый вопиющий случай произошел, когда я уже собирался выезжать из ЦАР. Капитан пограничного поста отказался возвращать паспорт и давать мне проехать, пока я не дал ему десять долларов наличными – никаких футболок. Его коллега, начальник пункта медпомощи, должен был проверять карточки желтой лихорадки у тех, кто въезжал в ЦАР, на предмет наличия прививок против этой болезни, чтобы турист не передал ее москитам в ЦАР после прибытия из зараженных стран. Он даже не должен был смотреть на мою карту, потому что я уезжал из страны, но он ее взял, десять минут тщательно изучал, а потом потребовал пять долларов за услуги. Но я решил попробовать продолжать путь без карты.

Мне не понравилась эта система, но я понял на своей шкуре, что нельзя посылать к черту тех, кого ты туда послать не можешь. И что против пушки с рогатками не ходят.

После поездки в ЦАР и другие коррумпированные страны я уже привык к таким делам, но Бог – нет, потому что в туристических странах, по которым он возил людей, такого не было. Он даже почему-то предположил, что раз у него ганский паспорт, а Гана, как Гвинея, член ЭКОВАС (Экономическое сообщество западноафриканских государств), его не коснутся никакие нелегальные расходы.

После опыта с ЦАР я не понимал, почему ни один из коррумпированных полицейских на восьми КПП между гвинейской границей и столицей Конакри не попросил у меня ни пенни. Они брали у всех африканцев доллар или два, чего пассажиры ожидали и платили.

Но не Бог.

Его первый отказ исполнять все эти просьбы был произнесен, как только мы въехали в Гвинею, когда на границе офицер попросил маленькие чаевые за штамп в паспорте. Бог разозлился и начал поносить коррупцию. Я заплатил взятку, вытолкнул Бога из офиса и разложил все по полочкам, на что он ответил: «Когда солдаты требовали с меня взятку за штамп в паспорте, я отказал им, потому что борюсь с коррупцией в Гане».

Отличная проповедь, Бог. Церковь не та.

На каждом КПП мой обычно спокойный друг требовал главного, которому он сообщал, что сбор денег офицерами за выполнение работы – нелегален, что такая коррупция – это грех и преступление, что он – гражданин дружественного государства ЭКОВАС, что он был туристическим гидом, который может принести в страну хороший бизнес, что он путешествует с американским другом, который был от такого в ужасе, что полицейские были просто позором для профессии и страны, что он лучше пойдет, чем заплатит, что…

Внимание он привлек – его плата за проезд поднялась до трех долларов.

К тому моменту, как такси остановилось на четвертом КПП, Бог был уже в таком бешенстве, что даже не подождал, пока ему назовут сумму взятки, но выскочил из машины, размахивая ганским паспортом, говоря всем и каждому, что к нему никогда так плохо не относились и что в эту жуткую задницу он никогда не вернется. Это стоило ему четырех долларов.

К шестому КПП на окраинах Конакри Бог обеднел на $22 и так орал, что ему угрожали арестом. В этот момент я вмешался, заплатил за него взятку и сказал полиции, что он страдает от похмелья и солнечного удара.

Оглядываясь назад, я думаю, что не надо было вмешиваться. «Бог под арестом» стало бы отличным названием для этой главы. Но я не хотел, чтобы он сидел в тюрьме. Я уже нанял его для сопровождения по Томбукту.

Глава XI. Путешествие по стране спама

Следующая моя поездка началась плоховато. Две недели в июле 2007-го я провел в Японии, чтобы немного погреться и подготовиться к последующим семи неделям голого туризма по Папуа – Новой Гвинее и еще восьми разным странам на западном побережье Тихого океана. Не повезло. Меня десять дней заливало дождем, в Японии начался суперураган, самый разрушительный в Японии с момента, когда в 1951 году они начали вести записи, и еще два маленьких цунами, и еще – 6,8-балльное землетрясение, которое привело к протеканию ядерного реактора.

Я убрался из Японии на тряском рейсе через тропический шторм по дороге в Папуа – Новую Гвинею (ПНГ), где меня надолго задержали «Эйр Ньюгини» (АНГ). Самолеты этой компании постоянно взлетали после того, как должны были приземлиться в точке назначения. Из трех моих рейсов АНГ один задержался на семь часов, а остальные – не меньше, чем на три часа, причем механики постоянно вытаскивали части из одного самолета, чтобы починить другой. Я думаю, что подобный каннибализм вполне обычен, но доверия он не добавляет. Однако только у АНГ есть пассажирские рейсы в ПНГ.

Вскоре после того, как я добрался до места назначения, я стал свидетелем смертельной битвы на мечах (ладно, на длинных мачете), которую до этого видел только в кино. В ПНГ надвигались выборы, и люди все больше волновались, особенно когда подсчет голосов затянулся на неделю. Во множестве провинций кандидаты-соперники происходили из племен, враждовавших испокон веков.

Споры на выборах превратились в баррикады и горящие шины на единственной грязной дороге, которая вела с гор, плюс несколько травм у тех, кто был не из того племени или клана, и еще несколько сожженных хижин. Тем не менее ребята за 70 лет прошли долгий путь с того момента, как жители ПНГ из каменного века увидели первого белого человека, первый кусок металла и первое колесо.

Все они были приветливы, и больше всего меня раздражали 30 британских наблюдателей за птицами, которые наводнили охотничий домик, где я жил. Эти любители природной авиации словно бы вышли из мультика Punch, начиная от высоких ботинок и огромных биноклей до записи пения птиц, ноутбуков с данными и целями, которые они со знанием дела обсуждали в течение долгих часов.

Каким-то образом они убедили меня присоединиться к ним в пять утра на следующее утро – пойти по влажным и туманным джунглям смотреть на то, как завтракают райские птицы. Мы увидели пять разных видов, но, честно сказать, я больше думал о том, как же я сам не позавтракал перед тем, как отправляться в такое путешествие.

Но у этого были свои плюсы – теперь среди своих друзей я единственный человек, который видел редкую чешуйчатую райскую птицу в дикой природе, хотя сомневаюсь, что друзья мои действительно ценят это мое достижение, хоть я о нем много раз рассказывал.

Чтобы избежать болтовни о птицах, я нашел гида и поехал в далекую школу племени холи, спрятавшуюся на берегах священной реки в джунглях. Для холи и некоторых других племен огромная копна волос на голове крайне важна для статуса. Вы не можете просто не обратить на это внимания. Вы даже жениться не можете, не имея шевелюры. Шевелюра – это не просто парик, сделанный так, как мы привыкли, но целая шапка из волос, которую превращают в широкое, крепкое афро. Его растят на голове живого человека, а потом состригают и сажают на нитки и специальную рамку, которая поможет поддержать форму.

Те, кто растит парик, проводят около двух лет в школе париков под пристальным наблюдением мастера париков, живут как монахи и не могут коснуться женщины или даже готовить себе еду. Они просто растят волосы, чистя прически своих собратьев длинными иглами, прогуливаясь по берегам священной реки несколько раз в день, чтобы наполнить рот «волшебной водой», которую в течение часа выпускают в виде мелких капель на парик, чтобы тот все время был влажным. В силу того, что парик может потерять форму, мужчины должны спать на спине, подложив под шею специальную деревянную подставку около 20 сантиметров в высоту. Одну из таких я смог поменять на бутылку OFF! и футболку.

Часто их дела прерывают размолвки с враждебными племенами по поводу украденной женщины или свиньи (я не понял, что хуже), и тогда они берут луки и стрелы и бегут с воплями в джунгли, приводя в ужас мастера париков, который наказывает их, если во время бегства через кусты они повредили хоть одну прядь.

Хорошо обработанный четырехлетний парик из здоровых волос может стоить около 6000 долларов. Его аккуратно срезают с черепа и продают тому, кто слишком ленив или занят, чтобы вырастить свой, и тогда мастер париков начинает выращивать следующий парик, и так, пока он не отойдет от дел. В конце он выращивает последний парик, который носит сам (если передавать парик из поколения в поколение, можно называть его фамильной реликвией).

После того как я покинул удивительные земли Папуа – Новой Гвинеи и приземлился в Брисбене, чтобы потом отправиться на Соломоновы острова, у меня случилась небольшая стычка с австралийской службой сельскохозяйственного карантина, когда они попытались конфисковать ожерелье из собачьих черепа и костей, которое мои новые знакомые из племени в Папуа – Новой Гвинеи дали мне после того, как мы поужинали неудачливой псиной (друзья мои не думали, что я поменялся на свинью, которая для племен – одна из самых ходовых валют: за 50–60 свиней можно обзавестись прекрасной невестой).

За какое-то время я смог убедить австралийцев в том, что ни мое ожерелье, ни бедренная кость казуара не должны были вызвать какой бы то ни было эпидемии среди их обожаемого скота. Но я знал, что мне надо вернуться в Брисбен, чтобы еще раз сменить самолет, и сомневался, что в следующий раз, учитывая мой багаж, мне попадется такая же приятная таможенница (когда в 1981 году я был в Австралии, они конфисковали у меня 100 миллиграмм безобидного сухого молока, аргументировав это тем, что молоко я могу и тут купить. В этот раз они хотели забрать полтора килограмма гороха в васаби, который я привез из Японии, но я смог убедить их в том, что ни одно насекомое в васаби не выживет).

Я гулял по Тихому океану, и все островные государства, где я был (кроме Тонга), имели примерно одинаковую историю – от одной до трех тысяч лет простой, идиллической жизни, потом примерно 200 лет назад остров открывают китобои, торговцы и европейцы, которые приходят, колонизируют, покоряют и переименовывают, принося на остров свои ценности и культуру. Островные жители пострадали во Второй мировой, которая опустошила их дома в физическом смысле, уничтожила их духовно, изменила национальную кухню и привела к печальному нынешнему состоянию – вялому, больному и порой овощному. Тонга избежала такой участи, потому что это единственное островное государство, которым правит местное правительство и которое никогда не было колонизировано, благодаря чему жители Тонги чувствуют гордость и силу, которых не хватает другим.

Тувалу – одна из самых жалких островных стран. Раньше это место называлось островами Эллис, и до Второй мировой ими правила Великобритания. Как ни странно, эту войну старые местные жители считают лучшими днями своей жизни, потому что американцы попали сюда до японцев и превратили остров в главный военный арсенал и порт военных кораблей США к 1944 году. Жители островов получили много чего: компенсацию за то, что их землю забрали под порт, взлетные полосы, радиовышку, четыре-пять лет доходов, сигарет, шоколада, мыла, консервированной еды и керосина и, наконец, денег.

Будущее выглядит мрачным. Тувалу – первая страна, которая исчезнет под волнами поднимающегося океана (Мальдивы, которые находятся ниже, достаточно богаты, чтобы построить защитную стену). Это четвертое государство с конца по размеру, оно располагается на 26 квадратных километров на трех островах и шести атоллах, восемь из которых необитаемы – отсюда и их название, означающее «Восемь стоящих вместе» на тувалийском. Каждый из островов поднимается над уровнем моря всего на метр-полтора, а маленький холмик на острове Ниулакита (к которому ведет шесть ступеней) – самая высокая точка в стране, 4,5 метра над уровнем моря. Считается, что если глобальное потепление продолжится, то 10 000 человек, населяющих Тувалу, не смогут там жить через 40 лет и острова окончательно исчезнут через 100 лет.

Тувалу может не продержаться даже сорока лет из-за своего положения и топографии. Там нет никаких природных барьеров, и потому все королевские приливы вредят островам, проходя через всю территорию (королевский прилив – это самый высокий прилив в Тихом океане, который появляется, когда и луна, и солнце находятся очень близко к Земле и совмещены по перигею и перигелию).

Страх наводнения довлеет над жителями, и над ними постоянно занесен водяной меч. Они спросили меня: «Как нам жить? Куда идти? Кто нас пустит?» Точно не Австралия, она уже отказала. Не Япония – она желает сохранить чистоту населения. Не Индонезия – там и так много народу. Заместитель премьер-министра Тувалу спросил: «Может, нам превратиться в рыб и жить под водой?»

Подумайте об этом с их точки зрения – они верят, что мы, да, мы, неумолимо затопляем их страну и медленно топим их детей бензином в машинах, расточительным использованием энергии и нежеланием следить за этим. Как сказал их премьер-министр ООН в 2003 году: «Нет для нас разницы между медленным терроризмом и привычным вам». В заключение бессмысленной конференции по изменению климата спикер Тувалу пожаловался на то, что ему «предложили тридцать сребреников в обмен на предательство наших детей и нашего будущего».

Тувалу слишком бедная страна, чтобы помочь себе самостоятельно. У нее нет природных ресурсов, маленький доход, недостаточно питьевой воды, вне зависимости от того, сколько дождевой воды можно хранить в баках и собирать с крыш, так что и с сельским хозяйством у них проблемы. Соленая вода залилась в ямы, которые местные в течение долгих лет рыли в песке и заполняли компостом, чтобы выращивать в них пулаку, тропическое растение со съедобными клубнями, составляющее основу их рациона. Все, что оставили после себя 10 000 этнических полинезийцев, – это несколько костлявых куриц, клюющих что-то на пустынной однополосной дороге, пару свиней в полуразрушенном загоне с жестяной крышей, иногда – свидетельства бывшего рыболовного величия и заросшие цветами захоронения на задних дворах. Там они закапывали своих предков, которых очень уважали, но больше не поклонялись их духам после пришествия христианства.

Единственный доход Тувалу – это те деньги, которые присылают члены семей, работающие за границей, какая-то международная помощь и деньги с продаж марок и коммерческих лицензий на рыбалку. Это все привлекает ежегодно не более тысячи туристов – на плоской, пустой земле нет ни ягнят, ни коров, ни газировок, ни косметических кабинетов, ни театров, ни телефонов, ни даже нормального Интернета.

Учитывая, что я могу вынести именно столько грусти и спокойствия, через три дня на Фунафути я захотел заняться дайвингом, но в государстве нет магазинов для дайверов – и не без причины, как я понял слишком поздно. Я таскался туда-сюда по главной и единственной дороге к центру главного острова в поисках пришвартованных лодок и наконец нашел 19-летнего парня, который за сто долларов согласился дать мне лодку напрокат, а с ней – и оборудование для дайвинга. Я вернулся в «Ваиаку Лаги», единственный отель в стране, и набрел на группу впечатленных туристов: два новозеландца, австралиец, итальянец и тихая, глухая японка по имени Мидори, которая была олимпийским игроком в бадминтон. С помощью переводчика с языка глухонемых она объяснила, что, хоть никогда и не занималась дайвингом, очень хотела попробовать, потому что в тихом мире под волнами она впервые в жизни станет наравне с нами.

Но этому не суждено было сбыться.

Следующее утро было ярким и безоблачным, и нанятый мной мальчик за 40 минут довел нас до плоского мелкого рифа, покрытого 4,5 метра воды, который потом обрывался в глубину. Мы упали в воду спиной вперед, но неопытная Мидори прыгнула и упала на острые кораллы. Она сильно поранила ногу, из раны текла кровь. Мы собрались вокруг нее и подняли в катер, где австралиец держал ее, пока я зажимал рану платком, чтобы остановить кровотечение.

Когда мы убедились, что кровотечение прекратилось и что она не находится в шоковом состоянии, мы вдохнули и вернулись в воду. Пробыв там всего несколько секунд, мы увидели огромного тупоносого монстра с маленькими вертикальными полосками по бокам – ужасная тигровая акула, прожорливый хищник с сильными челюстями, острыми зубами и отличным обонянием, которое привело ее на запах крови Мидори.

Я замер, когда монстр проплыл мимо меня, направляясь к корме лодки, где лежала Мидори. Тигровая акула – одна из трех акул-людоедов, но в отличие от большой белой акулы, которая часто откусывает кусок ноги или руки, а потом бросает это дело, тигровая наслаждается добычей целиком. Обычно тигровые акулы живут глубже, но порой приходят и на мелкие рифы.

Я задержал дыхание на максимально долгий срок, позволил себе медленно подняться на поверхность, не сделав ни единого движения, чтобы не привлекать внимания, перевернулся на спину и бросился в лодку. Итальянец сказал, что акула порыскала вокруг, словно ища чего-то, но, не найдя, отправилась обратно в глубины.

Когда мы все вернулись в лодку, я начал бранить капитана, который к тому моменту уже немного наклюкался, за то, что привел нас к акулам. Он стянул футболку и показал темно-фиолетовый рваный шрам, который не до конца еще зажил, красовавшийся у него на груди (размером с салфетку). Он сказал, что несколько месяцев назад тигровая акула хватанула его на этом самом месте. Он посмотрел на нас без особого сочувствия и бросил: «Ну и что? Вы же все в порядке».

На следующий день произошло только одно неприятное событие. Плод хлебного дерева весом в три грейпфрута упал на меня с дерева и дал мне по башке, пока я исследовал руины древних цивилизаций на острове Нан-Мадол в Микронезии. К счастью, как мои друзья часто мне говорят, у меня вполне крепкая голова, так что, чтобы меня свалить, требуется кое-что побольше, чем плод хлебного дерева (но кокосовый орех, упавший с тридцати метров, думаю, сработал бы, так что впоследствии я часто посматривал вверх).

Плавая в море по Трук и Палау, где дайвинг составляет примерно половину местной экономики, я видел осьминогов и акул, но они были совсем небольшие и боялись, что я их съем, а не наоборот. Я не встретил морских змей, которые достаточно агрессивны и в 1981 году чуть не достали меня на Большом Барьерном рифе, не было там и ядовитых парализующих рыб-камней, рыб-скорпионов и рыб-львов, которых я часто встречал, странствуя по теплым водам Красного моря и по Индийскому океану.

Лагуна Трук из-под воды выглядела восхитительно и была наполнена останками Второй мировой. Она была главным портом японского Имперского флота, и тут стояло более 20 военных кораблей, пять взлетно-посадочных полос, гидроаэродром, станция торпедных катеров, мастерская по починке подлодок и центр связи – лучший оплот Империи восходящего солнца на захваченном острове.

До 16 февраля 1944 года.

Именно тогда морские ВС начали операцию «Град» и атаковали лагуну Трук в течение трех дней пикирующими бомбардировщиками и самолетами-торпедоносцами из пяти разных точек. Мы потопили 15 военных кораблей, 32 торговых и отправили больше 250 вражеских самолетов на дно, где они сегодня и остаются, как «Призрачный флот лагуны Трук». Все останки отлично видны и почти нетронуты, хоть прошло больше 60 лет, только водоросли и кораллы наросли на самом большом кладбище кораблей в подводном мире.

Увидев отлично сохранившиеся останки Curtiss Helldiver, одного из 25 американских самолетов, сбитых во время атаки, который покоился менее чем в трех метрах от поверхности, я подплыл к нему, проскользнул в открытую кабину и беззвучно поблагодарил пропавшего пилота и всех остальных людей Великого Поколения за то, что избавили мир от стран нацистского блока и сохранили нашу свободу. Моя маска запотела от слез.

Через три дня австралийская служба карантина наконец добралась до меня. Когда я полетел обратно в Брисбен на пересадку, у меня с собой были те же самые сувениры, что и раньше, но таможенник был гораздо суровее. После жаркого спора он согласился пропустить собачий череп и берцовые кости, но считал, что бусины между костями были не бусинами, как говорил я, а «сухими зернами вредного растения», которые нельзя было ввозить. Я предложил оставить их в карантине на ночь, но он отказался, разрезал ожерелья и снял бусинки.

Я вылетел на следующий день и поставил своеобразный рекорд, приземлившись в 24 аэропортах за четыре часа. Пока я был в Японии, несмотря на бронирование, «Эйр Науру» решили отменить рейсы из Хониары, столицы Соломоновых островов, до Маджуро, столицы Маршалловых островов. Чтобы добраться до них, мне пришлось вернуться из Хониары в Брисбен, поспать в транзитной зоне, полететь в Керн, сменить самолет, полететь в Гуам, сменить самолет, затем полететь в Трук, Понпеи, Кусаие, Куайелен и, наконец, в Маджуро. Это как лететь из Нью-Йорка в Бостон через Майами, Атланту, Даллас, Лос-Анджелес, Цинциннати, Баффало и Монреаль. Но мне надо было это сделать, потому что чертовы Маршалловы острова были страной.

Я поставил свой рекорд и в плане самого долгого дождя – 33 дня! День 34-й я провел, суша одежду, чтобы победить зарождающуюся плесень.

На острове Тонгатапу, самом большом в Королевстве Тонга, мне надо было в воскресенье купить еду и бензин. Тонга – одна из самых христианских наций в мире, потому все заведения с полуночи субботы до полуночи воскресенья были закрыты, абсолютно все, кроме реанимации в больницах.

Местные уже давно перешли в христианство, и теперь они либо католики, либо свободные веслеанцы, либо методисты, мормоны или прихожане церкви Тонга. Они благодарят бога за все, что у них есть, по воскресеньям надевают самое лучшее и семьями идут в церковь, где хлопают, поют, топают и всячески божественно развлекаются. Один министр сказал мне, что один из прихожан извинялся перед ним за то, что в его роду были людоеды. Или, возможно, это был пример миссионерского юмора?

Я надеялся попробовать знаменитый местный пирог с летучими мышами и фрикасе из летучей собаки, но меня предупредили, что эти деликатесы – только для короля и королевской семьи, а не для туристов. Я нашел лазейку – король умер несколько месяцев назад после 40 лет правления, а короновать в течение года никого нельзя. Таким образом, раз уж король…

Я решил не торопиться и подождать до Палау, где туземцы тоже пробавлялись подобным, но там все могли это попробовать. Я пошел в пекарню в Короре, где мне предложили несколько видов пирога с летучими мышами за 35 долларов. Но это было не совсем то – я надеялся на маленький открытый пирог, а тут был огромный пирожище. И я-то думал, что повара снимают кожу и мясо с мышей и делают начинку, но нет – в каждом пироге было 10–12 мышей. Целых! Полных! Нетронутых! Крылья, головы, мех, лапы и т. д. И они все лежали лицом вверх, друг за другом, внутри пирога. Их хрупкие крылья были раскинуты, волоски покрыты темно-красным желе, уши подняты и покрыты чем-то розовым, маленькие острые зубы сверкали, и все они, жалко и обвиняюще, смотрели на меня.

Внезапно я вспомнил свой обет не есть виды, находящиеся под угрозой исчезновения. Правда же, эти маленькие ребята находятся под угрозой? Я вроде как вспомнил статью об этом. Я решил, что лучше сначала будет проверить. Может, на Гуаме, где летучих мышей больше, я найду что-то типа жареных крылышек? С собой. С капустой.

Я решил исправить впечатление от местной кухни, закусил моллюсками с плодами мангрового дерева в Палау, крабами в Тувалу, желе из морского огурца на Маршалловых островах, огромными кокосовыми крабами в Вануату и выпил кавы на Фиджи.

Единственное, что я в итоге отказался есть, это (спасибо Второй мировой) национальная еда почти каждого государства в Тихом океане – Spam. Я и не знал, что у него так много видов. Мне показалось, что среднестатистический супермаркет в Тихом океане отдает около 20 % полок на мясо Spam и его производные, а в некоторых маленьких магазинах – 30 %. Местные едят его на завтрак, намазывают на бутерброды (похоже на тушенку, которую мы в армии ненавидим), потом в холодном виде на обед, прямо из банки, с ананасами или папайей, и во всех горячих и омерзительных вариантах на ужин.

Еще одно важное блюдо для всех государств – снова дело во Второй мировой – это жареная курица с картошкой фри, благодаря которым выросло поколение очень толстых людей, весом больше 130 килограммов, у которых очень высока вероятность сердечных заболеваний и диабета (островные государства Тихого океана занимают первые семь мест в международном рейтинге ожирения).

Основная часть местных, которых я тут видел, ничем не занимались, а весь день (кроме воскресенья) сидели, сплетничали, слушали радио, попивали пиво и думали о том, как бы починить крышу или мотоцикл. На следующей неделе. Ну, по крайней мере, пиво им продавали австралийцы.

Австралийцев нельзя винить за многочисленные порции кавы, которую местные потребляют ежедневно – успокаивающее вонючее зелье, которое они пьют церемонно и с наслаждением. Мне оно на вкус показалось бутилированной мочой койота, которую я раньше распрыскивал по огороду, чтобы олени и кролики убирались подальше. Напиток сочетает в себе худшие эффекты новокаина и драмина.

Каву варят, раздавливая, размалывая или пережевывая корни кавы, и в западной культуре считается, что она вызывает сильные болезни печени, которые, кажется, неизвестны жителям островов – они постоянно пьют этот напиток и живут до 80 лет и больше, если при этом не едят бургеры, сосиски, картошку, Spam, конфеты и прочую дрянь, которую мы им привозим.

Следующей моей точкой назначения было островное государство Вануату, место, где зародился банджи-джампинг. Больше 30 лет назад, когда еще существовала колония под названием Новые Гебриды, новозеландский турист, увидевший местный ритуал прыжков с башни (проверка местных мальчиков на зрелость), решил сделать это развлечение немного безопаснее с помощью эластичных веревок и привез идею в Новую Зеландию, откуда развлечение сначала ушло в Австралию, а потом – по всему миру. В Вануату тем не менее традицию решили не менять. Но там, где австралиец наблюдал, я планировал принять участие.

Я забрался на хрупкую деревянную башню высотой с пятиэтажный дом и встал на тряскую платформу, где мне к ногам прикрепили лианы, а группа внизу переворошила землю, чтобы я разбил лицо не слишком сильно. Падая, я мог теоретически сломать или погнуть стволы, поддерживавшие платформу, что, возможно, замедлило бы мое падение и превратило бы его из смертельного в просто опасное. Когда я, трясясь, посмотрел с пугающей высоты в 20 метров, я вдруг вспомнил, что в Вануату могло не быть травматологов и что сломанная шея все-таки повлияет на мои планы.

Не знаю, на что подействовали эти мысли – на мою мудрость или на трусость, но прыгать я отказался.

Я все еще немного дрожал, когда доехал до Самоа. Тут моя цель была менее опасной – забраться на гору Ваеа к могиле Роберта Луиса Стивенсона, моего любимого приключенческого писателя. Это было немногим тяжелее, чем часок в джунглях, но я уже набрал пять килограммов на островах и размяк от того, что много сидел, так что для меня это был тяжелый, долгий подъем.

Стивенсон умер в 44 года от инсульта, всю жизнь боролся с туберкулезом, влюбился в Самоа, написал бесчисленное количество статей и книг именно тут и здесь же, по его просьбе, был похоронен. Самоанцы так ценили его за возвышенные слова в их честь, за умение рассказывать истории и за то, что он записал на бумаге первую в мире придуманную историю на самоанском языке, что к его одру прибыли 30 вождей, поставили там почетный дозор, чтобы он помог его духу пройти через ночь, а затем отнесли тело их любимого Туситала (сказителя) на плечах по джунглям до маленькой горы, к месту последнего упокоения с видом на спокойный Тихий океан.

Я чуть не заплакал, когда читал эпитафию:

ЗАВЕЩАНИЕ

К широкому небу лицом ввечеру

Положите меня, и я умру.

Я радостно жил и легко умру

И вам завещаю одно —

Написать на моей плите гробовой:

Моряк из морей вернулся домой,

Охотник с гор вернулся домой,

Он там, куда шел давно.

(Перевод А. Сергеева)

Глава XII. Покинутый Чад

После Самоа мне оставалось посетить еще 49 стран, прежде чем я смогу вернуться с холмов. Моим изначальным планом было поехать в Африку и сразу разделаться с 10 государствами за один долгий, непрерывный 55-дневный заезд с января по март 2008 года. Сначала я собирался пересечь Сахару к югу от Магриба, затем проехаться по самым бедным и жестоким странам мира, от Судана, через Чад, в Нигер и Буркина-Фасо и до Мали и Мавритании, где я достиг бы Атлантического океана, повернул на юг, исследуя возвышения Западной Африки, где посетил бы три страны, которые мне пришлось пропустить в мои предыдущие путешествия, так как две из них, Либерия и Сьерра-Леоне, были погружены в кровавую междоусобную войну, а жители третьей, Кот-д’Ивуар, вели войну, попутно убивая всех, кто выглядел как француз, и я решил, что, скорее всего, они примут меня за него. (Хотя, возможно, первым до меня доберется читатель, которому пришлось пробиваться через эти предложения.) Наконец восстания в Нигерии утихли, и у меня появилась возможность ненадолго заглянуть туда.

Я ожидал, что самыми главными проблемами этих стран будут совершенно обычные для Африки – грабители, разбойники, похитители детей, коррумпированные полицейские, джихадисты, беглые солдаты, свободные киллеры, ненадежные пограничные автобусы, сломанные нелегальные такси, песчаные бури Сахары, пыльный зимний ветер под названием Харматтан, грязная вода, плохая пища и смертельные болезни, от малярии до Эболы.

Я начал свое путешествие в Хартуме, многоэтажной столице Судана, в которую, после трех лет неудачных прошений, я наконец получил визу благодаря парню, которого буду звать Николас. Я плюнул на стандартную процедуру, потому что всякий раз, как я делал запрос о статусе своей заявки в суданском посольстве в Вашингтоне, мне отвечали одно и то же: «Она находится на рассмотрении в Хартуме». После 30 месяцев этого расстройства я позвонил старой подруге, администратору в ООН. Она рассказала мне об опытном оперативнике Лиги арабских государств, он любезно предоставил мне контакты «человека, который сможет помочь»; после того как он уверился, что я не являюсь агентом ЦРУ, Моссада, мормонским миссионером, солдатом Армии освобождения или другим неблагонадежным лицом, и после взимания с меня ощутимой платы, которая, как он объяснил, пойдет на взятки нескольким важным людям, он дал мне электронную почту Николаса, гражданина Европы, уже долгое время проживающего в Хартуме и «сделавшего все приготовления».

Я точно следовал всем выданным мне инструкциям. Сел на самолет тунисских авиалиний из Туниса до Каира, прибыл в первый терминал, затем пошел прямо к стойке «Кениа Эйр» и попросил, дословно, билет на «рейс, который вылетает за пять минут до полуночи» – код, который мне дали для рейса KQ0323 до Хартума. После того как работник «Кениа Эйр» закончила разглядывать мой паспорт и указала мне на отсутствие визы в Судан, я сказал, что мне нужно передать ей, что «все устроено», и, следуя по инструкции, я подмигнул ей так чарующе, как только мог. Еще секунду она поколебалась, затем подмигнула мне, выдала билет на самолет и пожелала хорошего полета.

В 1:40 я приземлился в Хартуме, где меня встретил мой «агент», подозрительный араб в очках фирмы Oakley и черном кожаном мотоциклетном костюме. В одной руке он держал мою визу, а пальцы другой широко растопырил, открыв ладонь, так как ему пришлось менять масло на цепи.

После того как я исправил свою сомнительную оплошность стодолларовой купюрой, заказное такси умчало меня к отелю «Метрополь», жуликоватому местечку, которое, скорее всего, возвел Роберт Ладлэм, а заправлять им мог бы Джон ле Карре. Первым, что я заметил, было отсутствие половины фасада, скрытого за досками и кусками гипсокартона, будто бы в здание угодила бомба. Когда я задал вопрос хозяину, он несколько вяло ответил, что в здание действительно попала бомба, когда джихадисты решили избавиться от грязных безбожников, останавливавшихся здесь, но при обстреле погибли лишь трое местных работников.

Он попытался уверить меня, что такое не повторится вновь, ведь, «как вы, американцы, говорите, молния никогда не ударяет дважды в одно место». Я подумал о башнях-близнецах Всемирного торгового центра, но решил промолчать.

Холл и зал для гостей были заполнены даже в столь поздний час. Здесь было несколько западных бизнесменов в дорогих костюмах, десяток матерых иностранных корреспондентов, вооруженных ноутбуками, и журналистов, возбужденно обсуждавших, закончить и отослать ли статьи редакторам в Нью-Йорке, Лондоне и Париже этим вечером или же пойти пить с коллегами и заняться делами с утра.

Так как я был единственным туристом, остановившимся в отеле, а туристы в Хартуме так же редки, как девственницы в Вегасе, вскоре стало очевидно, что местные сторонились меня и не собирались звать на пижамные вечеринки.

Но в этот раз передо мной стояли более серьезные цели. Рано на рассвете я поспешил в полицейский отдел регистрации, чтобы сообщить о своем приезде и получить кусочек зеленой бумаги в свой паспорт – этот процесс также стоил мне денег. Мне провели инструктаж, в котором говорилось, что в целях собственной безопасности (удивительно, как диктаторские режимы по всему миру ввели тщательно продуманные процедуры, гарантирующие мою сохранность) я не должен выезжать за пределы Хартума или Омдурмана, города-побратима на другой стороне Нила.

После этого я понесся в отдел администрации информации и рекламы главной администрации по туризму министерства туризма и дикой природы [передаю дословно], чтобы получить еще один дорогостоящий документ, в верхнем углу которого была нарисована камера 1950-х годов. Эта бумага разрешала мне снимать Хартум на мою 35-миллиметровую камеру при условии, что на пленку не попадут «военные районы, мосты, станции поездов, телебашни, общественные места, связанные с водо-, газо-, топливо- и электроснабжением», а также «трущобы, попрошайки и другие субъекты, позорящие образ страны».

Это сильно сузило мои художественные возможности, потому что практически каждая улица в Хартуме могла бы сойти за трущобы, и единственными людьми, которые не выглядели как бродяги, были солдаты в мундирах и с устрашающими ружьями и агенты режима, выделявшиеся своими темными костюмами, черными очками и портфелями. Эти выглядели так, будто опасались, что их фотографии могут угодить на плакаты с разыскиваемыми Интерполом или в досье в Международном уголовном суде. И чтобы точно исключить любую глупость с моей стороны, в разрешении было указано, что перед началом съемок я должен оповестить «инспектора местного правительства, секретаря городского совета и руководителя генеральной дирекции».

Спасибо и на том, что мне разрешили фотографировать «дикую природу». А так как на моем пути мне не встретился ни один четвероногий представитель животного царства, я позволил себе свободно интерпретировать указ и однажды вечером сделал 50 кадров множества суфиев, облаченных в белоснежные одежды и кружившихся в религиозном экстазе в традиционном танце в кругу около 500 наблюдателей.

* * *

Стоило мне отвернуться от неафриканского мира всего на две недели, как в нем возникла новая страна, которую мне нужно было посетить! Но до того, как отправиться в Косово или любую другую новую страну, которую могло признать НАТО, мне следовало сосредоточиться на Африке. Следующим на повестке был Чад, и мне нужно было выбрать одно из двух зол: добраться до него по морю или по суше.

Из-за того, что Судан и Чад вели друг с другом неофициальную войну, между ними не было прямых воздушных рейсов. Если бы я выбрал самолет, то мне пришлось бы лететь из Хартума на восток к Аддис-Абебе, затем снова на запад, через три четверти всей Африки, к Бамако в Мали, потом вновь к востоку от Абуджи, столицы Нигерии, а из Нигерии в Нджамена, столицу Чада, что заняло бы у меня два дня перелетов (за которые пришлось заплатить полную цену) вместо полагающихся двух часов. У меня не было другого пути из Хартума, только если я не собирался лететь в Каир через Париж.

Т.А.

Такова Африка.

Я предпочел путешествия по земле, потому что решил, что не смогу узнать что-либо о стране, если пролечу над ней на высоте 10 километров. От Нджамены Хартум отделяли 1950 километров по пустыне, которые я мог преодолеть, по всей видимости, меньше чем за неделю. Но срок моей суданской визы не позволял предпринять такое путешествие. Еще большую проблему представляло то, что большая часть территорий, по которым я хотел проехать, находилась в западной суданской провинции Дарфур и кишела несколькими тысячами мерзких разбойников верхом на верблюдах, прозванных «джанджавидами», чьей главной целью в жизни было убийство местных жителей – призвание, в котором они преуспевали, уничтожив более 30 000 человек за последние шесть лет и загнав 60 000 в самодельные лагеря беженцев на границе с Чадом. (Суданское правительство, которое, по слухам, поддерживало, снабжало оружием и направляло джанджавидов, приговорило к смертной казни лишь 10 000 и во всем обвинило чадских повстанцев.)

Пока я ломал голову над этой дилеммой, джанджавиды ударили по трем городкам в отдаленной части Судана, заставив бежать в Чад еще 12 000 жителей Дарфура и вынудив президента страны обвинить Судан в разжигании насилия и пригрозить отослать обратно 300 000 беженцев.

У конфликта было множество запутанных причин. Сорок процентов жителей Дарфура не являются этническими арабами и принадлежат к народу Фур (отсюда и имя города: Дарфур), а правители Судана, как известно, ненавидят неарабов. Постоянная засуха, начавшаяся десять лет назад, иссушила область Дарфур, но правительство Хартума не проявило особой заботы, тем самым разозлив жителей Дарфура, и так, слово за слово, начался геноцид. Конфликт быстро вышел из-под контроля и затронул соседний Чад, чей президент не желал в открытую поддерживать дарфурских повстанцев в борьбе против могущественного Судана. Тогда чадские повстанцы сформировали «Объединенный фронт за демократические изменения» и в 2003 и 2006 годах атаковали международный аэропорт Нджамена, пока их не оттеснили французские войска, прибывшие специально для защиты правительства Чада.

Эти разборки убедили меня, что выбранный мной путь вряд ли может претендовать на отличную оценку с точки зрения безопасности, но я верил, что путешествие все еще возможно. Все, что мне нужно было сделать, это нагрузить крепкий ширококолесный вездеход сотней галлонов бензина, пересечь Нил в Омдурмане, как разрешала мне виза, взять направление на 250 градусов на запад-юг-запад, проскользнуть мимо армии Судана со своей просроченной визой, обогнуть полувоенные лагеря джанджавидов, пересечь опаленные солнцем земли Дарфура, повихлять по перенаселенной территории лагерей беженцев и затем быстренько проскочить оставшиеся 300 миль неприветливой пустыни, кишащей боевиками-повстанцами.

Но увы!

Я больше не был тем самоуверенным юнцом, который без задней мысли рванул в экспедицию по всему миру. Я предпочел четыре перелета.

Первые три полета прошли практически без проблем, хотя как единственный белый пассажир я был постоянно окружен назойливыми торговцами, оборванцами, попрошайками, сутенерами и сомнительными носильщиками, жаждущими чаевых. В мой четвертый и последний перелет, когда в полночь мы приближались к Нджамена, капитан внезапно объявил, что наш самолет не сядет там, но пролетит до Аддис-Абебы в Эфиопии, потому что в месте нашего назначения шла перестрелка и посадочная полоса была усеяна трупами.

В ту страшную февральскую ночь 160 погибших и сотни раненых заполнили аэропорт и близлежащие территории, и еще примерно тысяча боевиков разъезжала под нами в пикапах, ведя обстрел из тяжелых пулеметов, винтовок и реактивных гранатометов. Оказалось, что мятежники Чада решили вновь поднять восстание, свергнуть несговорчивое правительство и захватить страну.

Так почему же они атаковали аэропорт? Если какая-нибудь шайка бандитов решила бы захватить Вашингтон, маловероятно, что они обратили бы внимание на аэропорт имени Даллеса. Но в Чаде успешный захватнический рейд включал в себя осаду аэропорта, потому что именно здесь располагаются танки и 1500 солдат французской армии. (Франция активно защищала свою бывшую колонию с 1978 года, когда ливийский диктатор Муаммар Каддафи попытался оккупировать несколько районов Северного Чада и повторил попытку в 1983 и 1986 годах.) Дружественные французские войска, разместившиеся в аэропорту, дали возможность правительству в безопасности посадить, заправить и перезарядить боевые вертолеты, которые затем отправились убивать повстанцев. В какой-то момент боевики взяли под свой контроль половину столицы. Но пикап не идет ни в какое сравнение с мощно вооруженным вертолетом, и через несколько дней мятежников оттеснили обратно в пустыню, и Нджамена стала относительно спокойной.

И ничего из этого не шло мне на пользу.

К этому времени я вновь был в Аддис-Абебе, откуда начал эту затратную по времени и деньгам и абсолютно бесполезную поездку, после того как эфиопские авиалинии информировали меня о том, – «Приносим свои извинения за неудобства, мистер Альберт», – что они отменили все рейсы в Нджамена до тех пор, пока президент Чада не снимет объявления о чрезвычайном положении. Но: «Не волнуйтесь, мистер Альберт, мы возместим Вам стоимость неиспользованного билета». (Мистер Альберт получил свои деньги обратно лишь после четырех лет, а также девяти писем на электронную почту компании и особенно после того, как в компании местного журналиста я ворвался в кабинет руководства, грозясь придать делу гласность.)

Президент Чада постановил, что чрезвычайное положение в стране продлится по крайней мере еще 15 дней, и я не мог позволить себе такую задержку. Посему я с грустью понял, что поездка в Чад провисает еще на несколько лет, и через четыре дня сел на самолет, следовавший по тому же окольному пути к Мьянме в Нигерии.

* * *

Постоянная засуха и нехватка рабочих мест привели множество людей со всей Нигерии в Ниамей. И так как «Аль-Каида» начала похищать людей с запада страны в исламском Магрибе, я отправился в десятичасовую автобусную поездку к западу, навстречу Богу и Бернарду. Они прокатились на своем видавшем виды «Лэндкрузере», который уже намотал больше 500 000 километров, от Аккры, где они жили, до Уагадугу, где мы встретились и запаслись всем необходимым, чтобы разбить лагерь на 11 дней. Уагадугу – столица Буркина-Фасо, третьей по бедности страны мира, записанной под номером 175 из 177 стран в Индексе развития человеческого потенциала ООН. Это страна, где половина граждан живет, если так можно выразиться, меньше чем на доллар в день, где лишь 13 % жителей владеют грамотой, а опустынивание местности является постоянной проблемой. Я провел здесь неделю, полную событий.

Вторник: меня сбил небольшой грузовик, когда я пытался пересечь людную улицу. Ничего не сломал.

Среда: в Уагадугу повсеместно прошли восстания против повышения цен на зерно, которое за год подорожало в два раза частично из-за того, что Америка решила направить некоторое количество зерна на производство этанола вместо того, чтобы применить его в пищу или пустить на корм скоту. Местные жители жгли покрышки, били уличные фонари, грабили магазины. Мы быстро разделались с покупками и смылись из города, направившись к Мали. Скоро на грязной размытой дороге к Горум-Горуму сломалась трубка, которая вела к резервуару с тормозной жидкостью, и мы были вынуждены провести несколько часов в поисках сварочного аппарата. Я пошел за помощью к обитателям Горум-Горума, знаменитым своими домами, раскрашенными в черную и белую полоску. Они потребовали с меня денег за съемку их домов, но я пообещал себе, что не стану платить, потому что один прецедент создал бы проблемы всем последующим туристам, которым в моей ситуации придется совсем несладко.

Четверг: обошелся без утреннего моциона. Встретился лицом к лицу со смертельно ядовитой песчаной эфой. К счастью, змея не была агрессивна, но она может стать настоящей машиной-убийцей. На другой трассе мы сломали крепления крыши «Лэндкрузера» и снова стали искать сварочный аппарат.

Пятница: мы расколошматили часть переднего и бокового бампера и задержались еще дольше для новой сварки. Терпимая температура в 47 градусов поднялась до отметки 50 градусов. Этой ночью, пока мы спали в наших палатках в пустыне в километре от маленькой деревни, на нас напали бандиты, скрывшиеся с 25-литровыми канистрами, которые были закреплены на крыше «Лэндкрузера» и вмещали ценный бензин на сумму 200 долларов. Я подозреваю, что это была работа малолетних негодяев, вышедших «поприветствовать» нас, когда мы растягивали тент на закате, и заодно узнать, что можно стянуть у нас ночью. Несколько дней ушло на то, чтобы заменить украденный бензин, так как ближайшая заправка была в сотнях миль от нас, а цистерны обходили эту местность стороной из-за постоянных мятежей.

Суббота: мое самое вонючее и шокирующее приключение произошло в сумрачных улицах Бобо-Диуласо (по которому только что прокатился разрушительный бунт), где я упал в открытый люк и искупался в человеческих нечистотах. Я побежал в отельный номер, чтобы смыть с себя дерьмо. После долгого душа я попытался включить вентилятор на потолке и чуть не упал в обморок от электрического шока, вызванного сочетанием неисправного выключателя и моих голых ног на влажном кафельном полу.

С учетом всех обстоятельств это была самая обычная неделя в Африке.

Особенно запоминающимся событием стала поездка в Дженне, один из самых древних из известных городов Центральной Африки, который уже долгое время являлся центром исламского образования и культуры. Из-за своей прямой судоходной связи с Томбукту, у которого был доступ к соли и золоту, этот многолюдный торговый центр, расположенный на берегах Нигера, процветал на протяжении веков. Главная площадь Дженне стала экзотическим местом встречи нескольких сотен фермеров и торговцев, предлагающих специи, овощи, ткани и ярко раскрашенные пластиковые кадки, в то время как темнобородые имамы в белых плащах и с горящими глазами преподавали мудрость Корана пытливым юнцам, сражаясь за внимание слушателей в повсеместной какофонии песнопений, флейт, бум-боксов и тимпанов.

Я вступил в торговлю с охапкой моих популярных футболок с видом на Таймс-сквер и за десять минут обменял пять штук на две резные догонские фигуры и вместительное корыто, полное овощей, специй и масла для готовки, которыми мы могли бы питаться неделю. Но мне пришлось отказаться от навязчивых предложений по обмену моей бейсболки с символом «Нью-Йорк Метс».

Большая часть площади была отведена самому знаменитому сооружению к югу от пирамид, Великой мечети Дженне, объекту Всемирного наследия ЮНЕСКО и самому большому глинобитному зданию во всем мире, апофеозу Суданского архитектурного стиля и кульминации любой детской мечты об идеальном песчаном замке. Фундамент мечети находится на высоте трех метров над землей, на платформе длиной в 75 метров в каждую сторону, что превосходит площадь двух футбольных полей. Три треугольных семиэтажных угловых минарета, обращенных на восток к Мекке, возвышаются на фоне чистого неба пустыни.

Мечеть сделана из высушенных на солнце кирпичей, слепленных из глины, смешанной с рисовой шелухой, скрепленных глиняным раствором и покрытых глиняной пастой, которая придает им гладкий опрятный вид. Стены толщиной в полметра украшены целым лесом конических шпилей, на которых закреплены настоящие страусиные яйца, символизирующие чистоту и плодородие. Каждую весну в Дженне проходит недельный фестиваль рабочих, во время которого крепкие мужчины собираются вместе, чтобы подправить все поломки, вызванные дождем или постоянным разбуханием и деформацией глины, а также резким перепадом дневных и ночных температур.

Меня не пустили в мечеть. В 1998 году журнал «Вог» заказал здесь печально известную фотосъемку с полуобнаженными моделями, которая привела верующих местных жителей в такое возмущение, что с тех пор путь в мечеть стал закрыт всем, кто не исповедует ислам. Но я был рад просто посидеть на площади и полюбоваться этим великолепным глиняным творением.

Хотя Богу понравилась мечеть как произведение искусства и идеальное завлечение для туристов, он отнесся со скепсисом к идее, стоявшей за ее сооружением. «Ислам пришел в Западную Африку, – сказал он мне, – через Томбукту, который стал одним из главных центров образования, а затем в VIII веке распространился по всей реке Нигер вплоть до Дженне, заставив племя догонов покинуть город и осесть в предгорьях. Теперь «Аль-Каида» пытается захватить власть в Мали, Нигерии и нескольких районах Буркина-Фасо, а это сильно угрожает моему бизнесу».

Мы знали, что у нас почти не осталось времени, чтобы посетить Томбукту. Обширные территории с трех сторон города находились под контролем туарегов, жестокого и беспощадного племени, презиравшего местное правительство Бамако, которое, по их мнению, ущемляло их интересы из-за более светлого цвета кожи. Многие десятилетия туареги участвовали в нерегулярных грабежах и волнениях в области и стали причиной одного из самых ужасных происшествий в карьере Годфрида. Он рассказал мне: «Я был проводником группы, состоявшей из шести итальянцев, направлявшейся в самое сердце пустыни, где ведется добыча соли, в город под названием Таоденни, расположенный в 660 километрах к северу от Томбукту. Поблизости находились базы некоторых из мятежников. На полпути к городу нас остановила банда этих людей. Они обстреляли наши шины и забрали еду и почти всю воду. Они не убили нас, но вывернули наизнанку весь багаж. Забрали все деньги, которые были у меня на поездку, все деньги, принадлежавшие моим клиентам, каждую мелочь, которая им приглянулась».

Я спросил его, как же он выжил.

– Произошло чудо. Тогда люди только начинали пользоваться мобильными телефонами. Мой шеф имел при себе телефон, который можно было зарядить от солнечной энергии. Грабители не знали, как им пользоваться, и сразу выкинули. И когда они ушли, шеф, которому я помогал в поездке, использовал телефон. Нам понадобилась вся вторая половина дня, чтобы дозвониться до военной базы в Томбукту. Мы поговорили с замечательным человеком, которого я не забуду по гроб жизни и который знал всю пустыню вдоль и поперек. «Скажите мне, какого цвета песок вокруг вас», – сказал он мне и точно определил, где мы находимся, потому что его отец посвятил его в тонкости профессии торговца солью и он путешествовал по Сахаре с караванами почти всю свою жизнь. Им понадобилось три дня, чтобы преодолеть 350 километров на джипе. Они спасли нас.

С той поры туареги сформировали Национальное движение за освобождение Азавада в северо-восточном регионе Мали и задались целью отнять контроль над территорией у центрального правительства. В их ряды вступили радикальные исламисты, и их самые рьяные последователи организовали новое движение под названием «Ансар-ад-Дин» («Защитники веры»), центром которого стали беззаконные земли на границе Мали и Алжира в неприступных горах Адрар-Ифорас. Они решили превратить Северное Мали, включая Томбукту, в строгое исламское государство, подчиняющееся закону шариата. Вдобавок к этим опасностям в этой области хозяйничали «Аль-Каида» из исламского Магриба и «ДЕДЗА» («Движение за единство и джихад в Западной Африке»). Попади мы им в лапы, стали бы товаром обмена или мертвым мясом.

После долгих раздумий, зная, что мои желания могут взять верх над осторожностью, я решил пойти на риск и попытаться добраться до Томбукту. Уже долгие годы я хотел посетить этот многоэтажный город, и, возможно, это был мой последний шанс. Я посчитал, что игра стоит свеч.

Из Дженне предстоял двухдневный путь по пустыне через Мопти до Томбукту. Нам приходилось постоянно выбирать между твердой дорогой с ее рваными глубокими выбоинами и песком, настолько сухим, что нам приходилось толкать автомобиль на любом подъеме, угол которого превышал пять градусов. За всю поездку мы встретили только одну другую машину, белый фургон с тремя неотразимыми итальянками в купальниках – или это был мираж? – застрявший в песке по самые покрышки. Мы вытянули их машину на лебедке, и я было хотел предложить поразвлечься, но им было не по пути. Главными виновниками пробок на дороге были караваны осликов – по 50, 100, 200 голов и даже больше, – которые несли соль в направлении юго-запада к порту Мопти у места слияния рек Нигер и Бани или продукты и предметы быта на северо-восток к Томбукту. (Караваны верблюдов нечасто уходили слишком далеко на юг от Томбукту, потому что на них сразу налетали тучи мух цеце, которые не могут жить в более сухих землях на севере.)

В Сахаре было настолько сухо, что за 33 дня я увидел лишь одно облачко и, конечно, никакого тумана или росы. Настолько сухо, что во многих областях выпадало лишь 10 сантиметров осадков в год в сравнении с более чем тремя метрами в Западной Африке. Настолько сухо, что в машине Бога, где не было кондиционера, а все окна были открыты настежь, чтобы впустить ветер, вода, которую я вылил на себя, чтобы охладиться, испарялась за 10 минут. Настолько сухо, что ночью я не смог бы наполнить мочой и двух кофейных чашечек, хотя днем выпивал больше 20 стаканов. Настолько сухо, что моя повышенная сопливость, вызванная загрязнением в Уагадугу, застыла, как водопад Вайоминга зимой. Настолько сухо, что у меня не хватало слюны, когда я пытался сплюнуть.

В конце путешествия мой иссушенный нос трескался при любом прикосновении, а глаза были ужасно раздражены от песчаной пыли. Старая машина Бога отправилась на два дня в ремонт со сломанным шарнирным соединением, скрипящим картером и протекающим радиатором, который нуждался в сварке.

Томбукту уже давно стал символом приключений, побега от реальности, далеких мест, мистической недоступности Сахары, богом забытого места, конца всех дорог. И все это чувствуется здесь, хотя теперь это лишь пыльный и безотрадный скелет города, сиявшего в XIV веке, когда он был столицей Империи Мали, контролировавшей весь северо-западный регион Африки и распространявшей на своих территориях заветы ислама.

На карте видно, почему Томбукту все еще имеет славу места для диких приключений – это одно из самых недоступных мест на всей территории между полярными полюсами, которое находится в чудовищно горячем сердце самой большой пустыни мира. Отправляйтесь на запад от Томбукту, и вы увидите лишь тысячи километров пустынных равнин, пока не выйдете к Атлантическому океану. Направьтесь к северу, и до ближайшего питьевого источника у подножья Атласских гор вы будете окружены 2000 километров пустыни-убийцы. Проложите маршрут на восток, и ближайшим населенным пунктом будет Агазир, полузаброшенный перекресток караванных дорог, расположенный в 1500 километрах, за которым вас ждут еще 2000 километров негостеприимной пустыни. На юге пролегает река Нигер, Могучий Бронзовый Бог, извивающаяся на протяжении 2000 километров, прежде чем слиться с Гвинейским заливом в массивной болотистой дельте. Это та река, которая на протяжении сотен лет расстраивала планы французских и британских колонизаторов с помощью смертоносных лихорадок и яростных племен, проживавших на ее берегах.

Трясясь со Стивом по иссушающей пустыне, пересекая еще одну часть света, мы болтали о наших пустынных мечтах. В его планы входило напиться до изнеможения ледяного пива в самом центре Гоби. (И последние десять лет мы раздумывали над путешествием в Монголию, где у нас был бы шанс выпить как раз такого пива.) Моей пустынной мечтой был десерт – поесть настоящее мороженое в Томбукту. Чтобы воплотить мечту в реальность, еще в 1988 году я запасся целым пакетом сублимированного мороженого. Незадолго до поездки я смахнул с него пыль и, не глядя на дату истечения срока хранения, засунул в свою сумку. Когда вечером мы добрались до Томбукту, я по-царски отужинал, расстелив коврик на остывающем песке, наблюдая за красным закатом над Сахарой и наслаждаясь мороженым, которое я ждал больше 40 лет.

Бог и Бернард ушли искать пристанища в отеле рядом с ремонтным магазином, а я расстелил свой спальный мешок в старом загоне для верблюдов на отшибе города, где теплый ветер носился между алмазными звездами безоблачного ночного неба.

На следующий день в городе я встретил погонщика каравана туарегов, который пригласил меня в свою палатку попробовать чай и козлиное мясо, и на ломаном французском мы начали обмениваться историями, во время которых я выпил как минимум четыре стакана жгучего туарегского чая со свернувшимся козлиным молоком. Он рассказал мне, что он, как и его отец и отец его отца, управляет караваном из 120 верблюдов, которые ходят по древней дороге, протянувшейся от соляных разработок на 700 километров к северу. А я удивлял его рассказами о метро, играх в снежки, катании на коньках, блочных домах, лифтах, небоскребах и, прости меня Аллах, о бикини.

