Джо Аберкромби

Прежде, чем их повесят

Четырём читателям — вы знаете, кто вы

Карта Земного круга

Часть I

Мы должны прощать наших врагов,

но не прежде, чем их повесят[1]

Генрих Гейне

Великий уравнитель

Проклятый туман. Лезет в глаза, так что видно не больше чем на несколько шагов вперёд. Лезет в уши, так что ничего не слышно, а если и слышно, то непонятно, откуда идёт звук. Забивает нос, так что не чуешь ничего, кроме сырости и влаги. Чёртов туман. Для разведчика это проклятие.

Несколько дней назад они перешли Белую реку, покинули Север и вошли в Инглию, и теперь Ищейка всё время нервничал. Вести разведку на незнакомой земле, во время войны, которая на самом деле их не касалась. Все парни нервничали. Кроме Тридуба никто не бывал за пределами Севера. Может, ещё кроме Молчуна. Тот не рассказывал, где бывал.

Они прошли мимо нескольких сожжённых ферм, мимо деревни, которую покинули люди. Здания Союза, большие и прямоугольные. Видели следы лошадей и людей. Много следов, но никогда самих людей. Впрочем, Ищейка знал, что Бетод неподалёку — его армия разбредалась по стране, чтобы жечь города, красть еду, убивать людей. Вредят, как только могут. У Бетода разведчики повсюду. Если он поймает Ищейку или кого-то из парней, они вернутся в грязь, и не быстро. Кровавый крест, головы на пиках, и всё такое, тут уж как пить дать.

Если их поймает Союз, они тоже помрут, скорее всего. В конце концов, это война, а народ на войне не сильно разбирается. Вряд ли Ищейке стоило ожидать, что южане станут тратить время и выяснять, дружественный это северянин, или враждебный. Да уж, жизнь полна опасностей. Этого хватало, чтобы все занервничали, а сам он и в лучшие времена был из нервных.

Так что нетрудно понять, отчего туман был ему как соль на рану, так сказать.

От всех этих ползаний во мраке ему захотелось пить, так что он пробрался через грязный кустарник, туда, где слышал журчание реки. Встал на колени на берегу реки. Кругом сплошной ил, гнилые палые листья, но Ищейка считал, что от ила разницы никакой не будет — он и так уже испачкался настолько, насколько вообще возможно. Зачерпнул руками воды и выпил. Из-за деревьев дул ветерок, который то развеивал туман, то снова приносил. И тогда Ищейка его увидел.

Он лежал на животе, ноги в реке, туловище на берегу. Они некоторое время смотрели друг на друга, оба потрясённые и ошарашенные. Из его спины торчала длинная палка. Сломанное копьё. Только тогда Ищейка понял, что это труп.

Он выплюнул воду и отполз, тщательно осматривая всё вокруг, чтобы никто не подкрался и не воткнул ему клинок в спину. Труп принадлежал человеку примерно двух дюжин лет от роду. Светлые волосы, бурая кровь на серых губах. Насквозь промокшая подбитая куртка, какую носят под кольчугой. Значит, боец. Может, солдат, который отстал от своих и получил копьё в спину. Уж точно из Союза, но теперь, мёртвый, он не казался Ищейке таким уж необычным. Любой труп выглядит очень похоже на другие.

— Великий Уравнитель, — прошептал Ищейка сам себе, раз уж он был в задумчивом настроении. Так её называют горцы. Смерть, да. Уравнивает все различия. Названные и ничтожества, южане и северяне. В конце Великий Уравнитель хватает всех, и к каждому человеку относится одинаково.

Похоже, этот был мёртв не больше пары дней. Значит, кто бы его ни убил, он всё ещё мог быть неподалёку, и от этого Ищейка разволновался. Теперь туман казался полным звуков. Может, это сотня карлов сидит незаметно в засаде. Может, просто речка плещет по берегам. Труп остался в реке, а Ищейка крадучись убрался в лес, перебегая от одного выступавшего из серой мглы дерева к другому.

И чуть не споткнулся о следующего покойника, который лежал на спине, раскинув руки, наполовину скрытый под листьями. Ищейка прошёл мимо другого, который стоял на коленях с парой стрел в боку: лицо в грязи, задница кверху. В смерти нет никакого достоинства, вот уж точно. Ищейка заспешил — ему хотелось побыстрее вернуться к остальным, рассказать, что видел. Хотелось поскорее убраться от трупов.

Конечно, трупов он повидал немало, более чем достаточно, но ему всегда рядом с ними было не по себе. Легко превратить человека в мертвеца. Ищейка и сам знал тысячу способов. Но как только дело сделано, пути назад уже нет. В одну минуту он человек, полный надежд, мыслей и мечтаний. Человек, у которого есть друзья, семья и родина. А в следующую — он уже грязь. От этого Ищейка стал вспоминать все стычки, все битвы и сражения, в которых участвовал. Думал о том, как ему повезло, что он всё ещё дышит. Тупо повезло. Думал, что везение может и закончиться.

