Майкл Флинн

В ПАСТИ ЛЬВА

Так усталая аристократия смеется над собственными идеалами. Когда с помощью всех средств фантазии и художества она пышно нарядила и щедро украсила страстную мечту о прекрасной жизни, мечту, которую она облекла пластической формой, именно тогда она решила, что жизнь, собственно, не так уже прекрасна. И она стала смеяться.

Йохан Хёйзинга. Осень Средневековья[1]

Карта приграничных территорий Конфедерации

Двухмерная проекция приграничных территорий Конфедерации и Треугольников.

Вид с галактического севера.

Не все миры и дороги отображены.

Не все планеты расположены на одном и том же уровне.

Действующие лица

Франсин Томпсон, также именуемая бан Бриджит, Гончая Ардри.

Изящная Бинтсейф, младшая Гончая.

Люсия Д. Томпсон, также именуемая Мéараной, арфистка, дочь бан Бриджит.

Равн Олафсдоттр, Тень КЦМ.

Донован (человек со шрамами), также именуемый Фудиром, временами подрабатывает на КЦМ.

Ригардо-джи Эдельвассе, связанный контрактом контрабандист.

Суосвай Машдасан, гарнизонный командующий с Генриетты.

Даушу Йишохранн, главарь заговорщиков.

Гидула, старая конфедеративная Тень (черный щит, белая комета).

Ошуа Ди Карнатика, фельдмаршал мятежных Теней (алый щит, черный конь).

Гешле Падаборн, революционер.

Подер Ступ, рифф Ашбанала (кроваво-красный щит, мальтийский крест).

Тина Чжи, функционер в Гейшот Бо.

Мятежные Тени

Маленький Жак, мятежная Тень (ласточкин хвост, красный щит с фризом).

Манлий Метатакс, «брат» Даушу (небесно-голубой щит, белый голубь).

Домино Тайт, юная Тень (рыжевато-коричневый щит, лира).

Большой Жак Деламонд, великая Тень (белый щит, голубой трезубец).

Лояльные Тени

Верховная Тень, отец Абаттойра (черный щит).

Екадрина Шонмейзи, фельдмаршал лояльных Теней (черный щит, тайчи).

Эпри Гандзиньшау, протеже верховной Тени (травянисто-зеленый щит, желтая лилия).

Пендрагон Джонс, верная Тень (серебряный щит, золотая хризантема).

Джимджим Шот из Мейшот Бо, прекрасное Имя.

Фанатики, контрабандисты, вояки, овцы, Сороки, курьеры, Тени, Имена.

Процессионал

Пусть арфа сегодня споет о Доноване-буиге,

Что сердца безграничною скорбью наполнил,

Бросив отважных мужей на поживу собакам да кошкам.

Мы предвидели тот день судьбоносный,

Когда они в битве сойдутся:

Донован-буиг да те, кого Названными кличут.

Гнев его, вспыхнув, на меня обратился.

О, кто, как не я, лишила его сердце покоя

На Иеговы улицах, где он когда-то гулял,

И, кабы взгляд он свой не стремил к дальним забавам,

Лежать бы нам обоим в этих самых канавах

Жертвами наших умений.

Зная о том, он от боя отрекся,

Мольбам моим покорившись. Но знай же, арфистка,

К тебе его сердце стремилось, когда его я столь подло

украла.

Так слушай же повесть, рассказу внимай

О том, как сгорел град, прежде великий.

Пролегомены[2]

Ветер, завывающий над грудями холмов Донгодар, приносит с собой уныние, с каким можно встретиться лишь на этих безлюдных склонах, и рассеивает его, словно цветочную пыльцу над восточными полями, и погонщики, как и звери Нолана, которых они пасут, наполняют им свои легкие с каждым вдохом. Даже бородач и ползучая трава вместе с растущим в болотистых низинах порезом, чьи листья походят на зазубренные ножи, будто бы впитывают отчаяние вместо солнечных лучей и насыщают воздух его ароматом. Один только шелест высокой травы способен вызвать печальный вздох даже у самого стойкого мужчины, а страдающую от одиночества женщину может и вовсе заставить расплакаться.

Когда, сменяя вечерние сумерки, на прерии «Туда и обратно» опускается ночь, она все подчиняет своей власти. На противоположном краю холмов Донгодар пульсируют, подобно сердцам, пусть и немногочисленные, огни города; вот только их сияния на то лишь и хватает, чтобы украсить вершины узкой лентой бледного белого света. Зеленый цвет выглядит еще одним оттенком черного, и до утра на небосводе не будет ничего, кроме такой же призрачной ленты: Рукава Ориона и Разлома. Тоже пламя далеких сердец: свет звезд, где в давние времена жило человечество.

И кто же заметит среди окутавшего весь мир мрака еще одну, крадущуюся по степи Тень?

Зал клана Томпсонов кажется оазисом света, наполняющего глубокий, ровный колодец башни на возвышенности, что поднимается над прериями; крепостные стены надежно удерживают этот свет внутри, позволяя ему утекать лишь сквозь узкие бойницы да окошки. Каменная твердыня хранит память о той стародавней эпохе в истории Полустанка Дангчао, когда ее грозное обличье имело отнюдь не декоративное значение, а враждующие кланы сражались за обладание источниками воды и земельными угодьями. Те войны остались в далеком прошлом; сменилось несколько поколений, и со временем приземистые, исключительно функциональные укрепления приобрели более изящные, округлые очертания. Теперь твердыня напоминает статную пожилую даму в окружении толпы многочисленных родственников: пристроек, мастерских, вертолетной площадки, фруктовых садов, бараков и столовой для работников ранчо. А еще здесь есть несколько хитроумно спрятанных огневых позиций.

О да, в глубине души она все еще остается крепостью! Ведь Зал клана Томпсонов служит домом бан Бриджит — Гончей Ардри, — а это кое-что да значит. О возвышенности, на которой возвели эту крепость, мало что можно поведать, разве только и сказать, что это холм. Он не удостоился даже собственного наименования. Но с его вершины открывается обзор на многие мили вокруг, и никто не может подобраться к Залу незамеченным.

Во всяком случае, почти никто.

В гостиной люди обычно сидят, но две из трех находящихся здесь женщин стоят. Одна из них — Франсин Томпсон, также известная как бан Бриджит, владелица Зала клана Томпсонов. Она замерла у эркерного окна с видом на бескрайние прерии. Впрочем, не пейзажи сейчас интересуют Гончую. Гардины раздвинуты, и только горящие на столах лампы отважно сдерживают натиск опустившейся на мир ночи. И мгле в этом сражении пока удается одерживать маленькие победы в темных углах и тенистых альковах. На бан Бриджит привычная одежда: высокие сапоги для верховой езды и свободная блузка, окрашенная в так любимые Томпсонами красные и желтые тона. Даже ее волосы пламенеют, а кожа сверкает золотым блеском. Женщина вглядывается в ночь, повернувшись спиной к остальным, и выслушивает рапорт.

Изящная Бинтсейф, которая доставила донесение, — младшая Гончая и облачена в положенную ей по званию зеленовато-голубую повседневную униформу. Разумеется, в наши дни это не более чем эпатаж, но она заслужила на него право, хотя никому и не расскажет, каким именно способом. Она тощая и жилистая, как настоящая гончая, а еще постоянно прогибается вперед, будто под ударами невидимого хлыста.

— Следует ли мне его убить? — прерывает она свой отчет.

— Рано, — отвечает бан Бриджит, не отворачиваясь от окна.

Люсия Томпсон — третья из присутствующих в комнате женщин — сидит на табурете. Оллам с кларсахом, талантливая арфистка, выступающая под псевдонимом Мéарана, что в зависимости от интонации, с которой произнесено это слово, может обозначать как «пальцы», так и «быстрые». Она очень похожа на свою мать, какой та была в молодости, только черты лица у нее чуть более заостренные, а взгляд жесткий. Некоторые поговаривают, что этим взглядом она в буквальном смысле может рассечь человека пополам. Но сейчас она смотрит в сторону окна.

— Где он?

— На техническом дворе. За сноповязалкой. Продолжай, Бинтсейф.

Младшая Гончая стоит, сцепив руки за спиной и слегка расставив ноги. Она уже успела расстегнуть кобуру.

— Бармен с Иеговы, — произносит Бинтсейф, — убежден, что Донован покинул планету. Более того, он полагает, что Донован сделал это вполне добровольно. А еще тот ранее упоминал, что… подумывает наведаться сюда.

Бан Бриджит поворачивает голову, чтобы взглянуть на младшую Гончую, и вновь переключает внимание на двор. Но опаздывает. Тень больше не прячется за сноповязалкой. Более того, ее вообще нигде не видно. Гончая Ардри вздыхает и, вынув из ящика стола шокер, проверяет, заряжен ли тот.

— Когда-нибудь станет легче? — спрашивает Изящная Бинтсейф, тоже вынимая оружие.

Бан Бриджит качает головой.

— Нет. Так что еще тебе удалось выяснить?

— В терранском Братстве не ожидали, что Донован уедет. Они ведь как раз вели с ним переговоры по какой-то сделке, вполне возможно, что и противозаконной.

— Противозаконная сделка? — Мéарана с трудом сдерживает смех. — Это в терранском Закутке-то на Иегове? Умереть можно от удивления.

Бинтсейф окидывает ее любопытным взглядом.

— Ты уверена, что поступаешь разумно, оставаясь здесь?

Арфистка улыбается:

— Разве может быть где-то безопаснее, нежели в обществе двух Гончих?

Сама Мéарана не является Гончей, хотя мать и успела научить ее паре трюков.

Бинтсейф пожимает плечами и продолжает доклад:

— В учетных журналах порта Иеговы указывается, что жалкий воришка пытался воспользоваться билетом, приобретенным Донованом, но не сумел как следует подделать документы и был разоблачен. Во время последней кражи он случайно убил человека, а потому отчаянно стремился покинуть планету. Утверждал, что ему посчастливилось найти эти документы на дорожке возле терминала и что он попытался ими воспользоваться в надежде сбежать. — Бинтсейф склоняет голову набок, прислушивается и занимает позицию перед внешней дверью Зала. — Смотрители Иеговы полагают, что он убил Донована ради этих бумаг, бросив труп в канализационный туннель под городом.

Бан Бриджит и Мéарана язвительно усмехаются — в этот миг мать и дочь настолько похожи, что Изящная Бинтсейф не может сдержаться, и ее обычно сурово поджатые губы изгибаются в улыбке.

— Да, — говорит она, — терранское Братство разделяет ваш скептицизм. Не хочу сказать, что Донован неуязвим, но навряд ли его смог бы убить тот тупица, которого задержали смотрители.

Бинтсейф, согнув руку в локте, поднимает шокер стволом вверх.

— Не то чтобы он произвел на меня действительно сильное впечатление в тот единственный раз, когда наши пути пересеклись. — Она кивает в сторону арфистки. — Но я бы не сказала такого и о тебе. Во всяком случае, не тогда. Как бы то ни было, Донован сделал все возможное, чтобы исчезнуть с радаров Лиги.

Бан Бриджит встает боком к двери, чтобы представлять собой как можно меньшую мишень.

— Для начала нам следует выяснить, чего хочет оно. — Она нацеливает шокер прямо на дверь.

Сердца женщин начинают биться все быстрее, а дыхание замедляется.

Дверь, выходящая на вересковые пустоши, плавно отворяется, и в нее проскальзывает Тень.

Мéарана вскидывает руку, и в то же мгновение в ее пальцах появляется метательный нож, до того таившийся в скрытом под рукавом зажиме. Особенный медиатор для тех, чьи сердечные струны не удается задеть иным способом. Смерть, проникшая в комнату, готова нанести удар, но женщины не собираются сдаваться ей без боя.

Почти такая же стройная, как Изящная Бинтсейф, Тень облачена в облегающую тело одежду, столь же темную, как и ее угольно-черная кожа, — незваная гостья кажется ожившей частицей самой ночи, осколком тьмы, ворвавшимся во владения света. Глаза ее подобны двум лунам. Она поднимает руки, показывая открытые ладони, и начинает говорить с тягучим, ухающим акцентом уроженки Алабастера:

— Я не во-оружена. — Подобной лжи стены Зала клана Томпсонов еще не слыхивали. Незнакомка демонстрирует белоснежные зубы, что придает ей хоть какое-то сходство с живым существом. — О-однако-о вы и сами понимаете, что-о я мо-охла убить… скажем, дво-оих. Да, Изящная Бинтсейф, и тебя то-оже, хо-оть ты и сто-оишь у меня за спино-ой.

Никто не опускает оружия, и незнакомка склоняет голову набок. Затем она переходит на певучий конфедеративный маньярин, и из ее голоса напрочь пропадает уханье.

— Сколь грамотно вы расположились. Никого на линии стрельбы другого. Но стоит мне шагнуть вот так… — она с кошачьей грациозностью перемещается, — и вот уже Гончие не могут выстрелить без риска друг друга поразить.

— Но ничто не мешает мне бросить в тебя нож, — замечает Мéарана.

— Что ж, справедливо это. Да только если ты метнешь свой нож… — незнакомка дергает кистью руки, — его поймаю я. Но, полагаю, Бинтсейф доклад столь точный и прекрасный уж завершила. Заполнить мне позвольте в нем пустоты и о судьбе поведать человека, что зовется Донованом.

Она сдергивает капюшон с головы, открывая взглядам коротко остриженные ярко-желтые волосы.

— Равн Олафсдоттр, — произносит Мéарана, указывая пальцем. — Агент, посланный убить Донована кейс лет тому назад.

В додека-времени, используемом Старыми Планетами, слово «кейс» обозначало число двадцать четыре.

— О-ох, нет-нет-нет. Како-ой смысл мне его-о убивать… разве то-олько-о о-он бы о-отказался о-от испо-олнения своехо-о до-олха. Мо-оху я присесть? Если бо-оитесь, мо-ожете раздеть меня до-онаха и связать. По-ока я буду беззащитна и вам нечехо будет бояться, вы выслушаете мо-ой рассказ. Планы изменились. Все планы изменились. В Пасти Льва сейчас неспо-око-ойно-о.

В том, что конфедеративная Тень, даже будучи связанной и голой, останется второй по опасности персоной в этой комнате, ни у кого не было ни малейших сомнений. Очевидно и то, что будь ее целью убийство — Равн Олафсдоттр атаковала бы замешкавшихся Гончих в то же мгновение, когда оказалась на линии перекрестного огня. О доверии к ней не могло быть и речи. Но существуют различные степени недоверия, оттенки подозрительности. И пока женщины не очень понимали, какой из них применить к ней.

Ее обыскали со всей мыслимой дотошностью, и Равн отнеслась к процедуре с насмешливым безразличием. Ничего другого она не ожидала и не пришла бы сюда, если бы заранее не смирилась с предстоящим унижением. Гончие нашли на ее теле шрамы, напоминавшие о куда более грубых обысках и более настойчивых допросах; некоторые рубцы были еще свежими.

В конечном итоге Гончие пришли к выводу, что, хотя Олафсдоттр не совсем безоружна, обезвредить ее можно, лишь прибегнув к ампутации. Тогда они усадили ее на широкий диван, обитый буро-белой шкурой зверя Нолана, но не стали ни раздевать, ни связывать незваную гостью. Это предложение со стороны Равн, несомненно, было лишь издевкой. Но диван таил в себе западню: тот, кто садился на него, проваливался в мягкие недра и не мог подняться без определенных усилий — гарантия того, что сидящий не сможет напасть внезапно. Гончие и арфистка расположились вокруг Тени в расставленных на значительном расстоянии друг от друга креслах.

И вот Олафсдоттр вновь демонстрирует зубы.

— Не страшитесь, — говорит она. — Я — курьер, и это правда, но на сей раз не смерть мне поручено доставить.

Впрочем, она прекрасно понимает, что ее собеседницы всего лишь предприняли разумные меры предосторожности. В некотором роде их действия можно даже счесть комплиментом ее навыкам, учитывая, что, имея преимущество трое против одной, Гончие и арфистка продолжают опасаться своей гостьи.

Изящная Бинтсейф, сидящая позади курьера, смеется:

— А я тебя и не боюсь.

Олафсдоттр поворачивает к ней голову:

— Тогда вы, девушка, наверное, весьма глупы.

Щеки младшей Гончей краснеют, но тут вмешивается бан Бриджит.

— Тебя пытали, — замечает она.

Курьер отмахивается:

— Неко-ото-орые люди, ко-охда я уделяю им слишко-ом мало-о внимания, излишне насто-ойчиво-о пытаются ехо-о привлечь.

Она сверкает зубами и расслабленно откидывается на диван, раскинув руки в стороны. Курьер поочередно оглядывает каждую из трех женщин. Те расположились весьма грамотно. Удерживая в поле зрения двоих, Равн не может видеть третью. И, осознав это, Тень улыбается еще шире.

Наконец, придя к определенному решению, бан Бриджит произносит чуть громче обычного:

— Мистер Владислав, вы не могли бы принести в гостиную несколько графинов с фруктовыми нектарами и четыре бокала?

Затем хозяйка Зала вновь поворачивается к своей докучливой гостье:

— Что же, жду объяснений. Откуда тябе знать, что случилось с Донованом?

— Мне известна его судьба, ведь я сама направила его к ней.

Риторический прием. Казалось бы, она всего лишь перестает тянуть «о», но эффект это производит немалый. Это придает ее высказыванию особую значимость. Мéарана собирается что-то ответить, но мать останавливает ее повелительным взмахом руки.

— Хочешь сказать, он снова вернулся на службу Конфедерации? — В голосе бан Бриджит звучит такая злость, какой она не выказывала даже в отношении Олафсдоттр. Воин ненавидит своего врага не более, чем нож ненавидит точильный камень. Иное дело — перебежчики.

— О-о, уста мо-оехо-о парализато-ора по-оказались ему весьма красно-оречивыми. Ему ничехо-о не о-оставало-ось, кро-оме как со-огласиться, а небо-ольшо-ой уко-ольчик гарантиро-овал, что-о о-он не по-оспешит передумать. Однако же забавно… — курьер вновь переходит на маньярин, — сколь удивительно, что измену вы заподозрили скорее смерти.

— Стало быть, он действительно направлялся сюда, — воркующим тоном произносит арфистка, устремляя на мать взгляд, который та предпочитает не замечать.

— Хорошо. Тябе удалось его похитить, — признаёт Гончая. — Вот только стоила ли риска погоня за давно увядшим фруктом?

— О-о-о, мне кажется, по-од ко-ожуро-ой это-охо-о дряхло-охо-о пло-ода таится нежная мяко-оть, пускай о-он и выглядит сухим и смо-орщенным; и во-озмо-ожно-о, в глубине ее спрятана о-очень крепкая ко-осто-очка.

— И тем не менее ты здесь, а он — нет.

— О-он хо-отел прийти, да то-олько-о развязаться не сумел. — Вновь сверкают белоснежные зубы.

Дверь отворяется, и, удерживая на одной руке серебряный поднос, а в другой сжимая реактивный пистолет, входит Владислав. Он чуть медлит, прежде чем перешагнуть порог и опустить блюдо на журнальный столик подле дивана. Затем отступает назад и, не сводя глаз с конфедератки, обращается к бан Бриджит:

— Будут ли еще распоряжения, ку?

— Да, мистер Владислав, пожалуйста, налейте нам нектара. Во все бокалы из одного графина.

Дворецкий наполняет бокалы холодным как лед персиковым нектаром. Олафсдоттр наблюдает за его действиями, слегка наклонив голову набок.

— Ты и правда левша?

Владислав бросает взгляд на свой пистолет.

— Я — амбидекстр, мисс. — Дворецкий ставит графин на поднос и отходит назад.

— О-охо-о, да я бы правую руку о-отдала, что-обы стать амбидехстро-ом!

Легкая улыбка пробегает по губам дворецкого.

— Еще пожелания, ку?

— Нет, мистер Владислав.

— Мистер Тенботтлз просил передать свои искренние извинения за то, что допустил подобное вторжение. Никто не видел…

— Они и не могли увидеть. Кто-нибудь пострадал?

— Разве что их честь, ку.

— Думаю, в этом случае им не помешает небольшой отдых.

Едва дворецкий исчезает за дверью, Равн Олафсдоттр потирает руки, осматривая четыре бокала.

— Разлиты все из одного графина, — замечает она на маньярине. — Сколь изящно показали вы, что не отравлено питье.

Протянув руку, незваная гостья берет не тот бокал, что стоит возле нее, но тот, который ближе всего к Мéаране. И откидывается обратно на диван, хотя и не спешит пригубить напиток.

Гончая усмехается, забирает себе бокал, стоящий перед Олафсдоттр, и ждет, пока ее примеру последуют остальные. Она тоже не пьет пока из бокала.

— Нет, арфистка, — произносит конфедератка. — О-от это-ой исто-ории тво-ои пальцы запутаются в струнах, о-обещаю; но-о рассказывать ее я буду так, как сама пожелаю, и все тайны будут расхрыты в сво-ое время. Жизнь есть искусство-о, и по-овество-овать о-о ней следует со-о-ответственно-о, а блахо-оро-од-ные деяния о-описывать яркими красками.

I. На пути к Разлому: первый контраргумент

Мы с Донованом стремительно мчались

К Разлому, что звезды делил.

Друг другу чуждых связали дороги.

Очнулся он, вопреки ожиданиям,

Преждевременно цепи сна разорвав,

Что упасть были должны,

когда это станет не важно.

Во гневе он был от того похищения,

И долго потом нас вражда разделяла.

Даже мне порою приходится спать,

Но во сне беззащитна была я

пред злобой его.

Но стойте!

Лучше мне отстраниться от этой легенды

И говорить о Равн, как о всех прочих героях;

Стать подобной великой богине,

Что восседает над миром и сверху глядит;

Чей взор беспристрастен и в суть вещей

проникает.

Ну что же… начнем.

Когда человек со шрамами очнулся в темном запертом помещении, у него жутко кружилась голова, и он никак не мог сообразить, где находится и почему его опутывают все эти провода и трубки. Последним отчетливым воспоминанием, которое ему удалось найти в темных чуланах своего сознания, было то, как он покупает билет до Полустанка Дангчао. На секунду одурманенный разум даже предположил, что он и в самом деле сел на корабль и сейчас на пути к своей цели.

Вот только если это так, то его здорово надули, ведь покупал-то он место в третьем классе на лайнере Хэдли, а, где бы человек со шрамами сейчас ни находился, это помещение никак не могло быть каютой такого лайнера. Размеров комнатушки едва хватало, чтобы вместить узкую и жесткую скамью, на которой он проснулся. Когда же он убрал ее в стену, помещение парадоксальным образом стало казаться еще меньше: всего полтора шага в ширину и два с половиной в длину. Сильнее всего раздражали именно эти «половинки».

В таких камерах содержат узников.

— Глупец, — заявил Фудир, избавляясь от катетеров и трубок внутривенного питания, которые опутывали его, подобно паутине, пока он лежал на скамье. — Нас зашанхаили.

— И долго мы спали? — поинтересовался Донован.

Есть одна деталь, которую вам следует знать о человеке со шрамами, или, если выражаться точнее, девять деталей. Речь идет не о его крючковатом подбородке или отвратительном характере и даже не о шрамах, бороздящих его голову, из-за чего неестественно белые волосы торчат клочьями. Дело в том, что он — «составной человек». Его личность подобна разбитому зеркалу, осколки которого были по чьей-то прихоти переставлены в произвольном порядке. Природа разума заключена в отражении действительности, а потому сравнение его с зеркалом вполне оправданно, вот только сознание человека со шрамами скорее походило на калейдоскоп.

Параперцептики обладают одной важной особенностью: они могут наблюдать за различными предметами каждым глазом по отдельности, прислушиваться каждым ухом к другому звуку, очень часто их правая рука в прямом смысле не знает, что делает левая. В этом есть свои преимущества; их было бы еще больше, не окажись хозяева человека со шрамами амбициозными подлецами.

Свою вторую личность, Фудира, Донован получил от Тайного Имени, когда еще только начинал работать на Конфедерацию. Этот подарок позволил ему скрываться под личиной простого воришки из терранского Закутка на Иегове, одновременно выполняя особые поручения Названных. Но если две головы — хорошо, то десять должно быть еще лучше… и когда Донован как-то раз подвел своих нанимателей в их борьбе за доминирование над галактикой, его сознание расщепили еще сильнее. Его разум был разрезан на лоскуты и перекроен ради создания чего-то совершенно нового: он стал параконцептиком, способным не только к параллельному восприятию, но и к такому же осмыслению. Это было амбициозно.

А еще — подло. Они наделили каждый лоскут независимой, пусть и несколько рудиментарной, личностью, являющейся экспертом в той или иной области искусства шпионажа. Замысел заключался в создании отряда профессионалов, получилось же просто вечно ссорящееся сборище. Рука, державшая тот скальпель, который рассек разум человека со шрамами, дрогнула и повредила заодно и его волю.

Впрочем, равновероятно и то, что это было сделано специально, чтобы покарать его за прегрешения. Не исключено, что в последний момент хозяева передумали наделять оступившегося агента столь великолепными способностями. Названные превратили наказания за преступления в настоящее искусство; применяя к своим жертвам изощренные пытки, их мастера впадали в некое подобие эстетического экстаза. Они называли это «каовèн». Человек со шрамами должен был стать живым оружием. Но кто же, создавая подобное оружие, не встроит в него предохранитель?

— Глупец, — заявил Фудир. — Нас зашанхаили.

— И долго мы спали? — поинтересовался Донован.

«Сложно сказать, — ответила Шелковистый Голос. — Лично мне драка с той дрянью, которой нас накачали, показалась вечностью».

Педант застонал и несколько раз моргнул серыми глазами.

«Если речь именно о сне, то не более трех суток. Но если нас ввели в стазис, то, может, и три недели».

Ищейка окинул взглядом системы жизнеобеспечения, из которых они только что высвободились.

«Мы определенно были в стазисе, — заключил он, — а не спали».

«Вполне возможно. Наркоз способен дотянуться даже до меня, пусть я и в гипоталамусе».

«Равн Олафсдоттр! — вспомнил Внутренний Ребенок. — Она скользнула нам за спину. А затем что-то нам ввела».

«Неужели? — произнес Силач. — И где же в это время был ты? Кажется, именно тебе полагалось стоять на стреме».

«Сейчас неподходящее время для ссоры, — остановил его облаченный в хламиду юноша. — Начать следует с того, где мы находимся теперь, а не с того, где были прежде».

Силач недовольно заворчал. Попытавшись открыть дверь, он обнаружил, что панель управления отключена, но все равно пощелкал по кнопкам. Донован не рассчитывал на успех, а потому и не огорчился, когда ничего не вышло. Юная девушка в хитоне присела рядом на корточки и обхватила ноги руками, опустив подбородок на колени.

«Мы вполне можем выбраться отсюда», — сказала она.

Донован передал управление телом Ищейке, и тот опустился на колени, чтобы внимательно изучить запорный механизм.

Педант сравнил устройство замка со своим банком данных.

«Изготовлен на фабрике „Ярбор и Чань“. Это судно было построено на Периферии».

— Должно быть, наша гостеприимная хозяйка угнала его, — пробормотал Фудир.

«А значит, изначально это помещение не являлось тюремной камерой», — заметила девушка в хитоне, которую Донован предпочитал называть Полианной.

«Стало быть, его подгоняли под эти нужды на скорую руку, — отозвался Ищейка. — Скорее всего, делалось все в спешке. Значит, „Ярбор и Чань“… что нам это дает?»

«Архитектура центрального процессора замка имеет уязвимость. Отчет о ней был опубликован два метрических года назад расположенным на Гладиоле головным офисом корпорации. Помню, читал его однажды».

«Ты вообще ничего не забываешь, — отрезал Ищейка. Он перехватил управление правой рукой человека со шрамами и показал пальцем. — Упомянутая Педантом уязвимость означает, что если пропустить разряд через вот эти две точки — здесь и здесь, — то возникнет электромагнитное поле, которое заставит процессор открыть замок».

— Замечательно, — ответил Фудир. — Говоря по-простому, валяйся у нас в кармане генератор или хотя бы батарея, а еще моток провода, мы бы могли спаять нужную схему. Ах да, еще нам понадобились бы паяльник и олово… и тогда у нас появилась бы надежда выбраться из этой комнаты.

— После чего, — продолжил Донован, — мы все равно оказались бы запертыми на космическом корабле. Та же клетка, только размерами побольше.

«Э! Зато у нас появится достаточно свободного пространства, чтобы хоть ноги размять».

— И где же ты собираешься достать провода?

«Я вижу Глаз на стене. Прямо над дверью».

«И здесь вовсе не непроглядная темень…»

«Он имеет в виду, что где-то рядом находится источник энергии».

— Я и сам прекрасно понял, что он хочет сказать. Такова суть Ищейки: он умен, но вынужден в разговоре ходить вокруг да около.

«Эт’ только пока его в углу не прижмут!» — расхохотался Силач.

Плоские шутки Силача раздражали Донована. Порой его собственная душа оказывалась для него потемками. С тех самых пор как его столь непохожие «я» объединились, они постоянно учились друг у друга. Силач теперь был далеко не так примитивен, как когда-то; впрочем, до права вступить в ряды Новых Сократиков он еще определенно не дорос.

Фудир взобрался на скамью, осмотрел Глаз и при помощи походного набора инструментов, который прятал в сандалиях, снял защитные панели и вытащил кабель.

«Вот видите? Проблема с источником энергии решилась».

Тем временем Донован и все остальные обсуждали, что будут делать, когда сбегут из темницы.

— Думаю, мы должны захватить это судно, — сказал Донован. — Потом скользнуть к Полустанку Дангчао. Повидаемся с Мéараной… и бан Бриджит.

«А экипаж у Олафсдоттр большой?»

«Разве эт’ важно?»

— Вообще-то это может повлиять на наши планы.

«Меня куда более интересует, зачем она нас зашанхаила…» — произнес Ищейка.

«Лампа зажженная воссияла вновь».

«О чем это ты, Шелковистая?»

«О ее словах. О том, что всплывало в моих грезах. Педант? Ты ведь помнишь все…»

Дородная, с вечно слезящимися глазами ипостась Донована покачала огромной головой.

«Мое метье [3] — факты, а не чьи-то сны».

Фудир приложил выдранные из Глаза провода к дверной панели так, как показывал Педант: один сверху, второй снизу.

«Должно сработать», — прокомментировал Ищейка.

«Еще бы», — отозвалась девушка в хитоне.

Электрический контур замкнулся. Возникло магнитное поле. А где-то в глубине двери обнулились и отключились системы замка.

Точнее сказать, должны были. Дверь оставалась заперта.

Силач вскочил на ноги, а следом за ним, вынужденно, вскочили и все остальные. Он ударил по управляющей панели… и дверь скользнула в сторону. Человек со шрамами почувствовал громадное облегчение.

«Осторожнее», — предупредил Внутренний Ребенок, перехватывая управление и выглядывая в проход. Влево он уходил шага на четыре, заканчиваясь т-образным разветвлением.

А справа…

Справа с шокером в руках и ослепительной улыбкой на угольно-черном лице стояла Равн Олафсдоттр. Оружие было нацелено в голову Донована.

— О-ой, бедный ты мо-ой глупыш, — произнесла Равн с тягучим акцентом алабастрианки. — Како-ой же ты нетерпеливый! Я бы тебя и так уже ско-оро-о выпустила, а ты мне дверь по-оло-омал!

— Видать, придется тебе становиться на ремонт, — посоветовал Фудир. — Я, кстати, собираюсь на Дангчао, так что можешь высадить меня, скажем, на Ди Больде, если тебе по пути.

Олафсдоттр ласково потрепала его по щеке.

— А ты весельчак, До-оно-ован.

Олафсдоттр, как могла, собрала на стол. Кулинария определенно не являлась ее коньком, так что обед в лучшем случае можно было назвать холостяцким. Впрочем, за три проведенных в стазисе недели человек со шрамами нагулял изрядный аппетит и набросился на еду с завидным энтузиазмом.

Трапезная оказалась весьма мала; по правде сказать, это был всего лишь узкий коридорчик, заканчивающийся с обеих сторон дверьми. Столом служила скамья, встроенная в стену унылого серого цвета.

— Да, комфортом корабль не блещет, — пожаловался Фудир.

Олафсдоттр стояла у ведущей к корме двери, держась на расстоянии в пару вытянутых рук, и по-прежнему не опускала оружие.

— Сто-оит ценить то-о, что-о имеешь, — заметила она.

— Особенно если это корабль…

«Мы на борту моносудна, — заключил Педант. — Достаточно небольшого, чтобы пилот мог управиться с ним в одиночку».

«Стало быть, она одна…»

«Приятно слышать», — произнес Силач.

«С чего бы вдруг?»

«Это значит, что мы превосходим ее числом».

На корабле человек со шрамами успел заметить несколько сувениров. Они никак не могли принадлежать Равн. Агенты Конфедерации всегда путешествуют налегке и берут с собой только самое необходимое.

Фудир поднял ложку, наполненную каким-то пюре со вкусом курицы, и указал ей на скамейку напротив себя.

— Присаживайся, — сказал он своей тюремщице. — В ногах правды нет.

— Неужели я по-охо-ожа на дуру? — ответила она.

— Боишься, что я на тебя наброшусь?

— Нет.

— Тогда зачем отказываться?..

— Я сказала, что-о не бо-оюсь. Но-о это-о не значит, будто-о я думаю, что-о ты не по-опытаешься.

Донован вздохнул и вновь сосредоточился на еде. До сих пор он не спрашивал конфедератку, с какой целью она его похитила. Он достиг подлинного мастерства в искусстве выжидания. Не имело никакого значения, собиралась ли Равн Олафсдоттр что-либо рассказывать. Если да, то рано или поздно она заговорит. А если нет — задавать вопросы бесполезно.

— Знаешь ли, меня ведь будут искать, — произнес он.

В ответ она улыбнулась, сверкнув зубами.

— Со-омневаюсь. Бармен уже наливает тво-ою выпивку друхим устам. Ему и дела-то-о нет, кто-о за нее платит.

— Я собирался отправиться на Дангчао, где меня ждет Гончая, бан Бриджит. И если я не появлюсь…

Человек со шрамами предпочел не уточнять, что именно случится, если он не прибудет в пункт назначения. Гончие Лиги умели маскироваться под кого угодно и под что угодно и были ничуть не менее опасны и непредсказуемы, нежели Тени Конфедерации. И бан Бриджит в этом списке стояла далеко не на последнем месте.

Но Олафсдоттр только усмехнулась и ответила на маньярине:

— Красной Гончей не видали много лет. И родичи ее уже успели предъявить права свои на наследство, хоть я и догадывалась, что притязания их тщетны.

— Ты оказалась права в своих сомнениях. Она вернулась и теперь дожидается меня в Зале клана Томпсонов.

— Что же, коли так, то наследников лица сейчас, пожалуй, пылают гневом. — Олафсдоттр рассмеялась и перешла на гэлактический, являвшийся официальным языком Лиги. — Но, дорогуша, вряд ли она тебя ждет. Бан Бриджит приходит в неистовство, когда слышит имя Донована-буига. Давняя вражда?

— Былая любовь, — поморщился Фудир.

— А разве это не одно и то же?

Донован пожал плечами и улыбнулся, словно говоря, что у вражды-то как раз ограниченный срок годности. То, что Олафсдоттр не верила, будто бан Бриджит дожидается человека со шрамами, не имело никакого значения. По правде сказать, сам Донован тоже в это не верил; только зачем выставлять напоказ свои сомнения?

Долгая игра, развернувшаяся между Конфедерацией Центральных Миров и Объединенной Лигой Периферии, велась на шахматной доске, где клетками служили звездные системы, и любой агент, кем бы он ни был, обладал ценностью не большей, нежели единственная песчинка на широком морском берегу; но на тех аренах, где агенты проливали свою кровь, решались вопросы такой важности, что даже сама межзвездная политика оказывалась не более чем окружающей средой. Имела значение только личная преданность. Или личная неприязнь. Когда видишь перед собой улыбку барракуды, какое тебе дело до огромного бушующего океана вокруг?

Когда Донован покончил с едой, Олафсдоттр заперла его в кают-компании. Та была оформлена в стиле шлюпа с Агадара — популярного в том водном мире парусного корабля. Узкое длинное помещение облицовано панелями из светлых пород дерева. Возле дальней стены располагались голостойка с подключенной к ней консолью и вращающийся стул. Правее от них висели навигационные приборы, но, если учесть расстояние, отделявшее их от ближайшего моря, значение они имели разве что декоративное. Вдоль стен выстроились рундуки и обтянутые мягкой обивкой скамьи. В нише пряталась койка, а посредине каюты стояли два удобных кресла. В целом этот стиль можно было описать как строгий.

— Нихуда не ухо-оди, — сказала Олафсдоттр, помахав пальцем, прежде чем затворить и запереть дверь. — Исключительно-о для то-охо-о, что-обы ты не скучал. — Эти слова она произнесла уже с той стороны.

Она не ошиблась. Одним из основных развлечений на Иегове Фудиру служило вскрытие запертых дверей. Он сразу же приступил к работе.

— Будет не слишком сложно, — заключил он.

«Мы на моносудне, — напомнил Ищейка. — Откуда взяться высокотехнологичному замку на одноместном корабле?»

— А зачем на нем вообще замки? — задумался Донован.

«Назовете мне второе по распространенности применение моносудна?» — поинтересовался Педант.

«А назовешь мне самую раздражающую личность в нашей голове?» — откликнулся Ищейка.

«Забавно, что это ты спрашиваешь», — заметил Силач.

«Частная яхта?»

«Я говорил про второе по распространенности применение, Шелковистая».

Донован вздохнул. Порой в его голове становилось слишком тесно. И это заставляло его вспомнить о том, что именно он был изначальной личностью, в то время как все остальные являлись в некотором смысле временными постояльцами. Он еще не забыл тех дней, когда мог насладиться одиночеством.

«Может, и так, — произнес одетый в хламиду юноша. — Вот только то „я“, что составляет план действий, и то „я“, что ничего не забывает, как и то, что постигло все известные боевые искусства, и… все остальные из нас… Разве на самом деле мы не одно и то же „я“? Мы к тебе ближе кожи».

Донован не ответил. По правде сказать, его не приводила в восторг собственная бледная, туго обтянувшая кости кожа. Он по-прежнему имел исхудалый и изможденный вид — напоминание о долгих годах, проведенных в баре на Иегове. Человек со шрамами подумал: а вдруг на самом деле он выглядел так всегда, даже когда был юн и пылал здоровьем? Да и был ли он когда-то юн, не говоря уже о том, чтобы чем-то там пылать?

«Однажды мы вспомним», — пообещала Полианна.

Донован не очень-то в это верил. Порой отдельные воспоминания уходят от нас навсегда; может, оно и к лучшему. Кое-что из того, что забыто, иногда следовало бы закопать поглубже, а не пытаться извлечь на свет.

— Мне больше нравилось, когда вы все молчали, — проворчал он и задумался: а не нарушил ли наркотик, введенный ему Олафсдоттр, того шаткого перемирия с самим собой, которого ему удалось достичь за прошедший год?

— Контрабанда, — отрезал Фудир, оторвавшись от изучения замка. — Контрабанда и доставка по особым поручениям. Довольны? А теперь заткнитесь все и не мешайте мне работать.

«Доставка по особым поручениям. В точку. На планете Дюбонне есть такой популярный сериал, „Образцы и тайны“ называется. Он об одном безымянном пилоте, который в каждой из серий перевозит на своем моносудне какой-нибудь груз — секретную информацию, людей, драгоценности, — и каждая „посылка“ меняет жизнь получателя к лучшему или худшему».

«Потому-то их прозвали „подонкораблями“», — заметил Ищейка.

Вытащив специальный инструмент из потайного отделения сандалий, Фудир приступил к работе над запирающим механизмом. Педант не ошибся. Замки здесь были не ахти. Дверь распахнулась в главный коридор.

Снаружи его поджидала Равн Олафсдоттр.

— Вот серьезно, Донован, куда ты здесь можешь пойти?

— Признайся, Равн, — ухмыльнулся Фудир, — ты была бы разочарована, если бы я не выбрался. Желай ты держать меня взаперти, установила бы замок понадежнее.

— Просто спешила. Но я могу исправить свою оплошность, если будешь плохо себя вести. Не думала, что ты очухаешься так скоро. Будешь раздражать меня — сно-ова о-отрублю.

— И лишишь себя нашего общества? — Он оглядел коридор. — Так понимаю, Глаза у тебя по всему кораблю натыканы?

Конфедератка едва заметно пожала плечами, словно не желая отрицать очевидное.

— А еще датчики движения, учитывая твою непоседливость. Ты перемещаешься — я получаю сигнал о том, куда ты идешь.

— Так какая тогда разница, сижу я в этой каюте или нет?

— Как бы тебе объяснить? — Олафсдоттр почесала затылок под короткими ярко-желтыми волосами. — Тебе может взбрести в голову подкрасться со спины, удовлетворить свою похоть, а затем развернуть корабль обратно к Иегове. — Улыбка ее как бы говорила, что эта затея была бы весьма глупой. — Когда-нибудь мы станем с тобой замечательными друзьями, только время это еще не пришло.

— Зря ты так уверена, что мне когда-нибудь захочется якшаться с тобой, — проворчал человек со шрамами. — Уж поверь, в былые времена я и с более зубастыми бабенками встречался.

— Во-от как? А хо-оро-ошо-о ли о-они умели кусаться? — процедила она, демонстрируя зубы, и перешла на маньярин: — Кают-компании не покидай. Пролетаем Дангчао. Скоро будем в Удавке. Не та трасса, чтобы толкать пилота под локоть.

Внутренний Ребенок тревожно вскрикнул, но Донован сохранил присущее человеку со шрамами внешнее равнодушие.

— Удавка, значит, — как ни в чем не бывало произнес он. — Теперь понятно, почему ты выбрала моносудно. Что покрупнее по этому пути не пролезет.

— Чем ýже проход, тем выше скорость, — ответила его похитительница на гэлактическом, — так уж задумал Шри Бернулли. А скорость нам сейчас важна. На Генриетте нас ждут неотложные дела, и да, игра стоит свеч.

Донован заинтересованно посмотрел на нее, но Олафсдоттр не стала уточнять стоимость свечей. Педант, не дожидаясь, пока его попросят, сообщил, что Генриетта является столицей сектора Цень-туй, приграничных территорий Конфедерации. Стоит оказаться там — и сбежать будет трудно.

— До меня доходили сведения, — заметил Донован, — что скорость пространства в Удавке настолько велика, что можно запросто пересечь весь Разлом, даже не двигаясь.

— Враки, я думаю. Но вот стены там расположены очень близко, а сублиминальная тина просачивается в канал. Опасная и нестабильная трасса. Зато ее не патрулируют корветы Лиги.

— Как по мне, так это отличный стимул, чтобы завладеть кораблем до того, как мы окажемся в Удавке.

— О-ой, — протянула Олафсдоттр, — ты тахо-ой смешно-ой. Мо-ожет, мне про-осто-о убить тебя прямо-о сейчас, что-обы не о-о чем было-о во-олно-оваться?

Донован усмехнулся:

— Ты этого не сделаешь. Слишком много усилий ты потратила на то, чтобы проникнуть на территорию Лиги, вырубить меня и завладеть подходящим кораблем, хотя могла просто ввести мне какую-нибудь отраву, решив проблему раз и навсегда. Стало быть, я нужен тебе живым, а это, в свою очередь, означает, что ты меня куда-то должна доставить. И я — ценный груз.

— Довольно дорогой, — признала Олафсдоттр, — но вовсе не бесценный. И в твоих же интересах, чтобы затраты на доставку не превысили твоей стоимости.

Вечером, перед тем как выключить свет, человек со шрамами достал из своей сумы одну особенную голограмму и внимательно посмотрел на нее.

Четыре человека в кафе на залитой солнцем мостовой площади Чузера в Эльфьюджи, столице королевства Ди Больд. Бан Бриджит сидит посередине, повернувшись боком, но при этом смотрит прямо в камеру. Широкая улыбка, соблазнительный взгляд, рыжие волосы запечатлены в движении, словно она как раз вскинула голову, чтобы посмотреть на художника. Левой рукой она приобняла за плечо Маленького Хью, а правой накрыла лежащую на столе ладонь Фудира. Рука Грейстрока у нее на плече.

Они были верными друзьями. И он сильно по всем скучал. В те дни они были заняты поисками Крутящегося Камня и, что хуже всего, в конце концов нашли его.

— Знаешь же, она вовсе не ждет нас на Дангчао, — сказал сам себе Донован, прежде чем убрать изображение обратно в суму и приказать освещению выключиться. — Решение навестить ее было чистейшей воды импровизацией. Она ничего бы не знала вплоть до того момента, пока мы не показались бы у нее на пороге.

«О, арфистка бы уже знала, — заметила девушка в хитоне. — Думаю, она догадалась обо всем раньше, чем мы сами приняли это решение».

— Это должно было стать сюрпризом, — прошептал Фудир.

Сюрприз не удался. Он не увидит широкой, дружелюбной улыбки арфистки. И нет надежды, что ее мать заразится улыбкой дочери. Братство, запечатленное на голограмме, распалось, разрушенное самим человеком со шрамами. Он оставил их, бросил бан Бриджит, не сказав ни слова на прощание, никак не объяснив своего поступка. Последствия одного такого бегства еще как-то можно исправить; второго — никогда. Оно погасит даже улыбку арфистки.

Если только ему не удастся угнать судно Равн Олафсдоттр.

Улегшись на встроенную в стену койку, Донован обнаружил, что его постель не может похвастаться особым удобством. Она была недостаточно длинной, а подушка оказалась слишком тонкой, и в погоне за неуловимым уютом ему осталось только попытаться свернуться калачиком. Возможно, будь подушка чуть толще, ему бы даже удалось поспать, хотя, может быть, и нет. А так он лишь непрестанно ворочался с боку на бок и как-то раз прижался к панели, образовывавшей заднюю стену кровати; должно быть, нажатие получилось ровно таким, какое требовалось, поскольку раздался щелчок и панель скользнула в сторону, а Донован упал с койки в пространство, о существовании которого прежде не догадывался.

Он очутился в узком проходе между стенами кают-компании и прилегающей к ней бытовки. Вдоль них тянулись трубы и кабели — как раз то, что и ожидаешь найти за стенами, — но свободного пространства, чтобы протиснуться между ними, хватало. Кроме того, то там, то сям были закреплены полки и ящики. Внутренний Ребенок торопливо осмотрелся по сторонам и, хотя в окружающей их темноте ничего не углядел, остался настороже — вряд ли его могло успокоить то, что он ничего не видит.

«Вот те раз! — произнес Ищейка. — Так законный владелец-то был контрабандистом. Стоит полагать, подобные проходы, ниши и тайники можно найти по всему судну».

И тираны, и демократы порой избегали народного гнева, укрывшись на борту таких звездолетов. Одноместные кораблики перевозили в своем чреве секреты заключения тайных союзов и негласных соглашений. Прототипы и патенты улетали к любым планетам, чтобы попасть в руки дочерних компаний или конкурентов.

После своего случайного открытия человек со шрамами время от времени выбирался на прогулку по судну, внимательно осматривая каждый укромный закуток и нишу. Можно было только гадать, как давно оно перешло в руки Олафсдоттр. Она вполне могла знать о закутках, а вот о потайных нишах — вряд ли.

Воспользовавшись этими проходами, он мог бы обойти охранные системы Олафсдоттр и атаковать ее с неожиданного направления. Ее физическая подготовка и боевые навыки не намного превосходили его собственные. И на его стороне было то важное преимущество, что она не хотела причинить ему вред. Так что вполне вероятно, если дело дойдет до драки, она предпочтет отступить.

К сожалению, не все мечты удается реализовать. К тем двум местам, где Олафсдоттр проводила основную часть времени, не вел ни один потайной коридор. Первым из этих мест была кабина пилота, в любом случае слишком тесная и набитая оборудованием, чтобы после схватки выжил хотя бы один. Вторым — ее спальная каюта, где конфедератка наиболее уязвима, но туда никак нельзя было пробраться тайными ходами, во всем остальном делавшими судно похожим на швейцарский сыр. Лазы не соединялись в единую сеть. Чтобы попасть в каюту Олафсдоттр, человеку со шрамами пришлось бы выбираться в главный коридор, а это всполошило бы системы безопасности. О том, чтобы проскользнуть мимо них незамеченным, не могло быть и речи, если только не вывести из строя несколько сенсоров. Но их отключение само по себе спровоцировало бы сигнал тревоги.

То, что столь чудесной находкой не получится сразу же воспользоваться, невероятно злило Донована.

В его присутствии Олафсдоттр по-прежнему предпочитала держаться настороже, и, когда они вместе обедали, их всегда разделяло расстояние, превышавшее длину руки. Однажды, когда Донован окончательно устал от безвкусной стряпни своей похитительницы, он запрограммировал на обед «цыпленка Джо Фризинга», где было хоть что пожевать, но Олафсдоттр даже не прикоснулась к еде.

— Кто знает, какие ты там специи втер в эту несчастную курочку? — заметила она.

Конечно же, мясо из протеиновых баков никогда даже формально не было курицей.

Даже когда он разделил собственную порцию на две половины и предложил одну ей на выбор, она предпочла воздержаться. Он понимал, что дело вовсе не в смеси специй, а в том, что конфедератка опасалась попытки ее отравить.

— Мне больно, — произнес Донован, — от того, что ты не доверяешь мне.

Чуть позднее, зайдя в уборную кают-компании, он вызвал у себя рвоту, чтобы очистить желудок от яда. Принимать антидот заранее было опасно, и ему пришлось искать другой выход.

Олафсдоттр разрешила ему ограниченные по времени тренировки.

— Незанятые руки — оружие дьявола, — пояснила она, проведя его в заполненный всевозможной аппаратурой тренажерный зал.

Донован выразил восхищение и благодарность, ни словом не упомянув о том, что уже видел эту комнату. Зеркало на стене было односторонним, открывавшим отличный обзор любому, кто стоял за ним в потайном коридоре.

Как и всегда, сама Олафсдоттр осталась в дверях, подавая оттуда полезные советы по режиму тренировок.

Особенно этой активности был рад Силач; Шелковистый Голос контролировала выработку энзимов. Но когда человек со шрамами закончил и вытирался полотенцем, он заметил на одном тренажере отполированный руками штырь для изменения веса. Если не принимать в расчет, что тот не заточен, из него вполне мог получиться неплохой нож. Человек со шрамами вытащил его, будто бы собираясь изменить нагрузку, и обратил внимание, что штырь хорошо сбалансирован.

Не оборачиваясь, Донован метнул его в Олафсдоттр. Конфедератка изогнулась и на лету поймала импровизированное оружие. Она посмотрела на стальной шип в своих руках, перевела взгляд на Донована и усмехнулась.

— Любишь поиграть в «Кидай и лови»?

Она метнула стержень обратно по плоской траектории, целясь в лицо человеку со шрамами.

— С ножами эта забава куда веселее, — добавила она.

Силач мгновенно пригнулся и, вскинув ладонь, поймал рукоять стержня, когда тот пролетал над его головой.

— Слышь, ты осторожнее, что ли, — произнес Силач. — Зеркало ненароком разобьешь. А это ни разу не к добру.

Распрямившись, он вновь метнул в Равн стержень. Курьер качнулась влево и совершенно немыслимым способом, едва коснувшись летевшего в нее «снаряда», отправила тот обратно к Доновану.

Внутренний Ребенок услышал свист и сместился вбок, так чтобы Силач совсем чуть-чуть не дотягивался, чтобы схватить штырь. Вместо этого человек со шрамами слегка подбросил оружие, потом поймал его за уплощенный «клинок» и, раскрутившись на пятках, еще раз попытался поразить свою похитительницу.

— Хороший бросок, — похвалила конфедератка. Она отступила в сторону и поймала штырь, когда тот уже почти пролетел мимо, и тут же отправила снова в Донована. — Но лучше использовать хват «крадущаяся обезьяна».

Когда начался очередной раунд и штырь опять полетел в Олафсдоттр, вдруг включилась тревога, по всему кораблю пронзительно завизжали сирены. Женщина оглянулась, но, к счастью для себя, вовремя вспомнила про смертоносный снаряд и повалилась на пол так, словно в ее теле совсем не было костей, в последний момент подставив под себя ладони, чтобы смягчить падение. Штырь рассек воздух в том месте, где секунду назад находилась ее голова, и со звоном врезался в стену коридора.

Разумеется, Олафсдоттр не осталась лежать неподвижно, а перекатилась на спину — тело порой действует раньше, чем мозг успеет осмыслить ситуацию, — и вскочила на колени как раз вовремя, чтобы увидеть бегущего к ней Донована. Шокер в ее руках заставил человека со шрамами остановиться.

— О-о, о-очень умно-о, сладенький. По-оихрал со-о мно-ой в но-ожички, что-обы предать в критический мо-омент. Ты ихрал со-о мно-ой, не с но-ожико-ом.

Донован поднял руки так, чтобы она могла их видеть.

— Какое еще предательство? Я просто подбежал, чтобы посмотреть, все ли с тобой в порядке.

— Ни едино-ой царапины, сладенький. Но-о как тебе удало-ось заставить срабо-отать датчик движения о-отсюда?

Донован покачал головой:

— Должно быть, какой-то сбой. Вся система собрана на скорую руку, и меня удивляет, что ложных срабатываний не было раньше.

Судя по настороженному выражению лица Олафсдоттр, подобные срабатывания на самом деле уже случались. Скорее всего, когда он еще валялся в отключке. Человек со шрамами ничего не сказал, решив, что будет лучше, если сомнения в надежности сигнализации самостоятельно завладеют ее сознанием.

Конфедератка повела стволом.

— Пойдешь передо мной. К столовой.

Человек со шрамами повиновался.

«Есть мысль», — произнес Ищейка.

«Надеюсь, она получше, чем затея кидаться незаточенным ножом…»

«Помолчи, Шелковистая. У Равн есть приборчик, который как бы говорит: „Нет, меня тут нет“. Он глушит датчики движения в ее непосредственной близости. Если нам удастся его выкрасть или Фудир сумеет его скопировать — мы сможем подобраться к ней, пока она спит, и при этом не поднять тревогу».

«Ага, щас! — подумал Фудир. — Так она мне и позволила здесь мастерскую устроить».

Они подошли к т-образному перекрестку коридоров. Длинный тянулся мимо кают-компании и того чулана, в котором недавно очнулся человек со шрамами, и заканчивался внешним воздушным шлюзом. А перпендикулярный вел к столовой, за которой располагалась кабина пилота. Поджав губы, Олафсдоттр внимательно осмотрела оба коридора.

«Сигнализация сработала вон там, — заключила Шелковый Голос. — Должно быть, в ее звучании закодировано местоположение сработавшего датчика. Последовательность длинных и коротких сигналов».

Олафсдоттр разочарованно проводила Донована до кают-компании.

— Будь хо-оро-ошим мальчихо-ом, — сказала конфедератка, — и нихуда не ухо-оди.

Она затворила и непонятно зачем заперла дверь.

Межзвездные путешествия занимали много времени — недели, а то и месяцы, в зависимости от локальной скорости пространства, — а вот внимания пилота почти не требовали, за исключением тех моментов, когда корабль входил на дорогу или же покидал ее. Именно по этой причине кают-компания, как правило, была завалена тем грузом, который знаменитый философ Сакена Акобунду называл «великим культурным континуумом»: литература, музыка, живопись, путешествия, наслаждение природой, спорт, мода, всякая социальная мишура, всевозможные средства для обмана чувств. Предпочтения подлинного владельца судна, судя по всему, лежали в самых низших слоях этого континуума. Как когда-то рассказывала человеку со шрамами бан Бриджит, существует всего семь смертных грехов… и центр удовольствия ответственен как минимум за пять из них.

Но сейчас больше всего удовольствия человеку со шрамами доставило то, что Фудиру удалось взломать навигационную систему при помощи панели управления. Благодаря этому он выяснил, что через пару недель ползанья в ньютоновском пространстве они выйдут на высокую орбиту Абалона. Стало быть, Олафсдоттр нескоро вернется в кресло пилота. Чем не идеальное время для того, чтобы захватить судно?

Впрочем, раз уж он додумался до такого, то и его соперница это понимала. И она будет особенно осторожна.

А потому Донован всецело отдался изучению личности настоящего владельца. Не было гарантий, что эти знания дадут хоть какие-нибудь преимущества; всего лишь небольшая вероятность существования неких скрытых возможностей моносудна «Шон Бета», о которых Олафсдоттр не подозревала. К примеру, тайник с оружием. У самой конфедератки человек со шрамами видел пока только шокер, но не сомневался, что она хорошо вооружена.

Времени оставалось мало. После Абалона их ждал Меграном. А затем — Удавка, когда поворачивать назад будет поздно. С Удавки нет ни единого ответвления до самой Генриетты, находившейся в пространстве Конфедерации.

Следующим вечером Фудиру удалось установить имя настоящего владельца — Ригардо-джи Эдельвассе Дамтвейтский с Мира Фрисинга — и удивительно успокаивающее название компании, на которую тот работал: ООО «Материально ответственные контрабандисты». Донован победил в игре на выжидание.

— Они не растут, да? — спросила Олафсдоттр, как обычно, настороженно наблюдавшая за ним от двери, отделявшей столовую от кабины пилота. Разумеется, она вначале поела сама, а теперь смотрела, как ест Донован.

Человек со шрамами запрограммировал для себя тикку и наан[4] и теперь звучно и аппетитно чавкал, используя лепешку вместо ложки, чтобы зачерпывать кусочки курятины. Он поднял взгляд на свою похитительницу.

— Что не растет?

— Твои волосы. Они никогда не растут.

Донован поморщился и провел ладонью по редким пучкам растительности на своем затылке.

— Не без этого, мисси, — ответил человек со шрамами на терранском. — Имена — те еще прохвосты, но спасти его от частая стрижка.

— Да, я ко-ое что-о слышала, — угрюмо кивнула Олафсдоттр. — Ты о-очень мно-охо-о страдал.

Она подалась вперед, словно собираясь погладить шрамы на голове Донована, но тот отстранился, а Олафсдоттр хватило ума не пытаться приблизиться.

— Тебе изрядно досталось, — печально продолжила конфедератка, — и я говорю как человек, испытавший все это на своей шкуре. Ты стал не первой Тенью, обжегшейся крапивой их прихотей. Плох тот хозяин, который бьет своих собак. Перестараешься — и они тебе же в глотку и вцепятся… И кое-кто уже сорвался с цепи. В Пасти Льва началась заварушка.

Донован хмыкнул и сунул в рот кусок наана.

— Ты вообще понял, что я сейчас сказала? — спросила Олафсдоттр.

Он посмотрел на нее; по его подбородку потек соус.

— Что мне Гекуба, что Гекубе я?

Конфедератка помедлила, поскольку не была уверена в точном значении терранской пословицы.

— Тебе известно про Пасть Льва? Мне говорили, что твоя память… не очень устойчива.

— Ты хотела сказать: «стерта». А что до твоего вопроса, это ваше подобие Своры, где тренируют Гончих; вот только вы готовите бешеных псов.

Олафсдоттр скрестила руки на груди.