Мне было легко с погонщиком, но того же нельзя было сказать о других мусульманах, которые встречались на пыльных улочках Томбукту. Уже на протяжении 30 лет я чувствовал себя комфортно в обществе арабов, мне нравится общаться с ними. В нескольких поездках в Марокко я разделял с ними дружескую трапезу в касбах и на базарах. На отдыхе в Израиле я провел много времени в Новом Иерусалиме, где встретил своего любимого парикмахера-араба. Но в мое последнее путешествие выражения их лиц стали неприветливыми, а трое злых подростков забросали меня камнями. Я чувствовал, что их отношение и поведение менялось, что арабы больше не были так дружелюбны и приветливы. Я чувствовал легкий страх. Это ощущение можно было бы игнорировать даже после февраля 1998 года, когда лидеры разных джихадистских группировок издали религиозный указ под заголовком «Декларация Мирового исламского фронта за джихад против евреев и крестоносцев». Я не воспринимал этого всерьез – до событий 11 сентября 2001 года.

После того как я припомнил весь контекст той трагедии – бомбардировка бараков пехотинцев в Ливане в 1983 году, бомбардировка башни Эль-Хубар в Саудовской Аравии в 1996 году, посольств США в Найроби и Танзании в 1998-м и миноносца USS Cole близ Йемена в 2000 году, я начал понимать, что обычные американские туристы могут легко подвергнуться нападению в мусульманских странах. Хотя я лично не встречался с агрессией, вызванной моей национальностью, до 2005 года.

По большей части религиозный указ 1998 года осуждал политику США, но главное, что волновало меня в путешествии по мусульманским странам, где наблюдалось все больше террористических актов, был этот эдикт: «Во славу Господа, мы призываем каждого мусульманина, который верует в Бога и надеется на воздаяние, подчиниться призыву Господа и убивать и грабить американцев при любой встрече или возможности». Более того, перед самой поездкой я прочитал хадисы, развивающие сюжеты Корана и изречения Пророка, и был потрясен, узнав, что многие из них подвигали верующих к военным действиям. Эти предписания не оставляли места для интерпретаций, но у меня на повестке было еще шесть непосещенных исламских стран.

Большинству жителей Запада сложно осознать господствующую роль религии в жизни правоверных мусульман. Однажды у меня состоялась удивительно доходчивая беседа с двумя тридцатилетними учителями старшей мусульманской школы в Томбукту, современными и разумными мужчинами, которые без обиняков сказали мне, что они обязаны вести джихад до тех пор, пока все неверные не придут к мусульманской вере либо не будут вынуждены подчиниться мусульманскому господству.

Хотя я был в восторге от того, что наконец посетил Томбукту, у меня были все шансы никогда не вернуться оттуда.

Два года спустя группа безжалостных радикальных джихадистов и туарегов совершила набег на Томбукту, свергла выбранное правительство, захватила контроль над городом и всем севером Мали, установила жесткую форму исламского правления и превратила эту территорию в настоящий магнит для всех международных террористов – афганцев, пакистанцев, нигерийцев, «Ансар-ад-Дин», «Аль-Каиды» исламского Магриба. Они разрушили три объекта Всемирного наследия ЮНЕСКО, столь ценимые местными жителями, заменили мирное личное почитание бога жестким и подавляющим законом шариата, до смерти забили камнями пару за внебрачные отношения, избили и бросили в тюрьму всех несогласных, стали причиной бегства сотен тысяч людей и поклялись положить конец всем сношениям с западным миром. Позже французский спецназ оттеснил их обратно к горам, где они и находятся до сих пор, опасные и убежденные в своей правоте.

* * *

Когда починка нашей машины была окончена, мы отправились на юго-юго-запад, откуда и приехали, и после дня поездки в этом направлении мы повернули на восток, к нагорью Бандиагара, стране догонов, которые находились примерно в 600 километрах. После часа жуткой тряски по колее, которая была протоптана на несколько футов до самых камней и твердой почвы поколениями путешественников, Бог, которого уже достали сварочные мастерские, скомандовал Бернарду вести машину по мягкому песку, но ехать параллельно глубоко утрамбованной дороге.

Легче сказать, чем сделать! Пески были настолько сухие и сыпучие, что они не давали опоры, особенно когда нам приходилось подниматься по бесчисленным шести- и семиметровым дюнам. После того как мы застряли три или четыре раза и нам пришлось выкапывать, вытаскивать и толкать машину, Бернард постарался огибать дюны. Когда он приближался к одной из них, он проезжал мимо, и я заметил, что после постоянных поворотов налево мы стали отклоняться к юго-востоку. Вскоре мы потеряли дорогу из виду.

У меня отличное топографическое чутье, и после часа виляния вокруг дюн я был уверен, что мы направляемся к юго-востоку и сбиваемся с курса, уходим все дальше от дороги, но Бог был не согласен. Я оставил свой компас в Бамако с большей частью своего снаряжения, поэтому мне было трудно доказать свои предчувствия. Мы попали в песчаную бурю, но Бернард продолжал движение, хотя и снизил скорость. Буря усилилась и закрыла солнце на целый час, что усугубило наше положение. Вскоре после того, как воздух очистился, мы добрались до дороги, по которой, судя по следам, ездили грузовики и машины. Бог был уверен, что это нужная нам дорога, и распекал меня за мое неверие в его умение ориентироваться, но я был убежден, что мы сбились с пути. Я взглянул на свою карту Мали и заключил, что мы были на дороге к Ансонго, маленькому городу неподалеку от границы с Нигерией и в нескольких сотнях миль от того места, где мы должны были находиться. Я сказал об этом Богу и упрекнул его в том, что в этой местности без каких-либо ориентиров у него не было ни компаса, ни GPS-навигатора.

– Я согласен, что потеряться в Сахаре очень легко, – ответил он, – но только если твой мозг работает не так, как нужно. Не надо нам компасов. Мы будем следовать за ветром, а ночью сориентируемся по лунному свету. GPS-навигатор – это новое изобретение. Его не существовало, когда я только стал проводником. Он все еще в новинку для Африки. У меня нет GPS, потому что я не вижу в нем смысла. Потеряться в Сахаре – небольшое развлечение для каждого путешественника. Ты можешь открыть для себя новые земли и интересные места. Компас мог бы выручить нас, но я не думаю, что это так уж важно. Мы не пользуемся компасами. Мы не пользуемся GPS. Мы путешествуем так, как подсказывает чутье.

Мое чутье подсказывало, что все очень плохо. Я знал, что если мы и впрямь направляемся к Ансонго, то можем застрять там на неделю, если в городке не окажется бензина, что не входило в мое представление о «развлечениях путешественника».

Когда мы остановились, чтобы помочиться, я снял часы, положил их на песок и с помощью прямой веточки и яркого солнечного света сделал компас. Для этого нужно совместить стрелку часов с тенью перпендикулярно поставленной палки, и тогда юг совпадет с точкой между стрелкой часов и двенадцатичасовым делением на циферблате. Таким образом я удостоверился, что мы ехали на юго-восток, но Бог был слишком гордым, чтобы прислушаться к увещеваниям своего клиента или моего самодельного определителя азимута.

Через полчаса мы добрались до источника в тени пальмовых деревьев, где несколько людей разбили стоянку и поили свое стадо, единственные люди, которых мы встретили за четыре часа. Они не знали ни слова по-английски или по-французски или любого другого понятного Богу языка, но когда я пять или шесть раз осторожно повторил слово «Бамако», они вроде бы поняли его и закивали. Хотя мы не планировали ехать прямо до Бамако, этот город находился в нужной нам стороне, и я чувствовал, что, раз это место было столицей их страны, они могут знать, где оно находится. Я попытался объяснить жестами и вопрошающим видом, что нам нужно было найти: «Бамако! Бамако! Бамако!» Наконец они поняли и показали нам направление – сильно вправо, больше чем на сто градусов к западу от того курса, которому мы следовали.

Бог сдался и поехал на запад-юго-запад. У нас ушло два волнительных часа на то, чтобы добраться до протоптанной дороги, которую мы искали и которая точно вела к Бандиагаре.

С того момента Бог разрешил мне быть его проводником в четырех других поездках – в одной по Бруклинскому мосту и трех по бульварам Нью-Йорка, где живет его подружка, которую он навещает каждый год во время дождливого сезона в Западной Африке.

В Бандиагаре нам пришлось ждать сутки, пока не утихомирится песчаная буря, а затем мы целый день катались по нагорью Бандиагары, где должны были провести три дня среди догонов, одной из немногих этнических групп, до сих пор хранивших древние традиции и не подвергнувшихся захвату благодаря их впечатляющим горным цитаделям.

Я восхищался ими 30 лет, с тех самых пор, как купил вытянутую догонскую статую, принятую мной за таксу. Впоследствии оказалось, что она изображала лошадь. Несмотря на это, я чувствовал тревогу, подходя к их укреплениям, так как не был уверен насчет своей совместимости с догонами. Они сравнивают женскую вагину с муравьиной норой, а клитор – с насыпью термитов, до чего я бы никогда не додумался. Да и не хотел бы.

Четыреста догонов населяют центральную равнину Мали к югу от большого поворота реки Нигер, в области, разделенной пополам нагорьем Бандиагара, песчаным утесом высотой в 500 метров и длиной в несколько километров. Они бежали сюда из других областей Мали тысячи лет назад, отказавшись предать традиции своих предков и анималистские верования и обратиться в ислам, и заняли оборону среди скал и пещер. В правление ислама их причислили к народу, годному для рабства. Арабские работорговцы убивали пойманных мужчин и отправляли женщин и детей на служение в растущие города Западной Африки.

Этот народ незлобив. Они стремятся к спокойной жизни в племени, которое с радостью показывают во время регулярных церемоний, на которых женщины хвалят мужчин, мужчины благодарят женщин, дети оказывают дань уважения старшим, а старшие выражают признательность младшим за их труд.

Сначала они занимались натуральным хозяйством, направляя струи дождевой воды к подножью нагорья, чтобы выращивать просо, рис, сорго, табак, арахис и овощи. Позже они выстроили искусную ирригационную систему и теперь зарабатывали неплохие деньги, выращивая богатые урожаи сладкого лука, популярного на всей территории Западной Африки. Когда мы ехали к нагорью мимо монохромных пейзажей цвета хаки, поля сладкого лука особенно выделялись своей сочной зеленью и густотой стройных стеблей.

Догоны практикуют женское обрезание. Оно распространено по всей территории Африки, так как в патриархальных общинах верят, что эта тактика лишения женщин сексуального удовольствия делает их верными супругами. Догоны же практикуют обрезание по совсем иным, благородным и полезным, в их понимании, причинам. Они верят, что, когда их бог создавал Вселенную, он был еще слишком неопытен и совершил несколько ошибок, оставив мужчинам ненужную им женскую часть – крайнюю плоть, а женщинам бесполезную мужскую часть – клитор. Женщины и мужчины племени пытаются «исправить» эти ошибки и помочь каждому почувствовать истинную идентичность своего пола через обрезание. Избавляясь от «лишних» частей, мужчины становятся более мужественными, а женщины более женственными – это своеобразное обрезание без половой дискриминации. Церемония проводится с особой осторожностью и тщательностью в специальной пещере для обрезаний, здесь используются острые и стерильные инструменты, выкованные местным кузнецом. После церемонии догоны следят за состоянием юношей и девушек до тех пор, пока не пройдет опасность заражения.

Догонов нельзя назвать сексистами, ведь их женщины намного более свободны и уважаемы, чем в большинстве других африканских сообществ. Догонская женщина не расценивается как рабыня или объект имущества, она является независимой личностью, которая приходит и уходит по собственному желанию. От нее не требуется покорно делить своего мужа с другой женщиной, она покидает свой дом, когда посчитает нужным, она самостоятельно распоряжается своим доходом. У нее есть собственный амбар, где она хранит свою одежду, предметы по уходу за собой, украшения, еду и деньги, которые она выручает от сельскохозяйственных работ, плетения корзин или продажи скульптур.

Так как же должна расценивать факт женского обрезания у догонов так называемая просвещенная западная цивилизация? Должны ли мы принять эту практику или попытаться навязать им свои ценности? Правы ли мы? Заблуждаются ли они? Кто мы такие, чтобы судить?

* * *

После посещения догонов мы вернулись в Бамако и сердечно попрощались друг с другом. Бернард отдал мне свою футболку с командой «Окленд Рэйдерс» размера XL (которую было опасно носить на территории «Нью-Йорк Джетс»), а я взамен подарил ему футболку из Нью-Йорка, на которой было изображено ярко-желтое такси, которой он дорожит до сих пор. Бог улетел в Касабланку, чтобы встретиться со своей нью-йоркской подружкой, а Бернард отправился в трехдневную поездку на автобусе обратно до Ганы. Мой график сдвинулся на одну неделю из-за поломок и неурядиц, поэтому я полетел в Мавританию вместо того, чтобы проехаться по суше, как планировал изначально. Мы оставили раздолбанный «Лэндкрузер» в ремонтной мастерской в Бамако на очереди за запасным радиатором, хотя у меня осталось впечатление, что его могли спасти только молитвы.

Мы вместе сбросились на ремонт, но падение доллара привело меня в шок. Его стоимость упала на 25 % с моей поездки прошлым летом, и торговцы по всей Африке отказывались принимать его. В предыдущие поездки на мои доллары всегда был спрос. Люди жаждали заполучить доллары, хранили их на черный день и предпочитали их любой другой валюте. Теперь же он был никому не нужен, а мне было даже стыдно упрашивать их продать мне что-либо за эти деньги. Ситуация с долларом с каждым днем лишь ухудшалась, и обменщики валюты боялись держать его у себя, ведь вся прибыль от обмена могла просто исчезнуть. Этот опыт научил меня скромности, ведь до той поры я чувствовал себя гордым и сильным человеком, обладавшим «зеленью».

* * *

Области к югу от Мавритании в Западной Африке не сильно меня привлекали. Посещение некогда процветавших и мирных стран, разрушенных бессмысленными войнами, не доставляло никакого удовольствия. Я откладывал эти поездки вот уже пять лет в ожидании, что убийства прекратятся в Либерии, Сьерра-Леоне, Кот-д’Ивуаре и Нигерии. Я воспрял духом, когда за несколько дней до моего отъезда из Нью-Йорка пришли новости о том, что в Кот-д’Ивуаре установилось перемирие и местная почта начала рассылать по адресам пять миллионов писем, скопившихся за время гражданской войны. Но для того чтобы действительно захотеть поехать туда, мне понадобилось бы намного больше хороших новостей.

Каждая из этих стран была по-своему пугающей из-за непрекращающихся гражданских войн и внутренних неурядиц. Большая часть африканцев получала от жизни совсем мало и потому ни на что не надеялась, но жители трех из этих стран шли по пути к процветанию, пока сами же все не испортили, и потому острее ощущали нужду. Как унизительно потерять статус самой успешной страны континента. Какая ирония, что государства, откатившиеся назад, звались «развивающимися». Я сразу замечу, что ехал туда лишь затем, чтобы вычеркнуть эти страны из своего списка, и не собирался задерживаться там ни на минуту.

Но уже с самого начала все мои планы пошли псу под хвост. Расписания рейсов на моем направлении сбились из-за банкротства многих африканских авиалиний, вызванного гражданскими войнами. Другие компании стали жертвами государственной коррупции: правящие верхушки этих стран пользовались авиалиниями в свое удовольствие, не обращая внимания на пассажиров с оплаченными билетами, что приводило к краху компаний. Мой план совершить прямой перелет из Нуакшота, столицы Мавритании, во Фритаун, столицу Сьерра-Леоне, которые разделяли лишь несколько сот миль по побережью, был невыполнимым. Я должен был лететь из Мавритании в Дакар в Сенегале, из Дакара в Абиджан в Кот-д’Ивуаре, из Абиджана в Аккру, столицу Ганы, и в конце концов в полуразрушенный аэропорт Сьерра-Леоне, из которого мне предстоял пятичасовой путь на автобусе и корабле до Фритауна, потому что большинство дорог и мостов было уничтожено. Таким образом, быстрый двухчасовой перелет превратился в двухдневные скитания.

Экономика Сьерра-Леоне, богатой золотом и алмазами страны, процветала до начала жестокой гражданской войны, длившейся с 1991 по 2002 год. Теперь она занимала почетное место в списке десяти самых бедных стран планеты. Ее прогресс остановился на десятилетия, инфраструктура была разрушена, взлетел уровень бедности. Я видел пыльные улицы Фритауна, заполненные безногими и безрукими жертвами недавнего братоубийства, их было так много, что инвалиды проводили ежедневные соревнования по футболу на самодельных костылях. Страшное подобие Паралимпиады для бедняков. Я не остался здесь надолго.

* * *

В 1980-х Кот-д’Ивуар был экономическим чудом и образцом африканской стабильности. Во второй половине 90-х страна начала приходить в упадок из-за снижения цен на какао-бобы и растущего внешнего долга. Полное обрушение экономики произошло на Рождество 1999 года, когда военные организовали государственный переворот из-за невыплаченной заработной платы, плохих условий жизни и коррумпированного правительства, а в 2004 году страна погрузилась в хаос, когда тысячи людей, вооруженных мачете, атаковали дома и военные базы французов. К тому моменту, когда я приехал туда, убедившись, что в стране достаточно безопасно, я увидел лишь тусклый и безжизненный скелет города с ободранной краской, крошащимся бетоном, со зданиями, стены которых были изрешечены пулеметами, с высокой инфляцией, безработицей и ощущением невосполнимой потери от ухода французских эмигрантов, некогда контролировавших местную экономику. И здесь я не задержался.

* * *

На протяжении 150 лет Либерией управляли семьи бывших американских рабов, которые составляли менее 5 % населения и относились к местным, как к собакам. Тем не менее до 1970-х они умудрялись сохранять стабильную экономику с опорой на резину и другие природные ресурсы. Теперь же единственными, кто мог здесь заработать, были продавцы колючей проволоки и поставщики оружия. Лезвия колючей проволоки и осколки битых бутылок, залитые цементом, сверкали на каждой стене. Сотни солдат ООН с синими повязками на рукавах охраняли правительственные здания, большая часть которых уже была сожжена или разграблена. Охранники в военных сапогах и с полицейскими дубинками патрулировали практически все магазины. Да, благодаря отеческому пониманию и давней финансовой поддержке США (за которую либерийцы так благодарны американцам) в стране все еще оставалась надежда на светлое будущее. Множество проектов по перестройке Монровии спонсировалось Агентством международного развития США. Но до будущего еще далеко, потому здесь я также не остался надолго.

* * *

Мое скорое отбытие из Либерии и Сьерра-Леоне было вызвано, в том числе, и моей неспособностью говорить на местном языке. Хотя английский был официальным государственным языком обеих стран, они говорили резко и очень быстро, с вкраплениями креольских слов. Я не понимал их даже больше, чем узбеков.

Если верить новостям, которые я услышал от группы пеших туристов – зачастую самого надежного источника информации, – вот уже третий день нигерийцы не трогали гостей страны, и я решил попытать счастья. Я колебался перед поездкой в Нигерию, ведь многое там представляло опасность – продолжительный конфликт между мусульманским севером и христианским югом, религиозное возмущение проведенным в стране конкурсом «Мисс Мира», недовольство неравным распределением доходов от продажи нефти, большая часть которых оседала в карманах правящего класса, и повсеместная уверенность в том, что одна из ведущих экономик Африки катилась к чертям. И вновь началась моя внутренняя война между желанием безопасности и желанием увидеть страну. Незамедлительная поездка в это государство упростила бы мои планы на будущее, потому что тогда я бы посетил все страны в северной части Африки, кроме Чада, и все страны на западном побережье континента вплоть до Анголы.

Я долетел до Лагоса, самого большого города в Африке с 21 миллионом жителей и одного из трех многоэтажных остекленных городов западного типа на всем континенте. Здесь сосуществовали знойный летний климат Хьюстона и архитектурный дух Детройта, завышенные цены Токио и гостеприимство Туркменистана. Единственное, что хоть как-то оправдывало Лагос, – это скоростной Интернет с американской раскладкой на клавиатуре и самый вкусный суп из козлиного мяса в горшочке по эту сторону Карибского моря.

Я не остался там надолго.

Я сполна вкусил прелести грязи, мух, открытых канализаций, гниющих фруктов и купания в ведрах с ледяной водой. Я повидал детей с ружьями, детей на костылях, детей без рук и без ног. Я насладился вездесущим запахом немытого тела, ежедневными поездками по пыльным скрипучим дорогам в старых фургонах. Я слушал лепечущих бюрократов, падал в обморок и переживал отключение света и газа. Пытался разговаривать на ломаном французском, пробовал непастеризованные молочные продукты. Встречал настолько бедных владельцев магазинов, что им не на что было разменять один доллар, терпел постоянные опоздания вылетов и неточные расписания самолетов, невероятно тормозные компьютеры с непонятной французской раскладкой, продавцов овощей и фруктов, весь день обмывавших свой товар в одном и том же ведре с грязной водой, торговцев, которые обещали «лучшие цены» и каждый раз обманывали покупателей. И еще сотни ежедневных столкновений с бедностью, страданиями, нуждой и несчастьями местных жителей. Мне было достаточно моего «Т.А.».

После стольких недель в дороге я чувствовал себя уставшим, ужасно хотелось домой. Я скучал по Нью-Йорку, своей девушке, своей уютной квартире, своему велосипеду, настоящему мороженому, шоколаду, суши, лососю, диетическому «Спрайту», спортивному залу, горячему душу, мягким простыням, радио, «Нью-Йорк таймс», «Атлантик» и даже по журналу «Экономист», по фондовой бирже, театру, кино, прачечным, ярким уличным фонарям, английскому языку и параду в честь Дня святого Патрика на Пятой авеню, на который я все еще мог успеть, если поторопиться. Настало время вернуться домой.

Глава XIII. Не похищай никого сегодня!

Яне был полностью готов к таможенному контролю, когда сел на пересадку в Хьюстоне по дороге в Майами из Колумбии в 2009 году. Я думал, что буду подвержен особой проверке, так как летел из страны – экспортера кокаина, и так как я знал по прошлому опыту бесчисленных досмотров одежды, что я подходил под стандартное описание наркодилера/террориста, над которым так тряслось Министерство национальной безопасности, я спокойно приготовился пройти все трудности. У меня был наготове список всех мест, куда я запрятал банкноты подальше от воров, чтобы таможенники не могли подумать, будто я нелегально провожу деньги через границу. Я аккуратно упаковал сухое молоко рядом с пакетом мюсли, чтобы до инспектора дошло, что не всякий белый порошок является наркотиком. В таможенной декларации я заявил камедь и изумруды, которые приобрел в колумбийских приисках, чтобы никто не заподозрил меня в контрабанде драгоценных камней. Я думал, что просчитал все.

Но я не подумал, что у моего въедливого таможенника будет достаточно времени в пять часов утра, чтобы осмотреть каждую вещь моего багажа, включая все мои путевые заметки и бумаги, в которых он обнаружил мое расписание, где ясно значилось, что я хотел полететь «в Майами, на Гаити, попутешествовать по Гаити», а затем, ой-ой, «съездить на неделю на Кубу», а затем «слетать на Ямайку». Поездки на Кубу без специального разрешения, которого у меня не было, запрещены законом США. Эта преступная запись стала причиной быстрого и убедительного получасового разговора (а я был не в лучшей форме в пять утра), я уныло объяснял, что «Куба» – кличка, которую дала мне моя бывшая девушка с Гаити, с которой я планировал провести неделю. После этого меня наконец отпустили, хотя недоверчиво ощерившийся таможенник сделал мне строгий выговор.

На Гаити было так ужасно, что я сразу понял, почему таможенник не поверил ни единому моему слову, когда я сказал ему, что намереваюсь провести здесь больше недели, с девушкой или без нее. Если перефразировать генерала Пола Шеридана, если бы я владел и Гаити, и адом, то я сдал бы Гаити внаем и жил в аду.

Гаити постоянно разоряют потопы, тропические штормы и ураганы. Погода может быть чудовищно жаркой или сырой и до ужаса холодной. Тонкая известковая почва была настолько истощена, что мне было жаль любое чахлое растеньице, влачившее здесь жалкое существование, хотя в нескольких районах все еще можно было найти плодородную почву, которая некогда привлекала сюда колонизаторов. Более 90 % поверхности находилось под крутым углом, что не позволяло вести нормальное сельское хозяйство, а отчаянные попытки бедных фермеров вырастить хоть что-нибудь приводили к эрозии почвы и экологическому загрязнению. Страна была неспособна произвести достаточно пищи для 10 миллионов своих жителей. Деревья были срублены на древесину десятки лет назад, и у Гаити не осталось других топливных ресурсов. Единственным богатым природным ресурсом была гидроэлектрическая энергия, получаемая на гигантских горных реках, которые сами по себе представляли постоянную угрозу.

Гаити попала в список самых коррумпированных стран, и все предыдущие правители бежали из страны с сотнями миллионов долларов. Она опустилась в самый низ Индекса человеческого развития, так как половина жителей страны безграмотна, лишь малая часть детей получают нормальное школьное образование. Здесь до сих пор процветает детское рабство, открытое насилие над женщинами и безработица. Более 80 % жителей Гаити живут за чертой бедности, получая лишь 2 доллара в день, 54 % из них находятся в бедственном положении, а богатая верхушка, составляющая один процент, владеет 50 % доходов страны.

Это была самая бедная нация в Западном полушарии и, как мне казалось, наименее счастливая. Гаитянцы были мрачными и угнетенными, у них не было времени на развлечения. За всю неделю я не услышал смеха, даже робкого хихиканья, не видел, как играют дети, ни одного счастливого лица, хотя мне говорили, что культура Гаити богата поговорками, загадками, шутками, песнями и играми.

Когда я приехал в потрепанную столицу Порт-о-Пренс, для полного завершения картины не хватало лишь дантовского изречения: «Оставь надежду всяк сюда входящий». Вместо этого над дорогой был протянут огромный баннер местной торговой палаты, призывавший местных жителей на креольском языке: «ПОМОГИ ЭКОНОМИКЕ ГАИТИ. НЕ ПОХИЩАЙ НИКОГО СЕГОДНЯ!»

Хотя Гаити редко посещают американские туристы, я думаю, что эта страна оказала самое сильное влияние на нашу жизнь и культуру, чем какое-либо другое государство в нашем полушарии.

1. Гаити находится на острове Эспаньола, и именно здесь Колумб высадился в 1492 году, открыв Новый Свет.

2. Вдохновившись американской и французской революциями, рабы Гаити восстали в 1791 году. В 1804-м Гаити стала второй колонией Западного полушария, которая сбросила с себя ярмо покорности и провозгласила себя республикой, первой в мире республикой, управляемой темнокожими местными жителями, показавшей, что в Новом Свете у демократии есть будущее.

3. Движение за независимость и восстания местных рабов вынудили Наполеона отказаться от своих амбициозных планов использовать остров в качестве опорного пункта для расширения своей империи в Северной и Южной Америке и подтолкнули его к продаже обширных французских территорий в Северной Америке молодым Соединенным Штатам. Это событие впоследствии станет известно как «Покупка Луизианы», без нее наша страна оканчивалась бы на реке Миссисипи.

4. Успешные восстания в Гаити так напугали рабовладельцев с юга США, что они установили более жестокие наказания за неповиновение, что в свою очередь раздуло огонь аболиционистского движения[12] на севере.

5. В 1980-х Гаити наряду с гомосексуалами, героинозависимыми и гемофиликами незаслуженно попала в список «Четырех Г», считавшихся разносчиками эпидемии СПИДа.

6. Именно из Гаити была родом большая часть Центрального Бруклина, единственного места в США, где я смог найти правильно приготовленное жаркое из козлиного мяса.

Так как на Гаити почти не было безопасных отелей, через друга-миссионера, который является главой замечательного благотворительного сообщества «Без границ», я смог найти себе место в доме для гостей методистской церкви в Песьон-Виле, высоко в горах над Порт-о-Пренсе. Около дюжины специально обученных американских миссионеров проходили через этот дом каждый день на своем пути в разные места Гаити, где они вели волонтерскую работу две недели, помогая в клиниках, строя школы или копая колодцы. Так как многие из них были женщинами – дружелюбными, щедрыми, невинными жителями Среднего Запада, и так как я был одним из редких немиссионеров, которым было позволено жить в доме для гостей, я был похож на лиса, которому дали ключ от курятника. Но даже этот пройдоха-лис не мог вставить ключ в замок, ведь милые девушки жили дальше по коридору в шестой комнате, а я делил комнату с семью бдительными и беспокойными миссионерами.

Я снял машину на десять дней, планируя пересечь остров от одного конца до другого. Знакомый убедил меня в том, что я должен воспользоваться услугами местного шофера из-за ужасных дорог, языкового барьера и постоянной кражи дорожных знаков, которые использовались в качестве дров или строительного материала. Он посоветовал мне подростка-сироту, который находился на попечении благотворительного общества и которому не помешало бы подзаработать. Он мне сразу понравился, и я нанял его. Он забыл упомянуть только об одной детали – он не умел водить.

Перед отъездом мальчик появился с третьим человеком, суровым увальнем, которого он нанял вести машину, пока он сам будет переводить и показывать мне достопримечательности. Теперь мне нужно было как-то найти кров и еду еще для двух людей, одним из которых был шофер, который не умел водить, а вторым – водитель, который вел машину как полный придурок. Я уволил увальня через три дня опасного и идиотского вождения и сам довез нас до Кап-Аитьен, пока тот дулся на заднем сиденье, а мой гид отчаянно выискивал интересные места, которых в округе просто не было.

Когда мы прибыли в Песьон-Виль, я ссадил увальня и повез мальчика через горы к городу Жакмель на ежегодный карнавал. Мы остановились здесь на два дня с американским студентом, не закончившим университет, который учил местных женщин плести сумочки и кошельки для мелочи из использованных черных мусорных мешков, которых было полно на острове.

Втроем мы отправились на карнавал, раскрасив лица черной краской – это традиционная практика на Гаити. Если вы решите поступить так же, то не повторяйте ошибку новичков и не используйте моторное масло или гуталин. Лучшей формулой является смесь угольного порошка, клерина (алкогольного напитка) и сока сахарного тростника. Мухи просто обожают его, так что добавьте немного репеллента.

Единственным плюсом поездки на Гаити стали восемь впечатляющих картин, выполненных в традиционном гаитянском стиле с африканскими нотками, и поверья вуду, о которых мой дорогой проводник Годфрид почему-то забыл упомянуть: если вам когда-нибудь понадобится убить жреца вуду, обязательно вырежьте его язык и глаза, чтобы он не мог наслать на вас демонов мести из потустороннего мира. Ну как же ты смог забыть об этом, Год?

Я надеялся встретить самые экзотические, невиданные места, на которые не ступала нога туриста, но вместо этого я проехался по самым ужасным трущобам, которые мне довелось встретить в жизни. Если вы не являетесь любителем нищеты и страданий, в вас нет призвания к миссионерской деятельности или вы не хотите приобрести отличную живопись по низким ценам, то вам здесь делать нечего. Я могу составить целый список, почему путь на Гаити вам заказан. Среди прочих пунктов:

1. Креольское наречие гаитян невозможно понять.

2. Дороги здесь просто кошмарные, они превратят даже поездку по городу в сущий ад. (Единственные места, где я встретил дороги хуже, – Гамбия, Центрально-Африканская Республика, Северный Афганистан и отрезок в 600 километров дороги в Ираке 1965 года, который наверняка уже давно отремонтирован.)

3. На дорогах люди постоянно преграждают путь, и сотни придорожных ларьков стоят прямо на еще сохранившихся кусках асфальта, не позволяя вам проехать.

4. Местные жители очень закрыты. Хотя они вежливы и дружелюбны, если вас представил общий знакомый, которому они доверяют, они неприветливы и угрюмы с незнакомцами. Ничего личного, просто каждый день они борются за выживание, и у них не остается сил быть общительными.

5. Местные жители не любят, когда их фотографируют. Они скорее бросят в вас камень, чем согласятся на съемку (а камней на Гаити пруд пруди). Их отношение к камерам коренится в поверьях вуду и десятилетиях слежки тайной полиции местных диктаторов, а также в их совсем неоправданной уверенности в том, что туристы продают фотографии бедных богатым.

6. Кроме прекрасного вида, открывающегося с горных дорог (по которым могут проехать только отчаянные смельчаки), здесь вы не встретите природных красот. Даже пляжи выглядят тускло и непривлекательно.

7. Еда, доступная путешественникам, не поражает разнообразием и почти всегда пожарена на масле. Здесь практически нет ресторанов, ведь местные жители не могут позволить себе такую роскошь.

8. Так как Гаити импортирует почти все товары, цены на них непомерно завышены, особенно если продавцы прознают, что вы турист.

9. Правящая элита ничего не делает для своего народа, они только тащат деньги себе в карман. Спустя шесть месяцев после разрушительного урагана, прошедшего по центру острова, улицы городов были все еще завалены кусками грязи, дома стояли в руинах.

10. Здесь почти нечего делать. Для местных единственными легальными способами скрасить досуг были игра в лото, прослушивание ужасной музыки на оглушительной громкости, танцы и просмотр футбольных матчей с участием любой африканской или латиноамериканской команды, игравшей против Франции.

11. Что хуже всего, будущее страны казалось, а возможно, и было трагичным. Государство едва выживало на иностранные дотации. Здесь нет ни крупных индустрий, ни залежей минералов, ни процветающего сельского хозяйства (немного сахарного тростника, риса, какие-то тропические фрукты – вот и все). Из нескольких миллионов детей, посещавших школы, лишь тысяча могла найти себе работу. Десятки лет бездумного правления деспотичных и эгоистичных тиранов привели к тому, что местное население потеряло всякую надежду на лучшую участь.

Сложно провести хороший отдых в стране, где бедные родители иногда отдают своих детей более богатым людям, чтобы дать им хоть какой-то шанс на лучшую жизнь, где внутренние органы жертв катастроф продают в медицинские магазины, где детей-сирот похищают после природных катаклизмов и продают в рабство.

Хотя, чтобы воздать Гаити должное, я допускаю, что у меня, по мнению социологов, могло развиться «придорожное предубеждение». Теория состоит в том, что некоторые аспекты жизни улучшаются пропорционально удалению от асфальтированной дороги, что жители удаленных мест обычно намного добрее, гостеприимнее, отзывчивее и скромнее. Может, это и правда, но с удалением от дороги исчезают и хорошее медицинское обслуживание, образование, развлечения и разнообразие пищи, столь важные для нормальной жизни. Как ни крути, Гаити – ужасно грустное место.

И такова была ситуация за год до землетрясения в 7 баллов, убившего около 200 000 человек в 2010 году. До смертельной эпидемии холеры. До сфальсифицированных выборов. До возвращения диктатора Жан-Клода Дювалье. И до тропического шторма «Исаак» и урагана «Сэнди».

«Нью-Йорк таймс» подвел итог событиям в ноябре 2012 года: «У них было очень мало, они пережили очень много, и теперь им нужно нечто большее».

Вы можете помочь Гаити, обратившись в CARE, ЮНИСЕФ, «Спасите детей» или «Без границ». Но ехать туда я вам не советую.

Глава XIV. Свой человек в Гаване

Пока я ждал в гаитянском аэропорту имени Туссен-Лувертюра прилета древнего авиалайнера «Ил», который должен был тайно доставить меня в Гавану, местные служащие провели мимо меня к самолету около 50 гаитян. Это были люди средних лет, до того изможденные и тощие, что я задумался, зачем им вообще нужно лететь. Только сев рядом с ними и застегнув ремень безопасности, я понял, что они летят на Кубу за медицинской помощью. Против туберкулеза! (Вам когда-нибудь приходилось задерживать дыхание на 90 минут?)

Я прилетел в Сантьяго-де-Куба, ошибочно полагая, что меня встретят как героя революции, пренебрегшего эмбарго США и одним из редких американцев, прибывших на Кубу без официального разрешения на выезд, даруемого Штатами медикам и миссионерам или участникам профессиональных конференций. Вместо этого на меня глядели с подозрением. Все считали, что я агент ЦРУ.

Когда на вопрос о месте работы я ответил, что «отошел от дел», на меня начали косо посматривать, а мои россказни о мечтах посетить все страны в мире насторожили их еще больше. Они скептически отнеслись к тому, что я вез с собой $4000 наличными, хотя я и пытался объяснить, что после Кубы меня ждали поездки в еще шесть карибских стран. (Они пришли бы в шок, узнав о еще 4000 долларов, запрятанных в моем ремне, ботинках и книге-пустышке.) Мой тучный паспорт в пятьдесят страниц навел их на мысль, что ЦРУ послало меня кататься по всему миру и сеять раздор. Ко всему прочему, я сошел с трапа, держа в руках книги Джона ле Карре «Шпион, пришедший с холода», что никак не помогало в моей ситуации. Но какой из меня шпион, в самом деле?

Они опасались происков ЦРУ. В недавно опубликованных документах сообщалось, что между 1960 и 1961 годами, сразу после инаугурации Джона Кеннеди, ЦРУ сотрудничало с чикагской мафией, которая имела свои счеты с Фиделем Кастро, прикрывшим их доходные кубинские казино, и намеревалась расправиться с ним.

Команда из трех хорошо осведомленных агентов безопасности вела допрос два часа. Они проверили каждую страницу моего паспорта в попытке привязать каждую из моих печатей на въезд и выезд к каким-либо антикоммунистическим событиям в мире. Был ли я каким-либо образом связан с гибелью президента Туркменистана? Принимал ли участие в референдуме в Венесуэле, на котором Уго Чавес проиграл два года назад? Какую роль сыграл в смещении президента Фиджи? Было ли совпадением мое нахождение в Хартуме в день, когда Чад атаковал и практически захватил город? Присутствовал ли я при переговорах о продлении права США использовать авиабазу в Казахстане? Почему антиправительственные мятежи пришлись ровно на тот день, когда я приземлился в Бангалоре? Я правда думал, что они поверят, будто простым совпадением было то, что через два дня после моего отбытия со Шри-Ланки правительство вновь направило свои силы против борцов за свободу «Тигров Тамил-Илама»? И разве Латвия не попросила Россию вывести войска из Риги сразу после моего отъезда? (Здесь они блефовали: мои латвийские печати стояли в старом паспорте.) Разве США не начали подготавливать Джибути в качестве базы для атаки на Саддама Хусейна, как раз когда я был там? И разве Эфиопия и Эритрея не возобновили военные действия после того, как я посетил обе страны?

Я попытался объяснить как можно более вежливо, что все это были просто самые настоящие совпадения, и если бы я организовал хотя бы четверть этих событий, то стал бы лучшим секретным агентом в истории. Снова и снова я старался доказать им, что, если бы я был агентом ЦРУ, у меня была бы куча паспортов на разные имена и у них не было бы возможности отследить мои перемещения. Но все было тщетно.

Убедительным доводом в пользу моей невиновности стал мой ответ на вопрос, где я собирался остановиться в Гаване. Когда я назвал им свой хостел для путешественников и показал им квитанцию о резервировании, сделанную через безобидную подставную компанию в Торонто, так как эмбарго США запрещало американцам использовать кредитку для любых платежных операций, связанных с Кубой, они быстро поставили печать и позволили мне сесть на самолет до Гаваны. Они сразу смекнули, что уважаемый агент ЦРУ не позволил бы себе остановиться в такой дыре.

Гавана прекрасна. Люди здесь невероятно приветливы и добры ко всем редким гринго, попадавшимся в городе. (Повсюду было полно молодых туристов из Испании, Франции, Германии, Скандинавии и Южной Африки.) У Гаваны был особенный вульгарный шарм, на улицах парни продавали сигары, а женщины продавали себя. В сравнении с чудовищной атмосферой Гаити, находящейся на волоске от смерти, Гавана казалась спокойной и расслабленной, свободной и мирной. Я не наблюдал признаков диктаторского правления или недовольства местных жителей правительством: танки не патрулировали дворец президента, здесь не было ни солдат, ни полицейских с винтовками, повсюду не были расклеены плакаты с Нашим Любимым Вождем, не были растянуты транспаранты с политическими слоганами, за исключением одного полинявшего знака, сообщавшего о праздновании пятидесятилетнего юбилея революции. Люди открыто обсуждали политику, надеялись на стабильные отношения с Бараком Обамой (который только вступил на пост президента) и не выглядели угнетенными и запуганными.

Я видел мало автомобилей на улицах. Большинство местных использовало ультрасовременные автобусы или крошечные, ярко выкрашенные, трехколесные машинки. Но те машины, что мне довелось увидеть, – это были те же самые машины, которые использовались здесь до революции, – были ослепительным напоминанием о Великолепных 50-х. Шикарные пожиратели бензина с декоративными килями, бамперами «дагмар» и тоннами хрома: «Шевроле», «Форды», «Плаймуты», «Доджи», «Стадбэйкеры», «Бьюики» и «Олдсмобили», с любовью ухоженные и перекрашенные в сияющие цвета, среди которых особенно популярным был аквамарин. Тут и там сновали советские «Лады». На кладбище автомобилей покоились впечатляющие машины 40-х: «Де сото» и «Ла салле», «Крайслеры Нью-Йоркеры» и огромные «Кадиллаки».

Вкусной еды здесь было в избытке. И вся она была мне знакома – моя бывшая жена была дочерью американского инженера, который работал над проектами на Кубе в 1950-х, где она и научилась готовить замечательные «пикадийо» и «ропа вьеха».

После того как Колумб проплыл мимо берегов Кубы в 1492 году, он воскликнул: «Это самая прекрасная земля, которую мне доводилось видеть!» Но не будем забывать, что Христофор видел очень мало тропических островов в дни, когда Земля еще была плоской, и после него 11 миллионов голодных переселенцев вырубили леса под плантации. Та часть Кубы, которую я пересек, была по большей части равниной с небольшими холмами и уступами, симпатичными речками и тремя далекими горными цепями, некоторые из которых поднимались на высоту в 1,5 километра. Я посетил красивую долину и впечатляющую пещеру на северо-западе. Джунгли уже исчезли, хотя Куба и хвалилась 80 видами пальм, которые выглядели как телефонные столбы, к которым сверху приклеили зеленый шиньон из нескольких листьев, а их плоды годились только на корм свиньям – главному источнику мяса на острове.

В старых колониальных городах центральная площадь, Плаца Майор, почти всегда была в целости и сохранности, но остальные районы выглядели так, словно их не ремонтировали лет сто.

Большая часть земли была отдана либо под выращивание табака, либо под сахарный тростник, но спрос на обе культуры сильно упал. Куба потеряла первенство в продаже сигар, когда старые мастера уплыли во Флориду, а бессменная сахарная культура, на которой два столетия основывалась местная экономика, пришла в упадок. После триумфа революции Кастро в 1959 году экономика смогла и дальше удерживаться лишь на сахаре, так как Советский Союз в знак социалистической солидарности согласился закупать все, что могла вырастить Куба, по более высоким ценам по сравнению с мировым рынком, а также обменивать на масло по заниженным ценам. После падения Берлинской стены в 1990 году Михаил Горбачев расторг контракт, что привело к закрытию примерно 100 из 150 сахарных мельниц Кубы и запустению многих полей сахарного тростника.

Финансовая дыра была в какой-то степени заполнена добычей никеля и туризмом, но главным экспортным товаром были доктора, 40 тысяч из которых работали по всей территории Южной и Центральной Америки и оплата труда которых шла в кубинскую казну.

В этом коммунистическом обществе все трудились на благо государства. Все предприятия, которые я посетил – банки, заводы, турагентства, фермы, магазины, прачечные, издательства, отели, рестораны и сувенирные магазины, – находились во владении государства. Здесь не допускалось владение крупной частной собственностью, хотя тем, кто обладал землей до революции, и было разрешено оставить себе 80 гектаров, а владельцы восхитительных «Бьюиков» и «Олдсмобилей» могли оставить их в наследство своим внукам. Но кубинцам запрещалось продавать свои машины или земли, так как Кастро не терпел частной собственности, кроме той, что использовалась в индивидуальном порядке.

Хотя каждый работал на государство, система была намного менее строгой, чем та, которая была установлена в Китае с 1960-х по 1980-е годы, когда государство определяло, какую карьеру выберет, где будет работать и жить каждый ребенок. Как только все было решено, покорный китайский гражданин не мог ничего изменить до конца своей жизни или до того, как к власти после смерти Мао не пришло более лояльное правительство. Мне показалось, что кубинский вариант коммунизма функционировал лучше, чем советский. Рабочие, официанты и продавщицы в лавочках, которые встречались мне на пути, искренне пытались мне помочь и дать дельный совет, хотя ничего с этого не получали. В старом СССР большинство людей с теми же профессиями забавлялись тем, что игнорировали своих клиентов или относились к ним просто по-хамски.

Главная экономическая проблема кубинской системы состояла в том, что государство не платило рабочим достаточно денег, чтобы они могли жить комфортно, хотя никто не мучился от голода и у всех детей было право на школьное образование, бесплатную медицинскую и социальную помощь. Стандартная зарплата на многих должностях составляла 12 долларов в месяц, более опытные работники, занимавшие административные должности, могли получать до 24 долларов. Низкая оплата труда была самой главной проблемой кубинцев, с которыми мне удалось побеседовать. Они не имели ничего против правления братьев Кастро или невозможности провести настоящие выборы и провести демонстрацию около администрации города, но им не нравилось жить в раю трудящихся за 40 центов в день. Каждый хотел заработать больше даже при всеобщем равенстве.

Пока я находился на Кубе, правительство только-только начало прислушиваться к гражданам и делать первые послабления. В феврале 2008 года, спустя полных 50 лет правления после революции, Фидель Кастро подал в отставку и к власти пришел его брат Рауль, неся народу надежду на либерализацию, которая, как я смог удостовериться год спустя, медленно охватывала страну.

Правительство начало выпускать лицензии, которые позволяли частникам сдавать комнаты внаем туристам (хотя то же самое правительство забирало 65 % выручки), а также позволило некоторым торговцам готовить и продавать еду прямо из своего дома, но лишь через окна, выходившие на улицу. Пока что они не могли превратить нижние этажи в рестораны, но все шло именно к этому.

Правительство не встревало в дела молодых людей, которые пристегнули к своим велосипедам повозки и брали не облагаемую налогами плату за извоз. Проституция и чаевые от туристов также стали популярными способами дополнительного заработка, несмотря на то что полиция относилась к секс-услугам довольно сурово – ведь продажа своего тела была несовместима с заветами коммунизма, так как считалось, что таким образом выражается несогласие с системой коллективизма. Конечно, это была форма частного предпринимательства, наиболее частного из возможных, и яркое доказательство тому, что государство не выплачивало достаточное количество денег трудящимся.

Мне не хотелось покидать Гавану. Это один из самых подходящих для жизни городов в мире, здесь должно было быть просто чудесно в годы его расцвета и в первое десятилетие после Второй мировой войны. Карибской зимой здесь стоит замечательная погода – яркие, солнечные дни с прохладным свежим бризом, тянущимся с трех сторон. Здесь есть все: широкие бульвары, хорошая экология, никаких пробок, обласканные солнцем пальмовые парки с журчащими фонтанами и кучей удобных скамеек, множество резных старых фортов, дворцов и общественных зданий, жизнерадостные, образованные местные жители, мужественные и атлетически сложенные парни и прекрасные грациозные девушки, а также вкусная еда по низким ценам, включая домашние пиццы за 30 центов.

Я надеялся, что США снимут эмбарго, чтобы все остальные смогли насладиться красотами Кубы, и был приятно удивлен, когда узнал, что президент Обама установил контакт с государством. Эмбарго имело смысл только в качестве пережитка «холодной войны», призванного смягчить пыл 1,2 миллиона иммигрантов, выступавших за воссоединение исконных земель и постоянно голосовавших во Флориде. Эмбарго функционировало с 1961 года, и Куба не пала, но вместо этого стала центром антиамериканской социалистической коалиции с Венесуэлой и Боливией при поддержке Китая. Эмбарго возымело обратный эффект, так как Куба была более экзотичной и привлекала европейцев и других обитателей земного шара. Оно стало причиной лицемерия и предательства, ведь визу можно было легко получить на Ямайке, улететь с Гаити, а «Колу» и «Спрайт» приобрести в Мехико. Какой смысл в том, что это единственная страна, в которую правительство запрещает нам въезд?

Во время моей поездки все только и говорили о том, что Фидель еще жив! Впервые за долгие месяцы он появился на публике и поприветствовал президента Чили, опровергнув слухи о своей кончине. Несмотря на это, Куба медленно отходит от жесткой коммунистической системы и разрешает, даже поддерживает некоторые формы предпринимательства. Ситуация будет развиваться, и, пока Фидель будет уходить со сцены, к власти придут более либерально настроенные правители.

Куба представляет собой интересный парадокс – здесь не соблюдаются права человека, но поддерживается высокий уровень человеческого развития, и нам нужно остановиться на этом вопросе поподробнее.

Здесь и речи не ведется о правах человека. Последние 45 лет почти каждый год более 20 тысяч кубинцев-диссидентов отправлялись за решетку по политическим причинам лишь из-за инакомыслия. Учителя и профессора, не входившие в партию, подвергались гонениям. Гомосексуалисты, религиозные деятели и другие «неугодные» проходили через трудовые лагеря, где их жестоко «переучивали». Государство контролировало радио, телевидение и печать, используя их в целях пропаганды. Комитет по защите революции заставлял соседей шпионить друг за другом. Более миллиона человек бежало в США и другие страны. И хотя сложно назвать точное число, но считается, что примерно 15–17 тысяч людей было предано казни в первые годы революции.

Несмотря на скромные заслуги на поприще борьбы за права человека, у Кубы высокий показатель в Индексе человеческого развития (ИЧС), который, по иронии судьбы, зависит от той же самой авторитарной системы, контролируемой государством. Грамотное население составляет 99,8 %, а это второй показатель в мире. Детская смертность очень низкая, а продолжительность жизни – видимо, казненных диссидентов не считали – составляет 78,3 года, что ставит этот большой и густо заселенный остров на 36-е место по данному показателю во всем мире. В 2006 году Куба стала единственным государством, которое отвечало условиям устойчивого развития организации WWF, сократив экологический след до 1,8 гектара на душу населения. В 2010 году страна могла похвастаться 800 баллами в ИЧС, это третий показатель в Карибском бассейне. И самым красноречивым примером стали регулярные победы баскетбольной команды Кубы в международных состязаниях – они брали первое место на Кубке мира девять раз подряд.

Я не утверждаю, что цели оправдывают средства, так как для нас этот «рай для трудящихся» выглядит неоднозначно. Представьте, что человека заперли в тюрьме, но при этом предоставили ему услуги лучших преподавателей, прекрасное медицинское обслуживание и ежедневное трехразовое питание. У вас получится здоровый, образованный заключенный, который проживет долгую, полную запретов и не знающую разнообразия жизнь в камере без стен под названием «Куба».

Через несколько дней после моего отъезда Рауль Кастро объявил о реформах, которые положили конец тотальному коммунизму на Кубе. Месяц спустя президент Обама заявил о внесении США послабления в ограничения на въезд в Кубу, появилась необходимость предпринять «несколько шагов, чтобы помочь народу Кубы и поддержать его желание пользоваться главными правами человека и свободно определять будущее страны». К 2012 году около 400 тысяч кубинцев стали свободными предпринимателями, а это 40 % от всей рабочей силы, и Рауль Кастро заявил, что хочет перевести 40 % национального продукта в негосударственный сектор за пять лет.

Уверяю вас, а также моих неустрашимых допрашивающих, что я здесь ни при чем. Это просто еще одно странное совпадение. Правда.

Глава XV. Ты то, что ты ешь

Уменя было мало выбора по части пищи на протяжении моих скитаний и мало времени, чтобы привередничать. Всеядный по жизни, я ел все, что было доступно, – кроме животных и растений, занесенных в Красную книгу, сырых морских ежей и мяса замученных телят.

Чувство открытия и приключения (а иногда и настоящего удовольствия) от поездки зависит от необычной еды и местной кухни, развивавшейся на протяжении веков. Национальные блюда помогли мне лучше понять культуру, экономику, повседневные обычаи людей со всего света.

Во время своих поездок я попробовал: мясо броненосца (на холмах Гренады), зебры (в Кении), рыбьи губы и глаза, суп из лишайника, утиные лапки (все это в Китае), мясо кенгуру, страуса, эму и крабов из залива Мортон (Австралия), суши из рыбы фугу (приготовленные с тщательностью и осторожностью в Японии), мясо морской свинки (в Перу и Боливии), змеи (много где), лошади (Монголия, Киргизия и ЦентральноАфриканская Республика), пироги с кускусом, тушеными травами, колоказией, листьями сапотового дерева, папайей и багацилло (на разных Карибских островах), мясо гну, антилопы Лиланда, газели, антилопы-прыгуна, антилопы-штейнбок, лесной антилопы, антилопы ньяла и орикса (Сахара и Южная Африка), голубей (Франция и Морокко), игуаны (Центральная Америка), кровяные колбаски (Колумбия и Германия), куриную отбивную с сахаром и мороженым (Турция), мясо крокодила (Африка и Австралия), жареные утиные желудки, тушеных медуз, острый суп из мелко рубленных внутренностей и органов, сваренных в крови (все в Китае), кашу на свиной крови, карамелизированных мальков, салат из корней лотоса, кровавых моллюсков на пару, карамелизированный свиной желудок и крыс (Вьетнам), жареных муравьев-листорезов, тарантулов, приготовленных в духовке, жареных личинок, пчел, жуков, кузнечиков, червей, гусениц, скорпионов, куколок мотыльков (во многих местах, иногда по случайности) и практически каждый фрукт и овощ на планете.

Среди самых запоминающихся кулинарных экспериментов был муравьед, которого я и Стив нашли сбитым на дороге в Панаме. Мы не хотели упустить такой прекрасный запас протеина, так что порезали его, добавили соли и перца, пожарили на огне, и мясо на вкус было… просто кошмарным, похожим на бургер, маринованный в формальдегиде.

А также я никогда не забуду тарелку морских огурцов – холодных, черных, сморщенных морских существ, поданных на странно выглядящем темном желейном комке. Разжевав их, я почувствовал вкус сала и клейстера.

Крысы же, вопреки ожиданиям и брезгливости, навязанной нам культурой, очень вкусные, особенно крупные особи в Африке, где их называют «хомячками», милой кличкой, вне всяких сомнений придуманной тем же рекламщиком, который переименовал патагонскую рыбу-клыкача в «чилийский сибас», а рыбу-каплю в «рыжего ерша». Местные свежуют крыс, разрезают посередине, расправляют тушку и жарят на огне или гриле. Каждая крыса приобретает вкус того, что она ела при жизни. Например, если она жила среди зарослей сахарного тростника, у нее будет сладковатое мясо.