И вот он уже почти бежал. Неосторожно. Ломился сквозь туман, как неопытный мальчишка. Не выжидая, не принюхиваясь, не прислушиваясь. Названному вроде него, разведчику, исходившему весь Север, не стоило так себя вести, но нельзя же быть настороже всё время. Он не заметил, как это случилось.

Что-то сильно ударило его в бок и сбросило в канаву прямо лицом вниз. Он поднялся, но кто-то пинком сбил его наземь. Ищейка боролся, но кем бы ни был этот ублюдок, он оказался ужасно сильным. Ищейка ещё не понял, что происходит, а уже валялся спиной в грязи, и винить тут можно было только себя. Себя, трупы, и туман. Его за шею схватила рука и начала сжимать горло.

— Грргх, — прохрипел он, цепляясь за эту руку и думая, что настал его последний час. Думая, что все его мечты стали грязью. Великий Уравнитель наконец пришёл за ним….

А потом пальцы перестали сжиматься.

— Ищейка? — сказал кто-то ему на ухо, — это ты?

— Гррргх.

Рука отпустила горло, и Ищейка втянул воздух. Почувствовал, что его тащат за куртку.

— Ни хера себе, Ищейка! Я ж чуть не убил тебя! — Он хорошо знал этот голос. Чёрный Доу, падла. Ищейка злился, оттого что его чуть не задушили насмерть, и по-дурацки радовался, что всё ещё был жив. Он слышал, как Доу смеётся над ним. Жёстким смехом, будто ворона каркала. — Ты как?

— Встречали меня и потеплее, — прохрипел Ищейка, всё ещё изо всех сил стараясь вдохнуть.

— Считай себя везунчиком, я мог встретить и похолоднее. Намного холоднее. Я принял тебя за разведчика Бетода. Я-то думал, ты был вон там, в долине.

— Как видишь, — прошептал он, — нет. Где остальные?

— На холме, над ебучим туманом. Осматриваются.

Ищейка кивнул в ту сторону, откуда пришёл.

— Там трупы. Куча трупов.

— Куча, значит? — спросил Доу, словно сомневался, что Ищейка знает, как выглядит куча трупов. — Ха!

— Ага, во всяком случае, немало. Мёртвые солдаты Союза, похоже. Видимо, там был бой.

Чёрный Доу снова рассмеялся.

— Бой? Ты так думаешь? — Ищейка не понял, что он имеет в виду.

— Бля, — сказал он.

Они стояли на холме, все пятеро. Туман развеялся, но Ищейка почти жалел об этом. Теперь он ясно понимал, о чём говорил Доу. Вся долина была завалена мертвецами. Они усеивали высокие склоны, застряли между камнями, валялись в кустах. Они были разбросаны по траве на дне долины, как гвозди, высыпавшиеся из мешка, скрюченные и искорёженные на бурой грязи дороги. Они были свалены в кучи на берегах реки. Руки, ноги, обломки снаряжения торчали над последними остатками тумана. Мертвецы были повсюду. Утыканные стрелами, заколотые мечами, зарубленные топорами. Кричали вороны, перелетая от одной трапезы к другой. Хороший день для ворон. Прошло уже немало времени с тех пор, как Ищейка видел настоящее поле боя, и это принесло неприятные воспоминания. Жутко неприятные.

— Бля, — снова сказал он. Даже не знал, что ещё сказать.

— Наверно, Союз шёл по этой дороге. — Тридуба сурово хмурился. — Наверно, они спешили. Пытались застать Бетода врасплох.

— Похоже, они не очень тщательно вели разведку, — прогремел Тул Дуру. — Похоже, это Бетод застал их врасплох.

— Может, просто был туман, — сказал Ищейка, — как сегодня.

Тридуба пожал плечами.

— Может. Время года подходящее. В любом случае, они были на дороге, в колонне, уставшие после долгого дневного перехода. Бетод напал на них отсюда, и оттуда, с гребня. Сначала стрелы, чтобы сломать строй, потом сверху рванули карлы с оружием наголо, крича во всё горло. Думаю, Союз сломался быстро.

— Очень быстро, — сказал Доу.

— А потом началась резня. Их рассеяли по дороге. Прижали к воде. В общем-то, некуда бежать. Люди пытались стащить доспехи, пытались плыть в доспехах. Сбивались в кучи и лезли друг по другу — и повсюду падали стрелы. Некоторые, может, добрались до деревьев, вон там, но, зная Бетода, у него там в засаде сидело несколько всадников, готовых доесть остатки.

— Бля, — сказал Ищейка, чувствуя тошноту. Он и сам бывал на стороне проигравших, и воспоминания были не из приятных.