— Ты меня задел, Донован-сан. Ужели я похожа на бешеную псину? Пусть будет так. — Она словно подбирала слова. — Кое-кто из нас взбесился достаточно, чтобы бросить вызов Названным. Началась гражданская война.

Донован вновь вернулся к трапезе.

— А, ну удачи вам. Расскажешь потом, чем все кончилось.

— Мы возвращаем домой агентов со всей Периферии.

— Тогда ты ошибаешься. Мы — не агент. Мы ушли на покой.

— О-ой, не глупи. Наш путь в о-отставку всехда один. Ты и сам его-о знаешь.

Доновану не было нужды спрашивать, что это за путь.

— Ты забываешь, что Названные избавились от нас.

— Примкнув к нам, ты получишь возможность отомстить им за это, и, думаю, вкус мести будет для тебя сладок.

— Даже не представляешь насколько. Вот только я предпочту насладиться ею, наблюдая со стороны. Месть — то блюдо, которое лучше подавать холодным… и желательно чужими руками.

— За этой войной наблюдать со стороны не выйдет, — возразила Олафсдоттр.

Донован подобрал остатками лепешки последние капли соуса и запихнул ее в рот. Что же, Билли Чине за последний год несколько раз обмолвился о чем-то таком.

— И много вас? — продолжая жевать, поинтересовался человек со шрамами.

— Почти половина зажгла пламя восстания.

— Половина… — Он проглотил еду. — Вдохновляет. Половина Пасти Льва против правящего режима, сохраняющего власть уже несколько столетий, держащего в абсолютном повиновении службы правопорядка. Кстати, как там насчет протекторов и «сапог»… армии? Они на чьей стороне?

Равн покачала головой.

— Мы ведем эту войну теми методами, которым обучены: незаметность, интриги, убийства. Кое-кто из «сапог», — допустила она, — может, и знает о том, что гражданская война идет полным ходом. Но в ней нет кровавых баталий, никто не сбрасывает бомбы на планеты. Толпы безмозглых идиотов не сходятся на поле, поливая друг друга огнем изо всех стволов… и никто не промахивается.

— Во всяком случае пока.

Донован бросил платок в фрешер и отнес тарелки к раковине, где сгрузил остатки пищи в рециркулятор. А потом резко повернулся и посмотрел на конфедератку.

— Но почему я? — спросил он. — Какая от меня польза восстанию? Я просто одинокий разбитый старик.

— Не такой уж ты и старый, а осколки часто обладают очень острыми гранями.

«Какой уклончивый ответ», — подумал Донован. Ее люди собираются его как-то использовать, вот только как? Возможно, ему уготована всего лишь роль ножа, которым перебрасываются две стороны.

— Подумай над тем, что я сказала, Донован, — добавила Олафсдоттр, водворяя его обратно в помещение, считавшееся его тюремной камерой. — Сам поймешь, что это правильный поступок, и мы с тобой станем закадычными друзьями.

Последний аргумент заронил зерна подозрительности в сердце Донована-буига. Ему еще не доводилось слышать, чтобы агент Названных когда-либо произносил словосочетание «правильный поступок».

Ценьжем гаафе: первый допрос

Мéарана хлопает ладонью по подлокотнику кресла.

— Я знала! Он все-таки собирался приехать. Хотел повидаться с тобой, мама! Понимаешь, что это значит?

Бан Бриджит дергает головой:

— То, что он мазохист?

Арфистка корчит недовольную гримасу.

— Он хотел получить второй шанс.

— Он его уже получал.

— Ну, пусть третий. Разве число что-то меняет?

Бан Бриджит с каменным выражением лица поворачивается к дочери.

— Это мы обсудим как-нибудь в другой раз, — произносит она, быстро показывая глазами на Олафсдоттр и Изящную Бинтсейф.

— Как пожелаешь, — пожимает плечами арфистка. — Но, думаю, наша прядильщица повествования не узнала бы из этого разговора ничего нового.

Гончая вновь переключает внимание на… кого? Пленницу? Гостью? Посетительницу?

— Скажи мне, — произносит бан Бриджит, — с чего ты взяла, будто тебе известны мысли Донована-буига, когда он сам, как я подозреваю, не очень-то хорошо их знает?

— Вам нужно принять во внимание два обстоятельства, — улыбается конфедератка. — Во-первых, мы общались наедине на протяжении многих недель, и за это время он вполне мог раскрыть мне тайны своего сознания.

— О, это должно было стать подлинным откровением, если я правильно все понимаю. А во-вторых?

— Во-вторых, простите мне некоторую поэтическую вольность. — Олафсдоттр ведет взглядом по стоящим перед каждой женщиной бокалам с нектаром. — Вы так и не притронулись к напиткам. Следует ли мне воспринимать это как доказательство того, что в бокал, который вы изначально поставили передо мной, был подмешан сок правды? Ого! Кстати, я не слышала, чтобы пила и сидящая за мной Изящная Бинтсейф.

— Во имя всего святого! — вскидывается арфистка. — Вот!

Она отхлебывает из своего бокала, после чего подается вперед и протягивает его конфедератке. Бан Бриджит шипит, но агент не пытается схватить ее дочь. Дело еще может дойти до драки — в определенный момент им всем предстоит решить, каким именно образом Олафсдоттр покинет Зал и покинет ли вообще, — но сейчас Тень интересует исключительно мирная беседа.

Олафсдоттр залпом допивает остатки нектара.

— О-о! Весьма вкусно-о. Ко-охда рассказываешь исто-ории, в го-орле быстро-о пересыхает.

— Вопрос в том, много ли правды в твоем рассказе? — интересуется Изящная Бинтсейф.

Олафсдоттр оборачивается, чтобы посмотреть на нее.

— Кахая ты недо-оверчивая. В нем то-ольхо-о правда. Разве что-о местами не со-овсем о-основано-о на фахтах.

— Противоречишь сама себе, — фыркает младшая Гончая.

— Наоборот! Факты — это нечто свершившееся, завершенное. Вердикт. Правда же замешана на преданности и вере. Пусть всякий факт и правдив, но не каждая правда является фактом. — Тень вновь поворачивается к бан Бриджит и арфистке. — Важно, чтобы повествование отражало правду жизни.

— Вердикт, — замечает Мéарана, — на одном из древних языков означает «говорить правду».

— Неужели? — слегка склоняет голову набок конфедератка. — Что же, существуют языки более древние, нежели самые древние из языков! Почему бы тебе не расчехлить свою арфу? О-он рассхазывал мне, что-о ты о-очень хо-оро-ошо-о ихраешь и знатно-о умеешь импро-овизиро-овать.

Арфистка смотрит на мать.

— Полагаю, она говорит правду. Донован, каким она его описывает, именно такой, каким я его знала. Если Олафсдоттр и приукрасила его мысли, то лично я фальши не заметила.

Бан Бриджит раздумывает над этими словами. Она сцепляет пальцы, опирается на них подбородком, и взгляд ее становится холодным и отстраненным. Губы едва заметно шевелятся. Но наконец она делает какой-то знак правой рукой и спокойно опускает ладони на подлокотники кресла.

— Я все-таки не варвар. Ты пришла к нам не таясь. Да будет так. Мистер Владислав, пожалуйста, принесите арфу мисс Люсии из гостиной. И… — она кивает Олафсдоттр, — могу я предложить кофе?

Глаза конфедератки изумленно распахиваются, она заходится в смехе.

— Разумеется. Придя сюда, я ожидала, что выпью чего-то большего.

— И заодно захватите кофе, — произносит хозяйка Зала в Ухо, позволяющее дворецкому слышать ее приказы.

— Не понимаю, — говорит Мéарана, видя, что все улыбаются. — Что такого смешного в кофе?

— Леди арфистка, — отвечает Олафсдоттр, — так мы говорим в Конфедерации, когда вызываем кого-то на допрос. Ценьжем гаафе. «Приглашение на кофе». Есть и другие слова: самман, каовèн или, что совсем скверно, даксин каода. Да, у нас куда больше способов выбивать ответы, чем самих вопросов. О, а вот и верный вассал с арфой и кофе!

Мистер Владислав исполняет доверенный ему геркулесов подвиг и несет арфу на вытянутых руках. Это кларсах — наколенная арфа старинного образца с металлическими струнами, которые следует перебирать ногтями. Она завернута в бархат цвета королевского пурпура, и Мéарана прямо слышит, как та взывает к ней. Конечно, скорее всего, это просто сквозняк играет струнами, но арфистка всегда предпочитала поэтичность обыденности. Потоком воздуха можно объяснить, почему поет инструмент, но нужно еще понимать, что именно тот поет.

Кофе с куда меньшей помпой доставляет помощник дворецкого, носящий — только подумать! — белые перчатки и толкающий перед собой гравитележку с серебряным подносом и чашками. Если конфедератка и подозревает, что кофе только и ждал подходящего момента, что бан Бриджит заранее спланировала и встречу, и даже сам этот жест, она не подает виду. Лицо ее сохраняет выражение беспечного веселья.

— Что-то ты много лыбишься, — замечает бан Бриджит.

— По-о хо-оду по-овество-ования, — ухмылка Олафсдоттр становится только шире, — я, мо-ожет, и стану печальнее. Большинство из нас мечтает улыбаться в своей жизни как можно чаще.

— За улыбкой можно скрыть куда больше, чем за каменной мордой. Пусть по лицу, лишенному эмоций, мало что можно прочесть, но оно выдает одно — человеку есть что скрывать. Тот же, кто улыбается, кажется искренним, и это позволяет ему врать куда успешнее.

— Да, судя по всему, ты-то точно не врешь, — кивает конфедератка.

Бан Бриджит напрягается.

— Сомневаюсь, что у Донована-буига имелся повод для улыбки после того, как его похитили. Неужели тебе не жаль, что лишила его столь многого?

— Ох, у меня масса поводов для сожалений; не меньше, чем прожитых зим. Судьба никогда не отнимает у человека ничего, не предоставляя чего-то взамен. Так чего я его лишила? Тебя? Так ведь, по твоему же признанию, тебя у него не было уже тогда, когда он только покидал Иегову.

— Когда ты увезла его оттуда, — поправляет Мéарана, настраивая арфу на второй лад, поскольку начало истории Олафсдоттр предполагало печальную повесть. Отца очень несвоевременно вынудили отказаться от своих намерений, как раз когда он собирался вернуться домой. «Что, — подумала она, — может быть более трагичным?»

— Но внимательно ли вы меня слушали? — спрашивает конфедератка. — Ему было весело, вашему человеку со шрамами. Взламывал мои замки. Травил мою пищу. Кидал мне в голову тяжелые предметы. Продумывал, как заманить меня в ловушку и убить. Что, менее опасное для жизни, доставило бы ему такое же удовольствие? Так же как ты срежиссировала наш тет-а-тет, так и я подготовила наше маленькое приключение. Признаюсь, он слишком рано проснулся. Но… вы когда-нибудь пытались плясать с коброй? Тому, кто привык, что его постоянно сопровождает опасность, порой необходимо искать нечто еще более рискованное, чтобы вновь ощутить вкус жизни.

Мéарана извлекает ноту фа, подкручивает полуинтервал — у ее струн нрав не более послушный, чем у нее самой, — и выжидающе смотрит на остальных.

Изящная Бинтсейф наблюдает за ней с некоторым сомнением во взгляде. Возможно, она думает, что играть на арфе в одной комнате с коброй — затея не из лучших? Но ведь именно музыка, по древней традиции, притупляет змеиную злобу.

Бан Бриджит спокойна. Она давно привыкла к эксцентричности своей дочери. Именно эта черта характера однажды толкнула Мéарану на поиски своего отца и спасение матери от полного растворения в небытии. При этом арфистка подвергалась немалой опасности. Гибели бан Бриджит не боялась, поскольку верила, что смерть — это еще не конец. Но вечная кома на борту заброшенной баржи — это не смерть и не жизнь. Этакое шредингерское промежуточное состояние, объединяющее в себе все самые худшие черты и той и другой.

Когда настройка инструмента, по всей видимости, завершается, Гончая, ни на секунду не спуская глаз со своей гостьи, наливает кофе в чашку, отпивает и протягивает напиток Равн Олафсдоттр.

— Один небольшой вопрос, — произносит бан Бриджит.

Олафсдоттр не раздумывая делает большой глоток, хотя горький вкус кофе может скрывать в тысячу раз бóльшую дозу сыворотки правды, нежели сладкий грушевый нектар.

— Спрашивай, — говорит она.

— Все эти игры в побег, потайные ходы, взломанные замки, отравленный «Джо Фризинг»… но Донована-буига… — бан Бриджит раскидывает руки, как бы охватывая комнату, — я здесь не вижу. Что позволяет мне догадаться, что его уловки не сработали. Иначе эти байки сейчас бы рассказывал он… и, зная его, с превеликим удовольствием. А вот ты сидела бы в куда менее комфортном месте.

Смех Олафсдоттр подобен трели спрятавшейся в ветвях птички.

— Нет. Всем заправляет судьба, и некоторым мечтам не суждено сбыться. Наши дороги сплелись, и я не шутила, когда сказала ему, что мы станем замечательными компаньонами; судьба-злодейка любит шутить, и мое предсказание сбылось… мы ими стали, только не в том смысле, которого следовало бы ожидать. Она всегда шутит с нами; жаль, нас редко радуют ее забавы. Играй, арфистка, и пусть твои струны подхватят нашу историю, и да не вкрадется в мелодию фальшь.

II. На пути к Разлому: «принц-лягушка»

На следующий день Фудир взломал пароль Ригардо-джи и покопался в документах контрабандиста. Те оказались скучны, как любая подборка легальных накладных, всевозможных действующих на Периферии внутрисистемных и планетарных ограничений на ввоз тех или иных товаров.

Во время Великой Чистки людей Терры разметало по окрестностям Разлома, и они столкнулись с новым неравноправием, связанным с проблемами терраформирования. У одних планет было слишком много того, чего совсем не оказалось у других. А потому богачи не жалели денег на подпольную перевозку овсяного печенья с Боярышниковой Розы на Рамаж или сигар на Гладиолу.

Последним заказом, полученным контрабандистом, стала доставка на Гарпунный Трос Прайм материалов по тайному договору, заключаемому между Абалоном и народом Гарпунного Троса. Ригардо-джи как раз собирался вернуться на Абалон с исправленной версией документов… и каким-то «принцем-лягушкой» — подарком от народа Молнару Цинал-цинтианскому, живущему в глубине Хадрамоо.

«Военный флот народа поклялся отомстить пиратам Хадрамоо, — напомнил Педант, — после того как четыре стандартных года назад те устроили бойню на борту туристического лайнера „Веселый антик“».

«Возможно, этим подарком они пытаются предложить перемирие?»

— Народ Гарпунного Троса, — усомнился Фудир, — проводит мирные переговоры исключительно на своих условиях и, как правило, только после того, как хорошенько потреплет обидчика.

— Как бы то ни было, — произнес Донован, — я знаю одно: на Гарпунном Тросе будут не особенно рады узнать, что их подарок украден вместе с доставлявшим его судном. Педант, а где подвергся нападению «Антик»?

«Неподалеку от Абалона».

«И Абалон подписывает с Гарпунным Тросом тайное соглашение».

«Сколько бы вы поставили на то, — сказал Ищейка, — что подарок на самом деле орудие мести, приобретенное Абалоном, чтобы наказать цинтиан?»

— Тут и спорить нечего, — ответил Донован.

«Может, бомба, как думаете?»

— Просто замечательно, — сказал Фудир. — Бомба на борту. Будто нам без того проблем мало.

«Если найдем, где ее спрятали, — предложил Силач, — можно попытаться использовать ее против Олафсдоттр и захватить корабль».

— Если бомба достаточно мощная, чтобы ликвидировать Молнара, — заметил Донован, — вряд ли ее стоит взрывать на борту моносудна. Оружие для захвата должно убить либо обезвредить Равн без того, чтобы убить либо обезвредить нас.

«В комнате кто-то есть!» — закричал Внутренний Ребенок.

Человек со шрамами резко отшатнулся от голостойки и, никого не увидев, посмотрел в другую сторону. И опять ничего. Кают-компания была пуста.

«Где ты его увидел, Ребенок?»

«Заметил уголком глаза. Справа от голостойки».

— Ищейка, займись этим вместе с Фудиром.

Фудир перехватил власть над телом человека со шрамами и направился к дальней стене, которую украшали морские навигационные приборы.

Деревянная отделка казалась однородной и была сплетена из вертикальных и горизонтальных полос, так что вся стена напоминала заготовку огромной корзины. Фудир взглянул на вращающееся кресло возле голостойки. Если Внутренний Ребенок что-то заметил… Ищейка рассчитал необходимый угол… посторонний должен был стоять приблизительно… здесь. Человек со шрамами провел пальцами по зазорам в стене.

«Думаешь, потайная дверь, да, Ищеечка?»

Вполне логичное предположение, а логика всегда была коньком Ищейки. На кораблике контрабандиста такие штучки имелись в изобилии. Фудир успел найти несколько потайных шкафов, набитых драгоценностями и крадеными предметами искусства, которые предполагалось тайком провезти на Старые Планеты. И ничто из этого не годилось на роль оружия, если не считать павлинианской вазы.

«Я тут кое о чем подумал», — произнес Ищейка.

«И ты нам сейчас все расскажешь».

«Дорога, на Хадрамоо разветвляется у Абалона. Что случится, если мы не доставим Молнару „принца — лягушку“?»

«Нам-то что?»

«О, я говорю не о том, что будет делать Молнар. Дело даже не в том, что предпримет представитель народа Гарпунного Троса на Абалоне. Что сделает „принц-лягушка“?»

Человек со шрамами отвлекся от разглядывания стены. Если Абалон и Гарпунный Трос создали против цинтиан оружие отмщения, всплывал весьма деликатный вопрос, касающийся времени.

«Бомба с таймером?»

«И она может убить курьера».

— Абалон бы на такое не пошел, — пробормотал Фудир.

— В отличие от Гарпунного Троса, — ответил Донован, — который мог и забыть предупредить Абалон.

Чудесно. Если «принц-лягушка» являл собой бомбу, установленную на взрыв после попадания на Хадрамоо, а Олафсдоттр увела судно к Меграному, то детонация может произойти, как раз когда они будут в Удавке.

«Да с чего вы взяли, что она на таймере? — спросила Полианна. — Или что это вообще бомба?»

«Верно. Это может быть отравляющий газ. Или что-то еще такое, чтобы Молнар взял его в руки и… пу-уф… он — покойник».

Если бы Шелковистая не усилила чутье человека со шрамами коктейлем из энзимов, он мог бы и не заметить легкого сквозняка между двух вертикальных полос. Если бы Внутренний Ребенок не упомянул про отравляющий газ, ощущение ветерка не заставило бы их вздрогнуть. Ищейка ощупал облицовку и определил угол двери; как только ему это удалось, установить общие ее очертания было уже элементарно.

Отпирающий механизм же в глаза не бросался. Фудир принялся дергать и вертеть закрепленные на стене приборы.

«Мин-ловушек, скорее всего, нет», — произнесла Полианна.

Человек со шрамами застыл.

— Полианна! — сказал Донован.

«Она права. Какой дурак станет минировать собственное судно?»

«Контрабандист, отправившийся ночью куролесить в бар Иеговы?» — предположил Внутренний Ребенок.

«Не, в таких случаях запирают замки, а не мины ставят». — Силач повернул хронометр, покачал барометр, толкнул нактоуз[5]… И когда он дотронулся до поплавка компаса, они наконец услышали щелчок и панель бесшумно отодвинулась.

— Равн, солнце мое, можешь уже выходить, — воркующим голосом позвал человек со шрамами.

Но никто не показывался; Донован шагнул вперед и увидел перед собой не нишу, а коридор. Другая его стена казалась сплошной. Справа к нему примыкал еще один, тянувшийся, судя по всему, вдоль корабля — возможно, мимо рубок. Слева тоже виднелся проход, на сей раз более узкий, оттуда до человека со шрамами донесся едва слышный щелчок закрывающегося люка.

Внутренней Ребенок прижался к сплошной стене, убедился, что в коридоре никого нет, и крадучись побрел на звук. Шаги Фудира были совершенно бесшумны; даже дыхание его стало не громче, чем у покойника.

Какая-то изобретательно продуманная западня? Но зачем ей ловить его в западню? Она и так могла прикончить его в любой момент. Конфедератка сохранила ему жизнь только потому, что планировала использовать его в гражданской войне. Тогда что все это значило? Просто какая-то игра в прятки? Одних только физических тренировок оказалось мало, а скука служит прекрасным мотиватором.

Коридор резко свернул, и Донован очутился в холодильнике среди отрезов созревшего мяса, овощей и соков, хранившихся в стоящих рядами низкоэнтропийных баках. Дверь, через которую он попал сюда, была замаскирована под стеллаж с полками.

Из холодильника Донован прошел в кладовку, где на разделочном столе лежала восковая тыква с целую руку длиной. Повинуясь внезапному порыву, человек со шрамами выхватил из стойки нож для мяса и, взяв за кончик лезвия, метнул его. Нож изящно перевернулся в полете и по самую рукоять погрузился в тыкву.

Теперь датчики движения должны были известить Олафсдоттр о том, что в кладовой творится что-то неладное. Но сам человек со шрамами держался вне поля зрения установленного в помещении Глаза.

Донован вернулся в холодильник и направился обратно в кают-компанию.

— Что ж, это было забавно, — произнес Фудир, когда они вновь уселись за консоль управления. — Кажется, наша Равн любит проказничать.

«Интересно, а она заметит, если исчезнет нож?»

«Она была бы дурой, если бы не вела инвентарный учет; к тому же сработавшая сигнализация заставит ее насторожиться. Думаю, она будет озадачена, увидев, что ни один нож не пропал, а восковая тыква зарезана. Могу только догадываться, в какое бешенство она придет, пытаясь вычислить, не пропало ли что-то другое».

Включив голостойку, он увидел, что те документы, которые он недавно читал, исчезли. Несколько минут поисков успеха не принесли. Их не просто закрыли, их удалили.

Фудир с отвисшей челюстью посмотрел на потайную дверь, остававшуюся запертой.

— Все эти игры имели своей целью отвлечь меня от консоли, — пробормотал он. — Странно, она могла в любой момент просто тихо войти, наставить на меня шокер и забрать документы.

«Что-то тут не сходится».

За ужином, пока Донован поглощал бурду из сои и черники, Олафсдоттр заявила, что они выйдут на трассу Абалон — Меграном в течение четырех дней. Лучи Космического Транспортного Контроля Абалона уже направляли судно к вратам Виссера, служившим въездом на эстакаду. Во время финального разгона заработают альфвены, которые крепко схватятся за «нити пространства» и перетянут кораблик через порог сверхсветового туннеля. Самое неподходящее время, чтобы беспокоить пилота. Если судно промахнется мимо прохода, то размажется по ньютоновской плоскости и растворится в мерцании Черенкова.

Древний бог Шри Эйнштейн постановил, что ничто не может двигаться быстрее света. Но в то же время он решил, что пространство будет лишено признаков объективного существования. И раз уж оно нематериально, то пространство способно двигаться со скоростью, превышающей световую. Заметив эту оплошность соперника, Шри Максвелл выпустил своих демонов и создал конвекционные потоки в эфире тензоров Риччи, тем самым став творцом сети из труб Красникова, также известной как Электрическое авеню. И хотя корабль, движущийся внутри одной из таких труб, не мог превысить в ней скорости света, но в этом месте она сама могла быть существенно выше.

Шри Эйнштейн не увидел того, как обошли его запреты. Стены труб образовывал кокон Виссера — слои все более и более медленных пространств, именуемые сублиминальной тиной, надежно скрывавшей от остального мира все происходившее за ней. В некотором смысле летящий по системе труб корабль находился уже не «во» вселенной, но «под» ней.

Все это люди поняли еще в далекие времена старого Содружества Солнц, а поняв, разработали надежные технологии; после появления же технологий понимание перестало быть обязательным. Формулы были верны, машины умели их обсчитывать. Вот и все, что отныне требовалось знать человеку.

Возвратившись в кают-компанию, Донован обнаружил, что на дверь установлен стальной засов; стоило щелкнуть задвижкой, и выйти из помещения будет невозможно. Человек со шрамами приподнял бровь и посмотрел на свою похитительницу.

— Простое решение часто оказывается самым лучшим, — провозгласила та. — А я что-то совершенно не высыпаюсь с тех самых пор, как ты пришел в себя.

— Если так не нравится мое общество, можешь высадить меня на каком-нибудь полустанке по пути к подъемникам Абалона, а я подожду следующего лайнера, идущего на Ди Больд.

Олафсдоттр улыбнулась.

— Забавный ты чело-овех, До-оно-ован. Впро-очем, я это-о уже хо-ово-орила.

Она втолкнула его в каюту. Донован услышал, как лязгнула стальная задвижка. Но спустя всего лишь одну метрическую минуту дверь вновь открылась, и в проеме появилось лицо Олафсдоттр.

— Ку-ку, — сказала она. — Просто убеждаюсь, что ты никуда не сбежал.

Усмехнувшись, конфедератка снова заперла каюту.

Фудир разложил подушки по кровати и накинул на них одеяло. Затем он занял позицию в углу рядом с потайной дверью и стал ждать.

Своим удивительным талантом к игре в выжидание человек со шрамами во многом был обязан тому, что, пока большая часть его личностей спала, остальные поочередно несли дежурство. Когда в дозоре стояли Внутренний Ребенок и Силач, Шелковистый Голос подбирала и производила для них необходимые энзимы. Генистеин и другие изофлавоноиды, входящие в состав соевого белка, антоцианозиды из черники — все они пошли на улучшение ночного зрения за счет подпитки «палочек» сетчатки. Было бы неправильно сказать, что человек со шрамами идеально видел в темноте, но все же «ты то, что ты ешь», а потому и совсем слепым он в ней не был тоже.

Спустя некоторое время, когда ночь полностью вступила в свои права, потайная дверь открылась, и Внутренний Ребенок растолкал Фудира. Кто-то прошмыгнул в комнату, осторожно осмотрелся и плавно подплыл к кровати, где должен был лежать человек со шрамами.

На полпути посторонний замер, и Фудир заметил в его руке некое подобие дубинки. Затем, по всей видимости успокоившись, чужак устремился к голостойке и уселся за консоль. Человек со шрамами незаметно подкрался к нему и, одной рукой зажав ему рот, второй отобрал дубинку.

— Ригардо-джи Эдельвассе, если не ошибаюсь, — прошептал он незнакомцу на ухо.

Донован почувствовал, как человек напрягся, пытаясь повернуться.

— Ну-ну-ну, — произнесла вслух Шелковистый Голос. — Спокойнее, мой добрый сэр. Бояться нечего. Вы ведь Ригардо-джи, правомочный владелец этого судна? Кивните, коли это так.

Голова один раз качнулась.

— Сейчас я вас отпущу, но не советую вам вскакивать или же кричать. Все Глаза в этой комнате моими усилиями были выведены из строя под предлогом того, что я стесняюсь. И она решила их не заменять. Но говорить все же лучше шепотом, ведь помимо Глаз здесь могут быть еще и Уши. Она привыкла к тому, что я болтаю сама с собой, но начнем шуметь — и ее разберет любопытство, почему это ее пленник вдруг заговорил разом на несколько голосов. Понимаете меня?

Еще один отрывистый кивок.

— Вот и славно. Мы с вами в одной лодке. Нам нет смысла соперничать.

Как только Донован разжал хватку, Ригардо-джи повернулся к нему лицом.

— У вас проблемы с психикой? Я наблюдал за вами, и у меня сложилось такое впечатление. Из-за этого она вас заперла?

— А вам не кажется, что это у вас с головой неладно? Почему вы все это время прятались в застенье?

— Я что — дурак? Бедный, честный контрабандист — то есть я — просто пытается выжить. Я был изрядно пьян, когда услышал, как она вломилась, а потому спрятался…

— В одной из своих потайных нор. Продолжай.

— Там я и отрубился, — признался Ригардо-джи. — Проспался только тогда, когда мы уже летели. Подозреваю, она так и не поняла, что я на борту. Судя по всему, она очень спешила. Ну а я не в той форме, чтобы совладать с Тенью Конфедерации. Я не настолько отважен, чтобы попытаться справиться с ней в одиночку. К тому же… — контрабандист прищелкнул пальцами, — она летела туда, куда мне надо. Так что спешить мне было некуда, и я лишь время от времени выбирался проверить маршрут. Мне так подумалось, что если проявить терпение, то что-то может измениться.

— И изменилось?

— Да. Появился ты.

— Не очень-то ты во мне уверен, иначе бы мы познакомились гораздо раньше.

— Вполне очевидно, что ты у нее в плену. И это делает тебя ее врагом, но не обязательно моим другом. Насколько мне известно, ты тоже присягал Конфедерации, и я не мог быть уверен, что вы не объединитесь против меня, если узнаете о моем существовании. Мне кое-что удалось подслушать, но я не понимаю по-птичьи, да и вы не всегда оказывались там, где я мог бы за вами наблюдать.

Донован оценивающе посмотрел на сидящего перед ним человека. Даже во мраке, в который погрузилась кают-компания, можно было различить плотно поджатые губы и напряженно нахмурившиеся брови.

— Так чего же сегодня вылез?

— Подумал… пришло время поговорить.

«Лжец, — заметил Ищейка. — Вначале он проверил койку, чтобы убедиться, что мы спим… и еще у него была дубинка на случай нашего бодрствования».

Но вслух Донован сказал только одно:

— Ты не разбудил меня. Ты занялся консолью.

— Надо было свериться с маршрутом. Хотел узнать, где мы сейчас находимся. Отсюда это сделать куда безопаснее, чем из рубки управления. Я пару раз туда пробирался, но мне приходилось пересечь коридор, и тут же начинали орать эти ее чертовы датчики движения. И как она справляется? Я имею в виду — с кораблем.

— Мы в четырех днях пути от трассы на Меграном.

— Ого! — Тревога контрабандиста была неподдельной. — Плохо дело. Нам надо доставить «Бетти» в Цинтианское скопление.

— Чтобы передать Молнару подарочек.

Судя по тому, как Ригардо-джи поменял позу, он сомневался.

— Ты все-таки прочел те документы, — произнес контрабандист. — А я-то думал, что успел их стереть. Слушай, это все очень секретно… посторонним нельзя ничего знать. Гарпунный Трос потребует такую неустойку, что…

Силач крепко встряхнул собеседника:

— Кому сказано: не шуми.

Дальше вновь продолжил Донован:

— Обещаю, народу я ничего не скажу. Я просматривал твои текущие поручения, только чтобы узнать, нет ли чего на борту такого, что я смог бы использовать в качестве оружия. И честно сказать, ничего, кроме как разбить вазу о ее голову, мне на ум так и не пришло.

— Кое-что может и пригодиться, — допустил контрабандист. — Когда надо, я умею читать и между строк. Вдвоем у нас есть шанс. Пойду принесу. Потом ты отвлечешь конфедератку, а я с ней разделаюсь. Без обид, приятель, да только тебе трижды уже представлялась возможность прикончить ее, но ты всякий раз упускал свой шанс.

Поразмыслив над его словами, Донован неохотно признал, что роли и в самом деле следует распределить именно так. Если бы Ригардо-джи вдруг появился из ниоткуда, Олафсдоттр сразу бы сообразила, что ее пытаются облапошить, и элемент неожиданности был бы безнадежно потерян.

— У тебя будет только одна попытка, — сказал Донован.

— Больше и не понадобится. Но мы должны застать ее врасплох. Я мог попытаться сделать это и раньше, но предпочитаю не строить иллюзий. Всего микросекунда после того, как она что-то заподозрит, — и у меня времени даже на один выстрел не останется.

Донован не знал, насколько хорошим стрелком был контрабандист. Многие из тех, чей глаз и рука точны в тире, совершенно терялись, когда на мушке оказывался живой человек. Ригардо-джи сидел неподвижно, прижатый к стулу руками человека со шрамами, и обливался потом. В глазах его читался страх. Неторопливо, словно нехотя, Донован отпустил собеседника и отступил на шаг назад.

— Нужно поторопиться, — сказал он, — до того как мы выйдем на трассу.

«И до того, как ты слетишь с катушек», — этого Донован говорить не стал.

— Завтра, — пообещал Ригардо-джи, — после ужина. Тут есть одно т-образное пересечение коридоров…

— Я в курсе.

Именно там днем ранее прозвучала ложная тревога.

— Так вот, в стене там спрятано складское помещение. Порой контейнеры провозят по длинному коридору, я отпираю потайную панель, и клиенты прячут за ней свой товар. Сейчас хранилище пустует. И я могу туда пробраться. Вы должны пройти мимо и, может быть, свернуть в длинный коридор. Спинами к панели. Тебе надо заставить ее остановиться. Я отодвину панель и… — контрабандист сложил пальцы пистолетом, — бах, бах. И ей конец.

Донован молчал, и спустя несколько секунд Ригардо-джи перевел взгляд на свои пальцы и театрально взмахнул рукой, словно отшвыривая воображаемое оружие.

— Очень важно, — добавил он, — чтобы ты отвлек ее, пока я отодвигаю панель. Иначе конфедератка все услышит. Сам понимаешь, это же погрузочный люк, он не совсем бесшумен.

— В спину, значит, — произнес Донован.

— Так ведь безопаснее, верно? Не хочется, чтобы у нее остался шанс. Эти Тени Конфедерации — безжалостные люди. Я про них читал.

— А сможешь найти что-нибудь не летальное, чтобы просто вырубить ее? У меня на Дангчао есть знакомые, которые с радостью примут ее в качестве подарка, когда я заскочу к ним в гости.

— Что же это у тебя за знакомые такие, чтобы держать агента Конфедерации в качестве домашней зверушки?

— Люди, задающие вопросы.

Ригардо-джи отпрянул и сотворил отвращающий беду знак Ганеши.

— Стоило догадаться, что ты не простой пленник. Да-да, разумеется. Есть у меня кое-что в запасе. Раз уж так хочешь, я не стану ее убивать, а только вырублю.

Внутренний Ребенок услышал скрип отодвигающегося засова.

— Живо, — шепнул он губами человека со шрамами. — Она идет!

Донован же добавил:

— Завтра. После ужина.

Контрабандист растворился как дым. Потайная панель рядом с голостойкой закрылась, а Донован поспешил удобно расположиться в мягком кресле.

Олафсдоттр открыла дверь и вошла в кают-компанию, держа перед собой шокер. Левой рукой она зажгла лампы, и Донован сделал вид, будто его разбудил неожиданный свет. Он поднял голову так, словно еще секунду назад дремал в своем кресле, и прикрыл глаза ладонью.

Тень осмотрела каюту, усмехнулась и сказала:

— Спо-око-ойно-ой но-очи, До-оно-ован-буих. У тебя по-олно-о наро-оду в хо-оло-ове, но-о хватит им уже шептаться. По-ора спать.

Следующий день тянулся медленно. Донован прочел какую-то книгу из корабельной библиотеки, но ни за что не смог бы пересказать ее содержание. Еще он принял участие в симуляции битвы при Машинро, сыграв роль обреченного на поражение валентнианского генерала Кика. Общепринято полагать, что Кик должен был победить в том сражении и что только лишь его промедление в критический момент позволило одержать верх возглавляемой Рамажем коалиции. Но внимание Донована сейчас было занято совсем другими вопросами, а потому, излишне промедлив с решением в ином моменте, он тоже проиграл битву. И только когда приблизился час ужина, человек со шрамами осознал причину своей тревоги.

Он не доверял Ригардо-джи.

Казалось бы, пустяк, но дьявол, как известно, таится в мелочах. Нечто зловещее скрывалось за страхом контрабандиста… взять хотя бы то, как тот изобразил пальцами пистолет. Эдельвассе еще сказал тогда: «Бах, бах».

Два выстрела.

Второй просто на всякий случай? Или чтобы избавиться сразу и от свидетеля?

Говорят, последний ужин всегда съедаешь с наибольшим аппетитом. Застольная беседа плавно перетекала с тех переполохов, что устраивали на своем пути человек со шрамами и Равн, к Алойше-пандиту, создававшему картины при помощи подкрашенных масел на поверхности стоячих прудов. Если бы только Равн не пыталась втянуть своего пленника в гражданскую войну, участвовать в которой тот не имел ни малейшего желания и где его, скорее всего, ждал печальный конец, он даже мог бы счесть ее общество приятным.

С другой стороны, несколькими годами ранее ей поручили убить его, если он провалит задание. Их связывали весьма близкие, можно сказать — даже интимные, отношения, вот только отнюдь не нежные. У Олафсдоттр была очень приятная улыбка. Но она бы точно так же улыбалась, убивая его.

Они вместе вышли из столовой и отправились по коридору в ставшем уже привычным порядке: Донован впереди, Олафсдоттр следом, с шокером наготове. Впрочем, она больше не целилась человеку со шрамами в спину, хотя и не настолько расслабилась, чтобы убирать оружие в кобуру.

— И все-таки, дорогуша, сдается мне, ты заблуждаешься, — сказала она, продолжая начатый разговор так, словно они и в самом деле были вышедшими прогуляться приятелями. — Роомская традиционная опера излишне помпезна. В их драмах слишком много слезливости. Традиция Япни более воздушна, более изящна, минималистична.

Человек со шрамами позволил Педанту поддержать диалог:

— Ты неверно подбираешь критерии. Перед гранд-оперой и Но стоят разные задачи. С тем же успехом можно обвинить лимон в том, что ему недостает сладости леденца. В каждой из них есть своя красота — просто итоги разные. Только тот смысл, который мы сами вкладываем в этот итог, и заставляет что-то казаться менее значимым, нежели другое.

— О, дорогуша, разве не тот смысл, которым мы наделяем свои поступки, в конечном счете определяет итог?

Они подошли к пересечению коридоров и повернули. Донован вдруг остановился и произнес:

— Как по мне, так по значимости даже свержение Названных меркнет на фоне одного лишь только часа, проведенного наедине с дочерью у нее дома.

Он прикрыл глаза, и его внутреннему взору предстало озабоченное, обиженное лицо Мéараны. Он посмотрел на свою похитительницу.

— Равн, ты должна мне кое-что пообещать.

Олафсдоттр замерла в шаге от него и совершенно по-птичьи склонила голову набок.

— И чего же ты хочешь, дорогуша?

— Обещай, что если я помогу тебе, то, когда все закончится, ты отправишься на Дангчао, чтобы рассказать Франсин Томпсон и ее дочери Люсии, почему я так и не приехал.

— Хочешь, чтобы я ради такого пустяка сунулась прямо в логово врага? Ты очень многого просишь, Донован-буиг.

Так и было. Он посмотрел вдоль по коридору на ничем не примечательную стену, скрывавшую за собой потайную дверь. В голове вдруг всплыла присказка «проще пареной репы» — Ригардо-джи занял позицию, позволявшую простреливать весь проход до самого грузового шлюза. Никто, вошедший в коридор, не имел ни единого шанса спастись, если только не поспешил бы укрыться в кают-компании или же в той каморке, где поначалу держали человека со шрамами.

Это заставило его принять окончательное решение. Меткий стрелок вполне мог уложить конфедератку, не причинив вреда ее пленнику, но в этот миг Донован со всей ясностью осознал, что контрабандист собирается убить их обоих.

— Идем, — сказал Донован, вновь отправляясь по намеченному пути.

Как ни странно, но теперь Олафсдоттр заставила его остановиться.

— Зачем спешить, До-оно-ован? Так ты про-осишь меня сунуться в само-ое сердце Старых Планет, что-обы по-обо-олтать с Го-ончей? Из тахо-ого-о путешествия я мо-оху и не вернуться.

— Вполне равноценный обмен. Разве ты сама не просишь меня о том же?

— Видишь ли, дело в том, что я не прошу. Ты не в том положении, чтобы ставить условия.

Донован не отводил глаз от стены в дальнем конце коридора. В любую секунду панель могла отодвинуться, выпуская смерть на волю.

— Давай обсудим это в моей каюте, — сказал он.

Но Олафсдоттр, словно уподобившись герою древности, приковавшему себя за лодыжку, чтобы никто не заставил его покинуть поле боя, осталась стоять прямо на линии огня.

— О-ох, како-ой ты вдрух стал настырный! По-одхо-ото-овил мне ло-овушку в сво-оей каюте? И ка-хую же хитро-ость ты задумал на сей раз?

Тут она заметила, что все его внимание сосредоточено не на ней, а на стене. Она резко развернулась и нацелила туда шокер.

— В чем дело, дорогуша? Какая еще гадость тебе взбрела на ум?

Она подставила Доновану-буигу спину. Силач сразу же принял управление телом человека со шрамами и набросился на конфедератку. Та повалилась на живот под внезапно обрушившимся на нее весом, от удара у нее перехватило дыхание. Какую-то секунду она лежала неподвижно, потом дернулась, и Донован ощутил обжигающий разряд, ударивший его в бок.

В себя он пришел на тесной койке в кают-компании. Олафсдоттр сидела в кресле, опираясь подбородком на ладонь.

— Умный трюк. Я бы даже сказала, великолепный. Это же как ты меня успел убаюкать-то за несколько дней! Вырони я шокер или замешкайся — и победа вполне могла оказаться на твоей стороне. И это бы плохо кончилось что для меня, что для тебя.

Она наклонилась и потрепала Донована по щеке, и тот, попытавшись схватить ее за руку, вдруг понял, что привязан к койке.

— Придется тебе полежать здесь пару денечков. Заодно подумаешь о том, как плохо себя вел. Скоро мы выйдем на трассу Абалон — Меграном. Не хотелось бы, чтобы ты толкал меня под локоть.

После того как Тень ушла, Донован предпринял несколько попыток выпутаться, но Олафсдоттр знала свое дело. Впрочем, не слишком рассчитывая на успех, он не был и разочарован, когда ничего не вышло.

— Мы не захотели ее гибели, — сказал Донован самим себе. — Почему?

«Пленники часто влюбляются в своих похитителей», — отозвалась Шелковистый Голос.

«Не сказал бы, что я влюблен в эту жердь», — ответил Силач.

«Эдельвассе обещал, что не убьет ее, — сказал Педант. — Не доверяешь ему?»

— Недоверие оказалось оправданным, — заметил Фудир. — Он не явился.

«Совсем иной сорт предательства, нежели тот, которого мы опасались…»

— Кстати, да. А почему он не пришел? — спросил Донован.

«Вариант А: у него сдали нервы, — начал строить предположения Ищейка. — Б: мы перепутали место или время. В: пришли слишком рано. Г: опоздали. Д: он так и не нашел того оружия, которым собирался воспользоваться. Е: нашел, но оно было разряжено. Ж: он…»

«Заткнись», — попросил Силач.

«Это все не имеет значения. Но Силач не хотел ее смерти. Почему?»

«Эт’ хто сказал? Вааще-то это я ее повалил».

«Нет, ты просто прижал ее к полу, чтобы убрать с линии огня».

— И это бы не сработало, — сказал им Фудир. — Мы все равно остались бы на мушке у Ригардо-джи. Он и нас бы застрелил. Впрочем, думаю, он с самого начала именно это и планировал.

«Я ему с самого начала не доверял».

«Ты, Ребенок, вообще никому не веришь».

«Я что-то не заметил, чтобы доверие к людям нам хоть раз пошло на пользу».

К разговору подключился облаченный в хламиду юноша:

«И я ему тоже не доверяю. Что-то есть подозрительное в том, как он держится, в его интонациях».

— А ты что скажешь, Полианна? — спросил Донован. — Ты-то всегда видишь лучик света даже за самой черной тучей.

Девушка в хитоне сидела на полу возле койки.

«Зато ты видишь черную тучу даже на самом ясном небе, — сказала она. — Скоро все разрешится. Просто подожди — и увидишь».

Донован ожидал, что этой же ночью контрабандист воспользуется потайной дверью и проникнет к нему, поэтому Внутренний Ребенок и Силач остались на дежурстве, наблюдая за каютой через полузакрытые глаза и внимательно прислушиваясь. Было бы неплохо получить хоть какое-то объяснение тому, что Ригардо-джи не выполнил своего обещания, хотя Донован вовсе не был этим опечален. Какой-то внутренний зов заставил Силача защитить их похитительницу. Силач не мог похвастаться остротой ума, зато его инстинкты никогда не подводили.

Человек со шрамами уловил постукивание за стеной и прислонился к переборке, чтобы отчетливее разобрать звук. Тот раздавался через неравные промежутки; вначале издалека, откуда-то со стороны кормы, но постепенно приближался, пока не поравнялся с ним. Некоторое время не доносилось ни единого шороха, и в душе Донована-буига медленно росло ощущение, что по другую сторону панели что-то есть и это что-то знает о его присутствии.

Доновану до того вдруг стало неуютно, что он осторожно отодвинулся от стены настолько, насколько позволяли ремни, и замер, стараясь даже не дышать.

Медленно текли секунды.

Рядом с его головой вновь раздалось постукивание, а потом звуки из потайного коридора начали удаляться. Теперь человек со шрамами смог вздохнуть спокойно. Шелковистому Голосу стук напомнил тот, какой бывает, когда играешь с теннисным мячиком, — вот только этот мяч казался сделанным из металла и медлил, прежде чем подпрыгнуть вновь.

Чуть позднее Внутренний Ребенок услышал, что звуки возвращаются. Передав эти сведения Ищейке, чтобы тот ломал голову над загадкой, он продолжил ждать появления контрабандиста.

Но никто так и не пришел ни в эту ночь, ни следующим днем, ни вечером.

Человек со шрамами гадал, не решил ли Ригардо-джи все-таки действовать самостоятельно. Тот мог напасть на Равн из засады и завладеть кораблем, оставив Донована прикованным к кровати.

Но на третий день, когда судно вошло в пространство Мегранома и поползло к Палисадному бульвару, именно Равн Олафсдоттр явилась, чтобы освободить человека со шрамами от оков.

— Вставай, до-оро-охуша, — произнесла она. — До-олжно-о быть, про-охо-оло-одался.

Она положила ключи ему на ладонь и отступила назад.

— Психологический прием, — сказал Фудир, возясь с замками, удерживавшими ремни. — Твой алабастрианский акцент — всего лишь шутливое кривлянье. В большинстве своем граждане Лиги считают «гудков» людьми недалекими. Это не слишком справедливо по отношению к алабастрианцам, зато тебе только на руку, если противник недооценивает твои способности.

— А ты умен, мой друг. Ужель настолько предсказуема твоя презренная раба, что видишь ты ее насквозь!

— Маньярин же помогает тебе казаться опасной.

Наконец-то справившись с путами, Донован поднялся с койки и стал разминать мышцы. Олафсдоттр протянула ладонь, и человек со шрамами вложил в нее ключ.

— Знаешь, не обязательно было затягивать так туго.

— Да, — мрачно ответила конфедератка, — знаю.

— Ничего интересного не случилось, пока я был привязан?

Олафсдоттр слегка склонила голову набок.

— А должно было?

— Да нет. — Он прошел мимо нее. — Я голоден. Идем уже обедать.

Он даже не оглянулся, чтобы посмотреть, идет ли она за ним или опять нацелила шокер на его зад.

Человек со шрамами энергично уплетал собственноручно изготовленный обед: даал с фасолью и жареными грибами, яичницу и холодный жирный бекон, который прихватил из холодильника в кладовке. Олафсдоттр аж передернуло, когда он принес все это в столовую.

— А что? — спросил Фудир. — Ты предпочитаешь питаться как-то иначе?

Олафсдоттр поиграла шокером, держась на безопасном расстоянии от своего пленника.

— Я ем то же, что и все разумные люди. Скажем, яйцо всмятку, разбив с тупой стороны, и небольшую порцию фруктов разных цветов — зеленую дыню, желтый ананас, белую восковую тыкву — для наилучшего эффекта. И чашечку заварного кофе, такого густого, чтобы в нем ложка стояла.

Фудир посмотрел на нее с любопытством.

— Сдается мне, как раз таки эспрессо из списка можно было бы и вычеркнуть. Неудивительно, что ты вечно такая напряженная. Тебе стоит как-нибудь попробовать терранскую еду.

Она с отвращением взглянула на его тарелку.

— Обязательно. Когда-нибудь.

— Так, значит, последние пару дней все было тихо?

— А могло быть иначе, учитывая, что ты был привязан к кровати?

«Стало быть, — сказал Ищейка, — Ригардо-джи не пытался разделаться с ней самостоятельно. Лживый пес!»

Внутренний Ребенок вдруг уловил донесшийся откуда-то издалека стук, который неоднократно раздавался возле головы человека со шрамами, пока тот был в заточении. Одного взгляда на Тень хватило, чтобы понять: она тоже его слышит.

— Что это за шум? — спросил Фудир, крутя головой словно в поисках источника звука. — С кораблем что-то не так? Может, нам стоит встать на ремонт на Меграноме?

Губы Олафсдоттр медленно изогнулись в улыбке, а затем столь же медленно распрямились.

— Как всегда, ловишь момент, дорогуша. Кто знает, не ты ли оставил что-то кататься по палубе, чтобы убедить меня встать на ремонт и предоставить тебе возможность сбежать. Конечно, у тебя бы это все равно не вышло, но я предпочту отклонить твое предложение, чтобы тебе не пришлось испытать горькое разочарование.

— И как бы мне это удалось? Ведь я был связан, — заметил Донован.

— Ну-ну-ну, дорогуша. Великие дела ждут тебя на Генриетте. А завтра, — добавила она, принюхиваясь, — приготовь себе что-нибудь другое. От этой еды воняет.

Но мерзкий запашок не выветривался, и даже рециркуляторы воздуха оказались неспособны с ним справиться. За завтраком на следующее утро Донован и Олафсдоттр почти одновременно пришли к одинаковому выводу.

— Дело не в твоей еде, — сказала Олафсдоттр. — Воняет что-то другое.

— И есть в этом запахе нечто знакомое, — сморщил нос Донован.

— Согласна. Но нос — самый ненадежный из органов восприятия. Он хорошо запоминает ощущения, да только не любит делиться этими воспоминаниями. Хотя, может, один из твоих хранит нужную нам информацию?

Донован не знал, насколько Олафсдоттр осведомлена о его состоянии, но не видел смысла что-то утаивать.

— Педант. Но он запоминает факты, не ощущения.

— Быть может, — конфедератка принюхалась, — что-то загорелось из-за оборванного провода? Хотя нет, запаха гари не чувствуется.

— Скорее уж, что-то сгнило. Возможно, вышли из строя протеиновые баки.

Олафсдоттр с подозрением посмотрела на пленника.

— Если ты уничтожил наш источник пищи, то знай: нас ждет долгий полет к Генриетте на пустой желудок. Ах ты, проказливый мальчишка, успел воспользоваться случаем, когда я на долю секунды отвлеклась.

— Можем проверить баки.

— Вместе? С чего ты взял, что я тебя к ним подпущу?

— С того, солнышко, что ты не пойдешь их проверять самостоятельно, оставив меня свободно разгуливать по кораблю.

Конфедератка, стоявшая на страже в дверях, выпрямилась.

— Я могла бы снова привязать тебя, но слишком много возни. Ладно, завтрак в сторону, и иди со мной. Посмотрим, какой сюрприз ты мне в этот раз приготовил.

Протеиновые баки были плотно закрыты. В них зрели целые груды мяса, клонированного из драгоценного и почитаемого материала, известного как «стволовые клетки». Правильный выбор ароматизаторов и добавок позволял придать массе запах, вкус и даже текстуру курятины и свинины, рыбы и говядины, бобовых и корнеплодов. «Подобное рождает подобное», — поют химики-валлахи, и «мать», дремлющая в недрах каждого судна, поглощая отходы, сплетает вокруг себя сродственные с ней покровы, которые время от времени срезают, собирают, отжимают, формуют и затем подают к столу.

Трюм с баками располагался в стороне от альфвеновых двигателей, по направлению к носу от импульсной клети. В помещении было тесно и холодно, как в морозильнике. Невзирая на плотно подогнанные крышки, сквозь щели и стыки просачивались различные, дразнившие нос запахи: насыщенное, землянистое благоухание картофеля и моркови, металлический аромат говядины, сырая вонь рыбы.

Но даже они не могли полностью перебить сладковатый душок, исходивший от чего-то еще.

Архитектор, создававший этот корабль, определенно не рассчитывал на то, что пилоту в пути может взбрести в голову обследовать это помещение. Новые канистры устанавливались через погрузочные люки фермерами на промежуточных станциях. И в то же время трюм не был запечатан наглухо, поскольку все-таки существовала вероятность того, что экипажу придется спуститься сюда, чтобы подтянуть крепежные ремни или вручную перекрыть какой-нибудь вентиль. Олафсдоттр немного упростила задачу, на две трети уменьшив искусственную гравитацию в хранилище баков, но глаз со своего пленника по-прежнему не спускала.

Когда они приблизились к баку с рыбой, вонь усилилась, и причиной тому было вовсе не вызревавшее в нем поддельное сомовье мясо. Протиснувшись между двумя цистернами, Донован увидел открытый нараспашку проход в тайник. Человек со шрамами остановился, раздумывая над тем, что рассказать своей похитительнице.

«Знание — сила, — заметил Педант. — Лучше держать все в тайне».

«С другой стороны, — отозвалась Шелковистый Голос, — можно извлечь тактическое преимущество из знания о том, что твой оппонент знает то, что ты знаешь».

«Ой, Шелковистая! У меня голова заболит».

«Чтобы выбраться из этой передряги, — сказал юноша в хламиде, — нам понадобится объединить наши силы. Я прав, Ищейка?»

«Мне все еще не хватает данных. Как бы я ни складывал мозаику фактов, остаются пробелы, но…»

— Ага, «но». — Терранин отошел в сторону и присел под оценивающим взором Олафсдоттр.

— В чем дело, дорогуша? — спросила та. — Равн ты можешь все рассказать.

Донован посмотрел на нее.

— Иди за мной, — сказал он. — Только внимательно смотри по сторонам. Мы не одни на борту.

— Ах, как все это интригующе.

На стенке бака с рыбой крепился разводной ключ, использовавшийся для завинчивания вентилей. Олафсдоттр ничего не сказала, увидев, как человек со шрамами вооружается, и это молчаливое согласие конфедератки, казалось, прозвучало громче, чем все ее предшествовавшие реплики.

— Мы на судне контрабандиста, — сказал Фудир, — и в нем потайных ходов, ниш и комнат больше, чем дырок в сыре. Когда ты угоняла его, владелец находился на борту. Он был пьян и валялся в одном из таких помещений. Возможно, в этом самом. Он боялся действовать в одиночку…

— Что же, мозгами он, значит, не обделен.

— Поэтому он решил заручиться моей поддержкой, чтобы вернуть свою собственность.

— И ты, ко-онечно-о же, со-огласился. О-ох, до-о чехо-о же ты скверный мальчишка. Вот только как такое приключилось, что я по-прежнему стою у штурвала твоей судьбы?

— Он сказал, что у него на борту оружие. Нечто такое, что народ Гарпунного Троса собирался использовать для устранения Молнара в отместку за пиратство и убийство…

— Все различие, — фыркнула Олафсдоттр, — между народным флотом и цинтианскими пиратами сводится лишь к количеству и качеству вооружения их кораблей. Но продолжай.

— Я должен был отвлечь тебя, чтобы он застрелил тебя сзади.

Донован не стал вдаваться в подробности плана, ожидая ответа конфедератки.

Олафсдоттр уставилась на него неподвижным, будто у змеи, взглядом. Белки ее глаз и зубы резко выделялись на фоне угольно-черной кожи и казались кусочками льда.

— Стало быть, — наконец произнесла она, — ты все-таки хороший мальчик. Когда все слова будут сказаны, а дела закончены, когда завершится противостояние, я лично сопровожу тебя домой и устрою по-настоящему достойные похороны.

Она повела стволом шокера.

— Веди.

Многое прояснилось, когда Донован прошмыгнул между двумя баками и зашел в потайную комнату. Помещение было небольшим, но в нем имелись стол, стул и открытый сейф. Фудир предположил, что его использовали в качестве покоев для перевозимых контрабандой людей.

«Запах недаром показался мне знакомым», — произнесла Шелковистый Голос. Силач и Внутренний Ребенок мгновенно заняли оборонительные позиции, взяв под контроль уши и внимательно присматриваясь к миру через уголки глаз.

Ригардо-джи Эдельвассе лежал на полу, раскинув руки. Рот его был широко раскрыт и изувечен — ему словно бы выбили зубы ударом латной рукавицы. Стена за стулом была испачкана кровью, осколками костей и ошметками мозга. На столе стоял открытый грузовой контейнер стандартного размера на один бушель, а рядом лежал, тоже открытый, ящик с прекрасной резьбой.

Он был сделан из апельсинового дерева с Павлина, резец в руках неведомого мастера украсил его завитками виноградной лозы, изображениями фруктов и различных предметов. Внутреннюю поверхность ящика устилал шелк, прикрывая пористую прокладку. К сожалению, та не давала четкого представления о том, что на ней когда-то лежало.

Олафсдоттр вошла в комнатушку следом за Донованом и, так же как и он, не сделала даже попытки защитить нос от вони.

— И давно он здесь лежит? — спросила Равн.

— Судя по запаху и вздутию живота, — ответил Педант, — четыре дня.

— И, — медленно кивнула Олафсдоттр, — теперь становится понятно, почему он не появился в назначенное время. Оно и к добру, все равно бы он все испортил.

Донован обернулся и посмотрел на нее.

— Это ты о чем?

Она указала на пустой ящик.

— Он пришел за оружием и ухитрился застрелиться из него. Как мне кажется, это весьма красноречиво говорит об уровне его компетентности.

Донован посмотрел на мертвеца.

— Не думаю, что теперь это так уж важно.

— Ошибаешься, дорогуша. Скажи-ка, где теперь то оружие, которое еще недавно лежало в этой прекрасной шкатулке?

Донован не слишком приглядывался к месту гибели контрабандиста, зато этим занимались Ищейка и другие его личности.

«Он сидел на стуле, когда достал оружие, — заметил Ищейка. — Когда оно выстрелило из-за его глупости, он откинулся назад, а потом сполз на пол ногами вперед. Оружие выпало из его рук и, скорее всего, откатилось. Места тут не так уж и много, так что оно должно быть где-то рядом, но мы его не видим. Заключение: это самоходное оружие. Учитывая вмятину на мягкой подкладке, оно должно быть размерами примерно с мяч для регби — такой, который имеет эллипсоидную форму и используется на Боярышниковой Розе».

Олафсдоттр тем временем перевернула труп на бок, возможно рассчитывая найти оружие под телом, но увидела лишь рану, зиявшую в затылке контрабандиста. «Латная перчатка» выбила тому не только зубы, но заодно и черепную коробку опустошила.

— Сквозная дырень в черепе! — воскликнула конфедератка, наклоняясь и разглядывая рану. — Ударило в мягкое нёбо, прошло через средний мозг и теменную долю, а потом вылетело, разрушив затылочную кость. Что же за оружие такое могло в него выстрелить?

— В товарной накладной оно было обозначено как «принц-лягушка».

— А ты, мальчик, времени не терял! — ухмыльнулась Олафсдоттр. — И что же такое этот «принц-лягушка»?

— Мы точно не знаем. Но у терран есть на этот счет легенда, — ответил человек со шрамами. — Насколько я понимаю, устройство должно было стать ловушкой для Молнара.

Он вновь посмотрел на труп контрабандиста и на зияющую в его черепе рану.