К сожалению, жук, питавшийся слоновьим навозом, пах в точности так же, и, когда я съел его в Кении, мне пришлось избавляться от запаха с помощью распыления репеллента прямо у самого моего носа. (Лучше пользуйтесь духами или кремом после бритья, если решите поэкспериментировать в домашних условиях.) Мне было стыдно есть этого жука-навозника, ведь он избавлялся от животных экскрементов, а это была самая неблагодарная и грязная работа, которую кому-либо приходилось делать. (Когда я ненадолго заглянул в национальный парк Крюгер, один из моих товарищей, занимавший высокую административную должность в обществе по охране жуков-навозников, бегал с лупой от одной кучки, оставленной гиенами, к другой. Я попытался представить его прошлое – какая детская травма могла заставить его выбрать такую карьеру. Ведь, в конце концов, он мог стать проктологом.)

Одним голодным утром недалеко от полярного круга я внезапно стал легендой среди инуитов, после того как остановился в деревне у реки, пока они готовили на дыму только что пойманных кижучей. Я купил одну еще живую рыбу, откусил ей голову, а остальное съел сырым, наслаждаясь свежайшим сашими из лосося, пока удивленные деревенские жители с ужасом смотрели на меня.

Хотя я попытался следовать правилу «знай-что-ешь», это было не всегда возможно и привело к неприятному опыту в маленькой забегаловке в Иране. Узнав, что блюдом дня было жаркое с овощами, и подробно расспросив работников о цене самого блюда, цене использования тарелок, ножей и вилок, скатерти и салфеток – мы были научены горьким опытом непонятных наценок в Александрии и Багдаде, – мы заказали жаркое и насладились прекрасным ужином.

Я захотел узнать, что за мясо нам подали, чтобы заказать его еще раз при случае, но так как я не разговаривал на фарси, а мое знание арабского заканчивалось на фразах «Сколько стоит?», «Это слишком много», «Где туалет» и «Пошел к черту!», я показал на пустую тарелку, удовлетворенно потер живот, прикрыл глаза в неге и развел руками, что повсюду значило: «Что это?», а затем с правильным ударением спросил: «Му-му?»

«Нет, – официант покачал головой, – это была не корова».

Я попробовал «бе-бе» овцы, блеянье козла, ржание лошади, но каждый раз ответом было «нет», и вскоре мой репертуар звуков одомашненных животных подошел к концу, исключая хрюканье свиньи, о которой я не собирался напоминать среди верующих мусульман.

Я снова показал на тарелку, вопросительно взглянул на официанта и пожал плечами.

В ответ на это я услышал: «Гав-гав, гав-гав».

Любопытство кошку сгубило, в моем случае – собаку.

В некоторых ситуациях у вас просто нет иного выхода, и вам приходится есть, что дают, например, когда вы попадаете в гости в стране, где считается невежливым отказываться от приглашения или ваш отказ станет причиной бесчестья хозяина дома. Мы со Стивом стали гостями нескольких сановников из Гонконга, которые очень помогли нам в пути. Они пригласили нас в изысканный ресторан в районе Вон-Чай, где нас рассадили за круглым столом с дыркой размером с грейпфрут посередине. Из-за моей убежденности в необходимости консервирования мне было сложно есть несколько блюд, в особенности суп из птичьих гнезд и желе из плавников акулы, но я не мог отказаться от пищи, не нанеся обиды нашим друзьям.

Беда пришла в конце – перед завершением ужина официант с каменным лицом принес живую мартышку в корзинке. Он ловко просунул ничего не подозревающего примата под столом и вставил его голову в отверстие посередине стола. Прежде чем я осознал, что происходит, рассчитанным и хладнокровным ударом ножа рассек малышу голову и таким же быстрым движением снял верхнюю часть головы, чтобы показать серый, влажный и все еще пульсировавший мозг.

Пока хозяева вечера с радостью показывали правильную технику поедания еще живого мозга чайной ложечкой и убеждая нас отведать немного, пока он не остыл, а также, что животное не чувствует боли, когда ты ешь его мозг, я с неохотой взял свою ложку.

Этот ужин я не забуду и не повторю никогда.

Иногда мне, наоборот, не удавалось попробовать местных деликатесов. Так случилось во время моей поездки по деревенской части Шотландии, где я искал местный хаггис, но узнал, что его готовят только в канун дня Бобби Бернса. То же произошло в Доминике, где я хотел попробовать национальное блюдо из тушеной «горной курицы» (снова работа того рекламщика?), но мне пришлось отказаться от своих планов, так как неизвестная болезнь сильно сократила популяцию лесных лягушек.

Мне не удалось попробовать мышиное мясо. В туристическом лагере в Лилонгве, столице Малави, я узнал, что местные едят мышей, целиком поджаренных на вертеле. Хотя я всегда готов отведать странные блюда (в пределах разумного), мышь казалась мне уникальным опытом. Хотя я уже успел перепробовать кучу ракообразных и морских гадов (например, моллюсков, устриц, креветок, маленьких кальмаров, улиток, сардин и мальков), а также вкусил мясистые части таких маленьких животных, как крысы и морские свинки, я никогда не поглощал целое млекопитающее за один присест. Я бросил себе будоражащий и пугающий вызов съесть мышь целиком, вместе с головой, хвостом, лапками, шерстью, внутренностями, сердцем и прочим. По ощущениям это напоминало мой первый и последний жуткий прыжок в воду с шестиметровой стойки.

Для начала мне следовало проверить предупреждения о том, что есть мышей опасно, потому что их травили цианистым калием. Я узнал, что это ложный слух (который, скорее всего, распустили заводчики кур), дети выкапывали мышей из их нор в полях в попытке пополнить семейный бюджет.

Мне пришлось долго расспрашивать жителей Лилонгве, и у меня начало складываться впечатление, что утонченные городские жители с отвращением относились к поеданию мышей и даже видели в нем мерзкий пережиток колониальной бедности. Но в последний день перед отъездом на главном рынке я нашел бородатого старца, который сказал мне, что я могу найти шашлык из мышей в ларьке в отдаленном 36-м районе, куда он (за чаевые в 10 долларов) отправился проводить меня на маленьком автобусе, и мы нашли нужный магазинчик, грязный, но пустой. Мы обыскали его и нашли мясника/повара, делавшего уборку в кладовке. Я спросил, не смогу ли отведать здесь жареных мышей.

Он мягко пожурил меня: «Сегодня они уже кончились. Приходите завтра к полудню. Ваши традиции, должно быть, отличаются от наших. Мы едим мышей только на завтрак».

Во время путешествий я попробовал самое разное таинственное мясо, в жареном, вареном и тушеном виде, чье происхождение не поддавалось определению так же, как и природа отдельных его частей, которые были порезаны на мелкие кусочки перед готовкой. Я уверен, что разжевал и проглотил бесчисленное количество кусочков, которые никогда и не помыслил бы отправить в рот у себя дома, даже если бы департамент здравоохранения дал бы на то свое согласие. Но в дороге я предупредительно смирился со всеми условиями, и, кажется, без лишней угрозы для жизни.

Единственный глубоко ненавистный мне заморский продукт – это иньера, вездесущий «хлеб» Эфиопии и Эритреи, мерзкая смесь ячменя, пшеницы, кукурузы и сорго, с консистенцией хозяйственной губки, внешним видом лунного пейзажа и вкусом недельного блинчика на свернувшемся молоке. Не думаю, что я смог бы выжить в Эфиопии, где год голода сменял год потребления иньеры.

Блюда, которые вызывали у моего желудка самые большие проблемы, были приготовлены мной, хотя я делал это, слава богу, всего несколько раз. Задания сложнее чистки моркови превосходят все мои возможности, у меня нет кулинарных способностей. Когда я переехал в собственную квартиру 40 лет назад, то сразу же отключил подачу газа к плите, и с тех пор ни я, ни мои гости не жалели об этом, ведь я водил их в кафе, чтобы нормально поесть.

Так как я не готовлю и могу вынести в путешествии только определенное количество консервированных сардин, пакетированных орехов и бананов, то на ужин я ищу горячую пищу в придорожных забегаловках и уличных ларьках, а не в ресторанах, так как питаться там бессмысленно. Посколько в бедных странах санитарные условия вызывают больше всего опасения, я не хочу играть с огнем в ресторанах, где не могу увидеть процесс готовки. В придорожных лавках, наоборот, все открыто, и я могу следить за каждым этапом, от выбора продуктов до их помывки, если она вообще нужна. Я всегда ношу с собой палочки и пластиковые ложки и прошу продавцов положить еду на бумажную тарелку или лист банана, чтобы не беспокоиться о том, что по моей тарелке бегает смертоносный вирус из предыдущего блюда. Если у меня есть выбор, то я ищу ту лавку, где посуда выглядит чистой и содержится в порядке, предполагаю, что удача на моей стороне, ведь доход владельцев зависит от их собственной стряпни. Такой подход действительно работает, и я ни разу не стал жертвой отравления, диареи или изжоги за все 30 лет моих поездок.

У меня всегда наготове запас кайенского перца или порошка чили, так как кроме вкуса они обладают особыми медицинскими свойствами. Активным элементом в перце является капсаицин (C_18H_27NO_3), который выделяет так много тепла в теле, что некоторые медики считают его причиной того, что жители стран с острой кухней болеют простудой и инфекционными заболеваниями намного реже, чем могли бы. Я очень люблю красный перец, в свое время выиграл несколько соревнований по поеданию халапеньо в Мексике и обычно добавляю к каждому куску пиццы три столовые ложки соуса чили. И у меня не было гриппа или простуды со времен колледжа.

Когда я ем в ресторанах в неразвитых странах, то стараюсь избегать шикарных заведений, рассчитанных на туристов, и выбираю маленькие недорогие забегаловки, где едят местные жители. И пусть вас не отталкивают их названия. Вам могут подать отменное блюдо в месте под названием «Жопа мира» и отличный рамен в «Девственном тандури». Если еда покажется вам слишком сухой и пресной, отправляйтесь в «Веселую щель», посмотрите, что предлагают там. И не забудьте посетить Huy Huy и «Золотой стульчак». (Все эти названия не выдуманные, у меня просто не хватило бы фантазии.)

Глава XVI. Снег под Южным Крестом

Побывав во всех государствах в Западном полушарии, я планировал закончить путешествие по миру, посетив три больших города с интервалом в один год. Первая часть поездки была самой тяжелой – все 13 стран Южной Африки за 65 дней в период с июля по сентябрь 2009 года.

Но мы все знаем, что случается с детально продуманными планами.

Все пошло не так с самого начала, потому что я не смог получить визу в Анголу перед тем, как вылететь из Штатов. Ангола была известна особой придирчивостью при выдаче визы туристам, так как считалось, что путешественники ехали в эту измученную войной страну, чтобы украсть бриллианты. Особенно жестко правительство Анголы относилось к американцам, так как мы поддерживали их противников в долгой и кровавой гражданской войне. Никому из тех, кого я знал, не дали визу. Мое заявление пролежало у ангольцев более трех месяцев без каких-либо изменений, хотя я и пытался объяснить им, что скоро уезжаю в Африку. Каждый раз, когда я звонил в их посольство, чтобы узнать о статусе заявки, ответом была одна и та же монотонная фраза: «Мы ожидаем ответа из Луанды». Моей последней надеждой было забрать визу где-нибудь в Африке в посольстве Анголы, и единственным местом, где такое посольство имелось, был Мозамбик.

Это была моя двенадцатая поездка в Африку, где я вновь столкнулся с привычными инфекциями и раздражающими мелочами, усиленными предубеждениями и нищетой: бандиты, карманники, воры, мошенники и барсеточники, коррумпированные чиновники, которые требовали платы за услуги, которые должны были оплачиваться их правительством, нечистые на руку пограничники, редкая дискриминация (в которой я был на стороне меньшинства), несколько ночей, проведенных в аэропорту во время пересадок, практически постоянная угроза малярии, лихорадки денге, шистосомоза, чикунгуньи и целого букета других малоприятных патогенов, армии змей, пайков и скорпионов, эскадроны москитов, клещей, мошкары, песчаных мух и песчаных блох, а также батальоны постельных клопов, гельминтов и паразитов, забирающихся под кожу. Все это усугублялось тяжелым положением миллионов африканцев, по которым ударил быстро разрастающийся мировой финансовый кризис. Из-за экономических потерь вкупе с подскочившими ценами на продукты сама их жизнь была под угрозой. Теперь прибавьте сюда языковой барьер (только в двух странах говорили на португальском и как минимум в пяти имел хождение французский со странным произношением). По старым дорогам разъезжали лихачи на полуразвалившихся автобусах и грузовиках. Здесь были чудовищно сухие пустыни Калахари в Намибии, непроходимые болота в дельте Окаванго в Ботсване, пробирающие до костей ночи в предгорьях Лесото, банды бывших детей-солдат в Анголе, Конго и Мозамбике. А так как в половине стран я жил в палатке, то ожидал неприятностей от львов, гиен, крокодилов, гиппопотамов и слонов (которые в мою последнюю поездку в Кению развлекали себя тем, что оставляли кошмарные полуночные кучи дерьма прямо на моей палатке).

Логистика занимает важнейшее место при планировании столь долгих поездок. Я упаковал все, что могло мне понадобиться, кроме воды, еды и пятновыводителя, потому что многие товары в этих странах были недоступны, подозрительны или слишком дороги. Так как я не хотел два месяца таскать четверть тонны всякого барахла по 13 странам, а африканские авиалинии позволяли брать с собой только 20 килограммов, я решил, что оставлю свой багаж в более-менее безопасной временной квартире в Йоханнесбурге, городе, славящемся высоким уровнем преступности. Из этой базы я буду летать по всем частям Африки и останавливаться на 1–3 недели в каждой стране, а затем периодически возвращаться в Йоханнесбург, чтобы за одну ночь пополнить истощившиеся запасы и насладиться горячим душем.

Так как мой путь пролегал вдалеке от докторов, я взял полную аптечку, в которой было все, от шприцев – те, что используют в африканских госпиталях, часто заражены ВИЧ – до шести видов антибиотиков и трех противогрибковых препаратов. (В Африке продается лишь 1 % мировой медицинской продукции, здесь почти нет аптек.) Плюс тент, посуда, бинокль, камера и дополнительные объективы к ней, распечатки гидов, восемь романов в мягкой обложке, таблетки для очищения воды, 70 упаковок смеси для охлажденного чая, снаряжение для гор, пустыни, дождливой и кустистой местности, болот, пещер, погружений под воду и т. п., а также шесть двухлитровых пластиковых бутылок с мюсли для завтрака. Все вместе весило 60 килограммов.

Другой проблемой стали деньги. В Африке практически не было банкоматов, не принимались кредитки, и я, как мог, подготовился заранее, повсюду рассовав кучу наличных, подобрав каждую купюру в соответствии с чудными африканскими денежными правилами (например, здесь не принимали старые, порванные или смятые банкноты, или банкноты с надписями, или старые версии 50-долларовой купюры с эллипсом вокруг изображения Улисса С. Гранта, а лишь новейшие 100 долларов, которые было сложно подделать).

С жильем я думал поступить так – пара ночей в палатке, затем ночь в дешевом отеле, чтобы отмыться, а также периодические посещения гестхаусов, где я мог узнать свежую информацию об открытых дорогах, смытых мостах, все еще работающих кораблях и местах, облюбованных бандитами и другими опасными ребятами.

У меня были ампулы для инъекций против гепатита А и желтой лихорадки. Срок действия этих вакцин составлял 12 лет, но недавно международная здравоохранительная организация понизила его до 10 лет, а это означало, что дата истечения срока действия моих официальных запасов лекарств от желтой лихорадки приходилась на предпоследний день моей поездки, по пути из Конго обратно в Йоханнесбург, где я должен был забрать свой багаж и сесть на самолет до аэропорта Кеннеди. Я не мог попасть в карантин из-за одного дня, но решил быть дотошным, чтобы не попасться в лапы какому-нибудь малооплачиваемому таможеннику, у которого будет возможность держать меня взаперти, пока я не куплю свою свободу.

В первый день путешествия прямо по закону Мерфи случилось несколько заминок: ангольское посольство продержало мою заявку так долго, что служба доставки передала мне мой паспорт лишь за три часа до моего вылета. Служащие агентства безопасности транспорта конфисковали мой ланч, банку консервированных спагетти с фрикадельками, посчитав, что в ней содержалась жидкость. Страшные грозовые тучи задержали взлет на 100 минут, что стало причиной утери моего багажа в Лондоне. А приехав в Йоханнесбург, я узнал, что во всех девяти провинциях Южной Африки началась эпидемия свиного гриппа.

Но что было хуже всего, мой счастливый четырехлистный клевер начал иссыхать. Я хранил его в пластиковой обложке паспорта, возил с собой на удачу и в качестве защиты от террористов, ненавидевших американцев, ведь благодаря ему они могли принять меня за ирландца. Во время моего пребывания в Южной Африке два листика оторвались от стебля. Какой удачи мог я ждать от клевера с двумя листами?

В общем, не самое успешное начало самой простой части моей поездки.

Перед тем как покинуть аэропорт Табо, я купил несколько газет с последними новостями из Африки:

Нигерия – четверо охранников сожжены повстанцами, атаковавшими нефтепровод.

Мозамбик – десять туристов погибли в ДТП, произошедшем по причине сумасшедшего водителя автобуса.

Кения – начало расследования массовых убийств после выборов вновь откладывается.

Малави – за границей поднялся спрос на сирот, больных СПИДом.

Судан – продолжаются обстрелы в регионе Дафур.

Мавритания – мусульманские духовные лица осуждают участие в конкурсе «Мисс Вселенная».

Зимбабве – из-за ожесточенных демонстраций прервана разработка конституции с разделением властей.

Уганда – случаи заболевания ВИЧ достигли новой отметки по вине дальнобойщиков.

Ах, дорогая Африка!

Броский подзаголовок йоханнесбургской газеты приковал мое внимание. Местные проститутки развернули демонстрацию в поддержку увеличения платы за их услуги, так как в следующем году ожидался наплыв туристов, связанный с Кубком мира в Южной Африке, самым главным спортивным событием на планете:

РАБОТНИКИ СЕКС-УСЛУГ ХОТЯТ ПОЛУЧАТЬ БОЛЬШЕ БАКСОВ ЗА ТРАХ!

Следом шла история о епископе Туту. Этот красноречивый и часто цитируемый клирик так завершил свое обращение к группе путешествующих миссионеров: «Вначале у нас была земля, а у вас была Библия. И вы сказали нам: братья, дайте нам проповедовать. И мы опустили наши головы и закрыли наши глаза, и когда вновь открыли их, у нас была Библия, а у вас – земля».

Огромный рекламный щит, приветствовавший туристов в аэропорту, тоже заставил меня улыбнуться:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ЮЖНУЮ АФРИКУ, РОДИНУ БОЛЬШОЙ ПЯТЕРКИ И ДРУГИХ БОЛЬШИХ ВИДОВ.

Так как мне уже довелось повидать Большую пятерку, в эту поездку я хотел увидеть маленькую: слонового прыгунчика, жука-носорога, буйволового ткача, леопардовую черепаху и муравьиного льва.

Два дня спустя я приехал в Масеру на автобусе как раз к празднованию дня рождения Его королевского Величества горного Королевства Лесото, милой, маленькой, почти неизвестной страны без выхода к морю в юго-западной части Африки. Это единственная страна, где каждый участок земли возвышается на 1300 метров над уровнем моря, а 80 % территории находится на высоте 1800 метров.

Я специально решил вернуться в Южную Африку зимой, так как мне легче путешествовать при небольших похолоданиях, чем во время дикой жары, дождей и высокой влажности африканского лета. Я предположил, что в Лесото будет немного прохладнее из-за его горного расположения и удаленности от экватора, и так оно и было – здесь лед сковывал придорожные канавы Масеру, где в шесть вечера температура падала ниже нуля и не поднималась вплоть до девяти утра.

У меня не было ни места для тяжелых зимних вещей, ни нужды в них в первые пять дней, так что для сохранения тепла я выбрал тактику «многослойности». Я надел на себя несколько слоев одежды – два набора термобелья, две футболки и два свитера. Своим нелепым видом я рассмешил прелестную девушку, которая встретила меня в супермаркете и сопроводила в отельный номер, где помогла избавиться от избытка моей одежды.

Я скоро понял, почему традиционным нарядом Лесото является гигантское, плотное, тяжелое покрывало, сделанное из особо теплой шерсти местных овец и коз. Мужчины носили его, обернув вокруг тела, женщины часто накидывали сразу два покрывала: одно в качестве юбки, а второе на плечи, не забывая при этом о теплой одежде под ними. А также о шерстяных лыжных шапочках.

В мой первый день в Масеру я чудом умудрился удержаться на лошади, везшей меня по горному серпантину, смог пережить поездку и счастливо отметить долгое здоровье Его Величества. Хозяева лошадей уверяли меня, что дали в мое распоряжение «спокойного маленького пони», но выданное мне чудовище было высотой в 14 локтей и, кажется, имело проблемы со зрением и характером, а также не понимало английского или притворялось, что не понимает.

А спасла мою задницу лука, металлическая ручка на передней части седла, за которую всадник при необходимости – а таковая необходимость существовала – мог держаться двумя руками. Дополнительным плюсом был тот факт, что, в отличие от луки с западного седла, эта ручка не била мне по яйцам, когда я подавался вперед при спуске с холма, – они просто заезжали под нее.

Лесото совсем не похоже на остальную Африку. Его отнюдь не низкие низины напоминают пейзажи Монтаны, где широкие равнины и долины окружены горами. Средние возвышения с разноцветными щербатыми выступами и кривыми откосами походят на Аризону. А самые высокие точки напоминают Тибет – холодная, серая, лишенная деревьев местность, окруженная снежными пиками. Здесь находится самая высокая гора к югу от Килиманджаро.

В эти свежие безоблачные ночи в сельской местности, окруженной покрытыми снегом горами, чьи белесые уступы и ледяные вершины мерцали в лунном свете, я почти не мог поверить, что находился в Африке, прекрасной Африке, которую видят лишь немногие путешественники. Я лег на спину на прохладную землю у тента и смотрел на сияющих Вегу и Антареса и новые созвездия, которые попадались мне только в астрономических книгах: Геркулес и Лира, Стрелец и Скорпион, Лебедь и Лисичка, а чуть в стороне – альфа Центавра и бета Центавра, указывавшие путь к Южному Кресту через световые года черного неба. Я находился в согласии со Вселенной и, заползая в уютный спальник, чувствовал себя самым счастливым человеком на Земле.

Несмотря на чарующие виды, Лесото – до жалкого бедная страна с населением в 2 миллиона жителей, 40 % которых зарабатывают менее 1,25 доллара в день. Более половины населения занимается сельским хозяйством, хотя в их стране очень мало плоской и плодородной земли, подходящей для выращивания культур. Здесь нет полезных минералов, за исключением алмазов (попадаются действительно большие экземпляры, например, 601-каратный «Коричневый Лесото» и 603-каратный белый алмаз «Клятва Лесото»), нет живности, привлекательной для богатых охотников, нет лесов, портов, тяжелой промышленности, хотя здесь есть большая фабрика по производству джинсов марки Levi’s, и страна экспортирует в США больше штанов, чем любое другое государство в Африке к югу от Сахары.

Долгие годы приток валюты в Лесото обеспечивали политически корректные, социально ответственные туристы, которые отказывались ехать в Южную Африку во время апартеида и вместо этого толпились в карточных казино Лесото. Но когда расовые законы в Южной Африке были отменены в 1991 году и чернокожие граждане были допущены к управлению собственными странами и избрали Нельсона Манделу президентом в 1994-м, большинство путешественников потянулось к более жаркому климату, благам западной цивилизации и множеству развлечений.

В Лесото осталось очень мало туристов и только два по большей части пустующих казино. Королевство выжило с международной поддержкой, благодаря денежным переводам эмигрантов, пошиву одежды, китайским проектам (за которыми пристально следят в самом Китае) и совсем недавно проекту высокогорных вод, мультимиллиардному чуду инженерии, финансируемому Южной Африкой, созданному для сохранения и перевоза воды в те части Южной Африки, где сосредоточены разработки и заводы. После завершения строительства пять огромных дамб будут сохранять питьевую воду и для жаждущих жителей Йоханнесбурга, который находится в 200 милях от Лесото. Само королевство в результате будет обеспечено электричеством.

Лесото стало идеальным местом для путешествий, с великолепными пейзажами, хорошими дорогами, низким уровнем преступности, дружелюбными жителями, большинство из которых понимают английский, благоприятным климатом, ясными и безоблачными зимними днями и отсутствием малярии и других болезней, переносимых насекомыми. Я не хотел уезжать.

* * *

Я вернулся в Йоханнесбург, чтобы пополнить свои запасы и постирать одежду, отпраздновать день Нельсона Манделы и подготовиться к встрече с Анной, которая летела в Намибию и Ботсвану, чтобы повидаться со мной.

У меня оставался лишний день, и я не хотел проводить его в криминальном Йоханнесбурге, в котором число безработных достигло 40 %, поэтому я решил ненадолго слетать в Дурбан, один из моих любимых городов, на самолете нового южноафриканского лоукостера «Кулула», который уже успел заработать репутацию неординарной фирмы с особым южноафриканским чувством юмора, призванным избавить пассажиров от страха перелетов. Я почувствовал это, как только вышел на взлетную полосу и увидел самолет, выкрашенный в ярко-салатовый цвет с вертикальной стрелкой посередине рядом со словами: «Этой стороной наверх». На самолете, стоявшем поблизости, было написано «Летаю по 101» и расклеены знаки, на которых были подписаны все его части.

Чтобы снизить затраты времени и денег, «Кулула» не позволяет зарезервировать места. Вы просто садитесь на самолет и выбираете место по душе. Когда несколько пассажиров на моем рейсе замешкались, стюардесса взялась за микрофон: «Ну же, люди, мы не мебель тут выбираем. Просто найдите себе место и сядьте!»

Затем поступило объявление о ремнях безопасности: «Чтобы пристегнуть ремни, вставьте металлический конец в пряжку и потяните. Они работают так же, как и любые другие ремни. И если вы не знаете, как это делается, то, скорее всего, вам нельзя выходить на улицу без присмотра взрослого». Затем сразу последовало: «В случае непредвиденной разгерметизации самолета сверху выпадут кислородные маски. Перестаньте орать, хватайте маску и натяните ее на лицо. Если с вами путешествует ребенок, наденьте свою маску, а затем помогите ему. Если вы путешествуете с несколькими детьми, выберите любимчика». Когда смех затих, она добавила: «Если вам захочется покурить, место для курения находится на крыле, вы сможете выкурить все, что вам удастся зажечь».

В этот момент послышался строгий голос второго пилота: «Леди и джентльмены, я прошу прощения за такую грубость. На нашей авиалинии работают лучшие, самые дружелюбные и дипломатичные стюарды в индустрии. К сожалению, сегодня они не летят с нами. Несмотря на это, я хочу проинформировать вас, что наша компания ценит ваши деньги и надеется, что в следующий раз, когда вас настигнет безумное желание залезть в герметичный металлический тубус, рассекающий воздух, вы вспомните об авиалинии «Кулула».

А затем добавил: «Температура в Дурбане – 20 °C, облачно. Но не волнуйтесь, мы разгоним тучи по прилете. Теперь я потушу свет в кабине, чтобы вам было комфортнее, а наши стюардессы выглядели более привлекательно».

Когда мы выходили из самолета, я спросил главного стюарда, всегда ли они ведут себя так. «О да, мы считаем, что полеты должны проходить в атмосфере веселья, наши постоянные клиенты согласны с нами. Некоторые из них даже включаются в игру. У нас была одна старушка, которая на выходе из самолета после жесткого приземления спросила капитана: «Это мы так приземлились или нас подбил истребитель?»

Глава XVII. Кот в мешке

На этом этапе моих приключений я сделал то, чего никогда не делал в Южной Африке: я пригласил в поездку американскую женщину. Я посчитал, что Анна не будет подвергнута опасности, так как мы направлялись в Намибию и Ботсвану, самые безопасные страны в Центральной Африке, где не было войн и социальных волнений, высокого уровня преступности и вирусных заболеваний.

Жители Намибии были так счастливы нашему приезду, что вручили нам подарки, когда мы вошли в аэропорт Виндхука, – совсем новенькие антиинфекционные маски против быстро распространяющегося свиного гриппа. Они нам очень пригодились на пыльных дорогах Намибии.

Анна обожает приключения, так что после пятичасового пути от Виндхука по шоссе через Калахари мы сделали первую остановку в Свакопмунде, самопровозглашенной «столице экстремального спорта Африки» – пустынном месте паломничества для сотен любителей адреналина, живущих скайдайвингом, парапланеризмом и парасейлингом на дюнах, катанием на квадроциклах, сэндбордингом и плаванием с акулами и еще кое-какими действительно опасными занятиями. Мы хотели попробовать все, начиная с вечерней поездки на квадроциклах по дюнам.

После нескольких часов экспериментальных заездов я достиг какого-то уровня и наивно поверил, что смогу совершить опасный трюк и сделать круг по склону дюны. Его нужно осуществлять на большой скорости, от которой зависит центростремительная сила, удерживающая квадроцикл на поверхности. Я потерял самообладание на одной из крутых дюн и сбросил скорость, а этого ни в коем случае нельзя было делать, потому что это позволяло центробежной силе и силе гравитации взять верх. Меня сбросило с квадроцикла, и я приземлился прямо на свой шлем. К счастью, полутонная машина не скатилась на меня. Анна только ухмыльнулась и сделала пару идеальных маленьких кругов около меня.

На следующий день мы занялись сэндбордингом. Мы приехали к нужной точке в пустыне, где несколько мальчиков выдали нам по шлему, паре перчаток, налокотников и выскобленные гибкие куски плотного картона толщиной в пару миллиметров и длиной, сравнимой с расстоянием от моих плеч до колен.

Мы начали карабкаться на вершину 120-метровой дюны по сыпучим пескам, и нам становилось все тяжелее, так как жар от палящего солнца расширял воздух между песчинками, отчего поверхность становилась все менее устойчивой. Из-за этого сэндбординг стал для меня одним из самых физически утомительных (но совсем не скучных) видов спорта, которыми я когда-либо занимался. На гребне дюны вам нужно лечь на доску, направить ее вниз по дюне, приподнять передний край, высоко задрать локти, попросить кого-нибудь подтолкнуть, и вот вы уже мчитесь вниз со скоростью 50 километров в час, пока не ударитесь животом о твердый грунт. Все нужно сделать точно. Если вы забудете приподнять перед доски, то он упрется в песок, а вы полетите вниз кубарем.

В последний раз мы засекали время на страшноватой крутой дюне. Я постарался изо всех (ну почти) сил и был очень рад своему результату – 70 километров в час, пока Анна не просвистела рядом на скорости в 90 километров в час! У некоторых людей начисто отсутствует чувство умеренности.

Когда мы вновь отправились в путь, Анна, замечательный, хотя и немного нерасторопный водитель, не была готова к условиям Африки и в первый день, несмотря на мои постоянные просьбы сбросить скорость, неоднократно задела дорогу днищем «Фольксвагена», на следующий – угодила в глубокую яму, а в третий нашу машину занесло на мягком песке, заполнившем углубление на дороге. Но ничего серьезного не стряслось. Настоящая катастрофа ждала своего часа.

Мы разбили лагерь в природном заповеднике Этоша на северо-западе Намибии, открытом в 1907 году. На протяжении многих десятилетий это место было самым большим заповедником дикой природы в мире. В основном это гигантское соляное озеро, которое местные называют «Великое Белое Место Сухой Воды», окруженное лесами и растениями саванны, с несколькими источниками, где многочисленная живность, от жирафа до лани (а также хищников), наслаждалась вечерней порцией воды.

Так как парк является домом четырех видов из Большой пятерки – слонов, львов, леопардов и носорогов, то по правилам посетителям следует оставаться в машине. Но соблюдать его невозможно, когда чувствуешь зов природы, а все удобства цивилизации находятся в часах езды от тебя. Приходится делать дело прямо на месте, быстро и осторожно, принося в жертву какой-нибудь нетронутый кустик, чтобы прикрыть срам от проезжающих мимо машин.

Здесь так много животных, а пыльные гравиевые дороги столь плохие, что за два дня наша скорость не поднималась выше разрешенных 40 километров в час. Когда мы выехали из парка Этоша и добрались до асфальтированной дороги, Анна в раздражении от бесконечно тянувшихся медленных дней нажала на газ и помчалась вперед на скорости 120 километров в час. Мы направлялись к юго-западу, к богатому минералами региону Цумеб, пока тусклое зимнее солнце заходило за горизонт за нами, уменьшая видимость на дороге.

Внезапно и в один миг огромная дикая свинья выпрыгнула из кустарников, обрамлявших дорогу, и побежала прямо в 15 метрах перед нами в сопровождении пяти крупных поросят, процессию замыкал клыкастый боров. На нашей скорости нам потребовалась бы по крайней мере сотня метров, чтобы затормозить, но за полсекунды до столкновения нам не оставалось ничего лучше, как закричать.

Свинья заверещала, но успела проскочить в миллиметрах от правой шины. Левой половиной с отвратительным звуком мы врезались в первого из пяти поросят килограммов 50 весом. Удар сломал фару, вдавил внутрь поворотную лампу, оторвал кусок переднего бампера, покорежил решетку радиатора и даже, на что скептически указал Эвис, когда я вернул машину несколькими днями спустя и сказал, что, должно быть, кто-то въехал в меня на стоянке, проделал большую дыру в стальной раме. Если бы мы врезались в свиноматку или борова, то я писал бы эти строки в госпитале или мой дух записывал бы все в морге. Всего полсекунды изменили всё.

Мы нанесли смертельные увечья поросенку, который был все еще жив и мучился в агонии. Я не знал, что делать. Или, если быть совсем честным, я знал, что делать, но у меня не хватало для этого смелости.

Я уже был в похожей ситуации несколько десятилетий назад, когда один из моих одноклассников в Корнуолле вез нас по берегу озера Каюга и сбил собаку, выскочившую из-за деревьев. Эта собака, так же как и наш несчастный поросенок, получила смертельный удар, но была все еще жива. У нас не было оружия, с помощью которого мы могли бы закончить ее страдания. Так что мне пришлось взять большой гладкий камень, прикрыть глаза бедного животного рукой и вырубить его. Затем я нашел острый камень и нанес смертельный удар в череп, завершив тем самым агонию.

Я подумал о том, чтобы выйти из машины и повторить свой печальный опыт, но вспомнил, что напуганные и опасные родители поросенка, стоявшие рядом с его корчащимся телом, вряд ли увидят во мне ангела милосердия, пытающегося провести эвтаназию их чаду. Так что мы оставили бедняжку погибать медленной и болезненной смертью и поехали в Цумеб в мрачном настроении. Анна тихо всхлипывала, а я ехал намного медленнее 120 километров в час.

Спустя неделю после того, как мы покинули парк Этоша, и через два дня после скачек на буйволах в Кейптауне, описанных в первой главе, мы приехали в Ливингстон в Замбии, где нас отделяла лишь река от города Виктория-Фолс в Зимбабве. Я не хотел снова видеться с Зимом и помогать деньгами суровому мугабскому режиму, так что выбрал демократическую, мирную, многонациональную и гостеприимную Замбию.

На следующее утро, когда у наших ног в расщелине ревела река Замбези, Анна, все еще страдавшая из-за убитого поросенка, прыгнула с моста над водопадом Виктория.

Это был прыжок с тарзанкой с точки, третьей по высоте во всем мире. Мне хватило одного взгляда вниз, чтобы почти распрощаться со своим завтраком и понять, что не смогу последовать за Анной. Меня разубедила и жутковатая практика местного работника писать несмывающимся маркером на предплечье прыгающего его (или ее) имя и вес. Это делалось для того, чтобы каждый человек был закреплен на резинке нужной длины и прочности, но, на мой малодушный взгляд, это было слишком похоже на татуировки жертв холокоста в нацистских концентрационных лагерях.

Заметив мой страх перед прыжком, продавец билетов предложил мне другой, новый и набирающий популярность, аттракцион – гигантские качели. Вместо того чтобы бросаться головой вниз и отдавать себя на милость силы притяжения, настолько резкой, что под ее воздействием может повредиться сетчатка, здесь вы прыгали в расщелину с центра моста и в то же время начинали ужасающе быстро раскачиваться над рекой, чуть-чуть не врезаясь в скалы (конечно, если вы не соврали о своем весе).

Я сказал ему, что предложение выглядит заманчиво, но очередь желающих покататься на «качелях» кажется слишком длинной.

На следующий день Анна пошла сплавляться по бурным водам в расщелине Замбези. Первые шесть стремительных спусков от моста были все еще закрыты для рафтеров, так как поток был слишком сильным. В их число входили «Унитаз дьявола» и мой старый враг «Лестница в рай» – крутой спуск длиной в шесть метров с глубокой дырой под водой, где десять лет назад я провел чудовищную вечность, перевернувшись на лодке и попав в подводный водоворот. Несмотря на это, бесстрашная Анна поймала волну на «Пожирателе», «Скрежещущих челюстях», «Платном самоубийстве», «Стиральной машине» и «Пожирателе грузовиков», который ей особенно понравился.

Анна покинула Ливингстон на следующий день, чтобы через несколько долгих перелетов вернуться домой, а я отправился дальше на восток, в Замбию, Малави и Мозамбик.

Глава XVIII. Старикам здесь не место

После отъезда из Ливингстона я должен был преодолеть еще много километров и границ, так что мое расписание теперь выглядело так: подъем в 5:30, чтобы успеть на автобус, отправлявшийся в 6:30 до следующей большой остановки (ни один из автобусов не отправлялся, пока оставались места, так что выезжали мы только в 9:30), затем от 8 до 12 часов на стареньком разваливающемся драндулете, рассчитанном на 50 пассажиров, реально вмещающем 65 и везущим примерно 100. Я добирался до пункта назначения примерно в 20:00, расставлял палатку в темноте, просыпался на следующее утро, чтобы увидеть все, что хотел, и вновь паковался на рассвете перед отправлением в путь. И так день за днем.

В одну из таких поездок я прослышал, что неделю назад водитель автобуса остановился, чтобы пропустить стаканчик-другой, пока его остались дожидаться 15 пациентов с расстройством психики, которых он вез в лечебницу рядом с Лилонгве. Когда он вернулся в автобус, то увидел, что все пациенты успели сбежать. В страхе увольнения за ужасную халатность он подъехал к ближайшей автобусной остановке и предложил бесплатный проезд первым пятнадцати пассажирам, взошедшим на борт. Их-то он и отвез в психиатрическую лечебницу, предупредив персонал, что эти пациенты страдали буйной фантазией и высокой возбудимостью. О его проделке узнали лишь три дня спустя. (Мне до сих пор не известно, была ли эта история лишь слухом или просто еще одним эпизодом в стиле «Т.А.».)

Пока я продвигался к востоку на автобусах, окружающая картина заметно менялась. Восточная часть Южной Африки отличалась от западной и была намного более жесткой. К примеру:

1. ВВП на душу населения в Ботсване составлял $13 000, в Замбии – $1400.

2. В Намибии и Ботсване не было попрошаек, но они появлялись ближе к востоку.

3. В Намибии не ездили на велосипедах, в отличие от более бедных Замбии и Малави.

4. Намибия и Ботсвана были по-немецки чистыми, на востоке царили пыль и грязь.

5. В Намибии и Ботсване палатку можно было поставить на общей с другими туристами территории на зеленеющей, окруженной забором лужайке позади дома трудолюбивой вдовы, где были горячий душ, кухня, посуда для готовки и встроенные унитазы со смывом. К востоку от Ливингстона приходилось довольствоваться тесными и людными местами для стоянок с общим костром и примитивными удобствами.

6. Хотя все эти страны переживали четырехлетнюю засуху, нанесшую ущерб сельскому хозяйству и животноводству, на восток пришелся более сильный удар. Намибия и Ботсвана, обладающие большими запасами полезных минералов и процветающей туриндустрией, могли закупать недостающие продукты, но восточные государства были на волоске от страшного голода, от которого спасала только иностранная инвестиционная помощь.

7. В ресторанах Намибии и Ботсваны подавали немецкие блюда, можно было заказать дичь. К востоку еда в придорожных забегаловках становилась сухой, пережаренной и лишенной витаминов: жареная маниока и хлебные шарики, рис, хилые блинчики, безвкусная каша и другие блюда, в основе которых была кукурузная мука.

8. Температура в Намибии и Ботсване была примерно 20 °C. Она взлетела до 33 °C, после того как я пересек тропик Козерога.

9. Уровень заражения ВИЧ инфекцией возрастал от 20 % в Намибии до 30 % на востоке. Продолжительность жизни снижалась с 52 лет в Намибии до 34–39 на востоке.

На востоке старикам не было места. Их вообще здесь не было.

Уже второй раз за три последние поездки я был застигнут врасплох карманниками. В неразвитых странах я носил штаны и шорты по крайней мере с шестью карманами и старался распределить все ценные вещи по каждому из них, чтобы ни один из обчищенных карманов не стал катастрофой. Я знал, что задние карманы были самым лакомым кусочком, как и то, что попал в рай карманников, придя на ярмарку в Лусаке, где проходила 89-я выставка сельского хозяйства и торговли Замбии, так что я сразу отправился в уборную, где намеревался переложить вещи из задних карманов в более безопасные места. Но плохие парни подоспели раньше.

Двое из них схватили большую коробку, которую я нес (наполненную поделками, которые я купил на воскресном рынке по дороге), притворяясь, что помогают мне нести ее. Пока я пытался отказаться и отвязаться от них, третий коллега запустил руку в мой задний карман и бросился наутек с его содержимым: пластиковым пакетом с мелкими деньгами ($20), копией моего паспорта (30 центов), билетом на завтрашний утренний автобус до Чипаты ($6) и последним рулоном мягкой, белой, самой настоящей американской туалетной бумаги (бесценно!).

Туалетная бумага является ключевым пунктом, по которому я оцениваю уровень комфорта жизни в каждой стране в мире. В отличие от непонятной эконометрической модели, используемой Всемирным банком, или муторной компьютерной программы, которую предпочитает Международный валютный фонд, моя система «Рейтинг туалетной бумаги Поделла» (РТБП) была простой, надежной и понятной. Она основывалась на качестве туалетной бумаги в общественных туалетах страны и использовала следующую градацию:

УРОВЕНЬ КОМФОРТА ЖИЗНИ СТРАНЫ НА ОСНОВАНИИ КАЧЕСТВА ТУАЛЕТНОЙ БУМАГИ В ОБЩЕСТВЕННЫХ ТУАЛЕТАХ:

1) мягкая белая;

2) жесткая белая;

3) жесткая коричневатая, зеленоватая или сиреневая;

4) куски газет;

5) ведро воды (чаще в Азии);

6) нет бумаги, нет воды. Отсутствует стульчак;

7) вообще нет туалетов.

Систему РТБП можно использовать и для оценки качества отелей: просто забудьте о тех трех или четырех звездах, что владельцы скромно или не очень намалевали на рекламных щитах, и сами проверьте предоставленные удобства.

По дороге на восток я остановился у потрепанной лагерной стоянки (РТБП = 4), где встретил группу шестнадцатилетних подростков из Англии, которые только что завершили десятидневный палаточный тур и тащили на себе всю еду, воду, различные принадлежности и тенты по сухой, безлюдной, гористой местности в южной части Малави. (А я-то думал, что удачно сходил с палаткой на три дня по откосой тропе от водопада Каатерскил до Виндхема.)

В лагере в Лилонгве (РТБП = 2) я встретил четырех крепких ирландских девушек, которые ехали на велосипедах из Каира в Кейптаун, частенько наматывая до 150 километров в день, даже в холмистых местностях. (А я-то думал, что на славу потрудился, если смог проехать 40 километров от пляжа в Вестхэмптоне до залива Шиннекок и обратно до заката.)

В лагере «Биг Блю» на берегу озера Малави (РТБП = 3) я познакомился с тремя мускулистыми южноафриканцами, находившимися в середине годового путешествия на каяках, во время которого они должны были пересечь четыре самых больших африканских озера и их речные сообщения. (А я-то гордился собой, когда успевал проплыть на каяке от Риверхед до моста Пеконик-Бэй и обратно до того, как поменяется течение.)

Нет, здесь совсем не место старикам.

Я отдыхал в «Биг Блю» четыре долгих дня в палатке около расслабленного, будто карибского города путешественников Нхата-Бэй на западном побережье озера Малави, третьего по величине на континенте, которое путешественник XIX столетия Дэвид Ливингстон назвал «озером звезд». В отличие от Великих озер, или вытянутых озер штата Нью-Йорк, или большинства американских озер, сформированных движением ледников в ледниковый период 20 000 лет назад, три самых больших озера Африки были сформированы более миллиона лет назад, когда тектонические плиты разорвали сушу континента, создав гигантское углубление длиной в три с лишним тысячи километров. В этом углублении находятся великолепная долина ущелья в Кении и теснина в 900 метров глубиной в Эфиопии, которая является началом Голубого Нила и озер Виктория, Танганьика и Малави.

Озеро Малави содержит самое большое число видов пресноводных рыб на всей планете, включая более тысячи видов цихлид, которых исследователи эволюционного процесса считают столь же значимыми, как и Дарвиновых вьюнков на Галапагосах.

В «Биг Блю» я торговался за резные изделия со знаменитыми мастерами Малави, ел вкуснейшего местного маслюка, прогулялся по одному из немногих тропических лесов, оставшихся в стране, где мне посчастливилось увидеть (с помощью опытного гида) неуловимого африканского ширококлюва, которого, несмотря на его простенькое имя, днем с огнем не могут сыскать орнитологи. Я сплавился по прибрежным водам озера, несколько раз безуспешно попытался проплыть на тонких, неустойчивых каноэ местных жителей, погружался с аквалангом в африканских водах и увидел невероятное разнообразие ярких пресноводных рыбок, по большей части цихлид, 95 % которых обитают исключительно в этих местах, а также спал десять часов каждую ночь под звуки волн, набегающих на берег в пяти метрах от моей палатки.

Я провел день, фотографируя и общаясь с приветливой британской студенткой и чувствуя, что добиваюсь у нее успеха. Когда она попросила прислать ей несколько симпатичных фото по электронной почте, я почуял удачу. Я признался, что не слишком разбираюсь в компьютерах, и сказал, что смогу завезти фотографии ей лично в Лондоне через шесть недель по дороге домой. И, возможно, я мог бы пригласить ее на ужин после доставки?

– О нет, не беспокойтесь, – ответила она с милой улыбкой. – Просто пришлите их мне по электронной почте. Возможно, ваши внуки смогут вам помочь.

Я, кажется, уже упомянул, что это место совсем не подходило для мужчин пенсионного возраста.

Рядом с «Биг Блю» находилось покосившееся интернет-кафе с шестью компьютерами с медленным трафиком. Здесь я случайно услышал, как молодой человек в соседнем помещении разговаривал по скайпу со своей мамой из Англии. Это был, кажется, его первый звонок ей за три месяца и лишь третий с тех пор, как он покинул просторы Англии семью месяцами ранее. За десять минут он рассказал ей следующее: он понял свое призвание – стать художником-пейзажистом и запечатлевать дикую природу Африки, так что он отказывался от своих прошлых планов стать фотографом. Он продал все свое оборудование для фотографии, чтобы купить дорогие африканские рамы из твердого дерева для картин, которые он намеревался выставить в Берлине в недалеком будущем (хотя он еще и не нашел подходящую галерею). Он прикинул, что примерно через три года сможет навестить родину. У него завязались отношения с девушкой из Мозамбика, но, чтобы мама не волновалась, он уточнил, что не собирается жениться на ней, хотя она, кажется, беременна, но, еще раз, мам, только не волнуйся, она готова оставить заботы о ребенке на себе, потому что «так принято в Африке», и это вообще не проблема. О, и кстати, возможно, он подцепил ВИЧ, но шансы были невелики, и нет, у него пока не нашлось времени провериться, но в течение трех месяцев он пройдет анализы и позвонит маме, чтобы сообщить о результатах. И передай папе привет! Чао!

* * *

Меня преследовали две проблемы на пути к востоку – отсутствие визы в Анголу и ноющая боль в моем нижнем левом коренном зубе.

Я поговорил с группой туристов и не нашел ни одного человека, которому удалось получить ангольскую визу, хотя ирландские велосипедистки надеялись на удачу, ведь «все любят Ирландию». Еще более удручающим стал разговор с женщиной, заведовавшей лагерем в Лилонгве, так как на протяжении всех лет, проведенных здесь, она встретила только двух путешественников, которым удалось получить визу в Анголу. Она пообещала пригласить меня на ужин, если мне удастся достать чертов штамп. К сожалению, эта женщина была абсолютно уверена, что ей не придется выполнить свое обещание.

Мой стоматолог сделал полный осмотр моих зубов за месяц до того, как я покинул Нью-Йорк, и посоветовал мне сделать профилактику корневого канала, но когда я попросил разъяснений, уточнил, что весь осмотр и рентгеновские снимки не позволяли поставить точный диагноз. У меня не было настроения, чтобы проходить, возможно, ненужную операцию по удалению корневого канала, и потому я решил ограничиться спокойным наблюдением.

Конечно, маленькая зараза начала ныть и стрелять через две недели после начала поездки, а затем превратилась в нарыв. Так как и речи не могло идти о том, что я смогу записаться к дантисту в Малави, я закидывался припасенными таблетками амоксициллина три раза в день в течение недели, что помогло заглушить боль, и несколько раз протыкал нарыв стерильной иглой, чтобы уменьшить опухоль. Все это давало мне надежду, что я смогу продержаться еще шесть недель до возвращения домой.

Один раз в неделю я уезжал из Нхата-Бэй на 25-часовой тур по озеру Малави на «Илала» – дряхлом кораблике, похожем на тот, что описывается в «Лорде Джиме». «Илала» просто ждала момента, когда произойдет катастрофа, ведь на ее борту было всего две спасательные лодки, рассчитанные на 22 человека, один спасательный плот и четыре спасательных жилета, в то время как пассажиров было в десять раз больше. Это была одна из тех ржавых посудин, которая могла на несколько часов привлечь внимание таблоидов, утянув на дно всех своих пассажиров. Но если вам нужно пересечь озеро, другого выбора нет. А мне нужно было пересечь озеро.

Хотя я обычно ездил вторым классом на поездах и кораблях в странах третьего мира, чтобы быть окруженным местными, а не богатыми туристами, шестое чувство подсказало мне в этот раз не стараться унять свое колониальное чувство вины и заказать каюту в первом классе.

Второй класс был не отсеком, а ужасно влажным, зловонным и невыносимо жарким коридором, битком набитым мешками, сумками, орущими младенцами и примерно четырьмя сотнями потных, полураздетых людей с острыми локтями, уместившихся в пространстве, рассчитанном на 40 человек, – без сидений, света, туалета, воды, кондиционера и даже подобия ветерка. И так 24 часа. (Третий класс просто выходил за рамки моего воображения, это было больше похоже на жестокую пытку, чем поездку по озеру.)

На этом судне не было места сухопутным старикам.

Когда наше плавание подходило к концу, я с нетерпением ждал схода на землю. Но это было невозможно. Большинство деревень около места, где «Илала» ссаживала своих пассажиров, были слишком бедными, чтобы выстроить приличный причал или пристань. Приходилось передавать свой багаж из нижних кают на палубу, с которой его скидывали в опасно раскачивающуюся спасательную лодку, затем следом за багажом самому спуститься по хлипкой подвесной лестнице в уже до предела нагруженную лодку, пережить тошнотворную пятнадцатиминутную поездку до берега и в конце концов пройтись по колено в воде со всеми своими пожитками.

За одну остановку до моей деревни мы простояли шесть с половиной часов, пока с борта сходили пассажиры и работники, несшие высушенную рыбу, бананы, цинковый кровельный материал, моторное масло и огромное количество мебели. Поэтому мы достигли моей остановки глубокой ночью и на семь часов позже запланированного.

После того как я спустился на сушу, я не увидел ни одного автобуса, маршрутки или другого средства передвижения в крошечном пограничном городке Метангула и был уверен, что не найду ничего до самого рассвета. После нескольких часов торговли я смог убедить сотрудника иммиграционной службы, который только закончил свою смену, довезти меня и одну пару из Швейцарии через леса до Личинги – сонной столицы провинции Ньяса в северной части Мозамбика, которую местные остроумно назвали «o fim do mundo» – край света. Это самая малозаселенная провинция в Мозамбике, да и во всей Африке, где царят голые скалы, каменистые уступы, негостеприимная земля и большое озеро. За последние пять часов нашего плавания я увидел с корабля лишь четыре домика. Сидя в автомобиле, мы смогли разглядеть шесть лачуг и две машины, которые ехали со скоростью 90 километров в час.

Здесь не было места никому.

Спустя еще неделю, выбиваясь из графика на два дня, я наконец добрался до Мапуту, столицы Мозамбика, настолько большого города, что передвижение на своих двоих стало невозможным. Я ездил по городу на стареньких машинах и маршрутках, их водили дети, которым в Нью-Джерси не разрешили бы даже сдать на права. Этим автомобилям часто недоставало бамперов, их решетки были покорежены, шины пробиты, а разбитые стекла зачастую были украшены переводными картинками, возвещавшими пассажирам, что «ЭТУ МАШИНУ ОХРАНЯЕТ КРОВЬ ХРИСТА». Меня это мало убедило, я бы с большей радостью отдался на попечение какой-нибудь страховой компании.

После двух веков рабства, за которыми последовали два века жестокой эксплуатации под игом Португалии, за которыми последовала революция 1974 года, принесшая государству независимость, за которой последовали 15 лет гражданской войны между социалистическим правительством и правыми партизанами, в 1992 году народ Мозамбика наконец пришел к миру и отказался от Союза африканского народа Зимбабве, Фронта освобождения Мозамбика и Мозамбикского национального сопротивления, своих радикальных взглядов и стал спокойным и дружелюбным в афро-иберийско-бразильском стиле, что привлекло сюда туристов в 60-е и 70-е. Единственным сохранившимся свидетельством торжествовавшего в Мозамбике революционного подъема был национальный флаг – скрещенные лопата и винтовка, а также названия главных улиц Мапуту, посвященные международным героям социализма и философам, например Хо Ши Мину, Мао Цзэдуну, Карлу Марксу и Фридриху Энгельсу, и героям африканских сражений за независимость – Кваме Нкрума, Ахмеду Секу Туре, Роберту Мугабе и Джулиусу Ньерере.

Улица, посвященная Ньерере, была главной в городе – широкий бульвар, по сторонам которого располагались просторные отремонтированные дома в иберийском стиле, покрашенные в пастельные желтый и розовый цвета, над бетонными стенами я мог разглядеть широкие кованые балконы, огибающие все здание, и коричневые крыши из южно-африканской черепицы, а внизу находились сотни небольших магазинчиков, скрывавшихся за садами огненных деревьев и пальм.

Мне не удалось найти никого, кто говорил на английском или мог сказать хоть что-нибудь вразумительное. В пример могу привести дословное предупреждение с обратной стороны моего билета мозамбикских авиалиний: «ОНО КАСТРИРУЕТ ДЛЯ ЭМИССИИ ЭЛЕКТРОННОГО БИЛЕТА. Я ИНФОРМИРУЮ: Если поездка пассажира понимает место последней судьбы или величины государства, которая не та отправки, Варшавская конвенция может быть применена». (Что ж, теперь вы хотя бы знаете, услугами какой фирмы воспользоваться, чтобы достичь места последней судьбы.)