— Гладко прошло, без сучка, без задоринки, — сказал Тридуба. — Надо отдать должное этому ублюдку Бетоду. Он своё дело знает, как никто другой.

— Так что, вождь, это конец? — спросил Ищейка. — Бетод уже победил?

Тридуба покачал головой, спокойно и медленно.

— Южан там ещё много. Ужасно много. Большинство из них за морем. Говорят, их там не счесть. Больше, чем деревьев на Севере. Им понадобится время, чтобы сюда добраться, но они придут. Это только начало.

Ищейка осмотрел мокрую долину, и всех сваленных в кучи, распростёртых и скрюченных на земле мертвецов. Теперь они всего лишь пища для ворон.

— Для этих начало так себе.

Доу свернул язык трубочкой и плюнул, так громко, как только мог.

— Согнали и зарезали, как стадо овец! Хочешь умереть так же, Тридуба? А? Хочешь стоять бок о бок с такими? Ёбаный Союз! Они ничего не знают о войне!

Тридуба кивнул.

— Тогда, наверно, придётся их научить.

Перед воротами была сильная давка. Костлявые женщины с голодными взглядами. Оборванные и грязные дети. Старые и юные мужчины горбились под тяжёлыми тюками, цеплялись в свои пожитки. Некоторые вели мулов, или толкали телеги, нагруженные всевозможным бесполезным барахлом. Деревянные стулья, оловянные миски, инструменты для земледелия. У многих не было ничего, кроме страданий. Уж этого добра, решил Ищейка, тут хватит на всех.

Они заполонили дорогу своими телами и своим хламом. Они заполонили воздух своими мольбами и угрозами. Запах страха, густой, как суп, забивал Ищейке ноздри. Все бежали от Бетода.

Люди неслабо толкали друг друга — одни проталкивались в толпу, другие из неё, — тут и там кто-то падал в грязь, и все отчаянно стремились к воротам, словно это была титька их матери. Но сама толпа топталась на месте. Ищейка видел наконечники копий над головами людей и слышал выкрики суровых голосов. Впереди стояли солдаты и в город никого не пускали.

Ищейка наклонился к Тридубе.

— Похоже, они и своих-то пускать не хотят, — прошептал он. — Думаешь, пустят нас, вождь?

— Мы им нужны, и это факт. Поговорим с ними, и увидим. Или у тебя есть предложение получше?

— Пойдём домой и не будем в это ввязываться? — пробормотал Ищейка себе под нос, но всё равно пошёл за Тридубой в толпу.

Стоило им начать проталкиваться, как южане поразевали рты. Маленькая девочка с какой-то старой тряпкой в руках таращилась большущими глазами на проходившего мимо неё Ищейку. Он попытался улыбнуться, но так давно имел дело лишь с суровыми мужиками и суровым металлом, что вряд ли улыбка вышла милой. Девочка закричала и убежала, и напугалась не она одна. Хотя всё своё оружие Ищейка и Тридуба оставили остальным, толпа, завидев их, подозрительно и молчаливо расступалась в стороны.

Они нормально добрались до ворот, пришлось только толкнуть плечом парочку мужиков, просто чтобы те пошевелились. И вот Ищейка увидел дюжину солдат, которые стояли в шеренгу вдоль ворот — все одинаковые, как близнецы. Редко ему доводилось видеть такие тяжёлые доспехи, как те, что были на них надеты — огромные пластины от головы до пят, отполированные до ослепительного блеска, на головах шлемы. Все неподвижные, как металлические колонны. Он подумал, как с таким сражаться, если придётся. По его представлению, стрелой тут ничего не добьёшься. Да и мечом тоже, если только не повезёт попасть в стык.

— Тут кайло понадобится, или что-то вроде того.

— Чего? — прошипел Тридуба.

— Ничего. — Видать, в Союзе странные представления о том, как сражаться. Ищейка подумал, что если бы войны выигрывались самой блестящей стороной, то Союз легко разгромил бы Бетода. Жаль, что это не так.

Командир солдат сидел посреди них, за маленьким столиком с какими-то клочками бумаг, и он был самым странным из всех. Одет в какую-то ярко-красную куртку. Странная одежда для командира, подумал Ищейка. В такого довольно легко попасть стрелой. И вообще, он для этого дела был слишком молод. Едва борода вылезла, хотя, похоже, он всё равно гордился собой.

С ним спорил большой мужик в грязном плаще. Ищейка напряг слух, пытаясь понять смысл союзных слов.

— У меня там пятеро детей, — говорил фермер, — и нечем их кормить. Что вы предлагаете сделать?

Тут же встрял какой-то старик.

— Я личный друг лорд-губернатора, и требую, чтобы вы пропустили меня…

Парень не дал договорить ни тому ни другому.