— На твоем месте, увидев, что эта штуковина прыгает неподалеку, я бы не стал пытаться ее целовать.

Ригардо-джи был тупицей — заключил человек со шрамами. Как многим другим жалким болванам, ума ему хватало лишь на то, чтобы понять, как связать А и Б, но стоило добавить пункт В, и он сразу растерялся. Да, контрабандист умел читать между строк и сообразил, что подарок Гарпунного Троса Молнару должен был стать местью за гибель «Веселого антика», но подлому засранцу и в голову не могло прийти, что оружие должно убить своего владельца.

— Значит, — протянула Олафсдоттр, — штуко-ови-на вырвалась на сво-обо-оду.

Конфедератка огляделась и, подойдя к двери, прислушалась. За исключением привычного гула и скрежета двигателей, все было тихо. Бак со свининой, который не было видно от входа, зашипел, и его вентиль с громким лязгом повернулся. Равн, и без того напряженно ловившая каждый звук, дернулась и непроизвольно вскинула шокер.

— Скажи, пока мы не пытаемся поцеловаться с этим… «принцем-лягушкой»… нам ведь не стоит его бояться?

— Я бы не стал на это рассчитывать, — покачал головой Донован. — Его спроектировали так, чтобы Молнару захотелось его поцеловать, но дважды один и тот же трюк бы не сработал. После первого поцелуя устройство должно было искать в его твердыне новые цели… что для властей Гарпунного Троса означает всех живых цинтиан, будь то мужчины, женщины или дети. Та самая бездумная и безжалостная месть, какой славится народ. Абалонцы куда более мягкотелы, и, если хоть словечко об этом просочится в массы, падет далеко не одно национальное правительство. Но рано об этом думать, пока мы сами в западне. Лучше всего вернуться и запечатать все люки, ведущие к основным помещениям судна.

В тишине, последовавшей за его словами, они услышали отдаленный грохот подпрыгивающего предмета.

«Он, должно быть, анализирует звуки, чтобы найти живых, — прошептал Ищейка. — Чтобы найти и уничтожить».

«Действуем быстро, — добавил Силач. — И бесшумно».

О том, насколько серьезно все восприняла конфедератка, свидетельствовал тот факт, что она, выходя из комнаты, повернулась спиной к Доновану, все еще сжимавшему разводной ключ так, что даже костяшки пальцев побелели. О его же собственном напряжении говорило то, что человек со шрамами не воспользовался представившейся ему возможностью.

«Всего один взмах, — подумал он, — и я все-таки увижусь с дочерью. И бан Бриджит».

«Увидеться-то увидишься, — заметил юноша в хламиде. — Да только сможешь ли посмотреть им в глаза?»

Человек со шрамами выскользнул следом за конфедераткой, и вдвоем они медленно обошли бак с рыбой, настороженно прислушиваясь после каждого шага. До них долетел стук очередного прыжка. На этот раз он раздался ближе.

«Скорее всего, прыгает как лягушка, — заключил Ищейка, — чтобы соответствовать метафоричному названию».

Создатели смертоносных технологий Гарпунного Троса не чурались в своей работе некой доли театральности.

— Если сумеем закрыть дверь перед его носом, можно будет выдохнуть, — прошептала Олафсдоттр. — Пускай его высочество скачет по потайным коридорам, сколько его механической душе угодно; пока он будет заточен там, нам его бояться нечего.

— До того момента, пока он не найдет какого-нибудь способа проникнуть в основную часть судна.

Она обернулась и посмотрела на Донована.

— Умеешь ты обнадежить. И как он это сделает?

— Возможно, он и не умеет отпирать двери, но вполне способен по глупой случайности ткнуться в управляющую консоль. Конечно, ты могла бы их отключить… Нет? Ах да, это же небольшое судно… и в нем полно воздуховодов, технических коридоров, труб, различных пустот; слишком много ходов, щелей, дыр, пролетов. Рано или поздно лягушонок найдет лазейку.

Выпускной клапан зашипел, и Донован отпрыгнул в сторону, задев разводным ключом вертикальную трубу. После того как эхо звона прокатилось по ангару и затихло, они услышали, что «принц-лягушка» ненадолго замер, а потом запрыгал быстрее. Ему больше не требовалось искать цель — он ее нашел.

— Живей, — приказал человек со шрамами, срываясь следом за Олафсдоттр.

Они не скрывались, не утруждали себя попытками двигаться бесшумно. Донован мог только гадать, сумеет ли «принц-лягушка» по звуку вычислить их маршрут и отрезать им путь к отступлению.

Олафсдоттр первой достигла люка и перевалилась через порог. Гравитационное поле по другую сторону было выставлено на норму, и конфедератка споткнулась, перегородив проход. На мгновение Доновану показалось, что она захлопнет дверь прямо у него перед носом, чтобы спасти собственную жизнь.

Но в ее намерения никогда не входила гибель Донована. Именно это и заставляло медлить его самого. Желай она его убить, он бы без всяких колебаний первым нанес удар. Но она собиралась доставить пленника на Генриетту в целости и сохранности. То, что ему туда совсем не хотелось и что все это грозило закончиться катастрофой, никак не оправдывало в его глазах хладнокровного убийства.

«Эт’ ты просто давно не пр’ктиковался», — предположил Силач.

— Быстрей, дорогуша! — окликнула Олафсдоттр.

И в этот самый миг Внутренний Ребенок увидел его высочество, «принца-лягушку».

Приземистая уродина походила на жабу, только сияющую хромом, с огромными, снабженными адгезионными захватами лапами на поршнях. Глаза ей заменяли черные линзы. Темно-синий с черными пятнами корпус был заляпан ошметками мозга Ригардо-джи. Тварь запрыгнула на трубу на расстоянии трех вытянутых рук от человека со шрамами и посмотрела на него. Ее пасть широко распахнулась и испустила протяжный, вибрирующий вой.

Шелковистый Голос, несущая вахту в гипоталамусе, тут же влила в сосуды человека со шрамами огромную дозу адреналина. Время будто замедлилось.

Донован осознавал, что если повернется к твари спиной и бросится наутек, то может заказывать себе гроб. Какие-то шансы у него оставались лишь в драке. У него был разводной ключ.

«Он не умеет стрелять, — сказал Ищейка; даже его голос сейчас звучал медленно, растянуто. — Можете мне поверить. Чтобы напасть, ему надо приблизиться».

Словно услышав его слова, тварь прыгнула, приземлившись на основной запирающий вентиль. На ее морде застыла пустая, злобная лягушачья улыбка. Она вновь широко распахнула пасть, и оттуда, подобно стальному копью, выстрелила пластина запоминающего форму металла.

«Да, — раздался голос Ищейки. — Как я и предполагал. Теперь метафора полна».

Даже в обычных условиях скорость реакции Силача едва ли не превышала световую. Благодаря же полученной от Шелковистого Голоса подпитке он стал еще быстрее. Он взмахнул разводным ключом — тот поплыл к намеченной цели так, словно пробивал слой студня. Длинный острый язык скользил ему навстречу.

Удар ключа отбросил в сторону заляпанную красным стальную ленту, и та гвоздем вонзилась в бак с птичьим мясом. Вот так «принц-лягушка» и убил контрабандиста. Должно быть, к «подарку» прилагалась инструкция: «Поцелуйте, чтобы активировать». У Ригардо-джи не было ни единого шанса. Металлический язык развернулся прямо у него во рту и пробил череп насквозь. По счастью, он умер мгновенно, так и не поняв, что происходит.

Металл ленты вспомнил свою основную форму и свернулся обратно в пасть. «Принц-лягушка» прыгнул, подтянутый движением собственного языка. Приземлившись, он попытался бы вновь лизнуть человека со шрамами.

Донован оглянулся на дверь.

Там стояла Олафсдоттр, перекрывая путь к отступлению.

Крик, сорвавшийся с его губ, походил на визг летучей мыши — настолько перенапряжен сейчас был человек со шрамами. Вдруг Олафсдоттр отпихнула его в сторону. Язык «принца-лягушки» вновь развернулся. Она перехватила его левой рукой так же, как ловила металлический штырь во время тренировки, и одновременно выстрелила с правой из шокера. И вскрикнула.

— Зазубренный!

Она выпустила стальной язык, который, сворачиваясь, успел лизнуть ее по боку.

Но шокер способен производить весьма серьезный электромагнитный импульс. При определенной настройке и фокусировке он нанесет тяжелый удар по нервной системе человека. А при другой — сожжет электроприборы. «Принц-лягушка» засверкал и заискрился, когда по его корпусу и внутренним схемам побежали наведенные разряды. Он повернул морду к Доновану. Пасть раскрылась…

…и из нее повалил дым.

Силач метнул разводной ключ в зрительные сенсоры твари, разбивая их. Но ярко-голубое свечение, окутывавшее тело лягушки, и без того угасало — его источник энергии вышел из строя. Донован подобрал ключ и превратил машину в груду обломков.

Очнувшись, Олафсдоттр обнаружила, что лежит на койке в лазарете. Обе руки были запечатаны в регенерационные перчатки; регрессивные клетки восстанавливали разрезанную плоть и сломанные кости. И тот бок, по которому прошелся язык «принца-лягушки», тоже был обработан. Каждый вдох отзывался мучительной болью.

Рядом с койкой сидел Донован и разглядывал показания на экране. Когда Равн пошевелилась, он посмотрел на нее.

— Ребро? — спросила она.

— Два. А еще глубокое рассечение. С чего тебе вообще взбрело в голову вот так вот хватать этот язык?

— Я думала просто отбить его, но не ожидала зазубренного лезвия. С руками что?

— Левая сильно разрезана. И еще ты ее, должно быть, сильно сжала правой, когда выронила шокер.

— Я обещала Гидуле, что доставлю тебя на Генриетту в целости и сохранности, и не могла позволить какой-то лягушке понаделать в тебе дыр. — Она попыталась сделать глубокий вдох. — Отдаю должное твоим врачебным талантам, дорогуша.

— Мешиноспидаль благодари. Я просто запихнул тебя в бак и следовал инструкциям. Аппаратура взяла образцы твоих тканей, регрессировала их и ввела в необходимых пропорциях.

— Знаешь, а ведь ты нихо-ому не о-обещал до-оставить меня цело-ой и невредимо-ой. Как и вообще до-оставить. Кахо-ое счастье…

— Слушай, — сказал Донован, — может, обойдемся уже без этого алабастрианского акцента? Мне казалось, в наших отношениях это пройденный этап.

— Какое счастье, — тихо продолжила она, — что ты вовремя заметил «принца-лягушку»; мы оба чуть не погибли.

— Внутренний Ребенок — параноик. Из него получился отличный охранник.

— Должно быть, — вздохнула Олафсдоттр, — это очень здорово уметь вот так разделять свое внимание. А мне-то говорили, что тебя изувечили.

— Поверь, недостатков в этом тоже хватает.

— Как планируешь объяснять властям Мегранома наличие трупа на борту? — спросила она. — Или хотя бы то, как ты сам попал на судно?

— Это было его судно. Он согласился нас подвезти. Та ерундовина выбралась из коробки. Мисси, уж если мы с тобой на пару не сочиним байку, способную одурачить меграномскую деревенщину, то нам точно пора выходить из игры.

— Я-то думала, ты из нее уже вышел. — Олафсдоттр склонила голову набок.

— Ты же понимаешь, что я имею в виду.

— Почти, но не полностью. Ты искушаешь меня, дорогуша. Вот только я не привыкла никого просить о помощи.

— Я тебя научу, — усмехнулся Донован.

В ответной улыбке читалась печаль.

— Дорогуша, только между нами, мы ведь только что победили созданную на Гарпунном Тросе машину убийства. Вот скажи мне еще, что ты не тот человек, который нужен нашему восстанию.

Донован откинулся назад так, что прислонился затылком к стене крохотного лазарета. Он прикрыл глаза и медленно выдохнул.

— Я не тот человек, который вам нужен.

— Что ж, будет очень любопытно посмотреть, как станут развиваться события. Долго нам еще лететь до перекладной станции на Меграноме?

— Ты провела в госпитале пять дней. Мы уже вышли из меграномского пространства.

— Ага… Стало быть, везешь меня прямиком на Дангчао. Надеюсь, клетка, которую для меня приготовит бан Бриджит, будет хотя бы чистой.

Донован поднялся и вытер ладони о штаны.

— Тебе стоит выспаться, дорогуша. Твои руки слишком сильно травмированы, чтобы ты годилась на роль пилота. К сожалению, у меня нет сертификата, я простой картограф; но каждый картограф получает навыки пилотирования, а все эти сертификаты только чинушам и нужны. Так что будем в Удавке через пару дней.

Олафсдоттр попыталась сесть, скрючилась от боли и вновь распласталась на койке.

— Удавка?

Уже на выходе из лазарета человек со шрамами пожал плечами.

— Даже не спрашивай почему, потому что никто из меня не знает ответа.

Ценьжем гаафе: второй допрос

— Значит, — произносит бан Бриджит таким тихим, усталым голосом, что ее слова кажутся едва слышным змеиным шипением, — это все-таки не было похищением. Он отправился с тобой по доброй воле.

Конфедератка пожимает плечами и усмехается.

— По доброй ли? Отнюдь не просто будет мне ответить. — Затем она вновь переходит на гэлактический: — В конце концов, что такое эта ваша свободная воля? Мы сталкиваемся и разлетаемся по воле судьбы; куда нас отбросит рикошетом, туда и держим путь. Влияем ли мы хоть сколько-нибудь на то, каким он будет, или нет — этот вопрос лучше задать метафизикам, а не столь скромной персоне, как я.

Тень отхлебывает кофе, который успел несколько остыть за время ее рассказа.

— Говори что хочешь, — отвечает Гончая, — но корабль был у него в руках. У него был выбор: доставить тебя сюда, ко мне, либо отправиться в Конфедерацию.

— Ложная, дихотомия, — говорит Олафсдоттр. — Ему оказалось по силам и то и другое, иначе бы меня здесь не было. Судьба плетет ткань, гибкую, как шелк.

Изящная Бинтсейф распрямляется в кресле.

— Лично для меня все очевидно, — заявляет она. — Донованом овладели клятвы, некогда принесенные Конфедерации, и он ответил на зов своих хозяев.

Тень поворачивает к ней голову и улыбается молодой Гончей.

— Тебе все кажется очевидным лишь постольку, поскольку ты еще слишком юна и… — Взгляд Олафсдоттр скользит по значку, который ее собеседница носит над левой грудью. — Хотя нет, определенный опыт у тебя имеется. Поверь, с возрастом ты перестанешь все видеть таким же, как сейчас.

— Так ведь с возрастом глаза слабеют и перестают видеть столь же отчетливо, как раньше.

— Может быть, оно и к добру. Некоторые вещи лучше и не видеть отчетливо. Но о каких таких клятвах ты говоришь, чтобы те, «овладев» им, заставили его отправиться в Конфедерацию? Неужели ты полагаешь их какими-то бестелесными сущностями, свившими гнездо в голове Донована, как и его многочисленные личности, и только и ждавшими своего часа, чтобы пробудиться и установить над ним власть? Нет, преданность — всего лишь одно из чувств, которые способен испытывать человек, но никак не мистическое существо, способное испытывать человека.

Мéарана ударяет по струнам.

— Раньше Донованов было десять, — вспоминает она. — С одним он вступил в сражение и одержал победу — над тем, кто искал забвения и смерти.

— О-ох, арфистка, да мы же все их ищем, про-осто-о о-одни чуть бо-олее насто-ойчиво-о, чем дру-хие. Или мне следует сказать, что-о все мы их о-однажды нахо-одим, даже если не ищем? В любо-ом случае, вне зависимо-ости о-от наших желаний, о-они-то-о то-очно-о нас ищут.

Пальцы арфистки выводят голтрэй, мотив скорби.

— Быть может, десятый выжил и, восстав из пепла, заставил Донована отправиться навстречу року?

Бан Бриджит насмешливо фыркает.

— Не было никакого принуждения, Люси. Ты же ее слышала. Он сам захотел присоединиться к ним.

— Ага, мам, слышала. Да ток не ’верена, шо эт’ все правда. И што с т’го, если и так? Он же др’ться с Названными п’шел, не лобзаться. Какие бы причины им не дв’гали, оч’видно, што он не верен им.

Гончая нацеживает себе еще кофе и подливает Равн Олафсдоттр.

— Лично для меня вполне очевидно, кому он оказался верен.

Она передает чашку курьеру, и их глаза на мгновение встречаются, прежде чем бан Бриджит отклоняется назад и подносит чашку к губам.

— Ты мне лучше другое расскажи… — продолжает хозяйка Зала, глядя на внезапно посерьезневшую гостью. — Нам тут в Лиге до Донована особого дела нет, чего не скажешь о конфликте в Конфедерации. Мне бы хотелось побольше узнать об этой вашей гражданской войне, в которой, как ты говоришь, столкнулись Тени Названных.

Тень одаряет ее нахальной улыбкой.

— Какая разница теперь, когда уж рушится великая твердыня? Ужель затем ты хочешь знать, что та по-прежнему является тебе в кошмарах? Иль мало вам того, что в стане вражьем нет согласия и что до вас ему теперь и дела нет?

— Когда дом рушится, есть риск угодить под падающие обломки. Будто мало было того, что твои хозяева отправляли своих головорезов через Разлом атаковать наши границы. Во всяком случае, хотя бы были Названные, которым можно было предъявить счет. А раз вы разваливаетесь, на наши головы обрушатся тысячи ваших флибустьеров, тысячи наемников. Словно нам со своими пиратами проблем не хватает. Не хочется кормить еще и ваших.

С лица Тени сползает улыбка.

— О Гончая, победу ты не празднуй преждевременно. Подлее силы, чем надежда, не найти, и ложь ее глубокие страдания причиняет. И речь ведь вовсе не о бонкой, но чун цзянь — не разрушении, но возрождении.

— Уверена, — едва заметно улыбается бан Бриджит, — что не о лам лам?

Курьер запрокидывает голову и смеется, и даже с лица Изящной Бинтсейф сходит хмурая гримаса. Мéарана выражает недоумение взглядом и вопросительным переливом струн.

— О-о, по-оверь, малышка, тво-оя мама знатно-о по-ошутила. Ко-охда мы го-ово-орим «лам», имеем в виду «разрушение». Но-о сто-оит про-оизнести это-о сло-ово-о чуто-очку иначе — и по-олучатся «медо-овые речи», или «лесть». О-она намехает, что-о это-о мо-ои ко-омплименты сло-омили со-опротивление До-оно-ована само-оразрушению.

Мéарана бесцельно перебирает струны. Ей пока не удается подобрать нужный аккомпанемент. Да, она сумела сопроводить рассказ о «принце-лягушке» скачущей, разухабистой и в то же время пугающей мелодией, но никак не могла решить, какая музыка соответствует ее отцу или его похитительнице… или «лам лам».

— Одного я все-таки не понимаю, — произносит Изящная Бинтсейф.

— О-о, со-омневаюсь, что-о то-ольхо-о о-одно-охо.

Юная Гончая краснеет, но продолжает говорить:

— С чего вашим повстанцам вдруг настолько понадобился Донован-буиг? Что значит один давно выжатый и выброшенный агент, когда есть много тысяч других, полных сил?

— Когда берешься дружно, не будет грузно, а один в поле не воин. С тем же успехом можно спросить, зачем нам вообще нужен кто-то конкретный… пределом функции от таких рассуждений станет ноль. Но… — пожимает плечами Олафсдоттр, — я ведь простая Тень. Мне не рассказывают ничего помимо того, что я должна знать.

Но у Мéараны уже успело сложиться впечатление, что обязанности, лежащие сейчас на Равн, включают в себя не только работу курьера и что как минимум часть из них та считает проваленными. Да, для начала подойдет голтрэй. Потом пара мотивов контрапунктом к теме Олафсдоттр, поскольку Тень определенно ставила перед собой две разные задачи. С какой же из них она не справилась? С уже озвученной: затянуть Донована в самое пекло? Или с той, что пока остается сокрытой?

— Теперь мне придется вернуться немного назад, — произносит Олафсдоттр, — и поведать о кое-каких событиях, случившихся ранее; разлад в наших рядах зрел не один день. Так услышьте же повесть о том, как герои два по десять лет бились отважно за отчизну родную.

III. Генриетта: сон Агамемнона

Слишком долго раздор таился в тени,

Ибо кто станет язык распускать,

Когда не ведает, кто на чьей стороне?

Лишнее слово, не в то ухо попавшее, —

Гибель. И пусть смерть всех ожидает

в конце,

Никто ее торопить не желает. Но скорби,

Дождем бесконечным пролившиеся, гнали

Отважных защиты искать под навесом

Доверия и дружбы. Но как же непрочен

он был!

Вот тело лежит в Кривограда проулке;

Кто-то кровью истек прямо в доме родном;

Третий прикопан на мысе Боба у моря

Фарнсуорта.

Все шло в ход: верный кинжал и удавка

Или яд, что подмешали в бокал…

Есть ли покойнику дело, как именно

был он убит?

Важна лишь причина: неосторожное слово.

Но, пусть и медленно, крепились союзы;

мужи

Находили соратников верных, строили

планы.

Названные же, за стенами Тайного Града,

Впервые страха вкусили.

Безымянный ужас бродил рядом на мягких лапах.

На некоторых беспорядочно разбросанных планетах мятежникам удалось все-таки захватить власть. Их крепости возводились не из камня, но из слов. Эти бастионы могли выглядеть как угодно: отдельное ведомство, подразделение или просто отряд, принесшие клятву свергнуть режим. И война шла не за каждый пятачок земли, но за каждый пятачок власти. Бойцы не штурмовали плацдармов, зато подсиживали соперников на ключевых позициях, подчиняли себе бюро, расширяли область своей юрисдикции; врага можно было изолировать и окружить, став его начальником и издав какой-нибудь новый указ или же просочившись в его подразделение и ведя в нем подрывную деятельность, нейтрализующую все его усилия.

Не стоит, впрочем, думать, что все это происходило бескровно. Война жаждет крови. Вопрос только в ее объемах. Глансера, работавшего в казначействе Думолда, всем известного отчаянного охотника, нашли мертвым посреди Великой Сковороды, что в Вýдашвейской пустыне, возле своей дýколки; датчик топлива был на нуле. «Не взял с собой достаточного запаса воды, чтобы преодолеть пеший переход». Эта утрата, которую все, конечно же, подобающим образом оплакали, привела к тому, что управление казначейством перешло в руки заместителя. А это, в свою очередь, означало, что «дополнительные расходы» во благо восстания отныне ни у кого не вызывали лишних вопросов. Это была не первая и не последняя жертва тихого противостояния. «Крысиная грызня за стеной», — шептались военные. Они-то, разумеется, предпочли бы все решить куда более прямым путем.

Аудитор здесь, группа дешифровки там, разведывательное подразделение еще где-то… именно так и развивалось восстание: через назначения, переводы, преждевременные смерти. В программное обеспечение внедрялись черви, чтобы те, кто оставался верен хозяевам, ничего не подозревая, проводили платежи своих врагов. Протектора Западного Сагенау расстреляли собственные телохранители, которые были свято уверены, что исполняют приказ, поступивший с самых верхов… и которых успели казнить прежде, чем они поняли, что их палачи подкуплены.

Это была худшая разновидность гражданской войны, ибо основным оружием служил обман, а первой жертвой стало доверие.

Те Тени и агенты, которые были в ней задействованы, старательно избегали прямых столкновений, партизанских действий и разрушительных сражений за каждую улицу, которыми так славились восстания прежних времен. Но в том, чтобы идти на штурм баррикады, были какие-то честность, прямота… как и в том, чтобы ее защищать. Ведь каждому в такой момент очевидно, кто на чьей стороне. И в том, что «ответом на удар судьбы, была лишь кровь, но не поклон»[6], было какое-то благородство, ведь боец не тряс недоуменно головой, почему его внезапно понизили в должности.

Игра продолжалась. Фигуры двигались по звездной доске, обозначая угрозу здесь, ставя шах там или защищая кого-то, будь то пешка или король. Планы строились внутри планов, и положение настолько запуталось, что даже сами игроки порой затруднялись понять, что происходит на поле. Исчезали ключевые фигуры. Оставлялись позиции. Разоблачались прикрытия. Или сохранялись. Гризлвальд Хупп погиб из-за того, что его же собственный соратник объявил охоту за его фальшивой личностью. Да, даже в тайной войне бывают случаи огня по своим.

Но то, что начиналось с мрачного ожидания, вскоре стало попахивать отчаянием… или, во всяком случае, усталостью. После того как проходит два десятка лет, даже самый самоотверженный повстанец замечает, что его энтузиазм куда-то улетучивается, а все его мысли занимает мечта увидеть плоды своих трудов.

И это привело к тому, что те, кто ранее не видел друг друга вживую, решили встретиться лично. Для этих целей выбрали аванпост на Генриетте, расположенной на дальней границе провинции Цень-туй. Они прилетали туда со всей КЦМ: с Дао Хетты и Центурианских Солнц, с Большого Пса и Грумовых Штанов, с Хассельбарда и Паладина, с древних и легендарных планет. И раз уж столь значительное собрание не могло пройти в полной тайне, они предпочли выбрать место, где будут привлекать меньше всего внимания.

Генриетта из тех миров, которым не удалось воплотить в жизнь свои юношеские мечтания. Успешность прошедшего здесь терраформирования способна у любого гостя вызвать благоговение перед могуществом старого Содружества Солнц… точнее, была бы способна, прилетай на Генриетту гости. Плодородные склоны ее холмов мечтают о плуге, прекрасные долины — о том, чтобы на них обустроили усадьбы. Широкие, полноводные реки с нетерпением ждут, когда по ним пойдут баржи, и с еще большим нетерпением — рыбаков. Эту планету просто обязаны были колонизировать несколько веков назад.

Вот только она застряла прямо на границе с Лигой Периферии, ее стратегическое значение и так слишком велико, чтобы превращать планету в более заманчивый приз. Она не может позволить себе стать богатой, процветающей и желанной, если только не хочет подвергнуться нападению… Если не прилетят пираты Хадрамоо, то обязательно заявится кто-нибудь другой. И все же то там, то сям виднелись древние руины — жалкое напоминание о прошедшей эпохе, когда границы еще не проходили по населенным мирам.

Словно девушка из хорошей семьи, вышедшая за недостойного кавалера, Генриетта носила стальные побрякушки вместо драгоценностей. Угрюмые бойцы стояли в карауле на стенах мира. Крепости висели на ее орбите, были глубоко закопаны в ее землю. Корветы держали под надзором все врата Виссера ее дорог, не исключая самой узкой и малозначительной тропки, известной как Удавка.

Разумеется, нападений не было. Никому даже мысль об этом в голову не приходила; по правде сказать, то, что, не такой уж и «объединенной», Лиге Периферии удастся договориться и собрать войска для штурма, с каждым годом казалось все менее вероятным. Но пока оставалась хоть малейшая опасность, сохранялась и потребность в гарнизоне, который вел себя в точности так, как все прочие скучающие гарнизоны. Они находились достаточно далеко от Дао Хетты, чтобы не сидеть на строгой привязи. Аборигены Генриетты в соответствии со старыми традициями ощутили на своих шеях всю тяжесть армейских сапог; правда, они уже успели забыть те времена, когда не жили под их гнетом, и не представляли, что бывает иначе.

Гарнизон же, в свою очередь, знал меру в диктатуре и не выжимал из местных все соки. Какой же дурак станет забивать корову, которую доит? Ходили слухи, будто командующий сказал своим людям, что лучше затаиться в уголочке и не отсвечивать, чтобы не напоминать властям о своем существовании.

Вот почему на сердце суосвая Машдасана возникла некоторая тревога, когда он просматривал десятидневные отчеты. Прибывший с далекого мира гость, по имени Эгг Меннергем, заказал билеты на рейс второго класса, чтобы добраться до планеты с судна «Нежная забота». Туристы были желанной добычей; они часто пытались зажать деньги и отказывались жертвовать в благотворительный фонд помощи отставным астронавтам, но это заканчивалось разъяснительной беседой, в ходе которой они случайно ломали руки. Бывало, конечно, и так, что солдатне не удавалось выбить из приезжего деньги, но обычно они не нападали, если не имели численного преимущества менее чем вдвое.

Военная разведка тут же взяла туриста под наблюдение и вскоре доложила прелюбопытнейший факт: гость не стал заказывать однодневный тур в руины Содружества, расположенные неподалеку в теснинах Жиоржиет, ради осмотра которых туристы хотя бы изредка прилетали в Риеттисбург. Этот же чужак безвылазно засел в гранд-отеле «Хиан». Что само по себе было достаточно скверно. Но это оказалось лишь первой каплей перед грозой. Вскоре на планету хлынул стремительный поток гостей; они прибывали по одному и парами и будто бы по воле случая пересекались то там, то здесь; в коридорах гостиниц, ресторанах, сталкивались на перекрестках и в парках. Приезжали на почтовых кораблях, лайнерах и моносудах. Агенты Машдасана устроили слежку… а туристы усмехались и наблюдали за разведкой, которая пыталась наблюдать за ними.

Вскоре не осталось ни малейших сомнений в том, что происходит.

Они собирались.

Даушу Йишохранн выждал некоторое время, чтобы убедиться, что на Генриетту больше никто не прилетит. Если отсутствие некоторых союзников — самых верных соратников — его и огорчало, он не подавал вида. Он с аппетитом расправлялся с обедом, непринужденно общался, лишь немного мрачнея, когда выслушивал свежие отчеты. У всех, кто не появился на встрече, имелись на то действительно серьезные причины. Смерть, к примеру, или, как в случае с Олафсдоттр, — особое поручение. Время от времени Даушу широко улыбался собеседникам, а тех, кто совсем пал духом, ободряюще похлопывал по плечу. Он был широкоплечим мужчиной с потрясающих размеров крючковатым носом, поэтому его за глаза называли Клюв. Многие находили его высокомерным; другие же полагали, что он заслужил право на это и даже на большее. Враги болтали, что он ничего и никогда в жизни не сделает, если не увидит в том личной выгоды, но друзья отмечали, что, встав у руля восстания, он рискнул всем и в итоге лишился и богатства, и положения в обществе. Он стал мишенью и вполне мог превратиться в покойника, если Длинному Ножу удастся настигнуть намеченную жертву.

Ради собственного спокойствия Клюв искал общества Гидулы. Было ли у старика другое имя — этого Даушу, не знал. Но оно было созвучно слову «пытка» в одном из древних языков, так что вполне могло являться служебным, и так же как служба поглощает самого человека, так и имя поглощает его личность. Впрочем, любое случайное сочетание фонем может что-нибудь значить на одном из старых языков, да и служебные имена не были в Конфедерации распространены так, как на Периферии. В любом случае Гидула сумел состариться на службе, не славящейся долголетием тех, кто ее несет. Если это не говорило о его уме, то об умении выживать — точно.

По предварительной договоренности они встретились с ним на веранде небольшого ресторана в риеттисбургском округе Скимкхорн. Заведение обещало посетителям кухню Центурианских Солнц, хотя это и было пустым бахвальством. Конечно, существовала некоторая вероятность, что центурионы в далекие времена перебрались на Генриетту и получили разрешение на ней остаться, но если и так, то за прошедшие поколения их семейные рецепты претерпели серьезные изменения. Даушу был уроженцем Альфы, Большого Солнца, а потому знал, о чем говорит.

И все-таки домашняя готовка есть домашняя готовка. Клюв пришел первым и удивился, когда увидел, что местные шарахаются от него, как муравьи от капли пестицида. Смеркалось, и на веранде зажгли тики[7], чье дрожащее пламя отбрасывало пляшущие тени на плиточную облицовку патио и скрывало от глаз посетителей почти пустые небеса. Тики, во всяком случае, оказались настоящими и на мгновение сумели пробудить в сердце Даушу давно уснувшую тоску по родине, по теплому прибою на Эмалевых островах того мира, который он больше не мог назвать своим домом.

Гидула появился бесшумно, никак не представился. Его ниспадавшие на плечи волосы и лопатообразная борода были совершенно белыми, что не делало ночь его союзником. Он занял стул напротив Даушу и прикосновением пальца активировал меню. Несколько долгих минут он изучал список блюд так, словно ему предстояло сделать самый ответственный выбор за всю его долгую и самоотверженную службу. Даушу не сказал ни слова, даже не поздоровался. Ему очень приятно было бы последовать совету Гидулы, хотя сам он в том никогда бы не признался.

— Как много глаз на нас обращено, — произнес Гидула, не отрывая взгляда от экрана.

— Мы незнакомцы, заявившиеся в едальню для местных. А чужаков никто не любит.

— Не без причины, — сухо ответил Гидула и поднял голову. — Уж не ностальгия ли тобой овладела?

Даушу кивнул в сторону меню.

— По еде моего детства-то? Нет. Но скажи, ты пробовал местную кухню? Они же все вываривают так, что никакого вкуса не остается.

— Так что бы вы порекомендовали, первый спикер?

— Лечебное голодание. Ну а если говорить об этом меню… если они умеют готовить это блюдо как надо, то лично я всегда обожал «ягненка Дарлинга». Многое зависит от состава чатни[8], которое они используют. Даже одинаковые травы, выросшие на разных почвах, зачастую имеют лишь отдаленное сходство во вкусе.

— Склоняюсь пред вашими глубокими познаниями в таких вопросах, — кивнул Гидула.

Он коснулся экрана, сделал выбор, и Даушу — как хозяин встречи — передал заказ на кухню.

— Его принесет живой официант. Мило, не правда ли? Кто-нибудь другой мог бы подумать, будто зашел в роскошный ресторан для богачей.

Гидула тряхнул головой. Качнулась копна белых волос.

— Чем шире разделяющая пропасть, тем большие старания прилагаются, дабы ее скрыть. — Он приложил ладонь ко лбу и, прищурившись, посмотрел поверх мерцающих тики на ночное небо. — Зачем здесь факелы?

— Обычай моей родины. Я-то сам родился в городе, но на некоторых островах подобные приспособления используются сразу и для освещения, и для того, чтобы отгонять насекомых… впрочем, это место слишком ветреное и холодное для них. Тут бы скорее подошел большой костер да подогретое с пряностями вино, а не пляска факелов и фруктовый ром. — Клюв поднял бокал со своей предобеденной выпивкой.

Гидула скорчил гримасу. Сам он никогда не травил организм.

— Здесь так холодно и ветрено, поскольку здесь, в южной части планеты, сейчас зима. Назначь следующую встречу по весне, и я назову это место весьма уютным. Та юная леди, что носит яркие цветы вплетенными в волосы. Вон там. Это Рукав Персея, он как раз взошел над холмами. Прямо над зарослями ракиты.

Даушу слегка повернулся.

— Да. Так и есть. Звезды Лиги.

— Как думаешь, нашла она его?

— Это уж как кости легли, — пожал плечами Даушу. — Если нашла, то это может решить одну нашу проблему. А если нет — другую.

— Что, если она и сама не вернется?

— Третью.

— Какая чудесная Вселенная! Что бы ни приключилось, но та или иная проблема разрешится.

Даушу выпрямился.

— Маленькие проблемы легко и решаются. Большие же не любят рано уходить из гостей. Боюсь, многие наши товарищи готовы опустить руки.

— У меня, напротив, сложилось совсем иное мнение, — ответил Гидула. — Серьезные проблемы часто имеют очень простое решение, в то время как мелкие порой кажутся камушками, попавшими в ботинок. Борьба была долгой. Энтузиазм по самой своей природе сгорает жарко, но быстро. И все же выход может оказаться довольно простым.

Официант принес их заказ, и собеседники погрузились в молчание на то время, пока им представляли блюда, предлагали дополнительные услуги и осыпали комплиментами.

— Он точно не захочет слышать того, что я думаю об их стряпне, — проворчал Даушу, когда официант отошел достаточно далеко. — Этим деревенщинам лучше бы и не браться за кухню миров Треугольника, пока не научатся как следует готовить.

Он надкусил шашлык. Гидула улыбнулся и принялся резать баранину.

— Клюв, ты просто вспоминаешь вкус детства. И если судьба однажды приведет тебя обратно домой, кулинары родного мира разочаруют тебя не меньше местных.

Даушу хмыкнул, и какое-то время они ели молча.

— Ладно, Гидула, — наконец произнес первый спикер. — Похоже, пока я не спрошу напрямую, ты так ничего и не скажешь, а этот ужин, сколь бы ни был он приятен, отвлекает меня от дел, требующих внимания. Скажи, как ты предлагаешь бороться с упадком настроений?

— Лучше будет сказать «нетерпеливостью», — заметил Гидула. — Их энтузиазм угасает именно потому, что они жаждут победы. Парадокс. Ответ же кроется в том, что мы должны бороться не с симптомами, с унынием, но только с причиной: нетерпеливостью. Ударь прямо сейчас. Полномасштабный натиск на Тайный Город. Не оставляя никого в резерве.

Даушу неторопливо отложил вилку.

— Нас сотрут в порошок, — холодно сказал он.

— Неужели? Мы кусаем их за ноги вот уже два по десять лет. И они, без всяких сомнений, ослаблены. Люди на ключевых постах кто ликвидирован, кто подкуплен. Основные узлы разведки и связи принадлежат нам. Неужто не лучше пасть с честью, чем позволить всем нашим трудам погибнуть втуне?

— Восстание Падаборна было подавлено, — заметил первый спикер. — Тебе так хочется повторить его судьбу?

— Падаборн стал жертвой предательства. И порой он оказывался слишком нерешителен. Ты сам говорил: эта игра стоит свеч.

Даушу, прищурившись, посмотрел на небо.

— Поживем — увидим.

Когда он опустил взгляд, Гидула уже испарился, едва ли успев попробовать баранину. Даушу Йишохранн вздохнул и, подтянув к себе тарелку собеседника, принялся задумчиво жевать.

Собрание состоялось на следующее утро в предоставленном отелем просторном банкетном зале. Всего пришло тридцать человек, и многие знали друг друга исключительно понаслышке. Хотя некоторые встречались и ранее. А кое-кто даже успел поработать в паре. «Возможно, — подумал Даушу, — иные, должно быть, даже удивлены видеть отдельных гостей или же не видеть здесь кого-то».

Помещение хорошо освещалось и имело возвышение, на котором и разместились Даушу с Гидулой, севшим по правую руку от него, и Ошуа Ди Карнатика, расположившимся по левую. «Триумвират», как называли их во время анонимной фазы заговора, когда еще было небезопасно использовать имена; тогда никто из мятежников не знал в лицо более чем двух своих соратников. С помощью каовèна любого человека можно заставить предать кого угодно, и потому фундамент восстания возводился с предельной осторожностью, чтобы его не погубили излишне болтливые языки.

Ближе к центру зала стоял стол, за которым расположились Десятеро… точнее говоря, почти все из них. Отсутствовал Домино Тайт. Все прочие гости сидели вдоль стен или за хаотично расставленными столиками. Возможно, только теперь они начинали понимать свое место в общей схеме. Голоса гудели, словно рой пчел.

Маленький Жак, «Карлик», обошел помещение по кругу и кивнул Даушу, подняв четыре пальца. Именно столько подслушивающих устройств он нашел и обезвредил. Как первый спикер и предполагал, военная разведка установила жучки, но его несколько удивляло то, с какой основательностью она подошла к этому делу. Должно быть, суосвай Машдасан сильно обеспокоен этой подозрительной встречей на его территории… особенно теперь, когда у него уже не могло остаться сомнений в том, какого типа люди здесь собрались.

Даушу наклонился к Гидуле и прошептал:

— Думаю, мне стоит испытать их решимость, прежде чем продвигать твое предложение.

Он поднялся, и пустопорожние разговоры прекратились.

— Смертоносные, — начал он с формального обращения.

Все подались вперед, чтобы лучше его слышать. Они ощущали остроту момента и необычность этой встречи, видели мрачную решимость на лицах Триумвирата.

— Товарищи, — добавил Клюв чуть мягче. — Вот уже двадцать лет прошло с того момента, как мы начали нашу борьбу с врагом, превосходящим нас и в численности, и в коварстве. И те, кто владеет сейчас Тайным Городом, крепко держат его в своих руках. Мы потеряли много отважных друзей — тех незнакомцев, о которых вам известно исключительно по их свершениям. А конца войне по-прежнему так и не видать. Дорога, товарищи, завела нас в самую чащу леса, и теперь мы стоим на распутье. Мы можем… — он выдержал паузу, чтобы создать напряжение, — можем собрать свои палатки, отречься от клятв и бежать, забрав с собой все, что удастся спасти.

Его губы тронула легкая улыбка. Гидула и Ошуа смотрели на него с раскрытыми ртами. У дальней стены кто-то недоуменно пожал плечами. Другой швырнул свое стило на стол и раздраженно захлопнул записной экран. Одна из курьеров, до того, будто на насесте, сидевшая на подоконнике, хлопнув товарища на прощание по плечу, направилась к выходу. За ней последовал еще один. Кто-то достаточно громко, чтобы все услышали, сказал:

— Что же, приятно было познакомиться.

Обмениваясь вороватыми и оценивающими взглядами, парочка пошла к дверям. За ними устремилось еще несколько человек. Затем из-за стола поднялись двое из Десяти. Даушу ужаснулся, увидев, что добрая половина соратников готовится покинуть собрание.

И тогда вскочил Ди Карнатика.

— Трусы! — взревел он.

На его вопль повернулись головы. Руки потянулись к ножнам. Та, что была уже у двери, замерла на месте. Раздался ответный крик Эгга Меннергема:

— Никогда! Никогда бы трус не зашел настолько далеко. Трус даже участвовать бы не стал.

— Что это за человек, если его пугает прошлое? — покачал головой Ошуа. — Былые невзгоды остались позади. Какая разница, два года миновало или двадцать? Мы помним, какими они были, эти прошедшие, привычные нам годы. Опасности, грозившие тогда, более не властны причинить нам вред. Пришли новые времена, времена незнакомые, и это действительно может напугать.

— Существует пословица, — сказал Эгг, — о соломинке и спине верблюда.

— Да. Всякий, кто тащил на себе эту ношу целых двадцать лет, имеет право гордиться… и подумывать о том, не сломает ли ему спину двадцать первый год. Но он имеет на то куда меньше оснований, нежели человек, вынесший ее один год и видящий перед собой еще двадцать. Вы проделали такой долгий путь, так почему бы не сделать еще один шаг? — Ошуа внезапно усмехнулся и потер мочку уха. — Во имя судьбы, да мы же один черт все равно покойники. Выйдя из игры сейчас, мы вряд ли сохраним свои жизни.

— Ди Карнатика прав, — произнес Большой Жак Деламонд, один из Десятерых. Кое-кто пошучивал, что он — сразу двое из них, настолько мужчина был огромен. И вот он распрямился во весь рост, подобный скале, вздымающейся между столкнувшимися континентами. — Мы слишком многое прошли, чтобы поддаться сомнениям сейчас.

— Не я здесь поддался сомнениям, — ответил Эгг, — а Клюв. — Он неуверенно огляделся по сторонам. Некоторые из тех, кто поднимался, чтобы уйти, вернулись на свои места. — И я готов идти до конца… если увижу хоть какую-то надежду.

— Счастлив я, — произнес Даушу голосом, мгновенно привлекшим к нему внимание всех окружающих, — счастлив я видеть, что Эгг Меннергем и свои идеи по нашему почину имеет. Глупо было бы складывать все наши Эгги[9] в одну корзину.

Зал взорвался смехом, а Меннергем покраснел. Стоящая рядом Тень хлопнула его по спине. Даушу же призвал к порядку и, дождавшись, пока шум стихнет, наполнил тишину своим голосом:

— Счастлив… так я сказал, и так оно и есть. Эгг, мы оба с тобой видим одну и ту же развилку на нашем пути. Тебе хотелось бы получить доказательства того, что у нас есть надежда на победу в том случае, если мы станем действовать более жестко. Но разве ты сам веришь, будто у нас останется хоть малейший шанс уцелеть, если мы просто сдадимся? Нет смысла рассчитывать на то, что мы сможем заключить перемирие с Тайным Городом и вернуть все на свои места. Как сказал брат Ошуа, мы все с вами — ходячие покойники. — Он обхватил рукой плечи Ди Карнатики. — И любой, кто вместе со мной готов восстать против смерти, — мой брат. И ты в том числе, Эгг. Все вы. Ни у кого из вас более нет пути назад. И не стоит надеяться, что Названные простят нас за все и расцелуют в обе щеки. Скорее уж, они нам вставят промеж этих щек «веселый штырь». Тех, о ком они знают, убьют. Тех же, о ком — нет… выследят и все равно прикончат. Итог для всех будет один.

Большой Жак сжал руку в кулак и обрушил ее на стол.

— Пришло время действовать жестче!

— Нет, — ответил Даушу.

Это заставило всех замереть. Ошуа медленно опустился на стул. Эгг сел прямо на пол, скрестив ноги. Большой Жак посмотрел на остальных Десятерых и тоже вернулся на свое место.

— Тогда что? — Голос его, казалось, сотрясал землю.

— Как я уже говорил, перед нами два пути, — сказал Даушу Йишохранн. — Но мы можем прорубить для себя третий. Мы не просто станем действовать жестче, мы пойдем на прорыв! Все это время мы сражались с собственными же коллегами, решившими остаться рабами режима. Настал момент напасть на самих Названных, подвергнуть осаде Тайный Город. Победа или смерть!

Он широко раскинул руки. Грандиозные деяния требовали ярких жестов и напыщенных слов. Зал на мгновение погрузился в молчание. Затем Большой Жак вновь хряснул кулаком по столу так, что тот аж зашатался.

— Победа или смерть!

Его рев подхватили… вначале лишь пара человек, но затем и все остальные. При этом, как заметил Даушу, многие делали акцент на «победе», но и тех, что громче кричали «смерть», было отнюдь не меньше.

Когда первая фаза встречи подошла к концу, они разбились на небольшие группы, в которых и обсуждали подробности запланированного нападения. Даушу, Ошуа и Гидула сновали между ними, собирая и сортируя их идеи, подстегивали ритм рассуждений.

— Не останавливайтесь на очевидном, — приказал Ошуа. — Порой нет ничего лучше безумных идей.

Во время обеденного перерыва Даушу отправился в город; тайком, запутав следы, пробрался в губернаторские покои и стал дожидаться, пока Машдасан вернется с обеда. Суосвай на секунду замешкался у входа в кабинет, увидев, что за его столом сидит Тень. Но затем губернатор позволил двери захлопнуться и, как ни в чем не бывало, бросил фуражку на вешалку. Даушу по достоинству оценил его выдержку. Пусть интеллектом вояки похвастаться не могли, зато отваги им было не занимать.

— И? — произнес суосвай.

Машдасан настороженно замер перед собственным столом. Он не тратил времени на угрозы и требования представиться. Суосвай и без того понимал, с чем столкнулся.

— Перестаньте пытаться подслушивать.

Машдасан выставил вперед разом и подбородок, и грудь.

— Думаете, нам это ни разу не удалось и мы ничего не знаем?

— Напротив, меня пугает, что у вас это могло получиться. — Даушу помедлил. — И на вашем месте я бы тоже боялся. Тот, кто слишком много знает, превращается в мишень. Одни будут готовы его прикончить, чтобы заставить замолчать, а другие пойдут на все, чтобы заставить говорить. Каким же надо быть глупцом, чтобы совать свой репродуктивный орган под циркулярную пилу? Порой мудрее ничего не знать.

Рука суосвая непроизвольно потянулась прикрыть означенное место, но все же командующий остановил ее.

— В моей власти приказать уничтожить всю эту планету и вас вместе с ней, — заявил он.

Все-таки угрозы. То, что он скажет нечто подобное, было неотвратимо. Даушу это понимал, поскольку знал, что его собеседник испугался, хотя и отказывался себе в том признаться.

— Так же как я могу приказать уничтожить вас, — ответил Даушу. — Да, это займет больше времени и причинит больше боли… да и, разумеется, наш подход более интимен. Но я не желаю вам зла, суосвай. Сложившаяся ситуация радует меня не больше, чем вас, а потому, раз наши интересы совпадают, мы можем прийти к согласию.

Губернатор тяжело сглотнул.

— Меня могут спросить, почему не была установлена прослушка. У меня есть долг.

Клюв ответил ему с простодушной улыбкой:

— Возможно, потому, что вы даже не подозревали, кто мы такие.

— Тогда меня можно смело назвать слепцом.

— Что же, может быть, все ваши устройства были найдены и выведены из строя? Никто не станет вас винить за то, что вы не смогли перехитрить таких, как мы. К примеру, все четыре жучка этим утром мы нашли.

Суосвай моргнул, а затем кивнул.

— Возможно, нам стоит продолжить их прятать, а вам — находить.

Даушу понял, на что тот намекает. Армия будет делать вид, что выполняет свою работу, но не станет вмешиваться. Как только он поднялся и начал обходить стол справа, Машдасан повторил его движение, но только с противоположной стороны. Усевшись на законное место, губернатор обрел большую уверенность в своих силах.

— Мои люди проводят вас, — произнес он, протягивая руку к кнопке вызова.

Но Даушу его остановил.

— Не стоит беспокойства. Я выйду тем же путем, каким и пришел.

Он направился к дверям, и Машдасан склонился над бумагами.

— Ах да… вот еще что, — добавил губернатор, когда Тень уже нажимал на отпирающую панель. — Мы устанавливали только три.

За вторую половину дня группы выработали схемы достижения успеха и блоки идей. Под схемами понимались подробно расписанные последовательности зависящих от многих факторов событий, без предварительного осуществления которых операция могла провалиться. В блоки же входил перечень самых важных ресурсов: аппаратура, финансы, время и тому подобное… и по каждому пункту было продумано несколько альтернативных вариантов. Даушу передал копии этих расчетов Ошуа и Гидуле, чтобы те по-своему скомбинировали варианты, внеся в общий труд зерно своих творческих талантов.

— Не будьте слишком банальны, — предупредил их Клюв. — Операция должна не просто быть смертоносной, но являть собой произведение искусства. Будущие поколения должно восхищать то, насколько был прекрасен наш удар, а не только то, что он вообще был нанесен. К тому же банальщина давным-давно просчитана и ожидается. Наши бывшие коллеги уже проверили свою оборону на предмет недостатков. Нам предстоит найти неожиданное для них слабое место, слепое пятно в их прогнозах.

Когда Ошуа Ди Карнатика улыбался, то становился похожим на лису. Он принадлежал к той расе людей, у которых на лицах рос короткий и мягкий рыжий мех. Волшебники старого Содружества в своей гордыне посягнули на человеческий геном; прежде чем последовавшие за тем события привели их к краху, они успели узнать, что гены чем-то похожи на свободно подвешенную цепочку: тронь одно звено — и зашатаются все, и порой непредсказуемым и нежелательным образом. Предки Ди Карнатики пытались искусственно улучшить свой интеллект, и — во всяком случае, для основной массы их потомков — им это удалось. Расплатой стали мех и выпирающая вперед нижняя часть лица, что сразу выдавало их природу, их ум и заставляло относиться к ним с повышенной настороженностью. Так инь пробуждает свой ян.

— Мы с Гидулой будем трудиться над проблемой раздельно. Затем сверим разработанные нами планы со стоящими перед нами задачами и целями и попытаемся объединить все вместе. Может понадобиться несколько попыток, чтобы найти хоть какую-нибудь уязвимость. Тебе план нужен до того, как мы улетим с планеты?

— Нетерпеливый рыбак уходит без улова. Торопись медленно, мой друг.

Лис отсалютовал, ударив себя в грудь, и вышел из банкетного зала, оставив Даушу в обществе Гидулы. Несколько мгновений прошло в молчании, а затем старик произнес:

— Ошуа умен. Куда умнее меня. Он придумает хороший план.

— Как и ты. Его ум и твоя мудрость… от их союза родится прекрасное дитя. — Первый спикер выдержал паузу и отвел взгляд. — Вопрос лишь в том, насколько он умен.

Гидула помедлил и вопросительно склонил голову:

— Что-то не так?

— Машдасан сказал мне, что военная разведка устанавливала только три жучка.

— Ага. — Старик потянул себя за бороду. — А мы обнаружили четыре.

— Да. Так кто же поставил еще один?

— Машдасан. Он соврал. Просто хотел испортить тебе настроение.

— Что ж, для этого у него были основания. Но как по мне, так это слишком хитро для такого, как он. Что, если суосвай говорил правду?

— Могу наведаться к нему ночью и выяснить.

— Нет, — покачал головой Даушу. — Мы достигли соглашения, взаимопонимания. Если нарушим договор, гарнизон нам отомстит. У них нет нашего умения расправляться с единичными целями, зато массовые убийства им удаются замечательно.

— Стало быть, ты подозреваешь, что на Генриетте находится «крот» и мы оказались настолько неосторожны, что встретились прямо у него на виду?

— Может, так, а может, кто-то из наших на самом деле по-прежнему служит Названным.

— Двадцать лет — долгий срок для работы под прикрытием. Я бы даже сказал, слишком долгий… разве смог бы кто-то притворяться столько времени?

Гидула задумался и подошел к выходившему на гавань окну. Над кораблями и яхтами кричали чайки.

— Если Смертоносный установил четвертый жучок, — наконец произнес старик, — нашел бы его Маленький Жак так быстро?

— Ты подозреваешь, что мы и должны были найти его?

Гидула кивнул, и Даушу нахмурился.

— Стоило проверить зал еще вчера, тогда бы мы успели все это обсудить за ужином.

— Возможно, расчет был на то, чтобы посеять неуверенность в наших сердцах.

— Ха! С тем же успехом можно грязь в терранское гетто возить. Вот уж чего у нас и без того в избытке, так это неуверенности. Да, Маленький Жак, что там у тебя?

Тень стоял в дверях банкетного зала. Этот низкорослый мужчина мог пролезть в места, недоступные обычному человеку Его предки когда-то назывались пигмеями, но он скорее походил на мифического карлика. Да и древние пигмеи не имели столь бледной кожи.

— Тебе послание, Клюв, — сказал он, протягивая конверт.

Даушу терпеть не мог это прозвище, но мирился с тем, что товарищи порой его так называли, чтобы не казаться уж слишком высокомерным. Взглянув на печать, он увидел, что письмо отправлено из небесного порта Риетта. Сломав сургуч, он извлек из конверта тонкий листок, прочел его и улыбнулся.

— От Олафсдоттр, — сказал он Гидуле. — Она привезла нам подарок.

Старая Тень поджал губы.

— Стало быть, это рискованное предприятие все-таки оправдало себя.

— Поживем — увидим. Вначале надо осмотреть товар.

— Обожаю открывать подарки, — улыбнулся Маленький Жак.

Ценьжем гаафе: третий допрос

Мéарана играет в уменьшенной септиме.

— Значит, — произносит она, — лишний жучок должен был внести дисгармонию в их встречу?

— До чего же приятно слышать о том, что твои враги, — добавляет Изящная Бинтсейф, — передрались между собой.

Бан Бриджит молчит, только потягивает кофе и наблюдает за Тенью из-под полуопущенных век. Мéарана играет голтрэй — нечто печальное, но в то же время обнадеживающее. Она использует свой «небесный голос», чтобы из дальнего угла комнаты будто бы доносился плач. Олафсдоттр оглядывается на звук, прежде чем понять, в чем заключается трюк, а затем некоторое время слушает молча.

Бинтсейф, осознав, что не дождется ответа на свою подначку, пожимает плечами и откидывается назад, но Тень, будто спиной почувствовав ее движение, резко разворачивается и выставляет палец. Молодая Гончая вздрагивает, хотя и не сильно. Олафсдоттр усмехается.

— Не радуйся раньше времени, маленькая черепашка, — произносит она. — Пло-охо-о смеяться над чужо-ой бедо-ой.

Затем, перейдя на маньярин, добавляет:

— Судьба со счастьем не в ладах. Ее всегда манит баланс.

— Поэтому Даушу ввязался в настолько бесперспективную игру? — спрашивает бан Бриджит. — Навлекая беду на свою голову, он надеялся, что судьба наградит его победой?

— Игра с судьбой всегда оканчивается плохо. У нее все кубики подпилены. Кстати, ведь вы никогда не были замужем? Ни одна из вас.

Опускается тяжелое молчание. Никто не произносит ни слова.

— О… все эти свадьбы — лишь результат случая и крайне не рекомендуются людям нашей профессии. Как мне доводилось слышать, возникает очень глубокая связь, по-настоящему глубокая, выходящая за пределы тех прав и обязанностей, которые перечисляются в брачном контракте, ведь она сплавляет воедино сердца, а не просто объединяет умы. Она будто бы обретает собственную жизнь, а стало быть, может и умереть. Хрупкая это штука — искра на буйном ветру; чтобы не угаснуть, ей нужен неусыпный страж. И все же, как бы мы ни противились, как бы ни старались, ее не всегда удается сберечь. И до чего же печально, — все еще продолжая говорить, Олафсдоттр подносит чашку к губам, — видеть, как то, что начиналось с надежд, завершается склокой.

Когда она опускает чашку на стол, выражение ее лица более холодно, чем за все время пребывания в Зале клана Томпсонов, за исключением того момента, когда она увидела, что на ее сердце нацелены два пистолета и нож.

— Все наше братство связывают очень тесные узы. Пожалуй, даже более тесные, чем у вас в Своре. Мы ведем свой «род» от тех, кто нас обучал. Ученики одного мастера считают друг друга братьями. Мы знаем, кем был наставник нашего учителя и кто наставлял его самого. Мы вместе тренируемся и оттачиваем свои навыки на Скотобойне, что в глубине Пасти Льва. В той склоке, которая пожирает нас сейчас, мне пришлось убить своего брата. Так что, Изящная Бинтсейф, прошу, не смейся над тем, что он пошел одним путем, а я — другим. Мне сейчас совсем не весело.

Олафсдоттр вновь повернулась, чтобы посмотреть в глаза младшей Гончей:

— Никогда не празднуй крушение чьих бы то ни было надежд, даже если это надежды твоих врагов. На древе Конфедерации зреет много плодов, и пусть одни из них кислы, а иные горчат, но ведь на развалинах Содружества нам удалось собрать столь же много хорошего. И в нашей истории хватает блистательных моментов, о которых мы поем, когда собираемся вместе. Даже если твоя собака взбесилась и тебе приходится ее пристрелить, ты все равно хранишь воспоминания о том щенке, которого когда-то растил.

Мéарана замечает гримасу на лице матери. Когда-то бан Бриджит и сама оказалась вынуждена исполнить этот страшный и отвратительный долг по отношению к своему псу. Арфистке осталось только гадать, не удалось ли Олафсдоттр откуда-то об этом пронюхать, чтобы использовать тот случай в своих целях.

— Мне известна половина имен упомянутых тобой агентов, — произносит Гончая. — Ошуа и Даушу я не знаю; что же касается остальных, то с двумя я даже сражалась и полагала, что одного из них нет в живых. Ты знаешь всех заговорщиков?

Пытаясь выдавить информацию из своей гостьи, бан Бриджит подалась вперед. Но теперь она вновь откидывается на спинку кресла и отставляет чашку в сторону.

— Оба Жака, когда я про них впервые узнала, активно продавали свои услуги, хотя лично удалось познакомиться только с Карликом. Они были готовы служить любому, кто предложит интересное дело, ставящее их жизнь в зависимость от их мастерства. А вот Гидула мне казался преданным слугой Названных. Что же заставило его пойти на измену?