Моей основной целью в Мапуту стала виза в Анголу. Так как Мозамбик и Ангола обе пострадали от португальских колонизаторов, говорили на одном языке и были самыми радикальными левыми странами Африки, между ними установились дружественные отношения, поэтому Мозамбик был одной из немногих африканских стран, где Ангола разместила свое посольство. Это посольство давало возможность получить визу, но была уже пятница, на следующий день я отправлялся в Йоханнесбург – мой пункт последней судьбы, так что у меня был всего один шанс.

Как только я вошел в посольство Анголы и сказал «виза», служащий попытался избавиться от меня, заявив, что я должен был заранее предоставить заверенное приглашение от гражданина Анголы. Когда я показал ему именно такое письмо от ангольского агента в авиакомпании «Эмирейтс», пригласившего меня в Луанду, чтобы осмотреть удобства аэропорта, служащий опешил, но быстро взял себя в руки и сказал, что его посольство не выдавало визы иностранцам, которые не были гражданами Мозамбика, и что я должен был вернуться в США, чтобы получить визу. Я вежливо ответил, что это было форменной брехней, так как каждое посольство имеет право выдавать визы заявителю, лично явившемуся с паспортом и правильно заполненными документами на визу, независимо от того, гражданином какой страны являлся проситель. Это была не совсем правда, но зато звучало достаточно логично, чтобы служитель покраснел как помидор.

После долгого и изнурительного спора он поднял руки и сказал, что дело могло бы разрешиться, если бы я принес письмо из американского посольства в Мапуту с просьбой выдать мне ангольскую визу. Он ушел от ответа, когда я попытался узнать, гарантирует ли наличие письма получение визы. В конце концов он сказал, что многое зависит от настроения главы посольства, но он был уверен, что мне не светит никакой визы без письма.

Так что мне пришлось добежать до посольства США, где высокомерный молодой заместитель консула принялся тратить мое время расспросами, зачем же мне понадобилось такое письмо. Он был одним из тех льстивых засранцев-карьеристов, которыми были забиты заграничные дипломатические учреждения. Я сказал ему как можно более мягко, что он просто обязан дать мне это письмо, потому что мои чертовы деньги шли на его долбаную зарплату и аренду здания посольства, а выполнить мою просьбу не составляло для него никакого труда.

Он холодно ответил, что его посольство рассматривало лишь дела заграничных заявителей, которым требовалась американская виза, и не помогало американским гражданам разбираться с визой в Анголу. Я сказал ему, чуть менее мягко, что помогать американским гражданам входило в его хреновы обязанности, если их просьбы отвечали норме закона и здравому смыслу, как в моем случае. По всему было видно, что его больше заботила сохранность собственной шкуры, чем попытка помочь с вопросом, немного выходившим за рамки его повседневной работы, и положение другого человека. Тогда я достал свою ручку, попросил его продиктовать свое полное имя и пригрозил, что я напишу на него жалобу своим приятелям в государственном департаменте (которых у меня на самом деле не было), после чего он высокомерно пообещал «посмотреть, что он может сделать», и покинул комнату.

Через целый час ожидания он вернулся, с тем лучшим, что он смог сделать, а именно бесполезным письмом в одно предложение, где значилось, что я был гражданином США, желающим посетить все страны в мире. Он не собирался ничего просить у ангольцев и брать на себя ответственность перед ними.

Мне пришлось взять это жалкое письмецо и галопом нестись обратно в посольство Анголы, где служащие, даже не прочитав содержания, сразу же выразили недовольство тем, что оно было написано на простой бумаге. Я возразил, что на нем была печать заместителя консула, но они настояли на том, чтобы я предъявил письмо с золотой печатью Соединенных Штатов Америки, написанное на официальной бумаге.

Так что я вернулся назад в свое посольство, чтобы получить золотую печать, что было непросто, ведь я должен был снова общаться с неприятным и несговорчивым засранцем.

Получив письмо, я рванул обратно в посольство Анголы, где мне впервые сообщили: «Мы сожалеем, но письмо должно быть написано на португальском, официальном языке Анголы». Я сказал служащим, что письмо написано на английском, официальном языке США, но они только пожали плечами.

Я побежал в посольство Америки. Вся кутерьма началась в 9:30, и уже было 14:20 пятницы, когда наши доблестные трудолюбивые работники завершили работу и закрыли посольство на выходные. У меня не было перевода. И не было визы.

Ангола, таким образом, превратилась в подвисший Чад этой поездки. Я был ужасно изможден.

Я покинул эту часть Африки уверенным, что бедные земли под Южным Крестом наконец получили надежду на лучшее будущее, что местные жители действительно радовались миру и были готовы встать на путь спокойствия и процветания. Конечно, чудовищные воспоминания и ночные кошмары не исчезли, так же как и изуродованные войной тела калек и неразорвавшиеся мины. Светлые дни были все еще в далеком будущем, а перед людьми открывалась жизнь, полная трудностей, но они убедили меня, что смогут выиграть эту борьбу и что эти земли однажды станут гостеприимными даже для стариков.

Глава XIX. В водах Индийского океана

Во время последних шести остановок в Южной Африке на меня успел нагадить большой индри, я увидел одного из 80 оставшихся в дикой природе золотистых лемуров, был арестован в Конго и про себя побеседовал об американской политике с тремя мертвыми малагасийцами.

Коморос, моя первая остановка, состоял из трех «Г» – он был грязный, гадкий и грустный. И занял только четвертую позицию по РТБП. Моя поездка туда закончилась плачевно, но в этом я мог винить лишь себя. Моя футболка гордо возвещала, что я «РОЖДЕН БЫТЬ ДИКИМ» – не самый лучший вид для прохода таможенной проверки в аэропорте Комороса. У меня быстро отобрали крошечные щипчики для ногтей (которые без вопросов пропустили в предыдущих десяти аэропортах), сувенир с корабликом в бутылке, который я купил за день до этого («потенциально опасное оружие»), пристально рассмотрели мою бутылку «Листерина»[13], пытаясь понять, превышала ли она допустимый объем (нет, в ней было всего 5 мл, фух), и начали расспрашивать меня о моей национальной принадлежности, увидев острые палочки для еды в сумке (я брал их, чтобы не пользоваться местными грязными вилками, но решил об этом не распространяться).

В самой обыкновенной манере – такова Африка – самолет отправился из Комороса четыре часа спустя положенного времени, из-за чего я не успел на рейс до Мадагаскара. Медлительная сторона позаботилась о том, чтобы подыскать мне отель и подать ужин. Здесь, впервые за все время, я отдался на попечение трех мусульманских миссионеров, сидевших рядом и точно так же опоздавших на свой рейс. Единственным десертом, который можно было найти в отеле, было вкусное ромовое мороженое с изюмом, которое стало моим первым холодным лакомством за два месяца. Сладость вызвала жаркие споры среди имамов, пришедших к заключению, что, хотя здесь и не содержалось настоящего алкоголя, вкус рома был непозволительным соблазном, «носом верблюда в шатре воздержания». Единственный неверный за столом с радостью принял и проглотил все четыре тарелочки замороженного счастья. Слава Аллаху!

Мне было жаль, что мои верующие знакомые не получили десерта, они очень приглянулись мне, особенно после рассказа о трудностях их миссии. Представьте себе все сложности поездки в бедную, далекую деревню язычников и попыток преподать им законы непонятной религии, будучи чужаком в их странном мире, попыток объяснить жителям, почему необходимо навсегда отказаться от алкоголя, наркотиков, танцев, свинины, секса вне брака, западных шоу, кино, откровенной одежды, вызывающего поведения, датских мультфильмов и похотливых мыслей и действий. И все это ради далекого места в раю.

Перед тем как я добрался до этого места, малагаси, как предпочитали назвать себя жители Мадагаскара, обратились друг против друга, убив больше сотни людей в ходе политических протестов, вспыхнувших весной, включая забастовки социальных работников, баррикады на улицах, мародерство и растущую анархию. В «Нью-Йорк таймс» писали, что из-за жарких споров между двумя людьми, называвшими себя президентами, и противоправных действий их сторонников «Мадагаскар сейчас находится в чреве крокодила».

Это не вызвало у меня такого страха, как возможность оказаться в зубах тигра или пасти шакала, и я только что посетил Сейшелы (РТБП = 2), Маврикий (РТБП = 1) и Коморос и не хотел вновь лететь через весь Индийский океан, чтобы посмотреть лишь одну страну. Поэтому я решил рискнуть и понадеялся, что крокодил уже наелся досыта.

Проблемы страны начались с неурядицы на выборах, связанной с двумя «Большими Людьми» – эгоистами, происходившими из разных племен и мест острова, имевшими разные взгляды на развитие страны, не имевшими друг к другу никакого уважения и следовавшими букве закона и демократическим идеям только на словах. Эти непримиримые африканские соперники часто не чурались применять насилие, каждая из сторон выходила на улицы, чтобы сорвать политические митинги соперников и запугать избирателей, обрекая их на пустые выборы и подделку бюллетеней, что привело к жуткой гражданской войне, уже потрясшей Кению, Уганду, Руанду, Анголу, Либерию, Конго и теперь добравшуюся до Мадагаскара.

Когда я пролетал над четвертым по величине островом на планете, я был разочарован, так как представлял себе сочный изумрудный ковер лесов, покрывавших землю. Вместо этого моему взору предстала бледная, сухая, красноватая глина, на которой раньше существовало 90 % местной экосистемы, так как леса были вырублены для получения древесины, пошедшей на мебель, дрова и уголь, а затем сожжены, чтобы расчистить почву для сельского хозяйства. Это была местность, где сотни видов животных были уничтожены человеком, включая карликового бегемота, эпиорнисовых птиц (весивших по 400 кг и являвшихся самыми крупными птицами на планете) и 19 видов лемуров, среди которых был гигантский лемур, превосходивший размерами гориллу.

После 90 миллионов лет отдельного эволюционного процесса Мадагаскар стал домом самых невероятных и теперь находившихся на грани вымирания видов животных и растений на нашей крошечной голубой планетке. Здесь обитали 70 видов лемуров, самые большие и самые маленькие хамелеоны Земли и 120 видов птиц, которые больше нигде не размножаются, – вместе всего 200 000 видов, 80 % которых нельзя было найти больше нигде в мире. Остров стал важным местом для всех защитников природы, но непоправимый ущерб уже был нанесен, животные смогли выжить только в парках и заповедниках, а местные жители продолжали охоту, вырубку леса, добычу угля. (Но прежде чем возмутиться и воспылать праведным гневом, давайте объективно вспомним о том, что коренные жители Америки истребили шерстистого мамонта и саблезубого тигра, от рук европейских поселенцев погибли странствующие голуби и леса, прерии с высокой травой, ледники, белоклювые дятлы, гризли, бизоны, горные львы и волки.)

После приземления мне удалось поближе рассмотреть остров, и политическая и экологическая ситуации перестали казаться столь безрадостными.

Малагасийцы одумались и осознали, что процветание не могло сосуществовать с анархией и насилием и что туристов совсем не привлекала уличная война. Когда я прилетел, малагасийцы вновь стали спокойными и мирными людьми. А чтобы у приезжих была уверенность в том, что такими они и останутся, к работе вернулись жандармы, следившие за забастовками и вставшие на позиции по всем уголкам острова, теперь невероятно тихого.

Туристы еще не успели вернуться. Туриндустрия была загружена лишь на 10 %. Мне не нужно было заранее заказывать номер в отелях (где я часто становился единственным клиентом), стоять в очередях, пытаться уйти от толпы в национальном парке или от назойливых англоговорящих гидов. Но было ужасно наблюдать, как страдала экономика этого чудесного места.

С земли безлесые территории оказались удивительно симпатичными – здесь было несколько горных цепей и сотни просторных впечатляющих долин, каждый акр которых использовался для того, чтобы прокормить 18-миллионное население. Пейзаж напоминал заполненные водой рисовые прудики Азии, отбрасывавшие яркие зеленовато-голубые блики под лучами весеннего солнца, склоны ее холмов, на которых аккуратно росли грядки моркови, салата и капусты.

Фрукты и овощи, которые я здесь попробовал, были свежими и дешевыми – всего за 25 центов я мог купить восемь бананов, или шесть сочных помидоров, или фунт экзотических фруктов прямо из леса. Я с удовольствием отведал вкуснейшей тилапии, стейк из мяса зебу (которого никогда до этого не ел), пресноводных креветок (о существовании которых не знал) и китайского супа (в котором плавали колено теленка и кусочки внутренних органов курицы, о съедобности которых я до этого не подозревал).

Зебу – представитель крупного рогатого скота, проживающий на юге острова и придающий окружающему пейзажу азиатский оттенок своими огромными рогами, жировым горбиком на шее и длинными складками кожи под ней. Зебу, более мирные и послушные, чем остальная скотина, были повсюду – от пашен на рисовых полях до дорог, по которым они тащили тяжелые деревянные телеги с огромными колесами. На вкус они тоже были ничего, немного напоминали буйволов, но их мясо было немного суше и жестче, чем говядина.

Почва долин была богата каолином (или китайской глиной), идеально подходящей для сохранения воды в рисовых запрудах и создания кирпичей. В каждой деревне, где я останавливался, находилось свое поле для производства кирпичей, спрятанное за фермами, на которых возделывалось от десяти до сотни рисовых запруд, каждая размером с баскетбольное поле, но с разными формами, подогнанными под ландшафт. Когда малагасийцы добавляли новое поле, они выгребали глиняную жижу, раскладывали ее у дороги, прокатывались по ней прессом, чтобы выдавить воду, и разрезали на бруски, давали им высохнуть в течение нескольких недель, а затем либо отвозили готовые кирпичи в город, чтобы заработать денег, либо использовали их для постройки новых домов, которые должны продержаться сотню лет (не считая соломенных крыш) и гармонично слиться с однотонной окружающей средой.

После этого фермеры затапливали прудики и часто запускали небольшой косяк маленьких рыбок, которые съедали личинок москитов и других неприятных насекомых. Испражнения рыбок падали на дно и делали почву плодородной. Позже крестьяне запускали в пруд несколько одомашненных уток или гусей, которые кормились откормленной рыбой и добавляли к почве свои собственные экскременты, и только после этого крестьяне вручную высаживали молодые ростки риса.

Половина человечества зависит от риса, включая множество самых бедных народов. Это их основной продукт питания, источник одной пятой всех калорий, потребляемых на земном шаре, и единственная распространенная зерновая культура, которую можно вырастить в жарком и влажном климате, где быстро увядают пшеница, ячмень, соя и рожь.

Но рис находится под угрозой. Его производство резко возросло в 1960-е, во время «зеленой революции», так как селекционеры увеличили сбор урожая в три раза, чтобы прокормить растущее число обитателей стран, где рис был главным источником питания. Но урожай с акра земли с тех пор не увеличился, в то время как население удвоилось, а по прогнозам приблизится к 9,6 миллиарда в 2050 году, что потребует увеличения урожая риса еще в два раза.

Изменения в климате также окажут негативное влияние на рис, ведь повышение температуры приведет к засухе, жаре и испарению воды. Агрономы Корнуолла предвещают, что эта ситуация «заставит людей задуматься над новыми путями выращивания риса» и приведет к тому, что крестьянам придется оставить рисовые поля, залитые водой, на которой эта культура произрастала с библейских времен.

Многие из нас не совсем верно предполагают, что вода в запрудах нужна для того, чтобы питать растения, но на самом деле слой воды не позволяет сорнякам пустить корни. Сорняки приносят рису намного больше вреда, чем любой другой зерновой культуре, так как главным врагом риса является дикий рис, который свободно скрещивается с растущей культурой, итогом чего становится неконтролируемый обмен генами. Это дает дикому рису возможность противостоять губительным инфекциям, но также заставляет современный генетически модифицированный рис терять свою производительность. Из-за нехватки свежей воды пережитком истории станут не только эти красивые заводи, но также и миллионы наших бедных собратьев, которые зависят от них.

Любое глобальное потепление нанесет наибольший ущерб тропическим культурам, потому что эти растения уже подвергаются действию самой высокой температуры, которую только могут вынести.

Более того, африканскому сельскому хозяйству был нанесен большой урон из-за заражения, переносимого войлочником, которое напало на плантации кассавы и для которого до сих пор не найдено противодействие. А так как кассава (также известная как маниока, тапиока и юкка) является третьим среди самых важных источников углеводов на планете и миллионы бедных африканцев довольствуются ее крахмалистыми клубнями для восполнения запаса калорий, то возможность всеобщего голода выглядит пугающе реальной. Ох, Африка!

Мадагаскар известен своими лемурами, здесь в заповедниках выжили 99 видов, и мне посчастливилось увидеть десять видов за десять дней поездки длиной в 2000 километров.

Главная теория, объясняющая, почему лемуры живут только на Мадагаскаре, утверждает, что 100 миллионов лет назад их предки эволюционировали на Африканском континенте и случайно стали мореплавателями, когда их унесло в море во время штормов. Они проплыли через Мозамбикский пролив, шириной в 425 километров, и добрались до Мадагаскара 62 или 65 миллионов лет назад на кусках древесины, в то время как менее удачливые хищники утонули по пути. Эти туристы поневоле произвели несколько видов и заполнили незанятые биологические ниши Мадагаскара, таким образом избегнув борьбы с другими видами животных за еду или территорию и придя к процветанию.

Современные лемуры являются характерными жителями Мадагаскара, и среди них попадаются виды, ведущие ночную, дневную или сумеречную жизнь, некоторые из них равномерно активны днем и ночью, а сезоны засухи проводят в спячке. Их размеры варьируются от индри, которые могут весить до 110 кг и обладают жутким криком, разносящимся на километры вокруг, до крошечных карликовых мышиных лемуров, являющихся самыми маленькими приматами планеты – они могут поместиться в чайной чашке. Все они очень милые, трогательные и ласковые. (Я даже хотел написать о них небольшое стихотворение, которое стало бы моим первым «лемуриком».)

Самым редким считается золотистый лемур – существование этого вида открыли только в 1986 году. Он обитает только в тропическом лесу Раномафана.

Но как же найти это существо?

Поиск лемуров – не такое легкое занятие, как, скажем, поиск белок в Центральном парке или пищух на горе Уитни. Прежде всего, мне нужно было два дня добираться до Раномафаны, затем встать до восхода солнца, так как эти крошки проявляют активность и отправляются на поиск еды только между рассветом и девятью часами утра, потом мне нужно было нанять двух гидов, один из которых помогал мне искать лемуров, а другой вел через лес. Я шел через джунгли по холмистой местности два часа, продирался через плотные, влажные, липкие, скользкие джунгли, цеплялся за корни, лианы, вьюны, шипы, скользил по грязи и прятался в густых зарослях гигантского бамбука, ведь его самые молоденькие, нежные, покрытые пленкой цианида листья были любимым лакомством зверьков.

Преданный своему делу экспедитор повторяет этот трудоемкий процесс ежедневно на протяжении трех или четырех недель, чтобы хоть одним глазком увидеть неуловимого лемура, который прятался от ученых сотни лет. Удача улыбнулась мне в самый первый день, и я сделал четкие фотографии как самого золотистого лемура, так и его редкого сородича – широконосого лемура. Мои руки и ноги были покрыты царапинами от шипов, я подвернул ногу, мое чувство достоинства пострадало, когда на меня нагадил крупный индри. В целом вполне разумная плата за такую удачу.

Теперь закончим с лемурами и перейдем к разговаривающим мертвецам…

Культура Мадагаскара строится на религии вуду, которая пришла сюда из Африки, и поклонении предкам, которое малагасийцам передали их азиатские предки. Все это дополняла интересная церемония под названием «Фамадихана», или переворачивание костей.

После того как тело умершего проводило в могиле примерно пять или шесть лет и от него оставались лишь кости и сухожилия, члены семьи усопшего эксгумировали останки, открывали гроб, с любовью омывали кости, тщательно покрывали их медом для сохранности, затем танцевали с этими костями под зажигательную музыку, после чего складывали их в маленький ярко раскрашенный гроб для перезахоронения несколько дней спустя и проносили по улицам того города, жителем которого являлся покойник.

Я стал свидетелем этой церемонии в маленькой деревушке, где семья только что выкопала папулю и бабушку с дедушкой. На праздник собралось все поселение. Это было радостное событие, никоим образом не казавшееся им страшным или странным. Они устроили пышный праздник, издавали веселые звуки, танцевали на улицах, пили и хлопали в ладоши от радости, что их «старые добрые друзья» вновь посетили деревню на несколько дней. Участники шествия отнесли кости в дом семьи, где их показали всем домочадцам и представили как друзей, отсутствовавших долгое время. Им рассказали все семейные сплетни, проинформировали обо всех важных событиях, спросили совета по поводу всяких жизненных проблем и познакомили с новыми членами семьи и детьми.

Как почетный заморский гость я был приглашен на праздник, где меня попросили объяснить мертвецам, – ой, я хотел сказать, старым добрым друзьям, – то чудо, каким являлся Барак Обама, черный мужчина, – очень хороший, мудрый и умный черный мужчина, сказали они мне, – сын африканского отца, муж женщины, которая была правнучкой рабов, являвшийся теперь президентом великих Соединенных Штатов. Его выборы произвели огромное впечатление на африканцев и заставили полюбить Америку. И себя самих.

Как мне показалось, кости остались довольны моим рассказом.

* * *

Я возвратился в Йоханнесбург, чтобы пополнить запасы и завершить свою поездку полетом в сердце тьмы – Республику Конго и Демократическую Республику Конго. Большую часть времени здесь я провел, маневрируя между ямами на дорогах и уворачиваясь от попрошаек, пытавшихся раздобыть еду, переплывая реку между двумя государствами, торгуясь за резные поделки (самые лучшие из которых делались как раз в Конго) и теряя кучу записей, которые я сделал в интернет-кафе, из-за ежедневных трех или четырех перебоев электричества и десяти или двадцати коротких замыканий.

Когда в моем номере в отеле отключилась электроэнергия, замер и потолочный вентилятор душной комнаты, что означало, что мне нужно было выйти на улицу. Легче сказать, чем сделать. В моем полузвездочном отеле не было окон, чтобы осветить темный холл, а портье поставил только одну свечку на этаже в середине коридора длиной 50 метров. Одну свечку.

В Киншасе практически нечего делать, еще меньше занятий там во время перебоев с электричеством (только если вы не грабитель), но я нашел одно преимущество: я смог задешево постричься. Видите ли, половина ребят в городе сбривала волосы подчистую, а остальная половина чуть отращивала их в новом стиле под названием «Обама». Так как поддержание таких стилей требовало стрижки машинкой, то парикмахерские теряли клиентов во время проблем с электроэнергией, что давало мне, единственному патлатому человеку в городе, возможность сторговаться о стрижке ножницами за полцены.

К этому моменту я прикончил 60 батончиков на завтрак, 68 пакетиков смеси с ледяным чаем, 6 кг мюсли, 49 футболок с Нью-Йорком, семь романов, 750 таблеток витаминов, пузырек с таблетками для очищения воды, бутылку репеллента и бутылку средства защиты от солнца, 20 дорожных комплектов принадлежностей для шитья (которые я использовал в качестве подарков и чаевых), две пары ношеных тряпичных штанов, полкило мацы, шесть банок сардин, восемь гигабайтов памяти фотокамеры и двенадцать из тринадцати стран, которые я хотел посетить. Мой зуб пронизывала острая боль. Пришло время отправляться домой, так что я решил напоследок сделать парочку фотографий, за что и был арестован.

Я не делал фотографии в Конго и ДРК, так как ничего мне не приглянулось – только грязь и разруха. Но мне показалось, что кому-нибудь дома может понравиться хоть одна фотография, так что я вышел из отеля и сделал два снимка магазинчиков через дорогу. Это спровоцировало незамедлительную волну криков, тыканья пальцами и трясущихся кулаков местных жителей, после чего на меня набросились вездесущие полицейские в гражданском.

После проверки моих документов и долгой лекции на французском языке они объяснили мне, что ветхая полоска старого асфальта перед моим отелем являлась главной дорогой, ведущей от реки Конго к столице, и что повстанцы (которые постоянно хозяйничали на нескольких километрах этой дороги последние несколько лет) могли напасть с моря и добраться по реке до Кинаши (что было настолько же вероятно, насколько их попытки завоевать Кони-Айленд), а мои фотографии могли пригодиться им, чтобы узнать месторасположение административных зданий и ударить по самому сердцу города. И все это было настоящим истерическим военным бредом. Единственной информацией, которую мятежники могли почерпнуть из моих фотографий, было месторасположение уличного кафе-гриля, обсиженного мухами, где я съел свой завтрак, – и, на мой взгляд, это заставит их бежать отсюда быстрее, чем любое правительственное оружие.

После того как я бросил затею ответить им именно таким образом, так как мне не хватало знания дипломатического французского, я сказал полицейским, что я был просто американским туристом-идиотом, который решил сделать пару снимков великолепного города, чтобы показать приятелям дома. Меня сразу же освободили за чистосердечное признание.

На следующий день я узнал, почему меня так легко отпустили в условиях репрессий: у полиции были дела поважнее и покрупнее, и тут размер имел значение. Утренние заголовки газет восклицали:

КРАЖА ПЕНИСОВ НАВОДИТ СТРАХ НА ГОРОД

После того как четырнадцать так называемых жертв подали жалобы, полиция Киншасы арестовала примерно дюжину предполагаемых «колдунов», которых обвиняли в сглазе жертв, у которых внезапно уменьшились пенисы. Колдуны обещали вернуть прежний размер в обмен на деньги. (Карточки они не принимали.) Ситуация была настолько экстренной, что были зарегистрированы случаи попыток линчевания преступников, и полиции пришлось усадить за решетку и несчастных пострадавших, чтобы утихомирить их.

Западным людям может быть и сложно это понять, но многие жители Западной Африки практикуют и верят в вуду, черную магию и колдовство, и некоторые даже совершают ритуальные убийства, чтобы добыть внутренние органы или кровь для оккультных практик.

Статья в журнале «Культура, медицина и психиатрия» от 29 марта 2005 года под названием «Объяснение эпидемии уменьшения размера мужских половых органов в Западной Африке» рассматривала психопатологические аспекты этих периодических панических атак – исследователи назвали это массовым заболеванием психогенного характера, – во время которых люди подвергались линчеванию и побоям камнями, иногда приводившим к смерти, после того как их обвиняли в колдовстве, уменьшающем и заставляющем исчезать пенисы, груди и вагины. Это поверье называется «коро», и оно числится в книге «Диагностическое и статистическое пособие по психическим расстройствам».

Глава полиции Киншасы, предпочитавший реальные доказательства психиатрическим свидетельствам, передал агентству Рейтер следующее: «Я говорю пострадавшим, что их пенисы не исчезли. Когда они начинают утверждать, что они стали крошечными или потеряли свою силу, я отвечаю: «Как вы можете знать об этом, если даже не ходили домой, чтобы самим все проверить?»

Я узнал, что случаи кражи пенисов и их уменьшения совсем недавно произошли в Камеруне, Гане, Нигерии, Кот-д’Ивуаре, Бенине, Сенегале, Судане и Гамбии.

Так что, кажется, Большой Эл вновь смог уйти от пули.

Между тем повстанцы все еще промышляли разбоем в свое удовольствие в далеких восточных джунглях и как-то не собирались предлагать мне несметные богатства в обмен на мои ценные фотографии.

Глава XX. О причудах драконов

Мне оставалось посетить всего 21 страну, и я решил сразу вычеркнуть из списка 10 самых спокойных из них – Науру, Восточный Тимор, Бруней, Бутан, Бирму, Монголию, Кирибати, Северную Корею и еще двух новичков – и объездить их в период с июля по сентябрь 2010 года, чтобы оставить на 2011-й государства пострашнее.

Но после того как я приобрел все 24 билета на самолеты (без права возврата) и одну 30-часовую поездку на трансмонгольском экспрессе по пустыне Гоби, ситуация вышла из-под контроля.

Бирма (это название нравится мне больше, чем «Мьянма») была охвачена политическими волнениями, после того как военный режим втайне изыскал путь, чтобы продлить домашний арест продемократического лидера Аун Сан Су Джи перед обещанными выборами. Выборы действительно были заявлены на февраль 2010 года, так что я по глупости решил, что любые демонстрации и митинги, связанные с этим событием, уже утихнут к моему приезду. Но в январе правительство отложило голосование, и по стране пошел слух, что дату перенесут на нумерологически благоприятный день – 10 октября, десятое число десятого месяца десятого (хотя технически уже одиннадцатого) года нового столетия, и это число – как же мне повезло! – выпадало на дату моего прилета. Ситуация накалялась, и армия начала отстреливать протестующих уже за месяц до моего визита.

Северная Корея решила, что весна 2010-го – замечательное время, чтобы провести испытания торпед, потопить корабль флота Южной Кореи и повысить напряжение между странами до предела впервые за несколько десятилетий. После поимки двух американцев, попытавшихся пересечь северную границу без разрешения, Северная Корея ужесточила правила въезда для граждан США. Они отказывались выдавать визу любому писателю или журналисту и не уведомляли о том, отнесли ли они меня к какой-либо из этих категорий, пока я не появился сам в их посольстве в Пекине за день до вылета моего самолета до Пхеньяна.

Монголия страдала от самой сильной засухи за последние 60 лет, за которой последовала невероятно холодная зима. Этот двойной удар уничтожил семь миллионов голов скота, главной опоры экономики и источника пищи в государстве.

Китай, мой перевалочный пункт между Пхеньяном и Монголией, а затем и Бангкоком, был недоволен настойчивыми требованиями президента Обамы повысить ценность их валюты и уважение к правам человека, на что государство ответило ужесточением таможенной политики и стало отказывать американцам в выдаче мультивизы. Хотя я объяснил в их визовом центре, что мой маршрут предполагал шестиразовое пересечение границы, и попытался уговорить их поставить печать о тройном въезде, они дали мне право лишь на два въезда.

Таиланд, через который летели двенадцать из заказанных мной рейсов, внезапно превратился в поле боя защитников бывшего премьер-министра в красных майках с солдатами, поддерживавшими новое правительство. Король Пхумипон Адульядет, почтенный 83-летний монарх, который улаживал конфликты своего народа на протяжении более 60 лет, был слишком слаб из-за болезни, чтобы помешать волнениям, и должен был вскоре передать престол своему недотепе-сыну, которого презирали все тайцы поголовно.

В Восточном Тиморе тоже было неспокойно. Островное государство к северу от Австралии было самым глухим местом в мире. В эйфории своего рождения три авиалинии поспешили предложить свои воздушные услуги и соединить столицу Дили с Сингапуром, Гонконгом и Австралией. Но с ухудшением финансового положения страны и упадком торговли и туристического бизнеса две авиалинии как сдуло, и осталась лишь одна фирма, самолеты которой летали до Австралии.

Ко всем этим волнениям я пожелал увидеть еще две страны, чтобы точно удовлетворить свое желание попасть в каждую страну современности. Одной из них был Бангладеш (где я чуть не был повешен как индийский шпион, когда я назвал их страну Восточным Пакистаном, которого больше не существовало). Второй страной стала Социалистическая Республика Вьетнам (отличавшийся от Южного Вьетнама, который я посетил в 1965 году, в самый разгар войны, по политическим воззрениям).

Вот таким было начало простенького путешествия, которое должно было быть спокойным и пройти в самых мирных странах из оставшихся.

Ко всему прочему грустной новостью стало ухудшение здоровья моего дорогого друга и товарища в поездках – Стива. В 2007-м мы договорились, что объединим свои планы на 2010 год, чтобы вместе отправиться в наше последнее путешествие на джипе по степям и пустыням Монголии навстречу местам Чингисхана.

Стив получил серьезную травму в декабре 2009-го, когда тигр напал на слона, на котором Стив добирался до удаленной точки Непала. Во время долгого восстановления в госпитале Бангкока Стив несколько раз падал в обморок из-за причин, не связанных с нападением и которые тайские врачи не могли точно определить. Когда его положение ухудшилось, он, ослабевший и практически без сознания, был срочно доставлен на самолете в госпиталь в Сан-Франциско, где ему поставили диагноз – рак. Нашей последней совместной поездке не суждено было состояться.

Пока я с тяжелым сердцем собирал вещи, чтобы начать путь по азиатским странам до позднего июля, Стив находился под постоянным присмотром врачей, но все же умудрился послать мне прощальное электронное письмо: «Прости, что расстроил тебя, дружище. Мы отлично провели бы время на тропе Великого Хана».

Глава XXI. Мерфи переезжает в страну Завтрашнего Дня

Во время зимы 2010 года я попытался связаться со Стивом в госпитале, но доктора так накачали его таблетками, чтобы перебороть боль, что наш разговор был до обидного невнятным.

Хорошо зная Стива, я был уверен, что этот неутомимый путешественник и мачо приключений в возрасте 84 лет предпочтет умереть с турботинками на ногах, чем утыканным иголками, под постоянным наблюдением онкологов и в страданиях от побочных эффектов химиотерапии. Что могло быть более величественным, прекрасным, запоминающимся и подходящим для этого человека, чем быть убитым тигром, который бросился на слона, везущего моего друга по древнему пути к отшибам Непала? Вот это, я понимаю, конец!

Был ли этот тигр судьбоносным посланником богов, который не смог исполнить свою миссию? Или фортуна припасла что-то напоследок для Стива?

Стив обладал самым крепким телом из всех парней, что я знал, и он был до сих пор жив, когда я дозвонился до него после 4 июля. Было очевидно, что он терпит ужасную боль, его память сильно ухудшилась, у него развилась невыносимая периферийная невропатия, и он постоянно находился в практически бессознательном состоянии, но, когда мы прощались, он смог пробормотать: «Эл, дружище, ты должен проехаться по всему свету. Дойти до финиша. Давай, вернись домой победителем ради меня».

И я пообещал ему, что выполню его просьбу.

* * *

Первым в моем списке десяти стран была Кирибати – крошечное государство, располагавшееся на одном острове и 32 рифах в самом центре Тихого океана, в сотнях километров от любой суши, в завтрашнем дне по международной календарной системе, где уже закончилось сегодня и начинается завтра. Я хотел поехать в эту страну еще в путешествии по Тихому океану в 2007 году, но мне не удалось попасть туда, так как почти перед самым вылетом авиакомпания, чей рейс курсировал между Кирибати и Науру, объявила о банкротстве и оставила меня с недействительным билетом и двумя непосещенными странами.

Та же авиалиния, возродившаяся под именем «Наши авиалинии» в 2009 году, дала мне второй шанс попасть в Науру и продолжить свой путь до Восточного Тимора. Я должен был лететь на самолете, отправлявшемся каждый понедельник через Тихий океан с Фиджи до Таравы, тихой столицы Кирибати, где я намеревался провести восемь дней, осматривая достопримечательности, но из-за того, что «Наши авиалинии» летали от Таравы до Науру лишь раз в неделю по вторникам, передо мной встал выбор – остаться на одну ночь в Кирибати или провести здесь все восемь дней. Я выбрал второй вариант. Если бы мой рейс из Кирибати отменили, я поставил бы под угрозу все свое путешествие.

Я так напрягался по поводу расписания, что из воителя дорог превратился в старого пердуна. Несколько месяцев я трясся над всем – самолетами, визами, политическими ситуациями, перевесами, запасами, переездами, отелями, заразами, страховками. Что, черт возьми, происходило со мной? Почему я становился таким неврастеником?

Я встряхнулся, посмотрел на себя со стороны и составил объяснение из трех причин. Во-первых, я полностью зависел от одного самолета, которым обладала авиалиния с темным прошлым, и сам рейс вылетал лишь раз в неделю, и мне нужно было непременно на него попасть, чтобы продолжить свой путь еще в 21 перелет по 14 странам. Во-вторых, я годами ждал шанса, потерял чувство пространства, рефлексы и уверенность путешественника. Мне нужно было вернуть этот настрой.

Третья причина была самой значительной, но мне было тяжело ее принять: я становился все старше и уже вышел из того возраста, когда люди путешествуют подобным образом. В большинстве мест, где я останавливался, практически во всех автобусах, городах, странах, я был старше всех остальных путешественников на десятки лет.

Затянул ли я с этими играми? Может, мне стоит присоединиться к компашкам пенсионеров на уютных морских круизах? Я что, Питер Пэн? Был ли я тем мудрым, матерым, компетентным путешественником, которым себя представлял? Или просто дряхлой скрипучей развалиной, пытающейся что-то из себя изобразить и пуститься в погоню за недостижимой мечтой? Может, нужно просто сдаться? Или заткнуться и напрячь все силы, чтобы выполнить поставленную задачу, которая требовала еще нескольких лет?

Ответ пришел медленно, но он был окончательным: я должен был следовать своей неисполнимой мечте. И сдержать обещание, данное Стиву.

С новыми силами я двинулся к Тихому океану и Кирибати и тому, что могло бы стать кульминацией моих приключений.

* * *

Если в Кирибати вы проснетесь раньше, чем все остальные 110 000 его обитателей, то сможете стать первым человеком, который увидит рассвет на Земле. Кроме этого, ничего примечательного здесь не найти.

В некотором смысле остров Тарава был похож на Дорогу Дюн в Хэмптоне. Это насыпь песка длиной в 40 километров, не более нескольких сотен метров в ширину и высотой метров в пять. Она отделяет небольшую бухту от суши, а по ней самой проходит двухколейная дорога. Только сделайте несколько поправок. Поменяйте песок Хэмптона на мелкие осколки кораллов, добавьте риф длиной в 35 километров недалеко от берега, прибавьте шесть или семь серпантинов и парочку насыпных дорог для соединения нескольких островков друг с другом, поменяйте дорогу на крошащийся асфальт с открытыми канализационными люками и водосточными канавами по бокам вместо дорожек для велосипедистов, замените тщательно остриженные сады и кустики Хэмптона сорняками, гибискусом, пальмами, хлебными деревьями и красным жасмином, расставьте по краю дороги примерно 500 разноцветных грузовых контейнеров, использующихся в качестве помещений для магазинов, кладовых и домов, запустите немного летаргических тощих бродячих собак, нежащихся на солнце, кудахчущих куриц или свиней, похрюкивающих в тени. Еще расставьте через каждые 4–5 километров кривенькие деревушки с домами, чьи металлические крыши давно прохудились и покрылись ржавчиной из-за погодных условий, а также ремесленными лавками и совсем плохонькими лачугами. В любом месте концентрации таких жилищ не забудьте темную и подозрительную крошечную лавку, в которой продаются товары для дома по завышенным ценам. Наконец, по дороге и пляжу разбросайте всевозможный хлам и мусор, и перед вами предстанет законченная картина и причина, по которой с рейса 737В сошли только десять туристов, включая меня.

Другим минусом было отсутствие конкуренции среди местных банков. В этой стране есть лишь один банк, что привело к монополистским, абсолютно жутким ценам обмена валют. Обычно я стараюсь найти самый приемлемый для себя вариант, и даже если не знаю последних сводок по курсам, пытаюсь сравнить цены покупки и продажи долларов в разных банках. Если цены различаются на 2 или 3 %, как это обычно бывает в туристических городах, я считаю это нормальным, ведь банк должен получать доход. Разброс в цене покупки и продажи в банке Кирибати ANZ достиг 12 % плюс 3 % за комиссию. Если бы я дал им 108 долларов, то получил бы только 100 австралийских долларов, и если я отдал бы те же самые 100 австралийских долларов, мне вернули бы лишь 92. Я потерял бы 18 % от своих денег! Что было еще хуже, в Кирибати я нигде не мог платить американскими долларами, так что мне пришлось обменять их в банке.

Кирибати был бы раем, если бы занялся своими экономическими и экологическими проблемами. Нетронутые какими-либо изменениями потенциальные пляжи занимали здесь целые километры, тут и там лежали прекрасные раковины, здесь было безопасно купаться, приятно заниматься рыбалкой, вам не досаждали опасные змеи или животные, москиты, постоянный легкий бриз разгонял дневную жару. Здесь не было попрошаек, не было голода или высокого уровня преступности, зато вас встречали самые добрые, вежливые и гостеприимные жители в мире. Дом здесь можно купить за меньшую цену, чем вы заплатите за год аренды квартиры в США. И даже если вы страдаете топографическим кретинизмом, единственная дорога, по сторонам которой раскинулось море, точно привела бы вас домой.

Это было идеальное место для того, чтобы забыть о времени и всех своих проблемах. Еженедельная газета объемом всего в четыре листа рассказывала только о спорте и редких политических скандалах. Хотя снаружи моей комнаты висела огромная тарелка, все телевидение ограничивалось лишь одним каналом, который был посвящен исключительно регби. Этот спорт транслировали почти все 24 часа в сутки 7 дней в неделю по всей территории Британского Содружества Наций, от Фиджи до Новой Зеландии, через Австралию к Южной Африке и дальше до самой Англии. Единственным перерывом стала передача о реслинге, которую я поначалу принял за порно.

Я остановился в «Мотеле Мэри», где был Интернет. Но мне пришлось ждать больше получаса, чтобы выйти в сеть, так как государственный сервер мог выдержать только несколько пользователей за раз.

В Кирибати отсутствовали придорожные ремонтные мастерские, которые процветали в большинстве стран третьего мира. Я не нашел сапожников (большинство местных ходили босиком, а остальные носили шлепки, которые чинили с помощью скотча), часовщиков (потому что точное время в стране Завтрашнего Дня не имеет особого значения, а узнать, который час, можно по положению солнца и теней), портных (потому что шить дома дешевле), никого, кто бы мог починить или заменить треснутое стекло на моих очках для чтения (здесь не было оптики, только пара магазинов, продававших увеличительные стекла).

Я знал, что в таком месте будет очень сложно купить предметы первой необходимости, и потому упаковал три пары очков и набор для их починки, но за три дня я сел на две пары, сломав дужки, а работник багажного отдела разбил третью, после чего я с грустью понял, что мой суперклей высох еще в Африке. Я отправился на поиск клея по всей стране, осмотрел шесть мини-рынков, четыре магазина металлоизделий и три канцелярских магазина, в последнем из которых нашлись три тюбика суперклея – лишь один из них все еще был годным. Я щедро полил клеем треснувшее стекло и сломанную оправу, чтобы по вечерам читать, а не тихо сходить с ума от безделья.

Многие аборигены были микронезийцами, немного понимавшими по-английски, а большая часть подростков очень сносно изъяснялась на нем, так как они учили язык в старшей школе, но все вокруг предпочитали разговаривать на и-кирибати, одном из 450 языков Океании.

Давно прошли времена, когда в Тихом океане пользовались ломаным английским, адаптированным под военных в 40-е годы, хотя с его помощью общались почти все, когда я посетил южную часть Тихого океана в 1981 году. Я скучал по его странному шарму и забавному, озадачивающему произношению (особенно если разговор не был коротким). Некоторые фразы были понятными: «Скоро, чоп чоп, мой битый зад принадлежать ты». Некоторые были упрощенными английскими фразами, похожими на те, что использовали астронавты «Аполлона-14» при высадке на Луну: «Tupela igo daun wokabout long mun» («Два парня спустились и прошлись по Луне»). Некоторые являли собой трогательную интерпретацию, а не дословный перевод, например, первая строчка молитвы «Отче наш» превратилась в «Papa bilong yumi Istap Antap» («Отец сверху принадлежит тебе и мне»). А некоторые, обозначавшие некоторые части прекрасной женской анатомии, я приводить не стану.

Кирибати стал государством в 1979 году после мирного распада британской колонии на островах Гилберта и Эллиса на две части. Микронезийские по национальности острова Гилберта стали Кирибати, полинезийские острова Эллиса теперь назывались Тувалу. До 1985 года Кирибати владел лишь 16 коралловыми островами, что составляло менее 100 квадратных километров, растянутых вдоль экватора, и лишь один остров выступал над поверхностью моря на 3,5 метра. Все острова, кроме одного, были классическими примерами коралловых лагун, образовавшихся на самой верхушке погрузившейся под воду цепи вулканов – просто плоские круги песка с кокосовыми пальмами.

После многих поколений тружеников островитяне смогли создать плодородную почву на бесплодном песке с помощью органических материалов, и здесь начали расти бананы и таро, папайя и пандан, дыни и хлебное дерево, помидоры и огурцы. Периодические короткие сезоны дождей создавали сложности сельскому хозяйству, а сильная жара губила салат и почти все овощи, которые импортировали сюда из Австралии на кораблях с холодильными установками. На этих узких островах нет источников питьевой воды, ее набирали во время дождей, а особо богатые могли позволить себе купить бутилированную воду с Фиджи.

Вскоре после 1860 года сюда прибыли американские миссионеры и убедили коренных жителей прекратить межостровные войны и изменить самые жесткие из их правил поведения. Согласно старым традициям муж, узнавший, что его жена была не верна ему, мог откусить несчастной нос, а ее любовника усадить в каноэ без еды, воды и даже весла и пустить его в плавание в сильный ветер, дувший от берега. Не уверен, что бедному ловеласу разрешалось взять с собой нос возлюбленной в качестве сувенира. Или легкого перекуса.

На Тараве происходили битвы, в которых участвовала американская армия. В начале Второй мировой войны японцы захватили и укрепили множество островов по всему Тихому океану, чтобы создать защитное кольцо вокруг Японии. На Тараве разместилось 5000 ударных войск японцев с сотней укрепленных огневых точек, 55 единицами крупной артиллерии, множеством танков «Ха-Го» 95-го типа и подземными блокпостами из бетона и стали. Их крыши по форме напоминали арки, чтобы уменьшить ударную волну от бомб, и были покрыты бревнами и грязью для маскировки и защиты. Высшее руководство японских войск считало Тараву настолько важным местом, что после завоевания Сингапура они перенесли туда английские 8-дюймовые прибрежные пушки, чтобы отбиваться от возможного наступления союзников. Японские военачальники хвастались, что и миллионная армия не смогла бы покорить Тараву за целый век.

Затем наступил ноябрь 1943 года. Американские войска морского десанта высадились на острове, и ценой жизни 3200 погибших и раненых в самом жестоком сражении на Тихоокеанском фронте остров был взят за четыре дня. После изнуряющих мясорубок в Новой Гвинее и Гуадалканале Тарава стала самой быстрой и решительной победой США за два года действий в Тихом океане и первым прорывом защиты японцев, нашим великолепным доказательством того, что японская армия не была непобедима. После этого Америка уверенно одерживала победу за победой на островах Кваджалейн, Эниветок, Сайпан, Тиниан, Гуам, Пелелиу, Лейте, Лусон, Филиппины, Иводзима, Окинава, Марианских островах и спустя 20 месяцев, в конце войны, в Токийском заливе.

Я посетил берега высадки солдат на маленьком острове Бетио, соединенном с Таравой шоссе длиной в милю, недавно построенным мирной Японией. Дикий кокос и хлебные деревья теперь растут повсюду, скрывая то, что осталось от войны – почерневшую от американских огнеметов бронеплитку, окислившиеся стволы пушек, лежащие на мелководье, гротескно изогнутые останки прибрежных пушек, подорванных кораблями США, блокпосты и доты, все еще сохранившие свои очертания за 60 лет после конца войны, и японское военное кладбище, на котором родные погибших оставляли маленькие яркие вещички в знак памяти.

Несколько мелких островов, входящих в состав современного Кирибати, до недавнего времени принадлежали США согласно какому-то мутному акту конгресса, изданному в августе 1856 года под официальным названием «Закон о гуано», но в народе известному как «Билль о птичьем дерьме», который постановлял:

«Если какой-либо гражданин Соединенных Штатов найдет залежи гуано на любом острове, скале, рифе, не находящемся под законной юрисдикцией любого другого государства и не занимаемом гражданами любого другого государства, и мирно заявит свои права на такой остров, скалу или риф и займет оный, то с позволения президента остров, скала или риф считаются принадлежащими Соединенным Штатам».

Сотни островов и островков по всему миру были покрыты различными сортами гуано, часто скопившимся в кучах до 70 кг, и США по закону о гуано присвоили их себе благодаря своим гражданам, наживавшимся на раскопках этого удобрения. В их владения входили такие места, как риф Кингмен, атолл Джонстон, атолл Пальмира и острова Бейкер, Хауленд, Джарвис и Мидуэй. Билль о птичьем дерьме до сих пор сохранился в книгах Федерального закона под титулом 48, код США, разделы 1411–1419.

Так как этот закон инициативный, он не подразумевает, что эти обгаженные острова должны быть аннексированы США или остаться в их владении на неограниченный срок. Таким образом, в 1985 году в качестве подарка новой стране Кирибати от народа Америки конгресс передал ей контроль над островами, полными гуано. Другими словами, подложил какашку.

Хотя международные новости почти не транслировались на Тараве, я услышал, что США в ответ на усилившуюся милитаризацию и угрожающее поведение Северной Кореи закрыли своим гражданам путь в страну. Так как Корейское соглашение о перемирии было подписано еще в 1953 году, мне было трудно поверить, что мое дорогое правительство ждало 55 лет до той самой недели, когда я улетел из страны, чтобы внезапно наложить запрет на путешествия в Пхеньян. Это выглядело слишком неправдоподобно, так что я расценил эти новости как простой слух и переключил внимание на свой план.

Затем в дело вновь вступил закон Мерфи, укорененный во всех извращениях видимой Вселенной: «Все, что может пойти не так, пойдет не так».

Единственные самолеты, летавшие на Кирибати, принадлежали «Эйр Пасифик». Они прибывали по вторникам в три часа дня – это и был самолет, который доставил меня на остров, – и улетали в четыре, чтобы вернуться на Фиджи, а также по понедельникам летали «Наши авиалинии», которые курсировали между Науру и Соломоновыми островами до Брисбена в Австралии. Вот и все. Все места на рейсах были зарезервированы на несколько недель вперед. Если бы я пропустил свой, то застрял бы в Тараве на недели без какого-либо способа выбраться оттуда, только если не решился бы на опасное путешествие на открытой лодке через океан. Зная об этой ситуации, я дважды остановился в офисе «Наших авиалиний» в Баирики – столице Кирибати, дважды подтвердил свой резерв и дважды уточнил, все ли было в порядке.

В последний по моему плану день в Тараве в попытке избежать всех возможных рисков я прибыл в аэропорт на три часа раньше четырехчасового рейса в Науру и показал свой билет. После часа ожидания, пока служащие образовали мистический кружок около моего паспорта, мне сказали, что компьютер выдавал «НЕ ДОПУЩЕН К ПОСАДКЕ» при вводе моего имени. Они не знали, почему так происходило, и писали электронные письма в главный офис в Брисбене. После чудовищно долгого ожидания Брисбен ответил, что у меня не было визы в Австралию, поэтому я не только не мог взойти на самолет, но даже и долететь на нем хотя бы до Науру.

Я объяснил им, что формально не собирался въезжать в Австралию, а просто совершал транзитную пересадку до Дили в Восточном Тиморе и планировал провести все это время, поспав в пересадочном зале, как я делал три года назад. Для этого я даже уложил с собой надувной матрас и одеяло. Удивленный служащий достал пыльную книгу законов иммиграционного департамента Австралии и перелистал ее, страницу за страницей, пока все остальные пассажиры готовились к посадке. Ближе к концу книги мелким шрифтом было написано, что даже в случае, если пассажир оставался внутри помещения аэропорта, если он оставался на территории Австралии более чем на семь часов, ему была нужна транзитная виза. Мой самолет из Брисбена прибывал через девять часов после меня.

Я был ошарашен и чуть не грохнулся в обморок. Если я пропущу этот самолет, то у меня не будет шансов улететь отсюда в течение нескольких недель. Более того, в гостинице больше не осталось мест: «Мотель Мэри» был заполнен на следующие два месяца, так как 36 американских военнослужащих прибывали на следующий день с Фиджи с новыми разработками земного радара в надежде найти останки нескольких сотен солдат Соединенных Штатов, погибших во время высадок в Тараве и чьи тела так и не были найдены. Эти специалисты по перезахоронениям забронировали все комнаты в «Мэри», а все остальные приезжие оккупировали другие отели и съемные дома на острове. Мне придется спать на пляже целую неделю и даже больше, если не освободится место в отеле. Фортуна повернулась ко мне задом, и я был близок к настоящей панике.

Моей единственной надеждой на спасение хотя бы части планов было успеть на еженедельный самолет «Эйр Пасифик» обратно до Фиджи, прилетавший завтра днем, и оттуда двинуться дальше, но я не имел понятия, остались ли еще места. Я позвонил в «Мэри», откуда через час послали за мной свой фургон (на Кирибати нет такси), и мы помчались в офис «Эйр Пасифик», через треть острова, где мне сказали, что у них осталось два свободных места на самолет до Фиджи, и это были единственные свободные места на весь месяц вперед. Я был спасен!

Но не тут-то было! Потому что они добавили, что по закону Фиджи я не мог быть допущен на самолет, если у меня на руках не было билета и визы страны-компаньона. Единственным пунктом, куда я мог полететь из Фиджи, была Австралия, но у меня не было австралийской визы. На часах было 16:28. Мы позвонили в Верховную комиссию Австралии (ВКА), где нам сказали, что на выдачу визы обычно уходит три дня. Решив, что мне удастся лучше разобраться лично, я запрыгнул в фургон, и мы проехали еще одну треть города до ВКА, прибыв туда в 17:02, через две минуты после закрытия, но я выглядел таким жалким и перепуганным, что меня впустили. Мне выдали бланк заявки на транзитную визу, сказали принести его на следующее утро, в 8:00, и вновь предупредили, что мою заявку должны одобрить в Австралии, что редко случается менее чем за три дня. Так как на следующий день у меня оставалось только шесть часов для получения визы и билета, а также на то, чтобы добраться до аэропорта, в ВКА посоветовали зайти на их сайт, где «эти заявки просматривают намного быстрее».

Я поспешил обратно в отель, где мне смогли выделить мой старый номер еще на одну ночь, подключился к САМОМУ МЕДЛЕННОМУ Интернету, зашел на указанный сайт австралийского правительства и немедленно узнал, что они не выдают транзитные визы через Интернет. И нигде ни слова не говорилось о быстром обслуживании.

Я приходил в отчаяние. Я мысленно пробежался по списку всех рейсов, отбывающих с Фиджи. Единственными странами в подходящем мне направлении были Новая Зеландия и Соломоновы острова, но туда требовалась виза. С Фиджи можно было долететь до многих островов, но ни один из них не был связан с теми странами, куда я планировал отправиться, и большинство из них требовали визы. Я мог полететь обратно в США и без визы, но это не имело смысла.

Я нашел рейс от Фиджи до Сеула, отправляющийся через два дня. Это выглядело как возможность, потому что я знал, что американцам не нужна виза в Южную Корею. Но когда я начал проверять информацию, выяснилось, что виза не нужна для приземления в Южной Корее, если меня ожидал полет отсюда в другую страну в течение 60 дней (что требовало еще одной визы).

Бинго! У меня была действующая китайская виза! Так что я забронировал билеты по Интернету от Фиджи до Сеула и из Сеула до Пекина. Все, что мне оставалось сделать, – это распечатать подтверждения и показать их ребятам из «Эйр Пасифик», и я мог полететь с ними до Фиджи на следующий день и закончить хотя бы половину своего пути.