— Да мне похер, чьи вы там друзья, и мне начхать, даже если у вас сотня детей! Город Остенгорм полон. Лорд-маршал Берр приказал принимать в день лишь по две сотни беженцев, и лимит на это утро мы уже выбрали. Предлагаю вам прийти завтра. Пораньше.

Двое мужиков стояли, уставившись на него.

— Лимит? — прорычал фермер.

— Но лорд-губернатор…

— Будьте вы прокляты! — вскричал парень, в ярости стукнув по столу. — Поговорите мне ещё! Я уж вас впущу! Вас втащат внутрь и повесят как предателей!

Этого им хватило, они быстро отступили. Ищейка начал думать, что неплохо бы и ему поступить так же, но Тридуба уже пробирался к столу. Парень сердито посмотрел на них, словно они воняли хуже пары куч свежего дерьма. Ищейку бы это ничуть не задело, да только он как раз помылся для такого случая. Не был таким чистым уже несколько месяцев.

— Какого чёрта вам надо? Нам не нужны ни шпионы, ни попрошайки!

— Хорошо, — сказал Тридуба, спокойно и терпеливо. — Мы ни те, ни другие. Меня зовут Рудда Тридуба. Это Ищейка. Мы пришли поговорить с тем, кто тут за главного. Мы пришли предложить свои услуги вашему королю.

— Предложить свои услуги? — парень начал улыбаться. Совсем недружелюбной улыбкой. — Ищейка, говоришь? Какое интересное имя. Представить себе не могу, как он такое заработал[2]. — Он усмехнулся этому своему остроумию, и Ищейка услышал смешки от остальных. Сборище засранцев в модных одеждах и сияющих доспехах, так он решил. Те ещё засранцы, вот только ничего не добьёшься, если скажешь им об этом. Хорошо, что они не взяли с собой Доу. Тот, скорее всего, уже выпустил бы этому болвану кишки, и их бы всех перебили.

Парень наклонился вперёд и заговорил очень медленно, словно детишкам.

— Северянам не позволено заходить в город без особого разрешения.

Словно не было чем-то особым то, что Бетод пересек их границы, перерезал их армии и принёс войну на их земли.

Тридуба продолжал напирать, но Ищейка решил, что его усилия бесплодны.

— Мы много не просим. Только еду, да место, где поспать. Нас пятеро, и каждый — названный, все опытные воины.

— У его величества солдат более чем достаточно. Впрочем, нам немного не хватает мулов. Может, понесёте для нас припасы?

Тридуба славился своим терпением, но и у него был предел, и Ищейка решил, что этот предел ужасно близок. Этот херов мальчонка понятия не имел, куда идёт. С этим человеком шутки плохи, с Руддой Тридуба-то. Там, откуда они пришли, это имя было знаменито. Имя, которое вселяло в людей страх, или отвагу — в зависимости от того, на какой они стороне. Да, и у его терпения был предел, но они его ещё не совсем достигли. К счастью для всех заинтересованных.

— Мулы, да? — прорычал Тридуба. — Мулы умеют лягаться. Смотри, малец, как бы один из них не прошиб тебе голову. — Он повернулся и пошёл прочь, по той дороге, по которой они пришли, и напуганные люди убирались с дороги, а потом снова собирались позади, одновременно крича, умоляя солдат и рассказывая, почему именно их надо впустить, пока остальные останутся на холоде.

— Это не совсем то, на что мы надеялись, — пробормотал Ищейка. Тридуба ничего не сказал, просто шёл прочь, повесив голову. — Что теперь, вождь?

Старый воин мрачно глянул через плечо.

— Ты меня знаешь. Думаешь, я, блядь, приму этот ответ? — Почему-то Ищейка считал, что не примет.

Продуманные планы

В замке лорд-губернатора Инглии было холодно. Холодная штукатурка на высоких стенах, холодные каменные плиты на полу, и в зияющем камине — ничего, кроме холодной золы. Единственным украшением был висевший на стене огромный гобелен с вышитым на нём золотым солнцем Союза и скрещенными молотками Инглии в центре.

Поникший лорд-губернатор Мид сидел на жёстком стуле за громадным пустым столом, уставившись в никуда. Его правая рука вяло держала ножку винного кубка. Лицо бледное и ввалившееся, парадная мантия помятая и запятнанная, а тонкие белые волосы всклокочены. Майор Вест, рождённый и выросший в Инглии, часто слышал, что Мида считали сильным руководителем, великим человеком, неутомимым защитником этой провинции и её жителей. Теперь же он выглядел, как оболочка человека, раздавленного тяжестью огромной парадной цепи — пустой и холодный, как его зияющий камин.