Тень вновь прячется за насмешливой маской и с деланым безразличием разводит руками:

— Кто может знать, о какой камень он споткнется на своем жизненном пути?

— А что насчет тебя? Та Тень, которую мы знали несколько лет назад, не стала бы перечить Названным. Так о какой же камень споткнулась ты? Это ты нам точно можешь рассказать.

Мéарана замолкает, дожидаясь ответа, хотя и не слишком на него надеется. Олафсдоттр намерена рассказывать свою повесть так, как ей самой хочется, не позволяя хозяйкам задавать темп.

Конфедератка приподнимает чашку.

— Кофе остыл, — говорит она.

Бан Бриджит вновь наклоняется вперед.

— Мне хотелось бы услышать, — не терпящим возражений тоном произносит она, — почему слуги, много лет верой и правдой трудившиеся на благо тирании, вдруг решили восстать против своих хозяев.

Тень улыбается.

— Поверь, ответ на это мы все желали б знать. Иль просто тирании приходит время пасть.

IV. Генриетта: второй контраргумент

Покуда кнут сжат в крепкой ладони,

неповиновение — редкость.

Как можно кусаться, когда сидишь

на короткой, надежной цепи?

Когда в миг любой ждешь липких

смерти объятий?

Обреченности осознание сил

даже самых смелых лишает.

Зачем самому прыгать на нож? Лучше

держать по ветру нос и выжидать.

Время не щадит ничего,

даже стальных оков. Смирные

Овцы блеют в смятении, не понимая,

с чего так сегодня злы пастухи.

Зато овчарок взоры остры, они видят

свой шанс.

Столь покорные, пока страшатся

удара кнута,

Готовы вцепиться хозяевам в глотку,

едва их слабость учуют.

Осторожно кружат они, принюхиваются,

Не зная: неподвижное, столь прежде

страшное тело мертво

Или лишь притворяется, чтобы проверить,

кто первым предаст?

Что мешает зубы вонзить? Только страх,

владевший ими столь долго.

Забыть о нем им отнюдь не легко.

И еще сильнее страшит неизвестность.

Что займет его место?

Олафсдоттр и человек со шрамами посадили челнок в порту Риетта, угодив в объятия зимней бури. «Шон Бету» они оставили на орбите, чтобы судно подлатали и почистили на военной верфи, а потом зарегистрировали как служебное. Раны у Тени за время полета почти зажили, хотя улыбка у нее теперь выходила несколько кривой, что, по собственному мнению конфедератки, придавало ей коварный вид.

У Донована было куда меньше причин для радости. Он доставил свою похитительницу туда, куда она хотела, вот только там, где заканчивалось ее путешествие, для него все только начиналось. Единственное, что помешало ему сразу же вновь набрать высоту и умчаться на территорию Лиги, — осознание невыполнимости этой затеи. Разрешение на вход на дороги Генриетты они получили лишь благодаря особенному идентификационному сигналу, посланному Олафсдоттр, ее «фу». При попытке улететь весь военный флот сел бы ему на хвост.

— Не стоит думать, будто я готов с вами объединиться, — проворчал он, когда они, стоя на открытой платформе порта Термин[10], дожидались рельсовой гондолы. Угрюмые серые тучи громоздились друг на друга, подобно куче грязного белья, и Донован обхватил себя руками. — Ты же купишь мне зимнее пальто? А то у меня времени собрать вещи перед поездкой не было.

— Гондолы обогреваются, да и ехать до Риеттицентра недолго.

Донован драматически поежился.

— После всего, что я для тебя сделал, уж пальто ты мне точно задолжала.

Олафсдоттр сверилась с расписанием, послушала объявления о посадке и вздохнула, уступая своему спутнику.

— Нам сюда.

Они спустились с платформы, потеряв место в очереди, и вернулись к ряду магазинчиков в здании вокзала.

— Вон там шуванский бутик, — сказала конфедератка.

— Автоматический торговец? Разве здесь нет нормального портного? Если уж я позволяю себя похитить, я должен быть похищен стильно.

— Нет, — отрезала Олафсдоттр. — Не все желания сбываются. Все, что тебе действительно необходимо, потом получишь через тонг[11].

— О, замечательно! — фыркнул Донован. — Ведь я совсем не разбираюсь в том, что мне действительно нужно. Как хорошо, что на свете есть незнакомцы, которые мне об этом расскажут. Хорошо хоть, обещаете тонгу[12] не лишать.

Олафсдоттр нахмурилась.

— Мне непонятны твои шутки, Донован.

— Тонгу. На одном из древних терранских языков…

Тень резко остановилась и оттащила его подальше от людской толчеи.

— Слушай внимательно, Донован, — прошептала она. — Ни при каких обстоятельствах не представляйся здесь терранином. Терране — чжидан. «Подотчетные люди». Понял? Ты не на Периферии. Здесь терране не имеют даже той толики уважения и понимания, как там. — Олафсдоттр не обращала внимания на саркастическую ухмылку человека со шрамами. — Ты понимаешь?

Донован высвободил руку из ее захвата.

— А то. Просто великолепная новость: из огня я попал сюда. Как понимаю, тонгом ты называешь небольшую компанию своих приятелей.

— Это слово означает «единение».

— Да, уховертка мне перевела. — Донован постучал пальцем по устройству, вставленному в правое ухо. — Вот только мне так представляется, что на свете полно единений всех видов и сортов. Если правильно понимаю — прошу простить за произношение, давно не пользовался конфедеративным, — речь идет о «Гаагжаван тонг бупун» — «Единении товарищей по революции».

Олафсдоттр зашипела и прижала его к стене кондитерской лавки.

— Идиот! Не обо всем можно говорить на улице.

— Да, куда веселее будет побеседовать на шумной вечеринке. Если считаешь, что я слишком много болтаю, можешь просто отослать меня домой.

Олафсдоттр отпустила его.

— Умный знает, когда попридержать язык. Ты нужен здесь, но вовсе не настолько, чтобы ради тебя рисковать всем.

Донован решил, что злить Олафсдоттр далее будет не слишком безопасно, а потому безмолвно следовал за ней до тех пор, пока она не нашла киоск, торгующий сезонной одеждой. И вот тогда человек со шрамами устроил настоящий спектакль, подбирая размер, окрас и покрой зимнего пальто.

Перед киоском «Одобренная литература» стояла парочка вояк. Они были облачены так, как и подобает солдатам в увольнении: свободный мундир из бордового шелка и черные брюки; справа на груди приколоты корабельные жетоны. Они даже не пытались таиться и делать вид, будто не глазеют на Донована и Олафсдоттр.

Раздатчик выплюнул пальто, и человек со шрамами поспешил накинуть одежду на плечи и разгладить полы.

— Равн?

— Да, я тоже вижу. Мне еще во время ползания передали, что они обожают трясти дюваков — туристов, если по-вашему, — на предмет лишней монеты.

— Стоит позвать копов?

— Так ведь они копы и есть, — рассмеялась Олафсдоттр. — Не эти двое конкретно. Но вся Генриетта подчиняется законам военного времени. Короче… слушай, Донован, мне не положено находиться на Генриетте, тебя же вообще не должно быть в пределах конфедеративного пространства. Так что нам не следует привлекать к себе внимание суосвая, военного губернатора.

— Никаких копов, — согласился Фудир. — Лады, как по мне. Только мне казалось, твой шеф достиг взаимопонимания с губернатором.

— Так и есть. Но не с этими двумя. Они, судя по всему, только недавно получили отгул.

Человек со шрамами почесал в затылке и вновь надел свою тюбетейку.

— Что же, кажется, пришел момент преподать кому-то урок.

Олафсдоттр застегнула воротник и подождала, пока Донован справится со своим пальто.

— Мы можем от них просто откупиться, — заметила она.

Донован поднял правую руку.

— В моем импланте полно гладиольских векселей. Как думаешь, они такую монету к оплате принимают?

— Да, пожалуй, это проблема. Теперь понятно, почему ты попросил меня рассчитаться за одежду. Забавно, на какие важные мелочи мы порой не обращаем внимания.

— Я-то как раз обратил. Соберись. Они идут.

Вояки с деланым равнодушием пересекли зал и встали прямо у них на дороге. Поток путников обтекал солдат, как ручей обтекает валун. Кто-то исподволь настороженно поглядывал на них, большинство же просто брели, потупив взор и делая вид, будто ничего не замечают.

— Эй, дюваки! — окликнул тот из вояк, что стоял слева, — молодой, мускулистый, с шапочкой светлых волос. — Добро пожаловать на Генриетту. Мы собираем пожертвования в благотворительный фонд помощи отставным астронавтам. Помогите нашим товарищам, оказавшимся в трудном положении.

Обращался он к Доновану, потому что только инопланетные туристы, заранее не разузнавшие о климатических условиях, покупают в автоматических киосках сезонную одежду.

— На счете фонда крайне мало средств, — добавил второй — сухощавый мужчина в возрасте, чем-то напомнивший Доновану рэт-терьера. Судя по жетону, этот второй имел звание старшины.

Человек со шрамами терпеливо выжидал, и было что-то такое в его спокойствии, что заставило грабителей задуматься. Оба стали переминаться с ноги на ногу, поглядывая на спутницу Донована. И если хоть что-то во всем Спиральном Рукаве могло напугать сильнее несокрушимого спокойствия Донована-буига, так это улыбка Равн Олафсдоттр.

Качок отступил на шаг.

— Ло шю! Смертоносные. Старшина, помнишь, что Тсали и Чимбо рассказывали, когда вернулись после увольнения?

— Тсали же сказала, что они уже отчалили.

— Отчалили, да не все, — отозвалась Равн. — Кое-кто и остался. Подчистить хвосты, так сказать. Прошу простить, что сразу не представились.

Оба бойца что-то пробубнили и неуклюже попытались прикрыть именные нашивки.

— Чжин, конечно, уокей.

— Минутку, — произнес Донован. — А как же пожертвования?

— Не стоит беспокойства. Простите, что потревожили. — Вояки попятились.

— Мы настаиваем. Я еще пока только ожидаю денежного перевода с другой планеты, но моя спутница с радостью заплатит за нас обоих.

Олафсдоттр обожгла его злым взглядом, но все же протянула ладонь. Вояки посмотрели на нее так, словно ее рука вдруг превратилась в пламенеющее копье.

— Пасть приносит армии свою благодарность за защиту от Лиги, — сказала Тень. — Мы перед вами в неоплатном долгу. Позвольте же выразить свою признательность.

Еще несколько секунд громилы медлили, но затем старшина обменялся с Олафсдоттр рукопожатием. Теоретически встроенные в ладони импланты могли передавать информацию удаленно, но прямой контакт был более безопасным и расценивался как более чистосердечный. Глаза старшины округлились, когда его счет пополнился, а затем он просипел:

— Ваша милость очень щедры!

Они успели обменяться еще несколькими любезностями, прежде чем вояки ретировались и растворились в толпе.

— Наверняка отправились искать новую жертву, — произнес Донован.

— Выживает сильнейший, — напомнила Олафсдоттр, — а удел слабых — страдания. Вначале ты не хотел платить, потом вдруг передумал. К чему все это было? Мы же их уже осадили.

— Ага, именно поэтому и передумал. Чтобы их напугать, хватило одного твоего мрачного взгляда. И за это унижение они бы по полной отыгрались на следующем же прохожем.

— И это были бы проблемы того самого следующего прохожего, не наши. Странные у тебя способы оставаться незаметным. — Она посмотрела на билет. — Давай живее. Мы еще можем успеть.

Но на платформу они вернулись как раз вовремя, чтобы увидеть, как их гондола уносится вдаль по рельсу.

— Разве эти штуковины не должны ездить бесшумно? — спросил Донован, пытаясь перекричать скрежет металла и керамики.

Олафсдоттр пропустила его вопрос мимо ушей и заново ввела в терминал адрес, получив взамен талоны с номером в очереди. Их она отдала диспетчеру, посадившему Тень и человека со шрамами на рейс до Риеттицентра.

— Уверены, что в этот раз действительно поедете? — с сарказмом в голосе поинтересовался диспетчер.

А когда ему не ответили, добавил:

— Первую мне пустой пришлось отправлять.

— Мне жаль до слез, — ответила Олафсдоттр.

Гондолы подавались с двухминутным интервалом, так что вскоре диспетчер объявил:

— Следующая идет до Риеттицентра. Номерки с пятьдесят третьего по шестьдесят второй. Да, дамочка, включительно. Гондола подходит. Не заходите за предупреждающую полосу.

Нос сверкающего серебром эллипсоида украшал ярко-красный рисунок: стилизованный городской пейзаж, указывающий пункт назначения. Двери типа «крыло чайки» поднялись, открывая проход к ряду двухместных купе. Всего в гондоле могли разместиться двенадцать человек. Олафсдоттр и человек со шрамами заняли кабинку.

«Но почему гондола, на которую мы опоздали, ушла пустой?» — спросил Внутренний Ребенок.

«Все зависит от того, сколько человек ожидают рейса, — предположил Ищейка. — Пятнадцать минут назад туда собирались только мы, так что диспетчер подал двухместную гондолу. И нас не было на месте, когда она подошла. Затем появились эти люди, и он вызвал более просторную. Скорее всего, здесь пользуются двенадцатеричной системой счисления, как на Старых Планетах».

«Хорош выделываться», — отозвался Силач.

Двери закрылись, гондолу подхватило силовое поле, и они помчались вдоль по рельсу с таким ускорением, что Донована вжало в кресло.

— Не беспо-охо-ойся, — усмехнулась Олафсдоттр. — Хо-ондо-олы о-останавливаются не так резко-о, как стартуют.

Вскоре гондола перестала набирать скорость. В соседнем купе, видимом сквозь жалюзи, расположенные на высоте головы, сидела влюбленная парочка, начавшая целоваться сразу же, как только закрылись двери. Теперь же девушка, встав перед спутником, распускала завязки своего жилета. Насколько понимал Донован, юноша тоже раздевался, хотя того и скрывала перегородка. Человек со шрамами посмотрел на часы. Что же, время у них было. Подняв глаза, девушка увидела его усмехающуюся физиономию и возмущенно закрыла жалюзи.

— Ах, эта юная любо-овь! — с улыбкой произнесла Олафсдоттр.

— Попрошу без пошлых идей.

Олафсдоттр устроилась поудобнее и принялась молча разглядывать проносящиеся мимо виды. Парковая зона уступила место индустриальным пейзажам. По дорогам, проходящим под рельсом, ползли караваны наземных грузовиков, тащивших в город вереницы контейнеров. Стали появляться частные особняки и спортивные площадки. Гондола промчалась над пятиугольным полем, где перед немногочисленными зрителями состязались друг с другом три команды.

— Свержение тирании — достойная цель, — наконец прервала молчание Олафсдоттр.

— Только в том случае, если это хоть что-то изменит в лучшую сторону. Мы уже это проходили, Равн. Мы в большом Спиральном Рукаве, где тиранов готовы продавать с огромной скидкой. Я свергну их хоть по отдельности, хоть всех разом, если только они встанут у меня на пути. Иначе мне до них дела нет.

— Надеюсь, Даушу заставит тебя передумать.

— Пусть попробует, — сложил руки на груди Донован.

Олафсдоттр опустила ладонь на его плечо.

— Нет-нет-нет, мой сладенький. Я не го-ово-орю, что-о о-он станет тебя принуждать. Нам не нужна твоя покорность, только помощь. Он…

Гондола неожиданно дернулась в сторону Из соседней кабинки донесся грохот — влюбленные свалились на пол.

— Что это было? — спросил губами человека со шрамами Внутренний Ребенок.

— Похоже, переключились на другой рельс, — ответила Олафсдоттр.

Она коснулась встроенного в перегородку экрана, вызвала карту дорожной системы, провела пальцем вдоль пути, ведущего к Риеттицентру, и заключила:

— Нас перевели на Заливную линию.

— Что? Мы сели не в ту гондолу?

Олафсдоттр посмотрела в боковое окно. Налево, в направлении небоскребов городского центра, убегал изгиб магнитного рельса.

— Вижу дым, — сказала она. — Похоже, пожар рядом с путями.

Ожила решетка громкоговорителя, и жизнерадостный голос известил, что все гондолы, шедшие в центр, перенаправлены к заливу.

— …ввиду несчастного случая. Вы можете выйти на площади Героев, где уже ждет скоростной трамвай, чтобы доставить вас в пункт назначения. Просим учесть, что во всех кварталах от Паяца до Безликой и с Четвертой по Шестую линии перекрыт доступ к средним и верхним уровням на то время, пока наши героические муниципальные службы справляются с ситуацией. Нижний уровень открыт для передвижения. Если цель вашей поездки расположена внутри оцепления, обратитесь к одному из смотрителей, дежурящих у апексов.

— Наша остановка как раз в самом центре перекрытой зоны, — сказала Олафсдоттр, сверившись с картой. — А гранд-отель «Хиан» — на углу Пятой и Безликой.

— Встреча, как я понимаю, еще идет? — проворчал Донован.

Олафсдоттр промолчала, продолжая смотреть на проплывающее за стеклом побережье. Человек со шрамами повернулся к противоположному окну, но вид, открывавшийся с этой стороны, был куда менее интересным: пара прогулочных яхт ловила ветер в Бисквитном заливе; грузовой экраноплан скользил по каналу в сторону открытого океана; возле рыбацких лодок резвились дельфины…

Наконец конфедератка заговорила:

— Если не хочешь присоединяться к нам… — Она помедлила, прежде чем продолжить: — Возможно, тогда не следует показывать им, что ты излечился. Если они решат, что ты не в своем уме, то могут отказаться от планов использовать тебя.

Донован оторвался от созерцания залива, стащил с головы тюбетейку и почесал свои шрамы.

— Скорее всего, узнав о том, что я бесполезен, они просто меня убьют. Полоски у тигра никуда не деваются от того, что он дерется с другими тиграми.

— До-оно-ован, — Тень вновь переключилась на игривый алабастрианский акцент, — до-оверься мне на это-от счет. Лучше бы тебе изо-образить из себя по-оло-оумно-охо-о.

Рельс Заливной линии проходил мимо доков в конце Бубнящего бульвара, позволяя мельком глянуть на эту широкую, длинную диагональ, рассекающую весь Риеттисбург. Вдалеке, над гондольной станцией, расположенной в центре города на верхнем уровне «Трафик Стар Хантерфилда», поднимались клубы черного дыма. Лимонно-желтые пожарные машины поливали платформу пеной и водой. Гондола промчалась мимо Бубнящего бульвара, и теперь пассажиры видели только безликие фасады складов. Громкоговоритель объявил площадь Героев, после чего включились замедлители и скорость начала снижаться.

«Помните, что сказал бы на этот счет Тедди?» — спросил Внутренний Ребенок.

«Это нехорошо», — вспомнил Педант.

«Может, совпадение?» — предположила Шелковистый Голос.

«Я тут провел кое-какие расчеты, — сказал Ищейка. — Если принять во внимание, что пожар начался уже после того, как мы отъехали от вокзала в порту Риетти, но прежде, чем мы достигли ответвления на Заливную линию, то все должно было случиться как раз в тот момент, когда туда добралась пропущенная нами гондола. Вывод очевиден».

«Кто-то взорвал нашу гондолу».

«Фудир, — неожиданно поинтересовалась Шелковистый Голос, — скажи, почему это ты так усердно настаивал на покупке зимнего пальто?»

— Да так, просто захотелось немного повыносить Равн мозги, — проворковал Фудир. — Может быть, у Внутреннего Ребенка было какое-то предчувствие…

«Нет. Просто мне кажется вполне естественным порой случайным образом изменять направление и скорость движения».

«Пацан, да ты чокнутый».

В помещении не было места для третьего пассажира, и все же Полианна ухитрилась сесть рядом с ним.

«Не беспокойтесь, — сказала она, обращаясь сразу ко всем. — Возможно, судьба дает нам шанс».

«Который мы, девонька-девчушка, как раз таки успешно профукаем, если „не будем беспокоиться“».

Человек со шрамами заметил, как улыбается Равн.

— Вот и славно, дорогуша, — сказала она. — Веди себя как ни в чем не бывало. Болтайте себе. Не увлекайтесь только слишком сильно.

Она вновь отвернулась к окну, за которым над небоскребами, окружавшими площадь Героев, вздымался дым. Тень выглядела обеспокоенной, и Доновану вдруг вспомнилось, что в гражданской войне, как правило, две стороны.

Человек со шрамами сидел в баре под названием «Апотет» в трех кварталах восточнее и на один уровень ниже того пожара, который вспыхнул в центре города. Заведение представляло собой затемненное помещение с хитроумно скрытыми лампами, отбрасывавшими на стены имитацию пляски языков огня, и столиками, расставленными в выложенных кирпичом нишах. Благодаря полумраку и преломлению света на краях кубков виски казалось расплавленным золотом. Стоило отдать должное обитателям Генриетты — во всяком случае, нижнего яруса городского центра, — они разбирались, как правильно подавать этот напиток, пусть видавшие виды кубки и были металлическими, а не глиняными и имели шаткие ножки.

Встреча была организована на скорую руку, и место для нее выбирали случайным образом.

Две Сороки, ученики Смертоносных, встали на страже занятой собравшимися ниши.

— Привет, привет, моя радость, — проворковал Фудир, обращаясь к кубку, а точнее — к его содержимому. Он использовал диалект, подсказанный ему уховерткой. На нем разговаривали на Геллер-Коннате, и он был предельно близок к гэлактическому языку Периферии.

Затем, уже другим голосом, Донован съязвил сам над собой:

— Нет связи крепче, чем между алкоголиком и его любимцем.

Даушу Йишохранн, сидевший с противоположного края столика, отхлебнул из кружки красного пива и плавно опустил ее. Его лицо хранило каменную неподвижность. Вначале он обменялся взглядами с Гидулой, а затем посмотрел на Олафсдоттр. Та пожала плечами:

— Таким я ехо-о и нашла.

Гидула наклонился над столиком и шлепнул Донована по щеке. Не нападение еще, но уже и не нежное поглаживание.

— Ты можешь сосредоточиться? — спросил Смертоносный. — У тебя глаза бегают.

— Каждый осколок его сознания желает смотреть на окружающий мир, — пришла на выручку Олафсдоттр. — Его глаза дергаются в такт внутренней борьбе за обладание ими.

— Меня бы это не так раздражало, — проворчал Даушу, — если бы они хотя бы синхронно дергались. Донован! Ты осознаешь, что происходит?

Фудир сделал изрядный глоток виски.

— Конешно. — Он крякнул и утер губы рукавом. — Вы, Тени, мутузите тут друг дружку. Не хотеть в этом участвовать я.

Даушу покачал головой.

— Неужели Названные тебя не только мозгов, но и яиц лишили?

Затем, обращаясь к Гидуле, он добавил:

— Что же, больших надежд я не строил. В последнем письме Билли Чинса говорилось, что Донован разваливается на части.

— Билли Чине был предателем и лжецом, — ответил Гидула. — Я думал, он по какой-то личной причине преувеличивает.

— Послушайте, — сказал Донован, позволяя одному из страхов Внутреннего Ребенка вырваться на волю, — просто скажите мне, чего вам от меня надо; я объясню, почему ничего не выйдет, потом мы разойдемся, и я смогу вернуться домой.

— Избавься от него, — приказал Даушу, посмотрев на Равн, и начал подниматься.

— Погоди, — произнес Гидула.

— Надеешься ухватиться за сломанную соломинку? — спросил Клюв.

— Он еще может пригодиться, пусть даже и в таком состоянии; поверь, просто так бы я вмешиваться не стал. Названные наверняка боятся его до дрожи в коленках, раз устроили тот взрыв на станции.

Несколько мгновений Даушу мрачно всматривался в свое пиво, затем одним глотком опорожнил кружку до половины и отставил ее в сторону. Сжав руки в кулаки и опустив их на стол, он неохотно попытался встретиться взглядом с мечущимися глазами Донована.

— Нам нужно, чтобы ты проник в Тайный Город и убил Тайное Имя.

Глаза человека со шрамами перестали дергаться, все его личности застыли в ужасе перед подобной перспективой.

— Ха! Ну и кто здесь теперь сумасшедший?

— Эта война, — сказал Гидула, — слишком затянулась. Давно пришло время поставить в ней точку.

— Но почему мы? — спросил человек со шрамами. — Для такой задачки вам нужны самые лучшие отмычки, а не старый и ржавый молоток.

Даушу, судя по всему, был склонен согласиться, но Гидула улыбнулся, не разжимая губ.

— На то две причины, хотя они и сводятся к общему знаменателю.

В нишу просунулась голова Сороки.

— Ошуа здесь, — сказал он.

Сорока отошел и пропустил третьего участника сговора. Олафсдоттр подвинулась, освобождая новоприбывшему место на скамье.

— Есть новости? — спросил Даушу.

— Была заложена бомба, — подтвердил Ошуа их предположения. — Солдатня похожа на пчел из потревоженного улья. Значительные потери среди мирного населения. Администратор по гражданским делам встал на дыбы и требует ответов от суосвая. Военные, служба безопасности и полиция просто повсюду. Опрашивают, останавливают и обыскивают всех подряд, хотя и безрезультатно. Мое мнение таково: бомба приведена в действие смертником. Безопасникам его не найти, поскольку он превратился в розовый туман, взлетевший в небо над станцией. Суосвай не рискнет выступить ни против нас, ни против наших врагов. И в то же время он не может ничего не делать. Нас ждет представление в стиле кабуки[13]. Но чем быстрее мы уберемся с планеты, тем лучше…

— Согласен, — отозвался Гидула. — Сегодняшние события показали, что лоялисты начинают к нам подбираться. Пора переходить к решительным действиям. Если мы не ударим в скорейшем времени, нас раздавят.

Ошуа дернул большим пальцем в сторону человека со шрамами.

— Это он?

— Да, это Донован, — ответила Олафсдоттр.

Лис повернулся к человеку со шрамами и постучал себя сжатым кулаком по лбу.

— Большая честь наконец-то с тобой встретиться.

Доновану даже не пришлось изображать удивление.

— Честь? Мы же пока ничего не сделали.

— Он все забыл, — сказал новоприбывшему Даушу. — Названные отняли у него память.

— Ага… Но как же тогда вы ожидаете, что он?..

— Воспоминания могут и вернуться, — произнес Гидула. — Либо ты можешь придумать другую схему. Либо…

— Либо могу научить лошадь петь?

Старик улыбнулся.

— Тоже вариант. Впрочем, возможно, нам хватит одного только его имени.

Ошуа поджал губы, но кивнул.

— Не исключено. — Он вел себя так, словно полагал, будто шансы на это и в самом деле велики.

— Дружочек акетанянин, — вздохнул Фудир. — Бедная глупый человек. Твоя друг Гидула говорить две причины для ржавый молоток в тонкий работа.

Губы Гидулы вновь изогнулись в улыбке.

— Оставь свою терранскую тарабарщину. Во-первых, ты стал символом для миллионов, когда возглавил прошлое восстание, и твоя слава еще может вернуться к тебе.

— Что?! — Вскочив со скамьи, Донован едва не опрокинул свой кубок.

Олафсдоттр опустила ладонь на его руку.

— Неужели ты забыл даже это? «Лампа зажженная воссияла вновь»? «Имена, что не были забыты, были призваны»? Разве эти отважные слова не отзываются в твоей душе?

— Ты вел последних из тех, кто еще сопротивлялся, на штурм Министерства образования, — настойчивым тоном продолжал Гидула. — А когда все было потеряно, ускользнул, хотя и был на волосок от смерти. Точнее, ускользнул бы, не предай тебя один из твоих товарищей.

«Те сны, что мы видели на Гатмандере, — сказал Педант. — Это были воспоминания, вскрытые наркотой Тедди! Если как следует пороюсь, я смогу их откопать! Уверен!»

«О! Снова все вспомнить!» — закричала Шелковистый Голос.

Губы человека со шрамами шевелились, но с них не срывалось ни единого слова. Наконец он медленно опустился обратно на свое место.

— Но тогда… — выдавил он.

Гидула наклонился над столом.

— Да. — Его голос казался чуть ли не змеиным шипением. — Да. Тебя нашли на речной отмели у восточного побережья в милях от Министерства образования.

— Что говорит нам о том, — подхватил Даушу, — что тебе известен секретный проход, ведущий из Тайного Города.

— Вполне логично, что нечто подобное существует, — пробормотала Равн.

— И секретный выход, — добавил Ошуа, — вполне может оказаться секретным входом.

— Вот и вторая причина, зачем нам может понадобиться ржавый молоток, — сказал Гидула. — Если ты проникнешь в Тайный Город во главе отряда убийц, мы сможем обезглавить змею. — Он улыбнулся этой мысли. — А обезглавив ее, ты обессмертишь свое имя.

Человек со шрамами безвольно обмяк на скамье, обуреваемый противоречивыми чувствами.

Силач мечтал об этом.

Ищейка воспринимал происходящее как игру, тренировку ума.

Педант надеялся восстановить потерянные воспоминания.

Но Внутренний Ребенок был напуган.

Шелковистый Голос терзалась сомнениями.

И ни Донован,

ни Фудир не видели для себя ни малейшей выгоды.

— Обессмертить свое имя? — спросил Фудир. — Такая награда обычно достается покойникам. Если уж выбирать, то я бы предпочел, чтобы имя мое умерло, а вот весь остальной я продолжал жить.

Он хрипло засмеялся и поднял кубок с виски, но руки его тряслись так, что ему едва удалось отхлебнуть.

— И то верно, — улыбнулась Олафсдоттр. — Мало кого радует перспектива посмертной славы.

Гидула мрачно посмотрел на нее. Донован поперхнулся. Виски обожгло горло, и он с такой силой грохнул кубком по столу, что чуть не расплескал напиток.

— И какое же из наших имен, — проскрежетал он, — будет жить вечно?

— Только не произноси его вслух, — предупредил Даушу, — пока не наступит время и пока мы не поднимем массы.

— Гешле Падаборн, — сказал Гидула.

Услышав, как затаила дыхание Равн, Донован понял, что и для нее это стало откровением. Впрочем, будь иначе, она использовала бы это имя в качестве аргумента, когда они еще только направлялись к Удавке. Он чувствовал, что Педант копает все глубже и глубже. Но… так ничего и не находит. Все воспоминания сожжены.

— Падаборн, — прошептал он, будто надеялся, что звучание имени поможет ему ощутить связь со своим прошлым. Но это было имя незнакомца.

— Человек, вдохновлявший нас всех, — сказал Гидула. — Люди воспрянут духом, когда узнают, что ты возвратился.

— У тебя есть долг перед теми, кем ты когда-то руководил, — добавил Ошуа. — Ты должен вновь повести их в бой… и с ними их сынов и дочерей.

— Разве? — произнес Донован. — У нас не осталось воспоминаний о том, что мы когда-то были Падаборном. Да и желания поднимать оброненный им факел тоже нет.

Даушу ударил кулаком по столу.

— Я никогда не питал слишком больших надежд по поводу этой затеи, а теперь их у меня и того меньше. Человек, по сути, не более чем сумма своих деяний. Если Донован-буиг не помнит Падаборна, то не сумеет рассказать нам и того, как выбрался из Тайного Города. Олафсдоттр?

Эбеновая Тень посмотрела на него.

— Да, первый спикер?

Даушу дернул головой в сторону Донована и повел плечами.

— Не спеши, — сказал Гидула. — Рофорт когда-то писал: «Дом — это груда камней, но не только она. Если его разобрать, камни останутся, но куда же исчезнет дом?»

— Нет у нас времени на твои философствования, — нетерпеливо ответил Даушу. — Сегодня же вечером отправляемся на Ашбанал. Там нас будет ждать Манлий.

— Дом Падаборна был разрушен, — продолжал Гидула. — Но возможно, кое-какие камни остались. Ему вовсе не обязательно вновь становиться собой, чтобы вспомнить свои деяния. А все, что надо нам, — это знания лишь об одном из них.

— Вот уж не знаю, — осклабился Ошуа, — то ли ты, Гидула, и в самом деле мудрец, то ли просто напыщенный старый болван. Впрочем, что один, что второй вполне способны порой выдавать дельные мысли. Что скажешь, Даушу? Предлагаю взять его с собой. Авось знакомое окружение и пробудит в нем парочку воспоминаний.

— Ответственность на тебе, Гидула. — Даушу поднялся. — До тех пор пока это не угрожает остальным, можешь поступать как знаешь.

— Собираешься уже начать распускать слухи?

— Если я начну, тебе лучше бы предоставить мне Падаборна. Если не того самого, то хотя бы его подобие. Натаскай его, если придется. — Клюв посмотрел на то, как Донован накачивается виски. — И если сможешь.

С тем Даушу и удалился. Следом за ним поспешил Сорока.

Гидула тоже начал собираться.

— Он должен быть в порту Риетти до отлетного времени, — сказал он Олафсдоттр. — Держи его подальше от военных. Идешь, Ошуа?

Третий член Триумвирата покачал массивной головой.

— Пожалуй, посижу еще с нашим героем.

— Как знаешь, — сказал Гидула.

Когда старик удалился в сопровождении второго Сороки, Ошуа переместился на другой край стола, чтобы сидеть напротив Донована и Олафсдоттр. Откинувшись назад, он прислонился спиной к перегородке, закинул ногу на стол и заложил сцепленные руки за голову. Улыбка лишь усиливала его сходство с лисой.

— Ну, Геш, — произнес он, — и что же нам с тобой делать?

— Отправить домой? — предложил человек со шрамами. — Сомневаюсь, что мы вам будем хоть сколько-то полезны.

— Скажем прямо, с теми, от кого нет особой пользы, мы поступаем несколько иначе, — возразил Ошуа. — Знаешь, тебе следует поблагодарить Гидулу. Он тебе вообще-то жизнь спас… даже дважды за последний час.

— Вот и скажи мне еще, — проворчал Фудир, — что ваш брат хоть чем-то отличается от Названных.

Псоглавец широко улыбнулся.

— Как сказал один древний пророк: «Мир нуждается в людях всех сортов»[14]. Люди подобны молекулам газа, о которых лопочут научники. Вроде каждый куда-то бежит, да только в сумме получается, что общество в целом стоит на месте. Когда тебе нужно, чтобы достаточно большое количество людей двигалось в одном направлении, бесполезно просто сидеть и ждать, пока они придут к тем же выводам, что и ты. Отбраковку имеет смысл проводить только потом… если это потом вообще настанет. И знаешь что, дружище Донован? — Он вдруг перестал улыбаться. — Сдается мне, что ты окажешься нам куда полезнее, нежели предполагаешь.

Ценьжем гаафе: четвертый допрос

Узкая красная полоса рассекает глотку ночи и расплывается кровью по восточному горизонту. Бан Бриджит наблюдает за этим через окно эркера. Ее рука машинально тянется к груди, к Символу Ночи, но она вспоминает, что одета не в форму. Ее дочь и подчиненная с неприкрытым любопытством смотрят на нее, поскольку, чтобы выглянуть в окно, хозяйка Зала клана Томпсонов повернулась спиной к конфедеративной Тени.

Олафсдоттр, не обращая на то особого внимания, спокойно выбирает закуску на подносе с канапе, который так незаметно и тихо принес мистер Владислав. Услышав, как за ее спиной скрежещет зубами Изящная Бинтсейф, Тень улыбается. Долгая напряженная ночь переходит в не менее продолжительный и тяжелый день.

Мéарана наигрывает сложный, путаный мотив. Это и не гянтрэй, и не голтрэй; так же как и встреча в «Апотете», он колеблется на самом краю, ищет ответов. Нужен лишь повод, чтобы мелодия преобразилась в торжественный гимн или же траурный марш. Многое зависит от того, напоминает она себе, жив ее отец или погиб. Но думает она об этом где-то на глубинном, едва ли осознаваемом уровне. Как-то раз Донован сказал ей, что конфедеративные Тени — непревзойденные мастера пыток, и теперь она в этом убедилась. Ибо Олафсдоттр истязает ее с самого начала своего повествования, уходя от ответа на один-единственный вопрос, который только и имеет значение. От этого простого факта зависит весь строй песни; молчание Равн не может иметь иной цели, кроме как заставить арфистку балансировать на кончике ножа.

И все-таки рассказ ведет Олафсдоттр, а не отец. Его отсутствие само по себе говорит о многом. И вполне возможно, что терзаться сомнениями уже нет смысла.

Мéарана бросает взгляд на бан Бриджит, и в ту же секунду мать отворачивается от окна. Неужели уклончивое молчание Олафсдоттр причиняет страдания и ей? Неужели Гончую тоже грызут сомнения? Хочется ли ей, как и Мéаране, вцепиться конфедератке в горло и выдавить ответы грубой силой?

Если и так, лицо бан Бриджит не выдает ее мыслей. Возможно, ничто не способно разрушить ту стену, которую она возвела вокруг себя после полученной двадцать четыре года назад обиды. И все же Мéарана, предприняв долгое, полное тягот путешествие в обществе Донована, увидела, что тот совсем не такой, каким его помнит мать. Он был одновременно выше и ниже того, что о нем говорили легенды, а потому оказался более или менее похож на человека.

Олафсдоттр нарушает воцарившуюся тишину, вытерев руки о штаны и заявив:

— В «прихлашении на ко-офе» есть о-один небо-олыно-ой изъян… затем прихо-одится предло-ожить ко-ое-что-о еще… ну, или по-опро-осить.

Бан Бриджит насмешливо фыркает.

— Я пойду с тобой.

Олафсдоттр наклоняет голову.

— Да ладно-о, неужели мне не по-оло-ожено-о уединения даже в сто-оль интимный мо-омент? В мо-оей культуре…

— Ты не в своей культуре. Здесь никто не стесняется сходить по своим делам в компании. Изящная Бинтсейф, ты останешься сторожить дверь. Предупреди мистера Тенботтлза, что наша гостья перемещается.

Мéарана хихикает и, когда на нее оборачиваются мать и младшая Гончая, произносит, одновременно заставляя струны выдать арпеджио:

— Неужели вы полагаете ее настолько скверной рассказчицей, что думаете, будто она сбежит, не доведя повествование до конца?

— А с чего нам верить, что ее цель — рассказ? — спрашивает бан Бриджит. — Возможно, все, что ей было нужно, это найти способ проникнуть в здание. И тогда чем меньше она увидит, тем лучше. Я и без того думаю, не стоило ли попросить принести ночной горшок.

Олафсдоттр аж передернуло.

— Мой цвет кожи не позволяет мне покраснеть от стыда, но мне противно от одной только мысли о том, как я у вас на глазах справляю в горшок свои дела.

— Равн, — говорит ей бан Бриджит, — зная тябя, могу сказать, что ты ня покрасняла бы, даже если бы могла.

— О, значит, плохо ты меня знаешь! Я родилась на Грумовых Штанах — основной расой там являются те, кого вы называете алабастрианцами. Многие манеры, которые усваиваешь в детстве, не так-то просто отбросить в зрелом возрасте.

— Плявать, — бан Бриджит показывает направление стволом шокера.

Ее пленница вздыхает и выходит из комнаты, зажатая между двух Гончих. Как только они скрываются за дверью, Мéарана заливается смехом и исполняет на арфе небольшой пассаж.

— Мисс? — спрашивает мистер Владислав, удивленно наклонив голову. При этом он не перестает прибираться в библиотеке.

— Да т’к, ничего ос’бенного, Тоби. Прост’ под’мала, шо акромя м’ня тут и играть-та нихто не умеет.

— Простите, но я не понимаю, мисс. — Он поднимает поднос с канапе и ждет, последует ли какое-нибудь объяснение.

— Ск’жи, ты кохгда-нить видал, шоб инструмент наихрыв’л арф’сткой, пока та пытается ихрать на нем?

От пояснения стало ничуть не понятнее. Но слуга учтиво улыбается и отвечает:

— Не, мисс, не вид’л.

Мистер Владислав поспешно удаляется.

— Что касается того взрыва, — произносит бан Бриджит после того, как все освежились и вновь заняли свои места, — кто мог знать, что Донован будет на той гондоле?

— Диспетчер, — предполагает Мéарана.

Трое остальных смеются.

— Да нет, дорогая, — говорит бан Бриджит. — Он-то ведь знал, что они пропустили свою гондолу, и мог передать убийце номер нового рейса.

— Значит, вояки. Их чувство собственного достоинства унизили, они позвонили приятелю в городе, и…

— Нет-нет-нет, кро-ошка Люси, — отвечает Олафсдоттр, снова удобно развалившаяся на диванчике. — Им было известно как раз таки про вторую гондолу, но не про первую. Тот же человек, который наблюдал за посадочной платформой, отметил наш номер в очереди, передал его дальше и ушел.

— Допустил ошибку, — комментирует Изящная Бинтсейф. — Ему следовало подождать и удостовериться, что вы действительно сели в гондолу.

— Даже враги порой ошибаются, — говорит Тень. — И было бы здорово, если бы они ошибались сильнее, чем мы. Но самое лучшее место для наблюдения за очередью — сама очередь. Нарушив ее, как это затем сделали мы, наводчик мог привлечь к себе внимание. — Сейчас Олафсдоттр использует галактический. — Возможно, он знал Падаборна в лицо, а потому опасался, что тот узнает его.

— Полагаю, наблюдатель действительно ждал, — произносит Изящная Бинтсейф. — Только уже в Риеттицентре. Он и был смертником.

Бан Бриджит поправляет рыжие волосы.

— Тогда он вполне мог бы устроить взрыв прямо в небесном порту. Чего тянуть, когда цель стоит рядом? Наличие невинных жертв его определенно не пугало.

Она немного подумала и пробормотала:

— «По плодам их узнаете их»[15].

Олафсдоттр разводит руками.

— Ошуа просчитывал все со всех мыслимых углов и никогда не ошибался. Но одно меня сильно тревожит.

— Хочешь сказать, — говорит Мéарана, — тебя пугает что-то кроме неудавшегося покушения?

— О-о, бо-ояться бы сто-оило-о, если бы о-оно-о удало-ось.

Бан Бриджит складывает пальцы в пирамидку под подбородком.

— Почерк.

Остальные присутствующие в комнате профессионалы кивают.

— Тени, когда передают свое послание, обычно действуют более изящно, — произносит конфедератка. — Такие взрывы чужды нашему чувству прекрасного. Мои коллеги склонны к минимализму.

— Согласна, — отвечает бан Бриджит. — Без повода шумиху не поднимают. А стало быть…

— …послание предназначалось кому-то другому.

Мéарана недоверчиво косится:

— Хотите сказать, их гондолу случайно выбрали в качестве цели?

— О-о, — качает головой Олафсдоттр, — на свете не бывает случайностей. Есть только судьба. Знаешь же поговорку: «Убить двух зайцев одним выстрелом»? Мы с Донованом были первым из них. Наша гибель должна была вспугнуть второго.

— И кем же был этот второй зайчик? — спрашивает бан Бриджит.

Олафсдоттр разводит руками еще шире.

— Может, суосвай; скажем, ему оставили предупреждение насчет того, что надо быть осторожнее, когда выбираешь одну из сторон. Или Триумвират, которому решили показать, что их секреты раскрыты. Ошуа не так глуп, чтобы не понять намека. Иные говорят, что средь всех нас нет никого его умнее. И он решил присоединиться в пути ко мне и нашему гостю поневоле.

V. Ашбанал: Тени собираются

Объединившись, скользили мы к звездам,

К древнему дому людей,

прежде столь славному,

Видавшему дни и славы, и горестей.

Когда-то ярко пылавший — сгорел,

обратился во прах.

«Ярко те солнца горят в памяти людской».

Миры из бесплодного камня

они теперь освещают.

Развеяны были по ним семена наших сил,

Сокрытые от врагов, ждущие только слова.

Мы же искали тех немногих,

кто был способен

Тайный Град осадить. Отважных

и сильных, готовых

К задаче, предписанной нам Ошуа. Войти

Мы в город были должны.

Донован был ключом, но

Молчанье хранил, знания свои растеряв

средь осколков.

Не помнил, кем был он. Или помнил…

кто скажет теперь,

Что мог скрывать его раздробленный разум?

Против воли к нашей стае примкнувший,

Возможно, хотел он, держась в стороне, ускользнуть.

Конфедерация называет свои трубы Красникова в честь рек, находя аналогию с водными потоками более подходящей. Покинув Генриетту, Ошуа проследовал вдоль Звонкой Галис до Нового Анатолия, а оттуда по Меконгу мимо Святого Кхамбонга до впадения в Великий Ганг, гарантировавший спокойное путешествие до Ашбанала.

На этой планете их дожидался Манлий Метатакс, перешедший на сторону восстания, чтобы расквитаться за старые обиды. Очень разные причины заставляли людей влиться в наши ряды. Да, арфистка, именно так, и мотивы Манлия оказались старее, чем мир: ревность к женщине. Келли Стейплофе была его коллегой — «сестрой», если использовать правила Абаттойра, — а потому любовная связь им была запрещена. И все же за то время, что они провели на совместных заданиях, Келли и Манлий сблизились, и тогда, чтобы разлучить их, верховная Тень подослал к ним Эпри Гандзиньшау, второго из лучших своих учеников. Тот решил действовать по старинке и влюбил Келли в себя. Манлий мог бы смириться с ее похищением, заточением в тюрьму или даже убийством, но никак не с кражей ее сердца, тем более учеником верховной Тени.

Доновану на корабле Ошуа предоставили полную свободу, если в такой ситуации вообще уместно говорить о свободе. Это было огромное, просторное судно. Находясь в объятиях планеты, оно скорее напоминало замок, нежели что-то пригодное для полета. Там были залы для тренировок, дзадзена[16], пыток, отдыха, приема пищи. Имелись в наличии даже такие места, где Донован мог насладиться иллюзией уединения. Но он был не столь глуп, чтобы поверить в то, что за каждым его шагом не следят, что сказанные им слова остаются неуслышанными или что никто не отмечает того, каким развлечениям он предается или какие книги читает. Судно контрабандиста переделывалось на скорую руку, а потому там у человека со шрамами оставалось хоть какое-то личное пространство. «Черный конь» же являлся личным кораблем Ошуа, и все происходившее на борту всецело подчинялось его воле.

Экипаж состоял из восьми Сорок, несших по старинной морской схеме посменные дежурства. Они были одеты в черные обтягивающие трико — шэньмэты, — оставляющие открытыми только лица. Спустя сутки ползания прочь от Генриетты Донован окончательно убедился, что в поле его зрения всегда попадает как минимум один из них. И от этого ему стало неуютно, потому что, по древней терранской примете, если видишь на своем окне сороку — это к смерти.

Во время путешествия Ошуа старался ускорить возвращение к Доновану памяти, постоянно называя его Падаборном или даже более неформально — Тешем. Он подготовил подборку материалов по восстанию Падаборна, как официальных, так и неотредактированных, прославляющих его подвиги. Нашлась даже одна пиратская копия погрусима — «погружающей симуляции», — который успели создать до того, как Имена решили, что никакого восстания не было, и уничтожили все упоминания о нем. Но и после того, как Донован вновь побывал в шкуре Падаборна, родник его памяти оставался иссохшим. Симуляция вряд ли была достоверной. Большинство мятежников погибли, а потому совершаемые ими поступки являлись всего лишь художественным домыслом.

Ошуа попытался прибегнуть к измененным состояниям сознания; в трех случаях Донована предупредили об этом, еще в двух все проделали втайне от него. И все же расщепленное сознание человека со шрамами сводило все попытки на нет. Что бы ни использовалось: наркотики, гипноз или дхьяна, — какая-то его часть оставалась незатронутой, а потому он никогда полностью не «уходил в полет».

— Может, мы еще не говорили, — после очередного сеанса медитации произнес Фудир, — но мы двадцать лет глушили виски в баре на Иегове и никогда не бывали пьяны. Мы словно корабль с герметичными каютами. Накачай или загипнотизируй одну из личностей, все прочие останутся незатронутыми.

Ему вспомнился единственный случай, когда под воздействие попали все разом, но об этом он предпочел не упоминать. Все равно он не знал состава того зелья, которым его опоил Дикарь.

Они вместе с Ошуа поднялись с мата и поклонились друг другу.

— Что ж, зато становится понятным, зачем Названные так с тобой поступили. Разбитый на кусочки сосуд, ты устойчив к вопросам. А был бы ты цел? Всегда остается каовèн, — задумчиво произнес он. — Часто, знаешь ли, приносит весьма неожиданные плоды.

У Донована зачесались шрамы на голове.

— Я же ничего намеренно не утаиваю, — рискнул он возразить.

— Знаю, знаю, — отмахнулся Ошуа. — Только потому до сих пор и не применил. Того, кто обладает знанием, можно разговорить. Как, впрочем, и того, кто не знает ничего. В определенный момент истязаемый начинает ни о чем так в жизни не мечтать, как подробно ответить на мои вопросы. Но для него важно не правду рассказать, а всего лишь получить передышку. Опираясь на полученные таким путем сведения, мы стремительно приближаем свою погибель.

— Тогда зачем вообще использовать каовèн?

Ярко-рыжие брови Ошуа поползли вверх.

— Я ведь уже сказал: если человеку известна истина, его исповедь будет правдива. Серьезно, Геш, мы же не просто вот так, из прихоти, прибегаем к пыткам, в пустой надежде, что человек что-то может знать. Это было бы варварством. Каовèн используется только тогда, когда нам достоверно известно, что у истязаемого есть необходимые нам сведения.

— Какая гуманность.

— Те, кого мы допрашиваем, сами не слишком гуманны. Что же, может быть, нам с тобой повезет в следующий раз. Надо опробовать другую медитативную школу. Возможно, гандилапскую? Воспоминания подобны голограммам. Их невозможно разрушить полностью. Нужно лишь найти нужный кусочек и направить свет под нужным углом.

— Существует и третья вероятность, — сказал Донован. — Я могу не помнить, как Падаборн сбежал, потому что я — не Падаборн.

— Ради твоего же собственного благополучия я бы надеялся, что это не так, — мрачным тоном произнес Тень. — Впрочем, думаю, здесь нет ошибки. Просто то, что Названные учинили с Падаборном, редко на чью долю выпадает. — Ошуа поклонился. — Ступай с миром, Геш.

Донован открыл дверь и лицом к лицу столкнулся с Равн.

— Беги! — завопила она.

Донован вздрогнул и крикнул:

— Вниз!

Равн покатилась со смеху от своей непревзойденной шутки. Успокоив несколько обидевшегося Донована и выставив его за дверь, они с Ошуа решили обсудить непроизвольную реакцию человека со шрамами и то, представляет ли она какую-либо ценность для них.

— Он раздумывал над вопросом, — произнес Ошуа. — И, спасаясь, Падаборн, возможно, бежал вниз.

Но на Равн эта гипотеза впечатления не произвела.

— Так ведь в последний раз его и видели на крыше. Куда он еще мог оттуда бежать?

Донован же, направляясь к выделенной ему каюте, размышлял над секретом, который ему раскрыл Ошуа.

«Значит, — сказал Ищейка, — есть и другие такие же, как мы».

Ашбанал был миром четвертого поколения, лежащим в пределах региона под названием Карнатика — скопления миров, соединенных паутиной коротких и быстрых дорог, известных под общим именем Оакс. Считается, что Ошуа родился на одной из этих планет, хотя сам он никогда не говорил не только на какой именно, но и правда ли это вообще.

— Когда человек ступает в Пасть Льва, — сказал он Доновану, — его прежнее «я» умирает, а вместе с ним и все былые привязанности. «Абаттойр — вот мой дом, — говорим мы, — и Тени — моя семья».

Ашбанал расположен на неравном удалении от Элрии, Данлемора, Габберстепа и Нью-Кракаса. Когда на него впервые обратили внимание, в водах его Одинокого океана плавали примитивные прокариоты, с которых и начинается жизнь, и древняя терраформирующая арка не ведала покоя, пытаясь ускорить ее развитие. Теперь же три континента покрывали старые густые леса, вырубленные лишь вокруг пристаней, бухточек для катеров на воздушной подушке, да на вершинах холмов, где были обустроены площадки для баллистических челноков. Что касается четвертого континента… на нем то ли терраформирование не удалось, то ли планетарные архитекторы Содружества решили выделить эту область под добычу полезных ископаемых. Во всяком случае, его поверхность была изрыта сильнее, чем у самой старой луны, гигантские молекулярные сита зачерпывали и просеивали его почву, добывая руду.

За портом на луне Неб’Кайзар из-за множества отростков, к которым причаливали суда, закрепилось прозвище Актиния. Оставив четырех Сорок охранять корабль, Ошуа повел остальных по прорубленным в недрах луны туннелям, направляясь к гостевому шлюзу и расположенным за ним площадкам со спускаемыми аппаратами.

Постовым, которые проверяли их документы, по всей видимости, было весело.

— Прыятн разв’ечса, — произнес начальник поста с гортанным выговором сконсайтца. — Но овэц нэ убывать, я пред’предыл.

Ди Карнатика заинтересованно на него посмотрел.

Постовые были из военных, гражданским положено их побаиваться, но начальнику вдруг стало неуютно под этим взглядом. Поморщившись и ослабив воротник, старшина произнес:

— Проста мног’ вас в последне’ врэмя прилетэл’, я-т’ знаю.

Ошуа не представлялся как Смертоносный, но, впрочем, не слишком и таился, так что не было ничего ни удивительного, ни тревожащего в том, что постовые сумели его опознать. Всех Теней окружает плотная аура смерти.

— Мы здесь пролетом, — сказал Ди Карнатика. — На самом Ашбанале у нас никаких дел нет.

Начальник поста посмотрел на Олафсдоттр, и та ткнула большим пальцем в сторону Ошуа.

— Я с ним.

Тогда старшина перевел взгляд на Донована.

Фудир протянул подорожные документы, выглядящие не менее внушительно, чем настоящие, хотя их изготовили по пути от Генриетты.

— А я как раз именно сюда, — сказал он. — Эти ребята решили меня подбросить.

Это было достаточно близко к истине, чтобы звучать искренне.

Но в ответ старшина пожал плечами.

— Слушай, наш суосвай савсэм нэ дурак. Ваших тут уже двадцать четверо. Дэлай шо хочешь, только овэц не трогай.

Когда они проходили через шлюз, Сороки переглянулись с военными. В одних глазах читалась надменность искусного мастера, взирающего на чернорабочего, а в других обида простого труженика на дипломированного специалиста.

Они заняли следующий уходящий к планете челнок, пройдя без очереди мимо рядов простых обывателей, которым пришлось пропустить Тень и его свиту. Те пассажиры, кто как раз собирался подняться на борт, стояли потупив глаза, хотя кое-кто порой даже бросал косые взгляды. Из-за того, как вели себя что военные, что гражданские, Донована не оставляла подспудная неприязнь к Пасти Льва. Если в Лиге Гончих славили поэты и боготворил народ, то в Конфедерации Смертоносных просто боялись. Да, до определенного момента такой подход действенен, но обожание вдохновляет людей следовать за тобой добровольно, а страхом их приходится принуждать.

Ошуа и Равн заняли кресла в последнем ряду и показали Доновану, что он должен сесть перед ними. Четыре Сороки расположились в разных частях пассажирского отсека: один возле входа, другой у люка, ведущего в кокпит, и двое в резерве. Как только все уселись, второй пилот прошелся по салону, проверяя, пристегнуты ли ремни.

— Мы спускаемся быстро, спускаемся тряско, — как бы объясняя, произнес он.

«Но обычным следствием неполадок, — заметил Внутренний Ребенок, — становится сгорание в атмосфере. Спасательные ремни мало чем помогут в такой ситуации».

«Да ладно тебе, — отозвался Силач, — может, мы и превратимся в головешки, зато останемся надежно пристегнутыми к своим креслам».

Внутреннего Ребенка эта мысль совершенно не радовала.

Ошуа подался вперед и похлопал Донована по плечу.

— Перестань уже разговаривать сам с собой и удели мне капельку внимания. Обстановка следующая: Манлий проследил за Эпри до Ашбанала и бросил ему вызов на падарм. Эпри не может покинуть планету, пока не сразится с Манлием. С этим решением согласны все.

«Pas d’armes, — сказал Педант. — В переводе с одного из древних языков это означает „схватка на оружии“. Нечто вроде импровизированного рыцарского состязания, поединка. Эта традиция древнее самого Содружества».

«Да заткнись ты, Педант».

— Вы согласны, — произнес Донован. — Нас не спрашивали.

— Слушай, Падаборн! Все в Пасти Льва стараются сделать так, чтобы о нашем противостоянии никто не узнал. Открытое столкновение только обратит на себя внимание военных и втянет их в драку. У нас нет ни малейшего желания увидеть кровавые сражения, бомбардировки и выжженные планеты. Да и Лига тут же воспользуется шансом и начнет пощипывать пограничные миры. Взрыв на Генриетте и без того привлек слишком много внимания. Наш конфликт лучше держать в тайне, чтобы избежать куда более скверных последствий.

— Как бы то ни было, а это не мой конфликт, — ответил Донован. — Не стоит ждать, что я приму в нем участие.

Он отвернулся и выпрямил спину как раз в тот момент, когда включились двигатели и челнок, набирая скорость, устремился к планете.

— Я и не( собираюсь тебя втягивать, — сказал Ошуа. — Во всяком случае, не в нынешнем твоем состоянии ума. Я не готов тобой сейчас рисковать. Даже и не знаю, с чего Гидула питает такие надежды…

Челнок сел в Шаллумсаре, столице, откуда они на высокоскоростном поезде добрались до Нимвея — средних размеров города, расположенного в провинции Уиллит-Смолл. Ошуа снял для Донована номер в гостинице «Аксла» в самом замшелом районе на окраине и приставил к нему одного из Сорок.

Прежде чем отправиться вместе со всеми на остров Слез, Равн потрепала человека со шрамами по щеке.

— Со-оро-ока поможет, если тебе что-о-то-о по-онадо-обится, — заверила конфедератка. — Не убивай ехо-о, и о-он не станет убивать тебя. Ты наш по-очетный го-ость, а если еще и вспо-омнишь, кто-о ты тахо-ой, то-о и предво-одитель во-осстания.

— Ты зря думаешь, что после этих слов мне захочется расстаться с амнезией, — проворчал Фудир.

Равн и Ошуа оставили его в одиночестве и, спустившись по лестнице, вышли на Грэндмавер-стрит. Процессию возглавляли выстроившиеся клином Сороки, за ними следовал Ди Карнатика, а потом уже Олафсдоттр. Начинало смеркаться, и солнце этой планеты, Авгар, пламенело над небоскребами Маргаш-Нимвея на другом берегу Геннел-ривер. Одеты спутники Ошуа были в черные либо лиловые шэньмэты, украшенные серебряными слезами. И все, за исключением Равн, носили красные нарукавные повязки с черным конем — герб Ди Карнатики. На черной же повязке Олафсдоттр была изображена стилизованная комета Гидулы. К поясам и нательным ремням крепилось всевозможное полезное оборудование. Сверившись с показаниями одного из приборов, Ошуа произнес:

— Пергола к северу.

И отряд зашагал по Грэндмавер по направлению к заброшенной автофабрике. Они казались скользящими по земле преждевременно удлинившимися вечерними тенями, двигаясь бесшумно, экономя силы. Ашбанальцев на улицах было мало: вечером в этом районе становилось небезопасно — и случайные прохожие спешили обойти Смертоносных по другой стороне дороги. И лишь один человек спокойно стоял в сгущающихся сумерках на углу Грэндмавер и Берил, наблюдая за гостями планеты так, как шакал провожает взглядом проходящий мимо львиный прайд.