Было уже 21:30, и я смертельно устал. Так как ресепшен отеля закрывался в 22:00, я попросил администратора распечатать мои билеты, чтобы я мог наконец поспать и забыть этот ужасный день. Она включила принтер, которому потребовалось безумно долгое время, чтобы выплюнуть первый лист. И когда он вылез, на нем не было ничего. В принтере закончились чернила. И администратор понятия не имел, где можно найти запасной картридж.

Я бросился обратно в свою комнату, схватил фотоаппарат и сделал два снимка монитора компьютера, на котором высветились мои электронные билеты, но у меня были большие сомнения, что служащие аэропорта будут достаточно понимающими, чтобы принять такое неортодоксальное свидетельство.

Все-таки нужно распечатать. Я опрометью побежал к парню из некоммерческой организации по недвижимости, который также остановился в «Мэри», и он согласился отвести меня в свое агентство и посмотреть, работает ли принтер там. Мы шли примерно 15 минут к центру Байрики и остановились около его офиса, когда погас весь свет. На всем острове. Второй перебой электричества за все время, проведенное здесь. Ситуация становилась просто нелепой.

Мы проболтались здесь еще час, но электричество так и не включилось. Мне нужно было ждать утра и надеяться, что в отеле внезапно появится картридж для заправки принтера.

Я провел напряженную ночь в уверенности, что что-то точно пойдет не так – закон Мерфи всегда был на страже. Я попал в ловушку на неразвитом острове без удобств, которые воспринимаются в США как должное – работающие принтеры, быстрый Интернет, надежная подача тока, такси, быстрые переводы, надежные служащие авиалиний.

В 8:30 я уже стоял у ресепшена «Мэри», где для меня вновь не нашлось картриджа. Я позвонил агенту в «Эйр Пасифик», и она сообщила, что мои фотографии с камеры никак не помогут. Мне нужны были распечатанные копии моих билетов на вылет из Фиджи, прежде чем «Эйр Пасифик» даст мне разрешение взойти на борт самолета до Фиджи. Я побежал в местный магазин канцтоваров, где, конечно же, не продавались картриджи, подходящие для отельного принтера. Тогда я рванул в другой магазин, где нашел нужный мне картридж, с которым и понесся обратно в «Мэри». Время подходило к 11:00. Мы запустили принтер, и он сработал! Неужели Мерфи решил дать мне передышку? Я сел за компьютер, чтобы скачать электронные подтверждения рейсов до Сеула и Пекина и распечатать их. Но у меня не открывалась почта Yahoo. Я пытался что-то сделать целый час, но подключения не было. (Когда я впервые прибыл в «Мэри», то быстро, примерно за 30 минут, мог попасть на сайт почты Yahoo в 21:00 или 22:00, но это случалось довольно редко из-за трафика.)

Я был в такой панике, что уверен, мое давление поднялось до небес. Администратор сказал мне, что в интернет-кафе в городе хорошая связь, так что я побежал туда, но так и не смог подключится к Yahoo. Был уже полдень, а аэропорт находился почти в часе езды, и посадка на самолет до Фиджи заканчивалась в 15:00. Я был близок к нервному срыву.

Я позвонил работнице «Эйр Пасифик», объяснил ей свое положение и просьбу, дал номер моей брони в «Эйр Кореа» и спросил, сможет ли она найти мое подтверждение в базе и распечатать его? В надежде (единственной) на удачу я запрыгнул в фургон, чтобы доехать до ВКА, а затем в аэропорт. Но старый добрый Мерфи не дремал и сделал так, чтобы именно в этот момент фургон находился в мойке (он был жутко грязным, наверно, с прошлого Рождества), так как на нем развозили сегодня военнослужащих.

Я побежал к фургону, схватил губку и тер, и поливал, как обезумевший, только чтобы поскорее вывезти его на дорогу. К 13:50 мы добрались до офиса авиакомпании и услышали хорошие новости: служащей удалось распечатать все мои билеты. Все, что я должен был сделать, – это заплатить ей за билет до Фиджи, и после этого можно было считать себя свободным. Я отдал ей свою карточку American Express, из-за которой ей пришлось звонить в главный австралийский офис для подтверждения, что заняло еще полчаса! Подтверждение не пришло. Банк «Барклай», в котором у меня был счет, отклонил транзакцию, несмотря на подробные инструкции, которые я давал им во время моего отъезда из Нью-Йорка и в которых указывал, что буду использовать карточку в Азии. (Позже я узнал, что в «Барклай» потеряли инструкции, и так как эта задача встала перед ними в 5:00, когда внутрь пытаются проскользнуть мошенники, в банке решили, что у меня украли карточку, и потому заблокировали ее.)

Уже было 14:20, и времени на то, чтобы отослать реквизиты моей карточки в Австралию на подтверждение, не было.

Я попытался оплатить билет наличными, но у меня не приняли доллары США, так что я вновь сел в фургон, водитель которого начинал терять терпение, даже несмотря на две модные нью-йоркские футболки, которые я ему подарил, и мы поехали в банк ANZ, где охранник выдал мне талончик с моим номером в очереди.

Впереди меня было двенадцать человек, и у всех были какие-то большие проблемы, требующие долгого решения. Я определил женщину, которая была следующей в очереди, сторговался с ней, дав пять долларов в обмен на ее талончик, и переместился в начало.

Когда я вернулся в офис «Эйр Пасифик» с 764 австралийскими долларами, было уже 15:00. Когда я приехал в аэропорт, часы показывали 15:20 и выход на посадку был закрыт.

Но служащие узнали меня – бородатого американца, который вчера почти упал в обморок, когда узнал, что не может попасть на самолет, и проявили симпатию. Они пропустили меня, подбадривая добрыми словами, пока я суетился при ручной таможенной проверке (здесь не было рентгенов), взвешивании багажа, проверке билета, оплате посадочного сбора, проставлении печати на выезд и поиске моей ручной клади. Я пулей залетел на борт самолета за 3 минуты 30 секунд до вылета на Фиджи. И упал в свое кресло.

Я прибыл в Пекин через два дня невыспавшимся невротиком, выбившимся на пять дней из графика, потерявшим 6000 долларов, удалившимся от нужного пути на 10 000 километров и без какой-либо возможности посетить в этот раз Науру или Восточный Тимор. Но Большой Эл все еще был в игре.

Глава XXII. В страну Великого Вождя

Следуя своей скрытной природе, северные корейцы не сообщили мне статус моей визы. Они потребовали, чтобы я долетел до Пекина через полмира и отдал свой паспорт. Я находился в неведении, дадут ли мне пересечь границу, вплоть до самого дня вылета в Пхеньян. Меня мучили слухи об ограничении въезда для писателей и журналистов, а мои 250 статей точно могли вызвать у них подозрения, хотя самые политически ангажированные и яростные из них были написаны под псевдонимом.

Обстоятельства нельзя было назвать благоприятными для получения визы или поездки в страну. В то время, пока я ждал в Пекине, Северная Корея посылала ежедневные угрозы против продолжавшихся учений южнокорейского флота, проходивших близко к зоне, за которую боролись обе страны. Северяне захватили южнокорейское рыболовное судно, которое, предположительно, вошло в эту зону, и Северная Корея выпустила более сотни артиллерийских снарядов рядом со спорной северной пограничной линией.

Мой приятель Деннис Доран, его сын Эндрю и моя подруга Светлана, присоединившиеся ко мне в поездке в Северную Корею, прилетели в Пекин из США за день до меня, привезя с собой вещи, которые были слишком тяжелыми, чтобы везти от самого Тихого океана. Наша четверка подошла к северокорейскому посольству в 14:00, как нам было велено. Все было прямо как в шпионском романе – это был блочный комплекс угрожающе выглядящих, коренастых зданий с крошечными окнами и крышами, сверкающими огромными антеннами и связной аппаратурой, скрытыми за высокой бетонной стеной, увенчанной колючей проволокой. Главный вход охраняла группа неулыбчивых, вооруженных до зубов солдат, не пропустивших нас. Каждое посольство выдает визы заявителям в консульском отделе, но только не посольство Северной Кореи. Внутрь этих стен не допускали ни одного иностранца. Охранники показали нам на угол улицы в конце бетонного барьера длиной в целый квартал.

В назначенное время из комплекса показался мрачный мужчина в ветхом костюме, испытующе оглядел нас, взял несколько сотен долларов наличными с каждого и вернул наши паспорта с визами и строгим наказом прибыть в аэропорт пораньше на следующее утро. Мы сделали это! Мы достигли того, что получилось менее чем у 1000 американских граждан за 57 лет со времени прекращения открытых военных действий на Корейском полуострове. Мы были на пути к Королевству Затворников, к стране Великого Вождя.

Когда я прилетел в Пекин, мне пришло электронное письмо из иностранного агентства, через которое я оформлял этот тур. В нем не было обычных радостных пожеланий хорошего путешествия, а только список жестких правил и предписаний, которые заранее давали почувствовать, что нас ждет.

Мне нельзя было самостоятельно путешествовать или гулять без присутствия гида. Нельзя было провозить ноутбук, мобильный телефон, фотоаппарат с линзой более чем на 150 мм, делать фотографии моих гидов или любой военной установки без разрешения. Память моего фотоаппарата подвергнется проверке, все подозрительные снимки будут стерты, как заверяло меня письмо. Мне нельзя называть страну Северной Кореей, только КНДР (Корейская Народная Демократическая Республика), а если мне придется говорить о Республике Корея, то я должен использовать обозначение «Южная». Мне нельзя говорить об истории, или политике, или больных вопросах для Кореи, так как то, чему меня учили в американском обществе, могло не совпадать с мнением принимающей стороны, а благодарный гость не должен расстраивать хозяев, так ведь?

Я не должен критиковать режим, политику КНДР, Ким Ир Сена, Ким Чен Ира. Напротив, от меня будут ожидать проявления уважения Ким Ир Сену у Великого Монумента и при посещении его тела в Кымсусанском мемориальном дворце Солнца, где мне следует поклониться ему и куда я обязан буду явиться в галстуке и рубашке.

Я был готов почти ко всему, но требование галстука и рубашки с воротничком застало меня врасплох – мне не хотелось покупать их для прославления мертвого диктатора. Я написал Деннису перед его вылетом, чтобы он привез для меня запасной галстук, хотя я и сомневался, что он хорошо подойдет к моей гавайской рубашке. Другая проблема с моим гардеробом состояла в том, что я пообещал своим приятелям в клубе «Готэм Сити Лэндкрузер» надеть футболку с их слоганом, который большими буквами растянулся на моей груди: «GOT ROCKS?» Для корейцев же такое написание выглядело подозрительно похожим на английскую аббревиатуру ROK, обозначавшую Республику Корея, как звал себя «Юг». Не очень хороший старт, как вы понимаете.

Старый «Ил», направлявшийся в Пхеньян, только-только оторвался от земли, а я уже попал в серьезную передрягу со служащими Северной Кореи, – упс, я имел в виду КНДР. В аэропорту Пекина прямо перед вылетом дорогой Деннис дал мне отвратительный галстук в голубую и сиреневую полоску эры Эйзенхауэра, который, мягко говоря, не слишком подходил к моей красно-зелено-белой гавайской рубашке с цветами и совсем не порадовал моих хмурых корейцев, хотя технически мой вид отвечал стандартам их дресс-кода. Но что было еще хуже, Деннис, не думая, передал мне статью из мартовского выпуска журнала «Уолл-стрит», чтобы почитать на борту самолета. У статьи был заголовок: «СКОРОЕ ПАДЕНИЕ ДИКТАТОРСКОГО РЕЖИМА СЕВЕРНОЙ КОРЕИ», рядом с которым поместили крупную фотографию Ким Ир Сена, безвременно ушедшего Великого Вождя КНДР. Я знал, что было вопиющей наглостью провозить эту статью в КНДР, так что, как только я сел в самолет, я оторвал заголовок и фотографию, сложил их, чтобы скрыть содержание, и положил на пустое место рядом с собой, намереваясь избавиться от них, когда нам разрешат снять ремни безопасности.

Но этого момента я так и не дождался. Парень у окна в ярости схватил бумажки и закричал на меня. На нем была белая рубашка с короткими рукавами, галстук и большой значок с флагом КНДР – стандартная униформа правительственных чиновников, а по его паспорту я понял, что передо мной какой-то дипломат. Он тыкал пальцем на складку, которая появилась на лице Великого Вождя, когда я сложил фотографию, и старался разгладить ее, ругаясь на меня по-корейски, как если бы я был чудовищным варваром империализма. Тогда я вспомнил о нескольких пунктах правил нахождения в КНДР: нельзя складывать, сминать, прокалывать или рвать фотографии Великого Вождя. Никогда.

Я начал извиняться, притворяясь тупым идиотом, аккуратно забрал у него фотографию и разгладил помятое место, а затем с трепетом и уважением спрятал ее между страниц моей книги, пока мой сосед довольно качал головой.

Позже на высоте 10 километров над Южно-Китайским морем, когда дипломат уснул, я быстро забежал в туалет, где нашел удачное применение фотографии Великого Вождя.

Я не был готов к современному виду и богатству Пхеньяна. Мои ожидания рисовали мне ветхий, запущенный город, не слишком отличный от столиц многих бедных стран, так что я был просто поражен чистым, современным, процветающим, великолепно функционирующим городом, вполне подходящим для жизни. Возможно, это самая большая потемкинская деревня в мире, но все вокруг действительно производило прекрасное впечатление.

Я увидел тысячи деревьев по бокам улиц, большие зеленые бульвары, парки, даже огороды с овощами, и мне сказали, что в городе больше 40 парков, а на каждого жителя приходится большое зелени, чем в любом другом мегаполисе в мире. Множество сияющих белых квартирных домов в 30 этажей, в которых жили служители режима, выглядели безупречно современными – они были цилиндрическими, обтекаемыми или разбитыми на уровни, большинство имели балконы и террасы. Каждое здание отделялось от соседнего сотнями метров деревьев и аккуратно выращенных кустарников.

Меня провели по трем внушительным аркам, десятку выразительных монументов и памятных башен, многие из которых возвышались на сотню метров, и я увидел минимум 30 гигантских общественных зданий из блестящего мрамора и отшлифованного гранита. Каждая станция метро (лежащего в 90 метрах под землей, на случай если Запад попытается сбросить бомбу) поражала красотой и простором, яркими цветами и подсветкой, идеальной чистотой.

За городом все, что мне разрешено было посетить, тоже содержалось в кристальной чистоте. Когда нас два часа везли из южной части столицы в северную по новенькому восьмиполосному шоссе с деревьями по сторонам, за окном мелькали лишь опрятные города с приятно одетыми людьми, мирные поля колхозов, зеленые от созревшего риса, кукурузы и бобов. Я знал, что принимающая сторона не собиралась показывать нам бедность и неухоженность и их работой было заставить нас забыть о диктаторском режиме, при котором голодающему населению приходилось питаться непереваренными зернами кукурузы, которые они выкапывали из коровьего навоза, и при котором каждый год более полумиллиона человек погибало от недоедания. Нам не показали отощавших людей, или установки атомных бомб КНДР, или заводы, где производились ракеты средней дальности «Нодонг», которые поставлялись в Иран, Сирию и Пакистан.

Только приглядевшись, можно было увидеть мелкие свидетельства бедности: наш автобус ехал тридцать минут, не встретившись ни с одной машиной на этом замечательном шоссе, половина людей шла пешком, другая половина ехала на велосипедах, часто вдвоем, каждый участок земли, не использовавшийся под место для жилья или рассад в этой стране, занятой на 80 % горами, был до самых холмов занят посевами, почти все жители были довольно худыми, на улицах светило только несколько фонарей, и все другие наружные лампы горели тускло, исключая те, что освещали дворцы пропаганды. Свет в квартирах экономно контролировался сенсорами движения, сенсорами дневного света и специальными картами. В боулинге в отеле свет над кеглями выключался, если я замешкался и не бросил свой шар, в ресторанах выдавали крошечные салфетки и палочки из нержавеющей стали, чтобы сохранить древесину, а наши гиды ходили в одной и той же нестираной одежде все пять дней. Ирония состояла в том, что этот режим сделал страну самой экологически чистой на планете.

За шесть дней я не заметил ни одной собаки или кошки, потому что люди не могли себе позволить их содержание или уже давно их съели. За пять сотен километров путешествия по этой стране без мяса мы не увидели ни одного козла, овцы или коровы. В одном парке я стал свидетелем того, как мужчина поймал белку, наступил на нее, отрезал хвост и гордо опустил все еще живое и бьющееся в агонии существо в сумку, чтобы съесть на ужин, как стало понятно из его радостных жестов. Было сложно совместить сияющие жилые дома с жителями, гоняющимися за белками на ужин, но таков парадокс КНДР.

Тур был перегружен антиамериканской пропагандой и национализмом, близким к ксенофобии. Нас отвели в бедный дом-музей, где был рожден Ким Ир Сен, рассказали его историю, а затем показали его невероятный четырехэтажный мавзолей, стоящий на площади в сотню тысяч квадратных метров, окруженной рвом. Через мраморный холл длиной в 400 метров мы подошли ко воротам, где мои ботинки протерли, продезинфицировали и высушили перед входом. Нас отвели к монументу Рабочей Партии, кладбищу мучеников Революции и Интернациональной выставке дружбы – зданию, вырубленному в скале Механсан, где в 150 комнатах хранилось 90 000 подарков Великому Вождю, присланных из других стран (почти все они были богатыми и изукрашенными, а из США здесь был только один дар – баскетбольный мяч, подписанный Майклом Джорданом и переданный Государственным секретарем Мадлен Олбрайт).

Нас повезли на долгий тур по ДМЗ (демилитаризованной зоне между Северной и Южной Кореей, шириной в четыре и длиной в 240 километров) в Пханмунджом (где в 1953 году было обговорено и подписано соглашение о перемирии после Корейской войны) и к Бетонному Забору (стене в 250 километров, протянувшейся от моря до моря через весь полуостров, построенной южанами, чтобы, как нам сообщили, «навсегда разделить наши страны». За этой стеной марионетки Юга планируют новое вторжение, так как все предыдущие не увенчались успехом). Следующий день был посвящен музеям – три музея Революции, военный музей (полный самолетов, танков и оружия США, захваченных во время Корейской войны при «трусливом отступлении» американцев) и музей искусства (где висели портреты Великого Вождя в различных героических образах).

Наконец мы добрались до башни Чучхе (воздвигнутой в память о социалистической/конфуцианской философии правления Великого Вождя), до захваченного американского «пиратского судна-шпиона» USS Pueblo, и повсюду, действительно повсюду были портреты, фрески, картины, постеры, растяжки и значки, призывающие граждан бороться и стремиться к светлому будущему, изображающие Великого Вождя, убеждающего крестьян производить больше зерна, рабочих – больше техники, шахтеров – выкапывать больше угля и стали, солдат – быть готовыми сражаться с империалистическими врагами, а детей – рьяно защищать будущее государства.

Даже еда была здесь частью пропаганды. Возможно, северные корейцы считали, что все империалисты обладают волчьим аппетитом, или они хотели показать, что заявления о нехватке еды и голоде в стране были ошибочными, но, так или иначе, каждый раз нас просто пичкали едой, подавая блюда, в три или четыре раза превосходящие пищеварительные возможности обычного человека. На каждый обед, ужин и даже завтрак нам подавали суп, как минимум пять видов овощей, рыбное блюдо, куриное блюдо, свиное или утиное блюдо, а также кучу других угощений, от острых кальмаров до соевой запеканки, от стеклянной лапши до яичницы, от сосисок до картофельных блинов, и так далее и так далее. Ваш покорный империалист набрал пять килограммов за шесть дней.

Даже великолепный фестиваль «Ариран» (известный также как Массовые Игры) имел функции пропаганды, но, несмотря на это, он был самым прекрасным шоу на Земле. В нем участвовало сто тысяч студентов, солдат, танцоров, певцов, акробатов, гимнастов, мастеров боевых искусств и мило наряженных детей. Они выступали все вместе в поразительном унисоне. Двадцать тысяч студентов, сидевших на дальней стороне стадиона, практиковались три месяца в использовании ярких карточек, и никогда я не видел подобной слаженности. За две секунды от одной стороны стадиона до другой и дальше к самой арене прокатилась волна, и тысячи танцоров и гимнастов в великолепных костюмах начали двигаться вместе без единой ошибки, а затем внезапно пропали в темноте. Истинной целью фестиваля, кроме того, чтобы впечатлить зрителей и привлечь иностранный капитал, было показать гражданам Северной Кореи силу коллективного взаимодействия, дисциплины и подчинения обществу, которые, по коммунистическим заветам Великого Вождя, приводили к значительным результатам. Это представление, где лишь одна ошибка или сбой ритма одного исполнителя может испортить весь эффект. Ошибкам не было места в стране Великого Вождя, поэтому никто их и не совершал.

Неприятный аспект нашего путешествия состоял в том, что ко мне, Деннису и всем остальным американским туристам относились как к разносчикам заразы – заразы под названием «информация», и нас оградили от любых контактов с местными жителями, иначе мы могли бы передать им западные идеи и знания о мире снаружи.

Северная Корея – самая закрытая страна на планете, она стоит на 196-м месте из 196 позиций в исследовании свободы печати. Весь доступ к информации из зарубежных стран или о них жестко контролируется правительством – здесь нет ни «Твиттера», ни «Фейсбука», ни «Ютуба», только «Яркая Звезда», на которой хранятся официальные документы и прошедшие цензуру новости. Из 25 миллионов жителей лишь несколько тысяч представителей высшей элиты имеют доступ к Интернету. По телевизору показывают только правительственные каналы с их односторонними новостями и патриотической пропагандой. Частное радио находится вне закона, но правительство все равно сбивает международные передачи, на всякий случай. Туристов обыскивают на предмет наличия неправильной литературы, CD-дисков, а телефоны забирают на время всего визита. Запрещено частное пользование факсами. Ксероксы и принтеры находятся под пристальным наблюдением, чтобы исключить возможность размножения и распространения запрещенной информации. За шесть месяцев до моего приезда на одном заводе публично расстреляли служащего, который спрашивал по телефону у кого-то из Южной Кореи о ценах на рис.

Режим жестко контролирует поток информации, так как правительство не хочет, чтобы граждане поняли преимущества демократии, узнали, как сильно они отстали от всего остального мира и в какой бедности они живут, чтобы они осознали, что их родственники с «Юга» не рылись в помойках и не ели крыс на ужин, как было принято считать, и что мир относился к их обожаемому лидеру как к непредсказуемому избалованному ребенку и опасному психу.

Как им удалось за всю неделю не дать нам сказать ни слова простому жителю Северной Кореи? При помощи полной изоляции, постоянного наблюдения и бдительной заботы.

С момента нашего выхода на завтрак и до окончания ужина за нами неусыпно следили два гида и два их помощника в синей униформе. Они были нашей компанией, куда бы мы ни шли, даже в общественных туалетах. На фестивале «Ариран» нашу группу из 20 туристов усадили вместе в секции, предназначенной исключительно для иностранцев. Если кому-то нужно было отлучиться, один из помощников шел с нами. Когда мы выходили с гигантского стадиона, я немного задержался, попытавшись затеряться в толпе в надежде поговорить с кем-нибудь из местных хотя бы минутку, но гид немедленно оказался рядом со мной, вежливо, но жестко показывая: «Наш автобус в той стороне».

Пока я нарезал круги в бассейне отеля, специальный пропуск получили четверо стойких членов партии и их семьи. Я постарался быть очень приветливым и пообщаться с ними, но они вели себя так, будто меня не было рядом.

Когда моей подруге Светлане понадобились носки, гиды предложили купить их для нее. Она сказала, что сама предпочитает выбирать себе одежду, так что они собрали нас всех в автобусе и довезли до специального магазина, в котором позволялось делать покупки только самым высокопоставленным чиновникам режима, где они сопроводили ее до отдела нижнего белья и следили за покупкой. Она ни слова не сказала продавщице. И когда она пришла на дорогой массаж в отельном спа-салоне, ее встретила массажистка, ни слова не знавшая по-английски.

Наш международный отель «Янгакдо», в котором останавливались только иностранные туристы и дипломаты, был построен на небольшом малозаселенном, полностью отрезанном от города острове на реке Тэдонган. Он был ярко подсвечен, обладал прекрасным дизайном и исключал какой-либо контакт с внешним миром, так как единственный узкий мост, соединявший остров с городом, постоянно патрулировали полицейские. И каждый выход из «Янгакдо» тщательно охранялся.

На четвертую ночь я нашел путь наружу. Выходя из подземного бассейна, я специально повернул не в ту сторону, невинно прошелся по нескольким пустынным коридорам и наткнулся на маленький незапертый черный ход позади отеля. Я осторожно приоткрыл дверь и обнаружил, что она ведет к маленькой пустующей стоянке автомобилей. Я вышел наружу. Вокруг никого не было. Я был на свободе! Я не спеша пошел от отеля по направлению к окутанному туманом мосту. Примерно через 10 метров рядом со мной материализовался полицейский, который сказал, что гулять так поздно ночью может быть опасно. Было бы намного лучше, если бы я вернулся в свою комнату. Прямо сейчас!

Нам было разрешено поговорить с местными только в ресторане, когда мы заказывали у официанток «чай» или «пиво». («Кола» была строго запрещена в стране Великого Вождя.)

Культ личности был здесь таким же вездесущим, как и постоянное наблюдение. Ким Ир Сен возводился практически в ранг божества, единственного наследного правителя коммунистического государства. Я не мог понять такого обожания, потому что мне запретили спрашивать о нем местных, но у меня возникло впечатление, что большинство корейцев действительно преклонялись перед Вождем. Куда бы мы ни отправились – к месту его рождения, к его скульптурам, к зданию, где были выставлены полученные им подарки, к его мавзолею, – сотни граждан КНДР в самых нарядных одеждах и формах отдавали ему дань чести. Часто они приходили сюда группами от 10 до 50 человек из школ или фабрик, останавливались в печальном молчании, некоторые даже плакали, и все это с полной искренностью.

КНДР не отрицает, что Ким Ир Сен умер, но никто не относится к нему как к умершему, скорее, как к бессмертному. От него осталась не только память, но и сама сущность. День его рождения – главный государственный праздник, его слова – Библия народа. Он остается их «вечным президентом». Его сын Ким Чен Ир был их генералом, но пост президента до сих пор остается за отцом.

Как бы я хотел увидеть, что происходит в их головах! Как чужеземец я не мог точно сказать, были ли они одурачены, подверглись ли промывке мозгов, притворялись ли они или по-настоящему верили в обещания правительства, что к 2012 году, в сотый юбилей Великого Вождя, их бедная страна станет «великой и процветающей нацией». Зато я точно понимал, что тысячи скромно одетых жителей с каменными лицами, выходившие из его священной гробницы под звуки марша «Песня генерала Ким Ир Сена», проходившие в трех метрах от меня внутри огромного мавзолея, не считали, что галстук, который одолжил мне Деннис, подходил к моей гавайской рубашке.

Было также легко понять, что к американцам в Королевстве Затворников относились с неприязнью, что, возможно, объясняет, почему за всю неделю мы не встретили ни одного улыбающегося человека, кроме гидов, которым за это платили. Отношение правительства к США кратко подавалось в памфлетах, которые нам продали и в которых события 11 сентября назывались «атакой на головной центр Империи Зла». Главная тема памфлета звучала так: «С самого начала США были государством, основанным и развивающимся с помощью терроризма, который всегда идет рука об руку с политикой США. США – страна, построенная на море крови коренного населения и разросшаяся благодаря завоевательным войнам…»

Апогей нашего «терроризма» проявился в отношении к северным корейцам, которых мы отстреливали, душили ядовитыми газами, связывали и топили, закапывали заживо, жгли, сбрасывали в шахты, разрывали на части, привязав к быкам, свежевали. Прибивали молотком к голове пальцы, вырывали глаза, отрезали уши и носы, женскую грудь, вспарывали животы беременным женщинам, убивали зародышей и протыкали жизненно важные органы острыми палками.

(Мне захотелось проанализировать бюджет Пентагона, чтобы узнать, какой процент от моих налогов ушел на закупку быков для разрывания людей на части.)

Эта поездка показала нам странный, перевернутый мир, не похожий ни на одно другое место на планете, но как же было здорово наконец убраться оттуда и свободно вздохнуть.

Примерно после года с моей поездки Ким Чен Ир умер и правление перешло в руки его третьего сына, Ким Чен Ына. Надежды, что этот молодой человек, обучавшийся в Швейцарии, попытается сделать режим более либеральным, разрушились, как только новостное агентство КНДР объявило, что «ожидание “реформ и открытости”» есть не что иное, как глупая мечта, как ожидание того, что солнце встанет на западе».

Глава XXIII. В степях Чингисхана

Когда в последний раз вы серьезно задумывались о Монголии?

Не стыдитесь, вы совсем не одиноки. Современная Монголия не имеет никакого влияния на нашу повседневную жизнь. Да, лет 800 назад Монголия правила большей частью известного нам мира и дала начало сотням организаций, которые стали важной частью современной цивилизации.

Некоторые из нас помнят из лекций по древней истории, что Чингисхан, чье имя означает «Властитель мира», его сыновья и Золотая Орда закаленных, безжалостных воинов вышли с территории Монголии на своих крепких пони и с 1150 по 1300 год поразили и завоевали земли современного Китая, Северной Индии, Пакистана, Персии, Афганистана, Казахстана, Узбекистана, Ирака, Сирии, Украины и всей остальной Восточной Европы, большую часть России и добрались до Вены, Каира и Константинополя, создав самую обширную империю в истории. Если бы монгольского военачальника принца Батыя не отозвали в 1242 году домой для держания совета, он и его армия, возможно, достигли бы Атлантического океана, и сегодня мы бы разговаривали на монгольском и ели вяленую конину.

Но в школе нам не рассказывали, что монголы, переписавшие правила ведения войны, ускорили наступление современности и создали одни из ее важнейших принципов и практик. Чингисхан собрал множество мелких государств в большие державы, из которых выросли Россия, Китай и Индия. Он избавился от феодальной системы, выстроенной на статусе и привилегиях аристократов крови, и заменил ее системой, основанной на личных заслугах и качествах. Хотя его воины жестоко обходились с солдатами и властителями покоренных земель, он не относился к сдавшимся жителям как к рабам, но принимал их в качестве уважаемых подданных империи – до тех пор, пока они платили налоги. Он улучшил процесс международной торговли, снизил пограничные налоги и установил власть закона, который действовал равно для всех, даже для правителей. В то время, когда все государства придерживались лишь одной религии, он поддерживал свободу и терпимость (хотя его потомки перешли в ислам и распространяли мусульманскую веру). Он запретил пытки по всей империи, ввел дипломатическую неприкосновенность и всеобщий алфавит, установил первое международное почтовое сообщение и истребил разбойников по всем своим территориям, чтобы процветали путешествия и торговля.

Это малонаселенное государство, в те времена насчитывавшее всего миллион человек, при помощи лишь 100 000 воинов сделало больше, чем кто-либо другой, для формирования мира таким, каким мы его знаем. Чтобы объединить свои территории, они построили больше мостов, чем любые другие завоеватели в истории, и затем передали с одного конца империи, размером в миллионы квадратных километров, в другой, из сердца Европы к берегам Тихого океана и обратно, знания об архитектуре, сельском хозяйстве, обработке металла, гончарном деле, поэзии и литературе, которые восприняли в завоеванных землях. Они создали и ввели в использование бумажные деньги, точный календарь, международные карты и бесплатное образование в младших школах для каждого ребенка.

Империя распалась спустя два столетия из-за междоусобиц множества внуков и правнуков Чингисхана. Его наследники сочетались междинастическими браками с представителями и представительницами династии Юань и перенесли свою столицу в Пекин, чтобы центрировать контроль над империей. В 1368 году династии Юань и Мин захватили власть и оттеснили монголов обратно к северу. В конце концов они получили лишь сравнительно небольшую территорию и репутацию жестоких разрушителей.

Монголия была закрыта для путешественников до недавнего времени. В 1924 году она стала второй страной, в которой установился коммунистический режим, и позже, до эпохи Горбачева и гласности, находилась под жестким контролем России. Коммунисты, убежденные, что религия – опиум для народа, развернули деятельность по избавлению страны от монгольского буддистского ламаизма (который был принесен сюда из Тибета в 1600-х и заменил шаманизм). Чтобы достичь цели, с 1937 года советские солдаты сожгли или взорвали около 767 храмов и монастырей, убили 30 000 монахов и тысячи политических диссидентов и интеллектуалов, послали еще больше в Сибирь и предприняли шаги по уничтожению монгольских обычаев, культуры и национальной идентичности. Только после развала СССР Монголия встала на путь долгого и болезненного процесса восстановления своей культуры и наконец открыла границы для путешественников.

Мне было интересно узнать, каким был этот народ 700 лет назад, когда под его управлением находился целый мир, который затем был сметен в корзину для исторического мусора. Так как это была культура кочевников – за исключением краткого периода во время зенита их силы, когда они осели и сперва правили из узорчатого города под названием Каракорум, а затем из Пекина, – кочевнический путь по степи показался мне самым лучшим для путешествия. Я планировал совершить его со Стивом, но он был смертельно болен, так что Деннис и Эндрю Дораны присоединились ко мне.

В Монголии иностранцам запрещено арендовать машины, вам нужно нанять водителя. Нашим автомобилем стал тринадцатилетний «Лэндкрузер», который был в ужасно помятом состоянии, с царапинами по бокам и едва работающими подшипниками, сиденьями, продавленными многочисленными задницами пассажиров до состояния камня, не опускавшимися окнами и рулем с другой стороны машины. Нашим водителем стал упрямый придурок, который абсолютно не знал, как пользоваться ручкой переключения передач или компасом, не чувствовал направления и просто был полным козлом. А так мы не имели претензий к машине и водителю.

Монгольская транспортная инфраструктура не сильно изменилась со времен Чингисхана. В стране размером с два Техаса была всего тысяча километров асфальтированной дороги, поэтому мы постоянно подскакивали и мотались из стороны в сторону, пока «Лэндкрузер» проезжал через дороги, ручьи, грязные канавы и вневременные бронзовые пыльные дороги в морях травы, ведущие к низким холмам, лежавшим на горизонте и скрывающим сотни прекрасных долин в центре страны.

Тут и там мы замечали несколько круглых палаток, которые западные люди неверно называют юртами, так как русские при попытке уничтожить монгольскую культуру звали их своим словом «юрта», которое означало лачугу. Неподалеку от гэров мы видели стада скотины: от 10 до 50 лошадей, или от 50 до 300 коров и яков, от 200 до 2000 овец и коз, которые паслись вместе. Века привнесли некоторые изменения: в середине большинства гэров была установлена дровяная печка, на каждом из десяти висела спутниковая тарелка, и рядом со многими были припаркованы джипы. Несколько погонщиков ездили на мотоциклах вместо лошадей, чтобы подгонять скот.

Население выросло, но лишь до 2,9 миллиона человек, треть из них жила в столице – Улан-Баторе. Четверть продолжала вести кочевой образ жизни, меняя со стадами минимум четыре зеленых пастбища в год. Еще четверть вела полукочевой образ жизни, перемещаясь по стране летом и возвращаясь в основной гэр во время суровых зим. Но дни странствующего народа были сочтены из-за надвигающихся изменений климата и обнаружения запаса минералов.

Изменение климата может вызвать настолько смертоносную зиму и иссушающее лето, что поддержание скота будет невозможным в кочевых условиях. В то же время недавнее развитие раскопок в самом большом месторождении меди на Земле, в южной части пустыни Гоби, которое составляет 30 % ВНП Монголии, заставит кочевников осесть и искать заработка в шахтах, где можно будет получать стабильную зарплату.

Из 196 посещенных мной стран Монголия казалась наиболее нетронутой (возможно, за исключением Доминиканской Республики), 80 % территорий не были заселены, мы будто бы сели на машину времени и попали в прошлое. Бесконечное чистое небо и зеленеющие долины были похожи на Монтану в 1840-м. Мне казалось, что я герой старого вестерна, и я ожидал, что в любой момент мы можем встретиться с одиноким рейнджером, скачущим на лошади по прерии и выкрикивающим: «Хэй-йо, Сильвер, вперед!» В стране величиной с Англию, Францию и Германию и с населением примерно в 3 миллиона человек – это самый большой показатель площади на человека в мире – находилось 34 миллиона голов скота, что создавало незабываемое пасторальное впечатление, как ни в одном другом месте. (В других частях страны, тоже почти нетронутых, топография отличалась – на юго-востоке находилась пустыня Гоби, на севере – леса и тайга и далеко на западе – высокие скалистые горные цепи, включая 20 вечно покрытых снегом пиков.)

Так как выживание монголов и национальное развитие зависело от природы, они пытались жить в гармонии со своей землей и не наносить вреда окружающей среде. Когда они снимались с места, то закапывали дырки, проделанные штырями тентов. Они с трепетом относились к природе шаманских практик, религиозному верованию, с помощью которого пытались достигнуть состояния измененного сознания, чтобы пообщаться с миром духов и направить трансцендентальную энергию в посюсторонний мир. Некоторые из этих традиций изменятся с приходом современного мира в страну. Люди станут использовать дрова вместо сухих коровьих лепешек для обогрева, скоро будет завершена асфальтированная дорога, которая соединит восток и запад страны и утроится в длине, что ускорит разработки в гигантской шахте Оюу-Тангой, и с открытых местностей люди начнут перебираться в Улан-Батор в поисках лучшей жизни. Но на этот момент на Земле не найдется более девственной земли.

Многие монголы зарабатывают разведением одомашненного скота: 20 % дохода с экспорта связаны именно с этой областью, и Монголия поставляет 21 % мирового кашемира. Но суровые ветра предыдущей зимы сгубили семь миллионов голов домашнего скота, выбеленные кости которого валялись прямо на дороге.

Национальная кухня менялась на протяжении веков, но упор всегда был на мясо и молочные продукты. Здесь Большой пятеркой являются коровы, овцы, козы, лошади и (реже) верблюды или олени, и местные называют себя «Народ пяти рылец». Мясо они варят, готовят на пару, жарят на огне и масле, тушат, отбивают или готовят, заполняя желудок животного раскаленными камнями. Им нужно большое количество жира и белков, чтобы перенести холодные зимы, когда температура может упасть до —40 °C. Монголы не знают таких слов, как «холестерин» или «атеросклероз», и жирная кухня кажется неразнообразной и безвкусной для западного человека, ведь у них нет времени растить травы или специи, так что Уэльс на их фоне просто столица мировой кухни.

Здесь мало овощей по трем причинам: сезон для выращивания слишком короток для большого урожая, кочевники не задерживаются на одном месте достаточно долго, чтобы подготовить землю, высадить ростки и собрать зрелые овощи, и они не уважают зелень, так как считают ее пригодной в пищу только скоту. Здесь нет и фруктов. На нашем 1200-километровом пути я встретил лишь один огород, одно пшеничное поле и ни одного фруктового дерева. Здесь нет места старым вегетарианцам.

Так как я обожаю есть подозрительные блюда, то в первый же вечер отведал отличного стейка из конины (хотя местные постоянно пережаривают мясо), выпил немного прокисшего молока кобылы в монастыре (бе!), с удовольствием проглотил миску свежего йогурта из козьего молока с пирогом с дикой смородиной, которые мне подала заботливая доярка на остановке около вулкана, съел свою первую воблу, выпил кувшин чая с молоком, приправленного солью и маслом (неосторожность, которую не стоит повторять), и насладился тарелкой свежего масла из молока яка, сыра и йогурта в компании семьи пастухов, хотя вел себя неблагоразумно, ведь ничего из этого не подвергалось пастеризации, и бруцеллез (или средиземноморская лихорадка) был здесь очень распространен.

Для тех, кто не слишком любит экзотику и хочет поесть немного овощей, в Улан-Баторе есть «этнические» рестораны, включая Kenny Rogers Roasters, El Latina, «Американский бар Детройт» (и о чем они только думали?), Los Banditos, Planet Pizza, Brau Haus, пять кафе, названия которых начинались со слова «Бродвей», и The Original Irish Pub (в котором, к печали Денниса, не подавали «Гиннесс»). Те же, кто хочет отведать настоящей местной еды, могут зайти в «Первый монгольский ресторан, открытый в 1602 году», но – увы! – это ложь, так как здесь подаются «монгольское жаркое с картошкой» и «монгольское барбекю», не являющиеся местными блюдами, но пришедшие сюда из Внутренней Монголии, автономной области Китая. За пределами Улан-Батора каждый прием пищи становится проверкой на удачу.

Мое главное гастрономическое разочарование заключалось в том, что монголы, которые обычно питались не ради удовольствия, а ради выживания, ничего не знали о десертах, нужда в которых толкнула меня совершить несколько ночных набегов на новый супермаркет. Там были только «чокопаи».

Пережить монгольскую кухню было возможно, но вот пробки Улан-Батора были поистине убийственными. В этой стране самое ужасное отношение к пешеходам в мире (так я думал, пока не отправился в Ханой), намного хуже, чем в Париже, Тегеране и даже Албании. Водители игнорируют дорожные знаки, «зебры», редкий красный свет и по возможности даже регулировщиков. Они агрессивнее нью-йоркских таксистов, выскакивающих из-за поворотов, из-за кустов на высокой скорости. Мне казалось, что я становлюсь параноиком, так как я чувствовал, что машины, ехавшие спокойно, прибавляли скорость всякий раз, когда я намеревался пересечь дорогу. Но мой путеводитель подтвердил это: водители не пытались сбить пешехода, но прибавляли скорость, чтобы предупредить, что на дороге они главные и у вас здесь прав нет, так что лучше быть очень осторожным или очень быстрым.

Пара слов о климате. Монголия радуется 260 солнечным дням в году, и хотя я приехал в сезон дождей, шесть или восемь дней стояла ясная погода. Небо было невероятно красивого голубого оттенка, причиной которого является высота страны, находящейся в среднем на 1500 метрах над уровнем моря. Монголы называют страну «Земля голубого неба» и поклоняются небу по шаманским традициям, самыми яркими свидетельствами которых были тысячи синих хадаев (шарфов), которые они вставляют в овусы (каменные насыпи) или прикрепляют к деревянным конструкциям, покрывающим равнины.

Так как Монголия удалена от океанов, которые могли бы повлиять на ее климат, и так как безоблачное небо быстро остужает землю за ночь, ничего необычного не было в том, что градусник термометра прыгал на 30 градусов от полудня до полуночи, заставляя нас топить печи в горах августовскими ночами.

Мне удалось посетить четыре великолепных монастыря: один крупный в Улан-Баторе, избежавший разрушения, переквалифицировавшись в музей, один длинный, заново выстроенный у Каракорума с использованием камня с руин дворцов древней столицы, и два спрятанных так высоко в горах и разместившихся так далеко от любых дорог, что коммунисты даже не заметили их. Так как буддизм пришел в Монголию с Тибета, храмы в монастырях имеют тибетский облик – здесь есть и флажки, и молитвенные барабаны, и вышитые полотна, и ярко раскрашенные статуи Будды. Монголия когда-то насчитывала 100 000 монахов, а каждый монастырь – 2000 жильцов. Один мудрый китайский посол сотни лет назад сказал, что, так как его страна была много раз разрушена монгольскими войсками, Китай поступит умно, если построит храмы, где молодые люди могли бы стать мирными монахами, а не кровожадными воинами.

Когда я добрался до Монголии, у меня все еще не было визы, которая была нужна для возвращения в Китай, чтобы забрать багаж и сесть на рейс до Бангкока. Мне оставался план Г после того, как не сработали:

план А. Перед вылетом из Нью-Йорка приобрести визу на троекратный въезд, которая нужна мне для полета в Пекин при перелете в страны Тихого океана, Северную Корею и Монголию. Но китайское консульство выдало мне визу только на два въезда;

план Б. Подать заявку на визу в Пекине. После того как я провел целый день в визовом центре и заполнил все бумаги, мне заявили, что для их проверки им понадобится 10 рабочих дней, которых у меня не было, а также что я должен был иметь счет на сумму 3000 долларов в банке Пекина, которого у меня тоже не было;

план В. Получить визу в китайском посольстве в Пхеньяне. Про это вообще можно забыть!

Так что я решил испробовать план Г. Получить визу в китайском посольстве в Улан-Баторе. Мой монгольский гид убедил меня, что это должно сработать. Но она забыла уточнить, что август был месяцем, когда сотни монгольских студентов, посещавших университеты Китая, подавали документы на обновление визы. Так как китайское посольство выдавало лишь 40 виз в день, передо мной вставала проблема. Мы наняли сестру гида, чтобы та за меня ждала в очереди снаружи китайского посольства с 4 часов утра. Каким-то образом она потеряла свое место, и, когда я приехал к 8:00, перед ней стояло 70 студентов, и никто из них не хотел уступить место туристу.

Переходим к плану Д. Я не стану возвращаться в Китай, а полечу сразу в Бангкок, пока Деннис и Эндрю, которым выдали мультивизы в Нью-Йорке до того, как изменились правила, заберут мои большие сумки в Пекине и привезут их с собой ко мне в Бангкок. Я купил билет на самолет, вылетавший из Улан-Батора в понедельник.

Я успешно прошел регистрацию, проверку багажа, иммиграционную проверку и охранников в международном аэропорту Чингисхана, и мне срочно нужно было найти туалет. И когда я начал воображать, что закон Мерфи полностью исчерпал себя, ко мне подошла женщина-охранник, положила руку на плечо, сунула копию моего билета мне под нос и указала вниз по лестнице.

Я спросил ее на своем лучшем монгольском, знала ли она, где находятся туалеты.

Она прорычала: «Пуудл – Кыстым!»

Я объяснил, что нужда не терпит.

Она парировала, что таможня тоже не терпит. Так что туда мы и направились.

В сумрачном подвальном помещении, где хранился багаж, три таможенника собрались около моей сумки, которую они жестами попросили раскрыть. Они указали на белый предмет, закутанный в поношенные футболки. Это был целый череп молодой лошади, который я нашел в поле, жертвы прошлой зимы.

Я жестами попытался объяснить, что они поднимают шум из-за ничего, что я не убивал лошадь и не похищал череп и что я промыл его щеткой, так что он был стерильным. Но их не удовлетворил мой ответ. Троица держала жаркий совет по поводу того, было ли мое обладание черепом и попытка провезти его через границу незаконными, аморальными, сомнительными или просто идиотскими действиями, пока мой мочевой пузырь начинал все громче заявлять о себе.

Я наконец понял, что таможенники думали, будто бы я пытаюсь смыться с частью их государственного наследия, одной из ценных костей динозавров, которые можно было найти в пустыне Гоби и которые лежали в их национальном музее.

Из-за языкового барьера и моего неумения рисовать я начал показывать шарады. Я достал из сумки одеяло, сложил его, встал на руки и колени, положил одеяло на спину, изображая седло, и поскакал по комнате со ржанием, надеясь, что из меня вышла сносная лошадь, а не велоцираптор, и пытаясь подавить желание опрометью броситься в туалет.

Таможенники либо поняли меня, либо решили, что я был опасным психом, который должен уехать из страны как можно быстрее. Они выпустили меня и положили мою сумку на ленту погрузочного конвейера на рейс до Бангкока, пока я бежал в мужскую уборную.

Глава XXIV. На крыльях дракона

Наша поездка в Бангкок сразу началась с проблем: на выходе из аэропорта у Эндрю конфисковали купленный им на монгольском блошином рынке русский боевой штык-нож. Это вызвало у него сильное возмущение. И чтобы хоть как-то утешить парня, я обещал отвести его на тайский массаж, пожалуй, самый расслабляющий в мире.

Я отвез его в один известный центр в Патпонге – местном районе красных фонарей. Там нас встретили шестьдесят красоток в возрасте от 18 до 28 лет. Они сидели в откровенных нарядах в три ряда на особом подиуме. У каждой из девушек был свой собственный номерок, который прикреплялся к ее одежде для того, чтобы клиент не особо заморачивался, а мог просто назвать номер понравившейся.

За годы здесь многое поменялось. Раньше девушки находились за тонированным стеклом, которое позволяло клиенту спокойно выбирать одну из них, зная, что его внешность, по крайней мере, не известна остальным. Сейчас же зеркало убрали, так что любая из работниц «массажного центра» может попытаться повлиять на выбор клиента, заигрывая с ним и посылая воздушные поцелуи – все в рамках приличия, конечно же.

И вот когда посетитель салона уже сделал выбор и заплатил соответствующую сумму (150 долларов за два часа), девушка с соответствующим номером отводит его в свои небольшие, с приглушенным освещением апартаменты, одну половину которых занимает турецкая баня, а другую – большая кровать. Там она аккуратно раздевается и, хихикая, пытается изобразить на лице удивление от размера хозяйства клиента. Затем, перед тем как посадить клиента на мягкий подогретый надувной матрас, девушка моет посетителя, для этой процедуры в комнате есть большая глубокая бочка. И лишь после этого начинается сеанс массажа. Девушка активно прорабатывает каждый участок тела клиента, от стоп и до головы, давая приток эротической энергии. Затем она переворачивает клиента на спину для более чувственной части массажа. Если же пистолет клиента еще заряжен, хотя обычно к тому времени большинство парней уже использовали все патроны, девушка помогает ему нажать на курок.

Понятно, что обычно парней хватает минут на 30–50, но не нашего Эндрю. Дело в том, что он не частый посетитель подобных спа-центров, и поэтому негласное правило о том, что сеанс можно считать оконченным, когда удовлетворение от процесса получено, было ему не известно. Все завсегдатаи знают: оргазм – окончание игры, сохранение счета в которой не предусмотрено. Эндрю, как я уже сказал, этого не знал.

Он наивно предполагал, что раз оплачены два часа сеанса, значит, он имеет полное право с наслаждением провести все 120 минут, что, собственно говоря, он и сделал. В итоге я прождал его внизу у лестнице до тех пор, пока эта сладкая парочка не вышла из своих апартаментов. В глазах у девушки я увидел необычное воодушевление. Оказывается, у нее были большие надежды на то, чтобы перебраться с нашим Эндрю в Джерси.

Но, возвращаясь к теме, стоит сказать, что будущего у таких спа-центров в Юго-Восточной Азии нет. Поскольку этот ранее очень бедный регион весьма активно развивался за несколько последних лет, то у многих мужчин появились возможности полностью обеспечивать жизнь своей любовнице или наложнице, а поэтому бордели, замаскированные под центры массажа, стали попросту не нужны. Все это очень плохо влияет на развитый когда-то давно в этом регионе сексуальный туризм. Активисты же утверждают, что подобные массажные центры поощряют объективацию женщин, унижая их и превращая исключительно в объект сексуального желания. Сторонники сложившейся очень давно системы уверены, что девушки, которые работают в борделях, как правило, приходят в этот бизнес из очень бедных сельских районов, и массажный центр – их единственная безопасная для жизни возможность скопить приличные деньги, чтобы выбраться за порог нищеты, даже если для этого придется выйти замуж за своего клиента. Они также добавляют, что женщина вольна делать со своим телом все, что она хочет, будь то продажа или сдача в аренду всего на один вечер; главное, чтобы ее к этому никто насильно не принуждал. Признаться честно, я до сих пор не определил для себя, какая из сторон этого спора верна – я же благочестивый, ратующий за равные возможности, сторонник равноправия, зарегистрированный либерал, загадочным образом запертый в теле похотливого мужика.

Никогда ранее ни в одной из своих поездок в Таиланд я не посещал печально известный мост через реку Кхвэяй. Он был построен военнопленными союзной Японии во времена Второй мировой войны как часть Тайско-Бирманской железной дороги, знаменитой Дороги Смерти. Чтобы восполнить мое упущение во время прошлых путешествий, мы с Эндрю и Деннисом арендовали в Бангкоке автомобиль и отправились оттуда на восток к Канчанабури, прямо к реке Кхвэяй. Наверное, мне стоило оставить в памяти кадры из просмотренного когда-то давно фильма, потому что реальность меня сильно разочаровала. Кадры из фильма показывали невообразимо широкое и глубокое ущелье. Но, как я позже узнал, эти съемки производились в Китугале, что на Шри-Ланке. В реальности же в Канчанабури не было тех захватывающих дух ущелий, да и сам мост, возвышающийся над мутноватой водой метров на тридцать, не больше, меня не особо впечатлил. Там совершенно не было ничего интересного, кроме разве что ярких сине-желтых, словно игрушечных, туристических поездов, пересекающих реку каждые 15 минут. К тому же то, что сейчас предлагают посмотреть туристам, – совсем не тот мост, который был построен в XX веке. Действительный мост был уничтожен бомбами союзников, а то, что в туристических брошюрах называют Мостом через реку Кхвэяй, – всего лишь мост, который японцы захватили на острове Ява и отправили в Канчанабури, предполагая, что он более стойко выдержит атаки бомбардировщиков.

Несмотря на это обстоятельство, принято считать близлежащую территорию местом особо значимым: около 60 тысяч британских и голландских военнопленных и других рабочих погибли при строительстве железной дороги, которая обеспечивала японские войска постоянной поддержкой со стороны Мьянмы. Мьянма, она же Бирма, в свою очередь боролась с Индией и пыталась покончить с властью Британской империи на своей территории. Но в итоге окрестности моста заполнила мешанина из дешевых баров, магазинов и лавочек, в которых можно найти ювелирные украшения, контрафактные и поддельные рубины, всевозможные сумки, футболки всех цветов и размеров и прочую сувенирную продукцию. Это было бы нормально, если бы туристические маршруты не затрагивали сам мост и выставки, посвященные истории его создания. Но пока, к моему сожалению, сувенирные лавочки и магазинчики неразрывно связаны с экскурсионным объектом и экспозициями. Поэтому здесь и можно увидеть настоящее безумие эклектики – Художественная галерея и Музей военной истории, Музей Дороги Смерти и главный офис организаторов «Мисс Таиланд», а чуть подальше – фотовыставка «Лучшие виды моста через реку Кхвэяй» и туалеты. Это смешно, так что мой совет – лучше просто посмотрите фильм и не тратьте свое время на посещение места преступления, ставшего весьма странной достопримечательностью.

Судьба падших была более счастливой. Комиссия Содружества по военным захоронениям создала и поддерживает мирное кладбище вдалеке от туристической зоны, «во славу памяти стойкости и жертвенности доблестных людей, которые погибли при постройке железной дороги от Таиланда до Бирмы во время их долгого плена».

Надгробные камни были все одинаково маленькими и белыми, возвышающимися лишь на пару сантиметров над зеленеющим ковром травы. Они выстроены в настолько длинные ряды, что я не мог увидеть конца. Здесь попадались редкие деревья, отбрасывающие тень, и все пространство было окружено цветами и аккуратной зеленой изгородью длиной в милю, за которой следили несколько садовников. На плите около входа было написано: «Я сделаю вас именитыми и почетными между всеми народами земли, когда возвращу плен ваш перед глазами вашими, говорит Господь».

Надписи на надгробиях были сентиментального характера, написанные с любовью и горькой гордостью, как те, что 40 лет назад я видел в Соллуме, остатки эры, когда эти ценности вели Величайшее Поколение:

За короля и государство.

Жить в сердцах тех, кто нас любит, – значит жить вечно.

Он пожертвовал своей жизнью, чтобы другие могли жить свободно.

Они принесли в жертву свои жизни и все, что было им дорого, сыновья мои.