Температура была низкой, но настроение — ещё прохладнее. Лорд-маршал Берр стоял посередине, широко расставив ноги и так крепко сцепив руки за спиной, что побелели костяшки пальцев. Майор Вест стоял рядом с ним, неподвижно, как бревно, опустив голову и жалея, что снял свой плащ. Здесь, наверное, было холоднее, чем снаружи, и погода была промозглой, даже для осени.

— Выпьете вина, лорд-маршал? — пробормотал Мид, не поднимая головы. В этом огромном пространстве его голос казался слабым и гнусавым. Вест подумал, что видит пар от дыхания старика.

— Нет, ваша милость. Не выпью. — Берр хмурился. Вест сказал бы, что хмурился он постоянно уже месяц или два. Казалось, у маршала не было никаких других выражений лица. Он хмурился от надежды, хмурился от удовольствия, хмурился от удивления. Сейчас он хмурился от сильнейшего гнева. Вест нервно переступил с ноги на ногу, чтобы разогнать кровь, и пожалел, что он не где-нибудь в другом месте.

— А что насчет вас, майор Вест? — прошептал лорд-губернатор. — Выпьете вина? — Вест открыл рот, чтобы отказаться, но Берр перебил его.

— Что случилось? — прорычал он, и скрежет его жёстких слов отразился от холодных стен, прокатившись эхом под холодными потолочными балками.

— Что случилось? — Лорд-губернатор встряхнулся и повернул в сторону Берра запавшие глаза, словно видел его впервые. — Я потерял своих сыновей. — Он схватил дрожащей рукой свой кубок и осушил до дна.

Вест увидел, что Берр ещё сильнее сцепил руки за спиной.

— Я сочувствую вашей утрате, ваша милость, но я имел в виду ситуацию в целом. Я говорю о Чёрном Колодце.

Казалось, Мид вздрогнул от одного упоминания этого места.

— Там была битва.

— Там была резня! — рявкнул Берр. — Каковы ваши объяснения? Разве вы не получили приказы короля? Собрать всех солдат, что сможете, обеспечить людьми укрепления, ждать подкреплений? Ни при каких условиях не рисковать и не вступать в бой с Бетодом!

— Королевские приказы? — Лорд-губернатор скривил губы. — Вы хотите сказать, приказы Закрытого Совета? Я их получил. Я их прочитал. Я их обдумал.

— А потом?

— Я их порвал.

Вест слышал, как лорд-маршал тяжело дышит носом.

— Вы их… порвали?

— Сотню лет я и моя семья правили Инглией. Когда мы сюда пришли, здесь не было ничего. — Мид, говоря это, гордо поднял подбородок и выпятил грудь. — Мы укротили природу. Мы расчистили леса, проложили дороги, построили фермы, шахты и города, которые обогатили весь Союз!

Глаза старика заблестели. Теперь он казался выше, храбрее, сильнее.

— Люди этой земли ищут защиты у меня, прежде чем смотреть за море! Неужели я должен был позволить этим северянам, этим варварам, этим животным безнаказанно скакать по моим землям? Уничтожать великие деяния моих предков? Грабить, жечь, насиловать и убивать, как им вздумается? Неужели я должен был сидеть за своими стенами, пока они предают Инглию мечу? Нет, маршал Берр! Только не я! Я собрал всех людей, вооружил их, и послал встретить дикарей в битве, поставив во главе трёх своих сыновей. Что ещё я мог сделать?

— Исполнять ёбаные приказы! — вскричал Берр изо всех сил. Вест потрясённо уставился на него, оглушительное эхо всё ещё звенело у него в ушах.

Мид дёрнулся, потом разинул рот, а потом его губа задрожала. Из глаз старика потекли слёзы, и его тело снова обмякло.

— Я потерял сыновей, — прошептал он, уставившись в пол. — Я потерял сыновей.

— Мне жаль ваших сыновей, и всех остальных, чьи жизни вы отдали понапрасну, но мне не жаль вас. Вы сами навлекли это на себя. — Берр поморщился, сглотнул и потёр живот. Медленно подошёл к окну и посмотрел на холодный серый город. — Вы бездумно угробили свои силы, и теперь я вынужден отдать часть своих войск, чтобы защищать ваши города и крепости. Тех, кто выжил у Чёрного Колодца, и всех остальных, кто вооружён и может сражаться, вы передадите под моё командование. Нам понадобится каждый человек.

— А я? — пробормотал Мид, — Наверное, эти псы в Закрытом Совете уже воют, требуя моей крови?

— Пусть воют. Вы нужны мне здесь. Беженцы идут на юг, спасаются от Бетода, или от страха перед ним. Вы в последнее время выглядывали в окно? Остенгорм переполнен ими. Вокруг стен тысячные толпы, и это только начало. Вы обеспечите им существование и эвакуацию в Срединные земли. Тридцать лет ваши люди приходили к вам за защитой. Она им по-прежнему нужна.