— Над нами, — шепнула Равн Ошуа.

— Вижу, — ответил тот.

Сверившись еще раз со своим локатором, он продолжил идти прежним путем.

Над ними другая Тень повисла на цзань-тросе, перелетев с балкона жилого здания на опору, поддерживающую более высокий уровень Берил-стрит. Там он — или она — покачался на своей веревке, словно паук с паутины наблюдая за проходящими под ним Смертоносными. Мятежник? Лоялист? Или кто-то из редеющего числа «нейтральных», привлеченный объявленным падармом? Этого Равн не знала, но, когда она проходила под эстакадой, волосы на ее загривке зашевелились. Теоретически объявлено перемирие, да только в Пасти Льва взаимодоверие давно принесли в жертву в угоду страсти Манлия. Перемирие на падарм казалось хрупкой и ненадежной соломинкой.

Ошуа взмахнул рукой, и внимание Равн, как и Сорок, переключилось на возникший впереди силуэт, тоже сопровождаемый Сороками, расположившимися в шахматном порядке: Даушу, чуть ли не против своей воли втянутый в восстание.

В конце концов, это не важно. Хотел он того или нет; мечтал или был всей душой против; двигали им корыстные или благородные мотивы… кости брошены, и на кону стояли жизнь и победа. Равн отметила, насколько изможденным стало лицо Даушу с момента их первой встречи на Мире Дангри, когда она сама была еще Сорокой. Время берет свое даже при самом благоприятном стечении обстоятельств… а последние двадцать лет спокойными точно не были.

— Пергола наверху, — прошептал Даушу, кивнув в сторону заброшенной фабрики. — Все обговорено. Остальные держатся в стороне. Верховный сказал… — Он помедлил и облизал губы. — Сказал, что пора уладить конфликт. Если победу одержит Манлий, верховный отзовет своих людей. Если Эпри — это должен сделать я.

— Стало быть, — напрягся Ошуа, — ради одной только гордыни Манлия мы все должны забыть свои клятвы?

— Манлий — мой брат по оружию. Я не могу стоять в стороне и ждать, пока его раздавит верховный.

— Одно следует из другого, — проворковала Равн. — Из крепких семян всходят хлипкие ростки…

— Шевелятся твои губы, — бросил на нее взгляд Даушу, — но слышу я голос Гидулы.

— А что, если Эпри убьет твоего собрата? — играя желваками, воскликнул Ошуа. — Просто забудем о двадцати годах борьбы? О наших погибших братьях… о тех, кого мы сами убили?

К ним присоединился еще один человек: рослая дама, кутающаяся в светло-коричневый плащ и, так же как и Даушу, носящая церемониальный головной убор старшей Тени. Екадрина Шонмейзи опиралась на ростовой посох. Ее улыбка почти повторяла оскал черепа на ее головном уборе.

— Как и мы, — заявила она повстанцам. — Для нас это еще друдней. Мы дралис, чтоб защитит Имена, которых вы хотели убит.

Она говорила с ярко выраженным котизармайанским акцентом, преображавшим, сливавшим согласные и делавшим более твердыми окончания слов. «С» и «з» в их конце звучали подобно змеиному шипению, а начальные — звенели.

Ошуа попятился.

— Мы верные слуги Конфедерации…

Екадрина только отмахнулась.

— Вер своей собственной пропаганде сколько хочеж, Карнатика. На свой зтрах и ризк. Я уже говорила верховному — это плохая мысл, но вражда промеж нас рвет его сердце и грозит его убит. Не так важны условия примирения, как то, что он наступит.

Что интересно, в диалекте Нойтойшлауна напрочь отсутствует понятие среднего рода.

Сзади тихо подошел Гидула, не преминувший сразу же вставить шпильку:

— И что, если победит Манлий, верховный присоединится к нам в борьбе против Названных? А еще какие-нибудь сказки знаешь? Ты так увлекательно их рассказываешь…

Екадрина отбросила плащ за плечи. Под ним обнаружилась превосходного плетения рассеивающая броня, а также пояс и разгрузочный жилет, увешанные всевозможным оружием.

— Имена сами могут о себе позаботитсса, — сказала она.

А потом тихо и не без некоторой настороженности добавила:

— Ходят злухи, кое-кто вышел погулят.

Даушу заметно вздрогнул. Если обыватели и вояки пребывали в страхе перед Тенями, то сами они боялись Названных.

— Они вышли за пределы Тайного Города?

— Некоторые. Возможно. Кто же Им сторож? Помниж, какое-то время назад поговаривали, что один из них сбежал на Периферию? — Вновь улыбнувшись, она отвернулась. — Прошу проздит, мне надо поговорит з моим глупым брадом.

Как только предводительница лояльных Теней удалилась, Ошуа шумно втянул воздух, выдохнул и посмотрел на Даушу.

— Стало быть, соглашение. Но станут ли они его придерживаться?

Равн же задала куда более интересный вопрос:

— А мы?

Раньше в комплексе зданий размещалась автоматическая фабрика, а теперь на первом этаже громоздились бесформенные глыбы проржавевших станков. Разумеется, всеструментов, как и роботов, здесь уже давно не было — их продали, когда предприятие разорилось. Бóльшую часть приборов забрали с собой прежние хозяева, остальное подчистили местные жители. Теперь постройки напоминали грубый карандашный набросок к прекрасной, написанной маслом картине. Огромные участки крыши обрушились то ли от урагана, то ли просто под гнетом прошедших лет. Ржавчина поселилась везде, где только могла, с другими металлическими деталями разделалась коррозия, а все деревянное пожирала гниль. Лишь керамика и пластик делали вид, будто время им нипочем, если только не считать пыльной патины да пятен излишне оптимистичного мха.

Обнаженный скелет фабрики служил местом встреч Теней, хотя случайный прохожий, даже если бы постарался, вряд ли заметил бы хоть какие-то свидетельства того, что они здесь. Они сливались со своими тезками, падающими в свете закатного солнца, и казались всего лишь их продолжением, а их движения для стороннего наблюдателя выглядели как пляска естественных вечерних теней.

Внутри стены были выкрашены в серый цвет, с элементами золотой и серебряной отделки. С центральной балки свисало огромное темно-лиловое знамя, в середине которого красовалась единственная серебряная слеза. Рядом колыхались еще два стяга: небесно-голубой с белым голубем и травянисто-зеленый с желтой лилией. Гербы дуэлянтов, Манлия и Эпри. Третье же полотнище, подвешенное в стороне, Равн не узнавала: кроваво-красное с белым крестом того типа, что называют «мальтийским».

— Рифф Ашбанала, — сказал Гидула, зашедший в помещение вместе с ней. — Ему выпало быть судьей на смертоубийстве. В конце концов, это ведь его планета.

Тени, которым велели сторожить единственную планету, пользовались особым уважением среди тех детей Абаттойра, кому приходилось заниматься разъездной работой. Командировка, как правило, означала единственное поручение и конкретную цель: сгонять туда и обратно, выполнить задачу и вернуться. И всего лишь одна планета могла показаться малозначительной на фоне необъятного Спирального Рукава, но она была достаточно большой для риффа и его Сорок, которые изо дня в день выслеживали преступников, карали предателей, подавляли инакомыслие и устраняли коррумпированных чиновников. Среди стремительных Теней риффы были подлинными марафонцами.

На расчищенной крытой веранде установили фонтан с лакричным пуншем, и ром струился по чаше из дезинфицирующего камня. Стоявшее рядом трио Сорок риффа играло легкую музыку на лютне, тамбурине и виоле. Живое исполнение на старинных инструментах! Тени и их подопечные мирно общались, из разных уголков доносился смех; вражда была отложена на полку, а былая дружба на время воскресла. Ордена и братства как ни в чем не бывало обсуждали текущие заботы. Равн остановилась, чтобы наполнить чашу. Та была сделана из тонкой керамики, окрашенной в лиловый, чтобы соответствовать цвету флага падарма, и тоже с изображением одинокой слезы.

— Я присутствовал на падармах, — заявил Сорока, стоявший у фонтана, — где над перголой свисали десятки знамен, а дуэли продолжались день и ночь напролет.

Говоривший носил тайчи Екадрины Шонмейзи — инь, окружающий ян, окружающий инь, и цифра, указывающая на то, что в свите этот человек числится под третьим номером. Мужчина посмотрел на лишенную подобной отметки повязку Равн, но ничего не сказал, а только отхлебнул из чаши. Еще вчера их вполне могли отправить охотиться друг на друга. И никто не гарантирует, что этого не случится завтра. Но сегодня, на время перемирия, в соответствии со старинным обычаем, они были братьями и сестрами.

— Мне доводилось видеть, как Тени гибнут в потешном бою, — признался он, — но это первый в моей жизни раз, когда трагический исход спланирован с самого начала.

— Поединок мало чем будет отличаться, — сказала Равн, — разве что окажется короче. Использовать рассеивающую броню запрещено. А так-то результат преднамеренного убийства выглядит в точности так же, как и последствия несчастного случая.

Над ними развернули украшенный кометой стяг Гидулы, привлекший внимание Третьего номера Шонмейзи.

— Старик, — прошептал он, — вот это будет представление, верно? — Заскользив взглядом по знаменам, он начал перечислять славные имена. — Смотри! Лев на лаймовом фоне. Эйния Фарер. А это… желтый и два ворона! Фойто Бхатвик, советник Екадрины. Алое полотнище с черным конем. Это же сам Ошуа Ди Карнатика! О, сколько знаменитых людей здесь собралось… Скажи, Смертоносная, — спросил Равн этот случайный собеседник, чьи глаза увлажнились от восторга, — а ты была на том ристалище, где Хэтборден бился против Билли Чинса? Оно состоялось на Белополье у солнца Тобрука. О да! Когда еще увидишь пример такой благородной доблести? Или хотя бы равное мастерство во владении пистолетом и ножом? Когда бой завершился, они обменялись личным оружием и поклялись сразиться вновь, если на то будет дозволение судьбы, но та им не дала такого шанса. Полный набор был доставлен на Абаттойр, где выставлялся в храме на протяжении целого года и еще одного дня. — Сорока вновь приложился к рому. — Надеюсь, он погибнет с честью.

Равн Олафсдоттр не стала спрашивать, кого именно из дуэлянтов он имеет в виду.

— Великая игра прекрасной жизни, — проворковала она и, осушив чашу, поставила перевернутой на подставку, как велел обычай.

Олафсдоттр уже собиралась пройти к зрительским местам под стропилами, когда Третий номер вдруг схватил ее за руку, — жест в прочих обстоятельствах самоубийственный.

— Боюсь, я не понял.

— Великая игра прекрасной жизни, — повторила она. — Как думаешь, зачем мы ради подобных встреч надеваем шэньмэты с серебряной слезой? Зачем так старательно украшаем место скорого убийства и столь активно обсуждаем каждый выпад, выстрел и движение? А потому, что внутри этого пространства, внутри ринга все это имеет значение. Есть оговоренный итог. Есть правила, по которым побеждает лучший из воинов. За пределами же круга все отнюдь не так упорядоченно и красиво. Смерть там никогда не подчиняется правилам и не всегда приходит именно к тому, кто менее искусен. Зачастую она наносит визит даже без особой на то причины: всего лишь отвлекись на миг — и вот она тут как тут. Не хватит бумаги, чтобы перечислить все героические фразы, которые наши товарищи по оружию произнесли, прежде чем истечь кровью в каком-нибудь темном переулке. Или же перед тем, как их жизнь оборвало нежданно-негаданно нагрянувшее стихийное бедствие. Хэтборден погиб во время землетрясения, когда занимался зачисткой на Жасмине. Билли Чине сгинул на территории Лиги, и никто не знает — когда и как.

Сорока побагровел от злости.

— Тогда почему же ты не ушла со службы?

— Потому что ничего другого я делать не умею.

— Когда враг бросит тебя истекать кровью, — сказал Сорока, — молись, чтобы это был кто-то из Гончих, а не сородич из Теней.

Равн сложила пальцы в знак, защищающий от судьбы.

— Да будет так, но пусть кровью лучше истечет Гончая.

Эти слова немного успокоили ее собеседника. Тени могли быть разделены гражданской войной, зато их объединяло отношение к врагам по другую сторону звездного Разлома.

— Хорошо сказано, сестра!

На этой дружественной ноте они и расстались.

Равн присмотрелась к знаменам, повисшим в неподвижном воздухе развалин. Ей подумалось, что неплохо бы повесить и собственное, но сейчас она была приписана к Гидуле, и подобный жест мог выглядеть неподобающе.

По дороге к зрительским насестам ее перехватил Гидула.

— Он разозлился, — заметил старик, — потому что понимает: ты говорила правду.

Олафсдоттр не стала спрашивать, как ему удалось подслушать их разговор.

— Правда, часто вызывает подобную реакцию.

Равн подтянулась и уселась на жердь в углу. Вокруг нее схожим образом расположились и другие. У некоторых даже были при себе различные записывающие устройства. Оба бойца ценились высоко, и поединок обещал быть не только увлекательным, но еще и весьма познавательным.

Прямо напротив нее, на другой стороне перголы у некоего подобия балкона, был разбит временный лагерь командования, оформленный в стиле острова Слез. Над ним красовался стяг верховной Тени — единственное знамя во всей Пасти Льва, которое было чисто черным, без какого-либо символа или орнамента. Сам верховный стоял прямо под ним, делая вид, будто сохраняет нейтралитет. Отец Пасти Льва, судья Абаттойра, добрый пастырь для всех, кто в этот день собрался… впрочем, на чьей стороне его сердце, сомнений не вызывало: он был лоялистом как благодаря длительным психологическим обработкам, так и из-за своей привязанности к Эпри и Екадрине. С того момента как Равн видела его в последний раз, в волосах верховного прибавилось седины, а лицо стало еще более изможденным.

«Что было бы, выбери двое его любимых учеников другой путь? — задумалась Равн. — Как бы обстояли дела, примкни они к восстанию? Поднял бы верховный ради своих чувств к ним всю Пасть Льва на войну против Имен? Кому он более верен — Названным или своим „детям“?»

В темноте под ним промелькнул белый силуэт — «бледная принцесса» Келли Стейплофе, чьи излишне изменчивые чувства и послужили причиной всей цепочки событий. Единственная из всех, она оделась в белое, и только ее знамя не выставили на всеобщее обозрение. Лишенная на время поединка даже собственного имени, она была просто «леди Тайного острова», за чье сердце сражались две Тени.

Равн Олафсдоттр не симпатизировала ни одному из троих Смертоносных, причастных к этому омерзительному действу, и меньше всего Келли. Манлий пошел на поводу у нефритового жезла. И однажды тот приведет его к гибели; Теням нельзя слишком привязываться к людям. Эпри хотя бы следовал приказу, когда разлучил их. Правда, в процессе выполнения этой задачи он совершил ровно ту же самую ошибку Но, как подозревала Равн, в роли соблазнителя что в первом, что во втором случае выступала сама Келли Стейплофе, и ее действия вкупе с другими причинами и событиями привели Пасть Льва к этой тихой, но отчаянной гражданской войне.

— А что скажешь ты? — поинтересовался Гидула, беззвучно возникнув сбоку от Равн. Он проследил за ее взглядом и нашел объект ее интереса. — Кому она на самом деле отдает предпочтение? Быть может, поползновения Манлия возмущали ее с самого начала и потому она использовала Эпри, чтобы отомстить? Или же, когда Эпри оказался у нее в плену, ее вдруг нечаянно настигла любовь?

Равн сделала вид, будто ей безразлично.

— Мне дела нету до нее. Все их печали, скорби суть ничто на фоне миллиарда прочих. Искрой она была, не взрывом. И поединок сей ничего уж не исправит.

— Полагаешь, верховный без уважения отнесется к решению собрания?

— Волнует ли взрывчатку то, что спичка, воспламенившая ее запал, затухла?

Зубы Олафсдоттр на долю секунды обнажились в улыбке. Но затем Равн обнаружила, что последнюю фразу бросила в пустоту. С отсутствующим выражением на лице Тень провела пальцами по гербу Гидулы на своем нарукавнике. У старика было странное чувство юмора. В толпе она видела тайчи, голубей, лилии и прочие символы, гербы, орнаменты.

На открытую площадку внизу вышел Подер Ступ — рифф Ашбанала. Он был облачен в белое сюрко с красным поясом, символизирующими то, что он является судьей поединка. Насколько знала Олафсдоттр, в идущей войне этот человек придерживался нейтралитета. Кто бы ни одержал в ней верх, победителю понадобится тот, кто сможет поддерживать порядок на Ашбанале, — рифф и его представители.

Рядом с ним встали Эпри Гандзиньшау и Манлий Метатакс, а также две Сороки риффа. Все, кроме ученика верховной Тени, были мрачны. Эпри улыбался и махал рукой поддерживающим его зрителям. При этом в сторону Келли он не бросил ни единого взгляда. Оба дуэлянта надели церемониальные золотые кандалы на лодыжки — символ того, что они скованы обязательством сразиться друг с другом. Рассказывали, что Манлий дал обет не есть сидя, пока не покончит со своим врагом. Какие клятвы приносил Эпри, Равн не знала, но была уверена, что не менее причудливые.

Было бы ошибочно сказать, что воцарилась тишина, ибо Тени и до того не издавали ни звука. Но все-таки, когда рифф поднял жезл горизонтально над своей головой, вдруг стало еще тише.

— Достопочтенный отец. — Подер низко поклонился верховной Тени.

Затем он добавил по сети, охватывающей весь зал:

— Смертоносные, услышьте меня. Вот положения падарма острова Слез. Каждый поединщик и весь совет избранных сошлись во мнении, что спор между Манлием Метатаксом и Эпри Гандзиньшау должен быть улажен посредством древней традиции нашей гильдии. Невзирая на вынесенное советом Теней решение, что Манлий и Эпри в равной мере нарушили закон и им стоит начать отношения между собой с чистого листа, оба наших брата продолжают упорствовать в своей вражде и тем самым сеют рознь в наших рядах. И поскольку эта рознь есть зло более великое, отец наш и старшие собратья — Даушу Йишохранн и Екадрина Шонмейзи — решили выступить в поддержку сегодняшнего падарма.

Его блуждающий взгляд скользил по импровизированным зрительским рядам, а по старому зданию раскатывался мягкий гул аплодисментов и топота.

— Ха, — прошептал Гидула, — ищет, на чьи бы плечи переложить вину, да?

«Да чума на оба ваших дома», — подумала Равн.

— Пытается угодить и нашим и вашим, — ответила она вслух предводителю своей группировки. — С галерки все выглядит совсем иначе, чем когда сам стоишь по колено в песке и крови.

Гидула улыбнулся.

— Хочет остаться в стороне, да. Но вот вопрос, кто он: нейтральный лоялист или нейтральный мятежник? Прямо даже интересно, осознает ли он, что те времена, когда было безопасно держаться подобной позиции, уходят в прошлое…

Стоящий на арене Подер закончил рассказывать о правилах и перешел к ритуальной формуле:

— Братья! Настал черед битвы до крови, до костей! Да прольется кровь!

С этими словами он с силой ударил по полу автоматической фабрики своим жезлом, и эхо разнесло гул по заброшенным, похожим на пещеры помещениям. Леди острова Слез, стоявшая на мостках, скинула на арену единственную черную розу. Сороки риффа сняли с ног бойцов золотые оковы и отвели своих подопечных к случайным образом выбранным стартовым позициям.

— Лучше бы нам себя подсветить, — прошептал Гидула, — не ровен час, кто-то из дуэлянтов примет нас за своего соперника.

Равн нацепила очки ночного видения и рассмотрела, что все собравшиеся в здании гости замерцали бледно-зеленым, обозначавшим их как зрителей. Вверх били золотые лучи света, напоминавшие то ли натянутые веревки, то ли решетку и отмечавшие края арены. Олафсдоттр вновь подняла взгляд к насесту, где стоял верховный, и обнаружила, что леди уже удалилась. Возможно, она была не в силах наблюдать за тем, как погибает ее возлюбленный. Кто бы из двоих им ни был.

Ни Эпри, ни Манлий не были настолько глупы, чтобы сразу броситься вперед. Еще никто не выходил победителем из поединка Теней, превращая себя в мишень. Напротив, сидевшая наверху Равн видела, как оба осторожно перемещаются, укрываясь за ржавеющими остовами станков, и пытаются вычислить местоположение соперника. По воле случая их начальные позиции оказались в одном квадранте на относительно малом расстоянии друг от друга. Олафсдоттр задумалась, не жульничал ли при жеребьевке рифф, надеясь на скорый финал. Впрочем, если и так, его затея не увенчалась успехом, поскольку оба дуэлянта, сами того не зная, удалялись друг от друга. По галерке прокатилась волна приглушенных смешков.

Манлий ростом был выше соперника. Гибкий и мускулистый, он двигался с изяществом пантеры. В случае ближнего боя преимущество определенно останется за ним. Эпри же был более стройным и проворным — прирожденный танцор, а кроме того, меткий стрелок. На дальней дистанции, где верный глаз важнее физической силы, перевес был на его стороне. Рифф хорошо выбрал место. Препятствия и линии обзора позволяли обоим мужчинам использовать свои сильные стороны.

— Я тебя на лоскуты порежу, Эпри! — выкрикнул Манлий.

Второй дуэлянт тут же выстрелил на звук.

Про себя Равн вычла из счета обоих по одному баллу. Конечно, на этом падарме нельзя было делать ставки, так как происходящее не имело никакого отношения к спорту, но в уме она все-таки продолжала взвешивать шансы бойцов. Манлию не стоило тратить воздух на издевки. А поспешный выстрел показал, что нервы у Эпри на пределе. Вероятность того, что Манлий окажется хоть сколько-нибудь близко к тому месту, откуда доносился его голос, стремилась к нулю.

Зато для того, у кого имелись правильные светофильтры — а у Манлия они, разумеется, были, — крохотная вспышка разряда из «щекотуна» выдавала местоположение стрелка куда лучше, чем голос.

Умно. Равн вернула Манлию полбалла. Брат Даушу не стал сразу же палить туда, где заметил вспышку, поскольку Эпри вряд ли все еще там. Зато двинулся туда, куда, на его взгляд, должен был отступить противник. Лучший способ выследить жертву — начать думать как она и идти не туда, где та была, а туда, куда бы она отправилась.

Действо разворачивалось с неспешностью балета и, так же как и балет, удерживало зрителей в постоянном напряжении. Обе Тени бесшумно скользили из угла в угол, стремясь занять позицию выше и позади врага. Манлий преследовал непрестанно перемещавшегося Эпри, с каждым разом подбираясь все ближе. Эпри ускользал, время от времени стреляя наудачу, кружа по периметру арены. Сейчас они всего лишь разыгрывали дебют, пробуя друг друга на прочность и пытаясь разгадать чужую стратегию. Зрители же с нетерпением ждали эндшпиля, когда все решит физическое превосходство Манлия… и втихаря делали ставки на то, успеет ли Эпри пристрелить противника раньше.

Эпри метнул И-шарик по высокой дуге, и встроенные в комбинезон Гандзиньшау системы собрали в единое целое изображение, передаваемое раскрывшимися камерами. Должно быть, ему удалось установить местоположение Манлия — Эпри тут же отправил в полет мультибомбу. Взрыв оглушил даже сквозь надетые зрителями фильтры. Вторичные заряды поразили пять из тех мест, куда мог отпрыгнуть Манлий… но тот укрылся в шестом.

— Ему стоит опробовать «паука», — заявил Сорока, усевшийся на насест рядом и украшенный двумя воронами Фойто Бхатвика. — Пусть козлина еще попробует подобраться.

Равн ничего не ответила. В поединке двух Теней пытаться обустраивать снайперскую позицию равносильно самоубийству. Противник, скорее всего, вычислит гнездо прежде, чем окажется на линии огня.

Чуть ранее Манлий растянул «хрустяшки» на одном из пересечений. И эта затея окупилась, когда Эпри пробежал по ним. Пассивное оружие запрещено правилами, и потому «хрустяшки» всего лишь издали характерный звук, выдавший Гандзиньшау. Едва услышав сигнал, Метатакс послал туда ручную гранату, но Эпри при первом же треске под ногой метнулся наугад и, запрыгнув на машину, прижался к ее поверхности.

Равн опять вычла у каждого по баллу. У Эпри — за то, что он был настолько неосторожен, что ухитрился угодить в очевиднейшую ловушку. А у Манлия — за то, что разместил ее на пересечении. Установи он «хрустяшки» посреди прохода, у Гандзиньшау было бы меньше вариантов действия и больше шансов попасться. Впрочем, стоило помнить, что если падарм объявлен до последней капли крови, то можно победить по очкам и все-таки погибнуть.

Осколок угодил Эпри в икру, когда он подтягивался на машину. Публика взревела:

— Кровь!

Травма была незначительной, Гандзиньшау выдернул осколок, и шэньмэт тут же стянул края раны. А Равн продолжила вычитать очки, поскольку, услышав рев толпы, Манлий начал красоваться и потерял инициативу.

Эпри попытался повторить трюк с И-шариком, но Манлий сбил тот прямо на лету, чем вызвал уважительный шепот даже со стороны приверженцев Гандзиньшау. Затем Метатакс включил собственные И-шарики и послал их один за другим катиться по проходам, предпочтя увидеть пространство арены таким, каким оно предстает пешеходу. Так их труднее уничтожить, но и панорамного изображения нельзя получить. Проследив за движением шаров, Эпри вычислил то пересечение, с которого они были запущены, но, когда добрался до места, Манлия там уже не было.

Так все некоторое время и происходило — неспешно, будто игра в шахматы. Иногда соперникам удавалось заметить друг друга, и тогда в ход шли пистолеты, ножи и прочие инструменты. Но куда чаще огонь велся просто по тем координатам, где теоретически мог притаиться враг. Однажды донесшийся с галерки крик известил всех, что кто-то из зрителей не успел вовремя уйти с линии огня. Услышав это, Манлий осклабился, и сначала Равн не поняла его, кажущейся неуместной, радости.

Но затем она сообразила, на что обратил внимание Метатакс. Перемещения зрителей были хорошо заметны благодаря подсветке, что позволяло ему вычислить направление, в котором находится враг! Те, кто оказывался непосредственно на линии огня, спешили отодвинуться в сторону, оставляя между собой темное пространство. Чтобы найти Эпри, достаточно провести прямую линию между ареной и этим своеобразным прицелом на зрительских рядах.

Манлий со скоростью и проворством кошки помчался к противнику, надеясь успеть, пока тот не заметил такое же слепое пятно за спиной Метатакса и не понял всей важности этого явления. Оказавшись возле старой развороченной машины, Манлий запрыгнул на нее так, словно ничего и не весил, и сдернул с пояса метательную звездочку. Толпа затаила дыхание, и Эпри, сидевший прямо под своим соперником, услышав это, хотя и не мог знать подлинного значения происходящего, извлек из кобуры парализатор и заглянул за угол машины.

Но эмоции и личные обиды взяли в этот миг верх. Манлий всего на мгновение замешкался, предвкушая неизбежную победу, но именно это промедление и не дало ему насладиться столь желанным блюдом.

— Эпри! На семь часов! — раздался чей-то крик.

Манлий отпрыгнул… Гандзиньшау откатился в сторону, навскидку стреляя из шокера. Заряд промчался над композитным покрытием пола, потрескивая в темноте. По поверхности машины, на которой долю секунды назад стоял Манлий, рассыпались искры.

— Кто кричал? — потребовал Даушу. — Это нарушение!

Манлий набросился на противника, не желая упускать преимущества, которым обладал в ближнем бою, но Эпри вырвался из захвата и исполнил двойной кувырок. Гандзиньшау вскинул парализатор, но Метатакс выбил у него оружие. Тогда Эпри торопливо попятился, протягивая руку к поясу. Манлий с разворота ударил соперника ногой в висок.

Оглушенный лоялист рухнул, Манлий выдернул из ближайшего станка ржавый стальной прут и с силой обрушил вниз, намереваясь пригвоздить врага к полу.

Но Эпри там уже не было.

Стальной прут лязгнул, ударив в бетонное покрытие, и Манлий, отпустив его, развернулся, принимая защитную стойку. Соперника нигде не было видно. Зрители на насестах начали перешептываться.

Равн оглядела арену, но Эпри просто… исчез.

— Я смотрела прямо на него, — сказала Тень справа от нее. — И вдруг он испарился.

Благодаря очкам Равн разглядела тайчи Екадрины на повязке говорившей.

Мысленно вернувшись назад, Олафсдоттр припомнила, что в то самое мгновение, когда Манлий готовился пронзить Эпри, мир вокруг словно замер… будто кто-то рассек само время и украл из него секунду. И Равн, кажется, даже успела заметить некое движение, словно взмах плаща во тьме. А затем Эпри исчез.

По старой фабрике прокатился гул смущенных голосов. Ди Карнатика провозгласил изгнание Эпри, Даушу объявил Манлия победителем. Курьер Екадрины, сидевшая рядом с Равн, начала поглаживать рукоять шокера. Олафсдоттр осторожно переместилась подальше, под самую крышу. Что-то было не так. Случилось — она чувствовала это — нечто очень скверное. Каким бы пронырой он ни был, как бы ни славился тем, что предпочитал улаживать конфликты хитростью и убийствами с безопасного расстояния, Эпри отнюдь не был трусом и не сбежал бы с поля боя.

На той же балке, где затаилась Равн, сидела, тяжело дыша от возбуждения, еще одна Тень, во все глаза следившая за шумихой на арене, где Даушу и Манлий спорили с Екадриной и верховной Тенью. Даушу призывал последнего придерживаться заключенного уговора.

Отвлекающий маневр.

Олафсдоттр вдруг со всей отчетливостью поняла, что спор внизу предназначен лишь для отвода глаз. Она посмотрела по сторонам: вверх, вниз, направо и налево…

Сидевший рядом Тень тяжело дышал вовсе не от возбуждения, а от усталости. Это был Эпри. Избежав — неведомо как! — последнего удара Манлия, он укрылся от всех прочих единственным возможным в этой ситуации способом: ярко обозначив себя. Он включил проблесковые огоньки своего костюма и слился с толпой, доверившись темноте и положившись на то, что мало кто станет искать его здесь.

Стоявший внизу Ошуа Ди Карнатика принялся оглядывать галерку. По всей видимости, он пересчитывал зрителей.

Эпри был отличным снайпером. С этой дистанции он мог всего тремя выстрелами прикончить Манлия, Даушу и Ошуа, полностью обезглавив восстание.

После длящейся вот уже двадцать лет войны Теней в Пасти Льва мог наступить мир.

Эпри перехватил парализатор обеими руками и изготовился к стрельбе из коленной позиции. Рука Равн опустилась на пояс и вскинулась, сжимая стилет. Брошенный одним поворотом кисти, клинок впился в правую руку Эпри, когда тот выстрелил в первый раз.

Снизу раздались крики: «Манлий! Манлий застрелен!», «Предательство!», «Нет, все честно!», «Засада!», «Нет, Манлия поспешили объявить победителем, падарм еще не был закончен!»

Последнее утверждение было лживым — это Равн знала точно. Правила падарма предоставляют бойцам много свобод, но к ним не относится право спрятаться среди зрителей. Эпри проиграл в тот самый момент, когда забрался наверх. Но если Манлий погиб, технически это имело теперь не столь уж большое значение.

Эпри тем временем выдернул стилет из руки и метнул обратно, но Равн ожидала этого и, отшатнувшись в сторону, поймала оружие на лету, одновременно свободной рукой гася проблесковые огни на своем костюме.

Пусть Эпри и проиграл поединок, но Равн знала, что значительно уступает ему в мастерстве. Разумнее всего сейчас было отступить и объединиться с Гидулой либо с Ошуа. Она бросилась бежать даже раньше, чем эта мысль окончательно сформировалась в ее голове, и только благодаря этому Гандзиньшау, вынужденный стрелять с левой руки, промахнулся. Кто-то из зрительского ряда открыл ответный огонь, возможно просто следуя зову справедливости.

К сражению подключились все: и стоявшие на арене, и наблюдавшие сверху. Ошуа и остальные мятежники обстреляли позицию, откуда было совершено подлое убийство. Затем многие из лояльных Теней, по всей видимости решив, что бунтовщики напали на зрителей, начали палить в ответ. Предводители восстания оказались зажаты плотным огнем в самом центре арены, но за них вступились их Сороки и другие мятежники из числа болельщиков. Один из них прежде хранил нейтралитет, но выбрал сторону, став свидетелем предательства. Екадрина и верховный поспешили укрыться, но пока не открывали огня и о чем-то оживленно спорили. Даушу склонился над Манлием, защищая того, и отстреливался от лоялистов из-за стойки конвейера. Кто-то из Сорок свалился с насеста, ударился о станок и сломанной куклой скатился на пол. Ошуа прикрывал спину Даушу, одновременно выкрикивая приказы по коммуникатору и командуя контратакой. В поднявшейся пыли были отчетливо видны вспышки выстрелов среди зрительских рядов. От балок со звоном и визгом отскакивали заряды.

Равн метнула цзань-трос к проходящей над ней балке и, не дожидаясь, пока тот зацепится, прыгнула с огромной высоты туда, где стоял рифф Ашбанала. Вместе со своими Сороками он спрятался позади груды изъеденных коррозией бочек. В руке у него был шокер, но рифф не спешил его применять.

Своего положения этот человек добился отнюдь не одной политикой. Безжалостный и решительный боец, он взмахнул сжатым в левой ладони жезлом и едва не сбил Равн с ног. Но та успела отскочить и широко раскинула руки, показывая, что безоружна.

— Призовите к миру, магистр! — затараторила она. — Вы держитесь нейтралитета, и это ваши владения. Они должны послушать вас.

— Неужели? Чт’-то незаметно, чтобы до сих пор мои слова имели какой-то вес.

— Старые привычки не так скоро забываются. Ваш герб все еще пользуется уважением. Потребуйте от Ошуа и Екадрины выступить в качестве ваших представителей. Наш дом был опозорен, — напомнила она о преступлении Эпри.

Ступ смерил Равн долгим взглядом, и за это время погибли еще две Сороки.

— Поспешите, — закричала Олафсдоттр, — или гора трупов станет такой, что из-за нее уже никто не услышит слов мира.

Рифф кивнул и включил коммуникатор.

— Смертоносные! — разнесся его голос по всей разрушенной фабрике. — Было объявлено перемирие! И перемирие это грубейшим образом нарушено. Решение по случившемуся вынесет суд Теней на Дао Хетте. Екадрина Шонмейзи! Ошуа Ди Карнатика! Требую от вас привести своих людей к порядку!

Он повернулся и одарил Равн кривой улыбкой.

— Что же, п’смотрим, уважает ли еще кто-нибудь эт’ старую тряпку на моей руке, — тихо произнес он.

Выйдя из укрытия, он трижды ударил по полу арены своим жезлом. Спокойствие и тишина разливались вокруг него вышедшей из берегов рекой; один за другим сражавшиеся выходили из боя. Плечом к плечу с риффом встал Ошуа, а спустя мгновение к ним присоединилась Екадрина. Подер убрал пистолет в кобуру и вздохнул.

— Как там Метатакс? — спросил он.

— Ранен, — доложил Ошуа. — Выстрел прошел вскользь.

— Тогда эдо не мой брад, — сказала Екадрина. — Эпри не промахиваедсса.

— Еще как, когда в нем торчит мой стилет, — отозвалась Равн. — Он спрятался среди зрителей на балке рядом со мной. Я повредила ему руку.

— Не верю!

— Обвинение очень серьезное, Шонмейзи, — сказал рифф. — Стреляли из-под крыши. Это прямое нарушение правил дуэли и тех соглашений, которые предварительно заключили Даушу и верховный.

— В сравнении с тем, сколько правил уже было нарушено, — сказала Высокая, — так ли уж серьезно это прегрешение?

— Манлий победил, — произнес Ошуа. — И, в соответствии с нашим уговором…

— Была объявлена бидва до крови, до косдей, — отрубила Екадрина. — Взываю к хабеас корпус. Где тело Эпри? Бесс него о какой победе реч?

Ошуа начал закипать, но рифф поднял руку.

— Пока еще я здесь судья.

Затем, уже громче, он обратился к остальным:

— Смертоносные! ’слышьте мое решение. Манлию Метатаксу не присуждается победа в падарме, поскольку ему не удалось заполучить кость Эпри Гандзиньшау. Но и Эпри не победил, поскольку не добыл ни крови Манлия, ни его кости. Та кровь, что мы видим, пролилась в результате преступления. Посему я объявляю падарм несостоявшимся!

Он вновь ударил в пол жезлом.

— Требую от всех разойтись спокойно и без драк. Зона перемирия простирается от арены и до подъемников. — Эта фраза означала, что сражения запрещены во всей солнечной системе Ашбанала.

— Отважные слова, рифф! — выкрикнул кто-то из темноты. — Вот только как ты собрался за этим проследить?

Сороки риффа обступили своего наставника и настороженно переглядывались. Потом подал голос Ошуа:

— За этим прослежу я.

Екадрина поддержала его почти в ту же секунду:

— И я.

Она подняла свой жезл горизонтально над головой.

Подер Ступ, приподняв бровь, посмотрел на Равн, и Олафсдоттр пожала плечами.

— Они враги, — сказала она так, чтобы никто, кроме него, не слышал, — но люди чести.

Рифф на мгновение прикрыл глаза и вздохнул.

— Боюсь, это-то и хуже всего. В том вся и беда. Скверно, когда зов чести разводит таких людей по разные стороны баррикад. Будь они подлецами, все можно было бы уладить, всего лишь предложив подходящую цену.

Позднее, когда друзьям и врагам погибших и раненых пришло время исполнить перед ними свой долг, Равн Олафсдоттр и двое из Сорок Ошуа занялись телом того, кто упал со зрительских рядов. На горле его оставила свой след «звезда скорби». Такова была прихоть судьбы, что это оказался Третий номер Шонмейзи. Равн на секунду остановилась и всмотрелась в его изувеченное лицо. Каким удивленным оно казалось. Похоже, он так и не успел понять, что именно с ним происходит. Она наклонилась и опустила его веки.

Рядом стояли Ошуа и сама Шонмейзи. Последняя не проявила особых эмоций при виде тела своей Сороки.

— Надеюсь, он погиб достойно, — вот и все, что она сказала, прежде чем отвернуться.

Ошуа наклонился к Равн.

— В чем дело? — спросил он.

Олафсдоттр махнула рукой в сторону неподвижного безжизненного тела.

— Скажи мне, что все это не зря, — попросила она. — Скажи, что в этом есть какой-то смысл.

— Для него он определенно был.

— Этого не должно было произойти.

— Чего именно?

— Смерти. Речь о том, как мы с ней встречаемся. Этими играми мы убеждаем самих себя, что если захотим, то сможем сковать ее. Здесь. Внутри границ ринга. Умер ли этот парень достойно? Нет, он умер глупо, словно случайный свидетель другого убийства. Благодаря подлости, совершенной одним из своих же товарищей.

— Куда важнее то, — заверил Ошуа, — что в наших силах свергнуть этот строй.

Но Равн отвернулась и вновь склонилась над телом.

— Спи спокойно, Смертоносный, — произнесла она последнюю формулу и поцеловала холодные разорванные губы.

Его, как и остальных погибших, должны доставить на Абаттойр на корабле верховной Тени и превратить в удобрения для Сада Роз. Имя Третьего номера выбьют на Кён-Суне — стене доблести. Жаль, что на его смерть наложит отпечаток свершившееся в этот день предательство… не многие придут почтить его. Нет смерти хуже, чем та, что ведет к забвению. Впрочем, в смерти в принципе нет ничего хорошего.

Ошуа молчал, пока Равн не отвернулась от трупа.

— Пришла пора разобраться с загадкой, — сказал тогда Ди Карнатика.

Люди риффа приступили к разборке сооружений перголы и разрушили фонтан. Музыканты ломали свои инструменты, а знамя Эпри было сорвано и брошено на землю, чтобы сгореть вместе со зданием.

Олафсдоттр не стала спрашивать, о какой загадке идет речь. Эпри исчез на глазах у четырех десятков наблюдателей. Если Ошуа говорил еще о какой-то, более важной тайне, Равн предпочла бы о ней не слышать. Хватало и того, что Екадрина Шонмейзи сказала еще перед поединком… и в глазах Высокой Равн тогда видела тот же самый страх, что чувствовала и сама.

Имена вышли в мир.

Ценьжем гаафе: пятый допрос

Когда за окном забрезжил настоящий рассвет, мистер Владислав вкатил в гостиную тележку с завтраком. Яйца всмятку на подставках, вяленая колбаса, жареные грибы и овсяная каша. Олафсдоттр берет яйцо наугад и с сомнением косится на огромную колбасу.

— Надеюсь, ты нас поймешь, — говорит бан Бриджит, — если мы доверим нарезать ее мистеру Владиславу.

— Ах, бедняжка Равн, — усмехается Олафсдоттр, — уже и нож ей в руки не дадут. Боитесь, что порежется она? Но что же, колбасками поменьше, что целиком влезают в рот, меня могли б вы отравить. А этот монстр… его разделим мы и будем есть спокойно.

Мéарана протягивает ей приспособление для вскрытия яиц, но Тень удивленно смотрит на него, пока арфистка не показывает, как им пользоваться.

— О-о-о… Так вы разбиваете яйца с о-остро-охо-о ко-онца? — произносит Равн. — Неудивительно-о, что-о между Лихо-ой и Ко-онфедерацией сто-ольхо-о разно-огласий.

В этом замечании определенно скрыта какая-то шутка, но смысл ее ускользает от «тюремщиц».

— Ну хоть яйца у вас нормальных размеров, — продолжает Равн уже на гэлактическом. — На Грумовых Штанах они были размером с виноградину, и их глотали целиком. Несушек же кормили всевозможными смесями, чтобы придавать яйцам разнообразные оттенки вкуса. Там они почитаются за деликатес.

— О, — невозмутимо произносит бан Бриджит, — так ведь и наши яйца размером с виноградину.

Равн моргает, но потом решает улыбнуться.

— А оте… Донован еще был в гостинице, — спрашивает Мéарана, — когда вы с Ошуа вернулись с падарма?

— Ну разумеется! Он же не дурак. Куда ему податься-то на той планете было?

«В терранский Закуток», — думает Мéарана, но вслух этого не говорит. Кто знает, может, в Конфедерации и нет таких мест.

— Одна деталь меня все-таки беспокоит, — произносит Изящная Бинтсейф.

— О-охо! Всехо-о лишь о-одна! Наско-ольхо-о же ты мудра!

Молодая Гончая уже привыкла пропускать ее подначки мимо ушей.

— Эпри был, а потом вдруг исчез. Это противоречит моему понимаю целостности мира. Подобных разрывов просто не может быть.

Бан Бриджит кивает.

— «Слепота внимательного», — предполагает она.

— Да, — отвечает Олафсдоттр на конфедеративном маньярине. — Мудрость древняя, корнями восходящая во времена более глубокие, нежели история Содружества. Сосредоточь свое внимание на одном — другого не увидишь. Прямо перед тобой да хоть горилла спляшет, а ты так и не заметишь. — Равн вновь переходит на галактический. — Честно говоря, возможно, никто кроме меня не заметил того разрыва во времени, но и я не увидела ничего больше.

— Йа не верь! — восклицает Мéарана. — Як так хорилия перед нос, а ее не зри? Чпуха яка!

Бан Бриджит откидывает волосы за спину.

— Поверь мне, дорогая. И такое бывает. При определенных условиях. К слову, на арене было темно, все зрители смотрели только на дуэлянтов, а ведь древние демонстрировали эффект «слепоты внимательного» и в менее напряженных условиях. Весь трюк в том, чтобы знать, как именно навести ее на других людей. «Навести тень на плетень», как тогда говорилось.

Вновь повернувшись к Равн, Гончая добавила:

— Как понимаю, мало кто из Теней обладает подобными способностями.

Впервые за все время пребывания в Зале клана Томпсонов с Равн Олафсдоттр слетела маска самоуверенности.

— Я бы даже сказала, никто. Зато умеют Имена. Это одна из способностей Названных.

Мéарана вздрагивает.

— Так, значит, на Ашбанале действительно был кто-то из Имен? Я думала, они никогда не покидают Тайный Город!

— Очень редко, — отвечает Олафсдоттр, — и с большой неохотой. Кстати, поговаривают, что кое-кто из них вообще покинул Конфедерацию.

— Стало быть, — произносит бан Бриджит, подаваясь вперед, — кто-то из них вмешался… чтобы спасти Эпри или убить Манлия. А может, ради того и другого одновременно.

— Нет, ку, — говорит молодая Гончая. — Будь это так, было бы проще обеспечить гибель Манлия в рамках правил… падарма, да? Даушу поклялся положить конец восстанию, если Метатакс погибнет.

— Делаешь успехи, дитя, — сказала ей Равн. — Падарм ничего не решал. И почему Даушу на него согласился? Мотивы верховного я более-менее понимала. Но чего добивался Даушу? Одно только на ум и приходит: определенность.

Бан Бриджит вскрывает яйцо.

— Ага, — говорит она. — Кое-кому пришлось открыто показать свое подлинное лицо.

Мéарана исполняет замысловатую мелодию. Одна ее рука выводит гянтрэй, описывающий поединок Теней, в то время как вторая играет голтрэй — тему крадущегося во мраке Имени и трагической природы самого действа. Она подпевает себе, используя одновременно небесный и земной голоса, создавая иллюзию присутствия еще двух исполнителей в разных концах комнаты. Но при этом арфистке не удается прочувствовать конфликт; рассказ о нем не откликается в ее сердце так, как повесть о «Танцоре». Исполнители ролей слишком далеки, странны и чужды. Только об отце, сидящем под стражей в номере гостиницы и ничего не подозревающем о событиях на арене, а еще полностью зависящем от своих тюремщиков, хотят петь ее струны.

А еще об Олафсдоттр. Она тоже стала понемногу проступать в музыке. Ее образ начал оживать в сознании Мéараны Быстрые Пальцы.

— Но почему вы используете слово «пергола»? — спрашивает она. — Ведь пергола — это такая конструкция из забавным образом изогнутых деревьев…

— Не знаю, юная арфистка, просто как-то так сложилось. А ту конструкцию у нас называют кьумук. Но, — Тень поворачивается к Гончей, — Имя, вставшее на крыло, многое объясняет. Взрыв на монорельсе в Риеттицентре. Затем спасение Эпри за секунду до гибели. Напрягите же внимание! Нас ждет Юц’га, тревожная и полная тайн.

VI. На пути к Юц’ге: третий контраргумент

С Ашбанала отбыли мы на Юц’гу,

Наступление свое продолжая.

Или бежали мы,

В страхе пред тем, как скрылся

Подлый Эпри, мерзавец?

Арфистка! Сыграй о наших сомнениях!

Как крысы, что крадутся по стенам

да водостокам,

Полагаясь лишь на свою незаметность,

алкали

Мы власти, раз за разом рискуя упасть.

Как те самые крысы, бежали мы

двойным лабиринтом

По чьей-то прихоти. Неужели

намерения наши были раскрыты?

В чем интерес был Имен?

Причудливо сплетаются земные пути.

Сомнения полны, пронзали мы

пучины пространства.

Тревоги давили на плечи,

но мы кинулись в бездну.

Ошуа не был дураком и прекрасно разбирался в том, как плетутся интриги и заговоры. Но вот причины, подвинувшие Имя спасти Эпри, оставались ему не ясны. С обсуждения этой проблемы он и начал ужин в первый же вечер ньютоновского ползания.

Кто-то из Сорок вкатил в столовую антигравитационную тележку с едой, рассчитанной не только на тех шестерых помощников Ди Карнатики, кто не стоял на дежурстве, но и на Равн, Донована, раненого Манлия и четверку его учеников. Метатакс серьезно пострадал в поединке — он получил ожог руки и плеча и травму нервной системы, — но автоклиника уже успешно решала эту проблему. Ему предстояло по два часа в день проводить в ее цистерне, правая его рука была обездвижена. Кроме того, он растягивал слова. Но со временем он должен был поправиться. А до тех пор его корабль взял на буксир корабль Ошуа, принявший Манлия погостить на «Черном коне».

— Возможно, у них было поручение, — предположила Равн, — с которым один только Эпри и мог справиться. Его преждевременная смерть могла им помешать.

— А как по мне, — произнес Манлий, с отсутствующим видом почесывая плечо, — так Названным просто очень нравится, как им лижет сапоги этот выродок Эпри.

За ужином он не садился, поскольку все еще не освободился от своих обетов, и Ошуа в качестве знака вежливости ослабил искусственную гравитацию.

— Разве столь глубокая привязанность к кому-то входит в число их добродетелей? — поджал губы Донован.

— Но ведь Эпри лоялист, — заметил Сорока.

— Можешь поверить, в случае с Названными, — произнес Донован, — верность никогда не бывает обоюдной.

— Стало быть, спасение Эпри, — заключил Ошуа, — имело цель и все это еще не конец. Названные вмешались не для того, чтобы спасти Гандзиньшау, но?..

— …чтобы просто вмешаться, — сказал Донован. — Чего они вообще могли этим добиться?

— Меня едва не убили, — отозвался Манлий. — Не поспей Равн вовремя…

Он поднял бокал ананасовой настойки и выпил в честь своей спасительницы.

Но Ошуа возразил:

— Желай они убить тебя, некому было бы сейчас прикоснуться к стоящей перед тобой тарелке. Зачем Имени тратить свои силы на возню со снайпером, когда прирезать тебя самостоятельно было куда проще?

— Преступление разгневало кое-кого из тех, кто прежде был нейтрален, — произнесла Равн, — и подтолкнуло их примкнуть к восстанию. А среди лоялистов наверняка теперь появятся те, кто заявит о своем нейтралитете.

Но Лис только отмахнулся.

— Даже среди тех, кто видел все своими глазами, мало кто верит, что это и вправду дело рук Эпри. Остальные и вовсе сочтут случившееся не более чем пропагандой. Вера всегда сильнее каких-то там фактов.

— Стало быть, — сказал Донован, — если в чем мы и можем быть сейчас уверены, так разве что в последствиях. Ваша война продолжится. Существовала угроза примирения, но вмешательство Имен — причем то, как именно они вмешались, — гарантировало, что этого не произойдет.

— Да, — произнес Манлий, пробуя на вкус это предположение. — Верховный обещал, что, если я одержу победу над Эпри, он присоединится к восстанию вместе со всеми своими людьми. Названные не могли рисковать.

— Тогда почему они просто не обеспечили твое поражение? — спросил Ошуа. — Даушу поклялся положить конец восстанию, если ты проиграешь. — Он так нахмурил брови, что в этот миг скорее напоминал волка, чем лисицу. — А в итоге все просто осталось по-прежнему.

— Они всегда любили плеснуть масла в огонь, — сказал Донован. — Кто знает, может, это ваше двадцатилетнее противостояние их забавляет?

— Нгок! — воскликнул Манлий, когда на стол перед ним поставили супницу. — Что это еще за помои, Ошуа Ди?!

— Ммм? Ах, это таклам расам, — ответил Лис. — Томатный суп, рецептом которого я весьма дорожу. Рядом хаддауги с зорготом. А на этой тарелке карри с цветками банана.

— Как по мне, так терранщина какая-то, — проворчал Манлий. — Кто бы мог подумать, у бананов, оказывается, бывают цветы!

Подозвав своего Сороку, отвечавшего за еду, он заказал тому более привычные блюда: змеиную похлебку, улиток, лягушачьи лапки и утиные язычки в имбирном соусе, а еще небольшую порцию паутинной выпечки с колоказией.

— Пускай терране те еще пройдохи и к ним не стоит поворачиваться спиной, — заметил Ошуа, — но это вовсе не говорит о том, что они не знают толка в еде.

Зачерпнув половник супа и наполнив тарелку он, смущенно нахмурив брови, подвинул ее к Доновану, который наклонился и принюхался.

— Ха! — усмехнулся Манлий. — Вижу, эта снедь и тебя смущает? Не могу винить.

Педант переворошил всю память человека со шрамами.

«Что это, Шелковистая? С сенсорными воспоминаниями у меня не очень, но этот запах мне кажется знакомым».

«Кориандр!» — вскрикнула Шелковистый Голос.

— Растет исключительно на Терре, — пробормотал Фудир.

«Говорил же, что узнаю. Правда, еще он растет на холме Оорах на Эньруне».

«Но, — встрял Ищейка, — Ошуа не мог попасть на Эньрун. Так что если эта специя не растет на каком-нибудь из миров Конфедерации…»

— Приправы в этом супе происходят с самой Терры. — Донован вдохнул аромат полной грудью, пытаясь представить себе поля, где на ветру качаются кусты кориандра… впрочем, он не был уверен, что кориандр растет именно на кустах. Специя вошла в легенды из-за того, что напрочь отсутствовала у терранской диаспоры.

«Ошуа подал эту еду неспроста», — предупредил Внутренний Ребенок.

— Да, — согласился Донован. — Но зачем?

Внутренний диалог сопровождался порой невнятным бормотанием, длившимся какие-то доли секунды, но и этого хватило, чтобы привлечь внимание Манлия.

Раненая Тень с сомнением на лице окинул Донована взглядом и повернулся к Ошуа.

— Значит, вот он каков, великий Гешле Падаборн, что для борьбы дороже сотни носящих шэньмэты. Тот, чье одно только имя должно привести в наши ряды великое множество соратников… или стоит сказать: должно было?

Он вновь скептически посмотрел на Донована, выловил из своего супа «коготь феникса» и обсосал с косточки мясо.

— Знаете, — продолжил Манлий, обращаясь к тарелке, — я ведь даже не участвовал в той последней битве. Мое подразделение получило приказ соединиться с теми силами, которые осадили Падаборна, но сообщение доставили слишком поздно, потом еще возникли сложности во время сборов… Кое-кто поговаривал, будто командир подразделения умышленно тянул время. Возможно, он симпатизировал Падаборну. Но этого мы уже никогда не выясним, поскольку он исчез после восстания. Будь у нас тогда тот Круг, что есть сейчас у Периферии, приказ поступил бы в срок, и… даже не знаю. В те дни я считал Падаборна гнусным предателем и позором Пасти Льва. А сейчас… сложно сказать. Возможно, он просто опередил свое время.

Он вновь повернулся к Доновану:

— Окажись там мы с братьями, тебе ни за что не удалось бы сбежать.

— Я пока что даже не знаю, был ли там вообще, — пожал плечами человек со шрамами.

Манлий опустился в кресло и облизал зубы.

— Вот что я хочу сказать тебе, Ошуа: наличие Падаборна в наших рядах наверняка склонило бы чашу весов в нашу пользу. Но для этого нужен тот самый Падаборн, каким он был тогда. А эта старая развалина… — Он слегка кивнул в сторону «развалины». — Да я прямо-таки слышу, как скрежещут его заржавленные шестеренки. Боюсь, товар, который ты нам привез, испортился по пути. Кстати, Екадрина-то знает, что он вернулся? Не уверен, что этот калека способен ее напугать. Его разум разрушен.

— Что еще за Екадрина? — оскалился Донован.

— Это та, кто разрушила его, — улыбнулся Ошуа.

На несколько мгновений повисло молчание, но их хватило, чтобы в голове человека со шрамами состоялся мысленный диалог.

Внутренний Ребенок дрожал от страха; Силач рычал и взывал к мести; Ищейка же указал на то, что Екадрине могут быть известны имена других таких же, как они.

«И что? — закричал Внутренний Ребенок. — Какое нам дело до того, что существуют и другие?»

Рядом встал юноша в хламиде. Древнее облачение было распахнуто с правого бока, позволяя увидеть, что, кроме этой одежды, на нем ничего нет. У него было лицо Донована, но только такого, каким он был бы в юности. Юноша опустил руку на плечо человека со шрамами и произнес: «Во имя братства».

Разрозненные осколки сознания Донована могли только гадать, почему этот юноша, да еще девушка в хитоне были единственными из них, кто проявлялся в виде зрительных галлюцинаций.

— Давайте не забывать, — пробормотал Фудир, — что мы должны попасть на Полустанок Дангчао. Нас там ждут дела.

— Он все время разговаривает сам с собой? — поинтересовался Манлий у хозяина корабля.

— Гидула возлагает на него надежды, — сказала Равн.

Манлий повернулся к ней.

— И именно Гидула, твой наставник, некогда заявил Даушу, что война продлится всего десять лет, — указал он.

— Что же, так и было, — ответил Ошуа. — Дважды.

Манлий моргнул, запрокинул голову и зашелся грубым хохотом, грохоча левой рукой по столу.

— Отменная шутка, Ошуа. Старику ее не рассказывал?

— У Гидулы своих полно, — заметил Ди Карнатика. — Зачем ему еще и мои?

— О да. С ним приходится держать ухо востро. Он, может, и стар, но кто лучше него разбирается в этой игре?

— Ему только потому и удалось дожить до седин, — сказала Равн, — что он овладел ею в совершенстве.

— Я ничего против него не имею, — проворчал Манлий. — Его подвиги вошли в легенды. Во время учебы мне приходилось их изучать. К тому же общие цели делают нас союзниками.

— Верно сказано, — произнес Ошуа.

Он поднял бокал с вином, и остальные последовали его примеру. И только Донован после некоторого промедления изобразил нечто вроде пародии на их жест.

— И Названные да падут! — провозгласил Ди Карнатика тост, подхваченный его гостями.

Впрочем, Донован не мог не заметить, что не все присутствующие выражают одинаковый энтузиазм. Среди Сорок Манлия мало у кого лежало сердце к восстанию.

«И обрати внимание — ни Ошуа, ни Равн не испытывают теплых чувств к Манлию, — произнес юноша. — Хотя, конечно же, ты заметил это и сам. Их выдают движения, интонации. Вслух они славят друг друга, но лишь нужда заставляет их держаться вместе. А так-то остальные Тени, прямо скажем, без особой теплоты относятся к его роману с Келли».

— Ну, не знаю, — протянул Фудир. — Лично мне мысль о влюбленных Тенях нравится.

Манлий отвлек Донована от этих рассуждений, спросив, как он собирается провести их в Тайный Город.

— Понятия не имею, — отрезал тот. — И я еще не давал согласия к вам присоединиться!

— И что нужно, чтобы ты его дал? — мягким тоном поинтересовался Ошуа.

— Я должен как следует воспылать!

— «Воспылать»?.. — нахмурился Манлий.

— Терранское образное выражение, — ответил Донован.

— Это все не важно, — сказал Ошуа. — Геш просто не уверен, что в текущем своем состоянии сможет принести нам хоть какую-то пользу.

Не совсем та причина, по которой Донован пытался остаться в стороне, но для нынешних его спутников такое объяснение вполне годилось. По мнению человека со шрамами, подвизаться в войну конфедеративных Теней было равносильно тому, чтобы сунуть голову под топор палача.