* * *

Направляясь в Бруней, мы попали под муссонный дождь, грозовые тучи и страшный ветер на шоссе А319, ведущем на юг, затем пролетели мимо вулкана Синабунг, плюющегося пеплом из Индонезии, на западе и застали тайфун-убийцу на востоке, который позже стал одним из самых сильных катаклизмов, произошедших в Корее за последние 15 лет. Мы прибыли в Бруней в ужасе, но целые и невредимые, что скрасило несколько дней распланированной скуки и выхода из стресса в самой строгой мусульманской стране Азии в неделю праздника Рамадан.

Газета «Бруней таймс», которую я читал в полете, содержала колонку «Вакансии», где было предложение от Министерства по делам религии на позицию, которую я охарактеризовал как «Консультация по исследованиям и исправлению низкого уровня морали в Бруней-Даруссалам». В обязанности работника входило: «1. Определение морали. 2. Создание базы мест низкого уровня моральной активности. 3. Создание национального плана по исправлению низкого уровня моральной активности».

Некоторых подобные цели могут ввести в уныние, но нужно учитывать, что речь шла о стране, где жара и влажность стояли 24 часа 7 дней в неделю 365 дней в году, алкоголь, порнография, азартные игры были запрещены, любовники, демонстрирующие чувства на людях, подвергались штрафам, а неверные супруги могли попасть в тюрьму. Нельзя было даже коснуться ноги чьей-нибудь жены за столом, так как на большинстве званых ужинов мужчины ели за одним столом, а женщины и дети – за другим.

Главными развлечениями в скучном Брунее были прогулки по заросшим джунглям, которые составляли 75 % территории маленькой страны, отдых под кондиционером в экстравагантных торговых центрах, посещение бесплатного парка развлечений на северном побережье или грандиозного музея королевских регалий, где в нарядах, мечах и медалях был обессмерчен Его Величество Султан Хаджи Хассанал Болкиах Муизз уд-Дин Ваддаулахибни аль-Мархум Султан Хаджи Омар Али Саиф уд-Дин Саад уль-Хаир уа уд-Дин, который стал 29-м султаном в 1968 году. За последние 600 лет его монархия стала одной из самых долгоживущих и единственной абсолютной монархией в Азии, настолько абсолютной, что здесь не терпят ни намека на демократию, ни оппозиции и практически никакой политической активности.

Хотя и можно сравнить Бруней и богатые нефтью страны Персидского залива по размерам, богатству, населению, религии, форме правления, опоре на гастарбайтеров и большим затратам на чрезмерно пышные здания, но Бруней теряется при таком сравнении. Ему не хватает драйва, деловой хватки, предприимчивости, архитектуры мирового класса, космополитичного подхода и брызжущей жизненной энергии Дубая и Абу-Даби.

Взамен здесь можно найти спокойную, законопослушную, семейную страну, которая может похвастаться самым высоким уровнем ВВП благодаря нескончаемым нефтяным ресурсам. Это земля, где бесплатная медицина находится на высоком уровне, города чисты, субсидии идут на ЖКХ и другие нужды жителей, не нужно выплачивать налог на доходы и каждому гражданину гарантирована пенсия. Готовкой, уборкой и грязной работой занимаются приезжие индийцы или филиппинцы, а образование, которое уделяет особое внимание исламу и монархии, можно получить бесплатно. Хотя это было монархическое государство, здесь не найти диссидентов, горячих революционеров и волнений, похожих на те, что обрушились на Ближний Восток Арабской весной.

Но даже султану было скучно от такой легкой жизни в Брунее, и, по слухам, он завел себе гарем из 40 постоянно сменяющих друг друга прекрасных женщин из разных стран, которым платили по 10 000 долларов в неделю и каждую из которых, чтобы защитить султана от критики, поставлял ему младший брат, принц-плейбой Джефри. Несколько женщин, которые заявили, что их привели в гарем обманом, судились с султаном за то, что тот сделал из них секс-рабынь, но суд даровал монарху иммунитет.

Принц Джефри был обладателем 80 дорогих машин и роскошной яхты под названием «Сиськи», за которой следили двое служащих – «Сосок-1» и «Сосок-2». Если бы я подал заявление на работу морализатора, то обязательно проконсультировался бы с Джефри о том, как оживить это место. И добавить ему немного стиля.

Деннис и Эндрю отправились домой. Было здорово наконец попутешествовать в мужской компании, особенно с таким парнем, как Деннис, с его неутомимым ирландским юмором, сангвиническим подходом и впечатляющим репертуаром анекдотов, и с бесстрашным Эндрю, готовым к любому приключению, кроме непонятных блюд. С другой стороны, было сложно постоянно искать бары, где Деннис мог бы выпить соду «Швеппс» с бомбейским джином, – практически невозможно в засушливом Брунее, – и при этом искать «Макдоналдс» или «Пицца-Хат», чтобы удовлетворить Эндрю, и отклонять его постоянные просьбы вернуться в клуб в Патпонге, где этот молодой жеребец был в такой же чести, как и кредиторы в Вегасе. Я полетел обратно в свою лачугу в Таиланде, чтобы заняться пополнением запасов, прежде чем отправиться вперед по дороге к Мандалай.

Совет для ЦРУ: если вам нужно получить информацию от пленного террориста, не тратьте время и не рискуйте своим международным статусом, пытая его водой. Просто возьмите его на прогулку по деревням Бирмы во время их безумно жаркого и влажного лета и усадите его на невероятно неудобную двухколесную повозку, запряженную лошадью, на которой они катают туристов по своим кочкам, и вскоре он сам во всем вам сознается. Это просто ад на колесах. Если ваша жертва упадет в обморок, вы сможете сразу же пробудить ее лишь одной чашкой густого бирманского чая (в который мне пришлось добавить воды в пропорции 15:1, чтобы это возможно было пить). И когда она наконец расколется и больше не будет нужна, вы можете избавиться от нее, подав блюдо из мелких зажаренных острых угрей.

Я медлил с поездкой в Бирму более сорока лет, чтобы остаться политически корректным, – в надежде, что мой бойкот приведет к падению их тиранического режима, у которого было жутковатое название SLORC (Государственный совет восстановления законности и порядка). За прошедшие десятилетия я понял, что моя позиция была больше рефлективной, чем рефлексивной, и после серьезных раздумий я заключил, что мои туристические деньги не пойдут на поддержку деспотов, которые наживали свои миллионы, контролируя сомнительные продажи рубинов, минералов, древесины, газа и нефти.

Я понял, что туризм был единственным способом заработка для местных жителей, которые только так могли противостоять ужасной бедности, в какую погрузилась страна, обладающая самым низким доходом на душу населения во всех азиатских странах. Кто-то может возразить, что если уменьшение потока туристов может лишить людей Бирмы дохода, то они могут достичь того этапа, когда им не останется ничего другого, как свергнуть правительство, но это было маловероятно среди столь мирного народа. На выборах в 1990 году избиратели отдали 80 % своих голосов оппозиции, но, когда их проигнорировало правительство, страна осталась спокойной.

В сентябре 2010 года немногие туристы со своими деньгами приехали в Бирму из-за политической корректности или экономической рецессии. На моем рейсе, который остановился в мекке путешественников – Пагане, я был единственным, кто сошел с трапа. В моем отеле в Пагане находилось лишь четверо гостей, включая меня, которых обслуживали 30 или 40 человек. Хотя Паган был столицей бирманского туризма, древним религиозным городом, покрытым тысячами тысячелетних храмов, монастырей и ступ, теми, что остались после того, как Кубла Хан уничтожил около 12 000 зданий в 1268 году. Это пре-ступ-но красивое место, заслуживающее большого потока восхищенных туристов.

Другая причина отсутствия отдыхающих состояла в том, что правительство назначило выборы на следующий месяц, и туристы держались от этой страны подальше в страхе перед возможными вспышками протестов. Я не думал, что дойдет до этого. Я решил, что все пройдет довольно мирно и правительство пересчитает бюллетени так, как ему вздумается, – правительство запретило другим странам вмешиваться в процесс, – и все голосование станет бессмысленным процессом, как и раньше, без активных протестов. Чтобы не позволить иностранным активистам и провокаторам попасть на выборы, деспоты перестали выдавать визы для въезда в страну. Нужно было подавать заявление в посольство Мьянмы в вашей собственной стране, что исключало спонтанные странствия.

Работники туриндустрии сказали мне, что им ужасно жаль, что так получилось. Везде, где я был, я был единственным потенциальным клиентом, которого осаждали десятки уличных торговцев. Для меня снижали цены, но все равно было грустно видеть, что так много замечательных людей терпят такие лишения.

На протяжении многих веков культура и общество Бирмы формировались под воздействием буддизма и реки Иравади.

Иравади начинается, как и большинство крупных азиатских рек, высоко в ледниках Гималаев, более чем на 7000 метров над уровнем моря и за 2000 километров от Андаманского моря, в которое она впадает. Иравади вертикально пересекает Бирму, прежде чем разделиться на девять гигантских рукавов дельты, покрывающей территорию в 3 миллиона гектаров и являющейся главной артерией государства и сердцем разведения риса. Здесь веками находился и стоит до сих пор морской вход в страну, который протянулся почти на тысячу километров. Река изначально была «дорогой», известность которой принесло стихотворение Ридьярда Киплинга, написанное в 1892 году:

На дороге в Мандалай

Бьется рыб летучих стая,

И заря, как гром, приходит

Через море из Китая[14].

Бирма на 80 % состоит из деревень и является одной из самых неразвитых стран Азии, местом, позабытым временем из-за изоляции международным сообществом после того, как в 1962 году власть захватили военные, и особенно после того, как SLORC на корню пресек любые попытки демократических изменений в 1984 году. У страны могло быть большое экономическое будущее, здесь хранились залежи нефти, газа, свинца, серебра, олова, вольфрама, никеля, ртути, сурьмы, меди, кобальта, цинка, железа, золота и рубинов, но все доходы с их продажи шли в карман военачальников, которые создали армию из более чем 1,3 миллиона людей в стране, которая не нуждалась в войске, в стране, находившейся в мире с соседями (Индией, Таиландом и Бангладешем) и где не боялись даже бойкого Китая, потому что он закупает здесь все, что нужно. Большинство местных жителей бедны и живут на полтора доллара в день.

Здесь самый высокий уровень смертности от укусов змей в мире, так как местные не убивают рептилий и любых других тварей божьих. В Бирме проживают две самые опасные разновидности змей – агрессивная цепочная гадюка и азиатская кобра, которая может быть до пяти метров в длину. Домашними животными, которых я видел в деревнях, были не свиньи или коровы, откармливаемые на убой, а скотина, которая могла таскать тяжести – быки в засушливых зонах, водяные быки во влажных районах, слоны в горах и несколько коз, которые давали молоко и шерсть.

По заветам буддизма, основной религии в Бирме, есть три уровня бытия: чувственный мир, животный мир и миры ада и чистилищ. Дополнением, конечно, являются еще 16 уровней бренного материального мира. За ежедневным поведением каждого человека следят 37 Натов – демонов, злых духов и ангелов, которые требуют уважения и (как и мои бывшие) денежных, съестных и цветочных приношений, если человек хочет жить в мире и радости. Моими любимчиками стали Принцесса с Золотым Лицом, Маленькая Белая Леди с Мулом, Старый Мужчина у Одинокого Баньяна и Повелитель Пяти Слонов.

Как я понял, но я не уверен, что понял верно, Наты заботятся о ежедневных делах и проблемах, а Будда ведет верующих к посмертному бытию и возрождению. Бирманцы стараются совершить достаточно добрых поступков, чтобы быть уверенными, что они не вернутся обратно в мир в виде собаки, крысы, лягушки, женщины или любой другой низшей формы жизни. Статус женщин в Бирме немного улучшился за последние десятилетия, но именно девочек забирали из школ первыми для помощи семье. Восемь из десяти продавцов сувениров и напитков, встретившихся мне на пути, были девочки от десяти лет, которые, к сожалению, навсегда покинули школу и потеряли надежду на лучшую жизнь.

Тхеравада учит простой жизни, она консервативнее и строже, чем другие версии буддизма, и признает меньшее количество путей, ведущих к Нирване. Вам нужно быть святым, чтобы не вернуться на землю в образе жабы. Монахи, которые следуют Тхераваде, должны выполнять 227 правил! Они едят только один раз в день, а пищу просят у прохожих, им можно владеть только восемью вещами – тремя предметами одежды, бритвой, иголкой с ниткой, лекарствами, чашкой для милостыни и ситечком, чтобы случайно не проглотить живое существо, оказавшееся в их напитке.

По моему опыту, жители Бирмы были верующими буддистами и следовали законам буддизма. Они были самыми вежливыми и мирными ребятами, которых я когда-либо встречал, редко обижались, почти никогда не злились и завершали каждый разговор легким поклоном и улыбкой, сводя ладони в жесте благодарности. Возможно, я – разочаровавшийся в мире житель Запада, но мне показалось, что их вежливость доходила до крайности, когда наблюдательность переходила границу и вторгалась в личное пространство, радость превращалась в подобострастие, а помощь была больше похожа на рабское служение. К сожалению, такое отношение делало их прекрасными подданными тоталитарного государства, и может, именно из-за этого они уже 50 лет страдают от его правления.

Так как Бирма изолирована от внешнего мира, только когда я достиг Бангкока по пути в Бангладеш, я узнал последние новости, и некоторые из них не предвещали ничего хорошего для моих дальнейших странствий. Возможные новые страны появлялись то тут, то там по всему миру. Остров Бугенвиль провозгласил, что начинает отделяться от Папуа – Новой Гвинеи и требует независимости, казалось, что Бельгия находится в таком отчаянии из-за неразрешимых политических проблем, причинами которых были разные языки и культурная и экономическая несовместимость, что она готова распасться на два государства, и Шотландия подумывала о выходе из состава страны – что сделало бы Великобританию немного менее великой.

Аэропорт в столице Бангладеша, Дакее (бывшая столица Восточного Пакистана), чуть не прикончил меня, как уже стало привычным в аэропортах в этой поездке. Я прибыл в терминал в 5 утра, чтобы сесть на самолет до Бутана, настолько заранее, что муэдзин только начинал призывать верующих к утренней молитве по громкоговорителю. Я так хотел спать, что ввалился в мужскую уборную с полузакрытыми глазами и не смог увидеть писсуары у дальней стены. Но зато прямо перед собой я увидел небольшое покрытое плиткой и огражденное углубление примерно в два метра длиной, с тремя кранами и сливом, которое я спросонья принял за общий писсуар, похожий на те, которыми мы пользовались в армии в форте Леонарда Вуда. Так что я справил свои дела прямо туда.

Только когда я застегнул ширинку, ко мне пришло осознание того, что я стоял не у гигантского писсуара, а у фонтана для омовений, в котором верующие мусульмане проводили омовение рук, лица и ног перед молитвой. К счастью для меня, никто не застал меня за этим богохульством. Мусульманский мир был взволнован на той неделе из-за американского проповедника, который угрожал сжечь Коран, так что я подумал, что Поделл, помочившийся в полуосвященный фонтан, мог вызвать большой скандал. А одного опыта линчевания в Дакке хватает на всю жизнь.

«На крыльях дракона» – таков слоган Королевских авиалиний Бутана, и полет на их самолете до Паро был действительно захватывающим, так как он проходил на расстоянии волоска от 5000-метровых скал и в самую последнюю секунду сделал поворот на 90 градусов, чтобы приземлиться на посадочную полосу в узкой долине на высоте 2200 метров.

Бутанцы верят, что их великолепный альпийский рай является истинной и единственной сохранившейся землей Шангри-Лой, и рьяно охраняют ее, регулируя посещения туристов, впуская их только на «тихие, но информативные» туры. Эта Страна Мирного Громового Дракона – древнее королевство, окруженное двумя сотнями снежных пиков самых высоких гор в Гималаях, идиллия густых лесов и вздымающихся гор, где серые обезьянки гульманы кувыркаются на обочинах дорог, пока стремительные пенящиеся реки, питающие отвесные водопады, увлажняют дивные долины, на которых расположились выбеленные фермерские дома, окруженные полями сочного зеленого салата, золотистого ячменя и красной гречки. И над всем этим великолепием стоят монастыри XVI века, похожие на замки, на которых развеваются на ветру флажки с молитвами на фоне безоблачного лазурного неба.

Это последнее гималайское королевство, следующее тантрическому буддизму, так как Тибет теперь является частью Китая, а Сикким и Ладакх слились с Индией.

Его население гомогенно и состоит из 800 тысяч человек, имеющих общую историю и веру в традиции тантрического буддизма, который обещает им мир, защиту и процветание. Здесь в избытке произрастают фрукты, много древесины и достаточно гидроэлектрической энергии, которую они поставляют Индии. Это страна, которая никогда не видела завоевателей, страна, настолько изолированная до недавних пор, что в нее проникли лишь немногие грехи и пустые ценности современной цивилизации. Ею управляет просвещенный монарх, придерживающийся конституции и старающийся сохранять мир, процветание и здоровье нации, – это место стало практически раем на земле.

Люди здесь были приветливы, добры и гостеприимны, как и в Бирме, но они были намного более счастливы и не раболепствовали, потому что являлись приверженцами более свободной формы буддизма, имели в двадцать раз более высокий доход на душу населения и жили не под гнетом диктатора, а при добропорядочном правителе.

Я повидал большую часть страны, проехав примерно 1200 километров по самым страшным горным дорогам, находившимся на высоте 3500 метров. Я погладил национальное животное Бутана, такина, странного зверя с головой козла, носом лося и телом коровы, которое напоминало мне о моих самых худших свиданиях вслепую. У молоденькой пастушки, которая установила лавку прямо на горном перевале, я купил главный местный продукт – высушенный сыр из молока яка, самую твердую и безвкусную субстанцию, известную человеку.

Я успешно совершил шестичасовой подъем на высоту 3000 метров к Такцанг-лакхангу, Гнезду Тигра – великолепному монастырю, построенному рядом с вершиной мощного водопада и невероятным образом врезанного в гранитную скалу на высоте почти километр над долиной Паро. Начало строительства монастыря (747 год н. э.) потребовало вмешательства богов, перенесших Падмасамбхаву – провидца и гуру, которого называли вторым Буддой, – на вершину на спине тигра, что позволило ему укротить местных демонов. Побежденные демоны превратились в защитников дхармы, и монастырь был построен в 1692 году около пещеры, в которой Падмасамбхава медитировал три года. С тех пор бутанцы жили долго и счастливо. (Я пообещал моим ноющим коленям, которые жили не так счастливо, что если я снова когда-нибудь решусь на такой подъем, то тоже обращусь к услугам яростного тигра.)

Неоспоримый апогей этого путешествия настал, когда мне удалось увидеть своего старого приятеля Стива, которого я, как и его тайские доктора, уже весной списал со счетов, после того как у него диагностировали четвертую стадию лимфомы. Но крепкое телосложение Стива, постоянная забота его любящей жены (которая провела целых 27 дней и ночей у его кровати в госпитале) и шесть процедур химиотерапии избавили его от рака и дали возможность вернуться в дом в Бангкоке за четыре дня до моего приезда и встретить меня на запоминающемся тайском ужине. Мы с удовольствием вспомнили о наших прошлых, но не забытых друзьях и приключениях.

Зная, как часто возвращается рак, в ту радостную ночь с возродившимся воодушевлением в душе я решил посетить оставшиеся 14 стран и завершить странствия, пока Стив, первым выведший меня на заморские дороги, все еще был с нами, чтобы отпраздновать мой успех.

* * *

Я отправился в Ханой на четыре дня, перед тем как вернуться домой.

Сложно представить, был бы Ханой иным, если бы США выиграли во Вьетнамской войне. Местные распивали «Пепси», закупались в магазинах под названиями «Dapper Dan», «Elle Fashion», «American Apparel», носили джинсы и одежду западного кроя, использовали латиницу и слушали по радио топ-40 лучших песен США. Они были преданными приверженцами свободного предпринимательства и капитализма. Где-то на своем пути Хо Ши Мин и генерал Во Нгуен Зяп превратились в Дональда Трампа и Билла Гейтса.

Я был в Южном Вьетнаме осенью 1965 года, когда США только собирались вступить в войну против сил Вьетконга, и, признаю, тогда я был за ввод наших войск. Мне понравились люди, которых я встретил на юге, и я наивно желал, чтобы они не были сломлены коммунистами с севера. Когда я слышал, как по ночам в отдалении бухают пушки на отшибе Сайгона, я даже думал вновь записаться в армию, вернуться к командованию своим взводом и победить вьетконговцев. Я не знал тогда и на протяжении еще многих лет, что наше правительство лгало нам, что люди всего Вьетнама предпочитали Хо Ши Мина, который вывел из страны французских колонизаторов и хотел создать единую современную страну. А США поддерживали у власти китайца-диктатора, который жаждал вернуться к феодальному обществу, несмотря на лицемерные речи о важности социальной справедливости.

После нескольких дней общения с жителями Ханоя, приятными, энергичными, трудолюбивыми капиталистами, я задумался, что же творилось у меня в голове в 1965 году и как же мы смогли начать эту бессмысленную войну…

Я сел в холле моего маленького отеля, который, к моему удивлению, был украшен голливудскими постерами фильмов «Апокалипсис сегодня», «Доброе утро, Вьетнам», «Тихий американец», «Цельнометаллическая оболочка» и «Высота “Гамбургер”», и вновь погрузился в раздумья…

Я посетил музей Вьетнамской революции и музей вьетнамской истории, оба убедительно демонстрировавшие, что вьетнамский национализм зародился около 1853 года, за много десятилетий до того, как идея коммунизма засияла в глазах Энгельса, и я задумался, как же такие умные парни, как Джон Кеннеди, Линдон Джонсон и Боб Макнамара, смогли повести себя таким глупым образом…

Я посетил тюрьму Хоа-Ло, печально известный «Ханойский Хилтон», и увидел камеры, где американские летчики сидели в кандалах и подвергались пыткам годами после того, как были подбиты при бомбардировке севера, и мне в голову снова полезли мрачные мысли…

Когда я с горечью оглянулся назад, мне стало очевидно, что наша страстная сосредоточенность на «холодной войне» и политика сдерживания в отношении России и Китая не дали нам заметить, что национальные революции, зародившиеся во Французском Индокитае, не были частью глобального коммунистического плана, а скорее были похожи на нашу собственную – американскую революцию, волевое выражение подавляемых желаний колонизованных народов, которые хотели освободиться от жестокого иностранного контроля и получить возможность самим определять свою судьбу. Мы бы сохранили множество жизней, избежали бы столь сильных разрушений и бедности, болезней и лишений, если бы лучше понимали и поддерживали эти справедливые, национальные, антиколониальные веяния и прислушивались бы к офицерам национального департамента, являвшимся экспертами по региону, вместо того чтобы утверждать, что их «соблазнил коммунизм».

В мое последнее утро в Ханое обслуживавшая меня официантка неожиданно преподнесла мне бонусную тарелку рубленнного ананаса, который сквозь мои очки, вымазанные клеем на Кирибати, выглядел как омлет, который я заказал. Я щедро поперчил желтоватую горку, полил кетчупом и не с первого укуса распознал свою ошибку. Чтобы сохранить достоинство, я должен был съесть все, улыбаясь изумленной официантке. Шестьдесят пять дней поездки сделали свое дело. Пора было возвращаться домой.

Глава XXV. Тропическая депрессия

Восточный Тимор, первое из четырех суверенных государств, созданных в XXI веке, имеет печальную историю. Остров Тимор, восточную часть которого занимает страна, был сначала захвачен, его жители были обращены в рабство и разделены португальцами в 1769 году, затем сюда прибыли датчане и захватили западную часть. Португальцы отказались инвестировать в Восточный Тимор, и он стал захолустьем морской торговли. Во Вторую мировую войну японцы оккупировали остров, в атаке погибло около 50 тысяч местных жителей. За этими событиями последовало сопротивление восстановлению колониального контроля португальцев, который был снят Лиссабоном лишь в 1974 году, после того как датская половина присоединилась к Индонезии.

Восточный Тимор объявил о независимости в 1975 году, и она продержалась 9 дней. Индонезия, население которой исповедовало по большей части ислам, вторглась, оккупировала и аннексировала католический Восточный Тимор. Жители Восточного Тимора восстали и сражались в кровавой 20-летней партизанской войне, во время которой погибло, по некоторым данным, от 100 до 250 тысяч жителей и еще 300 тысяч были насильственно перевезены в западную часть острова, пока весь мир без интереса смотрел на эту трагедию и неодобрительно покачивал головой. Наконец, в августе 1997 года ООН спонсировала референдум, на котором тиморцы, ко всеобщему удивлению, проголосовали за независимость. Но это еще не конец их грустной истории.

Движение за отмену независимости, поддерживаемое Индонезией, начало дикую кампанию ретрибуции, уничтожая дома, ирригационные системы, школы, источники воды и электроустановки страны, нанося огромный вред инфраструктуре и погружая новую страну в руины. Партизаны ушли только в апреле 2008 года, позволив Восточному Тимору к моему приезду пожить три года в мире – самый долгий мирный период в истории страны. Так много людей погибло в предыдущие десятилетия, что только 3 % населения были старше 65 лет! Я был здесь настоящим ископаемым.

Восстановление страны займет десятки лет. Среди миллиона выживших уровень смерти приближался к самым высоким показателям в мире – они занимали 155-е место из 195. 42 % жили за чертой бедности. И страна стояла на страшном 176-м месте по паритету покупательной силы и на 120-м в Индексе развития человеческого потенциала.

Здесь практически не было производства, я увидел только печать, мыловарение и ткачество, хотя в Тиморском море недавно открыли месторождения нефти и газа и до Дарвина была выстроена труба, в которой газ остужался и переводился в жидкое состояние для транспортировки. Первой страницей, которая открылась, когда я подключился к Интернету, была реклама ремонта генераторов, а следующей – ремонта водокачек. Прибрежный район столицы Дили был заполнен пустыми грузовыми контейнерами, уложенными друг на друга в четыре ряда, свидетельствуя о жажде импорта и отсутствии экспорта. Корабли ООН и некоммерческих организаций все прибывали, так как они пытались помочь пострадавшей стране. Здесь практически не было крупного бизнеса, и все отели, турагентства, магазины для аквалангистов принадлежали и содержались австралийцами, в то время как другие магазины и торговые центры принадлежали китайцам, а местным жителям оставались лишь киоски с сигаретами и конфетами и рыбные рынки, где они развешивали свежепойманную рыбу на ветвях деревьев у подножия гор.

Несколько мечтателей называли страну «Новым Бали» из-за ее многочисленных пляжей, спокойных вод, тишины и прекрасной природы, но до этого им было еще далеко. Дороги очень плохие, а растительность не такая уж пышная или чарующе «тропическая», как в большинстве стран Южных морей, она просто неопрятна. Пляжи узкие и коричневые, покрытые использованными пластиковыми бутылками и другим мусором, окруженные грязным морем, отравленным канализационными отходами, а с другой стороны пляжи зажимала главная дорога острова. Почти никто не говорил по-английски. Местные жители дружелюбны, но грубы. Воду пить небезопасно. Повсюду летают мухи. Лихорадка денге и малярия очень часто встречаются в этих краях. Тут можно найти несколько замечательных рифов, но никаких других достопримечательностей, ни сказочного пейзажа, ни впечатляющих дворцов или экзотических храмов.

Не думаю, что Бали стоит волноваться.

Ежедневные дожди были такими сильными, что, и я не преувеличиваю, в их шуме тонул звук телевизора, даже на самой большой громкости, а когда ливень становился совсем непроглядным, то полностью перебивал ТВ и интернет-соединение со спутником. После дождя остаются огромные лужи, которые редко высыхают до нового потопа, становясь отличной средой размножения для москитов и препятствием для пешеходов. Я не увидел ни кусочка синего неба, ни лучика солнца за пять дней в стране, потому что в разгаре был период проливных дождей, и длился он уже больше года – даже во время предполагаемого сухого сезона.

* * *

Все становилось только хуже, когда я прибыл в сонную Науру, крошку на карте Тихого океана, в 40 километрах к югу от экватора. Ее мало знали и почти не посещали туристы, у этого странного места была грустная история, и она стала 185-й страной в моем списке.

Это третья по размеру страна (с конца, конечно), расположившаяся на 21 квадратном километре и превосходящая по размерам только Монако и Ватикан. Науру обгоняет только Ватикан (850 человек) по населенности (менее 1000 жителей), а ведь это самое маленькое независимое государство, признанное международным сообществом.

Науру была основана около 3000 лет назад микронезийцами и полинезийцами, промышлявшими ловлей рыбы, сбором плодов пандана и кокосов. Германия захватила и аннексировала остров в 1888 году после десятилетней партизанской войны, из-за которой население сократилось до 900 человек.

На пути к цели мне часто приходилось посещать неприятные места, но Науру и впрямь является задницей мира, некогда покрытая самым густым слоем гуано в мире. Гуано – необработанные экскременты морских птиц, питающихся рыбой, считавшиеся невероятно ценными и использовавшиеся в качестве удобрения. Его открыли на берегах Перу, и в 1802 году Александр фон Гумбольдт изучил его и установил высокое содержание фосфора и нитрогена при отсутствии резкого запаха. В 1840-х началась его мировая добыча, которая продолжалась более ста лет, пока гуано не заменили синтетические соединения. Хотя перуанское гуано считается лучшим (потому что оно добывается в одном из самых засушливых климатов в мире, который сохраняет его полезные свойства), гуано Науру было таким насыщенным и хранилось в таком великом множестве, что с 1967 по 1974 год жители государства имели самый высокий доход на душу населения в мире. Но практически весь веками накапливавшийся птичий помет был использован и экспортирован, и приток денег исчез вместе с ним.

История Науру – из князей в грязи – началась с подставки для двери. В 1896 году, во время короткой стоянки корабля у острова, грузовой помощник капитана тихоокеанской команды подобрал камень, который принял за кристаллизировавшееся дерево. Он захотел отшлифовать его и сделать камешки для детей, но отложил свои планы, и камень оказался в его кабинете в Сиднее, где служил в качестве подставки для двери. Двумя годами позже в Сидней перевели главу фосфатного отделения предприятия, который увидел подставку, протестировал ее и обнаружил фосфат исключительного качества! Эта находка за следующее столетие принесла казне Науру несколько миллиардов долларов, но, к сожалению, сделало население зависимым от этих легких денег.

С 1914 по 1968 год у Науру сменилось множество хозяев и приемных родителей: Австралия, Великобритания, Новая Зеландия, японцы (во время Второй мировой), использовавшие население страны в качестве рабов, из которых выжило лишь 800 человек, и, наконец, ООН.

Казалось, что новая заря забрезжила на горизонте в 1968 году, когда Науру стала свободной и независимой страной. Деньги, вырученные от продажи фосфата, хранились в фондах нефтегазовых компаний и десятки невероятных лет поддерживали благосостояние государства, чьи жители имели второй показатель ВНП и самый высокий уровень жизни в мире.

Но никто не сохранил запасов на черный день. Когда последние залежи фосфата были исчерпаны в 2006 году, у страны не осталось других источников дохода. Она стала природной пустошью – уродливой, неплодородной, общипанной местностью, состоящей из коралловых скал, не пригодных для жизни человека.

Фосфатный траст Науру был на 90 % исчерпан в результате крупных откачек денег Великобританией и Америкой и глупых инвестиций, сделанных руководителями фонда в австралийские футбольные команды, которые проигрывали соревнования, и лондонские мюзиклы, провалившиеся в прокате. Правительство Науру сменилось 17 раз за пять лет. Национальный банк страны обанкротился. Безработица возросла до 49 %, а скорее всего, была даже выше. Большая часть внутренних земель острова, откуда вывозили гуано, изрыта кошмарными ямами, окруженными известковыми горками до 40 футов в высоту. Поднявшиеся воды моря смывают узкую полоску ровной земли по периметру острова, которая возвышается лишь на пять футов над суровым течением. И бедные граждане влачат свое существование на этой голой земле.

Науру подала иск в Международный суд ООН в 1993 году, пытаясь добиться компенсации за вред, нанесенный столетием жадных раскопок фосфата иностранными компаниями. Она пришла к соглашению с Австралией (выплатившей 50 миллионов за 20 лет), Новой Зеландией (12 миллионов) и Англией (12 миллионов). Но высокие траты на поддержание международной авиалинии, которой мало кто летал, к которым прибавилось неумелое распоряжение правительства финансами, привело к экономическому коллапсу во второй половине 1990-х и к практически полному банкротству во втором тысячелетии. Дела шли так плохо к 2006 году, что единственный коммерческий самолет, обслуживавший остров, забрали кредиторы, отрезав страну от остального мира на 4 месяца и, как вы помните, оставив меня в середине Микронезии с бесполезным билетом и сбитым графиком.

Так как гуано было практически исчерпано, предприимчивые жители Науру пытались заработать тысячей способов, многие из которых были не слишком легальными. Страна стала налоговым раем, где каждый, кто обладал 25 тысячами долларов, мог без вопросов открыть свой банк. Затем государство сделало то, чем приходилось заниматься бедным девушкам с незапамятных времен, – оно продалось тому, кто больше за него дал. Сначала криминальным лицам из России, которые использовали банковскую систему страны для отмывания денег. Затем австралийским политикам, желающим избавиться от бельма на глазу, известном как «люди на лодках» – от тех отчаявшихся, бедных, ничего не умеющих, темнокожих беженцев, ищущих убежища, которые смело преодолели океаны, чтобы достичь Австралии и сбежать от войны, гонений, диктатуры или бедности их родных земель в Афганистане, Ираке, Иране, Шри-Ланке и других странах в плачевном положении. Австралийцы подписали договор с жителями Науру – «Тихоокеанское решение», по которому этих никому не нужных иммигрантов переправили на Науру, которая вскоре после этого закрыла свои границы.

Когда международное посрамление разрушило их карьерные планы, Науру начала продавать свою дипломатическую душу. В 2002 году, после того как КНР пообещала дать в помощь стране более 130 миллионов долларов, Науру отозвала свое признание Тайваня. Но два года спустя она порвала отношения с Китаем и вновь признала Тайвань Китайской Республикой. Тайванцы пытались начать ведение сельского хозяйства на острове и производили большую часть овощей.

Науру получила 50 миллионов долларов на «поддержку развития» от России и в обмен стала одной из четырех стран, которые признали в качестве независимого региона отделившиеся провинции Грузии – Южную Осетию и Абхазию. (Я встретил одного молодого американца, который бегло говорил на нескольких языках и распоряжался этими делами в Министерстве иностранных дел Науру, и хотя он не был готов открыть какие-либо детали о будущих сделках, он произвел на меня впечатление человека, чья работа была весьма стабильной и сулила ему прекрасные перспективы.)

Даже США, по слухам, вступили в эту игру и, как сообщают, предлагали модернизировать инфраструктуру Науру в обмен на ограничение свободных банковских законов на острове, которые позволяли вести финансовую активность, запрещенную в других странах. По тайному договору под кодовым названием «Операция Хорек» Науру также предположительно согласилась на открытие посольства в Пекине и работала там как шпионский «дом сохранности» и место встречи для американцев. После того как сделка стала достоянием общественности – хорька просто разорвало! – наше правительство отрицало какое-либо участие в ней и отказалось выплатить обещанные деньги, заставив Науру судиться с Америкой в австралийском суде, чья изначальная симпатия была на стороне Науру.

Так или иначе, это отвратительная эпопея о военном, экономическом и геополитическом империализме развитого мира – и их ужасных последствиях.

Новым планом Науру, как объяснил мне начальник туризма и экономического развития страны, было сбить миллионы оставшихся известковых отложений, перемолоть их и продавать эту пыль. Руководитель запнулся и что-то пробормотал, когда я задал вопрос о коммерческом использовании перемолотого известняка и о том, проводил ли кто-нибудь исследование рынка или стоимости для этих целей. Он заверил меня, что финансы государства были в порядке и у них до сих пор был положительный баланс бюджета, но его безответственность и хвастливость мешали отделить правду от лжи. Например, он утверждал, что молодые люди не покидали страну в поисках лучшей доли, а население возросло от «примерно 20 тысяч до, кажется, 30». Но когда я спросил главу правительственного департамента статистики, он сказал, что в стране проживают 9080 человек, а когда я побеседовал с женщиной, управлявшей иммиграционным бюро, о том, как много человек переехали жить в Науру за последние три года, она взглянула на меня так, будто я только что свалился с Луны, и ответила: «Ни одного человека. Почему вообще кому-то может вздуматься жить здесь?»

Подозрительные махинации были так распространены в Науру, что вплоть до моей поездки сюда было почти невозможно получить визу. Официальные лица были уверены, что вы являетесь либо следователем, либо журналистом, которых здесь не жаловали, но уж точно не туристом, которых в стране уже давненько не видели. Радикально изменив политическую ориентацию, после 2000 года Науру стала выпускать визы в попытке привлечь путешественников, хотя руководитель департамента по туризму говорил мне: «Мы только расправляем крылья».

Страну посещали примерно 13 туристов в месяц, так что если вам действительно хотелось сбежать от всего мира, Науру могла стать для вас идеальным местом. Потому что сюда прибывает всего 8 рейсов в месяц, и высоки шансы, что на самолете будет всего 5–8 человек. На моем рейсе был только один другой путешественник, который летел в Науру (плюс десять местных и четверо социальных работников), и, судя по его одеянию и поведению, он был прожженным бродягой, который мог бы поехать куда угодно. Когда мы оба оказались в одном отеле (на острове их всего два) и разговорились, я узнал, что его зовут Тони Уиллер и этот человек – основатель издательства Lonely Planet. Он был моим гидом, гуру, Богом, о Господи!

Науру обладала особым печальным шармом, который как раз мог привлечь странника, ищущего покоя. Здесь не было ночной жизни или развлечений, плохо работала международная телефонная связь и Интернет. Узкие пляжи были испещрены полчищами странноватых известковых насыпей, у рифа было легко плавать с аквалангом, первый аквалангист погрузился под воду за месяц до моего прибытия. Здесь можно было ловить тунца, скумбрию и других крупных рыб Тихого океана. Местные были спокойными, радушными и даже счастливыми и гостеприимными (кроме китайцев – мрачных и закрытых). Почти все жители говорили на идеальном английском без акцента, и их было намного легче понять, чем австралийцев. Здесь не было малярии, лихорадки денге или других смертоносных вирусов и опасной живности. Воду из-под крана, проходившую очищение в опреснительных установках, можно было без опаски пить, а всего за четыре доллара можно было приобрести вкуснейшую порцию из 20 крупных кусочков сашими из тунца на гигантской тарелке с кокосовым рисом и запить все это «колой» или фиджийским пивом за доллар. Может, это место и впрямь было «следующим Бали»?

Так как немногие жители Науру могли найти работу, они сидели дома, отращивали бока, питаясь маргарином, жареной курицей и другими жирными продуктами, которые завезли сюда солдаты, освободившие остров во время Второй мировой. Местное население числится среди главных тяжеловесов планеты, 95 % страдают от лишнего веса или ожирения. Порции в местных кафе в два раза больше, чем привычные нам. Большинство взрослых, которых я увидел, весили больше 130 кг. Их островная авиалиния применила изобретательный подход к перевозкам: на первых 20 рядах подлокотники не поднимаются, как и на большинстве самолетов, так что на двух из трех сидений могут поместиться толстяки.

Бонусом этой поездки стала первая за все мои путешествия возможность полностью обойти пешком всю страну. (Я пытался сделать это в Сан-Марино, но там было слишком много холмов, а границы слишком расплывчаты, я намеревался прогуляться по Ватикану в мою последнюю поездку туда, но она совпала с назначением папы Бенедикта, из-за которого там было слишком многолюдно.) Я обменял две поношенные футболки (с Нью-Йорком и Орландо) и одну майку (с Косумеля) на возможность целый день кататься на велосипеде с толстыми шинами. Стартовав в 7 утра (чтобы избежать полуденного солнца, жестоко палящего всего в 40 километрах от экватора), я проехал по периметру страны всего за четыре часа.

Удовлетворенный этим единственным делом и готовый к отдыху, я отправился в Брисбен, когда передо мной открылась неприятная правда.

Я знал, что это, скорее всего, последний раз, когда я вижу Австралию, – с ней было покончено. Я понял, что из-за возраста и работы я не смогу приехать сюда снова, как делал на протяжении более 30 лет. Эта земля дала мне так много любви, красоты, радости, друзей и приключений. Но я не был готов к тому приключению, которое она припасла для меня напоследок.

Брисбен – один из самых оживленных городов мира. Он сверкает, процветает, брызжет энергией, не отстает от прогресса. Он может похвастаться свежим воздухом и чистыми улицами, широкими пешеходными дорожками, манящими площадями, множеством прекрасных парков, садов и зеленых прогулочных дорожек, а также впечатляющим торговым центром. Здесь собирались симпатичные, подтянутые, здоровые молодые парни в велосипедных шортах и стройные девушки в крошечных шортах и походных ботинках или прозрачных летних платьях и на шпильках. Вот он, настоящий рай Южных морей в XXI веке.

Впервые я посетил Брисбен в 1981-м, желая попасть на Золотое Побережье, где я практиковался в гавайском серфинге и австралийском наречии местных серферов: «Прив, чувак. Волны чума, брат, э?», перед тем как остановиться на Саншайн-Кост, чтобы немного позагорать, а затем отправиться нырять с аквалангом у Большого Барьерного рифа. Я таскал все свое на спине, спал в молодежных хостелах, жевал бургеры с кенгурятиной и стейки из мяса эму. Я был странствующим бродягой, которого очаровали красоты Австралии и который наслаждался прелестями свободных отношений на задних сиденьях автобусов дальнего следования с несколькими загорелыми Шейлами в последние чудные времена до прихода СПИДа. Ах, что день грядущий нам готовит?

В свою последнюю поездку я переместился из хостелов в старую постройку у центральной станции поездов, в место, которое всем путешественникам было известно как «Икс-база Брисбен», где я был единственным гостем старше 28 лет. Здание было построено сотни лет назад для армии освобождения в качестве промежуточной остановки для бездомных алкоголиков, желавших избавиться от демона рома в обмен на крошечную комнатку, ежедневные проповеди и три угла. Теперь это было популярное место международных свиданий, но здешние девушки относились ко мне как к незваному гостю.

Я безуспешно попытался вернуть драйв, посетив бар Down Under в подвале дома, где проходили все встречи и знакомства. Чтобы помочь процессу, в баре ежедневно проводились вечеринки до упада, на которых подавался эль Pure Blonde. Здесь проводились Тусовочные понедельники («Пиво и девочки»), Вероломные вторники («Красавицы в бикини»), Безумные мокрые среды («Конкурс мокрых маек»), Чумовые четверги, Порочные пятницы, Сладострастные субботы и Возмутительные воскресенья. Вечеринки были достаточно дешевы, но дорого стоили печени и слуху, которыми я радостно расплатился, но без толку. Меня изгнали из этого царства фантазии. И да, день грядущий не готовит нам ничего хорошего.

В предыдущие 10 лет, пока я путешествовал по странам, где разгуливали венерические болезни, я перестал охотиться на девушек, хотя когда-то это было моим любимым занятием. Теперь, когда я вернулся на безопасную территорию и был готов вновь броситься в погоню, я оглянулся вокруг и осознал с пронзительной горечью, что потерплю полное поражение и выставлю себя идиотом и извращенцем, если стану клеиться к двадцатилетним девочкам, возбуждавшим мой интерес.

Я никогда не был развратником или сексуальным маньяком, хотя и испытывал ужасное одиночество во всех этих многомесячных странствиях. Когда-то я мог положиться на свой приятный внешний вид, шарм, вежливость и любовь к жизни, чтобы завести интересное знакомство по дороге, где было невозможно выстроить серьезные отношения из-за моих постоянных перемещений. Но моей единственной компанией в баре Down Under было австралийское пиво. Я больше не котировался на рынке холостяков, и чем сильнее старался разговаривать и одеваться так же небрежно и естественно, как молодежь, тем больше выглядел придурком. Это было совсем новое приключение, и мне вовсе не хотелось его продолжать.

Реальность крепко кусалась: я не был вечно молодым Питером Пэном или бессмертным Индианой Джонсом. Не был больше Храбрым Влюбленным, «вечно вздыхающим и вечно молодым», как в поэме Китса. Лучше мне было поскорее убираться отсюда и вернуться к своей миссии.

Но сперва я утопил свое горе на прощальном пиру с моим старым знакомым из Брисбена в ресторане, чей французский шеф-повар специализировался на «продвинутых австралийских блюдах», которые не узнает даже опытный едок. Я заказал и жадно проглотил огромную «национальную тарелку», состоящую из зажаренного аллигатора, прошутто из эму, замороженной лилли пилли, дукки, охлажденного физалиса с дымком, охлажденного лайма, нежной зелени, покрытой орехами буния, румяного мяса кенгуру средней прожарки, вкусной смеси мяса тасманского опоссума, пшеничных лепешек, политых макадамским маслом, гибискусового чатни, лососевого гравлакса, раков с Мортон-Бэй и на десерт божественный ламингтон, покрытый хрустящей шоколадной корочкой, из местной пекарни – и все это по цене меньшей стоимости подержанной машины.

Прощай, Брисбен! Я буду скучать по тебе и тем великолепным временам, что мы провели вместе. Прощай, Австралия! О нет, я не говорю своего извечного «оревуар». Ведь я знаю, мой дорогой старый друг, что никогда тебя больше не увижу.

Глава XXVI. Сомнения

После визита в Косово и Португалию и наконец готовясь к посещению Гадкой Девятки, я услышал такие новости из этих стран, что у меня появились большие сомнения в том, смогу ли я в безопасности закончить свое путешествие.

Начнем с Чада. Я думал, что восстания там замерли, но организация Международной амнистии только что передала, что повстанцы и правительство набирают новых рекрутов и похищают детей, чтобы сделать из них солдат – а меня мало что так пугает в мире, как вооруженные до зубов дошколята. Несколькими неделями ранее группировка Движения за справедливость и равенство[15] обвинила канадское правительство в подготовке вместе с Суданом совместной операции против них, а агентство французской прессы доложило, что и канадские, и суданские войска находились в боевой готовности, так как мятежники Дафура оставили свои укрытия в Ливии и пересекли границу. Чад все еще оставался для меня закрытым.

Руанда была относительно спокойна после чудовищной 100-дневной кровавой резни в 1994 году, когда был убит миллион представителей племен Хуту и Тутси, хотя недавние выборы были несправедливыми, а журналисты и политики оппозиции подверглись преследованиям. Мой запланированный путь шел через всю страну до Кигали по южным провинциям на границе с ДРК через лес Ньюнгве и через юго-западную границу Руанды до Бурунди. И тогда австралийское Министерство иностранных дел сделало следующее предостережение:

«Мы советуем вам быть бдительными и осторожными в Руанде, так как возрос риск повстанческой и криминальной активности… Атаки с применением гранат произошли в Кигали и южных провинциях. Мы советуем вам скорректировать план поездки, если вы собираетесь посетить районы на границе с Бурунди, из-за высокого риска конфликта между силами правительства и повстанцами и бандитами. В эти районы входит лес Ньюнгве. Мы настоятельно рекомендуем не путешествовать по территориям на границе с Демократической Республикой Конго… из-за изменчивой и непредсказуемой ситуации с безопасностью в данной области».

Уганда казалась тихой, по крайней мере, если сравнивать с тем, что там творилось пять лет назад, когда в стране творила беспредел Господня Армия Сопротивления (ГАС). Теперь ГАС была по большей части активна в ДРК, но президент Обама объявил, что США отправили первый взвод военнослужащих на помощь Уганде в войне с ГАС. 14 октября 2011 года он заявил следующее:

– На протяжении более чем двух десятилетий Господня Армия Сопротивления (ГАС) убила, изнасиловала и похитила десятки тысяч мужчин, женщин и детей в Центральной Африке. Я поручаю… подготовленным к военным действиям силам США отправиться туда, чтобы оказать помощь местным силовикам, которые работают над устранением [главнокомандующего ГАС] Джозефа Кони. В течение следующего месяца будут задействованы дополнительные силы, включая второй боевой взвод…

Шестью месяцами ранее я договорился посетить Уганду вместе с Джеймсом Стедронски, парнем из школы правоведения, который обожал путешествовать. Мне он нужен был, чтобы помогать – ведь я собирался жить в палатке большую часть дней, что мы планировали провести там. Но Джим отказался через день после того, как в новостях объявили о вводе войск, и прислал мне такое письмо:

«Я не хочу ехать в Уганду, будучи американским гражданином, пока американские бойцы гоняются за чудовищно опасной группировкой по всей стране. Это слишком опасно, Эл. Ты даже не знаешь, вдруг кто-то захочет выручить деньги за твою шкуру, продав тебя повстанцам! Ты должен серьезно обсудить эту поездку с теми, чьему мнению доверяешь. Просто глупо путешествовать по стране в таких обстоятельствах. Ты лучше кого бы то ни было знаешь, что в путешествии надо рационально взвесить все «за» и «против» и, если придется, менять планы. Военная интервенция США кажется мне пунктом «против». Не решай ничего самостоятельно и не настаивай на том, что ты «должен» поехать».

Но, Джим, я и впрямь должен был поехать!

Самое молодое государство мира, Южный Судан, стало еще более опасным. Все предыдущие пять лет я надеялся, что признание независимости в июле 2011 года остановит распри между населением юга, приверженцами анимизма, и северянами, исповедовавшими ислам. Но насилие только усилилось из-за прав на пограничную зону, богатую минералами. Сотни человек были убиты и множество деревень сожжено дотла за три месяца после провозглашения независимости.

В других частях новой страны было убито более 2400 человек, ранено 3000 и украдено 26 000 голов скота в борьбе между народами Мурле и Лоу Нуэр. (Скотокрадство – главная причина нестабильности в Южном Судане, так как коровы являются символом достатка и социального статуса и используются в качестве «кровных денег», приданого и при выплате компенсаций.) Международная антикризисная группа отметила, что «исторически при скотокрадстве и последующих неурядицах использовались копья и палки. Тем не менее доступность мелкого оружия изменила характер этой практики, делая набеги смертельно опасными».

Затем я должен был посетить Йемен, до которого Арабская весна докатилась поздно, но яростно, принеся с собой практически удавшееся покушение на президента-деспота, за которым последовало жестокое возмездие правительства, убивавшего по десять протестующих в день, пока «Аль-Каида» пользовалась дезорганизацией и нестабильным положением, чтобы укрепить власть над Южным Йеменом, страдавшим от учащающихся атак американских беспилотников, нацеленных на террористических лидеров. Признаю, не лучшее время для визита – только если вы не продавец оружия.

Даже развитая Кения, которая жила в спокойствии после того, как два самых крупных племени начали резать друг друга после выборов двухгодичной давности, и через которую мне нужно было проехать, чтобы достичь Сомали и Южного Судана, сорвалась с катушек за несколько недель до моего отъезда и отправила войско в Сомали, чтобы атаковать террористов группировки «Аль-Шабаб», похитивших и убивших французскую туристку. Спикер от «Аль-Шабаба», Шейх Али Мохаммед Редж, поклялся, что они в качестве расплаты нападут на Кению.

Угроза была исполнена 12 марта 2012 года, когда боевики заложили четыре бомбы на автобусной станции в Найроби, убив минимум 6 и ранив более 50 человек. Двадцать других взрывов в Кении убили 48 и ранили более 200 человек в 2012 году. Двадцать первого сентября 2013 года террористы «Аль-Шабаба» ворвались в престижный торговый центр в Найроби, убили 6 кенийских солдат и 61 мирного жителя и заявили, что это была месть за военную поддержку сомалийского правительства кенийцами.

Хуже всего дела обстояли в Сомали, которое часто считают самым опасным государством на планете. Я знал, что «Аль-Шабаб» установил там жестокое правление, при котором они секли женщин, показывавших лодыжки, отрубали руки за мелкое воровство и лишали головы за неверность. Женщинам запрещали смотреть телевизор, слушать музыку, носить золотые коронки и лифчики, так как это не соответствовало исламским законам. Но я не понимал, насколько опасно было находиться там, пока не получил электронное письмо от менеджера отеля в Могадишо, которому я послал вопрос о свободной комнате и месторасположении ближайшего ресторана. Он ответил:

«Дорогой Эл, я постараюсь помочь Вам в этой поездке. Могадишо не похож ни на одно другое место в мире. Здесь нет такого понятия, как «выйти на прогулку». Вы не можете выйти с территории по собственному желанию. Вас сразу же заметят и похитят. Здесь нет такси. Вам потребуются вооруженные охранники-сомалийцы, которые будут отводить Вас к «Тойоте» с затонированными стеклами, если Вам нужно будет куда-то отправиться, даже на расстояние 100 метров. Услуги охранников и водителя и рента автомобиля стоят 350 долларов в день. Иностранцам запрещено передвигаться по городу после заката даже в сопровождении охранников. Мы не можем назначать цену за проживание без питания, потому что Вы просто умрете с голоду! Вне территории нет ресторанов, в которых Вы могли бы поесть. Либо Вы едите у нас, либо Вы не едите совсем. По этим причинам путешествовать сюда дорого и не рекомендуется. Нашими клиентами являются журналисты, дипломаты и сотрудники ООН, которые готовы к условиям неблагоприятной обстановки. При передвижении по городу Вы можете попасть под обстрел легкого орудия и возможные атаки с применением самодельных взрывчаток, гранат и гранатометов. Если Вы все еще заинтересованы в поездке, пожалуйста, дайте знать».

Так-то он пытался ободрить меня перед поездкой.

* * *

Когда риск был тесно связан с реальной возможностью получить высокую награду, как на бирже или в любви, я часто бросался в предприятие с головой и обычно добивался успеха, особенно на бирже, и не очень часто терпел поражения на любовном фронте. Но когда дело дошло до этого путешествия, опасности перевесили те немногие награды, что я мог получить. Большей частью это были печальные, жалкие, беззаконные земли, где не было практически никаких достопримечательностей, конечно, если у вас не было желания наблюдать за голодающими бездомными, разрушенной инфраструктурой, ранеными и недоедающими детьми и изрешеченными пулями зданиями. Путешествуя по беззаконным землям и неудавшимся государствам, вы понимаете, что риск тесно связан с вероятностью ваших ранних похорон – и то если вам повезет и ваше тело найдут или смогут опознать.

По моим стандартам, вознаграждение было всегда одно – осознание, что я посетил еще одну страну. Франция или Сомали, Канада или Государство смерти, каждая была важна – и я не мог отказаться. Из-за этого я старался избегать опасные горячие точки и посещал их только после того, как они успевали подостыть. В целом мои странствия были полны опасностей, но так как я не был охотником за адреналином и глупым юнцом, верующим в собственную непобедимость и наивно отправившимся в путешествие по миру несколько десятилетий назад, я старался сделать все, чтобы уменьшить риски. Я никогда не отправлялся по своей воле на поиски опасных развлечений. Когда я встречался с ними, то пытался найти способ выхода из затруднительного положения. Я был живым оксюмороном – осторожным путешественником.