Берр повернулся обратно в комнату.

— Вы предоставите майору Весту список тех, кто ещё на что-то годен. Что касается беженцев, то им нужна еда, одежда и кров. Приготовления к эвакуации должны начаться незамедлительно.

— Незамедлительно, — прошептал Мид. — Незамедлительно, разумеется.

Берр быстро глянул на Веста из-под тяжёлых бровей, глубоко вздохнул и зашагал к двери. Когда он вышел, Вест посмотрел назад. Лорд-губернатор Инглии всё ещё сидел, сгорбившись, на стуле в своем пустом замерзающем зале, обхватив голову руками.

— Это — Инглия, — сказал Вест, показывая на огромную карту. Он повернулся к собравшимся. Из офицеров лишь немногие выказывали слабый интерес к тому, что он говорил. Не удивительно, но всё равно раздражало.

Генерал Крой сидел на стуле справа за длинным столом, чопорно выпрямившись и неподвижно замерев. Он был высоким, сухопарым и суровым. Его седые волосы были подстрижены почти до угловатого черепа, чёрный мундир прост и безупречен. Многочисленные офицеры его штаба были так же пострижены, побриты, опрятны и суровы, словно на похоронах. С другой стороны стола, слева, развалился генерал Поулдер — круглолицый, румяный обладатель громадных усов. Его огромный воротничок, вышитый золотом, доходил почти до больших розовых ушей. Офицеры его свиты сидели на стульях, как в сёдлах, небрежно расстегнув верхние пуговицы расшитых галунами малиновых мундиров, выставляя пятна дорожной грязи напоказ, как медали.

На стороне Кроя война заключалась в чистоте, самопожертвовании и строгом подчинении правилам. На стороне Поулдера — в яркости и тщательной причёске. Каждая группа с высокомерным презрением сердито смотрела через стол на остальных, словно только она обладала секретом отличного служения, а все остальные, сколько бы ни пытались, всегда будут лишь досадной помехой.

На взгляд Веста, помехой были обе, но хуже всего была третья группа, сидевшая у дальнего конца стола. Во главе этих офицеров был не кто иной, как сам наследник престола, кронпринц Ладислав. На нём был надет не столько мундир, сколько что-то вроде пурпурного халата с эполетами. Ночная рубашка с военным мотивом. Из одних шнурков на его манжетах можно было бы связать полноценную скатерть. Украшения офицеров его штаба были не менее примечательны. Несколько самых богатых, самых красивых, самых элегантных и самых бесполезных молодых людей со всего Союза развалились в креслах вокруг принца. Если бы человека меряли по его шляпе, то это были бы поистине великие люди.

Вест отвернулся к карте, в горле у него неприятно пересохло.

Он знал, что́ нужно сказать. Нужно было сказать это как можно яснее, и сесть. Неважно, что перед ним самые главные люди в армии. Не говоря уже о наследнике престола. Люди, которые презирали Веста. Ненавидели за его высокий пост и низкое происхождение. За тот факт, что он заслужил это место.

— Это Инглия, — снова сказал Вест голосом, который, как он надеялся, был спокойным и властным. — Река Камнур, — и кончик его указки провёл по изогнутой голубой полоске реки, — разбивает провинцию на две части. Южная часть намного меньше, но в ней большая часть населения и почти все значительные города, включая столицу, Остенгорм. Дороги по большей части неплохие, местность сравнительно открытая. Насколько нам известно, северяне реку пока не перешли.

За спиной Веста раздался громкий зевок, хорошо слышный даже с дальнего конца стола. Он почувствовал внезапный прилив ярости и развернулся. Принц Ладислав, по крайней мере, слушал внимательно. Виновником оказался один из офицеров его штаба, юный лорд Смунд, человек с непогрешимой родословной и безмерным состоянием. Ему едва перевалило за двадцать, но своими талантами он мог посоперничать с развитым не по годам десятилеткой. Он сгорбился в своём кресле и уставился в пространство, широко раскрыв рот.

Усилием воли Весту удалось сдержаться и не подскочить к нему, огрев по голове указкой.

— Я вас утомил? — прошипел он.

Смунд похоже был удивлён, что выбрали его. Он посмотрел налево и направо, словно Вест мог обращаться к его соседям.

— Что, меня? Нет-нет, майор Вест, ничуть. Утомили? Нет! Река Камнур разбивает провинцию надвое и так далее. Захватывающий рассказ! Захватывающий! Я прошу прощения, правда. Лёг поздно прошлой ночью, понимаете?

В этом Вест не сомневался. Всю ночь этот хлыщ пьянствовал и бахвалился с остальными прихлебателями принца, и вот теперь отнимает время у всех. Люди Кроя были педантичными, а Поулдера заносчивыми, но по крайней мере они были солдатами. По мнению Веста, у офицеров штаба принца не было никаких навыков — разумеется, кроме способности раздражать его. В этом все они были экспертами. Он в ярости заскрежетал зубами, поворачиваясь к карте.