Честно говоря, его не столько волновало то, принесет ли он кому-то пользу, сколько то, выживет ли он и сумеет ли вернуться домой. Надо отдать должное везению мятежников, раз они протянули целых двадцать лет, поскольку, если принять во внимание все, чему он стал свидетелем, Донован поставил бы на то, что они не продержатся и двадцати недель. Это была крайне разношерстная шайка. Манлий присоединился к бунту из-за разбитого сердца, и пусть любовь пока еще ярко пылала в его груди, но очень скоро ей предстояло померкнуть. Человека, движимого похотью, влечет туда, куда укажет член. Равн же, напротив, была искренне опечалена тем положением, в котором оказалась Пасть Льва, но неохотно поддерживала восстание, повинуясь приказам Гидулы. Убери старика из уравнения, и кто знает, на чьей стороне она окажется? Ошуа и Манлий питали обоюдные сомнения, касавшиеся возраста Гидулы. А вот Даушу Доновану пока «прочесть» не удалось, зато он отметил подозрительный факт: соратники не упоминали Йишохранна в разговорах.

Внутренний Ребенок неуютно поежился. Он был один, в самой глубине Конфедерации, без друзей, не зная, кому доверять… и с каждым днем его увлекало все дальше и дальше от дочери и бан Бриджит.

После ужина Ошуа отпустил прислугу, отослав двух Сорок сменить тех, кто нес вахту, а остальным предоставив свободное время. Манлий возвратился в автоклинику продолжать лечение, и его ученики отправились вместе с ним на его собственный корабль — «Пикирующий». Равн же медлила, но Ошуа дал понять, что ее дальнейшее присутствие нежелательно, и тогда Олафсдоттр, тревожно оглядываясь, удалилась.

Человек со шрамами, сидевший по другую сторону стола от хозяина, засмеялся.

— Вот мы наконец и одни, — произнес он.

И продолжил терранскими присказками:

— Быка выпустили, Ошуа Ди. Начинай размахивать плащом.

Если идиома и смутила Карнатику, тот не подал вида. Напротив, губы его на миг скривились в ледяной улыбке, а потом хозяин корабля достал из шкафчика бутылку спиртного.

— Мои ребята сейчас придут убрать посуду, — произнес он, — и мне бы не хотелось им мешать. Так что пойдем-ка ко мне в каюту. Я хочу тебе кое-что показать. Но сперва вопрос. Ни искушение возможностью отомстить, ни искушение гордыней не убедили тебя присоединиться к нам…

«Ага! Стало быть, пришло время третьего искушения», — насторожился Внутренний Ребенок.

— Те, кто стер мои воспоминания, — Донован с осторожностью подбирал слова, — и разрушил мой разум, были мастерами своего дела. Без памяти месть становится пустым звуком; без памяти былая слава остается лишь буквами в книжках. Ни те подвиги, которые, как ты говоришь, я совершил, ни те страдания, которые перенес, ничем не отзываются в моей душе. Это как обезболенный зуб. Ты его просто не чувствуешь.

Он принял протянутый ему стакан и подождал, пока Ошуа нальет себе из той же бутылки и отопьет, а потом попробовал предложенное угощение и сам. Напиток обладал яблочным привкусом.

— Но, Ошуа Ди… я не потому не спешу присоединиться к вашему безумному восстанию, что не чувствую к вам симпатии. По правде, помни я, где расположен потайной лаз, рассказал бы о нем независимо от того, придется мне пойти с вами или нет. Просто на практике честь и слава обычно синонимы смерти и крови.

Ошуа прикончил свою порцию выпивки одним глотком, но не отставил стакан, а покрутил его в пальцах.

— Имеешь что-то против смерти и крови?

— Смерти, крови и поражения. Когда побеждаешь, потом можно хотя бы торжественный кубок поднять.

— Порой смерть предпочтительнее жизни, — заметил Ошуа, отводя взгляд.

— Поверю в это только тогда, когда услышу из уст того, кто попробовал и то и другое.

— Жизнь на коленях — это не жизнь.

— Красиво сказано, Ошуа Ди. Только скажи, как долго ты верно служил Именам, пока не решил распрямиться?

Тень поднялся из-за стола.

— Бери свой стакан.

Он захватил свой и бутылку.

— И не суди нас строго, Геш, — сказал Ошуа, направляясь по коридору к своей каюте. — Прежде чем рискнуть всем, человек должен увидеть хоть малейшую надежду на успех. Революция свершается тогда, когда стальной захват на горле народа ослабевает. Пока пальцы держащего сильны, никто не осмелится восстать.

— Из сказанного тобой следует один урок…

— Знай, когда ударить?

— Нет. Никогда не ослабляй хватки.

Ошуа оглянулся через плечо.

— Пятьдесят стандартных лет назад Виндгук Кеописеничок сжег окружную губернаторскую базу на Базилоне. Одна из тех маленьких локальных революций, о которых поют в кабаках и тавернах, когда ночи становятся длинными, янтарно мерцает пламя в очаге, а подробности события подзабываются. «Отважный Виндгук подвел черту и крикнул: „Нас ня сломить!“» Весьма воодушевляющая песня, жаль только, черта эта была подведена не столько из стремления установить власть Справедливости, сколько из-за того, что Кеописеничок надеялся таким образом избавиться от долгов, в которых погряз. Его вели безумие и отчаяние. Пепел базы не успел еще остыть, когда армия сровняла с землей целый город. Многие жители не имели к бунту никакого отношения. А если точнее, в большинстве своем считали Виндгука просто психопатом. Но это не имело значения. Все они погибли. А вот его самого в городе уже не было. Смешно. Убергубернатор способен осознавать опасность погромов и мятежей, но ему и в голову не придет подумать, что кто-то может просто взять и покинуть вверенный ему город.

— О, уверен, громче всех смеялись жители того города. Вот только какую же мораль мы извлечем из этой истории?

— Одну простую: многие из тех, чье сердце жаждет справедливости, возмездия или просто избавления от гнета, продолжают изображать из себя покорных слуг, потому как знают: цена неудачи слишком велика. Человек со многим может смириться, если знает, что альтернатива еще хуже. Это, друг мой, один из секретов властей предержащих — понимание того, насколько глубоко можно втоптать людей в грязь, прежде чем те посчитают, что революция стоит свеч. Убергубернатору и его прихвостням этого умения не хватило, и тогда Имена послали Теней вколотить в их головы здравый смысл. Какой же дурак истязает корову, которую доит? От этого молоко разве что горьким становится. А вот мы и пришли.

Они остановились перед аркой в конце длинного коридора. Ошуа прошептал двери пару слов, и та скользнула в сторону, пропуская хозяина в его «каюту». Под оной подразумевались многокомнатные просторные покои с гравитацией, настроенной на три четверти от стандартной. На постаментах и в нишах были выставлены произведения искусства, которые для достижения максимального эффекта особым образом подсвечивались потайными лампами. В основном реликвии миров Конфедерации, но Педант опознал несколько предметов, созданных мастерами Периферии: штайнурф времен темных веков Мира Фрисинга; древнюю, опаленную и потрескавшуюся электронную плату под стеклянным колпаком; прозрачную руку из волокон целлюлозы, поднятую в жесте непокорности.

«Ее изготовила скульптор с Ди Больда — Бузи бан Петра, — сказал Педант. — Входит в серию „Ручной труд“».

— И стоит звонкой монеты, — добавил Фудир.

Услышав его слова, Ошуа кивнул в сторону электронной платы.

— И эта тоже. Произведена на Валентности. Найдена среди обломков Великого флота времен Второй войны Валентности и Рамажа. На ней оставило свою печать величие.

Донован не ответил. Если уж кого величие и коснулось, так это рамажцев, уничтоживших вражескую флотилию. Хотя, может быть, именно это Ошуа и подразумевал, когда говорил «оставило печать».

«Сувениры, — заключил Ищейка. — Память о каждом из миров, куда его отправляли с поручениями».

«И в то же время не память о самих поручениях, — заметила Шелковистый Голос. — Любопытно».

Деревянный мозаичный пол устилали ковры, украшенные запутанным геометрическим узором. В помещении были установлены читальные кресла с экранами, игральные столы с проекторами, рабочие станции с рядами склянок и инструментов. На первый взгляд, все это было расположено хаотично, причем так, что каюта одновременно выглядела и слишком пустой, и слишком захламленной. Но при более близком рассмотрении выяснилось, что все размещено так, чтобы создавать минимум препятствий в работе. Все проходы были широкими и прямыми; те предметы, которые использовались чаще всего, всегда оказывались под рукой.

Донован вспомнил, что рассказывали об этом мужчине, чьим невольным гостем он стал. Умный и дисциплинированный человек. А главное — осторожный.

— Миленько, — тихим голосом произнес Донован, поскольку от него ожидали хоть какого-то комментария.

— Благодарю за комплимент, — отозвался Тень.

— И что же с ним стало?

— Кх-м?

— С Виндгуком Кеописеничоком. Он же успел покинуть город до того, как прибыла армия.

— Сразу же после уничтожения базы губернатора он сбежал в холмы Отнесипирог. Да, он тронулся умом, но не настолько, чтобы остаться. Горожане, эти горемыки, точно бы его линчевали. Они-то осознавали, каким будет наказание за противозаконный мятеж. Виндгуку и удалось-то завербовать лишь нескольких таких же, как он сам, — отчаявшихся и никчемных. Следующие пять лет их шайка совершала вооруженные налеты. Они грабили тех самых людей, кого вроде как должны были освободить.

— Если надеешься завербовать меня с помощью вдохновенных историй, — произнес Донован, — тебе стоило бы подобрать несколько иной репертуар. И что еще за «противозаконный мятеж»?.. Разве другие бывают?

— Разумеется, — кивнул Ошуа. — Стакан не забудь.

Хозяин корабля повел гостя вглубь каюты.

— В чем Виндгук ошибся, — сказал Ди Карнатика, — так это в том, что метил слишком низко, имея недостаточно ресурсов. Окружной губернатор? Какая-то база? Тьфу! На что вообще можно надеяться, когда бьешь по мизинцу на ноге великана?

— А в чем заключалась ошибка Гешле?

Ошуа вновь оглянулся через плечо.

— Да почти в том же самом, хотя он и ударил чуточку повыше. Слишком нетерпеливым был. Следовало действовать тайно, сплести паутину из сторонников, не наносить удара в открытую. Нападение на административные здания столицы превратило его в дремлющую посреди пруда утку.

— Разве легче утке, поднятой на крыло? Быть может, он, подобно священным королям прошлого, надеялся своим примером вдохновить на сопротивление других людей?

— Глупая надежда.

— Неужели? Ведь уже восстала чуть ли не половина Пасти Льва. Не исключено, что Падаборн добился куда большего успеха, чем ты полагаешь. Засеянное поле в один день не всходит.

Они остановились перед голой стеной, и, хотя Донован не ожидал, что именно она станет их целью, он не сильно удивился, когда Ошуа произнес кодовую фразу и перед ними открылась потайная дверь, за которой обнаружилось небольшое помещение.

— К слову сказать, позволь тебя поздравить, — произнес Ди Карнатика, прежде чем зайти вместе с человеком со шрамами внутрь. — Из тебя бы вышел отличный актер, ведь твой разум вовсе не настолько серьезно поврежден, как ты изображаешь.

Донован всего на долю секунды промедлил с ответом.

— Нет, не настолько.

— Тогда зачем весь этот спектакль?

— Быть может, если я не оправдаю ваших ожиданий, меня отправят обратно на Периферию?

— Мне кажется, ты и сам должен понимать, как поступают с инструментом, не оправдавшим возложенных на него надежд. Будь ты простой Тенью, от тебя избавились бы в первую же ночь, бросив в проулке позади бара под названием «Апотет». Знаешь, там есть такой разлом… Но имя Гешле Падаборна что-то да значит, даже если он и перестал быть самим собой.

— А теперь… — вздохнул Донован.

— А теперь у меня есть к тебе разговор не для посторонних ушей. Кто еще знает?

— Равн, разумеется.

— Это понятно. Ознакомившись с последними отчетами, я выступил против твоего возвращения и не возлагал на тебя особых надежд.

— А сейчас?

— Сейчас ты мне не кажешься таким уж безнадежным. — Ошуа зубами сорвал с бутылки пробку и выплюнул ее в сторону. — Подставляй. Это фенни.

Наполнив оба стакана, он поднял свой для тоста и подождал, пока Донован сделает то же самое.

— Синими небесами и зелеными холмами, — провозгласил Ди Карнатика, — всем, что было, и всем, что может быть…

На несколько мгновений воцарилась пугающая тишина, но затем Фудир отозвался продолжением:

— Короной, стеной и горой многоликой…

— Клянемся, что Терра, сейчас лишь колония, однажды обретет свободу.

Ошуа опрокинул в себя фенни, и Донован подождал, пока тот проглотит, прежде чем выпить и самому.

— Знач, — сказал он на жаргоне, когда оба стакана опустели, — ты изо Братства?

— Так точно. И клянусь, что сказанное здесь и сейчас не выйдет за пределы этих стен. Да не увижу я зеленой Терры, если лгу.

— Но скажи, брат, как же терранин сделал столь успешную карьеру в Конфедерации, когда наш народ презираем по обе стороны Разлома?

— Не иначе как лживым молчанием. Я грить маньяринский почти без акцент. Я грить ничо о ней. Всяк, кто ходить Абаттойр, лузает прошлое.

— Вполне удобная премудрость.

Ошуа кивнул.

— Як то ни будь, моя говорить тебе штука, котора могет убедить тя примкнуть к мы. И вот эта штука. Братство восстание поддержать, а за это получить не меньш чем свободна, автономна Терра. И право вернуться и жить всем терранам.

Донован тяжело сглотнул, а где-то в глубине его сердца зарыдал Фудир. Девушка в хитоне запела. А вот Внутренний Ребенок насторожился. Юноша в хламиде хранил молчание.

Ошуа вставил в стену ключ. Из открывшейся ниши Тень извлек корзинку. Он установил ее на небольшой столик из милодрева посередине помещения и снял крышку. Под ней обнаружилось несколько комочков грязи.

Донован молча разглядывал их. Затем он поднял взгляд на хозяина корабля, но вопрос, читавшийся по глазам человека со шрамами, не успел сорваться с его губ.

— Да, — сказал Ошуа. — Почва самой Терры.

Фудир протянул руку и нерешительно замер, но Ошуа кивнул, и тогда человек со шрамами коснулся комка.

Быть может, по сути своей грязь везде одна и та же, может, на Дао Хетте и Верховной Таре у нее будут одинаковые вязкость, текстура и даже состав, но эта субстанция от них отличалась. Это была земля в том самом смысле, который недоступен никакой иной.

Человек со шрамами не считал себя сентиментальным. Под циничной маской скрывалась не менее циничная натура. Его слезы, улыбки и даже гнев зачастую были поддельными, сфабрикованными, чтобы достичь необходимого ему результата. Но сейчас у него и в самом деле перехватило в горле. И дело было не в какой-то из его девяти личностей, но в реакции самого тела… что-то перешло из земли прямо в его вены.

— Братство присоединится к восстанию? — произнес он, когда убедился, что вновь может совладать с голосом.

— Не открыто. Многие из тех, кто сейчас идут с нами общей дорогой, могут и свернуть, если узнают, что мы помогаем терранам. Переговоры ведутся очень осторожно и в большой тайне. Ни Даушу, ни Гидула об этом не знают, и твоя луже не гри им. Но «так точно». Братство в деле. — Ошуа дал сказанному закрепиться в голове собеседника, прежде чем продолжить: — А может быть, и ты, Донован-буиг, Гешле Падаборн. Если уж не ради мести или гордыни, то хотя бы во имя освобождения матушки-Терры.

Фудир безвольно кивнул.

— Так… — услышал он собственные слова. — Так точно.

— Приятно слышать, Геш! — Ошуа пожал ему руку. — Приятно слышать.

Медленно и неохотно Донован-буиг убрал руку с комка грязи, и Ошуа, закрыв корзинку, спрятал ее обратно в потайную нишу тайной комнаты. Все это время человек со шрамами молчал. То, что Ди Карнатика лжет, было ясно как день. Но природа этой лжи пока что скрывалась в тени.

Ценьжем гаафе: шестой допрос

— Итак, — произносит бан Бриджит, наклоняясь теперь не к замолкшей Тени, а к своей дочери, — все-таки он присоединился к ним.

В голосе Гончей смешиваются триумф и удовлетворение, но Мéарана не обращает на это внимания. У ее матери, как ни у кого другого на Периферии, развита интуиция, и все же порой бан Бриджит слишком спешит прыгнуть к ответам. Иногда это даже полезно, когда ответы лежат на другом краю бездны, — в конце концов, кому придет в голову пересекать пропасть маленькими шажками? — но чаще просто раздражает.

Арфистка яростно перебирает струны, создавая диссонанс.

— Уверена? Исходя из услышанного, он серьезно сомневался, что Ошуа сказал ему правду или хотя бы всю правду.

— Тогда, — бан Бриджит обводит комнату рукой, — где же он? Сбежать из Конфедерации отнюдь не невозможно, учитывая, что вот это добралось сюда.

Вот это сидит и усмехается, никак не комментируя происходящее.

Струны Быстрых Пальцев поют протестующий мотив.

— Порой, когда проходишь через ад, тебе ничего не остается, кроме одного…

— Чего же? — с любопытством спрашивает ее мать.

— Продолжать идти.

Изящная Бинтсейф молчит. Она чувствует, что спор сейчас идет далеко не только о том, присоединился ли Донован к революции. Молодая Гончая подносит яблоко к губам, но взгляд ее ни на долю секунды не сходит с Тени. Правая рука поглаживает рукоять шокера. Бинтсейф так и не застегивала кобуры. Лучи солнца бьют сквозь прорези жалюзи эркерного окна и вонзаются в ковер, подобно залпам световой пушки.

— Когда мужику плохо, — произносит бан Бриджит, — он бежит к своей возлюбленной.

— Так о-он и бежал, ко-охда я ехо-о по-охитила.

Бан Бриджит бросает косой взгляд на Мéарану и поворачивается к Тени:

— Это ты так говоришь. Может, он и думал, будто что-то здесь забыл, но истинной его любовью всегда была Терра. И именно это яблочко его в конце концов и соблазнили укусить.

Изящная Бинтсейф смотрит на плод в своей руке и откладывает его в сторону. Она подумывает о том, чтобы передвинуть кресло, пока свет не начал бить ей прямо в глаза.

— А я, мама, думаю, — произносит арфистка, — что у него есть и куда большая любовь. Во всяком случае, то, что при должном уходе может стать таковой.

— Ты?

— Мы с ним совершили долгое путешествие… — Арфистка медлит, смотрит на конфедератку и решает не вдаваться в детали. — И у каждого пути всегда есть свой конец. И разве в нашем случае им была не ты?

— А ты — началом, — насмешливо фыркает бан Бриджит. — И когда же он сообразил, что ты приходишься ему дочерью?

— Думаю, уж пораньше, чем ты.

О да, после этого в комнате воцаряется тишина! Лицо бан Бриджит становится белым как мрамор; Изящная Бинтсейф вся поджимается; Равн Олафсдоттр сцепляет ладони и потирает их друг о друга.

— О-обо-ожаю сцены семейно-охо-о во-оссо-оеди-нения!

Спустя пару секунд Мéарана вновь начинает играть, пробуя вначале один мотив, затем другой.

И вот наконец подает голос бан Бриджит, хотя и обращается она будто бы к самой себе:

— Какая разница, чего желал он. Сирена спела, он ушел на зов. — Говоря это, она не смотрит на Равн Олафсдоттр, зато глаза ее рыскают по всему остальному пространству.

— Ах, мама, ’ак ж ты глупа. Ты вс’гда была к’нцом яго п’ти, даж’ если он эт’ не панимал сам. И если п ему над’ было с’крушить ымперию и освободить ц’лый мир, шоб попасть сюда, он бы сделал эт’.

— Думаешь, ему хватило бы сил сокрушить империю? — приподнимает бровь Олафсдоттр.

Мéарана извлекает из арфы игривый аккорд.

— Есть у него привычка все ломать.

Она не поясняет, что имеет в виду.

К бан Бриджит возвращается былой апломб. Она разглаживает складку на блузе, поправляет прическу и кивает в сторону Равн.

— Ну и почему же его тогда здесь нет? Если он мог, то почему не сделал?

— О-о, схо-оро-о я к это-ому перейду, — широко улыбается конфедератка.

Мéарана пропускает струну, нарушая мелодию.

— Он ум’р, да? — произносит она, не поднимая взгляда. — И т’ прышла муч’ть нас ск’рбной в’стью.

Взгляд Олафсдоттр пусть и немного, но становится мягче.

— Зачем бы мне тебя мучить, дитя? Кому больней всего здесь было бы от этой пытки? Тебе да мне.

— Ха! — усмехается бан Бриджит.

Мéарана же пристально смотрит на Тень.

— Тебе?

За конфедератку отвечает Гончая:

— Ты успела забыть? Донован сделал однозначный выбор, когда мог вернуться сюда и привезти с собой ее, но не стал. Она спасла его от «принца-лягушки», он ухаживал за ней. Так и образуются отношения. И не забывай одного… — Она указывает на Тень как на бездушный предмет. — Эт’ ник’гда не делают пр’сто так. Каждое слово, что она произнесла с момента появления, каждый ее жест и даже выбранная манера повествования преследуют определенную цель. У каждого пути есть конец? О, тут ты права, не то законы природы перестали бы исполняться. Говоришь, это мы с тобой были в конце пути Фудира? Задай себе лучше вопрос, каким будет финал Равн Олафсдоттр.

— Безымянная мо-охила, схо-орее всехо-о, — засмеялась Тень в тишине. — Но-о, дружо-очхи, это-от рассхаз не о-обо-о мне. Пора поведать про Юц’гу, где плетется обман и строятся заговоры, где в темных проулках скользят Тени… и кое-кто похуже.

VII. Юц’га: служба, на ложе

О Юц’га, чья звезда, хоть и видна была

с Земли,

Когда-то не имела даже имени; в чьих морях

Когда-то первичные многоклеточные

плодились.

В те давние дни небеса ее были

столь неспокойны,

Что будто вели сами с собою борьбу…

Теперь же их окутал покой.

Они на долгие годы погрузились в дремоту…

грезя о чем?

Это был крайне важный участок,

где послания

Собирались и отправлялись

к далеким звездам.

Самое место, чтобы нужные руки могли

придержать

Те известия, что были так необходимы

врагу.

И Тени накрыли солнечную Юц’гу,

Собирая воедино свой фатальный союз.

Все мы в нем состояли. В тишине

Готовились сплясать на лезвии бритвы;

Как сладко грезить о жизни,

на краю смерти стоя.

Юц’гу некогда называли второй Террой, но это было еще в светлые времена Содружества, когда о связях с Террой говорили открыто и с гордостью. Планета была массивнее, нежели родина человечества, да и гравитация у нее была великовата для мышц и костей. И двигалась она несколько медленнее. Зато у нее была собственная луна, которую поселенцы так и назвали: Джут-Лон-Джи — «вторая Луна», в переводе с одного из древних языков Терры. Но уже внуки их внуков не могли понять, почему же она «вторая», если она единственная, а потому со временем ее имя сменилось на Чадлон. Она тоже была велика, но все же поменьше Луны, а потому казалась лишь крохотным пестиком на фоне гигантской ступы Юц’ги. Поэтому и приливы не были так сильны. Жизнь вышла на сушу, пусть и не овладела ею столь же всецело, как на Терре.

И все же жизнь есть жизнь. Более того, она развилась выше прокариотических криптоформ — того максимума, которого удавалось достичь другим планетам. Это были вовсе не лишайники, украшавшие пушистые щечки Дао Хетты. Единственный океан Юц’ги назвали Кишащим, поскольку его склизкие воды — о боги! — населяли черви! Когда планету открыли, людям оставалось только гадать, какие диковинки они еще на своем пути повстречают.

Впоследствии выяснилось, что ответ на этот вопрос: никакие; вначале они натыкались на один бесплодный мир за другим, а затем их это просто перестало интересовать. Черви? Да они тут же вымерли под биологическим натиском терраформирующих арок. «Халява», — радовались капитаны прошлого. Юц’га еще до их прибытия сделала половину работы. Всего-то и осталось, что почистить воду и населить ее рыбой, насекомыми и улыбчивыми крокодилами да украсить сушу сосновыми лесами, сочными лугами и ароматными рододендронами. Некоторое количество юц-червей сохранили и, внимательно изучив, обнаружили их сходство с терранскими турбелляриями. Вот только долго возиться с ними не стали. Впереди была еще масса дел! Надо было покорять галактику!

Спустя много лет планету стали называть «Тикантам», что переводилось как «видимый горизонт», поскольку ее звезда оказалась самым дальним из солнц Содружества, видимых с Терры невооруженным глазом. Но это имя не продержалось долго, ведь людей вскоре перестало волновать, кто и что там видит с Терры. Последовала эпоха катаклизмов, войн и зачисток. Эпигоны же, когда им наконец удалось спокойно похоронить своих предков, в надежде начать жизнь заново, решили назвать мир прежним именем: Юц’га.

Но его черви потерялись где-то по пути.

Юц’га превратилась в относительно процветающую планету, едва ли вспоминающую, какой значимостью некогда обладала. Все ценное собралось, подобно блестящим побрякушкам в сорочьем гнезде, в Тайном Городе. Юц’гарцы привыкли молчать и делать, что им велят. Время от времени смещение континентальных плит тревожило слои морского дна, и тогда вечерний бриз приносил зловоние.

— Червивый ветер, — говорили местные, хотя никто уже и не помнил, откуда взялось это название.

Кривоград являлся крупнейшим городом округа Авадхи и местом расположения третьего космодрома и нескольких баз Конфедерации. Население говорило на смеси старого тантамижского лингва франка и диалекта жунгво, владевших «Мандатом Небес» до врадди. Для гостей с других планет их маньярин казался старомодным, одновременно забавным и раздражающим. Определенный артикль в нем полностью отсутствовал; формы «быть» и «иметь» исчезали из неполных предложений; отдельные речевые обороты сливались в единое слово, которое украшалось, будто ярмарочное древо, интонациями, мимикой, жестами, а порой — проклятье! — их отсутствием. Так что, даже если вам показалось, что вы все поняли, смысл сказанного мог быть совершенно обратным. «Ну да, конечно, вот прямо уже бегу» — эта фраза особенно любима обитателями соседних миров.

Трактир «Горный дракон» располагался на Нерестовой улице Седьмого района Кривограда, сразу за Кольцевой дорогой. В ближайших окрестностях не было никаких гор, да и драконы там вряд ли водились, так что никто толком не знал, откуда взялось такое название. Зато заведение славилось пивом собственной варки; «Черный Варфоломей».

Домино Тайт был невысок ростом, зато крепко сложен. Волосы его вились тугими черными кольцами, а губы постоянно складывались в добродушную улыбку. Отличный собутыльник, прекрасный собеседник. На одном задании он довел свою жертву до неудержимого смеха прямо в тот момент, когда убивал ее. «Вопящий хохот», — добавлял Домино, когда в очередной раз рассказывал эту уже поднадоевшую всем историю.

Он наслаждался покоем и кружкой «Черного Варфоломея», удобно устроившись в отдельной кабинке у служебного выхода из трактира. Но такие Тени, как Домино Тайт, никогда не бездельничают бесцельно. Он ждал знаков и предзнаменований. На планету он прибыл, чтобы устранить Говорящего юц’гарского Узла. Как только бедолага исчезнет, третий заместитель секретаря министерства информации получит контроль над Межзвездным центром связи, и тогда пакеты сообщений, отправленных через сектор к Дао Хетте, будут проверяться, проходить цензуру и исправляться силами революции. Но пока что Говорящий, пусть и был, считай, почти покойником, находился под защитой лоялистской Тени — Пендрагона Джонса; так что еще какое-то время он мог погулять.

Надо было найти способ проскользнуть между Пендрагоном Джонсом и Говорящим. Домино Тайт решил сделать это в Кривограде и отправил Сорок на поиски знамений.

Время от времени в «Горный дракон» забредали юноши и девушки, одетые в соответствии с современной модой Авадхи. Кто-то за «пинтой ч’рного», иные за бесплатным обедом, но кое-кто походя успевал шепнуть словечко-другое на ухо Домино Тайту. Сорок Пендрагона замечали то там, то здесь, порой с каким-нибудь грузом. Тень собирал все сказанное вместе и наносил сведения на карту в своем карманном экране. Устройство же прочерчивало вектора и применяло к данным алгоритмы математического искусства, отыскивая центр масс этой паутины передвижений, где, словно паук, притаился Пендрагон Джонс.

Среди воздававших должное местной выпивке были трое Сорок Домино Тайта — Вторая, Пятый и Четырнадцатый, — обеспечивавших его безопасность. Был там и еще кое-кто, от кого за версту разило сталью. Волосы, состриженные почти под ноль, тонкие усики и глаза, мертвые, будто глубины топаза. Домино заподозрил, что этот человек может принадлежать к Жизни, а потому указал на него пальцем Второй, которая только покачала головой.

— Не из людей Пендрагона, — прошептала она, проходя мимо. — Они у нас все на крючке. Может, чей-то еще курьер, случайно оказавшийся рядом.

Это мог быть и кто-то из местных головорезов — жнец, решала, или как там еще называли в Кривограде подобную мелкую криминальную шушеру. Он сидел у барной стойки и попивал черное, делая вид, будто совершенно не замечает появляющихся и исчезающих Сорок. Но Домино Тайт знал — этот человек очень внимательно следил за происходящим.

Скрипнула дверь черного входа, и Домино Тайт снял с предохранителя шокер, лежащий в расстегнутой кобуре. Как у многих Теней, левая его рука действовала полностью независимо и с той же ловкостью, что и правая.

Свет ламп заслонила огромная фигура, возникшая у входа в кабинку.

— Пр’т, Жак. Давненьк’ уже здесь?

— Три дня, — ответил Большой Жак, подтягивая к себе скамью и усаживаясь так, чтобы иметь возможность обозревать зал. — Должен заметить, Домино Тайт, выследить тебя было не просто.

— Вообще-то я рассчитывал, что меня невозможно выследить. Так что тебя привело?

Большой Жак оглушительно хохотнул. Да, все успевали заранее узнать, что он собирается пошутить, поскольку этот человек всегда сам вначале смеялся над собственными остротами.

— Мой корабль, что же еще.

Не в силах более сдерживать эмоции, он ударил по столу, заставив посуду заплясать. Домино Тайт едва успел поймать кружку, пока та не перевернулась, и ответил гостю широкой улыбкой.

«Размеры человека обратно пропорциональны его уму» — многим свойственно идти на поводу у этого стереотипа. Что же, Большой Жак умело им пользовался. Чем глупее он выглядел в глазах своих оппонентов, тем бóльшую выгоду приносил этот розыгрыш.

— Как жаль, что тебя не было на Генриетте, — продолжил Жак. — Это надо было видеть. Даушу просто взял и заявил, будто все пропало, пора сдаться. Думаю, он сказал это в надежде, что мы возмутимся. Ты бы видел лицо Гидулы! Да и на Даушу стоило поглазеть, когда половина приглашенных отправилась на выход.

— Да уж. Даушу просто галах[17]. — Домино Тайт приложился к своей кружке, пока Жак делал заказ трактирщику. — Осмелюсь предположить, что Ошуа уже собирает людей.

— О, кто бы сомневался. Его лицо побелело бы от гнева, не будь оно покрыто рыжим мехом. Даушу стоит оглядываться. Что-то мне сдается, споры о том, кто возглавит нас, когда мы разделаемся с Названными, еще впереди. И лично я ставлю на Ошуа.

— А я на Гидулу. Ошуа и правда верит в дело. Не лучшая черта для революционера.

Жак вновь хохотнул.

— Насколько могу судить, сейчас я занят ровно тем же отстоем, что и раньше. Разве что список мишеней поменялся.

— Тогда какая разница? — с неподдельным любопытством поинтересовался Домино Тайт. Он так и не мог понять, то ли Большой Жак был очень глубокой личностью, то ли не имел вовсе никакой глубины.

— О, она заключается в качестве мишеней. Новые требуют большего мастерства, большего опыта, большего искусства. «Нож быстро потеряет заточку, если резать мягкое». Сумел уже подобраться к тому парню?

— Пока еще нет. Пендрагон здесь и защищает его.

— Вот же, твою кавалерию! Как он прознал, что мы собрались устранить Говорящего?

— Трое могут сохранить тайну только в том случае, если двое из них мертвы, — ответил Домино Тайт. — Ладно, просто задачка чуть усложнилась. Рано или поздно цель отойдет отлить не в то время и не в том месте.

Большой Жак ткнул в его сторону указательным пальцем.

— Вот именно. П’нимаешь? Она усложнилась. Впрочем, можешь опускать занавес. Если Пендрагон опекает твою мишень, то наверняка уже сообразил, почему та вообще очутилась у тебя на мушке. Нет никакого смысла внедрять своего человека в Центр связи, если они будут знать о том, что мы это сделали.

— Да там с полдюжины сотрудников поднимутся по карьерной лестнице, если их нынешнего главы не станет. Может оказаться не столь уж очевидным, кого именно мы решили продвинуть. Скажи, Жак, наша встреча случайна или ты искал меня, поскольку хотел «потрещать с дружбаном»?

— «Приобнять кума» — так это называют там, откуда я родом, — сказал Большой Жак.

Трактирщик принес ему большую кружку с чем-то непонятным, и великан, проворчав что-то о размерах кофейной порции, опустошил ее одним глотком.

— Нет, просто визит вежливости, — продолжил он, когда хозяин заведения был отправлен принести еще пять кружек. — Я собирался разослать по городу своих Сорок, и пути наших ребят могут пересечься. Не хотелось бы, чтобы между нами возникло недопонимание. — Он протянул собеседнику пузырьковый ларец. — Внутри «танцующая» карта маркера С-Ч. Наши идентификаторы меняются произвольным образом, но эта штука позволит твоим людям с ними синхронизироваться, чтобы они могли знать, кто перед ними: свой или чужой. Буду премного благодарен, если ты сделаешь для меня то же самое. Мне совершенно не хочется, чтобы твои ребята перестреляли моих. Да и обратного как-то тоже.

— Да, это не лучшим образом сказалось бы на их настроении, — заметил Домино Тайт.

Обе Тени отвлеклись, чтобы загрузить шифры в личные внутренние сети.

— Позволь спросить, Крепыш, а ты-то здесь кого ищешь?

— Екадрину Шонмейзи.

Домино Тайт сразу же поставил на паузу донесение Сороки, которое ему нашептывал наушник.

— Екадрина? Она на планете?

— Пока еще нет. Она возвращается с падарма на Ашбанале, но наверняка заскочит и сюда перемолвиться словечком с Пендрагоном на пути к Дао Хетте. Возможно, она выслала вперед своих Сорок. Тайчи нигде поблизости не мелькали?

Домино Тайт покачал головой.

— Как бы мы… не оказались в полной заднице. Екадрина не из тех, кто сам полезет тебе в рот. Да и хватит ли, у тебя зубов, чтобы ее прожевать?

— Ну а кто еще, по-твоему, способен с ней разобраться? — широко улыбнулся Жак.

— Ошуа.

— Возможно. Но мы не можем себе позволить рисковать его мозгами. Вероятно, что-то сумел бы сделать и Гидула, только, как сам видишь, не делает. Еще, может быть, Даушу… но заметь, только «может быть».

— Манлий?

— Даже близко не стоял. Единственный, кто верит в то, что он на это способен, — сам Манлий.

— Когда-то это попытался сделать Гешле Падаборн, — задумчиво произнес Домино Тайт. — Но в конечном итоге Екадрина все-таки победила.

Жак расправился с еще одной кружкой и улыбнулся будто бы собственным мыслям.

— Разумеется. Но только потому, что он попал в плен, да и то при этом сумел разделаться с ее охраной.

Домино Тайт кивнул.

— К слову о падарме. Как все прошло? Кто вышел в отставку: Эпри или Манлий?

— Умеешь же ты задавать вопросы… Не знаю. Почта меня пока еще не догнала. Я ведь сюда прямиком с Генриетты, но вот Ошуа, Даушу и остальные отправились на Ашбанал болеть за Метатакса. Кстати, пока не забыл. Скоро ты им понадобишься. Ожидается большая игра, и ты как раз тот, кто для нее годится. Точнее, один из тех. В представлении участвуют семь Теней.

— Семеро!

— Ну и кое-кто из нашей стаи, видимо.

— И каков же будет сюжет? Полагаю, ты-то все уже знаешь, ведь ты же член внутреннего круга, и все такое.

— Ага. Вот только программка где-то завалялась. Как найду — свистну.

— Да уж, — скорчил гримасу Домино Тайт, — всегда обожал сюрпризы. И кто еще в деле? Это-то ты мне можешь сказать?

— Так… если не считать нас с тобой… дай-ка припомнить… — Великан принялся загибать пальцы. — Мой приятель Маленький Жак: я бью сверху, а он — снизу. Еще сам Ошуа, Равн, Манлий… Ах да, и Падаборн.

— Падаборн!

— Ага, он вернулся. Объявился на Генриетте, когда большинство успело разойтись. Спасибо твоей старой подруге Равн Олафсдоттр. В его поисках она обшарила Лигу, упаковала в мешок и доставила к нам.

— Как… интересно. — Кудрявая Тень прикончил свою выпивку. — А Екадрина знает?

— В том-то и беда с Высокой, — осклабился Жак. — Никогда не поймешь, что ей известно.

— Падаборн… — произнес Домино Тайт. — Величайший из Теней… Он вдохнет в дело новую жизнь.

— Только если ты веришь в дело.

— Вот только если Равн смогла скрутить Падаборна и протащить его жалкую задницу через Разлом — он уже и наполовину не тот человек, каким был прежде.

— Поговаривают, от него ни четверти, ни одной пятой от прежнего не осталось, зато он вроде как знает путь внутрь.

— Внутрь чего?

Большой Жак поднял взгляд к потолку и поджал губы. Домино Тайт изобразил скорбную мину.

— О, кстати, — добавил великан, — ты же ведь водишь знакомство с кем-то из Тайного Города?

— Тина Чжи, — кивнул Домино Тайт. — Работает в Гейшот Бо.

— Да уж, девочки летят на твою смазливую мордашку, точно челноки на свет посадочных огней. Особенно те двинутые из инженерного министерства. Скажи, она же там ориентируется? Может, у нее карты какие есть, планы этажей и прочая хрень. А то, глядишь, еще и знает, где кто из Имен живет. Численность прислуги.

— Не исключено, — криво усмехнулся Домино Тайт. — Но разумеется, ты не можешь мне ничего рассказать о сюжете пьесы.

Большой Жак развел руками.

— Так я ведь и не рассказал, верно? Попробуй у нее что-нибудь узнать. — Он поднялся, свистнул, и в тот же миг еще пятеро посетителей оставили свои места перед барной стойкой. — Увидимся ’ще, Кудряш.

— Может быть, и нет.

Тень вышел через главный вход в окружении эскорта из Сорок. «Никогда не уходи тем же путем, каким пришел» — одна из максим Абаттойра. Вторая Домино Тайта, до тех пор сидевшая подле бара, приблизилась к кабинке наставника.

— Даже угадывать не нужно, кто это был, — произнесла девушка. — Есть какие-нибудь результаты?

— Как раз провожу анализ временных последовательностей.

Аппаратура пискнула.

— Анализ завершен. — Тень взглянул на схему, наложенную на карту Кривограда. — Твою мать! Неудивительно, что ушло столько времени. Барицентр не стационарен. Наша пташка встала на крыло. Должно быть, Пендрагон обо всем догадался, поскольку, судя по тому, что я вижу, он ищет нас. Передай стае приказ вернуться на базу… — он задействовал генератор случайных чисел, — номер три.

Сорока хихикнула.

— Ну в точности падарм, — сказала она. — Только поле размерами с целую планету.

Дернув головой, она подозвала двух других Сорок. Низкорослый мужчина оглянулся и на мгновение встретился взглядом с Домино Тайтом, прежде чем сделать вид, будто изучает фрески на стенах.

— Черный ход, — сказал Тайт своим Сорокам. — Стандартное построение. Корчмарь, что там на улице?

Район был не из спокойных. Человек за стойкой сверился с мониторами.

— В проулке у черного входа все спокойно… пока что…

Каждый снял с пояса разрядник и натянул на голову капюшон. Трактирщик предпочел ничего не заметить. Просто еще один день в Седьмом районе.

Стандартное построение подразумевало, что номера Пятый и Четырнадцатый идут первыми — один слева, другой справа, — а Вторая выходит последней. Но Вторая вдруг схватила Домино Тайта за плечо и проскользнула вперед.

Оказавшись позади своих спутников, Тень увидел, как она погибает от выстрелов из засады. Рассеивающая броня могла поглотить полный заряд батареи противника, но только не когда попадание приходится точно в лицо. Вторая повалилась на спину; кожа ее обуглилась, глаза вытекли, а губы и язык распухли и пошли волдырями. Воспользовавшись падающим телом в качестве щита, Домино Тайт метнулся влево, уходя с линии огня, и укрылся в дверном проеме.

— Конец стерве! — крикнул Пятый, стоявший там же. — Пряталась за мусорными баками. У нее не было пути отхода. Самоубийственная атака. — Он посмотрел на наставника. — Вы должны были выйти третьим. У Второй было отличное чутье.

— Да. «Всегда поступай неожиданно». Убедись, что ее тело заберут. Она должна упокоиться в Саду Роз. У убийцы был напарник?

— Как же без него? Но должно быть, сбежал, решив, что у основного стрелка все получилось и это вы лежите в проулке.

— Неплохая гипотеза. Надо бы проверить.

Пятый номер вышел на открытое пространство, но на всякий случай прикрыл лицо. Импульс ударил в броню, и Сорока, задергавшись, упал на землю. Четырнадцатый, стоявший напротив, тут же вычислил стрелка и срезал того из игольника.

Домино Тайт присел у ног Пятого, а Четырнадцатый отправился добивать нападавших.

— В порядке, приятель?

— Д-да, — ответил Пятый. — П-просто оглушило. Рас-с-сеивающая б-броня, к-конечно, лучше, ч-чем ничего, но не т-так уж ч-чтобы с-сильно.

Тень рассмеялся. Ему и самому доводилось такое переживать.

— Хризантемы Пендрагона, — раздался в коммуникаторе голос Четырнадцатого. — Оба. Пометить их для изъятия тел?

Домино Тайт взглянул на труп Второй.

— Нет. Удали с них все опознавательные знаки. Если Сороки Пендрагона станут опасаться, что никогда не уснут в Саду Роз, они сто раз подумают, прежде чем выполнять его приказы.

Четырнадцатый посмотрел на него с другого конца проулка.

— Если мы станем уничтожать их идентификаторы, они начнут делать то же самое с нами. «Меж мертвыми нет вражды», — процитировал он. — Все согласились с этим с самого начала. Наставник, они и без того уже мертвы. Зачем убивать их второй раз? Какой от них теперь вред?

Домино Тайт вздохнул и решил, что в войне по правилам есть определенный смысл.

— Ладно, пометь их.

Он открыл новый канал связи.

— Слушай, моя стая, — сказал он. — Цветочки нашли лиру. Вторая отошла от дел. Продолжаем перемещение. Кто следит за перекрестьем?

— Номера Первый и Двенадцатый, — пришел ответ.

Домино Тайт вздохнул вновь. Было еще кое-что, с чем все согласились: «не пугать овец». Гибель Говорящего Юц’ги должна была казаться несчастным случаем. Если же все поймут, что это было убийством, овцы-полицейские начнут задаваться вопросами.

— Первой и Двенадцатому, — приказал Домино Тайт. — Убрать цель. Но вначале избавьтесь от охранников.

— Да ты, должно быть, шутишь! — отозвалась Первая. Она была близка к получению собственного имени и могла общаться с наставником как с равным.

— Исполнять.

Домино Тайт завершил связь и повернулся к спутникам.

— Ладно, пора разнести здесь все!

И так уж совпало, что именно в этот миг ему довелось узнать: даже мертвец порой не выбывает из войны. Оба убийцы оказались вооружены ранцами системы «мертвая рука». Таймеры закончили отсчет, и прогремевший взрыв отбросил Домино Тайта и Пятого, а от Четырнадцатого осталось лишь маслянистое пятно на асфальте.

— Не совсем то, что я имел в виду, — успел пробормотать Домино Тайт, прежде чем его поглотила тьма.

Большой Жак сделал своим штабом заброшенный ангар на берегу реки Кола в Четырнадцатом районе Кривограда. Он был сентиментальным человеком, а потому не видел резона обустраивать потенциальное поле боя там, где паслись овцы.

— Надо действовать тихо, — напомнил он своей стае.

Разместив оборудование и подключившись к сети микроспутников, которые вывел на орбиту сразу же по прибытии, он приступил к изучению рапортов. Седьмой должен был сесть на корабль до либрационной точки неподалеку от развалин старого поселения Содружества. Первому же он поручил оставаться в порту, чтобы проследить за Екадриной, когда та появится.

Второй, отвечавший за отслеживание планетарных новостей, произнес:

— Босс, вы точно уверены, что это хорошая мысль — оставить Первого одного? Что, если она заметит его? Мне кажется, ее стоило бы подстеречь в наземном порту прибытия. Она же не ждет, что вы будете здесь.

Большой Жак, назначивший ящик своим креслом, откинулся назад и заложил руки за голову.

— Во-первых, у него детское личико, позволяющее слиться с овцами. Он выглядит невинно.

— Невинный он, как же!

— Я сказал, он выглядит так, но не говорил, что это и в самом деле так. Во-вторых, нападение в порту было бы напрочь лишено артистизма. Что более всего всегда цепляло меня в Жизни, так это возможность охотиться на овец. Коррумпированный губернатор, зарвавшийся торгаш, тщеславный суосвай. Все они лишь скулят да жмутся, когда загоняешь их в угол. Разве это спорт? В-третьих, на Юц’ге пять космодромов. На котором из них устраивать засаду?

— Так ведь она же полетит сюда? — спросил Сорока. — Стало быть, на третьем. В смысле, она же собирается встретиться с Пендрагоном, а тот находится в Кривограде.

— Ага, находится. Так же как и Кудряш. Тесновато становится. С тем же успехом она может воспользоваться вторым космодромом, а оттуда добраться на скиммере. Основное правило прибытия?

— Не выбирай очевидных путей, — вздохнул Второй.

— Именно.

Большой Жак оглядел помещение штаба и задумался, не поступает ли он сам слишком очевидно, всякий раз выбирая столь уединенные места.

— Шестой, — приказал он, — возьми-ка нескольких парней и организуй поддельный штаб где-нибудь еще. В таком месте, которое я мог бы выбрать. И не говори мне о нем, пока я сам не попрошу. Наблюдай за ним со снайперской позиции и проследи, не проявит ли кто-нибудь интерес. Пусть тот штаб будет самую капельку более заметен, чем этот. В остальном придерживайся сценария. Передавай сюда всю информацию, но держи связь между фальшивкой и нами в глубокой тени. Второй, ничто не должно ни входить, ни исходить иначе, чем через этот закрытый канал.

На складе несколько минут царила суета, пока отдельный отряд собирался, вооружался и готовился выступать. Дождавшись, пока они уйдут, Второй приподнял инфо-очки.

— Думаете, Шестой уже готов действовать самостоятельно?

— А ты? Если моя уловка сработает — она сработает. Если нет… — Великан пожал плечами.

— Если сработает, — заметил Второй, — к ним нагрянет леди Екадрина и вся ее стая.

— Потому-то нам так хорошо и платят.

— Наставник, мы же мятежники. Нам ничего не платят.

— И то правда. Тогда считай, что мы делаем это во имя чести. И еще: свяжись с мальцом, напомни ему, чтобы не забывал гонять своих парней туда-сюда. Пешочком. Ну, ты понимаешь.

— Полный отстой, — произнес Второй, — когда охотишься на того, кто и сам вполне способен тебя прикончить. Почему все должно быть так сложно?

— А это чтобы ты не размяк, Второй.

— Секунду… — Сорока прижал ладонь к уху, прислушался, быстро опустил очки на глаза и начал изучать полученную из планетарной сети информацию. — Как там назывался кабак, где сидел лорд Домино?.. «Горный дракон»? Новостные раздатчики сообщают, что там произошел взрыв. Перегрузка энергетического модуля или что-то еще.

— Что-то еще… — проворчал Большой Жак. — Сколько погибших?

— Сейчас посмотрю… Овец заверили, что сама таверна не пострадала и уже с утра, как и прежде, в ней будет продаваться «Черный Варфоломей». О погибших ни слова.

— Вот и славно.

— Местные фуражки приступили к расследованию, и рифф Юц’ги уже вылетел из Великого Гардвика на тот случай, если выяснится, что произошедшее угрожает безопасности Конфедерации.

— «На случай», конечно же!

— Рифф знает, что мы здесь?

— Нет, если только ты сам ему не рассказал. — Жак постучал пальцами по коммуникатору. — Нюх мне подсказывает, что рифф — лоялист. Пендрагон вполне мог поделиться с ним информацией.

— Еще кое-что… — Второй вновь прислушался. — Первый докладывает, что корабль леди Екадрины приближается к парковочной орбите.

Жак задумался.

— Ненавижу совпадения.

Все тело Домино Тайта онемело, он будто бы плыл где-то далеко за пределами суетного мира, и ничто больше его не касалось. Голова его безвольно завалилась, и единственное, что он мог видеть, — черный выход трактира и изувеченный труп Пятого. Что-то острое, подхваченное взрывом, вонзилось сзади в череп Сороки, и Домино Тайту вполне хватало того, что он видел, чтобы радоваться, что он не видит всего остального. В ушах стоял звон, и все звуки долетали будто бы издалека, с трудом просачиваясь через этот барьер.

Но зрение постепенно прояснялось, а с ним возвращался и боевой дух. Некоторые коллеги любили говорить про «жизнь, уже не стоящую продолжения», но Домино Тайт полагал, что она всегда того стоит.

Дверь трактира открылась, и в проулок вышел низкорослый мужчина. О да, он следовал путем Жизни! Достаточно было увидеть его походку и то, как топазового цвета глаза выискивают угрозу. Ствол взятого на изготовку разрядника обшаривал всякий закуток, каждый темный угол, где мог бы притаиться снайпер. И, только полностью удостоверившись в своей безопасности, незнакомец вышел на свет и остановился возле Домино Тайта.

Коротышка стоял, совершенно невероятным образом накренившись, и раненый не сразу понял, что все дело в том, как вывернута его голова. Мозг, собиравший воедино сигналы от органов зрения, слуха и осязания, все еще отказывался их синхронизировать. Проулок, к примеру, пах оранжевым.

— Желаете избавления? — спросил незнакомец. Он поднял излучатель так, чтобы ствол смотрел вертикально вверх.

Домино Тайт попытался ответить.

— Тина, — услышал он чей-то голос… скорее всего, собственный, но звучащий почему-то совсем иначе. И с чего ему вдруг пришло в голову вспомнить девушку из Гейшот Бо на далекой Дао Хетте?

Поросшие щетиной щеки незнакомца пробороздили мелкие морщины, когда тот улыбнулся.

— Тому, кто зовет женщину, еще определенно рано на тот свет. А теперь побыстрее скажи мне, из чьих ты будешь? Мятежник или лоялист? — Он сунул руку в карман и достал какой-то сверток.

Тень захрипел, но потом сумел все-таки прошептать:

— А какой ответ ты считаешь правильным?

Коротышка засмеялся… и Домино Тайт увидел острые зубы, какие не должны бы принадлежать человеку. Незнакомец повернул голову в направлении Рыбной улицы.

— Мне нельзя здесь задерживаться. Разумнее всего было бы тебя оставить, но… не люблю я подлые засады. Едва вы вышли, трактирщик еще раз добавил: «Пока что». И засмеялся, будто сказал что-то умное. Я с ним сразу все и решил… на тот случай, если на переправе тебе понадобится компания.

Он рассек броню Тайта и растянул прорезь руками. Затем уложил сверток на грудь Тени и, подобно молоту, обрушил на него свой кулак.

Домино Тайт ничего не почувствовал. Его тело все еще не опомнилось от произошедшего, и удар с тем же успехом мог быть нанесен кому-то постороннему. Зато вскоре по его венам прокатилась волна пламени. Закололо в кончиках пальцев.

— С-спасибо, — с трудом просипел он.

— Рано радуешься. Стимулятор, который я тебе ввел, не починит сломанных костей. Лучше бы тебе поторопиться и залечь в мешиноспидаль. А теперь — адью.

Незнакомец распрямился, огляделся по сторонам и растворился в ночи.

Домино Тайт обнаружил, что вновь способен двигать правой рукой. А вот с ногой на той же стороне фокус не удался… судя по тому, что он мог видеть, она была изогнута под несколько большим количеством углов, нежели предполагало имеющееся количество суставов.

И что еще за дьявольщина такая этот мешиноспидаль? Уховертка все еще не работала; возможно, ее предстояло полностью заменить. Но слово звучало очень похоже на…

Он рывком поднял с груди использованный сверток срочной помощи и поднес его ко все еще неподвижному лицу, чтобы прочитать инструкцию.

Она была напечатана на гэлактическом.

Спаситель оказался Гончим Ардри.

Домино Тайт рассмеялся. Впрочем, в эту минуту он был готов принять помощь от кого угодно, не задавая лишних вопросов. Он позволил ветру подхватить обрывки упаковки, и та умчалась по направлению к Рыбной улице.

— Тина, — вновь произнес Тень.

Воздух вдруг задрожал, и рядом с ним появилась женщина, одетая лишь в накинутый на плечи плащ. Ее рот испуганно округлился, и она присела рядом, осматривая рану.

Возможно, Домино Тайту все это только мерещилось. Вначале он встретил Гончего там, где никаких Гончих быть не могло; теперь вот из ниоткуда появилась женщина.

— Тина! — с трудом выдавил он.

— Я же говорила тебе, что, если окажешься в беде, всегда можешь меня позвать. И не стоило так тянуть время, мой милый.

Она распахнула плащ и накрыла его, а затем Домино Тайта снова поглотила тьма.

Ошуа Ди Карнатика привел «Черного коня» на высокую орбиту Юц’ги и теперь сидел в капитанском кресле на мостике. Равн и Донован расположились по обе стороны от него. Поправивший здоровье Манлий возвратился на собственный корабль и уже был на пути к Центурианским Солнцам, где ему предстояла встреча с Даушу.

Юц’га являлась важным узлом в сети межзвездных «труб», и в ее порту всегда было полно кораблей. Но с парковкой проблем не возникало, ведь у «Длинной Луны» хватало ангаров, и буксиры обслуживали долгосрочные стоянки, тянущиеся вдоль всей первой стационарной орбиты.

Но Тени никому, кроме доверенных Сорок, не дозволяли прикоснуться к своим кораблям. Ошуа приказал Первому «застолбить место» и проверить, кто еще находится на планете.

Домино Тайт и Пендрагон Джонс. Гидула. Большой Жак.

— Не многовато ли посетителей? — прокомментировал Донован.

— Юц’га — крупный узел, — сказал Ошуа. — Через него проходит много людей.

— Мне казалось, Большой Жак собирался охотиться на Екадрину, — произнесла Равн.

— Так и было. И либо он сдался, либо…

— Либо нет. Ее корабль здесь?

— Явно? Нет. — Ошуа бросил экран на стол. — Но есть тут один корабль, не подающий позывных. Хотя, может быть, это и обычный курьер, пытающийся скрытно проскочить мимо.

— Не нравится мне все это, — сказала Равн. — Мы начинаем гоняться друг за другом.

Ошуа повернулся в кресле, чтобы взглянуть на нее.

— Люди сняли очки. И на нашей стороне, и на их. Екадрина же, скорее всего, просто хочет лично встретиться с Пендрагоном.

— Я не о ней говорю, а о Большом Жаке. Да, бывало, попытка уничтожить или защитить ресурсы сталкивала нас лбами. Но вначале Манлий пошел по душу Эпри, а теперь Большой Жак выслеживает Екадрину… и это уже совсем не похоже на падарм.

— Все в порядке вещей, — проскрипел человек со шрамами. — Для того чтобы джентльменские соглашения выполнялись, необходимо наличие джентльменов.

— Что же, Юц’га — большая планета, — сказала Равн. — Думаю, они все собрались не в одном и том же округе, не говоря уж про город.

— Не искушай судьбу, Равн, — проворчал Ошуа Ди. — А то еще соберет их всех вместе, просто чтобы посмеяться над тобой. Первый!

— Да, наставник? — повернулся в диспетчерском кресле Сорока.

— Отслеживай каналы Домино Тайта и Большого Жака. И за Гидулой присматривай тоже. Займись проверкой других каналов, ищи Пендрагона и Екадрину. Если понадобится, можешь реквизировать сеть спутниковой связи «Юц’га Юнион». Постарайся отследить и их личные спутники. Если что-то найдешь, сразу давай знать. Мне не нравится, к чему все это идет, и вслепую действовать не хотелось бы. Равн, Геш, увидимся за обедом. Впрочем, если что-нибудь случится раньше, я вас позову.

Выйдя с мостика в серо-золотой коридор, Равн взяла Донована под руку.

— По-ойдем, до-орохуша, — сказала она, уводя его в сторону зоны отдыха. — Мо-ожет, по-осидим, по-обо-олтаем. А там, глядишь, я и по-озво-олю тебе делать со-о мно-ой все, что-о захо-очется.

Донован позволил себя вести.

— На твоем месте я был бы осторожнее с такими мечтами, ведь ты же не знаешь, чего именно мне может захотеться. Что, внизу ожидается серьезная заварушка?

— Заварушка? Еще о-одно-о террансхо-ое сло-овечхо-о? До-олжно-о быть, ты имеешь в виду драху, «схватку на о-оружии». — Ее губы изогнулись, обнажая белоснежные зубы. — Все будет хо-оро-ошо-о. О-ошуа о-отзо-овет До-омино-о, и то-ому не надо-о будет драться с Пено-ом. Да и Жак, надеюсь, не найдет Екадрину до-о ее о-отлета. Планета-то-о бо-ольшая, верно-о?

— Нет, — покачал головой Донован. — В конце нас ждет одна большая куча дерьма, и мы будем в самом ее центре.

— О-оптимизм из тебя так и хлещет… Но-о мы не дадим тебя в о-обиду. Ты слишхо-ом ценен, что-обы тратить тво-ои силы на тахую чепуху.

— Что-то меня не оставляет предчувствие, что, когда вы решите их все-таки потратить, ситуация будет запредельно отвратной.

Она потрепала его по щеке свободной рукой.

— Ну а для чехо-о еще нужны лучшие из лучших?

— Не хочу сказать, что я совсем развалина, но…

— Тссс, до-оро-охуша. Вспо-омни-ка мо-ой со-овет.

— Ошуа уже все понял. Над ним мухи не вьются.

— Мухи? Забавно-о же ты выражаешься. Идем. Сюда.

Широкая зона отдыха замыкалась в круг и была оформлена в серебряных и черных тонах. На стене поочередно отображались снимки тех мест, где бывал Ошуа, и портреты Сорок, когда-то состоявших у него на службе. Вокруг были расставлены игровые консоли, ткацкие станки и ремесленные столы. За исключением начальных и финальных этапов, межзвездные путешествия обычно проходили в полнейшем безделье. Конечно, часть времени можно было посвятить тренировкам и обучению, но и перебарщивать с ними не стоило. Поэтому у каждого члена экипажа имелось свое хобби. К примеру, Четвертый номер Карнатики был занят диссертацией по антропологии сектора Регенсторпа, а Шестая увлеклась лепкой из глины.