Но я больше не мог оставаться им. Передо мной лежала суровая «Гадкая Девятка», ни одна из стран которой не желала прийти к миру, прежде чем я успею попасть в госпиталь в состоянии глубокой комы или напорюсь на неразорвавшуюся мину. Если я хотел поехать туда, то у меня не оставалось времени на раздумья. Я слишком долго увиливал и бегал от серьезных проблем, но теперь настало время смириться или же заткнуться о своих желаниях навсегда.

Я мог бы и остановиться на 187 посещенных странах и мирно жить в своей уютной, напичканной сувенирами квартире, радоваться жизни с любимой женщиной, дорогими друзьями, посещать спа на Челси Пирс, сидеть на передних рядах в театре, отдаться стопке непрочитанных книг и прекрасно существовать на скопленные деньги.

После тщательных раздумий я решил перейти Рубикон. Восемнадцатого ноября 2011 года я вылетал в Саудовскую Аравию и Йемен, затем в Африку и, как я надеялся, обратно в США, прямо в Вермонт, чтобы успеть к закрытию горнолыжного сезона.

Мне так и не удалось покататься на лыжах.

Глава XXVII. Как я вляпался в грязь Востока

Несмотря на все электронные просьбы друзьям не пытаться меня остановить, лишь десять из них воскликнули: «Сделай это!» Четверо из них были искателями приключений, трое – свободны духом, двое из них упоминались в моем завещании и еще один попросил меня добавить его в список.

Полчище скептиков уговаривали меня остаться дома и прожить долгую и счастливую жизнь. Некоторые прислали мне буклеты интересных кружков для пенсионеров. Дружелюбный психотерапевт предложил бесплатно провериться у него. Мой кузен Ларри попытался вернуть меня в Веро-Бич, соблазняя черничными блинчиками на завтрак. Мой страховой агент предупредил меня, что не сможет выдать мне полис пожизненного страхования на миллион долларов, зная, куда я направляюсь. А профессор Джон Кинг, мой приятель, криминальный патологоанатом из Корнуолла, который обычно проводил вскрытие свиней и овец, погибших от неизвестных болезней по всему свету, благоразумно вызвался помочь «забрать все, что останется от моего дома».

Отчасти я прятался от их увещеваний, тщательно продумывая меры безопасности. Я нанял двух экспертов по безопасности, шесть охранников с винтовками и бронированную машину в Могадишо и согласился взять с собой Эндрю Дорана – бесстрашного мастера рукопашного боя и снайпера – в самые опасные места поездки, особенно когда удостоверился, что в них нет столь обожаемых им массажных салонов. Я записался в тир, чтобы обновить свои стрелковые навыки, приобретенные в армии, и выбил 245 из 250 возможных очков на средней дистанции из полуавтоматического пистолета с обычным прицелом! Неплохо для подслеповатого старикана, который еле-еле различает очертания собственных ног в пасмурные дни. Я был готов к действию.

Я отправился в Саудовскую Аравию хорошо подготовленным благодаря литературному агенту Стиву Россу, с которым мы пообедали бейглами с лососем и творожным сыром, который не так-то просто достать в Эр-Рияде. Я начал с Саудовской Аравии, так как это была самая безопасная страна из предстоящей девятки. Но неожиданные обстоятельства неизбежно мешают тщательно разработанным планам. Они показали мне, что с моей стороны было наивным полагать, при том, что Арабская весна цвела повсюду – в Египте, Сирии, Йемене и Бахрейне, будто бы Пустынное Королевство могло остаться нетронутым, особенно учитывая упрямое тамошнее меньшинство шиитов, поддерживаемое Ираном в попытке поднять восстание внутри его главного противника за власть в регионе.

Через день после моего приезда полиция убила двух протестующих в Катифе (в шиитской восточной провинции, через которую мне нужно было проехать через неделю, чтобы попасть на трассу до Бахрейна и сесть на самолет в Африку). Два дня спустя на похоронах протестовавших неопознанный киллер убил двух полицейских и ранил нескольких гражданских, пока его пособники жгли шины и блокировали дорогу.

На следующий день Министерство внутренних дел Саудовской Аравии (искусно уходя от любых упоминаний о конфликте между шиитами и суннитами) заявило, что убийства были «спровоцированы и срежиссированы злобными иностранцами, которые использовали криминальные элементы, смешавшиеся с гражданами и стрелявшие из жилых районов и узких улиц». Оно также предупредило, что «каждый, кто попытается идти против закона, будет жестко наказан. Те, кто осмелится преступить черту, в полной мере подвергнутся суровому наказанию. Наше государство находится под постоянной угрозой со стороны внешних врагов».

Вот такое мирное начало. В результате этих событий моя группа из семи человек прибегала к услугам вооруженного эскорта почти каждый день. Полицейские посты были расставлены через каждые 40 миль на главных дорогах, и как только наш фургон остановился у первого из них, чтобы предъявить документы, разрешающие пребывание в стране, к нам приставили патруль машин с мигалками, которые ехали то впереди, то позади нас до конца дня. Ближе всего они двигались, когда мы осматривали заброшенные археологические раскопки. Что до меня, то я чувствовал себя в большей безопасности без мигалок, которые не отпугивают террористов, но скорее оповещают их о потенциальной ценной жертве.

Наша компания продолжала путь без каких-либо проблем, местные жители нас приветствовали. Один из нас случайно сломал пару ребер, бродя по округе, но мы не могли винить в этом иностранные криминальные элементы. В тот же день были убиты два родственника нашего водителя, но такое тоже уже становилось привычным для раскалявшейся страны.

Так как мне было сложно изучить все 196 стран, я не слишком хорошо понимал Саудовскую Аравию, пока не приехал туда. Я знал, что на ее территории располагались самые большие выкачиваемые и обрабатываемые залежи нефти, женщинам здесь запрещалось водить машины, в стране господствовала абсолютная монархия, официальной религией которой была ультраконсервативная форма ислама под названием «ваххабизм». И я знал, что по его уставу женщинам запрещалось носить открытую или вызывающую одежду и что суд шариата приговаривал к смерти неверных супругов.

Еще я знал из личного опыта, что сюда было ужасно сложно достать визу. Я пытался сделать это пятью годами ранее в консульстве Саудовской Аравии в Нью-Йорке и в посольстве в Вашингтоне, но они просто продержали мою заявку несколько месяцев и так и не дали мне ответа. Я попытался вновь через два года в Бахрейне, и снова меня прокатили. После того как я сказал, что знаю причину, по которой мне отказывают в визе, необычно честный служащий отвел меня в сторону и признал: «Послушайте, у нас гигантский доход с нефти, так что мы не нуждаемся в нескольких долларах от туристов. Каждый год страну посещают два миллиона мусульманских паломников, чтобы совершить хадж или умра, и это не доставляет нам хлопот. Некоторые из наших консервативных сограждан не желают, чтобы в страну въезжали немусульманские путешественники с Запада и распространяли либеральные идеи. И нам точно не нужна дурная репутация в СМИ, если вы вдруг пострадаете или будете убиты радикальными экстремистами в нашей стране. Короче, для нас нет никакого смысла пускать туристов вроде вас».

Я не смог опровергнуть такую логику и решил принять все как есть. На следующий день я попытался перебраться по трассе от Бахрейна в саудовский город Дамам, чтобы попытать счастья там. Меня развернули на полпути.

В сентябре 2010 года в новостях сообщалось, что саудовская комиссия по туризму и предметам древности полностью отменила выдачу виз туристам, за исключением правоверных мусульман. Так как я был обязан закончить свое путешествие, мне, скорее всего, пришлось бы на некоторое время «перейти» в ислам, прочитать Коран, изучить муллы, начать посещать мечеть и забыть о том, что я был евреем, атеистом и любителем секса. Вместо этого я нашел подсказку в «Международных новостях туризма», которая помогла мне вступить на саудовскую землю, хотя я и обеднел на 9000 долларов. Я облачился в обмундирование для раскопок в пустыне и неотрывно следовал за престарелой женщиной-археологом – культурным антропологом из университета Техаса, которая являлась мировым экспертом по мелким глиняным табличкам, использовавшимся на Ближнем Востоке примерно 7000 лет назад для записи счетов. В своем двухтомном труде она доказывала, что именно они дали начало письменности. В чем заключались мои обязанности? Даже не спрашивайте.

Так как традиции и этикет Саудовской Аравии были очень строгими и их следовало воспринимать всерьез, а их нарушение могло спровоцировать ненужные обиды, нам следовало выучить правила, данные нам местным координатором, среди которых были следующие:

• Не обсуждайте неприятные темы в обществе.

• Принимайте первую чашку кофе в качестве признания гостеприимства хозяина (даже если вы не пьете его). Но не пейте более трех чашек.

• Ешьте и передавайте еду и вещи только правой рукой.

• Держите еду первыми тремя пальцами исключительно правой руки.

• Не дотрагивайтесь пальцами до своего рта или языка, когда вы едите от общего блюда.

• Оставьте немного еды не съеденной.

• Не выказывайте слишком сильного восхищения имением хозяина, потому что тогда ему придется отдать вам что-нибудь в качестве благодарности.

• Не отнимайте руку слишком рано, когда ее пожимает вам житель Саудовской Аравии.

• Женщины и мужчины должны избегать физического контакта на публике.

• Не подзывайте и не указывайте пальцем.

• Не фотографируйте людей, особенно женщин, без разрешения.

• Не открывайте подошвы ступней жителям Саудовской Аравии и не упоминайте о ботинках.

• Никакого запрещенного алкоголя, продуктов из свинины, порнографии или религиозных книг и артефактов, не относящихся к исламу.

• Гомосексуализм и измены вне закона и могут привести к смертной казни.

• Не допускается публичная критика короля, королевской семьи или правительства.

• Ислам – единственная законная и официально признанная религия.

В дополнение к этому нам нужно было соблюдать дресс-код для иностранцев, установленный «Обществом поддержки добродетели и уничтожения греха», которое провозгласило, что мужчины не должны носить какие-либо виды шорт, узких брюк или облегающих рубашек (что было сложновато для парня, который набрал 6 кг за последний год).

Вы думаете, соблюдать это так легко? Попробуйте два часа посидеть на ковре в жмущих штанах, спрятавши босые ноги под себя и пытаясь выловить жареный рис первыми тремя пальцами из общего блюда и отправить их в рот, не дотрагиваясь до губ или языка. При этом передавайте лаваш соседу той же правой рукой и в отчаянии старайтесь попросить передать острое блюдо, не показывая на него пальцем, в то время как вы в десятый раз обсуждаете, какая прекрасная погода, и молчите о том, какая прекрасная мебель стоит в доме, ожидая, пока принесут ароматические палочки, хотя вы, конечно, рады послушать (не задавая при этом лишних вопросов), кто кого и за что убил в восточных провинциях. При этом вы вспоминаете свое первое столкновение с саудовской культурой – огромный слоган на входе на самолет до Аравии: «СМЕРТЬ НАРКОТОРГОВЦАМ».

Но все равно наш опыт был более расслабленным и приятным, чем мы ожидали после рассказов инструкторов.

Практически каждый саудовский мужчина, которого мы встречали, тепло (хотя и слишком долго) тряс нашу правую руку и говорил, что «Америка хорошая страна». Полиция, следившая за соблюдением религиозных традиций, проигнорировала мою растянувшуюся на животе майку. Когда слышался призыв к молитве, а это происходило пять раз в день, все магазины и лавки закрывались, но не полностью. На открытых рынках можно было частенько найти продавца, сидевшего на задворках лавок, который следил за лавками соседей и был не прочь обслужить нас. В компьютерных кафе было принято закрывать дверь, пока не заканчивалась молитва, но вам разрешали оставаться и продолжать переписку. Интернет не выключался. И тех нескольких людей, которые оставались на улице, не загоняли в здания и не заставляли совершать молитву. Хотя немусульманам было запрещено въезжать в священные города Мекку и Медину, наш фургончик незаконно срезал путь через сердце Медины, и нас никто не остановил.

Я был приятно удивлен в Джидде, где столкнулся с группой из 14 саудовских девочек-подростков из частной школы, которые совершали тур вместе со своей старой учительницей, чтобы изучить древние постройки. Только три из них полностью закрыли свои лица, все остальные были очень не прочь поболтать с нами на отличном английском, сфотографироваться, попозировать для снимков и в целом вели себя как обычные американские подростки. К сожалению, такое больше ни разу не повторилось в этой поездке, и у нас больше не было шансов поговорить с саудовскими женщинами. Это был невероятный взгляд за занавес, и я думал, как же эти девочки встроятся в их строгий социум, когда придет их время выходить замуж.

Так или иначе, мы провели здесь десять прекрасных дней, посетили раскопки в Ухуд, Ятрибе (Медине), Аль-Вии, Аль-Джуте, в крепости Заабал, Хаиле и на дороге Зубайда, разгуливая рядом в поисках 2000-летних резных камней и надписей, осматривая целый ряд гробниц, вырезанных в скалах песчаника в пустыне, с их элегантными фасадами, украшенными змеями и орлами и пятью ступенями к раю, и собирали выцветшие кости около руин древних караван-сараев. Они были установлены около караванных путей, по которым специи и благовония перевозили из Йемена к Средиземноморью, прежде чем арабские моряки научились использовать ветра дождливых сезонов, чтобы плыть по узкому, окруженному коралловыми рифами Красному морю – эта инновация потрясла караванную торговлю на суше примерно в 75 году н. э. Мы повеселились, но оказались за гранью понимания семиотики древнего языка и разбора забытых надписей на арамейском, пальмирском, набатейском и раннем арабском.

В это время президент Йемена согласился оставить пост (вновь), что лишь немного утихомирило протестующих, но государству все еще не хватало эффективного правительства, которое выдавало бы визы, что создавало для меня большие проблемы. Я всегда пытался легально въезжать в страну, с визой, печатями в паспорте и со всей прочей ерундой, и только один раз не прошел процедуру полностью, по не терпевшим отлагательства обстоятельствам, но я понял, что мог вполне стать маразматиком или вообще умереть, пока Йемен снова начнет выдавать визы. Когда наша группа достигла саудовского города Наджран на краю Пустого Квартала, чтобы осмотреть руины древнего поселения Ухуд в Вади-Наджран всего в двух необитаемых милях от границы с Йеменом, соблазн оказался слишком велик.

Я предложил нашему гиду 200 долларов, чтобы он отвез меня к границе, но он ответил, что это было слишком рискованно, так как жители Саудовской Аравии были постоянно на чеку, чтобы предотвратить возможное проникновение в страну йеменских джихадистов. Он сказал, что саудовские военные очистили широкую полосу земли у границы, установили датчики тепла, возводили забор (еще не завершенный) и патрулировали местность на джипах с прожекторами – и все это лишь усиливало мое искушение.

Под покровом пыльной бури, усилившейся той ночью и понизившей видимость, сидя во внедорожнике местного жителя, который не смог отказаться от 200 долларов, а также попросив двух членов нашей группы прикрыть меня, пока я отсутствовал в мотеле, мы проехали примерно две мили за аэропортом в темную и пустынную местность, резко повернули направо и несколько часов взбирались по песчаным склонам, пока не попали на неохраняемую территорию Йемена.

Путешествие в Йемен походило на путешествие в прошлое. Я остановился в Старом городе столицы – Сане, охраняемом объекте мирового наследия ЮНЕСКО, который является лабиринтом узких, прямых древних аллей, окруженных самыми первыми в мире небоскребами высотой в 6–7 этажей, которые были построены из больших бетонных блоков много столетий назад и свет в которые изначально проникал сквозь большие окна, покрытые тонкими пластинами из алебастра, отшлифованными до прозрачного состояния.

Люди были невероятно дружелюбны. Деревенская часть страны похожа на Аризону на стероидах: горы, вздымавшиеся на высоту от 1500 до 3500 метров (это самые высокие горы на Ближнем Востоке), часто венчались чарующей древней деревушкой, окруженной высокими толстыми стенами с воротами из «Арабских ночей», к которым вел захватывающий дух серпантин. Еда была вкусной и разнообразной, хотя и чересчур острой даже для меня. И здесь на стенах было еще больше черно-зелено-красных надписей, предвещающих смерть Америке, чем я когда-либо видел. Полный перевод был очень страшным: «Господь велик. Смерть Америке! Смерть Израилю! Да будут прокляты евреи! Вся сила исламу».

Я попал на свадьбу в далеком поселении на высокой равнине, где большинство опасно выглядевших гостей из разных племен спустились с холмов, чтобы поплясать со своими новенькими автоматами и ручными гранатометами. Они захотели сделать снимок с редким путешественником с Запада, и я попросил подержать их оружие, пока они приобнимали меня за плечи. Какое счастье, что я из Польши!

Мой многолетний опыт познания женского тела помог мне сделать важнейшее социополитическое заключение о том, почему женщины Йемена были стройными и в среднем весили соблазнительные 50 килограммов, в то время как женщины Саудовской Аравии приближались к 80 килограммам, почему эти ладные девушки скользили мимо в развевающихся черных одеждах, пока саудовские представительницы прекрасного пола переваливались с ноги на ногу, словно повозки со сломанными колесами. Здесь я привожу пять причин столь многозначительного различия, и вы не найдете их ни в каком мировом статистическом архиве, слово даю.

1. В Йемене женщины ходят быстро, свободно и независимо сами по себе и составляют половину всех пешеходов. В Саудовской Аравии женщинам редко разрешается выходить на улицу, а в тех редких случаях, когда они могут это сделать, должны с уважением идти на расстоянии трех шагов позади сутулых медленных родственников мужского пола, которые следят за ними.

2. Йемен намного беднее, и потому здесь меньше машин, так что жителям приходится постоянно ходить пешком. В Саудовской Аравии, как и в любой другой богатой нефтью восточной стране, водители-иммигранты постоянно развозят полных жителей на богатых машинах с кондиционерами, что сильно сокращает возможность физических упражнений.

3. Бедные йеменцы потребляют меньше еды, в то время как аравийцы ни в чем себе не отказывают.

4. Хотя что-то и меняется в Саудовской Аравии, она все еще остается центром браков по договору, при которых родители подбирают жениха и невесту сами и другая сторона принимает то, что им дают. В Йемене молодые люди обладают большей свободой и часто очень долго приглядываются к партнеру или партнерше, прежде чем заключить брак. При таком подборе будет не очень здорово, если вы выглядите как повозка, только если будущий жених не ищет себе женщину-грузчика.

5. Климат самых густонаселенных районов Йемена, расположенных в гористых местностях, чаще холодный, располагающий к частой ходьбе, а в Саудовской Аравии, лежащей на уровне моря, он настолько жаркий, что бегать здесь могут только бешеные собаки и англичане.

После нескольких дней в Сане я начал уставать и стал более восприимчив к надписям «СМЕРТЬ АМЕРИКЕ» и к листовкам, попадавшимся мне в руки на каждом шагу и провозглашавшим, что «поклоняться нельзя никому, кроме Аллаха». Я решил полететь в отдаленную местность Йемена, где не было активных джихадистов, – на остров Сокотра в Индийском океане, находящийся на 800 километров южнее Адена. Не могу сказать, что это была замечательная идея, потому что я забыл, что Сокотра близка к берегам Сомали, где располагались убежища пиратов. После того как военные европейские корабли отняли у них возможность безнаказанно промышлять разбойничеством в море, как они поступали уже несколько лет до этого, пираты начали грабить и похищать людей на близлежащих территориях, включая три острова к западу от Сокотры. Пока что они не трогали Сокотру, возможно, потому, что его города так и не были перестроены после разрушения в войне с Египтом, завершившейся более 50 лет назад. Это остров настолько бедный, что ни один уважающий себя пират не будет тратить на него время.

Если бы они и напали на остров, то не встретили бы никакого сопротивления, так как население было слишком обкуренным, чтобы о чем-то заботиться. Давней традицией культуры Йемена является жевание ката, листьев вечнозеленого куста (Catha edulis), содержащего легкий наркотик, являющийся главным взращиваемым растением в стране. Урожай этого растения на акр превосходит любые фрукты. Исследования показывают, что 70–80 % местного мужского населения жуют кат хотя бы три раза в неделю, от четырех до пяти часов в день, что стало причиной резкого увеличения территорий, отведенных под выращивание культуры, – с 8000 гектаров в 1970 году до 107 000 сегодня, а на полив уходит 55 % ежедневно потребляемой воды в стране. В среднем 20 % семейного дохода идет на кат, а во многих семьях это значение приближается к 50 %. Местные предпочитают ставить под угрозу свой семейный бюджет и здоровье, куря сигареты и жуя при этом кат, а также запивая эту липкую зеленую жижу двумя литрами «Колы» или «Фанты».

Хотя я нечасто отправляю в свой рот иностранные травы, сперва не промыв и не продезинфицировав их, любопытство взяло верх, и я сжевал два листка ката. Они были настолько горькими, что я выплюнул их, не пожевав и минуты. Потом я додумался добавить жвачку в качестве подсластителя, и это помогло мне пережевать четыре листка ката за пять минут, но не дало никакого эффекта. Чтобы почувствовать хотя бы легкое головокружение, вам нужно забить за обе щеки 50 или 60 листьев, и именно поэтому остров выглядит так, будто его жители страдают тяжелой формой свинки.

Но Сокотре достает и своего шарма, этот остров называют Галапагосами Индийского океана. Его равнины занесены в список мирового наследия ЮНЕСКО, состоят в списке экосистем WWF «Global 200», и это единственное место на планете, где произрастает киноварно-красная драцена – гордое дерево в форме раскрытого зонтика. Говорят, что оно выросло из крови дракона, который был смертельно ранен в титанической борьбе со слоном. Более тысячи лет островитяне собирали смолу этого дерева, затвердевающую до состояния плотной алой резины, которую они зовут циннабар. Она стала товаром древних караванов, которые торговали ею по всей Малой Азии в качестве красителя, лекарства, краски для стекла, итальянских скрипок, шерсти, глазурированой посуды, украшений, в составе косметики, освежителя дыхания и крепления для фальшивых зубов. Я купил пакетик для тех из моих друзей, которым требовалась подобная помощь.

Я посетил пещеру, в которой мог уместиться весь мой многоквартирный дом, погружался с аквалангом и смог рассмотреть четыре вида коричневых кораллов на рифе Дайан, а также покормил самых милых стервятников на свете – ярко-оранжевых и желтых и даже ласковых, – когда они присоединились к моему пикнику у подножия каньона Даэдра. Они воротили клювы от томатов, огурцов и апельсинов, которые я им предложил, только нехотя поклевали одно яблоко, зато им очень понравились остатки питы.

Насколько я понял, самым важным ежедневным событием в самом большом городе острова было кормление коз. Пять или шесть продуктовых магазинов на главной улице закрывались в 16:00, и владельцы выкидывали ненужные коробки. Они выбрасывали их прямо на середину улицы, где на них стремительно обрушивалось несколько десятков коз, которые разрывали картон с отработанной точностью, жевали их и поглощали словно на большом пиру. Их явными фаворитами были коробки с надписью: «Яблоки штата Вашингтон».

Кажется, я ввел на острове новую кулинарную моду. Когда я проходил мимо деревенской рыбной лавки, состоявшей из нескольких досок, разложенных на земле, то заметил, что продавец разрезал свежайших длинноперых тунцов и скумбрию на части с помощью мачете. Я уговорил владельцев моего отеля закупить несколько килограммов темно-красного тунца, снять с него кожу и вынуть кости, промыть бутилированной водой и затем подать мне в сыром виде с гарниром из риса. Это было вкуснейшее, свежайшее сашими, которое я пробовал. Местные ужасались и не хотели это есть («Сырая рыба? Ты с ума сошел?»), но я убедил нескольких из них попробовать кусочек, и скоро они все просили добавки и удивлялись тому, что могли наслаждаться рыбой и при этом экономить на масле для готовки, сохраняя больше денег для ката.

Проблема заключалась в приправе. Как знает каждый любитель суши, рыба нужна лишь для того, чтобы переварить соевый соус и васаби. Я попробовал найденный в отеле «Сладкий соевый соус», но на вкус он был как растаявшая шоколадка. Попробовав все, что нашлось на кухне, я остановился на достаточно соленом соусе. Я пытался найти хоть что-нибудь, чем можно было бы заменить необходимое мне васаби, даже вытащил из своей аптечки спрей от кашля, но он был чересчур горьким. Я уже подумывал добавить немного крема от загара или бальзама для ног, но предчувствовал, что они не смогут добавить пикантной остроты азиатского хрена. Я остановился на горчице Heinz.

В мою последнюю ночь десять тайваньских туристов зарегистрировались в отеле, увидели, что я ем, начали кричать: «Суши, суши», – и потребовали, чтобы им подали то же самое на следующий вечер. Возможно, это было начало нового модного блюда, но я не уверен, сможет ли оно когда-нибудь заменить собой кат.

Я вернулся из Сане в тот же день, когда члены одного из племен магрибского региона Йемена похитили молодого немца, надеясь обменять его на своих братьев, которые сидели в тюрьме за разные антиполитические выступления. Так как в этом году это был уже девятый похищенный в Сане турист, я решил, что самое время отправиться в Додж.

Я долетел до Бейрута на следующий день и проехал 30 минут по его пригороду, пока террорист-смертник не подорвался около меня.

Теперь меня ждала «Гадкая Семерка».

Глава XXVIII. Гориллы и партизаны

Иногда вам просто не удается отдохнуть.

«Галф Эйр» отменили мой рейс в Эфиопию, на 33 часа задержав в Бахрейне – не самое плохое место, чтобы зависнуть на денек, если только это не случается в день важного праздника шиитов, и они злятся потому, что правящие сунниты попросили арабские войска разобраться с восстанием, возглавляемым шиитами.

Когда я проезжал мимо дипломатического квартала в Манаме, прямо за мной взорвался минивэн. Когда я вернулся в отель, бассейн остыл, а зал не работал. Когда я включил телевизор, то узнал, что на границах между Суданом и Южным Суданом, куда я хотел отправиться через десять дней, возобновились военные действия. Когда я пошел играть в боулинг, ни один шар не подошел мне, и я выбил всего 53 очка. А «Галф Эйр» отказались от своего обещания оплатить мой отель и еду.

В некоторые дни и правда не стоит вылезать из кровати, даже если вы там один.

На следующий день я прибыл в Эфиопию, где встретился с Эндрю Дораном – в аэропорту Аддис-Абебы. Он уже не был тем суровым, активным мачо, которым я его помнил, – он казался уставшим и нервным. Он сказал, что устал после перелета, но оказалось, что все гораздо серьезнее.

Основной моей целью в Эфиопии было навестить Динкне Тамира, семилетнего мальчика, которого я поддерживал через ChildFund International. Он жил в маленькой деревне в 200 километрах к востоку от Аддис-Абебы. За 10 предшествующих месяцев я договорился по почте, что приеду к нему, и уже месяца четыре ChildFund International знали, что я хочу купить его семье козу, чтобы они смогли сами себя обеспечивать. Я выбрал козу, потому что их разводят везде, кроме Северной Америки, и потому, что за ними легко ухаживать, и потому, что они едят почти все.

Но кто-нибудь подготовил мне подходящего козла или начал его искать? Нет, конечно.

Я встретил Динкне и его маму в деревне, которая находится недалеко от железной дороги. Мы отлично пообедали в компании моего шофера, который был еще и нашим переводчиком и экскурсоводом от ChildFund в Аддисе, и местным организатором ChildFund. Эндрю остался в городе, где нас приняли в резиденции датского посла. Он сказал, что ему нужно поспать.

После обеда я сказал, что готов купить козу Динкне.

– Но мы не можем сделать этого сегодня, – извинился местный представитель, который знал, что я могу сделать это только сегодня, – рынок закрыт.

И он больше не собирался ничего делать. Ни думать. Ни изобретать. Ни «я сделаю это любым способом!».

– Смотри, – сказал я, – примерно в десяти минутах езды от «города» мы видели стадо овец и несколько стад коз между дорогой и северными холмами. Поехали туда, купим козу. Если хочешь купить козу – езжай к козам.

– Но вдруг эти козы не продаются?

– Все козы продаются, – ответил я. – Это не дети, тебе они навсегда не нужны. Вопрос в цене.

Поэтому мы, против воли водителя и бюрократов, забрались в джип, проехали 10 минут вниз по дороге, свернули на грязную боковую дорогу, которую заметил я, и где-то через пять минут уже смотрели на стадо из примерно сотни коз.

– Иди, купи парню козу, – сказал я управляющему.

– Может, это не пастуха козы, – ответил городской житель.

– Чушь. Смотри, они явно его.

– Может, он продавать их не захочет.

– Не спросишь – не узнаешь.

Они вернулись:

– Он не готов продавать животных.

– Просто торгуется. Скажи, что я хочу здоровую козу и плачу 600 бирров, – сказал я, зная, что это примерно на 10 долларов выше обычной цены.

После переговоров с пастухом они вернулись:

– Продаст только козла.

Нет, не то.

Через какое-то время я купил Динкне козу и козла за 65 долларов, но был не уверен в выборе, потому что козел, которого выбрала мама Динкне, был годовалым сыном этой же козы.

Я сказал переводчику, чтобы он объяснил, что она не должна позволять сыну оплодотворять мать.

Все эфиопы подумали, что это крутая пошлая шутка, и засмеялись.

Это не было смешно. «Если хотите, чтобы коза родила здоровых козлят с хорошим мясом и молоком, – не скрещивайте мать и сына».

К сожалению, через тысячу лет выращивания коз, овец и коров и несколько лет с тех пор, как USAID, CARE и Heifer International учили эфиопских фермеров базовым принципам скрещивания животных, они ничего не поняли и остались в этом плане необразованными.

Когда переводчик сказал маме Динкне, что она не должна спаривать козу с ее сыном, но должна спаривать ее с козлом соседа, она была озадачена. Когда я попросил его объяснить ей, что дело было в разнообразии ген, она поняла это так, что я хочу построить большой бассейн, где смогут плавать люди в джинсах. Не спрашивайте, как она до этого дошла.

Когда ChildFund отправил меня на экскурсию по школам, я начал понимать суть проблемы. Детей там не учат думать, запоминание и пересказ – вот все, что они делают. Они заучивают факты и определения, формулы и таблицу Менделеева, но их не учат решать задачи, создавать, смотреть вперед, продумывать.

Этот недостаток есть у многих африканцев, от самых бедных водителей до высших чинов. Водители, например, не могут понять, что, если они едут на темном автомобиле без рефлекторов и он ломается ночью, в него врежутся другие машины, потому что дороги узкие. Однако они просто ставят на дороге два темных камня. Правительство тоже не умеет продумывать ходы, как, например, в контракте с китайцами, которые буянили по всей Европе, покупали всю нефть, минералы и землю, которую можно возделывать. В обмен на это африканцы обычно просят разработки инфраструктуры, но забывают, что кто-то должен будет этим заниматься. В результате на всем континенте у них есть китайские дороги, которые разваливаются через три года, железные дороги, которые часто ломаются, и фабрики, на которых никого не научили работать. Такое неумение заглянуть вперед – это бич всей страны. Они уверены, что нет смысла планировать, потому что, как только наступит засуха, или кто-то нападет, или появится новый диктатор, начнется революция, восстание племен или еще что, все планы исчезнут и смысла иметь не будут.

Перед тем как уехать от Динкне, я поехал с ним в ближайший город и купил ему новую одежду, хотя его очень привлекли мои штаны с принтом. На протяжении нескольких лет они протирались от колен до карманов, и я чинил их скотчем внутри и снаружи, надеясь, что они еще немного проживут. Скотч так сверкал, что я был похож на робокопа.

В этом были и свои достоинства – когда мы ехали обратно в Аддис, я остановился купить продукты в придорожном магазине. Хозяин взял с меня меньше денег, чем с обычного туриста. Как сказала одна дама, стоявшая за маленьким озером в Великой рифтовой долине, продав мне восемь килограммов помидоров за примерно два доллара: «Мы думаем, что, если какой иностранец носит такую одежду, он, наверное, беднее нас». Торговцы клубникой на том же рынке были удивлены и впечатлены, когда я вежливо, но твердо настоял на возвращении мне сдачи в размере одного бирра (6 центов). «Мы думали, – сказал продавец, – что все белые богаты и не думают о сдаче». Не верю, что это хорошая ролевая модель, поэтому я сделал все, что мог, чтобы это изменить.

На рынке я увидел, что при выращивании арбузов они проявляли то же незнание простой генетики, как и с козлами. В арбузах было так много семян, что есть их невозможно. В эволюционной битве выигрывали арбузы, у которых было больше семян, поэтому так и получалось – а на самом деле фермеры должны были выбирать для посадок зерна из тех арбузов, что были сочными и вкусными.

Мы не смогли прочитать достаточно о политике в Эфиопии, потому что страной управлял суровый аристократ, умерший, пока я писал книгу, и его марксистско-маоистская группа, которая была против свободы прессы. Правительство недавно выслало репортеров из The New York Times и The Washington Post, и в результате мой друг, Питер Хайнлайн из «Голоса Америки», оказался единственным бесстрашным и непредвзятым журналистом в стране, что сделало его по-своему знаменитым. Его не посадили только потому, что он был женат на очень важной даме – датском после.

Когда я вернулся в Аддис, я подобрал Эндрю, который так и не вышел из комнаты за два дня моего отсутствия. Мы полетели в Нджамена, чтобы уже наконец попасть в Чад.

Мы с Эндрю не пробыли в Чаде и минуты, как началось вымогательство – это одна из самых коррумпированных стран мира. Пограничник проштамповал наши паспорта и сказал нам отправиться к его коллеге на другой стороне зала, где офицер в форме потер пальцами и сказал: «Деньги, деньги, деньги». Он попросил у Эндрю 50 баксов – платите или оставайтесь в аэропорту. Эндрю дал ему денег, даже не возмутившись, что для него было странно.

Когда офицер попросил у меня 50 долларов, я на французском сказал, что уже заплатил за визу. «Деньги, деньги, деньги», – он не был впечатлен.

Я сказал ему, что посол Республики Чад в США сказал мне, что мне не надо платить денег.

Он посмотрел на меня так, словно я был дурачком. «Деньги, деньги».

Я попросил его показать мне закон, в котором об этом написано.

Он посмотрел на меня так, как будто я специально делал что-то плохое.

Я сказал ему, что заплачу, только если он мне покажет официальный документ.

Он задохнулся от смеха и рассказал эту шутку двум своим коллегам, которые ждали его.

Я перевернул паспорт и показал на бизнес-карту, которая была у меня специально для этих целей убрана под обложку. На ней было изображение Белого дома и написано, что Альберт Поделл – партнер Обамы. Я сказал, что здание – мой дом? – был «La Maison Blanche dans Washington» (президент послал мне 10 таких карт в 2009 году, чтобы поблагодарить меня за то, что я пожертвовал денег на его предвыборную кампанию, и это было первый раз, когда я использовал их для чего-то, кроме заигрывания с дамами).

Цена упала до 15 долларов.

У меня было только 20 долларов, я отдал их офицеру и попросил сдачу. На это он очень сильно засмеялся и помахал рукой, чтобы я немедленно убирался.

Коррупция такого плана очень распространена в Африке. Это нечестно, распространено повсеместно и очень раздражает. Но ее можно обратить в лучшую сторону, что мы потом и сделали.

Чтобы получить визу в Чад, я забронировал ночь в очень дорогой гостинице Novotel La Tchadienne, одной из немногих, которая могла предоставить приглашение, которое было нужно для визы. Отель был ныне не так хорош, как в дни его славы, когда французские туристы сплошным потоком текли в Чад за песком и солнцем. Он был французским до мозга костей – в комнате было с десяток презервативов от фирмы «Благоразумие» со слоганом, отлично подходящим для места, страдающего от СПИДа: «Воздержание, верность или – Благоразумие».

Проведя день среди богатых и знаменитых в большом, но холодном бассейне отеля, мы отправились в спартанские кварталы в местный пансион, где последние 13 лет работали мои корнуэльские знакомые Карл и Карен.

Я заказал самолет в местной компании, чтобы вместе с Эндрю, Карлом и Карен полететь на берег озера Чад, но день был таким пыльным и ветреным, что самолет не получил разрешения на взлет.

Чтобы не терять день, мы с Карлом и Карен отправились к их местному другу – полковнику Арану из президентской охраны. Он принял нас в большом шатре с коврами у себя в доме, а три его жены подавали нам стаканы с прекрасным сладким мятным чаем, а младшие из примерно 20 детей сидели у него на коленях и посматривали на иностранцев, пока полковник рассказывал свою историю.

Двадцать лет назад, когда он был еще молод, он присоединился к патриотической армии Идрисса Деби из 2000 человек, помог им свергнуть правительство Хиссена Абрэ и стал членом близкого круга Деби. В итоге стиль правления Деби ему нравиться перестал, и он перешел в Объединенный фронт за демократические реформы, движение против Деби, управляемое из Судана. После двух лет повстанческой деятельности Аран присоединился к правительству Деби в должности полковника президентской охраны и даже сражался против своих бывших демократических товарищей в начале февраля 2008 года. Что тут скажешь – такова Африка.

Мы с полковником отлично пообщались, переводили Карл и Карен, и мы нашли друг в друге родственную душу. Он посоветовал мне найти парочку жен, чтобы было кому «делать мне массаж против ревматизма в старости».

Потом он позвал нас, двух своих братьев и двух своих детей в путешествие на карловом джипе к востоку от столицы – посмотреть на скачки в деревне его брата.

Это было зрелище века – тысяча арабов (только мужчин), одетых в белые одежды, с белыми шарфами, которые закрывали носы и рты против песка и в силу традиции, участвовали в гонке. Они продемонстрировали удивительное мастерство – всего было четыре гонки, каждая – примерно по 800 метров по большому овальному стадиону с достаточно грязной дорогой. Один наездник упал с лошади, одна лошадь упала на наездника, один проигравший опротестовал результаты, и победителя дисквалифицировали, и началась драка меду теми, кто выиграл, и теми, кто проиграл. Все отлично провели время.

Вернувшись в Нджамену, мы поняли, что Чад находится в плачевном состоянии. Столица была пуста – мало радостей и нет людей. Все, кто был там, были словно мешком по голове стукнутые, что, в общем, понятно после нескольких десятилетий восстаний, гражданских войн, геноцида, безответственного правительства, неверия, насилия и коррупции. Эндрю не понравилась такая атмосфера, и, пройдя со мной пару кварталов, он вернулся в гостиницу. Что же случилось с крепким парнем, который должен был меня защищать?

Со временем нам потребовалось поспособствовать коррупции Чада. Режим – всегда настороженный – требовал от иностранцев зарегистрироваться в течение 72 часов после прибытия. Мы прибыли в четверг и собирались зарегистрироваться в пятницу, но куда бы мы ни шли – в службу иммиграции, полицию, французское посольство, Министерство внутренних дел, – никто не знал, куда, собственно, мы должны обратиться. Затем все государственные учреждения закрылись раньше перед выходными, так что в наших с Эндрю паспортах зияли пробелы. Нас предупредили о жестком наказании за несвоевременную регистрацию вплоть до ареста. Если нам не позволят улететь в воскресенье из-за отсутствия регистрации, наш дальнейший маршрут будет под вопросом.

Утром в субботу, пока мы тратили впустую время в аэропорту, ожидая затишья песчаной бури, Карл, осведомленный о нашей проблеме, провел разведку и в течение десяти минут нашел старшего полицейского, который предложил нам встретиться в аэропорту на следующий день – в свой выходной, на чем он акцентировал внимание, – чтобы подмазать кого нужно и устроить наш отъезд.

Поскольку Карл не только добрый христианин, но и гость правительства, он не обратился к открытому взяточничеству, чтобы обеспечить нашу свободу, когда вы платите официальному лицу для достижения определенного результата. Вместо того, хорошо зная культуру и нравы Чада, он донес до сведения недобросовестного полицейского, без упоминания о деньгах и количестве, что участие полицейского будет оценено по достоинству. «Высоко оценено».

Утром в воскресенье, нагруженные рюкзаками и с пустыми паспортами, я, Карл и Эндрю встретились с полицейским, совершавшим обход с коллегами в течение 30 минут, после чего мы пронеслись через таможню через VIP-зону, пока каждый служащий демонстративно смотрел в сторону. Я бы не стал пробовать проделать то же самое в аэропорту Кеннеди, но здесь это позволило нам не опоздать и через Аддис-Абеба и Найроби попасть на специальный рейс до Могадишо.

Могадишо был потрясением. Хотя его часто называют «самым опасным городом в мире», мне было приятно обнаружить, что даже после приблизительно 30 лет борьбы военных и радикальных исламистов город все же возвращался к некоему подобию нормальности. За два месяца до этого «Аш-Шабаб» вытеснили отовсюду, кроме двух северных регионов, а джихадистов было убито столько, что они больше не представляли угрозы для девятитысячной армии Африканского союза и ООН, защищающих город.

Я посетил место, где приземлился вертолет из «Черного Ястреба», и осмотрел несколько тяжелых частей вертолета, застрявших в кустах кактуса. Я прогулялся вдоль ослепительного берега Лидо, полоски широкого берега с белым песком, возле которого были расположены разрушенные войной виллы, ни на одной из которых не осталось ни единой целой крыши или окна в пределах мили. Во вновь возобновленном открытом рынке в сердце города я нашел аутентичный стул в сомалийском стиле, который добавил в свою коллекцию африканских стульев, на тот момент состоящую из 10 штук. Я побывал в лагере вынужденных переселенцев, у которых не было ничего, кроме нескольких кусков картона и пластикового мусора на головах для защиты от солнца, и которые ели всего один раз в день еду от организации по делам беженцев; в основном женщины и дети (их мужья и отцы были мертвы), они были исключительно приветливыми и располагающими, с удовольствием позируя перед фотокамерами, искренне радуясь цифровым фотографиям.

Но до того, как вы решите, что это выглядит как обычная туристическая поездка, позвольте заметить, что мы с Эндрю наняли двух вооруженных охранников с «АК-47», которые шли перед нами, двух таких же, которые шли за нами, по одному охраннику сбоку, все в бронежилетах, еще двух людей за нами, под защитой охранников, которые проверяли крыши и улицы на предмет убийц и похитителей. За нами ехали два пуленепробиваемых джипа, с которыми мы постоянно связывались по рации. Они в любую секунду были готовы забрать нас, если что. За все это мы платили 770 долларов в день, и охранники следовали за нами с момента выхода из отеля до момента возвращения.

Могадишо вряд ли бы выиграл приз как самое безопасное место в мире, но экспат, возглавлявший нашу охрану, оптимистично заявил, что «Старый Мог возвращается. Мой строительный бизнес процветает. Скоро это место станет лучшим городом мира. Те брошенные, разрушенные дома на берегу будут стоить миллионы. Сейчас можете за бесценок купить. Увидите. Скоро тут построят МакДак, KFC, и русские шлюхи подвалят».

Представитель Африканского союза, от которого исходили военные, призванные очистить страну от джихадистов, сообщил мне, что два из основных рынков Мога снова открылись, люди «рекой текли» обратно в свои дома, снова вымащивались дороги, перестраивались дома, город «переживал возрождение». Премьер-министр подвел итоги: после 20 лет борьбы военных, пиратов, местных экстремистов и религиозных фанатиков «Сомали сыт по горло».

Но оставшаяся часть страны не контролировалась правительством или Африканским союзом; она была охвачена беззаконием, и 7 миллионов людей голодали. Их единственная альтернатива, состоявшая в том, чтобы проделать длинный, трудный и опасный путь до лагерей беженцев на границе с Кенией, не была осуществима, поскольку эти лагеря уже были переполнены до 500 %, а процесс получения еды стал невероятно коррумпированным. И все же, несмотря на это, угаснувшая экономика медленно, но верно возвращалась к жизни, поскольку скитающиеся мусульманские пастухи продавали сотни тысяч голов овец и козлов в северных скотоводческих рынках, из которых смелые ливанские и саудовские торговцы переправляли это ценное халяльное мясо в Мекку, дабы накормить ежегодные 2 миллиона иностранных паломников.

Из Сомали я в одиночестве полетел в Джубу, столицу Южного Судана. Эндрю становился все более странным, погружаясь в паранойю. Он заявлял, что, вопреки нашему соглашению, он не поедет со мной в Южный Судан, а отправится в Кению для «безопасного» туристического сафари с проводником. Когда я спросил его, в чем его проблема, он разбушевался, настаивая на том, что с ним все в порядке, и отказался говорить что-то еще. У меня не было идей по поводу того, чем вызвано его нетипичное поведение, но что-то, очевидно, пошло не так. Он согласился, хотя и с неохотой, встретиться со мной в Кампале, столице Уганды, через десять дней, чтобы начать долгое путешествие через набитую партизанами страну.

Южный Судан тогда переживал последние деньки эйфории, последовавшей за приобретением независимости, произошедшим за 6 месяцев до этого, – и скоро страна должна была неизбежно столкнуться с реальностью и наследием прошлого. Куда бы я ни посмотрел, я видел футболки и надписи, прославляющие свободу и восторг независимостью, но я не видел каких-то уверенных признаков восстановления или развития. Каждый рекламный щит был связан с независимостью, начиная с провозглашения того, что свобода – значит иметь мобильный телефон, и заканчивая заявлением: «Мы говорим «нет» насилию по отношению к женщинам в нашей теперь независимой стране», – но только женщины трудились на жаре. Я был шокирован, когда узнал, что количество девочек-подростков в Судане, погибших во время родов, превосходит количество тех, кто пытается окончить начальную школу!

Почти каждый житель Южного Судана, с которым мне довелось поговорить, был очарован тем, что живет теперь в собственном государстве после 57 лет тошнотворной гражданской войны (был мирный перерыв в период 1972–1982 годов); что теперь есть «избранный народом президент», генерал-лейтенант, носивший ковбойскую шляпу, которому удалось довести войну до освобождения от гнета; тем, что наконец есть собственное правительство, которое о них позаботится (чего никогда не делало арабское/мусульманское правительство из Хартума), в стране, в которой теперь можно свободно говорить, собираться с друзьями, не опасаясь тайной полиции, и идти к своей мечте. У них были надежда, амбиции и нефть, но они были настолько темными и необразованными, и у них было столько регионов, не субсидируемых Хартумом и почти полностью разрушенных борьбой за свободу… Эксперты полагали, что самый оптимистичный сценарий превращения Южного Судана в полностью функционирующее и самостоятельное государство займет не менее 12 лет – и то только при условии, что все будет идти хорошо, что Судан не атакует страну, что Хартум позволит использовать свои трубопроводы для экспортирования своей нефти в зарубежные страны и что древняя вражда между народами Южного Судана не перерастет в войну. Самая молодая нация была одним большим «если».

Все еще оставался ряд нерешенных проблем, большое количество из которых было недосягаемыми ожиданиями людей, появившимися вместе с независимостью. Я встречал ветеранов войны, инвалидов без руки или ноги, с гордостью – а иногда злостью – показывавших мне удостоверения личности из Народно-освободительной армии Судана, выражая недовольство высокими ценами, массовой безработицей и медленными темпами восстановления и развития нефтепромышленности. Один из них заставил меня убрать камеру, когда увидел, что я фотографирую ветхий открытый рынок, поскольку ему было за него стыдно: «Вернитесь через два года, и вы увидите здесь процветающий город…»

Самым ярким примером подобных раздутых ожиданий для меня стал второкурсник, которого я повстречал, выйдя из самолета, – он помогал мне найти комнату во втором отеле. Я попросил его организовать ужин на следующий вечер – безвкусный фуршет из риса, картофельных чипсов, макаронных рожек и щуплой курицы, все без единого овоща и по цене в три раза большей, чем в большинстве стран Восточной Африки. Он уверенно заявлял мне, что по окончании трехлетнего образования он ждет зарплату в 300 000 южносуданских фунтов в месяц, что равноценно миллиону долларов в год! Я спорил с ним, говорил, что он чокнутый, напомнил, что более 60 % граждан этой страны живут менее чем на два доллара в день, что даже дерущие втридорога таксисты, работающие по 7 дней в неделю, зарабатывают всего 200 долларов в месяц. Но он настаивал, что прав. И он специализировался на экономике.

Возможно, неспособность добираться до сути дела даже более выражена в Южном Судане, чем в остальной части Африки, поскольку эта страна десятилетиями страдала от голода, отсутствия здравоохранения, образования, коммуникаций и всего остального, чему был причиной жесткий режим Хартума, ни во что не ставящий этих неарабских христиан и анимистов. Неудивительно, что тремя самыми популярными телепередачами были патриотические речи, футбол и американские бои без правил (по программе под названием TLC), в которой бойцы дрались при помощи столов, стремянок и стульев.

Взять хотя бы этого будущего экономиста: я пригласил его на встречу в семь утра в отеле, чтобы мы обсудили дела, но он пришел в шесть и ушел, поскольку решил, что я опаздываю. Позже он говорил, что пытался открыть дверь и, когда она не открылась, решил, что я где-то еще. Попытался ли он постучать в дверь? Нет, об этом он не подумал. Спросил ли он на ресепшен, ушел ли я куда-то? Нет, он не рассматривал такую возможность. Подождал ли он до назначенного времени? Вы уже знаете ответ. Этот парень – один из представителей интеллектуальной элиты этой страны.

Или оцените электрообеспечение в моей комнате в отеле: на вентиляторе на стене висело две веревки одинакового цвета на расстоянии в несколько сантиметров. Один был выключателем, другой – проводом. Потяните одну из них в темноте, и вы получите долгожданную прохладу; потяните за другую, и вы поджаритесь.

Когда я должен был поехать в первый отель Южного Судана, чтобы воспользоваться Интернетом, водитель высадил меня в 14 часов и согласился заехать за мной в 17. Он так и не появился. Я пошел в справочную и попросил им позвонить во второй отель (их дочерний отель, в котором я остановился), чтобы они заказали для меня автомобиль. Никто из персонала не знал их телефонного номера – номера старшего отеля! Поездка обратно заняла 3 часа.

Цены в Южном Судане были непомерно высоки на все – результат наплыва гуманитарных работников ООН и других неправительственных организаций, каждый из которых хотел как лучше, но многие из которых наносили непреднамеренный вред экономике, поскольку привозили с собой западные представления о ценностях и привычки к расходам. Я видел подобную инфляцию и в других странах с небольшим населением – Македония, Косово, Восточный Тимор, – где часть гуманитарных служащих была достаточно велика, чтобы подтолкнуть рост цен. Эти служащие готовы и могут потратить 60 долларов за обед там, где большинство граждан не зарабатывает столько и за месяц. Затем они отваливают по 300–400 долларов за ночь в нескольких хороших отелях и еще сильнее тормозят экономику. Они платят 5 долларов за поездку в микроавтобусе, которая должна стоить (и раньше стоила) 10 центов. Они идут на рынок и платят любую цену, независимо от того, насколько она раздута по местным стандартам, поскольку она кажется низкой по сравнению с тем, что они платили дома, и они слишком заняты или горды для того, чтобы торговаться. Но в процессе они (и те, кого они нанимают для того, чтобы им готовили и работали на них) взвинчивают цены на бобы, рис, мясо, овощи и другие массовые товары, которые теперь не по карману бедным местным. В итоге неизбежно продавцы поднимают свои цены, чтобы соответствовать спросу, – и это на годы искажает экономику.

Я не противопоставляю себя тем, кто хочет как лучше, – на самом деле я часто делаю отчисления многим из этих организаций, – но я хотел бы, чтобы работники были больше готовы к самопожертвованию и оставляли дома свои притязания на кондиционирование, новые матрасы, туалеты с сиденьями и изысканную еду. Если бы они жили в этих странах скромнее и попытались быть более чувствительными к местным особенностям, они бы выиграли, не дестабилизируя экономику и выражая настоящую участливость по отношению к людям, которым они приехали помочь. Если вы приехали сюда, чтобы помочь людям, пытающимся выжить на два доллара в день, попробуйте сами так пожить несколько дней. Походите в их сандалиях, тратьте столько же. Вам пойдет это на пользу. И им тоже.

Я провел два последних дня в Джубе в подготовке к переходу от пустынь и сухой погоды Саудовской Аравии, Йемена, Эфиопии, Чада, Сомали и Южного Судана к влажным джунглям и сырым горным лесам Уганды, Руанды и Бурунди. Я все продезинфицировал (даже все содержимое своего несессера и язычки своих ботинок) при помощи йодного раствора, обрызгал все снаряжение для джунглей пиретрумом, чтобы защититься от москитов, полностью прочел 900-страничную «Все страхи мира» Тома Клэнси, чтобы не таскать книгу с собой, обрадовал местных подарками из поношенных футболок и аккуратно отрезал штанины у своих старых штанов (прошедших со мной через 60 стран за 10 лет), превратив их в шорты. Я распределил свои запасы высококалорийной пищи – злаки, арахис, сушеные фиги и энергетические батончики – поровну в разные места и обернул аптечку дополнительным изолирующим слоем. Я попытался поспать, потому что мне не удалось этого сделать в аэропорту под стойками для багажа в ожидании раннего вылета. Я организовал свои запасы и контейнеры так, чтобы облегчить ношу с 36 до 32 килограммов. (Я покидал Нью-Йорк с 54 килограммами.) Я в последний раз постирал вещи за эту поездку (все равно в джунглях ничего не высохнет) и проехал 10 километров до интернет-кафе, чтобы сообщить своим друзьям, что я по ним скучаю и желаю веселого Рождества.

Я предупредил таксиста, который довез меня от интернет-кафе до моего отеля, что мне нужно добраться до аэропорта завтра в 11 утра, и попросил его за мной заехать. Он согласился, но так и не появился. Уже наученный горьким опытом, я также для подстраховки сообщил портье, что мне может потребоваться автомобиль отеля, чтобы добраться до аэропорта, но когда на следующее утро я с ней встретился, оказалось, что она забыла о моей просьбе, а машину моют в Ниле и она не вернется до обеда. Я знал, что в обоих отелях Южного Судана есть свой автомобиль, так что попросил ее добыть для меня второй. Мне сказали, что машина «сломана». Когда я спросил, как именно она сломана, мне сказали: «Нет топлива». Я не мог понять, где нет топлива: в автомобиле, в Джубе, во всей стране или у портье в голове.

Я повысил голос – совсем немного – и сказал, что мне нужно добраться до аэропорта. Портье, помощник, охранник и менеджер сгрудились в кучу и пытались придумать, как мне добраться до аэропорта, но тщетно. «Может, вы подождете до завтра?»

– У вас есть постояльцы, выписывающиеся сегодня утром? – спросил я.

Да, есть такие.

– Многие из ваших постояльцев приехали сюда на своих автомобилях. На парковке стоит целая дюжина. Почему бы вам не попросить кого-то из них довезти меня до аэропорта?

Они были ошарашены. Прикованы. В оцепенении. Они никогда этого раньше не делали! Даже не думали об этом. Как раз в этот момент человек в деловом костюме с большим чемоданом выписался из отеля и направился к автомобилю.

– Простите, сэр, но если вы едете в аэропорт, не могли бы вы меня подбросить? – спросил я.

– Без проблем.

Подход авиакомпании «Эйр Уганда» был необычно реалистичным и практичным. Никаких инструкций по эвакуации для пассажиров, сидящих возле аварийных выходов. Никакого видео по безопасности перед полетом. Никаких объявлений о том, что нужно делать, если наш старый самолет разобьется в джунглях на пути от Джубы до Кампалы. И никаких стюардесс, стоящих между рядами, дергающих за кольца на спасательном жилете и дующих в трубки, будто мы действительно сможем выжить во время аварии над водой. Эта бедная авиакомпания знала, что если мы падаем, то мы падаем. Так что они просто пропустили всю эту бесполезную ерунду по выживанию.