— В северной части провинции всё иначе, — прорычал он. — Ландшафт неудобный: густые леса, непроходимые болота и холмы. Населения мало. Есть рудники, лесопилки, деревни, а так же несколько исправительных колоний под управлением Инквизиции, но они сильно разбросаны. Только две дороги, хоть как-то подходящие для большого числа людей и припасов, особенно с учетом того, что на носу зима. — Его указка прошлась по двум пунктирным линиям, ведущим через леса с севера на юг. — Западная дорога идёт близко к горам, соединяя поселения рудокопов. Восточная идёт по побережью, более или менее. Они сходятся у крепости Дунбрек на Белой реке, у северной границы Инглии. Эта крепость, как нам всем известно, уже в руках врага.

Вест отвернулся от карты и сел, пытаясь дышать медленно и спокойно, умерить гнев и унять головную боль, которая уже начала пульсировать за глазами.

— Благодарю вас, майор Вест, — сказал Берр, вставая на ноги, чтобы обратиться к собравшимся. Все зашелестели и зашевелились, только теперь просыпаясь. Лорд-маршал походил перед картой туда-сюда, собираясь с мыслями. Потом ткнул своей указкой в точку к северу от Камнура.

— Деревня Чёрный Колодец. Непримечательное поселение, в десяти милях от прибрежной дороги. Всего лишь кучка домиков, теперь полностью опустошённая. Она даже не указана на карте. Место, не стоящее внимания. За исключением того, разумеется, что недавно там произошёл разгром наших войск северянами.

— Проклятые тупые ингличане[3], — пробормотал кто-то.

— Им следовало подождать нас, — сказал Поулдер, с самодовольной ухмылкой.

— Действительно, следовало, — отрезал Берр. — Но они были в себе уверены, и почему бы нет? Несколько тысяч человек, хорошо снаряжённых, с кавалерией. Многие из них были профессиональными солдатами. Может, не того же уровня, что Личная Королевская, но всё же обученные и решительно настроенные. Казалось бы, этого более чем достаточно для этих дикарей.

— Но они же дали неплохой бой, — встрял принц Ладислав, — А, маршал Берр?

Берр сердито глянул на стол.

— Неплохой бой — это тот, в котором побеждаешь, ваше высочество. Их разбили. Сбежали только те, у кого были хорошие лошади и очень много везения. Вдобавок к прискорбной потере людей, мы потеряли снаряжение и припасы. Немало и того и другого обогатило наших врагов. Возможно, самое опасное состоит в том, что поражение вызвало панику среди населения. Дороги, необходимые нашей армии, забиты беженцами, которые убеждены, что Бетод в любой миг придёт на их фермы, в их деревни, в их дома. Полная катастрофа, разумеется. Возможно, худшая, из перенесенных Союзом за последнее время. Но из катастроф можно извлечь уроки.

Лорд-маршал твёрдо положил большие руки на стол и наклонился вперёд.

— Этот Бетод осторожен, умён и безжалостен. У него много конницы, пехоты и лучников, и они хорошо организованы, их действия слаженные. У него отличные разведчики, и его войска высокомобильны, может, даже мобильнее наших, особенно на пересечённой местности, с которой мы столкнёмся в северной части провинции. Он устроил ингличанам засаду, и те в неё попали. Мы не должны повторять их ошибки.

Генерал Крой безрадостно фыркнул.

— Так нам следует бояться варваров, лорд-маршал? Таков ваш совет?

— Что там писал Столикус, генерал Крой? "Никогда не бойся врага, но всегда уважай его". Если бы я давал советы, то дал бы такой. — Берр хмуро посмотрел на стол. — Но я не даю советов. Я отдаю приказания.

На эту отповедь Крой недовольно дёрнулся, но по крайней мере заткнулся. На время. Вест знал, что генерал не сможет долго молчать. И никогда не мог.

— Нам надо действовать осторожно, — продолжил Берр, обращаясь теперь ко всем присутствующим, — но у нас всё ещё есть преимущество. У нас двенадцать полков Личной Королевской, по меньшей мере столько же рекрутов от дворян, и несколько ингличан, избежавших резни у Чёрного Колодца. Судя по донесениям, у нас перевес в численности пятеро к одному, если не больше. У нас есть преимущество в снаряжении, в тактике, в организации. И, похоже, северяне это учитывают. Несмотря на все успехи, они остаются к северу от Камнура, довольствуясь грабежами и редкими набегами. Похоже, они не стремятся переходить реку и рисковать, вступая с нами в открытую схватку.

— И этих грязных козлов сложно винить, — хихикнул Поулдер, под согласное бормотание своего штаба. — Наверное, жалеют теперь, что вообще перешли границу!