Когда вошли Равн и Донован, в помещении находились две Сороки: один читал на портативном экране, а второй играл в боевые шахматы за проекционном столом. Олафсдоттр замахала руками.

— На выхо-од! Про-очь, мерзавцы! До-оно-ован со-обирается любить меня, и зрители ему ни к чему.

Сороки рассмеялись и один из них заметил:

— Да уж, на его месте я бы тоже предпочел обойтись без зрителей.

И все-таки они поспешили собрать свои вещи и, все еще смеясь, удалились.

— И зачем ты им это сказала?.. — нахмурился Донован.

Но Равн вдруг подсекла ему ноги, и он повалился на кушетку, а Олафсдоттр уселась сверху. Она обхватила его руками и ногами так, что он почувствовал себя перевязанным проволокой тюком сена. Пошевелиться не было ни малейшей возможности.

— Какого?..

— Тссс, сладенький, — прошептала она ему на ухо на гэлактическом. — Слушай, и слушай внимательно. Ошуа поручили убедиться, что ты бесполезен. Что починить тебя невозможно. Но все дело в Гидуле. Что бы ты ни делал… кстати, пока мы валяемся на этой кушетке, можешь делать все что угодно… но главное — не позволь Гидуле узнать, что твои разрозненные личности смогли объединиться. В последнем рапорте Билли Чинса говорилось, что ты полностью сломан. Именно этого он ожидал, когда посылал меня за тобой, и именно таким ты и должен перед ним предстать.

Доновану удалось повернуть голову и увидеть в глазах Равн Олафсдоттр неподдельный испуг.

— Почему… — прошептал он, но Равн прервала его вопрос поцелуем, а потом, зарывшись носом в его шею, заговорила вновь:

— Не задавай вопросов, на которые я пока не могу дать ответ. Пока следует быть осмотрительными. На кону и твоя жизнь, и моя.

— Разве Ошуа не скажет ему?..

— Тише. Ошуа умен. А знание — сила. Так он им и поделился. Кх-м… а ты неплохо целуешься.

— Мне пришлось стать неплохим актером.

И вновь его заставили замолчать.

— Расскажи мне… — шептала Равн в промежутке между поцелуями, — что угодно… Хоть что… О Билли… Чинсе.

— Он отошел от дел.

Равн на мгновение замерла.

— Как… жаль, — сказала она.

— Поверь, он тоже был не слишком-то рад, но я как-то не был готов сам от них отойти.

— И это хорошо, а то разве могла бы я сейчас получить такое удовольствие, — произнесла Олафсдоттр, прежде чем возобновить свои ласки.

Убедившись, что она больше ничего не собирается сказать, Донован отстранился.

— Что-нибудь еще?

— О, сладенький. Нельзя же сто-оль о-очевидно-о по-охазывать, что-о все это-о лишь спехтакль. Что-о со-облазнение было-о не насто-оящим. Всехда до-ово-оди ихру до-о ко-онца, до-оро-охуша. Я же го-ово-орила, что-о о-однажды мы станем друзьями. По-очему бы не сейчас?

Но как ни один наркотик не мог оказать влияние на всего Донована-буига, как ни один ритуал или медитация не могли погрузить его в транс, так и поток энзимов не сумел всецело завладеть им. Шелковистый Голос поддалась обольщению, но вот Фудир выступил против, верный той женщине, которая его ненавидит. Внутренний Ребенок, как всегда, стоял на страже, а Ищейка пытался докопаться до сути.

«Интересно, а от кого тогда она пытается сохранить в тайне этот разговор?» — спросил он Фудира.

— Ошуа. Кто же еще может наблюдать за всем кораблем? Вопрос скорее в том, что именно она собралась от него скрыть. Определенно не состояние нашего разума. Об этом-то ему уже известно.

«Слишком очевидно. Она не хочет, чтобы наш гостеприимный хозяин услышал что-то, чего не должен знать Гидула. Вспомните ее слова».

«Не задавай вопросов, на которые я пока не могу дать ответ», — услужливо напомнил Педант.

«Это значит, что она не готова ответить, но не то, что она ничего не знает».

«Для того, кому наш язык не родной, разница между понятиями „не могу“ и „не способна“…»

«Заткнись, Педант. Как там дела у Донована и остальных?»

«Ну, если бы они не были в таком ужасе от происходящего, возможно, им бы это даже понравилось».

«Да уж, — подумал Фудир. — Проблем свалилось до одного места. И даже на планету спускаться не понадобилось».

Ценьжем гаафе: седьмой допрос

Про женщину с золотой кожей нельзя сказать «она покраснела», так что бан Бриджит, скорее, побронзовела, услышав рассказ Олафсдоттр о соблазнении Донована-буига. Мéарана наблюдала, как ее мать все сильнее напрягается с каждым новым словом о ласках между Тенью и отцом.

Арфистка улыбается, пусть и несколько обеспокоенно. Изящная Бинтсейф даже не пытается скрыть тревогу, ее оружие наполовину извлечено из кобуры. Поток издевательств можно прекратить разными путями…

Но бан Бриджит сама обрывает нить повествования. Она вскакивает и, сжав руки в трясущиеся кулаки, восклицает:

— Пес! Изменник!

— Ку, — произносит Изящная Бинтсейф, надеясь унять ее гнев, — разве ты не слышала? Он не получал от этого удовольствия. Мыслями он был совсем в другом месте.

Бан Бриджит резко поворачивается к подчиненной и указывает рукой на умолкшую Тень, которая по очереди оглядывает каждую из допрашивающих ее женщин.

— Да откуда ей знать, о чем он тогда думал? — рычит Гончая. — Вижу, он много чем успел с ней поделиться.

Она еще несколько секунд стоит так, и ее молчание никто не смеет нарушить. Но когда обвиняющая рука медленно опускается, Равн Олафсдоттр вновь начинает говорить.

— Почему же это он вдруг изменник? — с поддельной невинностью в голосе произносит она. — Разве он кому-то приносил клятвы верности?

Бан Бриджит не отвечает, но ее кожа приобретает почти оловянный оттенок.

— Если я нашла выбро-ошенную вещь, — продолжает Тень, — разве мо-ожно-о винить меня за то-о, что-о я ее о-отмыла о-от хрязи и забрала? К тому же, — добавляет она на галактическом, — я ему несколько задолжала, и надо было как-то рассчитываться. Пусть он и старый пердун, но в нем есть некоторый шарм.

Мéаране интересно, одна ли она заметила неувязку в том оскорблении, которое выпалила ее мать. Пес? В конце концов, кто тут Гончая? Она склоняется над арфой, чтобы скрыть улыбку, и начинает наигрывать старинную дворцовую мелодию Ди Больда. Фудир как-то рассказывал, что эта песня ведет свое начало от куда более древнего сказания Терры, имевшего несколько иной смысл. Арфистка не поет, она знает: мать и без того услышит слова.

Гнала его по разума сплетеньям

И, звонко хохоча, там пряталась сама.

Она замечает, что мать поворачивается к ней и пытается прожечь взглядом, но арфистка не поднимает головы, поскольку боится расхохотаться. Мéарана продолжает играть, исполняя мотив наполовину шутливый, наполовину тревожный, ибо задеты настолько серьезные вопросы, что иначе как со смехом о них говорить нельзя. Ловкостью пальцев и сложностью мелодии она заставляет всех остальных замолчать до тех пор, пока не доходит до финальных, так и не спетых строк:

Утраты свои в моем доме найдешь,

Дай руку, любимый, пойдем!

И только когда струны стихают, Мéарана Быстрые Пальцы решает посмотреть матери в глаза.

— Серьезно, мам, а что им еще было делать? Равн должна была сказать нечто, не предназначенное для ушей Ошуа, да еще и так, чтобы тот вообще ничего не заподозрил. Не говори мне, что сама никогда не пользовалась подобными уловками.

Последнюю фразу она добавляет с таким жаром, который равно удивляет и мать, и саму дочь. Когда-то бан Бриджит и вправду славилась такими проделками. Воцарившееся молчание спустя некоторое время нарушает Изящная Бинтсейф, которая смущенно произносит:

— В этом всем есть одна загадка…

— Ну во-от, о-опять, — смеется Тень, — всехо-о о-одна.

— Что Ви… — молодая Гончая замолкает, остановленная жестом бан Бриджит.

Но Равн и сама способна завершить ее реплику.

— Что Виллги — Гончий — делал на Юц’ге? О-о, мо-ой милый До-омино-о, мо-ожет, и не о-опо-ознал ехо-о, но-о мне-то-о эти то-опазовые глаза до-ово-одило-ось уже видеть, и не скажу, что-о наша встреча была приятно-ой. Хотя поступок он совершил действительно благородный, и я молюсь о том, чтобы судьба не свела их вновь в падарме жизни. Что же до вопроса: я бы удивилась, если бы Свора не прознала про наш конфликт и не прислала своих наблюдателей.

— Значит, он просто наблюдал, — произносит Изящная Бинтсейф. Каждая молодая Гончая мечтает о том, чтобы однажды ей доверили это самое опасное из заданий. Мало кому выпадает такая честь; возвращается же их еще меньше.

— О-ох, скажи, какая семья будет рада то-ому, что-о за их ссо-оро-ой в о-окно-о по-одглядывает со-осед?

— Еще один вопрос лежит куда глубже, — произносит Мéарана… и ей становится любопытно, не описывала ли Олафсдоттр свои «развлечения» с Донованом в таких подробностях специально, чтобы отвлечь внимание бан Бриджит. — В том, что Гончие могут шпионить на территории Конфедерации, никакой тайны нет, так зачем об этом упоминается в твоей саге?

— Да, — говорит Равн Олафсдоттр, одобрительно улыбаясь арфистке, — все это очень тревожно.

— Что именно? — спрашивает бан Бриджит, сверх всякой меры взбешенная поведением и гостьи-пленницы, и дочери, и даже своей протеже. Ее слишком увлекли собственные мысли, но теперь, подумав, она кивает: — Ах да. Конечно.

— Ага, — мрачно улыбается Олафсдоттр, — у Домино Тайта была любовница из Гейшот Бо на Дао Хетте, и вот она вдруг ни с того ни с сего появляется в проулке Кривограда, стоило ему пораниться? Да, дорогуши, вряд ли такие совпадения возможны. Судьба не слишком любит помогать влюбленным.

VIII. Юц’га: Жак, в коробке

Домино Тайт был не столь умен, как Ошуа, и не настолько силен, как Большой Жак. Ему недоставало ни проворства Маленького Жака, ни мудрости Гидулы. Зато он был очарователен. Посмеивались, что он сумел бы влюбить в себя и дохлую змею. И так уж вышло, что он нечаянно пленил сердце инженерного Имени.

«Нечаянно», потому как, знай он подлинную суть Тины Чжи, бежал бы от нее со всех ног куда глаза глядят. Любовь Имен ничем не отличалась от их прочих чувств и желаний: слишком всеобъемлющая, слишком бурная, чтобы ее мог вместить меньший сосуд. Она бы выжгла его, разорвала.

Впрочем, никто не даст гарантии, что, убеги он даже очень быстро и очень далеко, ему бы удалось скрыться, потому что дело могло быть не только в его очаровании, но и в ее личном выборе. В конце концов, это во многом зависит от того, готова ли собеседница поддаться чарам. Возможно, как-то раз она заметила его и ее пленили завитки его волос, красиво ниспадающие на брови. Или же ей просто стало интересно, какова жизнь за пределами Тайного Города. А может быть, ею двигал холодный расчет. С Именем никогда точно не знаешь… к тому же в ее голове эти причины вполне могли сосуществовать. Но так уж вышло, что он и сам был очарован не меньше.

Когда к Домино Тайту вновь вернулось сознание, он лежал на мягкой постели, установленной на крытой каменной плиткой веранде в сени дубов и лавров. Птицы выводили затейливые и непривычные трели; оранжевое солнце подбиралось к зениту на аметистовом небе. Прохладный ласковый ветерок приносил ароматы лилий и гиацинтов. Простыня, наброшенная на его обнаженное тело, оказалась теплой, притом что была чуть ли не прозрачной. Домино Тайт оглядел себя, сосчитал украшающие его шрамы и обнаружил, что их несколько больше, чем ему бы хотелось.

Приподнявшись на локте, он осмотрелся. За деревьями виднелась холмистая долина, устланная зелеными и желтыми коврами трав, окаймленная гигантскими платанами. Пейзаж, хоть и пытался изо всех сил походить на естественный, был создан руками неведомого мастера: контуры холмов радовали глаз, краски дополняли друг друга, звуки успокаивали.

Постель отреагировала на его движения, превратившись в диван. Песни птиц изменились, став более бодрящими. Рядом с ним в потайной клетке сидела одна из этих птах. «Королевская лёингму» — так она называлась на языке Конфедерации. «Птица любви».

Может, Домино Тайту и не хватало проницательности Гидулы, но он прекрасно понял: в том, что первой его поприветствовала именно эта птичка, есть скрытый смысл. Как и в том, насколько искусно была замаскирована клетка.

Последний намек он еще не разгадал, но уловил, что тот все же имеется. Осознание приходило постепенно. Тина Чжи определенно была не той, за кого себя выдавала: за младшего функционера в службе контроля за технологиями. Правда, выследить эту лису до норы пока не представлялось возможным.

Сев, он осмотрел искалеченную ногу. Ни единого следа переломов, никаких болезненных ощущений. Он попробовал пошевелить пальцами, и те с радостью ему подчинились.

На веранду вышла Тина Чжи. За открывшимися дверьми, которые настолько сливались с беседкой, что прежде он их даже не замечал, Домино Тайту удалось разглядеть внутреннее убранство дома. Отделка в черных, серебряных и красных тонах; удобные кресла; ковер; взбегающая наверх лестница. Затем двери закрылись, и вновь вокруг лишь желтые лилии да голубые гиацинты. Подняв взгляд, Тень не увидел второго этажа, к которому могла бы вести лестница.

Девушка была облачена в белое полупрозрачное платье с развевающимися рукавами и серебряной оторочкой. Серебряный же поясок обвивал ее талию. Украшенное бирюзой ожерелье из того же металла, казалось, пребывало в непрестанном движении. Коротко остриженные волосы тоже были посеребрены. Смуглая кожа, удлиненный нос, широкие скулы. Ее телу была присуща юношеская мягкая полнота, но в глазах отражалась неизмеримая старость.

— Ах, мой Домино, — произнесла она, подплывая к нему и укладывая его голову себе на колени, — ты наконец-то проснулся.

Домино Тайт никогда не мог понять, зачем говорить другому человеку очевидные вещи, которые он и без того знает.

— Долго я был в коме? — спросил он, готовясь услышать весьма приличный срок, учитывая, что нога его успела полностью зажить.

— Ох… день. Или два. Как тут скажешь, когда прыгаешь с одного мира на другой?

Ее пальцы трепетали, голос дрожал. Но та ветреность и невинность, которые когда-то были ему столь милы, теперь казались искусно сыгранными, напускными. Платье, пока развевалось, было непрозрачно, но, если касалось кожи, казалось пошитым из стеклоткани. При движении отдельные участки ее тела на долю секунды ярко проступали, прежде чем вновь стыдливо скрыться за занавесом. Как Домино Тайт ни приглядывался, ему не удавалось найти хотя бы один непрокрашенный кончик в ее волосах. Лак на ногтях вторил цвету декоративных украшений на сосках.

— Что привело тебя на Юц’гу? — спросил он. — И как тебе удалось найти меня так быстро?

— Любовь моя, — она коснулась его губ своими, провела ладонью по его лбу и поиграла кудрями, — я всегда была неподалеку. Любовь притягивает нас друг к другу.

— Это солнце, — произнес он, кивком указывая на огромный оранжевый диск, зависший почти под самым куполом неба. — Я совершенно уверен, что это не светило Юц’ги, а в пределах двух дней ползания от нее нет ни одной планеты.

— Когда-то давным-давно, — напевно откликнулась она, — бог Аспект провозгласил, что два сердца, бьющиеся в унисон, будут биться так всегда, вне зависимости от того, какое расстояние их разделяет. И то же самое касается элементов пространства.

Да будет двум объектам,

Сколь угодно удаленным,

Мой приказ таков:

Сосуществовать в комплексной,

Линейной суперпозиции.

И что истинно для самого малого,

Да соблюдается в их скоплениях.

Посему это называлось «квандамовым состоянием», что в переводе с древнего языка одновременно означает «в прошлом», «в будущем» и «когда-то», поскольку то, что случилось когда-то, произойдет и снова. Понимаешь?

— Нет, — покачал головой Домино Тайт.

— Это Технарство, поддерживаемое множеством молитв, и понимание его доступно не каждому. Его мистерии должны тщательно охраняться нами — служителями Гейшот Бо. Но суть в следующем: войдя в квандамово состояние в одном месте, ты можешь выйти из него в другом. Я соединилась с тобой в момент нашей первой встречи и потому смогла оказаться на твоей стороне квандама.

— Никогда ни о чем подобном не слыхивал!

А про себя Домино Тайт подумал: «Будь у Падаборна и остальных подобная технология, революция бы победила!»

Она вновь нежно его поцеловала.

— И никогда бы не услышал, если твоя жизнь не стоила бы спасения. На свете сохранились вестиджи былых времен… Семь Чудес. И мир следует оберегать от них. Но всем правит необходимость — и судьба, — и я просто не могла оставить тебя умирать.

— Я благодарен тебе. Моя жизнь — твоя. Отныне и во веки веков.

Он притянул ее голову к себе, чтобы коснуться лбами, а потом крепко поцеловал. Но еще крепче был орешек в его сердце, не позволявший Теням любить по-настоящему, заставлявший использовать чувства в качестве оружия. Семь Чудес? Скрытые от посторонних глаз? Второе — определенно то, что столь быстро и безболезненно излечило его. Но какими были еще пять?

— Вестиджи, — произнес он. — Это же переводится как «осколки, обломки, развалины». Но обломки чего? Содружества? Предтеч?

Рука его нашарила прорезь платья и начала оглаживать ее попку.

Смех Тины Чжи был подобен перезвону «музыки ветра».

— Ох уж это приснопамятное Содружество! Все, что на свете есть прекрасного, приписывается ему. Но оно пало жертвой собственной гордыни и самонадеянности, и смертельный удар был нанесен технологией. Мы используем технологии осмотрительно, стараясь поступать мудро… ведь любое их изменение неизбежно влечет за собой и перемены в культуре. А когда цивилизация достигла совершенства, как, к примеру, наша, разве это не будет означать отхода от идеала? Вот почему Вестиджианские Девы оберегают Чудеса от нечестивых.

Домино Тайт рассмеялся и притянул ее поближе.

— Ну, тебя-то девой уж никак не назовешь!

— Ох! — Она коснулась его губ пальцем, чтобы заставить замолчать. — Это ведь всего лишь имя.

Ему показалось или последнее слово она произнесла по-особенному? Домино Тайт вздрогнул, и вовсе не из-за того, что она пыталась его щекотать.

— Расскажи мне об этих технологиях, — произнес он. — Я хочу знать все.

Она отстранилась и улеглась на диван. Потом схватила его и притянула к себе. Простыни были тоньше шелка, их словно бы сплели из самого воздуха.

— Я могу сделать тебя сильным, — сказала она, — быстрым.

— Я и без того силен и быстр, — рассмеялся он.

— Не настолько. А еще в моих силах позволить тебе… видеть.

Он осторожно ее ущипнул.

— Кажется, со зрением у меня тоже все в порядке.

— Нет. Я могу дать тебе особенные линзы, которые нужно будет носить прямо на глазах. С их помощью ты сможешь видеть моих коллег, когда те надевают плащи.

— Что еще за плащи?

— Смотри.

Тина Чжи взмахнула своими облачениями и исчезла.

На мгновение Домино Тайт неподвижно застыл в удивлении. Но затем почувствовал ее тепло рядом с собой, дыхание возле своей шеи… Он протянул руку и нашел искомое, а потом вновь услышал мелодичный перезвон ее смеха.

— Да, — сказала она, — я все еще здесь. И это тоже один из семи вестиджей.

— Но… как такое может быть?

Тина Чжи помедлила, прежде чем ответить:

Реке подобно, свет течет

Сквозь складки мироздания,

Но обегает он порой преграду.

Пусть зрят глаза вперед,

Да свет ушел уж по кривой.

Взмахнув рукой, она добавила:

— Технарство. Можно повторить, но не понять. Древний бог Фэнцзы спрял это на своем ткацком станке в стародавние времена.

Домино Тайт, сколько-нибудь веривший в богов лишь потому, что презирал их, воспринял эти слова так, что когда-то на свете жил человек, который хоть как-то в этих вопросах да разбирался.

— И что, эти твои особенные линзы позволят мне разглядеть тех, кто носит плащи?

Он уже был не слишком уверен, что действительно хочет видеть обладателей плащей, поскольку понял, кем они являются.

— Да, — ответила его возлюбленная, откидывая завесу и вновь появляясь перед ним во плоти. — Но никому из них не должен ты причинить вреда… кроме разве что нее.

Ее голос стал жестким, а в глазах снова отразилась глубокая старость. Она протянула руку — на ладони лежала небольшая голостойка, а над ней парила крохотная фигурка.

Это была женщина с кожей цвета темного шоколада, с длинными волосами, собранными в замысловатую прическу, оставлявшую шею и плечи открытыми. Незнакомку с крепким, мускулистым телосложением пловчихи запечатлели в тот момент, когда она обнаженной выходила из вод океана. Кроме того, фотограф заснял не мгновение, но некоторый временной интервал. Фигурка шагнула по направлению к Тени и распустила волосы, обрушившиеся водопадом до самых бедер.

Домино Тайт был не столь умен, сколь обворожителен, но ему хватило ума не озвучивать перед своей любовницей возникшие в его голове мысли.

«Клянусь судьбой, — подумал он, — более соблазнительной женщины я никогда не встречал! Достойным сожжения грехом стало бы оставить хоть синяк на ее идеальной коже».

— Но почему? — поинтересовался он.

И переспросил более уверенным голосом:

— Почему ты хочешь, чтобы я ее убил?

— Не убил, — рассмеялась Тина Чжи. — Причинил боль… может быть, шрам на ее личике… Это стало бы достойным наказанием. Джимджим Шот сжульничала на одном из этих ваших падармов. Тебе все расскажет Ошуа, когда я возвращу тебя на Юц’гу. И ее поступок нарушил… определенные возложенные на нее требования. Ее желают наказать.

— Желают? Но кто?

— Скажи, Домино Тайт, ты правда уверен, что хочешь услышать ответ?

Ее голос странным образом изменился, из него напрочь выветрилась дурашливость. Он больше не окрылял. А взгляд девушки вдруг стал жестким. В ее глазах все еще читалась любовь, но помимо нее было что-то еще. Спустя время, оглядываясь назад, он думал, что уже в тот момент должен был все понять.

Она пристально посмотрела ему прямо в глаза.

— Эх, — печально протянула она, — ты уже догадался. Но не бойся, мой Смертоносный. Тебе ничто не угрожает. Мои чресла жаждут тебя, мое сердце принадлежит тебе. Вместе мы разрушим ее планы.

Она сжала ладонь в кулак, загасив мерцающее изображение.

Когда Домино Тайт возвратился на Юц’гу, он был уже наполовину машиной. Его ноги и руки заковали в титановую оболочку, ощущающую его мысли и желания, многократно усиливающую движения. Облаченный в этот экзоскелет, он мог бегать наперегонки с ветром; бить кулаком не хуже, чем молотом. И даже Названные не сумели бы теперь укрыться от его глаз под своими плащами. Кстати, такая накидка теперь была и у него самого.

— Я уподобился древнему богу, — прошептал он себе под нос, незримо скользя по улицам Кривограда.

«Лира», — произнес он в коммуникатор, но ответа не получил. Связи не было. Домино Тайт понял, что его личные спутники на орбите уничтожены. Возможно, даже прямо в ночь нападения. Он решил проверить канал Большого Жака… и, к своему удивлению, обнаружил, что подключился к сети Ошуа.

То, что он увидел, казалось полной бессмыслицей, но это объяснялось отсутствием у него кодов Ди Карнатаки. Домино Тайту оставалось только ждать и надеяться. Вскоре поток несвязных сообщений привел его в сеть Большого Жака, и там он обнаружил инструкции, предназначенные для лиры! Эти послания он мог прочесть. Не сбавляя шага, Тень включил цифровые очки своего шэньмэта, чтобы взглянуть на выложенную в сеть карту. Заброшенный ангар на краю города. Бледно-зеленые точки отмечали расположение дружественных целей. Красные — противников. Понаблюдав некоторое время за их танцами, он приказал своему поясному модулю рассчитать оптимальный путь.

Насколько удалось понять, Большого Жака теснили люди Пендрагона, которым ударили в спину силы Ошуа, а тех, в свою очередь, огорошило появление бойцов Екадрины, организовавших классическую атаку с двойным охватом. Домино Тайт переключился на частоту городской полиции и, без каких бы то ни было усилий взломав код, выяснил, что рифф Юц’ги приказал своим подчиненным не вмешиваться. Этот парень пока не определился, на чьей стороне ему выступить.

Схема расположения сил показывала, что пятерым Сорокам Домино Тайта удалось уцелеть. Четвертый был за главного. Тень подумал было связаться с ним, но отказался от этой идеи. То, что все считали его погибшим, давало ему некоторое преимущество. Он изучил карту, чтобы понять, где Ошуа и Жаку сейчас приходилось тяжелее всего. В его силах было сорвать атаку противника и дать друзьям немного передохнуть.

И только на краю поля боя он вдруг вспомнил: Тина Чжи была скрыта от его глаз, но не прикосновений. О боги! Да, не от его прикосновений. А стало быть, шальная реактивная пуля, случайно угадавшая его тело, может убить его с той же легкостью, как и прицельно выпущенная.

— Но будем честны, — сказал он сам себе, — риск не так уж велик.

Да, плащ давал ему преимущество. Жаль, что не наделял неуязвимостью.

Первым покойником, которого он нашел, оказался кто-то из Сорок, носящих золотую хризантему. Один из ребят Пендрагона. Домино Тайт осмотрелся, изучил ожог на теле и, выяснив угол стрельбы, направился к ближайшему зданию, построенному на вершине небольшого холма. Тот давно густо зарос меч-травой. Домино пробрался через заросли и заглянул в окно. Внутри ошивался парень из команды Большого Жака Деламонда. Шестой номер, судя по нашивкам.

Снайперская позиция, обеспечивающая прикрытие оперативного штаба. Из здания открывался прекрасный обзор, и Домино Тайт мысленно похвалил Шестого за грамотный выбор. Откуда-то снизу доносился назойливый гул разрядников и более громкий говор различных пулеплюек. В плане останавливающей силы у металлического снаряда, врезающегося в тело и передающего тому свою инерцию, конкурентов не было. То там, то сям раздавался оглушительный рев реактивных зарядов. Но разумеется, Домино никого не видел. Тени не любят выходить на свет. На их взгляд сражение могло показаться просто еще одним спокойным летним днем. А звуки выстрелов — чрезмерно громким жужжанием насекомых.

Справа, к северу, располагалась массивная постройка: ангарный комплекс. Более низкая его часть убегала к югу, завершаясь запертыми дверьми неиспользуемых погрузочных доков. Крылья комплекса обнимали широкий двор. Когда-то там находились машинный парк и ремонтный цех, но теперь в стыках полимерной плитки буйным цветом цвели травы. Никто, будь он даже Тенью, не сумел бы пересечь эту площадь незамеченным, и то, что обороняющиеся держат ее под неусыпным наблюдением, не вызывало ни малейших сомнений.

Небольшая группа защитников, не позволяя никому подобраться к докам, укрылась за проржавевшими контейнерами и брошенными грузовиками. Среди прочих Домино Тайт опознал Равн Олафсдоттр. На самом краю, к югу от этой площадки, стояла одинокая небольшая пристройка, где раньше наверняка размещался сторожевой пост, предназначенный для досмотра прибывающих машин.

Нападавшие оказались в более выгодном положении, чем ребята Ошуа. Черные кони пытались отступить и собраться в ангаре, где был заперт Жак, а потому им порой приходилось перебегать открытые пространства, где их могли подстрелить бойцы Екадрины и Пендрагона. Домино Тайт изучил обстановку и, определив, откуда ведется огонь, присмотрелся.

Его терпение окупилось. Заросли травы пошевелились, и причиной тому совершенно точно не мог быть ветер. В лучах закатного солнца упала тень, у которой не было видимого хозяина. От неосторожного движения Сороки шэньмэт сверкнул на солнце. Домино Тайт пометил цели, зловеще усмехнулся и, немного подумав над дальнейшими действиями, снял с пояса булаву.

А потом он помчался вниз с небольшого холма… О! Как он бежал! Летел! Экзоскелет значительно ускорял его движения, гироскопы помогали удерживать равновесие. Пробегая мимо Сороки, он взмахнул булавой. Во все стороны брызнули мозги, и мужчина беззвучно повалился на землю. Одновременно Домино пальнул из ЭМП-пушки по ученику Шонмейзи, укрывшемуся позади бетонной сваи. Импульс с такой дистанции не мог причинить серьезного вреда, зато всем должно было показаться, что стреляли со стороны позиций Пендрагона.

Размахивая булавой и паля из разрядника, Домино Тайт на некоторое время вынужденно открылся. Конечно, он тут же снова запахнул плащ, понимая, что больше нельзя привлекать к себе посторонние взгляды. Еще три Сороки скользили в высокой траве, приближаясь к складам. Домино сменил булаву на вариационный кинжал и сделал его лезвие примерно в локоть длиной. Он промчался мимо Сорок, нанося косые удары и оставляя за собой три осклабившиеся в улыбках глотки.

Но на бегу он потревожил траву, что тут же заметили черные кони. Они открыли пальбу со стороны старых погрузочных доков. Так называемый дружественный огонь, хотя Домино Тайт ничего дружелюбного в нем не видел. Ему пришлось выбирать маршрут так, чтобы избегать зарослей.

Раз за разом подстреливая тайчи, он начал их изрядно нервировать, и те стали задаваться вопросом, а не переметнулись ли цветочки на другую сторону. Кто-то громко выматерился, и один боец хризантем, так и не успев понять, что происходит у него на правом фланге, рискнул ответить на оскорбление. В тот же миг реактивная пуля, выпущенная кем-то из черных коней, влетела ему в рот и вышла через затылок.

— Меткий выстрел, — похвалил Домино Тайт по каналу Ошуа.

— Кто говорит? — требовательно воскликнул голос Ди Карнатики. — Кто в моей сети?

Домино вновь перешел в режим молчания, поскольку увидел перед собой того, кого так мечтал встретить. Из пятнадцати лир после засады у «Горного дракона» выжило лишь пять… и кое-кто был за это в ответе. И это был Пендрагон Джонс. Он укрылся позади будки охранников, избегая битвы, но координируя действия своей стаи через коммуникатор.

«Тень обязана управлять своими эмоциями, — вспомнил Домино наставления своего учителя — Делатора Ландри. — Нельзя, чтобы они управляли ею».

Домино Тайт приказал клинку скрыться. Затем сделал несколько глубоких вдохов, остужая свои нервы.

«Птички вы мои, Сороки вы мои! Ключ к будущему, — говорил Ландри, — состоит в том, чтобы четко его себе представлять. Того, что можно вообразить, можно и достигнуть».

И вот Домино представил себе, как умирает Пендрагон. Или лучше — тот уже мертв. Путь окончен, тело остывает, истекая кровью. И еще… покойник обязательно должен узнать перед смертью, чья рука отправила его в безвозвратное путешествие. Да, именно лицо убийцы должно стать последним, что увидят глаза Пендрагона, лежащего на пропитанной кровью земле.

Следующим шагом он представил цепочку изменений себя самого от текущего состояния до этого самого воображаемого будущего, что заняло у него куда меньше времени, чем если бы он попытался представленное описать. Ему бы пришлось сделать это или же вот то. А перед этим кое-что еще. Он мысленно прочертил маршрут от хладного трупа Пендрагона.

Домино Тайт всегда отличался буйным темпераментом и решительностью. Благодаря экзоскелету он перемещался стремительно, избегая зарослей травы, меняя, будто партнерш в танце, одно укрытие за другим. По старой привычке, подбираясь к Пендрагону, он старался не попадаться тому на глаза. Когда до цели оставалась всего пара саженей, Домино наступил на «хрустяшки».

Услышав треск, он сразу же высоко подпрыгнул, уходя в сторону. Но Пендрагон не выстрелил на звук, а только скосил взгляд… и посмотрел на Домино.

— Явилась не запылилась, — несколько раздраженно произнес Пендрагон. — К счастью, вовремя. Да-да. Я могу видеть это марево в воздухе. Говорил же, что эти штуки отнюдь не совершенны. Твоего дружочка Эпри прижали на вон той крыше… — Он махнул рукой в сторону одной из пристроек. — Трезубец напичкал там все ловушками и минами. Если Эпри доберется до вентиляционных шахт на крыше основного здания, то накормит этих испуганных овечек кассетными бомбами.

Домино Тайт откровенно сомневался, что стоило называть обороняющихся «испуганными овечками». Уж очень отважно и сосредоточенно те отбивались. Он проследил взглядом за указующей рукой. Эпри и в самом деле был на крыше и вместе с тремя своими Сороками укрывался позади блока регенератора воздуха. Дистанционно управляемая система ведения огня зажала его там. Лоялист не мог сделать ни шагу: ни в наступление пойти, ни ретироваться.

— Леди, умоляю, — несколько более уважительно, пусть и не слишком, добавил Пендрагон, — поспешите.

Домино Тайт шагнул вперед, сокращая расстояние, а затем, отбросив плащ, прижал к животу соперника рукоять кинжала.

— Обязательно, — сказал предводитель лир и выдвинул клинок на максимальную длину.

Рассеивающая броня великолепно защищала от попаданий из энергетического оружия и благодаря тиксотропным свойствам могла остановить даже пулю. Но что касается холодной стали, то тут, как сказала бы любая Тень, с тем же успехом можно ходить в одной рубашке.

Лезвие раздвинуло нити брони и вонзилось в тело Пендрагона. Тот конвульсивно содрогнулся и выгнулся. Клинок вышел у него из спины.

В глазах жертвы Домино увидел изумление.

— Но… ты же умер, — успел прошептать Пендрагон Джонс, после чего лезвие убралось обратно в рукоять и он повалился на землю.

— Слухи о моей смерти, — сказал покойнику Домино, — прошу считать сильно преувеличенными.

Подобрав коммуникатор убитого, он настроил свою акустическую систему так, чтобы его голос стал звучать так же, как у Пендрагона.

— Хризантемы! Отступаем! — приказал он. — Нас предали!

Стрельба справа от него тут же начала стихать; послушные слову наставника Сороки поспешили выполнить приказ. Но почти в то же мгновение упал один из бойцов, прикрывавших Равн. Домино Тайт переключил свое внимание на засевшего на крыше Эпри и прицелился. Тот не ожидал, что в него могут выстрелить с этого направления, за что и поплатился. Он вздрогнул и упал.

Вскоре Домино Тайт увидел, как над крышей, словно от зноя, задрожал воздух.

Вот и появилась та, к кому обращался Пендрагон! Домино напряг глаза так, как учила его Тина Чжи, и весь мир вдруг оказался окрашен в оттенки серого, единственным цветным пятном осталась одинокая фигура. Та самая женщина, про которую говорила Тина. Джимджим Шот. Она осматривала рану Эпри, одновременно ведя с левой руки неприцельный огонь по отряду Олафсдоттр.

Джимджим в равной мере владела обеими руками, но опытным бойцом она не была. Мейшот Бо, как объясняла Тина, заведовали вопросами искусства так же, как Гейшот Бо контролировали технологии.

Он прицелился.

Домино Тайт не тешил себя иллюзиями. Он понимал, что собирается подстрелить Имя. Но в конце-то концов, разве революция не для того и затевалась, чтобы свергнуть иго Названных? Так что же он медлил? Быть может, благодаря невероятно долгому правлению эти создания представляются неприкосновенными?

Нет… ему казалось греховным портить столь совершенную красоту. От линз, позволявших увидеть ее через плащ, не могло укрыться ничего. В ней не было ни единого изъяна.

Действуя машинально, Домино Тайт рассчитал расстояние и настроил разрядник так, чтобы тот только опалил женщину, но не убил.

— Скорее, — раздался голос Тины Чжи. Причем слова эти произносились губами самого Домино. — Она не должна успеть использовать квандам.

Он набрал воздуха в легкие. Дрожь ушла из его рук.

В этот миг Джимджим Шот поднялась, отошла от Эпри и посмотрела прямо на Домино. В глазах ее плясало алое пламя. Она прочла его страсть, его сомнения, и губы женщины скривились в презрительной ухмылке. Имя начала прицеливаться из неизвестного оружия.

И тогда Домино Тайт выстрелил ей прямо в лицо.

Раздавшийся вопль заставил вздрогнуть всех на поле боя, ибо исходил словно бы из ниоткуда. Это был крик изумления, гнева, боли. Обе противоборствующие стороны прекратили огонь в кратковременном симулякре перемирия.

Лисоликий Ошуа Ди Карнатика, командовавший обороной из ангара, услышал вызов от Равн, находившейся снаружи и удерживавшей одну из самых опасных позиций.

— Ошуа, — сказала она, — хризантемы отступают. Что-то произошло на их правом фланге. Кто-то, прятавшийся за будкой охраны, упал. Возможно, сам Пендрагон. Еще трое его ребят, которых я успела пометить, некоторое время совершенно неподвижны.

— Это может быть уловкой, — предупредил Ошуа.

— Может. Но мне кажется, кому-то из наших удалось зайти им в спину. По крайней мере, тот, кто обстрелял позицию Эпри на крыше, не из наших. Может, кто-то из снайперов чудом уцелел?

— Не думаю, — отозвался Ошуа. — Я веду учет потерям. Но… как говорится, куй железо, пока горячо.

Он переключился на канал связи с Большим Жаком.

— Жак? Твой выход.

Наблюдая за тем, как прекрасное Имя орет и держится за лицо, Домино Тайт не мог сдержать слез из-за того, что уничтожил такую красоту, ибо свершенное им было отнюдь не благородным поступком, но святотатством.

Судя по тому, что доносилось из коммуникатора хризантем, их стаю возглавил Второй номер Пендрагона. В самом скором времени они должны были разгадать обман. Первый, без всяких сомнений, прямо сейчас направлялся к будке, чтобы лично получить подтверждение приказа об отступлении. А стало быть, в этом месте оставаться нельзя.

Отряд тайчи, находившийся у здания, на крыше которого прятался Эпри, не мог не обратить внимания на стрельбу и заметил Домино Тайта, когда тот распахнул плащ, чтобы зарезать Пендрагона. Сороки открыли беглый огонь, и Домино отбежал к другому краю будки и залег. Он надеялся, что если разыграет все правильно, то тайчи вступят в бой с Первым номером хризантем, когда тот приблизится.

Домино Тайт все еще смотрел на мир через особые линзы и потому смог увидеть, как на крыше появляется еще одна облаченная в плащ фигура. Это была почти копия Джимджим Шот, но только другого пола. Возможно, они были дизиготными близнецами… а то и однояйцевыми. Новоприбывший бросился к прекрасному Имени, и Эпри, увидев гнев в глазах незнакомца, попытался отползти подальше.

«Да, — подумал Домино Тайт. — Уведи ее. Не то место, где вам стоит находиться».

Незнакомец определенно куда лучше ориентировался на поле боя, чем его подруга, и к поясу его крепились «инструменты славы». Он присел возле Джимджим, ласково коснулся ее и осмотрел окрестности взглядом не ведающей жалости хищной птицы.

Они встретились с Домино глазами. Губы незнакомца сжались в не предвещающую ничего хорошего тонкую линию, и он проговорил что-то в сжатый кулак. Затем спокойно и неторопливо поднял руку, в которой держал странного вида оружие. Разумеется, Домино Тайт ничего, кроме смерти, и не заслуживал за то, что осквернил совершенную красоту Джимджим Шот, но долгие годы тренировок в Абаттойре наделили его тело собственной волей, а потому он вскинул разрядник и выстрелил первым.

Возможно, ему показалось, но в глазах золотисто-бронзового человека он увидел изумление. Похоже, тот не ожидал подобного неповиновения. Но если даже и так, удивление во взгляде незнакомца мгновенно сменил гнев. Выстрел Домино Тайта не причинил Имени заметного вреда, и тот продолжил целиться.

Домино Тайт запахнул плащ и бросился бежать куда глаза глядят, прекрасно осознавая, что человек на крыше его видит. Он петлял, будто удирающий кролик, меняя направление при помощи генератора случайных чисел своего шэньмэта. Но потом в него что-то врезалось, и он взмыл в воздух, словно подхваченный рукой великана.

Все это могло бы закончиться плачевно, если бы гироскопы не стабилизировали его полет и не помогли приземлиться на корточки возле Олафсдоттр и трех Сорок Ошуа. Прежде чем Домино успел представиться, ему пришлось увернуться от двух разрядов. Третий, к счастью, смогла остановить рассеивающая броня.

— Ну и ну, — произнесла Равн — единственная, кто не стрелял. — Что-то ты, Домино, больно резв для покойника.

Большой Жак вместе со своими Сороками оставался в основном штабе, пока не убедился, что Шонмейзи клюнула на приманку. Узнав, что Пендрагон одним махом избавился от Домино Тайта и большинства лир, он отправил еще двух Сорок к ложному штабу, чтобы те передали приказ увеличить притворную активность, после чего прервал с ними всякую связь и приступил к сборам.

Поняв, что сражение уже началось, Ошуа Ди Карнатика со своей стаей ударил хризантем с тыла. Это не входило в планы Большого Жака, зато неплохо подкрепило легенду поддельного штаба и в значительной мере прикрыло необъятный зад самого Деламонда. Шонмейзи ждала подхода возможных подкреплений, прежде чем повести в бой своих тайчи. Если бы в капкан не наступил Ошуа Ди, в его тиски угодил бы сам Жак.

Теперь же, придавая ироничности всему происходящему, Деламонд собирался ударить в спину Екадрине, замыкая круг. Если, конечно, на планете не найдется еще одной Тени, готовой напасть на него. Он рассмеялся.

— Когда-нибудь играли в «Дженгу»? — спросил он у своего отряда. Кто-то кивнул, остальные посмотрели озадаченно. — Знаете, есть такая забава: игроки поочередно вытаскивают деревянные палочки из стопки, пока башенка не развалится. По чьей вине она обрушится, тот и проиграл.

— Все готово, шеф, — сказал Первый, застегивая портупею. — Нам бы того, поспешить, что ли.

Акцент выдавал в нем уроженца Широкого Южного континента Мира Брэннона.

Жак вздохнул и рывком поднялся на ноги.

— Двадцатый, ты с машинами дуешь к космодрому. И не гуди, малой. Ты пока еще не созрел для таких дел. Свяжись с Седьмым. Скажи ему, чтобы тащил сюда корабль и был готов нас подхватить в любой момент. Убедитесь, что лодочка готова к срочному отбытию.

Разведчики умчались вперед на мотоциклах, а стая заняла заранее арендованный автобус. В миле от поля боя они выгрузились, проделав остаток пути пешком по лесопарку. На краю опасной зоны они остановились, ожидая сигнала Ошуа. Жак отправил Третий и Девятый номера оценить позиции лоялистов, и Сороки беззвучно растворились в зарослях. Он же расстелил на земле голокарту и посмотрел на мерцающую миниатюрную проекцию окружающей территории. Стая собралась вокруг.

— Второе звено, — произнес Большой Жак, указывая пальцем, — черные кони успели хорошенько полакомиться хризантемами, пока тайчи не вынудили их спрятаться в стойло. Но не сбрасывайте цветочки со счета. Выманивайте их, ищите, а потом уничтожайте по первому же моему свисту. Теперь Первое. Екадрина — моя. Но ее стая сильна и не была пропущена через ту мясорубку, в которую угодили пацаны Пендрагона. И Ошуа Ди передал мне, что к Шонмейзи примкнул Эпри Гандзиньшау с горсткой своих лилий. Не забывайте, мы идем на выручку черным коням и прочим ребяткам, которых зажали на тех складах. Так что старайтесь не стрелять куда попало. И вот еще что… Белая комета тоже здесь. Ландскнехт, именуемый Олафсдоттр. Оказывает услуги Гидуле. И, парни, где-то там с ними подвисает Падаборн.

Имя прокатилось по губам Сорок, подобно степному пожару. Падаборн. Падаборн вернулся.

Большой Жак, как и старшие Сороки, не стал ничего говорить. Двадцать четыре года тому назад Гешле Падаборн был всего лишь предателем, неудавшимся экспериментом. И сам Деламонд состоял в том отряде, который пошел на штурм министерства образования. Они убили Иссу Джвансон — актрису, чей голос служил рупором восстания в ту безумную, полную тревог неделю. Последними ее словами, разнесшимися до самой Дао Хетты, стали: «Они не смогут заткнуть нам рты». Понятно, она заблуждалась. В тот день на той крыше они нашли разношерстную компанию, состоящую из едва держащихся на ногах Сорок и добровольцев, вряд ли пригодных выступать хотя бы в качестве арьергарда. Все они, разумеется, погибли в бою, но Падаборну каким-то чудом удалось выскользнуть из сетей.

— Да, обороной заведует Падаборн, — заверил он свою стаю, хотя сам в этом очень сомневался. Судя по всему, всем заправлял Ошуа. По слухам, Гешле полностью утратил нюх. Но почему бы и не приврать, если это подбодрит парней?

— Хризантемы в смятении, — возвратился с докладом Девятый номер. — Некоторые отступают. Их Второй пытается навести порядок, но Пендрагон не выходит на связь. Трое или четверо валяются с перерезанными глотками. Трупы свежие. Прекрасная работа в рукопашной. Может, кто-то из черных коней?

— Нет. Их надежно закупорили в ангаре. Отметь-ка находки на карте.

Пока Девятый помечал позиции и перемещения, с информацией о тайчи вернулся Третий.

— Они начали перестреливаться с хризантемами. Кто-то открыл огонь по ребятам Екадрины и ранил Эпри, так что кое-кто решил, что цветочки переметнулись. Еще что-то странное произошло на крыше, но я не разобрал, о чем они говорят. Не рискнул подобраться ближе, побоялся «разрушить башенку». Так что сложил инструмент и двинул сюда.

Большой Жак немного подумал над полученными сведениями, глядя на карту.

— Так, ладно. Меняем планы. Первый, забираешь половину второго звена — четные номера — и срезаешь хризантемы. Кто-то уже успел выполнить за вас основную часть работы. Хватит перекладывать ее на чужие плечи. Нечетные номера пойдут со мной и первым звеном охотиться на тайчи. Загружайте себе карту, мальчики и девочки. В остальном придерживаемся прежних правил. Найти, пометить — по паре на брата, я думаю, — и подать мне сигнал. Услышите приказ — бейте быстро и жестко. Тем самым мы нападем все одновременно и успеем оприходовать половину лоялистов, прежде чем те поймут, что мы зашли им в спину. Все поняли? — Он дождался кивков. — Согласитесь, отличный же план? Но рассчитывайте на то, что все пойдет наперекосяк. Помните, умение предугадывать действия своего врага крайне важно, но не менее важно осознавать, что он может неожиданно поступить совершенно иначе. В сражениях было бы куда проще побеждать, будь в них только один игрок.

Последняя реплика заставила нескольких бойцов улыбнуться. Девятнадцатый же поглядел на Первого, словно ища поддержки. Парнишка был весьма перспективным, и Жак надеялся, что тот переживет эту ночь. Деламонд коснулся уховертки.

— Так. Сигнал от Ошуа. Выдвигаемся.

Не успели эти слова слететь с его губ, как поляна опустела. Лишь случайно задетый Девятнадцатым папоротник дрожал еще несколько секунд. Когда листва успокоилась, Большой Жак улыбнулся. Славные ребята. Потом и он сам растворился в зарослях.

Равн Олафсдоттр никогда не доводилось сталкиваться с настолько дерганым человеком, каким оказался Домино Тайт. Даже для внезапно вернувшегося с того света он был слишком нервным. Укрывшись за старым контейнером, командир лир прохрипел:

— Они идут. Они уже здесь.

Кто именно идет, он пояснять не стал.

— Ты неплохо поработал у них в тылу, — сказала Равн. — Похоже, тебе удалось посеять панику среди хризантем и натравить на них тайчи.

Один из бойцов, укрывшихся рядом, принадлежал к лирам.

— Рад видеть вас живым, босс, — сказал он, но Тень не отозвался.

Это был совсем не тот Домино Тайт, каким Равн помнила его со времен, когда они устраняли последствия стихийных бедствий на Нанк’рессе. Тот человек был хладнокровным и находчивым.

Но с чего она взяла, что он утратил свою находчивость?

— И кто же там? — спросила она. — В игру вступила еще одна Тень? Или рифф? Только не говори, что это Гидула! О-он старо-оват для таких игр.

Ответить — если он вообще собирался отвечать — ему помешала Екадрина Шонмейзи, забросившая зажигательную гранату на крышу западного крыла. Орудия не успели вовремя среагировать, и взрыв уничтожил четыре из установленных там Равн дистанционных огневых позиций. Экраны погасли, и теперь она не могла ни стрелять, ни хотя бы видеть «глазами» своих пушек. Но турели, расположенные дальше, не пострадали, и она переключилась на них, полагая, что после взрыва Эпри бросится в атаку.

— Ему бы по-оспешить, — проворковала она. — Крыша-то-о уже хо-орит.

Она вызвала Ошуа.

— Черный конь, у нас два тайчи. Земля, южное крыло, дальний край. Эта территория больше не наша.

— Принято, — отозвался Лис.

— Наш приятель не понял еще, что это и его война тоже?

— Человек он, прямо скажем, упрямый.

Равн стиснула зубы. Какую игру затеял Донован? Его поведение казалось бредовым. Если они проиграют этот бой, никто не станет разбираться, придерживался ли он нейтралитета. Возможно, Гидула был не так уж и не прав…

В этот миг трезубцы ударили нападающим в спину. Судя по тому, что видела Равн, треть, а то и более, противников выбыли из строя. Хризантемы же и вовсе прекратили свое существование. Засевшие на крыше бойцы Эпри отстреливались; Екадрина, столь решительно ведущая своих Сорок в атаку, была вынуждена развернуться.

— Вот это я понимаю! Отличный удар, Жак! — прокричал Ошуа в коммуникатор. — Пора захлопнуть западню.

Равн дала знать, что получила сигнал, и приказала своему отряду выдвигаться. Они побежали к левому флангу, чтобы воспользоваться тем преимуществом, которое дарило им уничтожение хризантем. Туда вели траншеи, — должно быть, их прорыли, чтобы механики минувших времен могли ремонтировать древние наземные грузовики, — и Сороки один за другим ныряли вниз. Равн переключила оставленные орудия на дистанционное управление, чтобы иметь возможность работать с ними, даже перейдя на новую позицию. Она потрясла Домино Тайта за плечо.

— Пойдем. Пора заканчивать.

— Он… он на крыше!

Взглянув наверх, Равн увидела, что Эпри эвакуируют его Сороки и что над пристройкой поднимается густой черный дым.

— Да никого там нет.

Подумав, она перевела орудия в автоматический режим, чтобы те подстрелили любого, кто к ним приблизится. Но вряд ли на такое стоило рассчитывать: крыша-то горела. С другой стороны, сколько заведомо успешных сражений было проиграно только потому, что кто-то совершал немыслимое?

— Нет! Он на крыше.

Екадрина Шонмейзи укрылась у дальнего конца крыла и отстреливалась от тех, кто ударил ей в спину. Скинув с плеча длинностволку, Равн прицелилась. Расстояние было большим, но приемлемым. Указательный палец лег на спусковой крючок, погладил его и не стал нажимать. Большой Жак заявил свои права на Екадрину и ту честь, которую даровало ее убийство, но не это остановило Равн. В сердце Олафсдоттр не было неприязни к Высокой, зато ее искренне огорчало то, что приключилось с Пастью Льва. Одно дело — игра в маневры, устранение овец, захват ключевых позиций и постов. Совсем другое — начать убивать друг друга. После того как конфликт разрешится, сумеет ли верховная Тень восстановить Пасть Льва? Закончится ли все Чисткой, как в стародавние дни? Перейдут ли к партизанским действиям и скрытным убийствам последние смельчаки проигравшей стороны?

В случае победы революции Пасть Льва могла просто прекратить свое существование. Каково это будет — остаться сиротой?

Екадрину Шонмейзи закрутило на три четверти оборота и бросило на землю. Упав, предводительница тайчи перекатилась, сливаясь с тенями… и исчезла. Спустя несколько мгновений показался Большой Жак; он не был столь глуп, чтобы сразу выбежать на открытое пространство. Равн заметила его лишь потому, что ожидала его появления и знала, где искать.

Но, конечно же, к встрече была готова и Екадрина. Большой Жак вздрогнул, когда в его рассеивающую броню ударил разряд, и тоже исчез.

Трезубцы занимали позиции, прежде удерживаемые хризантемами, объединяясь с разношерстным отрядом Сорок, которым командовала Равн. Тайчи отступали к объятому пожаром зданию. Напасть на них с тыла было невозможно, но лишь потому, что за их спинами разверзлись врата ада.

— Еще один! — закричал Домино Тайт.

Взбешенная сверх всякой меры, Равн Олафсдоттр собралась было осадить его, но язвительные слова замерли у нее на языке.

Там, где встречались два крыла складов, стоял человек. Мускулистый, с тяжелым взглядом, облаченный в необычную, покрытую узорами броню, мерцавшую багрянцем и окруженную ореолом электрических разрядов. Незнакомец неспешно оглядывался, изучая поле боя с явственным пренебрежением к происходящему. Казалось, он внимательно рассматривает каждого участника битвы.

Борьба временно затихла. Тайчи и трезубцы, черные кони и желтые лилии — все взирали на этого странного человека и гадали, кто он и что собой представляет. Никто не стрелял в него, поскольку не понимал, на чьей он стороне. К тому же то, насколько беззаботно незнакомец встал прямо посреди битвы, подсказывало: справиться с ним будет совсем не просто.

А затем он расхохотался, и смех его казался грохотом тяжелых орудий. Он вскинул на плечо какую-то трубу, повернулся и выстрелил по трезубцам, захватившим позиции хризантем.

Ослепительное пламя протянулось полосой вправо и влево от места попадания, а спустя мгновение донесся грохот взрыва. Из трубы вылетела израсходованная гильза.

Какая-то ракетная установка.

— Нарушение! — возмутился Ошуа. — Правила запрещают использование армейского вооружения.

Должно быть, это услышал и незнакомец, поскольку тот вновь рассмеялся, и голос его разнесся по всем каналам связи:

— Какие могут быть правила, когда люди собираются поубивать друг друга?

Он сорвал с пояса еще одну ракету длиной с целую руку и загнал снаряд в трубу В этот раз целью стала будка охраны.

Но трезубцы времени не теряли. Судьба собратьев, погибших в пристройке, стала достаточным предупреждением, а потому Сороки Большого Жака поспешили укрыться в зарослях. Арьергард и черные кони, засевшие в основном здании, сосредоточили на новоприбывшем огонь как личного оружия, так и дистанционно управляемых турелей. Но ореол из золотистых светлячков, круживших возле незнакомца, лишь засверкал ярче. Ни один разряд или пуля не смогли достать противника.

Вновь показалась Шонмейзи, вся в крови, с безжизненно болтающейся рукой. Екадрина высоко подняла зажатый в кулаке кинжал и издала воинственный вой. Тайчи бросились в погоню за отступающими трезубцами.

Чужак повернулся к складу и снял с пояса еще одну ракету.

Равн тщательно прицелилась, хотя была вовсе не уверена, что выпущенная ее ружьем пуля сумеет проложить себе путь там, где не справились остальные. Но Олафсдоттр остановила чья-то рука.

Рядом стояла женщина в серебряном облачении, чем-то схожем с броней недавно появившегося мужчины. Коротко остриженные серебряные же волосы охватывал металлический обруч, похожий на корону.

— Не стоит пока привлекать внимание Ари Чжина, — сказала новоприбывшая, прежде чем повернуться к Домино Тайту и протянуть тому странное двуствольное ружье. — Держи горизонтально, чтобы он оказался точно между прицельных планок. Поможет «разрядить» его броню. А ты, чернокожая, как только это произойдет, пристрелишь мерзавца. Только хорошо прицелься… в броне он или нет, Ари рожден для войны. Поспешите, пока он перезаряжает.

— Кто… — начал Домино Тайт.

— Вокфунь Бо разозлился из-за того, что ты ранил его жену Ее брат вызвал его. А теперь стреляйте, иначе рискуете распрощаться с жизнью.

Домино Тайт сжал изогнутое литерой U ружье в обеих руках и прицелился так, чтобы Ари Чжин оказался посредине. Большой палец лег на кнопку спуска. Тень выдохнул и, задержав дыхание, мягко нажал на нее.

Равн синхронизировала свое дыхание с ним, и в следующую же секунду после выстрела Домино Тайта трижды пролаяло ее ружье.

Защитный кокон погас, но первая пуля отскочила от красной брони. Вторая ее пробила. Третья — впилась в руку. Ари Чжин взвыл от боли и прижал ладонь к груди, заливая кровью золотые узоры. Развернувшись, он увидел в рядах обороняющихся Тину Чжи и указал на нее трясущимся пальцем. Но если он что-то и собирался сказать, никто этого не услышал, поскольку странный воин внезапно исчез.

То место, где он только что стоял, изрешетили пули, но было поздно.

— Домино Тайт, — произнесла Равн Олафсдоттр, — когда появится время передохнуть, тебе придется объясниться. А вы…

Она повернулась к серебряной спасительнице и обнаружила, что та тоже исчезла.

— Она говорит, — сказал Домино Тайт, — что их всех отозвали.

Он посмотрел на объятую дымом крышу, и то, что он там увидел — или не увидел, — судя по всему, помогло ему успокоиться, поскольку он расслабился впервые с того момента, как приземлился возле ног Равн.

— Дело за малым — расквитаться с Екадриной.

— За малым?! — воскликнула Равн Олафсдоттр, еще несколько минут назад полагавшая эту женщину самым смертоносным существом на всем белом свете. — Где же ты был, милый Домино? Гляжу, обзавелся новыми друзьями.

— Некогда болтать, — ответил он. — Но… на всякий случай…

Домино Тайт направил сигнал своего шэньмэта на ее и передал пакет данных, в котором, скорее всего, содержались архивы, записанные его броней. Равн могла посмотреть их потом, если это самое «потом» когда-нибудь наступит.

Тайчи все еще продолжали гнать трезубцев. Рано или поздно людей Большого Жака переловили бы по одному. Равн закрыла глаза и задумалась; размышления много времени не заняли. Наконец она вздохнула.

— А под каким знаменем, — поинтересовалась она у Ошуа, — сражался Падаборн?

— Травянисто-зеленый, — сказал он, — под небесно-голубым. А что?

Но Равн не ответила. Она уже перепрограммировала свой шэньмэт так, чтобы живот и ноги были окрашены в зеленый, а тело и рукава — в небесно-голубой.