Они попросили нас затянуть ремни безопасности, но только ради того, чтобы освободить проход для тележки с едой и бесплатным Tusker для всех пассажиров, которые будто хотели поставить рекорд по количеству опустошенных банок пива в течение часового полета, видимо, вдохновленные рекламой Tusker в аэропорту с фотографией грудастой девушки в бикини.

Хотя я редко выхожу на поиски приключений ночью в африканских городах, по общепринятому мнению, в Кампале меньше воров и преступников на душу населения, чем в большинстве столиц континента, так что я всерьез задумывался о том, чтобы пройти километр от отеля до всенощной службы в церкви Иисуса Христа, чтобы сравнить ее со всенощной Святого Патрика.

– Сейчас безопасно гулять? – спросил я своего таксиста на пути от аэропорта.

– Нет!

– Но разве у грабителей нет отгула по случаю сочельника?

– Нет. Они усиленно работают, чтобы организовать хорошее Рождество для самих себя. И вы станете их Рождеством.

Пожалуй, все-таки не я. Я внезапно вспомнил, что я еврей, и решил пораньше лечь спать и оставить свои экуменические потуги до наступления светлого дня.

Перед сном я позвонил Эндрю, который не показался в отеле. Он сказал мне, что он в «Шератоне», болеет, собирается домой, что он прекращает наше путешествие и что, извини, но мне следует самому о себе позаботиться. Я заказал такси до его отеля и действительно нашел его в плохом состоянии.

Я понятия не имел, что он ел и пил с тех пор, как мы разделились, но он подцепил какого-то микроба, и у него были болезненные колики, ежечасная диарея и другие признаки расстройства желудка. Обычно в таком случае я рекомендую позволить природе взять свое, чтобы в конце концов, так скажем, все вышло должным образом. Но у Эндрю были симптомы амебной дизентерии, и совсем скоро он застрянет в самолете на многие часы, что требует более активного вмешательства. Я дал ему «Иммодиум», чтобы уменьшить количество походов в туалет, и курс «Метронидазола», чтобы убить бактерии.

Также я наконец понял причину его недавнего странного поведения: он испытывал некоторый психологический дискомфорт из-за хлоргидрата мефлохина, который он принимал, чтобы препятствовать малярии. В списке побочных действий резкие перемены настроения, паранойя, бессонница, ночные кошмары, тревожность, депрессия, спутанность сознания, галлюцинации, раздражимость и другие полупсихопатические расстройства у приблизительно 70 % людей. «Он вызывает токсическое повреждение мозга», – сказал бывший армейский врач, теперь работающий в Университете Джонса Хопкинса, а CBS News обобщила сказанное: «Простыми словами, вы можете сойти с ума».

Я дважды пробовал его принимать и каждый раз прекращал после всего одной таблетки и переходил на другие лекарства. Я предупреждал об этом Эндрю за месяц до того, как мы покинули Штаты, но он сказал, что предпочтет один раз в неделю пользоваться «Мефлохином», чем каждый день глотать «Маларон». Поскольку он был намерен его использовать, я сказал ему, чтобы он хотя бы попробовал его попринимать в течение пары недель перед отъездом из США и посмотрел, не вызывает ли он у него каких-то психологических проблем. Мне следовало догадаться, что Эндрю, как полагается ультрамачо, просто не обратит внимания на мои слова.

К счастью, обычно симптомы исчезают после двух недель с момента приема последней таблетки, так что с ним будет все в порядке к Новому году. Но у несчастного парня было реально дерьмовое Рождество. Если можно так выразиться.

После того как Эндрю поехал домой, я покатался по Кампале и узнал, как сильно отличается уличная жизнь в каждой из столиц, которые я посетил за эту поездку. Их отличительные характеристики таковы:

Эр-Рияд – большое количество полных мужчин с излишним чувством важности в безупречных белых одеждах с красно-белыми клетчатыми шарфами, за которыми следуют робкие женщины, с головы до пят завернутые в бесформенные черные робы, так что видно только глаза – хотя вам не следует на них смотреть;

Аддис-Абеба – больше сотни тысяч истощенных худых людей – в основном высохшие старики или женщины, несущие болезненных младенцев, – непрестанно и настойчиво просящих милостыню на еду в бедной стране, где более семи миллионов голодает время от времени;

Нджамена – изобилие полицейских и военных в униформе, ходящих гоголем, внимательно следящих за населением, которое пытается их избегать;

Найроби – большое количество правильных парней в темных деловых костюмах и ярких галстуках, суетящихся в жаре, несущих портфели и выглядящих так, будто они спешат на важные совещания;

Могадишо – вооруженные автомобили с тонированными стеклами, пулеметные точки на многих перекрестках, никаких светофоров, немного местных жителей, бесчисленные разрушенные здания;

Джуба – женщины, жарящиеся на солнце, на открытых рынках, торгующие своими помидорами, морковью и огурцами, в то время как несколько сотен безработных мужчин, бывших солдат, сидят в редкой тени возле грунтовой дороги, будто ошеломленные тем, что их так давно желаемая и тяжело давшаяся независимость не принесла немедленного процветания;

Кампала – десятки предприимчивых молодых людей, тусующихся возле мотоциклов на каждом углу, вежливо спрашивая, не нужно ли вам куда-то доехать.

Я сел на один из таких мотоциклов, чтобы добраться до захоронения королей Буганды в Касуби, запущенный объект мирового наследия ЮНЕСКО на травянистом холме на границе города, где были захоронены четыре последних короля страны – символ политического, социального и духовного великолепия древнего племенного народа. Скоро я стал опасаться того, как бы не присоединиться к этим захороненным старцам, потому что это была самая страшная поездка на мотоцикле в моей жизни. Водитель нырял в забитых пробками улицах и холмах на полном газу, будто это было соревнование по мотокроссу, а не способ перемещения. Он прыгал на бордюрных камнях и срезал углы, пересекал разделительные полосы, раскидывал местных жителей, провоцировал других водителей в нас врезаться, отказывался остановиться перед чем-либо и кем-либо – и притворялся, что не слышал, как я неоднократно кричал ему: «Помедленнее!» И все его коллеги исполняли те же глупые трюки, что, как я позже узнал, было средством для избавления от скуки и пощекотать нервы.

Во время обратной поездки – неприемлемой альтернативой был пеший поход в течение двух часов по ветреным холмистым дорогам на жаре с пялящимися на меня мотоциклистами – я напомнил себе, что наслаждаюсь небольшим приключением. Так как меня это не успокоило, я зарылся лицом в спину водителя, закрыл глаза и попытался убедить себя, что я не здесь. После этой поездки я гулял по Кампале пешком – не из-за робости, конечно, а из-за того, что я должен быть в форме для того, чтобы карабкаться по вулканам Вирунга к гориллам через пару недель.

Но сперва я должен был купить для Амиины козла, которого я ей обещал.

Поездка до ее поселка на юго-востоке Уганды сильно отличалась от поездки до Динкне в Эфиопии. То был уродливый однотонный пейзаж, серый, как невыщелоченный лен, где даже основная культура зерна, известного как теф, была цвета песка. Но Уганда, через которую мы проезжали, была тридцати оттенков зеленого, и на каждом квадратном сантиметре долин от Кампалы до Нила всходили сахарный тростник, рис, бананы, маниок, пальмы и ананасы. Хотя сезон дождей не начинается до марта, меня освежил двухчасовой тропический ливень – первые капли дождя, которые я почувствовал за 40 дней.

Амиина оказалась очень обаятельной, застенчивой, милой и вежливой. Ее английский ограничивался фразой «Thank you very much», но на следующий год она начинала изучать английский в школе. Она хотела стать врачом, которые определенно востребованы в Уганде. Я узнал о ней и стал поддерживать ее через Childfund International. После встречи с ней я решил поддерживать ее до совершеннолетия, чтобы дать ей шанс поступить в колледж вместо того, чтобы прекратить обучение в школе ради добычи древесного угля или упаковки товаров.

Я встретился с ее родителями, они поставили в рамку мою фотографию, которую я отправил им, и подарили мне плетеный коврик и соломенную шляпу и небольшую сумку из лубяной ткани – что смутило меня, поскольку я не хотел, чтобы эти бедные люди тратили деньги мне на подарки. Я также встретился с ее тетей и младшим братом и собрал всю семью и троих работников НПО, чтобы пообедать в Бувенге в закусочной с неоднозначным названием Hunger Clinic. Мы ели обычные безвкусные крахмальные блюда Уганды из вареного картофеля, белого риса, кучи бананов, курицы, какого-то загадочного костлявого мяса, капусты и апельсиновой «Фанты». Это был первый обед Амиины в ресторане, и ей понравилось.

Я купил девчонке здорового козла, которого она назвала Китабо («дар»). Цена была аж 42 доллара из-за периода праздников. Я также вручил ей банку с 500 капсулами Vitamin Power, которая была у меня с собой, и купил ей в Джиндже новое красивое платье и рукодельное ожерелье, во втором по величине городе в Уганде. Я дал ее отцу несколько пачек сигарет Camel, произведенных в Германии. Затем мы поехали к источнику Виктория-Нила, где река вытекает из озера Виктория, проходит по всей Уганде и впадает в Белый Нил. Амиина никогда раньше не видела Нил – никогда раньше не видела ни одной реки, если быть точным, – и она просто стояла там полчаса, широко раскрыв глаза и рот.

Я был огорчен тем, что не могу показать ей водопад Буджагали. Мы поехали туда после обеда – 13 километров от города, – но его больше не существовало. Уганда завершила строительство плотины электростанции мощностью в 750 мегаватт на Виктория-Нил за два месяца до того, как мы туда приехали, и когда-то пугающие пороги теперь были безмятежным озером.

Мне нравилось играть в отца один день, но, возможно, это вся забота о детях, на которую я способен.

Меня впечатлило то, как ChildFund распределяет пожертвования от 3000 благотворителей, поддерживающих детей в регионе Амиины. Вместо использования денег для постройки школ, как это делается подобными фондами в Эфиопии, они посылают подопечных детей в государственные школы, используя средства для развития местной инфраструктуры. Гуманитарные работники показали мне глубокий колодец с насосом, который пробурил ChildFund, что помогало сельскому населению не тратить долгие часы на путь до ближайшего источника чистой воды. Они также показали мне проект свинофермы, в котором женщин обучали уходу, разведению и продаже свиней, и профессиональный учебный центр, в котором плохо образованные юноши и девушки могли научиться искусству портных, сапожников и косметологов и таким образом зарабатывать себе на жизнь.

На обратном пути в Кампалу я начал беспокоиться о том, какое будущее сложится у Амиины. Несмотря на то что Уганда более стабильна и богата, чем большинство стран Африки, экономические возможности в этой стране все равно ограничены. Девушки в Уганде традиционно рано выходят замуж, а мужчины известны своей неразборчивостью в связях. Более миллиона человек в Уганде заражены СПИДом, более 1,2 миллиона детей в стране являются сиротами, хотя недавняя инициатива по просвещению населения снизила уровень заболеваемости. Как я могу помочь Амиине избежать такой судьбы, когда я живу на расстоянии почти 13 000 километров от нее? Поможет ли ей образование, полученное в школе, сдать вступительные экзамены в колледж? Сможет ли она стать доктором? Или медсестрой? Буду ли я жив к тому моменту, чтобы узнать это? Волнуются ли остальные отцы и матери о своих детях? Вот что значит быть родителем?

* * *

Когда я собираюсь в такие путешествия, я стараюсь исключить все, чем точно не буду пользоваться, кроме антибиотиков и перцового баллончика. С собой я беру все необходимое, кроме еды, воды и моющих средств, так что мне никогда не приходится искать нужные вещи во время путешествия. Это своего рода игра для меня, увлекательный вызов заранее продумать, сколько таблеток для очистки воды или пакетиков чая со льдом я буду употреблять на протяжении путешествия. Единственным исключением для этой поездки стали книги: я знал, что мне понадобится больше тех четырех, с которыми я начал путешествие, но мне не хотелось паковать 4,5 килограмма литературы, так что я подождал до англоговорящей Кампалы, чтобы пополнить запасы.

Они оказались бесполезны на следующий день, когда шина нашего внедорожника лопнула на каменистой дороге к Национальному парку Мерчисон-Фолс. Домкрат, который нашел наш водитель, оказался на 7 сантиметров короче необходимой длины. Вскоре под домкратом оказались две толстые книги – «Постоянный садовник» и «Город света». Машина поднялась наверх, и колесо было снято. (В машине также не было ремней безопасности, кондиционера и стеклоомывателей, внутреннего света, но спасибо за колеса и корпус.) Конечно, запасная шина была другого размера, но мы умудрились доковылять до лагеря отдыха Red Chili к закату в канун Нового года.

Новогодняя ночь началась благоприятно. Я занимался установкой палатки, когда два диких африканских кабана, каждый размером с тачку, быстро прошли параллельно лагерю в метре от меня и исчезли в густых зарослях лиан, где, как я узнал позже, они обустраивали свое логово в течение года. Они могут учуять запах печенья на дне рюкзака и разломать палатку, чтобы достать его, но я уже усвоил урок, полученный от йеллоустонских медведей, так что все мои съестные припасы висели высоко на дереве. В целом кабаны бывают довольно дружелюбными. Только не пытайтесь надеть на них праздничный колпак.

Я пошел спать, после того как наблюдал, как десять пар африканских марабу вернулись в свои гнезда, полные цыплят, на раскидистом железном дереве на расстоянии метров тридцати от меня, и я заснул под взмахи их крыльев и мускусный запах кабанов. Самый счастливый Новый год.

Самым ярким событием Нового года для меня стала моя поездка в Мерчисон-Фолс, в часе езды от лагеря. С этих водопадов открывается прекрасный вид на Нил, начинающий оттуда свое длиннющее путешествие к Средиземному морю. В сезон дождей водопады являются самым крупным источником воды на нашей планете, в то время как Нил шириной в 1,6 километра высыхает до скального провала шириной 7 метров.

Остаток праздника представлял собой жестокую девятичасовую поездку, от которой тряслись все кости, по грязи и каменистой дороге из Мерчисон мимо берегов озера Альберт, через Национальный парк Королевы Елизаветы, к началу рифта Альбертин и дальше до Форт-Портал, после которого можно увидеть самые захватывающие картины природы и диких животных.

Я разбил палатку на несколько дней в общественном лагере озера Нкуруба, очаровательном убежище обезьян и деревьев жакаранды, расположенных на вершине поросшего травой холма в тени деревьев на расстоянии нескольких десятков метров над красивым вулканическим озером, одним из немногих стоячих водоемов в Африке, где можно безопасно плавать, потому что оно не населено крокодилами или улитками – разносчиками шистосомоза, истощающей паразитической болезни, чуть менее опасной, чем малярия, по своему влиянию на тропические общества и экономики.

Стая черномордых зеленых мартышек, которым приглянулось дерево на одной стороне моей палатки, и 25 черно-белых толстотелых обезьян, которым понравилось дерево на другой стороне, прыгали весь день, играя в пятнашки, захват флага, давайте-посмотрим-даст-ли Альберт-нам-банан-в-качестве-выкупа за крышку его объектива, очки или бейсболку.

Я гулял пешком несколько часов до ближайшей горы, чтобы посмотреть на семь других кратерных озер и прийти в форму для похода к гориллам через неделю.

Следующие дни прошли в посещении заповедника Бигоди-Ветланд (127 видов птиц), Национального парка Семилуки (пигмеи и горячие источники), покрытых снегом гор Рувензори (еще известные как Горы Луны – самая высокая цепь гор в Африке), непроходимого леса Бвинди (где живут единственные в Африке горные гориллы), Национального парка Кибале (известный своими шимпанзе), города Кабале («Африканской Швейцарии»), где я забронировал номер в Edirisa Museum, и очаровательного озера Баньонии (к которому я спускался и поднимался пешком 300 метров, стараясь привести себя в форму).

Будущее этого рая и целых полутора километров Альбертина, западного зубца Восточно-Африканской рифтовой долины, который охватывает Уганду, сомнительно. На этой территории находятся самые желанные земли на всем континенте – плодородная почва, богатая вулканическими удобрениями, самое большое биологические разнообразие в Африке, необходимая высота, которая обеспечивает прохладу, обильные осадки и месторождения ценных минералов – что сделало их целью для ополченцев, фермеров и беженцев, каждый из которых пытается ухватить кусок земли, продвигается все ближе к границам заповедников и парков ценой жизни дикой природы.

Когда я одобрительно написал, что каждый сантиметр пахотной земли на моем пути к Амиине был заполнен зерновыми культурами, я не мог предположить, что это благо может обернуться проклятием, когда единственные земли, не отданные под фермерство, будут принадлежать памятникам природы. Нехватка пахотной земли стоит так остро на юго-западе Уганды и севере Руанды, что семьи обрабатывают даже самые крутые склоны, чтобы вырастить так называемый «ирландский» картофель, зачастую используя участки не более 30 сантиметров; изнурительный, безрезультатный труд, но все же он предпочтительнее голода. (На более низких высотах выращивают бананы, платаны, маниоку, кукурузу, сладкий картофель и чай.)

Миллиарды лет тому назад Нубийская плита сдвинулась западнее, а Сомалийская плита – восточнее, что вызвало появление разлома, ставшего одним из самых глубоких каньонов на Земле и несколькими бездонными озерами, включая большинство из Великих озер Африки – Эдуард, Альберт, Георг, Танганьика и Малави. В этих туманных горах сходятся границы Уганды, Руанды, Бурунди и Демократической Республики Конго; где тутси, хуту и хунде убили более миллиона человек во время геноцида 1973–1974 годов; где Великая африканская война (1992–1999) и все еще идущая Вторая конголезская забрали жизни еще пяти миллионов, которые в основном погибли от голода и болезней; где процветают вирус Эболы и другие смертельные болезни; где неконтролируемая рождаемость приводит к показателям от 4,5 до 6,4 детей на одну женщину; где население увеличится троекратно к 2050 году; где средняя семья из шести человек живет на ферме площадью 200 квадратных метров и где солдаты Господней армии сопротивления, Демократических сил освобождения Руанды, Национального конгресса народной обороны в Конго, Движения за конголезскую демократию и Освободительного движения Конго насилуют, грабят и убивают более двух десятилетий.

Добавьте к этой смеси недавнее открытие трех крупных месторождений нефти на востоке озера Альберта, в которых достаточно нефти, чтобы превратить Уганду в скором времени в развитую страну в качестве ее поставщика, и вы получите катастрофическую ситуацию, в которой природа проигрывает. 40 % львов в Национальном парке Королевы Елизаветы были убиты фермерами за последние десять лет за набеги на скот. В Национальном парке Вирунга (Конго), первом национальном парке Африки, 120 смотрителей были убиты, пытаясь защитить горных горилл от браконьеров и лесорубов, добывающих древесный уголь. Люди, живущие поблизости, подписали петицию правительству Конго с требованием сократить размеры парка на 90 %. Президент Уганды, всегда думающий об избирателях, твердо отказался выселить кого-либо из тысяч нелегальных поселенцев, которые живут и сжигают, и обрабатывают землю в национальных парках Уганды. Будущее этого места так же туманно, как вершины гор этих возвышающихся вулканов, окутанных дымкой экваториального вечера.

Я направился навестить горилл в заповедник Волькан-д'Овернь на севере Руанды, где живет от 480 до 786 из всех оставшихся в мире горных горилл. Я присоединился к растущему кружку экотуристов, увеличившемуся от 7500 человек в 2003 году до 26 500 человек, которые платят более 12 миллионов долларов в год налогов на пешие прогулки по территории парка, 10 % из которых делится между местным населением, а оставшаяся часть тратится на рвы и строительство стены от быков для защиты зерновых от дикой природы. В настоящее время система работает, потому что селяне поняли ценность диких животных. Жители граничащей с входом в парк деревни Киниги, где я остановился, так сблизились с приматами, что теперь здесь проводится ежегодная церемония присвоения имен детенышам горилл, рожденных в прошлом году, а деревня гордится тем, что популяция горилл в парке выросла на 26 % за десять лет.

Разрешения должны быть заранее забронированы на много месяцев вперед (по цене 500 долларов за человека), они выдаются каждый день в 8 часов утра 80 людям, которые делятся на отряды по восемь человек, затем каждая группа посетит одно из десяти главных мест обитания горилл в парке. Я попал в группу Хирва, в которой доминантным самцом был Лаки и которая могла похвастаться двумя семимесячными близнецами.

Раньше группа и смотритель парка должны были вслепую брести сквозь многочисленные хребты и долины крутых вулканов в поиске выбранной стаи горилл. Теперь все изменилось. Сейчас смотритель остается с каждой стаей горилл, пока они не сделают гнездо для ночлега. Затем он возвращается к этому гнезду рано утром на следующий день и идет вместе с ними, пока они добывают себе еду (листья бамбука – их любимое лакомство). У нас ушло четыре часа трудной дороги, включая 700 метров вертикального подъема, чтобы встретиться с Лаки и его шумной семьей из двенадцати особей вместе с близнецами, каждый из которых был размером с мяч для баскетбола.

Инструкции запрещали нам приближаться ближе семи метров к каждой горилле, но кое-кто забыл сказать это Лаки и его игривой компании, которая часто ползала, каталась и ходила в 60 сантиметрах от того места, где сидела наша зачарованная группа. Я был выбран в качестве ворчуна группы, выиграв эту сомнительную честь благодаря тому, что мой голос больше всех напоминал голос гориллы. Соответственно, когда Лаки или кто-то из стаи ворчал на нас, я ворчал в ответ, чтобы показать наше дружелюбие, вербальный эквивалент виляния хвостом у собаки. Это был незабываемый, насыщенный и увлекательный час, особенно когда Лаки был разбужен одним из повздоривших младших детенышей, затем он резко подскочил, перепрыгнул через наши вытянутые ноги, чтобы дать им понять, что папочке нужен покой и отдых. Лаки явно придерживался устаревшего мнения, что порка идет детям на пользу.

После десяти тысяч километров и более двух сотен лет с тех пор, как ружья, микробы и сталь американских колонистов выселили коренных американцев, занимавших земли, которыми стремились завладеть скотоводы, фермеры и железные дороги, африканских пигмеев постигла такая же участь, так как они живут на земле, желанной для «белого прогресса», в данном случае экотуризма. Пигмеи жили на территории обширного леса Итуру на протяжении тысяч лет, не нарушая равновесия экосистемы, пока кто-то не обнаружил их досадную склонность употреблять в пищу мясо диких животных для выживания, кроме того, они были известны (или, по крайней мере, обвинялись) убийствами горилл по договору для одного мандарина в Гонконге, которому захотелось получить пепельницу в виде мохнатой лапы в качестве любопытной безделушки.

Какова бы ни была правда, многих пигмеев насильно переселили из глубин леса даже с меньшей долей заботы и продовольствия, которую мы предоставили индейцам, когда бросили их в западных резервациях. В Демократической Республике Конго, Центрально-Африканской Республике и Уганде большинство пигмеев живут в туристических деревнях, куда отдыхающие приносят им соль, сахар, швейные принадлежности и сигареты, в то время как они позируют для неловких фотографий. В Руанде их недавно переселили на маленькие участки фермерской земли, но эти охотники не были обучены обращению с ней. Я посетил несколько таких участков, где они силились выращивать картофель, и было ясно, что они не обладали элементарными знаниями об обработке почвы, о посеве, окучивании, борьбе с сорняками или поливе – и что их посевы не выживут. Дети, которых я навестил, оставались одни дома, пока их родители уходили выпить. Многие из детей были так слабы и настолько заброшены своими родителями, что у них редко были силы ходить в школу. Иногда пигмеи срывали пиретрум, который продавали затем по два доллара за полкилограмма. Покупатели используют цветы как инсектицид, а пигмеи покупают на выручку банановое пиво. В тяжелые времена им проходится выкапывать собственный посадочный картофель, чтобы продать его за алкоголь.

Несколько групп озабоченных граждан в этих странах пытались принять меры для улучшения статуса пигмеев, но маленький народ упорно преследовало ошибочное предубеждение в том, что они глупы. Но как можно быть глупым, если тебе удавалось выжить многие сотни лет в самых густых лесах без какой-либо помощи «цивилизованного мира»?

Немногие из жителей данного региона Африки верят в свои правительства. Ни в одном из государств этого региона, в который входят Эфиопия, Чад, Сомали, Джибути, Эритрея, Уганда, Кения, Руанда, Судан, Бурунди, Демократическая Республика Конго и Зимбабве, не проходили честные выборы, здесь отсутствует представительное правительство, нет заботы о простых гражданах. Вместо этого жители получают неконтролируемую коррупцию, полные избирательные урны, фальшивые голоса на выборах, лишение свободы или казнь политических оппонентов по сфабрикованным обвинениям, создание помех работе СМИ, убийство журналистов, занимающихся расследованиями, искажение судебной системы, культ «большого человека» и, несмотря на торжественные предвыборные обещания, изменение федеральных конституций, чтобы позволить находящимся у власти править страной еще дольше. В большинстве стран все это привело к экономическому спаду, гражданским войнам, разрушающейся инфраструктуре, глубокому цинизму, голоду, высокой инфляции, высокому уровню детской смертности, низкой продолжительности жизни и другим невзгодам. Из шести стран с самым низким рейтингом в Индексе эффективности государственного управления в Африке Мо Ибрагима[16] пять стран находятся в данном регионе. Как ни странно, единственной страной, где проводились честные выборы и пришло к власти народное правительство, стал Сомалиленд – который даже не является признанным государством.

Путешествие в данном регионе привело меня на передовую войны – все еще необъявленной и непризнанной. Это борьба между воинствующим исламом, с одной стороны, и умеренным исламом и другими религиями – с другой, между глубоко верующими, обращающими других в свою веру и страстными последователями Пророка Мухаммеда, и теми, кого они называют неверными или сочувственно «неверующими» и обвиняют в насаждении западных ценностей их странам. Это та же самая война, которую ислам почти выиграл тысячу лет назад, когда меч сарацин прорубил свой кровавый путь к стенам Мадрида и границам Китая, однако у современного ислама есть три грозных оружия – ядерные бомбы (в Пакистане и, возможно, Иране), контроль львиной доли нефти, необходимой для всего остального мира, и щедрое финансирование состоятельными фанатиками в странах Персидского залива. Также это борьба за суть Арабской весны между зарождающейся попыткой мусульман создать представительное правительство, плюрализм и самовыражение и жестким, наполненным злобой миром разъяренных боевиков и их ультраконсервативных сторонников.

Я наблюдал, как ислам набирал обороты в Эфиопии, одной из первых стран, обращенных в христианство и прошедшей долгий путь к балансу и равномерному распределению христиан и мусульман. Христианские районы на западе и севере, как и прежде, строились вокруг больших каменных, богато украшенных церквей. Но мусульмане продвигались к ним. Куда бы я ни глянул – в деревнях, поселках, полях, – они скупали старые дома, магазины, склады и фермы, возводили двух- или трехэтажную башню для минарета, и – вуаля! – у них появлялась мечеть, которая собирала всех на молитву через громкоговорители.

В Чаде я также обнаружил признаки наступающей исламизации. Во время прогулки по деревням я услышал чтение Корана из медресе за высокими стенами, где мусульмане внушали свои идеи молодежи, которая может сместить баланс сил и здесь. Правительство, которое серьезно относится к данному вопросу, объявило о праздновании Дня примирения религий на просторной площади Нации в столице. Я был одним из немногих, кто пришел на праздник.

В Сомали радикальные исламисты «Аль-Шабаба» все еще контролируют большую часть территории, хотя соседняя христианская Кения поклялась вытеснить их. Однако они уже оставили свой отпечаток на жителях. Раньше сомалийские женщины были известны своими роскошными нарядами красного и переливчатого фиолетового цвета с золотой вышивкой. Уже нет. Под режимом «Аль-Шабаба», который требует скромности, им пришлось сменить свои одежды на скучные или черные, практически без узора. Когда я посетил главный собор Могадишо, он все еще был в руинах без звонницы, крыши, нефа, арки, окон и скамей, а епархия не планировала проводить реконструкцию. В отличие от этого, центральная мечеть, которая также не избежала повреждений за годы войны, была полностью восстановлена. Она гордо возвышалась на холме без повреждений и в рабочем состоянии – сияющая, манящая, готовая вести войну за души людей, готовая наполнить пустоту, которую допустило пассивное христианство.

В Кении воины ислама начали проводить массовые убийства, а также похитили и убили гостей страны, что ставит под угрозу жизненно важный для страны туристический бизнес. В Найроби гиды и продавцы сказали мне, что поток туристов снизился на две трети в результате насилия и похищений, произошедших после выборов.

Соседняя Танзания пострадала от религиозных бунтов, из-за которых были подожжены и разграблены двенадцать церквей.

В северной части Нигерии радикальные исламисты бросили вызов традиционной власти султаната и эмирата и стремились расширить свое влияние для борьбы со всем, что противоречило их убеждениям, включая вакцины от полиомиелита. В канун Рождества многие церкви подверглись бомбежке и были сожжены, а более десятка христиан было убито. Радикальная исламистская группировка «Боко Харам» поклялась распространить свое влияние по всей стране, самой густонаселенной в Африке и седьмой по численности в мире.

В Мали члены группировки джихадистов «Ансар-ад-Дине» и «Аль-Каида» в исламской части Магриба убили немецкого туриста в Томбукту, похитили троих его спутников вскоре после того, как я уехал оттуда, сорвав тем самым обмен пленников, на который надеялось правительство Мали, и угрожали захватить страну и превратить ее в базу для международного терроризма. В Мали я также услышал грустную историю о племени догонов, которые бежали от ислама в нагорье Бандиагара. Догоны очень религиозны, боготворят природу и верят в святыни, где они хранят «символы духов», чтобы наполнить эти артефакты особой силой и использовать в случае уныния, депрессии или перезарядки своей души. Двое путешественников, повстречавшихся мне, рассказали о том, как радикальные исламисты обращают отдельных догонов в свою веру, посылают их в тренировочные лагеря в Саудовской Аравии и затем вызывают их обратно в родные деревни – разбивать души и духов догонов.

Я отказался от поездки в Анголу и использовал освободившуюся неделю, чтобы посетить за четыре долгих дня Сомалиленд, провинцию на севере Сомали, чей народ, устав от постоянных угроз с юга, отделился от страны 20 лет назад и основал объединение, которое больше всех подобных объединений похоже на государство, однако до сих пор не признано. Очевидным политическим просчетом является то, что западные демократии отказались от признания независимости Сомалиленда, несмотря на наличие всех признаков государственности, и тем самым держат его в «подвешенном состоянии», как выразился министр иностранных дел Сомалиленда, так как Запад верит, что подобное признание разрушит донкихотские попытки воскресить Сомали в прежних границах и сохранить миф о том, что Могадишо контролирует страну.

В Сомалиленде я почувствовал свободу. Относительно бедная, но все равно радостная страна, где люди были полны энтузиазма и свободно ходили по улицам с гордо поднятой головой. Они избрали парламент, который смог объединить демократию с традиционным правлением кланов и старейшин. Улицы были полны смеха, радости, суеты и жажды жизни. Это были уже не угнетенные, подавленные граждане южноафриканских стран, где правит «большой человек», извращая политический процесс. Надпись на большой арке при въезде в Харгейсу гласила: «РАВНОЕ ПРАВОСУДИЕ ПО ЗАКОНУ», и люди подкрепляли эти слова каждым своим действием. Их правительство было выбрано из простых людей для людей, без коррупции, кумовства, племенного предпочтения, модель мирного разрешения конфликтов, созданная путем строительства институтов демократии, которая процветала на этих неплодородных землях. Если бы Гитлер, Маркс, Сталин и Мао взглянули на эту сцену, они бы поняли, что у их философий не было и единого шанса, поскольку человек жаждет чего-то, что не может предложить ему диктатура или коллективное общество.

Я выписался из отеля в Харгейсе, поймал микроавтобус до автопарка на окраине города, где маршрутные такси отправлялись к границе, и удача нашла меня – почти полная машина с последним свободным местом. Это был старый автомобиль-фургон, а мое крошечное место находилось в заднем отделении без сидений, где я растянулся перпендикулярно трем мужчинам, которые смотрели в пыльное заднее окно. По крайней мере, мне не пришлось ждать часами, пока заполнится другая машина. Я протиснулся внутрь и начал устраиваться подобнее, когда авторитетный мужчина в хаки помахал, чтобы я выбирался. Какая удача! Он скажет одному из сидящих на переднем сиденье уступить место почтенному иностранному гостю.

Как же.

Этот мужчина оказался полицейским, который вежливо, но твердо сказал мне взять свой багаж и следовать за ним, к моему потрясению – 180 метров до местного полицейского участка и тюрьмы. Он объяснил, что никаких проблем не было, но необходимо проверить мои документы. Через полчаса он проводил меня до синей полицейской машины, и через десять километров мы приехали к начальнику полиции Харгейсы. Он был также вежлив, тепло пожал мою руку и многословно объяснил, что он беспокоится об общей безопасности, затем задал мне ряд вопросов о моих путешествиях и США, был немного смущен, когда я начал настаивать на американском гражданстве – не можем же мы все выглядеть, как Брэд Питт! – и объявил, что начальник полиции округа хочет встретиться со мной – только для короткого разговора, вы же понимаете. Я не понимал, что происходит: неужели я забыл заплатить за номер в отеле? Я сломал всю голову, но так и не смог найти ответ.

Так что мы отправились в путь через весь город и через полчаса встретились с двумя обаятельными, любезными мужчинами в голубой униформе, которые тепло меня приняли, заверили, что никаких преступлений я не совершал, задали мне несколько безобидных вопросов о турнирной таблице Национальной лиги бейсбола (за которой я не следил с тех пор, как команда «Доджерс» покинула Бруклин) и сказали, что начальник полиции всего Сомалиленда желает увидеть меня. Все это время я пытался объяснить, что мне надо успеть на самолет в Эфиопию, посетить другие страны, увидеть другие народы, успеть к срокам и так далее и так далее. Бесполезно.

Но если начальник полиции страны хочет дружески потолковать о своем кузене в Хобокене или о шансах команды «Джайантс» выиграть Суперкубок, как я мог ему отказать? Так что я снова пустился в получасовой путь к военному городку за городом, где начальник полиции пожал мою руку, всего один раз взглянул на меня и сказал: «Вы свободны». Тогда я впервые понял, что это была не просто светская беседа или любопытство. Когда я показал начальнику полиции партнерскую карту президента Обамы, он рассказал мне о поиске бородатого саудовского джихадиста-вербовщика с крупным носом и большим животом, а его подчиненные подумали, что я подхожу под это описание. Спасибо, ребята!

Моя судьба могла сложиться гораздо хуже. В этот же день пять туристов из Европы были убиты, еще четверо похищены в чудесной вулканической области на северо-востоке Эфиопии, в то же самое время и место, куда я хотел поехать, если бы не путешествие в Сомалиленд.

Никто не знает, когда непостоянный перст судьбы поманит тебя, так что надо получать максимум удовольствия, пока можешь.

Глава XXIX. План Х и серо-голубые глаза

Когда я вернулся в Нью-Йорк, то потратил большую часть года на бесплодные попытки получить визу в Анголу, чтобы завершить свою миссию.

Но мне предстояло столкнуться с еще более серьезной проблемой. Я познакомился с удивительной девушкой по имени Надежда Дугина, в которую безнадежно влюбился. Она была репортером в ее родном городе Астрахани, а затем, четыре года назад, переехала в США, поскольку больше не могла мириться с коррупцией и политической ситуацией в России, которые отражались на ее карьере и душевном состоянии. Она была крайне умной, вежливой, дружелюбной, внимательной, прекрасной, страстной, реалистичной, немеркантильной и любящей. Но была одна огромная проблема: она была на 49 лет младше меня.

Я хотел, чтобы она разделила со мной мое будущее, но я знал, что это нецелесообразно, и не хотел испортить ей жизнь или лишить ее возможности создать семью с кем-то более подходящим. Я не знал, как решить эту дилемму. Но сначала мне нужно было закончить с Анголой.

Я придумал пять способов туда попасть.

План А состоял в том, чтобы пройти курсы по оценке алмазов в Геологическом институте, чтобы стать скупщиком алмазов и попасть в Анголу по деловой визе. Но после первой недели оказалось, что мои глаза (пораженные болезнью Лайма) могли различать цвета, прозрачность и несовершенства в алмазах не больше, чем читать телефонную книгу на ходу. Отменяем план А.

План Б состоял в том, чтобы попросить моего британского друга, Найджела Пейджа, ответственного за все полеты в Африку в авиакомпании «Эмирейтс», «нанять» меня как эксперта по международным путешествиям и отправить в Луанду, столицу Анголы, чтобы проверить оборудование аэропорта. Но Найджел – даже несмотря на то, что он мне был серьезно должен после того, как я давным-давно расстался со своей девушкой Клэр, которая, став свободной, была счастлива выйти за него замуж, – был слишком безукоризненно порядочным, чтобы запятнать свою чистую репутацию, участвуя в подобных махинациях. Отказываемся от плана Б.

План В состоял в том, чтобы поехать в Виндхук (столицу Намибии), снять джип, отправиться на север на пару дней, найти незаселенное местечко возле границы с Анголой и просто тайком ее пересечь, как я это сделал в Йемене и Экваториальной Гвинее. Но после того, как я прочел статью об отвратительных условиях в ангольских тюрьмах, этот вариант больше не казался мне оправданным. Вычеркиваем В.

План Г состоял в том, чтобы присоединиться к группе орнитологов-любителей в поездке, проходящей раз в год, под названием «Ангольские эндемики», которую проводила влиятельная компания в Южной Африке. Здесь были серьезные препятствия, поскольку компания не гарантировала, что я получу визу, и мои последующие исследования обнаружили, что двое из четырех американцев, которые пытались получить визу в прошлом году, ее так и не получили. Если бы мне отказали, компания забрала бы 4200 долларов, что, как я решил, было слишком высокой ценой, учитывая мои шансы. Более того, даже если бы этот план помог мне получить визу, мне пришлось бы провести 18 дней в лагере с безумными птичниками, а мой прошлый опыт с птицами в Новой Гвинее убедил меня, что это обойдется мне дороже, чем в 4200 долларов. Отбрасываем Г.

План Д состоял в том, чтобы проспонсировать ребенка в Анголе через благотворительную организацию, а затем устроить с ним встречу. Поскольку мне нравились дети, которых я поддерживал в Эфиопии и Уганде, мне показалось это идеальным вариантом. Я связался с SOS Children’s Village International, чтобы оказать поддержку мальчику из Восточной Анголы. Но когда я впоследствии написал письмо с просьбой об исполнении того, что было написано в их рекламных материалах, а именно о встрече с мальчиком, они ответили мне – без каких-либо объяснений, – что их политика запрещает им отправлять пригласительное письмо, необходимое для того, чтобы я мог попасть в Анголу. Странная политика, и конец плану Д.

После года разочарований и провалов появился план X. Он требовал сотрудничества с тремя гражданами Анголы, одним португальцем и одним эмигрантом со Среднего Востока, каждый из которых как нельзя лучше выполнил свою задачу. После нескольких проб и ошибок и преодоленных недопониманий и задержек план X наконец исполнился, и 27 ноября 2012 года, ровно через 50 лет, 2 месяца и 14 дней после моей первой поездки за рубеж, самолет TAP Airbus 330 со мной на борту приземлился в ангольском аэропорту Quatro de Fevereiro в Луанде.

Я взял на себя обязательство не разглашать то, как мы это провернули, и имена тех, кто мне помогал, поскольку это принесло бы им неприятности с правительством. Но если вы воспользуетесь кое-чем из того, что было описано на предыдущих страницах о поездках в Африку, возможно, вы догадаетесь сами. (Оставьте это знание при себе.)

С точки зрения туризма Ангола не представляла большого интереса. Здесь не было захватывающих дух природных пейзажей – только бесконечные километры скучных полей. Люди носили бледную одежду, как в Португалии, вместо экзотических или ярких одежд, которые любят во многих странах Африки. Еда была безвкусна. Большинство зверей в парках диких животных было убито в течение долгой гражданской войны. А большинство местных были слишком озабочены борьбой за нефть, чтобы вступать с кем-то в близкий контакт. Луанда развивалась настолько стремительно, что все находилось в процессе постройки или реконструкции, так что вокруг были неприглядные леса из кранов и так много изношенных улиц с таким количеством новых машин, что создавались длинные пробки, подобных которым я никогда не видел, – часто требовалось 15 минут, чтобы проехать один квартал.

Цены были самыми высокими в мире, потому что нефтяные компании платили любую цену: съемное жилье стоило от 4000 до 20 000 долларов в месяц. Малюсенькая комната в скромном отеле стоила как минимум 200 долларов за ночь. Поездка на один день в заповедник стоила 500 долларов. Деревянные скульптуры, которые всюду продавались за 20 долларов, здесь стоили 200 долларов, а моему желанию прикупить сувениров препятствовало отношение продавцов в стиле «бери-или-исчезни», которые отказывались торговаться. Рыба с картошкой стоила 25 долларов. Больше всего было неприятно то, что, когда я попросил небольшой пакет, чтобы забрать домой недоеденную еду, с меня взяли 3 доллара. Три доллара за пакетик!

Но ничто не могло умалить мое чувство удовлетворения.

Девятого декабря 2012 года, когда я завершил свою туристическую миссию, я приземлился в Международном аэропорту Кеннеди, где меня ждала блистательная Надежда с распростертыми объятиями. Страдая от десинхроноза (джетлага), я некстати пробормотал нечленораздельное предложение выйти за меня замуж посреди битком набитого терминала, и слезы залили ее прекрасные серо-голубые глаза. Она прижалась своим теплым телом к моему и сказала – по волшебным причинам, которые для меня остаются непонятными, – что она любит этого старика всем своим драгоценным молодым сердцем и что она будет счастлива стать моей женой.

Через три дня – 12.12.12 – мы поженились в здании мэрии, и я отправился в свое последнее и самое большое в жизни приключение.

Глава XXX…И еще немного о дороге

Когда люди узнают, что я побывал во всех странах на нашем большом голубом шаре, они часто задают мне один из трех вопросов.

Вопрос: Какая моя самая любимая страна?

Ответ: Соединенные Штаты Америки. Не потому, что я шовинист или ксенофоб, а потому, что считаю, что у нас есть все, даже если не все из этого идеально. В США самое большое разнообразие захватывающих пейзажей и самое большое количество природных ресурсов; относительно чистые воздух и вода; удивительно неоднородное население, живущее в относительной гармонии; безопасные улицы; немного смертельных заразных болезней; функционирующая демократия; величайшая Конституция; равные возможности в большей части сфер жизни; растущая толерантность к различным расам, религиям и сексуальным предпочтениям; равенство перед законом; свободная и живая пресса; культура мирового уровня в области литературы, кино, театра, музеев, танцев и популярной музыки; кухня любого народа мира; растущее внимание к здоровью и хорошей диете; неугасимый дух предприимчивости и мир в доме.

Мои любимые страны по впечатляющим видам: Швейцария, Франция, Канада, Новая Зеландия, Перу и Непал.

По еде: Мексика, Франция, Италия, Китай, Таиланд, Вьетнам и Ливан.

По женщинам: Беларусь, Россия, Германия, Украина и Чехия.

По порядку и гостеприимности: Ирландия, Мьянма, Бутан, Марокко и большая часть стран Океании.

По культурному наследию: Англия, Египет, Индия, Камбоджа, Франция, Испания, Италия и Мали.

По неиспорченной красоте: Монголия, Доминика, Коста-Рика, Сахара и Антарктика.

И по живой природе: увы, остаются только Кения, Ботсвана и Танзания.

Вопрос: Из всего, что вы видели, что беспокоит вас больше всего?

Ответ: Пять тенденций:

1) все большее количество доказательств того, что глобальное потепление – факт, и то, что с этим почти ничего не делают;

2) распространение радикальной формы воинствующего ислама в мусульманском мире, сочетающейся с ненавистью к остальным. И все большее противостояние между суннитами и шиитами;

3) школьные дворы – в Южной Корее, Японии, Индии, Сингапуре, Тайване, Германии и Швейцарии. В школьных дворах полно детей, которые показывают своей одеждой, манерами, отношением и действиями, что они (в противоположность американским детям) воспринимают школу и школьное образование всерьез, уважают и считают их самым верным путем к прогрессу, хорошему будущему;

4) растущее количество непредвиденных случаев и враждебная природа эпизоотических болезней, появляющихся у птиц и зверей, но способных заражать и человека, когда он забредает в джунгли в поисках мяса диких животных. Я особенно обеспокоен новыми заразными, смертельными и стремительно распространяющимися вирусными геморрагическими заболеваниями – Эбола, Марбург, Мачупо, вирус Нипа и лихорадка Ласса, – каждое из которых появилось в лесах в последние десятилетия. Это болезни, против которых у человека нет природного иммунитета, проверенных и надежных вакцин или одобренных лекарств, и, учитывая отсутствие соответствующей системы здравоохранения, они могут распространиться по всему миру со скоростью реактивного лайнера и разрушить планету, дав начало самой страшной эпидемии со времен чумы;

5) растущее количество жестких конкурентов – азиатские тигры, африканские львы и южноамериканские ягуары – прикладывает все больше сил, чтобы отодвинуть нас в сторонку. У них есть блестящая, эффективная инфраструктура XXI века; изобилие запасов или доступа к сырью; и прежде всего граждане, готовые прилежно работать, несмотря на низкие зарплаты, ради лучшей и со временем более процветающей жизни для себя и своих детей. Если рабочая этика в западном мире продолжит ухудшаться, а мы останемся жирными и самодовольными, мы станем историей. Древней историей.

Третий вопрос, который мне задают чаще всего: что я хотел бы изменить в этих путешествиях? И мой ответ всегда одинаковый: ничего.

Я считаю, что вы должны пережить все, что преподносит вам жизнь: бедствия, неудачи, приключения, расстройства и катастрофы, как бы вы их ни назвали, – выбрать из них лучшие и, если это возможно, попытаться использовать случайно разбитые яйца для приготовления сытного омлета или абстрактной картины.

Определенно, мне было бы комфортнее и безопаснее и у меня было бы меньше седых волос, если бы со мной не произошли многие события: если бы Мерфи не поехал в Кирибати и не разрушил мои связи, если бы меня чуть не линчевали в Восточном Пакистане, если бы я не почти не утонул в Коста-Рике, если бы меня не задержала полиция в Киншасе и Харгейсе, если бы меня не бросили в тюрьму в Багдаде (чему, как и сотне других приключений, не нашлось места в этой книге), если бы меня не атаковали летающие крабы в Алжире, если бы я не ломал ребра и не разрывал мышцы во многих странах и если бы я смог избежать или предотвратить все эти события, случайности и неудачи, описанные в этой книге.

Но, дабы сделать акцент на позитивном, каждое из этих событий дало мне способность схватывать на лету, готовило меня к следующему камню или ухабу на дороге и повышало мою уверенность в том, что я смогу вывернуться почти из любой опасной ситуации, выдержать и выжить, и все эти приключения дали мне – надеюсь, вы с этим согласитесь, – несколько отличных историй, которые можно вспомнить.

Ладно, чтобы быть до конца честным, мне бы понравилось это приключение гораздо больше, если бы мы не врезались в свинью в Ботсване, если бы я не был вынужден есть мозг несчастной обезьяны в Гонконге, если бы Стив не заболел раком, если бы эта девушка из колледжа в Малави не отказала мне так просто, если бы мое путешествие в Австралию прошло лучше, если бы…

Но в конце концов я смог разыграть карты, которые выдал мне этот мир, и выжить в 196 странах. Кто еще может этим похвастаться?

Посещенные страны в хронологическом порядке

1937 – Соединенные Штаты Америки

1962 – Канада

1963 – Испания, Франция

1965 – Андорра, Марокко, Алжир, Тунис, Ливия, Ливан, Иордания, Сирия, Ирак, Иран, Афганистан, Пакистан, Непал, Индия, Сингапур, Малайзия, Таиланд, Камбоджа

1966 – Япония, Панама, Никарагуа, Сальвадор, Коста-Рика, Гондурас, Гватемала, Мексика

1972 – Великобритания/Доминиканская Республика

1977 – Швейцария

1978 – Монако, Италия, Ватикан

1979 – Швеция, Норвегия, Дания, Германия, Бельгия, Нидерланды, Люксембург, Лихтенштейн, Австрия, Кипр, Греция

1981 – Израиль, Австралия, Новая Зеландия

1982 – Ямайка

1983 – Бразилия

1984 – Антигуа

1985 – Багамские острова

1986 – Китай

1987 – Ирландия, Перу

1988 – Египет

1989 – Кения, Танзания, Барбадос, Эквадор

1990 – Венесуэла

1994 – Латвия, Литва, Эстония, Россия, Финляндия

1998 – Республика Корея, Тайвань, Индонезия, Лаос, Филиппины

1999 – Чили, Аргентина, Уругвай, Парагвай, Боливия

2000 – Белиз, Южная Африка, Свазиленд, Зимбабве, Кабо-Верде

2001 – Польша, Словения, Хорватия

2002 – Гвиана, Суринам, Тринидад, Эфиопия, Эритрея, Джибути

2003 – Того, Бенин, Гана, Турция, Исландия, Беларусь, Молдова, Украина, Румыния, Болгария, Македония, Албания, Центрально-Африканская Республика, Камерун, Сан-Томе и Принсипи, Габон, Экваториальная Гвинея, Грузия, Армения, Азербайджан

2004 – Чехия, Словакия, Венгрия, Сан-Марино

2005 – Мальта, Сербия, Босния, Черногория, ОАЭ, Кувейт, Бахрейн, Оман, Катар

2006 – Сенегал, Гамбия, Гвинея-Бисау, Гвинея (Конакри), Киргизия, Казахстан, Узбекистан, Туркменистан, Таджикистан

2007 – Мальдивы, Шри-Ланка, Фиджи, Новая Гвинея, Тувалу, Соломоновы острова, Палау, Вануату, Маршалловы острова, Микронезия, Тонга, Независимое Государство Самоа

2008 – Судан, Нигер, Буркина-Фасо, Мали, Мавритания, Кот-д'Ивуар, Либерия, Сьерра-Леоне, Нигерия

2009 – Колумбия, Гаити, Куба, Гренада, Сент-Винсент, Сент-Люсия, Доминика, Сент-Китс и Невис, Лесото, Намибия, Ботсвана, Замбия, Малави, Мозамбик, Маврикий, Сейшельские острова, Коморские острова, Мадагаскар, Демократическая Республика Конго, Конго

2010 – Кирибати, Северная Корея, Монголия, Бруней, Бангладеш, Бутан, Мьянма, Вьетнам

2011 – Восточный Тимор, Науру, Косово, Португалия, Саудовская Аравия, Йемен

2012 – Чад, Сомали, Южный Судан, Уганда, Руанда, Бурунди, Ангола

2014 – Законное посещение Йемена и Экваториальной Гвинеи

Страны, которые ныне не существуют

Чехословакия, Восточный Пакистан, Западная Германия, Южный Вьетнам, СССР, Объединенная Арабская Республика, Югославия

Самоуправляемые территории

Аруба, Кюрасао, Французская Гвиана, Гваделупа, Мартиник, остров Святого Мартина, остров Саба

Не самоуправляемые территории

Американское Самоа, Ангилья, Бермудские острова, Кайманские острова, Гибралтар, Гуам, Гонконг, Макао, Северная Ирландия, Пуэрто-Рико, Виргинские острова

Примечания

1

Активисты организации «Национальный фронт освобождения Южного Вьетнама», действовавшей с 1960 по 1977 г. – Здесь и далее прим. ред.

2

Батальон маори – батальон Армии Новой Зеландии, принимавший участие во Второй мировой войне. – Прим. ред.

3

Ахмед Бен Белла – лидер антиколониального движения в Алжире, был избран президентом сразу после того, как Алжир получил независимость от Франции. – Прим. ред.

4

Шариф, также шериф – почетный титул мусульман, передаваемый по мужской и женской линиям.

5

Война Великобритании против Египта в 1882 году. Англия пыталась расширить свои колониальные владения в Африке и тем самым спровоцировала восстание египетских патриотов-офицеров во главе с полковником Араби-паша.

6

Битва при Эль-Аламейне (Эль-Аламейнская операция) – сражение Североафриканской кампании Второй мировой войны, в ходе которого британские войска под командованием генерала Бернарда Монтгомери разгромили североафриканскую итало-немецкую группировку фельдмаршала в октябре – ноябре 1942 года. Считается решающей битвой на Североафриканском театре военных действий Второй мировой войны.

7

Фермер или крестьянин в странах Ближнего Востока.

8

Равнина, возникающая вследствие аккумулятивной деятельности крупных рек. – Прим. ред.

9

Всего США составляют 50 штатов. – Прим. ред.

10

Около 540 млн лет назад.

11

Рейтинг составляется компанией Transparency International.

12

Движение за отмену рабства и освобождение рабов. – Прим. ред.

13

Ополаскиватель для полости рта. – Прим. ред.

14

Перевод Веры Матвеевой.

15

Антиарабская исламистская повстанческая группировка в Западном Судане.

16

Индекс служит средством всесторонней оценки эффективности управления, рассчитываемой с помощью статистических методов для всех стран континента. Индекс рассчитывается и публикуется Фондом Мо Ибрагима, при расчетах обобщается большое количество различных показателей с целью дать гражданским обществам стран Африки инструмент, с помощью которого можно оценивать работу властей.

Content

Альберт Поделл
Паспорт человека мира. Путешествие сквозь 196 стран

Предисловие

Глава I. Из огня да в полымя

Глава II. Поздний старт

Глава III. Страна тысячи ужасов

Глава IV. Вниз, к земле египетской

Глава V. В зубы тигра

Глава VI. Смена целей

Глава VII. Всплеск

Вращающаяся черепаха

Путаница на озере Никарагуа

Дорога смерти

В опасности в Пакуаре

Между тремя водопадами

Тяжелые времена в Белизе

На плаву в Титикаке

Вниз по Амазонке

Игры с пингвинами

Медицинская веха

Глава VIII. «Просто называйте меня Богом!»

Глава IX. Итак, когда же страна – не страна?

Глава X. Делая работу Бога

Глава XI. Путешествие по стране спама

Глава XII. Покинутый Чад

Глава XIII. Не похищай никого сегодня!

Глава XIV. Свой человек в Гаване

Глава XV. Ты то, что ты ешь

Глава XVI. Снег под Южным Крестом

Глава XVII. Кот в мешке

Глава XVIII. Старикам здесь не место

Глава XIX. В водах Индийского океана

Глава XX. О причудах драконов

Глава XXI. Мерфи переезжает в страну Завтрашнего Дня

Глава XXII. В страну Великого Вождя

Глава XXIII. В степях Чингисхана

Глава XXIV. На крыльях дракона

Глава XXV. Тропическая депрессия

Глава XXVI. Сомнения

Глава XXVII. Как я вляпался в грязь Востока

Глава XXVIII. Гориллы и партизаны

Глава XXIX. План Х и серо-голубые глаза

Глава XXX…И еще немного о дороге

Посещенные страны в хронологическом порядке

Примечания