— Ты что вытворяешь? — изумился Домино Тайт.

— Прости меня, Гидула, — сказала Олафсдоттр, прежде чем сорвать с предплечья белую комету, отбросить в сторону ружье и расчехлить оружие ближнего боя.

Она проверила боезапас и заточку — работа предстояла не из простых.

— Надо воодушевить их, — продолжила она, — иначе Екадрина скоро вернется и довершит начатое этой тварью Ари Чжином.

Домино Тайт осторожно выглянул из-за контейнера.

— Куда подевался Большой Жак? Трезубцы отступили к лесу за дорогой, но не все тайчи побежали за ними. Некоторые остались и чего-то ждут.

Равн кивнула. Она думала о Гидуле, Ошуа, Доноване. Вспоминала долгие ночи, проведенные в обществе Домино Тайта. Затем Олафсдоттр повернулась к нему и ухмыльнулась.

— Двигай за мной.

Вначале она подошла поближе к докам, а потом развернулась и побежала прямо через здание, через склады, крича:

— Падаборн! Падаборн с нами!

Она не оглядывалась, не проверяла, следует ли за ней Домино. Сороки Жака, которые все еще укрывались внутри, увидев цвета ее одежды, возликовали и побежали за ней.

— Падаборн!

Половина Сорок Ошуа последовала примеру, хотя они прекрасно знали, что Донован лишь предположительно был Падаборном. Возможно, они решили, что человек со шрамами был лишь прикрытием, а настоящий Гешле прибыл на битву тайком.

На бегу Олафсдоттр успела заметить ошарашенного Донована и округлившиеся от удивления глаза Ошуа, а потом она влетела в охваченное пожаром крыло.

— Прямо через огонь? — раздался позади голос Домино Тайта, но, оглянувшись, она его не увидела.

— А с какой стороны нас меньше всего ждут? Возможен ли более драматичный выход на сцену?

Пламя уже лизало опоры, и облицовка стекала со стен горячими каплями.

— Перейти на взрывные патроны! — крикнула Равн бегущим за ней Сорокам. Замок в двери в конце коридора должен был выйти из строя от жара. — Цельтесь в косяк, распределившись по номерам!

Бойцы сгруппировались возле нее.

— Отсчет ведем от трех…

Тут она увидела, что как минимум половина, включая даже черных коней, успели на ходу перекрасить свои шэньмэты так, чтобы те соответствовали цветам Гешле Падаборна. Гидула был абсолютно прав, когда говорил о воодушевляющем влиянии имени, хотя и ошибался почти во всем остальном.

— Однажды, Домино Тайт, тебе придется мне рассказать, — тихонько произнесла она, — как это ты научился становиться невидимкой.

— Не будь так уверена, что тебе это хочется узнать, — произнес голос за ее спиной.

Жар в пристройке стоял невыносимый; они бежали сквозь огненный туннель. Неожиданно обвалился сегмент потолка, и Сороки, уворачиваясь, на ходу стряхивали с себя горящие обломки. Раздался дикий, звенящий вопль, — скорее всего, девушке серьезно обожгло лицо. Дышать, даже через фильтры, становилось все труднее; шэньмэты не выдерживали роста температуры.

— Прорыв по стандартному шаблону! Седьмая схема! — прокричала Равн, чтобы остальные смогли ее услышать за треском и скрежетом.

— Падаборн! — раздался ответный рев.

Перед ними встала заслоном железная дверь. Из тех, что поднимаются вверх. На полу, охваченные огнем, лежали трупы двух тайчи, проникнувших в крыло чуть ранее. Их скосили установленные Ошуа автоматические орудия, убив бедолаг до того, как началось это безумие. Равн остановилась, точно рассчитав расстояние до двери.

— Стреляем по моей команде. Затем не останавливаемся, идем на выручку трезубцам. Готовьсь, три, два, один, пошли!

И как они пошли! Дюжина стволов взревела в унисон, разнося в клочья пространство вокруг двери. Реактивные заряды вгрызались в размягченную пламенем поверхность и взрывались почти одновременно. Хватило одного толчка, и дверь обрушилась, подобно сходням десантного корабля. Отряд Равн вылетел наружу и рассыпался по окрестностям, все еще выкрикивая имя Падаборна… В первые же мгновения на землю, застреленные в спину, упали три тайчи, которые оказались слишком медлительными, чтобы понять: им настал конец.

Екадрина Шонмейзи повернула окровавленное, изуродованное лицо к столь неожиданно вырвавшимся из пекла «гостям». Стремительным и плавным жестом она отправила в полет метательную звездочку и тут же бросилась к укрытию, созывая свою стаю. Сюрикен угодил в кого-то из врагов и пробил броню, но, падая, человек даже не застонал. Бойцы противника выкрикивали имя Падаборна. Падаборн? Она вдруг заметила нависший над ней силуэт, окрашенный в зеленые и голубые тона, и выстрелила из шокера.

Не став дожидаться результатов, Шонмейзи перекатилась, скрываясь за старым пластостальным ограждением, и выхватила из кобуры пневмопистолет. Шокер должен был оглушить Падаборна, замедлить, а значит, сделать более уязвимым для пуль.

Впрочем, ее не слишком удивило, что тот оказался проворнее. Падаборн сумел избежать попадания из шокера и словно растворился в воздухе. Екадрина поспешила залечь за барьером, и над ее головой разочарованно просвистели пули.

Если не считать потрескивания и скрежета, доносившихся со стороны разрушающегося здания, вокруг стояла полнейшая тишина. Ни единого признака присутствия как вырвавшегося из пламени отряда, так и тайчи. Ситуация была крайне скверной. Точнее, слишком хаотичной для любившей порядок Екадрины Шонмейзи. Взять для начала неожиданное появление черных коней, хотя в тиски-то она собиралась зажать трезубцев. А те вдруг ударили в спину, когда должны были сидеть в ангаре. Потом еще эта потасовка с Большим Жаком, закончившаяся кровавой ничьей по обоюдному, пусть и не высказанному, согласию. Не стоило забывать и о вмешательстве, которым перед битвой так бахвалился Эпри и которое столь неожиданно сорвалось. А теперь еще и Падаборн решил воскреснуть из мертвых.

Выждав еще секунду, она аккуратным, осторожным движением рассыпала «хрустяшки» у противоположной стороны ограждения, чтобы никто не смог подобраться к ней, не выдав себя. Потом она сдернула с пояса дальновидоскоп, подключила его к своим очкам и выставила над барьером.

Ничего. Едва слышные хлопки и пощелкивания, доносившиеся со стороны дороги, говорили о том, что сражение с трезубцами продолжается.

— Нечетные, — прошептала Екадрина в коммуникатор, — выйти из боя. Здесь Падаборн со своими резервами. Они могут попытаться пойти на выручку трезубцам.

— Падаборн! — отозвался Первый номер. Он произнес это имя так, что Шонмейзи сразу же пожалела, что вообще о нем упомянула.

— Эдо просдо больной старикашка, — заверила она Первого. — Одведственно дебе заявляю. Все эдо только жесд одчаяния. — То, что этот жест вынудил ее прятаться позади пластостального ограждения, не делал его менее отчаянным.

— Тайчи, — сказал Первый, — от стаи осталось лишь пятьдесят процентов. Может быть, нам стоит отступить?

— Я никогда не уходила с поля боя побежденной.

— Разумеется, госпожа. Но никто уже не уйдет целым. Пендрагон, как и большинство его хризантем, погиб. Пал Домино Тайт вместе со своими лирами. От черных коней мало что осталось. Большой Жак тяжело ранен, а силы трезубцев обескровлены не меньше нашего. Вы и сами серьезно пострадали. И… остальные тоже. Может быть, хватит уже на сегодня?

Продолжая наблюдать через гибкий дальноскоп, Екадрина заметила левым глазом какое-то движение. Передав координаты в смартган, она выстрелила веретенной гранатой. Раздался оглушительный взрыв, но пластостальное ограждение защитило Шонмейзи от последствий.

Она понимала, что, если выйдет сейчас из боя, победителем окажется Ошуа, сидевший в ангаре, будто паук в центре паутины, и управлявший сражением. А еще — Падаборн, чье внезапное появление все расценят как переломный момент.

Нет, вначале следовало разделаться с Падаборном. Только тогда из боя можно выйти с честью.

Она выругалась, вспомнив об Эпри и о том, что тот привнес в это противостояние. Человек в красном, скорее всего, был не кем иным, как Вокфунем Бо, — тем, кому не должно быть равных ни на одном поле боя. Выпущенные им ракеты послужили лишь еще большей эскалации в войне Теней, и, что еще хуже, он показал всем, что тоже уязвим.

— И этих людей мы защищаем? — пробормотала она себе под нос.

Услышав отчетливый хруст, она усмехнулась, перекатилась на колени и вскинула пистолет…

Никого не было.

Тень помладше наверняка бы удивленно раззявила рот, но Екадрина Шонмейзи не потому достигла своего положения, что привыкла щелкать клювом. Единственной причиной, по которой хрустяшки могли вот так сработать, было то, что кто-то пытался подобраться к ней с противоположной стороны. Она развернулась.

Падаборн стоял в двух шагах и поднимал пневмопистолет, чей выстрел наверняка бы оборвал ее жизнь. Но Екадрина, еще услышав хруст, успела взять оружие на изготовку, а потому открыла огонь первой. Пуля ударила Падаборна прямо в грудь, отбрасывая назад, а отдача заставила саму Екадрину откачнуться.

Славься сила противодействия! Метательная звездочка прорезала воздух там, где только что была Шонмейзи. Екадрина взвилась в танцевальном па и открыла огонь по тому месту, где, казалось бы, никого не было. И все же пуля нашла кого ужалить — в задрожавшем воздухе расцвел кровавый бутон. А потом кто-то метнулся прочь; прыжок был слишком высоким и стремительным для простого смертного.

Неплохо сыграно, кем бы он ни был. У Эпри имелся такой плащ, но, по всей видимости, Другие не менее щедро снабжали и противника. Екадрине не нравилось, что все так усложняется, но она отложила эмоции на дальнюю полку. Сейчас не до них.

Она подошла к распростершемуся на земле и смотревшему в, небо Падаборну, чтобы взглянуть ему в глаза. У него оказалась черная кожа уроженца Грумовых Штанов, да еще, ко всему прочему, женское лицо. Лежащая улыбнулась Екадрине:

— А это-о бо-ольнее, чем мне думало-ось.

— Ты не Падаборн! — воскликнула Шонмейзи. В голосе ее звучали обвинение, гнев и обида.

— Нет, — сказал кто-то еще. — А вот я — да.

Возле разверстого зева пылающего здания стоял старик с крючковатым подбородком — именно такой, каким она его помнила: облаченный в зелено-голубой шэньмэт, с оружием на поясе и патронташами.

Ценьжем гаафе: восьмой допрос

— Стало быть, — произносит Изящная Бинтсейф, — он все-таки примкнул к ним.

Пляшущие пальцы Мéараны раскрывают мотив битвы. Арфа завывает, струны время от времени неожиданно дребезжат; исполнительница проводит по ним ногтем, чтобы передать гул энергетического оружия. Домино Тайт прыгает через октавы; Имена возникают в диссонансе.

— А может быть, — раздается над всем этим хаосом голос самой Мéараны, — это они все-таки примкнули к нему.

— Хрень! Полный бред, — заявляет мать. — Дело не в том, что он присоединился к ним, а в том, почему он это сделал.

— Думаешь? — улыбается Равн Олафсдоттр.

Бан Бриджит улыбается в ответ, но усмешка ее не предвещает ничего хорошего.

— Я думаю, что ты куда умнее, нежели пытаешься казаться.

— Плять я х’тела н’ твою злобу, — заявляет Мéарана, успокаивая струны.

Затем она обращается к Олафсдоттр:

— И что произошло дальше между от… между Фудиром и Екадриной?

Ей кажется, что если не называть его отцом, то утрату будет перенести легче.

— Пойми, — говорит Тень, — я отрубилась, а когда очнулась, никого не было, лишь ветер гонял палую листву и обрывки газет по пустырю. Продолжение мне удалось узнать позже, благодаря сенсорам шэньмэта, записывавшим происходящее… так что мне ведомо только о том, что попало в кадр.

— Я удивлена, что ты вообще очнулась, — встревает Изящная Бинтсейф, сидящая в углу позади Тени.

Равн поворачивается к ней и улыбается.

— По-оверь, я о-охазалась удивлена не меньше, — произносит конфедератка. — Но-о это-о был приятный сюрприз.

Арфа в руках Мéараны играет повелительный аккорд.

— Но х’ть ты и провалял’сь все эт’ время брюхом кверху, рассказать-та о т’м, чем драка зак’нчилась, тебе по силам!

— Думаю, — Тень кивнула в сторону бан Бриджит, — твоя мама уже догадывается.

— Думаю, ты зря сюда явилась, — уходит от ответа Гончая. — Скажи лучше, пока мое любопытство не угасло, с какой стати ты напялила на себя цвета Гешле Падаборна и попыталась выдать себя за него.

— Кто-то же должен был, — пожимает плечами Тень.

Но Мéарана понимает, что безразличие конфедератки притворно.

— Чтобы поднять дух повстанцев.

Равн наклоняется вперед и кладет ладони на колени.

— Им нужен был Падаборн; я им его дала.

— Поддельного.

Тень обнажает зубы в широкой улыбке, вновь откидывается назад и укладывает широко разведенные руки на спинку дивана.

— Неужели?

— Нет, — говорит бан Бриджит, — она вернула им настоящего. Он устоял перед всеми искушениями, кроме последнего. Месть, слава или освобождение Терры — ничто не смогло убедить его. Но то, что ты пала, пытаясь сыграть предназначенную ему роль, вынудило его принять решение.

— Таков и был план, — опускает голову Равн.

— Твой план! — восклицает Изящная Бинтсейф. — Да тебя же могли убить. И не передумай Донован, так бы все и закончилось.

Вновь сверкают зубы.

— В тот момент это казалось неплохой мыслью.

— Скажи, Равн… — напрягается вдруг бан Бриджит, — кто одарил тебя этими шрамами? Екадрина? Неужели она свалила старика так же, как тебя, а потом подвергла тебя каовèну? Или это Ошуа наказал тебя за то, что ты лишила его возможности разыграть карту Падаборна в битве за власть?

— Никто меня ими не одаривал, Красная Гончая. Я их заслужила. Это лишь самые заметные из моих ран, и каждая заработана честно; и те причины, по которым они получены, позволяют мне носить эти увечья с гордостью.

IX. Юц’га: главный аргумент

Словом каким передать весь ужас боя,

Чья нить лишь краем касается

повествования ткани?

От удивления Екадрина застыла;

Исчерченный шрамами оплошности

ей не простил.

Не промедлил он ни секунды.

Первый выстрел за ним!

Падает Екадрина! Но, падая, уклоняется,

избегая

Удара смертельного. Скрывается

в высокой траве.

Начинает игру в кошки-мышки,

натыкаясь на трупы

Тех, кто прежде ей верно служил.

Смотрят в небо златое слепые глаза;

оружие на земле.

Те руки, что держали его, вцепились

теперь в пустоту,

Словно удушить хотят невидимку.

Или удушаемы им.

Больше не Тени, лишь дымка…

Удовольствия плоти отсек острый серп.

Угасают, словно те голограммы, чья сгнила подложка.

«Я б на земле предпочел батраком за ничтожную

плату работать, —

Говорил Ахиллес. — Нежели быть здесь

царем мертвецов»[18].

Легко ли сражаться, когда подобные мысли терзают?

Но боги простят ли трусливый побег?

Ах, какие удары наносились, к каким уловкам прибегали соперники! Олафсдоттр оставалось лишь жалеть, что рецепторы шэньмэта смогли заснять битву только кусками и что происходящим не удастся в полной мере насладиться в минуты покоя. Невзирая на внезапность, с которой атаковал Падаборн, Екадрине удалось пережить его первый выпад и, постоянно меняя укрытия, осыпать соперника градом выстрелов.

Но именно для таких случаев и расщепили когда-то сознание Падаборна. Пока половина его личностей выискивала обходные пути, остальные занимались решением поставленной задачи. Будучи отнюдь не дураком, он не надеялся, что покончит с врагом первым же выстрелом, и молниеносно сменил позицию, чтобы сделать следующий.

Тренируйся он хоть чуточку почаще, и удача была бы на его стороне. Не будь Екадрина ранена, повезло бы ей. Но так уж вышло, что схватка превратилась в потасовку двух калек; победа могла не достаться никому, а поражение — настигнуть любого. Вокруг, подобные звездам-компаньонам вокруг основной, плыли по своим орбитам остатки тайчи, трезубцев и черных коней, сходившихся в поединках менее значимых для всех, кроме тех, чья жизнь зависела от их исхода. Пожар перекинулся с пристройки на кустарники, охватил соседние здания и, перепрыгнув через реку Эндикотта, начал свое шествие по окрестностям Кривограда. И кое-кому из Сорок, сражавшихся в лесу, пришлось неожиданно столкнуться с новым, более грозным противником — ревущим, вставшим стеной огнем.

Но почти ничего из этого Равн не видела. Та поза, в которой она лежала, значительно ограничивала ее шэньмэту обзор, и изображение записывалось под неудобным углом. На мгновение в кадре возник Падаборн, но только для того, чтобы один раз выстрелить и показать прием «Игра с пучком палочек». Екадрина, которой видно не было, метнула планирующую гранату — вращающийся диск, изящно проплывший над травой, прежде чем взорваться. К сожалению, только столь краткие моменты этой грандиознейшей битвы и удалось записать.

Но Высокая получила серьезные раны. До этого ей довелось сойтись в поединке с Большим Жаком — само по себе нелегкое испытание, — а потом ее ждала пусть и краткая, но отнюдь не простая стычка с загримировавшейся Равн и укрывшимся плащом Домино Тайтом… в том бою она почти не пострадала, но и антракт после него не был объявлен. Все это накладывало свой отпечаток, и, когда она, пошатываясь, попала в поле зрения распростершейся на земле Равн, по черному облачению Екадрины из разреза на левом боку струилась кровь.

Но и Падаборну было не легче. Екадрине удалось его зацепить. Осколки планирующей гранаты посекли его правую ногу, и только благодаря системам шэньмэта, которые почти сразу зашили раны и остановили кровотечение, он все еще не выбыл из боя. К тому же он не сражался ни с кем с того самого дня, как отстранил Билли Чинса от службы… а было это примерно два года назад.

В конечном итоге Падаборн решил, что победу ему гарантирует «Игра в паука» — во всяком случае, должна. По счастью, прямо рядом с телом Олафсдоттр в земле была неглубокая яма, и именно туда повалился человек со шрамами, изображая покойника. «Хрустяшки» он разбросал не возле себя, но чуть дальше и левее. И теперь лежал настолько неподвижно и спокойно, что все выглядело так, будто его и впрямь коснулось дыхание смерти. Ветер, поднятый стремительно распространяющимся пожаром, колыхал траву и приносил с собой от леса редкие хлопки выстрелов.

Суть приема заключалась в том, чтобы лежать тихо и ждать, пока жертва приблизится. К этому трюку обычно прибегает тот, кто слишком изранен, чтобы действовать иначе. Неподвижный объект превращается в элемент окружающего пейзажа. Внимание привлекает движение.

В самом скором времени показалась Екадрина. Она кралась беззвучно, не тревожа даже травинки; она словно бы парила над пейзажем, сливаясь с ним, становясь с ним единым целым. «Хрустяшки» не сработали. Слишком уж ярко они сверкали в лучах солнца. Едва заметно улыбнувшись, Шонмейзи обошла их слева.

Падаборн стремительно взметнулся, хватая ее за лодыжки, и женщина рухнула на землю, подобно срубленному дереву. Всплеснув руками, она распростерлась на спине и выронила пистолет. Удар выбил из легких весь воздух, на секунду оглушив ее.

Падаборн — или, лучше будет сказать, Силач — еще сильнее сжал ее ноги, собираясь раскрутить и припечатать о разрушающуюся стену старой сторожевой будки. Но как раз в этот момент небеса разорвал рев космического челнока, отвлекший на мгновение внимание даже столь многозадачной личности, как Падаборн. И этим мгновением воспользовалась Екадрина Шонмейзи, она швырнула в голову Донована случайно оказавшийся под рукой камень и потянулась за оброненным пистолетом.

Силач откатился в сторону, избежав попадания камня, и мгновенно вскочил на ноги, сжимая в руках свое оружие…

…И они оказались лицом к лицу, запыхавшиеся, почти в упор наставившие друг на друга оружие, и оба были бы уже мертвы, если не решили бы повременить со стрельбой.

Возникший в их борьбе пробел Екадрина заполнила насмешливой улыбкой.

— Паршиво выглядишь.

— Да и ты не лучше. Правда, красавицей ты никогда не была.

Челнок кружил над их головами. Ни один из соперников даже глазом не повел в его сторону. И пока не было никаких догадок о том, кому он принадлежит. Корабль беспристрастно обстреливал обе враждующие стороны, но лишь затем, чтобы вынудить их выйти из боя, и вскоре остатки Сорок разбежались. Оружие в руках Донована и его противницы не дрожало. Каждый выискивал момент, когда можно будет нажать на спусковой крючок так, чтобы уничтожить соперника, не погибнув самому.

— Что не здреляеж? — с искренним любопытством в голосе поинтересовалась лоялистка. — Разве в двоей скоро прервугцейзя жиздни будет еще дакая прекраздная возможноздь?

— Задал бы тебе тот же вопрос, да не хочется, чтобы в твоей прелестной головке возникали подобные мысли. У терран это называется «Мексиканским патом».

— Мекзиганзгим. Понядно. И чем же заканчиваюдся эди «пады»?

— Ничем хорошим, как правило.

Они стояли, не меняя поз, и каждый раздумывал, какие цели преследует нежданно появившийся челнок. Подкрепления? Тогда вставал вопрос: чьи именно? Или это миротворцы риффа? Вояки, выведенные из себя размахом разрушений, какие учинили Смертоносные? Или нейтральные Тени решили все же вмешаться в войну, чтобы наказать обе враждующие стороны?

Екадрина медлила. Имелась некоторая надежда, что челнок прибыл с подкреплениями. Но это был не тот случай, когда стоило играть в азартные игры с судьбой. Падаборн, героически павший в бою с лидером лоялистов, остался бы для мятежников не менее значимым символом, нежели живой и продолжающий сражаться. А то и более… ведь мертвый Падаборн уже не смог бы опорочить свой легендарный образ, допустив какую-нибудь ошибку. И еще Шонмейзи предпочла бы разделаться с ним, не рискуя погибнуть самой.

Высокая слегка пошатывалась. В лучах вечернего солнца поблескивала стекающая по ее одежде кровь. Тайчи слабела.

Человек со шрамами тоже не очень уверенно держался на ногах. Адреналин уходит быстро. Но Падаборн не спешил торопить события, хотя рядом с ним и лежало недвижное тело раненой Равн Олафсдоттр.

Челнок опустился на старую парковочную площадку и навел орудия на противников.

Екадрина Шонмейзи не стремилась записываться в ряды мучеников, но, раз уж ее ждала такая смерть, Высокая решила, что будет неплохо, если в одной ладье с ней уплывет и тот, кто послужил причиной ее гибели.

Но Фудир остудил ее пыл.

— Желай они убить нас, — крикнул он, поднимая левую руку открытой ладонью вперед, — разделались бы с нами, не заходя на посадку.

Екадрина прикинула свои возможности. Решив забыть на время о мотивах незнакомцев, она вновь повернулась к личному врагу.

— И жто, гадов адпуздить меня? — В критическом положении ее ’зармайянский акцент только усилился.

— Я готов тебя пристрелить, — ответил Падаборн, — чтобы отомстить за Равн. Но вначале нам с тобой надо поговорить кое о чем, что касается только нас двоих. А убить тебя я всегда успею.

— На паздарме? — моргнула Екадрина. — Хочшш прибегднудь к драдизии, з кодорыми ды зе и двои друзки боредезь?

— Нет. Я просто подкрадусь со спины и зарежу тебя. Или найму кого-нибудь, кто сделает это за меня.

— Да уз, ды не любишш зеремоний. А какой мог бы быдь паздарм! Праздничный здол, везелье! Падумай о взех дех Денях, что заберудсса на позмадреть на злавную бидву. О взех дех, гдо бузет здавадь экзамены перед нашим поединком! Здадь их во время вздречи ’Кадрины и Геша — эдо же куда болжий здимул, нежели на любом менее грандиздном зозтязании. Удар нзподдишка? Наемный убийза? — Она сплюнула. — Какая в дом чездь?

Донован разглядывал ее. Она говорила на полном серьезе. Ему казалось, будто вместо ее лица он видит голый череп. Будто в ноздри ему бьет вонь ее сгорающего трупа. Она была уже мертва. Но пока еще не обговорила с ним место, время и детали своей гибели.

— Да вы совсем рехнулись на своих так называемых традициях. Во имя судьбы! А я-то думал, это Гончие на всю голову повернутые, но вы куда более безмозглые позеры. Если они просто заигрывают со смертью, то вы лобзаетесь с ней в гнилые уста.

— Взе однозидельно, — кивнула его противница. — Нашша жизднь кородка и малоздначима для равнодушшной взеленной. Взего лишшь кроходная точечка на линейке времени. Дак какая раздниза, езли она зданед еще чудочку меньше? Вод почему мы победим в длинной игре. У тодо, кдо не злишшком забодидся о звоей жизни, езть преимущесдва перед дем, кдо чрезмерно в нее влюблен.

— На беду всем, кто строит глазки смерти, — произнес человек со шрамами, — она никому не отказывает в своих ласках. Скажи, Екадрина… — он постучал свободной рукой по своему виску, — это ты со мной сотворила?

Лоялистка поняла.

— Я призмадривала за рабодой. Даково было желание Названных, и их повеление было изполненно.

— Существуют и другие такие же, как я?

— А ды как думаешшь? Поздаянная пракдика — залог успеха.

— Стало быть, до встречи?

Донован убрал разрядник в кобуру.

Екадрина посмотрела в сторону космического челнока, и тот, подавая вполне очевидный знак, повел стволами. Она рассмеялась.

— Что же, до вздречи.

Шонмейзи тоже убрала оружие.

— И куда же, — с деланым безразличием прокричала она, оглядывая окрестности, — подевалась вся моя свита?

Донован устало привалился к невысокой каменной стене; он был выжат до капли.

По бокам челнока открылись люки, и на площадку, сразу же занимая боевые позиции, высыпали Сороки. То, что оба дуэлянта были измождены, изранены и уже успели убрать оружие, нисколько их не успокаивало.

— Кометы, — произнесла Екадрина. — Здарый дурень Гидула наконец решил показадся. Прям даже индерезно, проявид ли он ду же выдержку, чдо и ды.

В ее голосе прямо-таки читалось: «Если я и паду от оружия Гидулы, то счет будет равным».

— Даю слово, — произнесла губами Донована Шелковистый Голос, — если Гидула нарушит наше временное перемирие, я буду сражаться на твоей стороне.

Екадрина покосилась на него так, будто меньше всего ожидала это услышать.

— Твое слово… — огрызнулась она и, пожав плечами, начала вынимать из разгрузочного жилета комплект срочной помощи, чтобы заняться своими ранами. — Ды мне вод чдо скажи, Гешле Падаборн, — добавила она, не отвлекаясь от своего занятия. — Ды не задумывался, почему среди твоих новых друзей дак много дех, кдо сражался продив дебя в прошлый раз?

Сюдао Чви: последний допрос

— Ко-охда я о-очнулась, — говорит Равн, — рядо-ом сто-оял челно-ох Гидулы, и вско-оре я уже была на бо-орту, закупо-оренная в авто-оклинихе, по-оско-ольку ему хо-отело-ось еще со-о мно-ой по-охо-ово-орить.

Бан Бриджит долго на нее смотрит.

— Да-а-а у-у-уж, — произносит она, растягивая слоги, — не сомневаюсь.

Выражение лица Равн вновь становится равнодушным.

— Полагаю, Донован давным-давно все понимал и именно потому продолжал притворяться. Только из-за этого я и простила ему предательство.

Струны под пальцами Мéараны вопросительно звенят.

— Шо за дьяв’лщину вы несете?

— Мы похожи, — отвечает ей Тень, — я и твоя мать; у нас с ней много общего.

— Слишком много, я бы сказала, — добавляет бан Бриджит, прежде чем повернуться к Мéаране. — Равн скрыла от Гидулы тот факт, что Донован вернул себе свой дар. А Донован предал ее, когда выступил в роли Падаборна против Екадрины. И этого она уже скрыть не могла.

— Ох, — произносит Изящная Бинтсейф, — теперь понятно, откуда у нее все эти шрамы.

Олафсдоттр поглаживает правое плечо и проводит ладонью по руке, оборачиваясь и разглядывая Изящную Бинтсейф. Тепло улыбается.

— Одни только такие шрамы сами по себе стали бы слишком легким приобретением, чтобы ими можно было гордиться.

Мéарана хмурится.

— И Гидула разозлился, потому что…

Она на секунду умолкает, склонив голову набок. Насколько же дочь похожа на мать. И дело даже не в этом характерном жесте, а в том, какой полет фантазии стоит за ним.

— Ему был нужен неисправный Падаборн.

— Именно. Он заинтересовался Гешле только потому, что разум того был разрушен. Так ему сказал Билли Чине. Появление Геша могло сплотить повстанцев, но их боевой настрой очень скоро бы угас, когда они увидели бы перед собой всего лишь увечного, не способного ни на что старика.

— Тонкий ход, — произносит Изящная Бинтсейф.

— Обманутые надежды — нож острый, — отвечает Равн. — Но если он затупится, заточить его уже нельзя.

— Стало быть, он выступал против революции? — спрашивает бан Бриджит.

— Гидуле был нужен мятеж, а не революция. Конюшни следовало очистить, а не сжечь.

— И ты, — продолжает бан Бриджит, — с радостью пошла у него на поводу.

— Какая вам-то разница, на чьей стороне я сражалась? — пожимает плечами Равн. — Это же не ваша война! Мятежники пытались порвать Пасть Льва, погубить все, что в ней заслуживало любви. Отринуть славные и древние традиции; сорвать со стен портреты достопочтенных предков; посеять вражду и склоки в наших рядах. И ради чего? Чтобы правили те Имена, а не эти? Бред!

На некоторое время после этого всплеска эмоций воцаряется тишина.

— Да ты, я погляжу, — произносит бан Бриджит, — прямо-таки последний патриот Пасти Льва.

Тень оставляет «комплимент» без комментариев, складывает руки на груди и смотрит на дверь.

— Нет, — тихо произносит она. — Есть и другие. Подер Ступ, к примеру. Но… да, нас мало. Очень грустно, когда братья и сестры дерутся, когда забывается былая дружба.

— Стало быть, на самом деле все это сводилось к банальной борьбе за власть среди Имен, — произносит Мéарана.

— Что, теперь все очевидно? Никаких тебе благородных повстанцев, радеющих за свободу. Никаких тебе готовых на любые лишения поборников традиционного общества, вставших стеной на пути дикарей. Что Даушу, что Екадрина… они были всего лишь марионетками, послушными движениям ниточек в руках кукловода.

— А Гидула?

— Он был ниточкой. Ошуа, думаю, догадался, но ошибочно полагал, что сумеет использовать это знание в своих целях. Так что, как видите, даже умные люди порой остаются в дураках.

— Но ты выступила против Гидулы, — замечает Гончая. — В пр’тивном случ’е ты ня стала бы совет’вать Доновану скрывать то, что он зд’ров.

— Донован был бы покойником, узнай об этом Гидула.

Пальцы Мéараны напряженно сжимаются на корпусе арфы, но девушка не осмеливается задать мучающий ее вопрос. Она ничего не скажет, хотя слова уже теснятся на языке. Но Равн всего мгновение назад упомянула о том, что он в конце концов узнал.

— И к’кое тябе дело, — спрашивает бан Бриджит, — жив Донован или мертв? Тябя-то это как касается?

Олафсдоттр настолько сильно наклоняет голову, что та почти ложится ей на плечо.

— Неужели так удивительно-о, — отвечает она вопросом на вопрос, — что-о ко-охо-о-то-о это-о мо-ожет во-олно-овать?

Бан Бриджит внимательно смотрит ей в глаза, но затем отводит взгляд. Гончая поднимается и отходит к окну. Холмы Донгодар окутывают сумерки. Загораются огни на старых сторожевых башнях Зала клана Томпсонов, в эту, более цивилизованную, эру служащие всего лишь маяками для путников. Она размышляет о Доноване. Мертв ли он? Или же с головой окунулся в омерзительную гражданскую войну между Названными? В любом случае он потерян для Лиги, потерян для Мéараны. Да даже для нее самой — той, чьим он никогда по-настоящему не был. Столь долго сохранявшаяся неопределенность наконец разрешилась. Больше не было нужды ожидать его внезапного появления: стука в дверь, звука шагов по коврам Зала, его рук… Можно было не высматривать того, кого она и не надеялась увидеть.

Это должно было принести ей облегчение.

Она вспоминает, как Донован отправился вместе с Мéараной, чтобы отыскать ее в Глуши, хотя и думал, что идет на верную смерть. Вспоминает, что именно его лицо она увидела первым, очнувшись от мертвого сна, в который ее погрузили стражи ковчега Содружества. Вспоминает и о том, что он собирался на Дангчао, когда Олафсдоттр похитила его с Иеговы. Проклинать ли ей Тень за это или благодарить?

Теперь она наконец поняла, зачем пришла конфедератка, и ей невообразимо жаль, что она не сможет удовлетворить эту просьбу.

— Пора б’ уже и поужинать, — угрюмо произносит Гончая. — Есть пожелания?

— Я не хочу есть, — отвечает ее дочь. Но мягкий перебор струн выдает ее голод.

— Что-нибудь легкое, — немного поколебавшись, говорит Изящная Бинтсейф. — Думаю, бутерброд с помидорами.

— А ках там называло-ось то-о блюдо-о, ко-ото-оро-ое тах любят ко-овбо-ои? — спрашивает конфедеративная Тень. — Раз уж я на Дангчао-о, надо-о бы ехо-о по-опро-обо-овать.

— Это называется «жарёха», — отвечает Мéарана. — В ход идет все, что оказалось под рукой: картофель, сосиски, лук, мясо, перец. Все это обжаривается на огне в сковороде с длинной ручкой, после чего смешивается с мукой, яйцами и доводится до готовности в неком подобии казана.

— Судя по-о о-описанию, до-олжно-о быть вкусно-о.

Бан Бриджит невесело улыбается и отворачивается от окна, за которым простирается пустынная, погружающаяся во тьму прерия.

— Вы все слышали, мистер Владислав?

— Так точно, госпожа, — раздается ответ. — А вы что-нибудь будете?

— Думаю, салат из креншо. С заправкой из виницы.

Скрестив руки на груди, она поворачивается к Тени.

— Думаю, Равн Олафсдоттр, ты проделала весь этот путь не для того, чтобы просто поболтать. Так как же вышло, что ты очнулась на корабле Гидулы?

Тень подается вперед и кладет ладони на колени. Она опускает взгляд, будто ищет что-то в узоре ковра.

— Гидула… — почти шепчет она, но потом продолжает громче: — Он наблюдал за сражением с безопасного расстояния. Увидев, что Гешле вступил в бой с Высокой, он понял, что его предали. Героическое возвращение героического Падаборна ему совсем не пришлось по вкусу. И тогда комета решил вмешаться. — Тень поднимает взгляд и смотрит бан Бриджит прямо в глаза. — Он сказал мне, что Гешле проиграл в бою, но я знаю, что Гидула лгал, просто чтобы лишний раз поупражняться во вранье. Огнем с воздуха он разогнал бойцов обеих сторон, и, когда челнок приземлился, на поле битвы оставались лишь Гешле, Екадрина и мое безучастное ко всему тело. Шонмейзи он приказал убираться, и та, не будь дурой, поспешила исполнить его повеление. Гидула же подобрал нас с Падаборном. Это мне известно не только с его слов, но и из того, что он попытался скрыть.

Бан Бриджит кивает. Она переводит взгляд на дочь, которая вдруг начинает играть на своей арфе гянтрэй: веселую, триумфальную мелодию, но слишком уж преждевременную.

— И что же сказал потом Гидула?

— Что спас нас от верной смерти от руки Екадрины. Но я-то понимала, что сделал он это вовсе не по доброте душевной. И что еще важнее — он знал, что я это знаю. Мы должны были предъявить всем выжившего из ума Гешле. Даже пав в бою с Екадриной, Падаборн продолжил бы воодушевлять повстанцев. Гидула не мог допустить ни его победы, ни поражения и потому лишил его и того и другого. По той же причине нельзя было ни убить Гешле, ни позволить Ошуа найти его. Лис использовал бы его в качестве знамени, чтобы поднять боевой дух людей. И потому меня подвергли каовèну. — Тень поднимает взгляд. — Да. Именно поэтому меня и требовалось вначале подлатать. Вот только каовèн всегда использовался лишь для допроса и никогда — в качестве наказания. — Она смеется, но это безрадостный смех. — Вот и еще одной традицией стало меньше.

Мéарана судорожно вздыхает, и бан Бриджит бросает на нее хмурый взгляд.

— А ты что, ожидала чего-то другого? — спрашивает Гончая.

— Финал мне был очевиден, — отвечает Олафсдоттр, — с того самого момента, как мы победили «принца-лягушку».

— И все-таки ты, невзирая ни на что, утащила его за собой, — произносит Мéарана, но вдруг осекается, и рот ее округляется. — Нет, это он увлек тебя.

— Именно, — на чистом гэлактическом отвечает Равн. — Я все гадаю, насколько же хитер Донован-буиг? Он сразу понял: после рапорта Билли Чинса о том, что Падаборн все еще не оправился, а превратился в жалкого и беспомощного пьяницу, вряд ли кто-то стал бы желать его возвращения. Во всяком случае, не друг революции. Возможно, это было первым его обманом. Ведь он все знал, но ничего не говорил. Не исключено, что он из мстительности с самого начала собирался примкнуть к мятежникам. Только в то время и на тех условиях, которые устраивали бы его самого.

— Нет, — произносит, обращаясь словно бы сама к себе, бан Бриджит, — это был не первый его обман.

— Судя по тому, что ты рассказала, — говорит Изящная Бинтсейф, — ты весьма отважно сражалась в битве за ангар. И даже нацепила цвета Падаборна. Как-то слишком лихо для человека Гидулы.

— А что? Надо было разрушить свое прикрытие? Да и сражаться не в полную силу равносильно самоубийству. На поле боя никто не спрашивает: «А не двойной ли ты агент часом?» Кроме того…

Она замолкает и раздраженно качает головой.

— Кроме того, — заканчивает за нее Мéарана, посмеиваясь, — они начали тебе нравиться — Ошуа, Домино и все остальные.

— Ты так и не по-оняла, мо-оло-одая арфистка. Я любила их всех. И Екадрину, и Ошуа. Домино Тайт был моим братом в Абаттойре. Эпри — учителем. Даушу и Гидула вошли в легенды, на которых я воспитывалась. Я предала собственного господина во имя любви к Доновану-буигу. Но только во время этого сражения, когда Названные вмешались в драку, я поняла: их иго и в самом деле нора свергнуть.

— Во имя любви к Доновану-буигу, — повторяет бан Бриджит.

Тень лишь пожимает плечами.

— Он достаточно многочислен, чтобы и возлюбленная у него была не одна.

— Он вступил в бой только потому, что ты пала, сражаясь под его личиной, — указывает бан Бриджит. — Думаю, это он сражался во имя твоей любви.

— Думай что хочешь, Красная Гончая. Как же все-таки мало ты разбираешься в таких вопросах.

Мéарана смеется, и все оглядываются на нее.

— Говорила же, — произносит она, перебирая струны арфы, — это они в конце концов примкнули к нему. Он облачился в цвета Гешле Падаборна только после того, как увидел, что Равн действительно радеет за революцию. Скажи, Темнейшая, хотя я, кажется, уже знаю ответ, почему же ты заявилась к нам на ночь глядя, чтобы поведать сию историю? Концовки в ней что-то не заметно.

Равн демонстрирует белоснежные зубы.

— Разве не о-очевидно-о? Гидула заполучил Донована-буига и уволок того в свою цитадель. А меня выбросили на Дельпаффе. Больше мы не виделись. И только та польза, которую я успела принести до того, помешала отправить меня в отставку. Сентиментальный старый дурень! Разве может какая-то там планета-тюрьма удержать таких, как я? Перерезанное горло там, пожатые руки здесь… Сталь и серебро купили мне свободу. Дельпаффонийцы даже и не знают, что я сбежала. — Она обхватывает себя руками. — О-о, кахая же я умная!

Бан Бриджит возвращается в кресло.

— Так и чего же ты хочешь от меня, о умнейшая?

— Сама знаешь. И давно уже все поняла. Помочь вытащить Донована из цитадели Гидулы, разумеется. Я, конечно, очень сильна, но одна с этим не справлюсь.

Бан Бриджит не может сдержать смех.

— А вдвоем, стало быть, сдюжим? И каковы шансы у двух снежинок в аду?

— Думаю? весьма неплохие. Судя по тем легендам, что рассказывают на Грумовых Штанах, ад давно замерз.

— Твои друзья ня могут помочь? — спрашивает Мéарана у Тени. — Что насч’т других повстанцев?

— Домино Тайт, может, и присоединится в память о былых временах. Вероятно, еще Большой Жак — просто потому, что это вызов его способностям. И не исключено, что увлечет за собой и Маленького. Они частенько работают сообща. Но вот насчет Даушу, Ошуа и остальных я не уверена. Даушу, скорее всего, не поверит в предательство Гидулы; Ошуа, который, как я понимаю, и без того об этом знал, может увидеть в Падаборне вероятного соперника. Что же до меня… Я обязана это сделать. Мы с Донованом — гажиньяую. Как это будет по-гэлактически? «Братья, потому что проливали кровь друг за друга».

— «Братья по крови», — поправляет Мéарана.

— Пусть будет так. Братья по крови. — Тень смотрит на бан Бриджит исподлобья. — Ко многому обязывающие отношения, которые связывают тебя с теми, с кем они были заключены до того. Что, как понимаю, делает нас с тобой сводными сестрами по крови.

— Ник’гда ня слышала о таком р’дстве, — криво усмехается Красная Гончая. — И где же нах’дится цитадель Гидулы?

— На Терре.

Арфа в руках Мéараны смолкает. Бан Бриджит вскидывает голову.

— Стало быть, он получил свой вожделенный подарок. Совершил в конце концов свой хадж на Терру! С чего ты взяла, что он обрадуется освобождению, если это будет означать, что его навеки разлучат с этой планетой?

— О, я могу назвать тебе причину, а то и две.

Бан Бриджит складывает руки на груди и закидывает ногу на ногу.

— Это невозможно. Терра лежит в Треугольнике, в самом сердце Конфедерации, в каком-то дне или двух пути от Дао Хетты, Нового Врадди и Старого Восемьдесят Второго… Нет, с тем же успехом он мог бы находиться в Рукаве Персея.

— Мама!

— Нет, дитя. Мы потеряли его давным-давно. Держали бы его где-нибудь здесь, на Периферии… или хотя бы в Глуши, как когда-то меня… Да пусть даже на границе Конфедерации… и верь я, что Равн действительно говорит правду… тогда я была бы просто обязана попытаться вытащить его. Но, дорогуша, речь идет о Треугольнике. Куда угодно, только не в Треугольник. Лишь трем Гончим удалось туда пробраться… а вернулись двое, и один из них — калекой.

— Но ты должна…

— Если он хотя бы наполовину тот же человек, каким был раньше, то куда вероятнее, что это он прорвется к нам, нежели мы к нему. Ему удавалось выскользнуть из узилищ, в которые нормальный человек и не поместился бы. Наша подруга Равн рассказывает о побеге из дельпаффонской тюрьмы так, будто это плевое дело; но эта планета — одна из старейших колоний, едва ли более молодая, нежели сама Дао Хетта. Это не какой-то там наш дышащий на ладан пограничный пост, из которого, как заявляет Олафсдоттр, ей когда-то удалось уйти. И это сделала она. А Донован способен на куда большее.

— Не питай пустых надежд, Гончая. Цитадель Гидулы обслуживают три Тени и более сотни курьеров и Сорок.

Бан Бриджит склоняет голову и смотрит на свою пленницу.

— Забавный ты выбрала подход, чтобы убедить меня напасть на нее.

— Но, мама!..

— Мéарана, не б’дь дурой! — хлопает ладонью по подлокотнику бан Бриджит. — П’ка ты играла на арфе, Тень играла с т’бой. Шо, если цель всех этих прибауток заключается в том, чт’бы уговорить Гончую Ардри сунуть голову в Пасть Льва? Каковы шансы, что голова эта в итоге останется на плечах?

— Даю сво-ое сло-ово-о, — тихо произносит Равн.

— О да, какая надежная валюта!

Олафсдоттр вздыхает, отводит взгляд, и глаза ее тускнеют.

— Значит, я не справилась. Надеюсь, вы позволите мне уйти? Совесть требует от меня хотя бы попытаться, даже если мои старания обречены на провал.

— Неужели узы крови оказались прочнее клятв? — спрашивает бан Бриджит.

— Во всяком случае, достаточно прочными. Гидула отменил мои клятвы, когда унизил и подверг каовèну, просто чтобы наказать. Он совершил очень большую ошибку.

— Это очевидно, — кивает бан Бриджит.

— И в чем же заключается его ошибка? — спрашивает Мéарана.

И ей отвечает Изящная Бинтсейф:

— Никогда не причиняй своему врагу незначительных ран.

Олафсдоттр ухмыляется.

— Что не убивает меня, — произносит она, — то — фатальный тактический просчет.

Бан Бриджит кивает каким-то мыслям и оглядывается на свою протеже.

— Да, — наконец обращается Гончая к Олафсдоттр. — Нам еще надо с тобой кое-что обсудить, но… Я позволяю тебе потом уйти.

Тень громко смеется.

— О-о да-а-а. Вот в общий суп и добавилась еще одна фракция, которая волей-неволей, да выигрывает от революции, — Лига. Ничего не поделаешь, от нее выигрывают все враги Названных, где бы они ни находились. Но, пожалуйста, госпожа Гончая, не путайте неприязнь к Именам с готовностью предать Конфедерацию.

— Как вижу, ты уже понимаешь, о каких вопросах пойдет речь.

Тень прищелкивает пальцами.

— Смею предположить, вас интересуют вестиджи. Но я знаю о них только то, что Домино Тайт загрузил в мой шэньмэт.

— Да, но это и без того куда больше, чем мы когда-либо про них слышали, и я склонна думать, что в этих сведениях нам удастся найти пару-тройку интересных подробностей.

— Расскажу все, что известно моему шэньмэту. Кстати, а в Лиге применяется каовèн?

Бан Бриджит напрягается.

— Только в редких случаях. К нахальной оторве из Конфедерации это точно не относится.

— Ох… стало быть, все-таки возможно быть немножко беременной?

Дверь открывается, позволяя увидеть мистера Владислава и еще одного мужчину, носящего красно-желтую ливрею клана Томпсонов, только менее яркую и больше похожую на камуфляж. Его не так-то и просто заметить. Они с бан Бриджит встречаются взглядами, и новоприбывший кратко качает головой, после чего застывает, ожидая указаний.

Равн смеется.

— Что, не смогли найти мой корабль? Так ведь я могла и пешком добраться.

— Мистер Тенботтлз, не обращайте внимания на ее подначки. Уж очень она переоценивает свой интеллект.

— А вы так уверены, бан Фрэнни, что она его в с’мом деле переоценивает?

— Ня твоя забота, Ханг. Возвращайся к своим обязанностям.

— Прежде чем подадут на стол, — произносит Мéарана, — может быть, немного прервемся и освежимся?

Когда все поднимаются со своих мест, она обращается к Равн Олафсдоттр:

— Мне бы хотелось обсудить с тобой ту поэтическую форму, которую ты использовала для своего повествования. Она совсем не напоминает стихи, привычные для Лиги. Вроде бы на самом краю с прозой, и все же чем-то отличается.

Бан Бриджит и Изящная Бинтсейф следуют за ними к примыкающей к гостиной уборной и, пока две другие женщины продолжают беседовать о поэзии, занимают позиции возле двери, не заходя внутрь.

— Не боишься, что она попытается взять ее в заложники? — кивает Изящная Бинтсейф в сторону закрывшейся двери.

— Нет. Мéарана не столь глупа, чтобы попытаться отчебучить что-то подобное. — Она смеется, увидев взгляд молодой Гончей. — Расслабься, все будет хорошо. Мы же обещали ее отпустить.

— Ага, после того как выжали из нее все, что только могли. С чего бы ей доверять нашим обещаниям?

— Тени не похожи на Гончих. Они подчинены довольно любопытному кодексу братства, который весьма витиеватым способом трактует понятие чести.

— Очень уж любопытному, сказала бы я! Их отправляют на миссии двойками, и если один не справляется с заданием, то погибает от рук своего напарника. Какое же это братство?

— На мой взгляд, весьма прочное. Они отдают свои жизни в руки друг друга. А их специфическое понимание чести заставляет Теней с готовностью идти на те поступки, которые мы бы сочли глупыми.

— К примеру, такие, как попытка в одиночку взять приступом твердыню Гидулы?

— В том числе. О чем они там беседуют?

Изящная Бинтсейф прислушивается к происходящему за дверью.

— Темнейшая утверждает, что этот стиль называется «старой северной сагой».

— Северной? Север чего имеется в виду?

— Равн и сама не знает. А теперь Мéарана что-то поет. Не могу разобрать слов. У твоей дочери и в самом деле отличный голос. Постой, я узнаю. Это эпизод из ее цикла «Танцор». Называется «Созывая Гончих». Описывает встречу в то время, когда моего прежнего наставника зазвали на «Пылающие врата». Тогда присутствовала ты, Виллги и Гримпен. Я была всего лишь вторым Щеном Фира Ли, но он тогда отправил Грейстрока на задание. О да, эти басы замечательно передают пленение Гримпена.

— Басы…

Бан Бриджит отступает в коридор и кричит:

— Мистер Владислав, разве арфа Мéараны не осталась в гостиной?

— Нет, мисс.

— Прошу, вызовите мистера Тенботтлза. Изящная Бинтсейф, не соблаговолите ли открыть дверь?

Молодая Гончая касается управляющей панели, но дверь остается неподвижной.

— Заперто, ку.

— Вроде бы я и не просила узнать, заперта ли дверь. Кажется, ты должна была ее открыть.

— Да, ку!

Изящная Бинтсейф сдергивает с пояса какое-то устройство и прикладывает к панели управления. Цвет сигнального индикатора меняется с красного на зеленый, и дверь плавно отходит в сторону. Как и следовало ожидать, уборная оказывается пуста. Лишь перед зеркалом стоит синтезатор, воспроизводящий замысловатую музыку и стихи. Бан Бриджит подбирает устройство и смотрит на него, а найдя кнопку, заставляет смолкнуть фальшивые голоса. И как же, гадает Гончая, Олафсдоттр удалось пронести с собой эту штуковину? Ведь они заглянули в каждое отверстие на теле Тени! Но затем бан Бриджит вдруг вспоминает, что конфедератка слишком уж много времени потратила на то, чтобы преодолеть двор и войти в гостиную. Стало быть, по пути Равн успела заглянуть сюда. Дерзкий ход. И Тень, похоже, с самого начала предвидела, что ей придется прибегнуть к этой уловке.

— Ушли через вентиляцию, — говорит Изящная Бинтсейф, указывая пальцем на стену, где на последнем винте болтается защитная решетка.

— Насколько же предсказуема наша Равн, — тихо произносит Красная Гончая. — А я-то думала, она умнее. — Потом вдруг бан Бриджит чертыхается. — Нет. Вентиляционной шахтой она воспользовалась, чтобы спрятать свои пожитки и оружие, прежде чем зайти в гостиную. Тень принесла с собой плащ. Даже два. И как только мы вошли сюда, они совершенно спокойно проскользнули мимо нас.

— То есть… твоя дочь ушла с ней добровольно?

— Уверена, она все и спланировала. Или хотя бы полагает, будто все это именно ее затея. И надо же было придумать: уговорила Тень притворяться скальдом, готовым рискнуть своим нахальным носиком. Изображать поэта и рассказчика, влюбленную в Донована-буига дурочку. Лживая мелкая…

— Стой! Хочешь сказать, ничего из рассказанного ею на самом деле не было?

— О нет. Она говорила только правду. Нет лучшего способа кого-то обмануть.

— И что теперь? — Молодая Гончая беспомощно разводит руками.

Бан Бриджит кивает на синтезатор голоса.

— Олафсдоттр приходила за мной, а не за моей дурехой. Но раз уж я отказалась отправиться Доновану на выручку, она увлекла за собой Мéарану.

— Но чем ей может помочь обычная арфистка?.. А-а-а! Но, ку, ведь причины, по которым ты отказалась спасать Донована, сводились к…

— Теперь, Изящная Бинтсейф, не время думать о рисках. Нет. Сделаем то, о чем попросила Мéарана. — Бан Бриджит с некоторым уважением смотрит на синтезатор. — Созываем Гончих.

Примечания для любознательных

Это большой Спиральный Рукав, и время действия отстоит от наших дней на тысячи лет. Технологии, которые создадут люди к тому моменту, будут столь же невообразимыми для нас, как самолеты для древних ассирийцев. Положение немного спасает введение в сюжет темных веков, утраченных знаний и целенаправленного создания препятствий на пути инноваций. Только это и позволяет «заглянуть за горизонт», опираясь на достижения современной науки. Берем что-нибудь этакое, о чем мы уже догадываемся, и представляем себе, что мы и вправду способны это реализовать. Пункты приведенного ниже списка вполне могут оказаться теми самыми желудями, из которых взрастут могучие дубы технологий Спирального Рукава.

1. «Туннели» сквозь космос. Сейчас это не более чем гипотеза, вызывающая блеск в глазах ученых: http://www.npl.washington.edu/AV/altvw86.html.

2. Протеиновые баки. Доктор Владимир Миронов из Медицинского университета Южной Каролины, а также исследователи из Нидерландов уже работают над тем, чтобы научиться выращивать мясо в «пробирке»: http://news.yahoo.com/s/nm/20110130/sc_nm/us_food_meat_laboratory_feature.

3. Гравитационные поля. Тесно связаны с проблемой антигравитации. Недавние упоминания можно найти здесь: http://www.npl.washington.edu/AV/altvw83.html.

4. Экзоскелет Домино Тайта. Прямо сейчас разрабатываются прототипы: http://www.technovelgy.com/ct/Science-Fiction-News.asp?NewsNum=2174.

5. Плащи-невидимки. Пока их не существует, но вы только взгляните: http://www.cnn.com/2010/TECH/innovation/11/16/space.time.cloak/index.html?hpt=T2.

6. Автоматически собирающиеся и самовосстанавливающиеся шэньмэты, экипировка и оборудование. Самозалечивающиеся полимерные композиции от Окриджской национальной лаборатории и Университета Теннесси: http://www.ornl.gov/info/ornlreview/v42_3_09/articlel5.shtml.

Наночастицы, собирающиеся в комплексные структуры, от Национальной лаборатории Лоуренса в Беркли: http://newscenter.lbl.gov/press-releases/2009/10/22/new-route-to-nano-self-assembly/.

Университет Иллинойса создал полимеры, обладающие способностью к самонастройке в ответ на воздействие механических раздражителей: http://news.illinois.edu/news/09/0506polymers.html.

Созданная Рейтеон технология HEALICS внедряет возможность самовосстановления в системы на кристалле за счет того, что микросхема отслеживает нежелательные изменения в своей структуре и автоматически исправляет их: http://raytheon.mediaroom.com/index.php?s=43&item=1410&pagetemplate=release.

7. Шокеры и разрядники. Университетом Старого Доминиона ведутся работы над высоковольтными, длиной в наносекунду импульсами, способными пробивать клеточные мембраны. Они могут быть однажды использованы для создания аналогов тех самых шокеров, которые выводят противника из строя, временно парализуя его мускулатуру: http://www.new-scientist.com/article/dn16706-shocking-cancer-treatment-may-also-yield-weapon.html.

8. И-шарик. Метательная видеокамера со встроенной стабилизацией изображения уже разработана в Великобритании: http://news.cnet.com/8301–13639_3–10101293-42.html.

Культура Теней является вольной вариацией на тему приходящего в упадок франко-бургундского рыцарства пятнадцатого столетия. В качестве основного источника использовалась «Осень Средневековья» Йохана Хёйзинги. Многие шутки, события и поэтические образы взяты именно из этой эпохи, включая чрезмерно пылкие проявления любви и ненависти. Такие экстравагантные клятвы, как обет Манлия есть только стоя, пока не одолеет Эпри, вполне характерны для тех времен. Если говорить точнее, ее однажды принес польский рыцарь, который был посвящен в орден Страстей Господних Филиппом де Мезьером. А падарм на Ашбанале списан с «Pas d’armes la fontaine des pleurs, l’arbre Charlemagne» («Источник слез, под перголами Шарлеманя»), и битва та состоялась в 1449/50 году. Церемониальные оковы носили перед битвой Жак де Лален и Джованни Бонифаччо в 1445-м.

Примечания

1

Пер. Д. Сильвестрова.

2

Пролегомены — рассуждения, дающие предварительные сведения.

3

Ремесло, призвание (фр.).

4

Тикка-масала — индийское блюдо из курицы.

Наан — пшеничная лепешка.

5

Нактоуз — ящик судового компаса.

6

Уильям Хенли. Непокоренный. Пер. М. Шенгаут.

7

Тики — бамбуковый факел.

8

Чатни — кисло-сладкая приправа.

9

От англ. egg — яйцо.

10

Термин — древнеримское божество границ. Также «terminus» в английском языке обозначает вокзал на конечной станции.

11

Тонг — тайная организация (кит.).

12

Tongue — язык (англ.).

13

Кабука — вид традиционного японского театра.

14

Отсылка к Мигелю де Сервантесу Сааведре. «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский», часть 2, глава VI. В официальных русскоязычных переводах данный момент упущен.

15

Мф. 7:16.

16

Дзадзен — сидячая медитация.

17

Галах — дурак, австралийский сленг, название одного из видов попугая.

18

Гомер. Одиссея. Пер. В. Вересаева.

Content

Майкл Флинн

В ПАСТИ ЛЬВА

Карта приграничных территорий Конфедерации

Действующие лица

Процессионал

Пролегомены

I. На пути к Разлому: первый контраргумент

Ценьжем гаафе: первый допрос

II. На пути к Разлому: «принц-лягушка»

Ценьжем гаафе: второй допрос

III. Генриетта: сон Агамемнона

Ценьжем гаафе: третий допрос

IV. Генриетта: второй контраргумент

Ценьжем гаафе: четвертый допрос

V. Ашбанал: Тени собираются

Ценьжем гаафе: пятый допрос

VI. На пути к Юц’ге: третий контраргумент

Ценьжем гаафе: шестой допрос

VII. Юц’га: служба, на ложе

Ценьжем гаафе: седьмой допрос

VIII. Юц’га: Жак, в коробке

Ценьжем гаафе: восьмой допрос

IX. Юц’га: главный аргумент

Сюдао Чви: последний допрос

Примечания для любознательных

Примечания