— Возможно, — пробормотал Берр. — В любом случае, они к нам не идут, так что мы должны пересечь реку и поймать их. Поэтому большая часть нашей армии будет разделена на две части. Левое крыло под командованием генерала Кроя, правое — генерала Поулдера. — Два генерала с глубочайшей враждебностью посмотрели друг на друга через стол. — Мы поднимемся по восточной дороге от наших лагерей здесь в Остенгорме и развернём войска перед рекой Камнур, надеясь вызвать армию Бетода на решающее сражение.

— С глубочайшим уважением, — встрял генерал Крой тоном, подразумевавшим, что никакого уважения он не испытывает, — не лучше ли будет послать половину армии по западной дороге?

— На западной дороге нет ничего, кроме железа, а его у северян уже достаточно. Прибрежная дорога сулит больше поживы, и она ближе к их линиям снабжения и отступления. Кроме того, я не хочу слишком рассеивать наши силы. Мы до сих пор гадаем о численности войск Бетода. Если сможем заманить его в битву, то я хочу иметь возможность быстро собрать наши силы и нанести ему поражение.

— Но лорд-маршал! — Крой, казалось, обращался к престарелому родителю, который, увы, всё ещё управляет всеми делами. — Неужели западную дорогу нужно оставлять незащищённой?

— Я как раз подходил к этому, — прорычал Берр, поворачиваясь к карте. — Третье подразделение под командованием кронпринца Ладислава окопается за Камнуром и будет охранять западную дорогу. Их задачей будет проследить, чтобы северяне не проскользнули мимо нас и не зашли нам в тыл. Они будут стоять здесь, к югу от реки, а наши основные силы разделятся надвое и выбьют врага.

— Разумеется, лорд-маршал. — Крой откинулся на спинку стула с таким громким вздохом, словно ничего лучше и не ожидал, но всё равно должен был попытаться, ради всех. А офицеры его штаба ахали и клохтали, выражая своё недовольство предложенной схемой.

— Что ж, я нахожу этот план великолепным, — горячо провозгласил Поулдер. Он самодовольно усмехнулся Крою. — Я категорически его поддерживаю, лорд-маршал. Я полностью в вашем распоряжении. Мои люди будут готовы выдвинуться через десять дней. — Офицеры его штаба принялись кивать и гудеть, выражая согласие.

— Через пять будет лучше, — сказал Берр.

Пухлое лицо Поулдера дёрнулось от недовольства, но он быстро взял себя в руки.

— Значит, через пять, лорд-маршал. — Но теперь настала очередь Кроя выглядеть самодовольно.

Тем временем кронпринц Ладислав щурился, разглядывая карту, и на его сильно напудренном лице постепенно появлялось озадаченное выражение.

— Лорд-маршал Берр, — медленно начал он, — моё подразделение должно пройти по западной дороге до реки, верно?

— Совершенно верно, ваше высочество.

— Но мы не должны переходить реку?

— Действительно, не должны, ваше высочество.

— Значит, наша роль, — и он покосился на Берра с обиженным выражением, — чисто оборонительная?

— Так и есть. Чисто оборонительная.

Ладислав нахмурился.

— Задача выглядит довольно скудной. — Офицеры его абсурдного штаба заёрзали на своих местах, и недовольно заворчали, что задание настолько ниже их талантов.

— Скудная? Простите меня, ваше высочество, но это не так! Инглия — это большая и сложная страна. Северяне могут ускользнуть от нас, и если им это удастся, то все наши надежды будут только на вас. Вашей задачей станет не дать врагу пересечь реку и угрожать нашим путям снабжения, или, что ещё хуже, пойти на сам Остенгорм. — Берр наклонился вперёд, глядя принцу в глаза и внушительно потрясая кулаком. — Вы будете нашей скалой, ваше высочество, нашей колонной, нашим основанием! Вы будете петлёй, на которой держатся ворота! Ворота, которые захлопнутся перед захватчиками и выставят их из Инглии!

Вест был впечатлен. Задача принца действительно была скудной, но лорд-маршал мог и чистку отхожих мест представить как благородное занятие.

— Великолепно! — воскликнул Ладислав, и перо на его шляпе колыхалось туда-сюда. — Петля, разумеется! Превосходно!

— Если больше нет вопросов, господа, то у нас много работы. — Берр посмотрел на полукруг мрачных лиц. Все молчали. — Разойтись.

Офицеры Кроя и Поулдера обменялись ледяными взглядами и поспешили первыми покинуть комнату. Сами генералы столкнулись в дверном проёме, который был достаточно широк для них обоих, не желая ни поворачивать спину другому, ни идти позади. Они повернулись, ощетинившись, и протолкнулись в коридор.

— Генерал Крой, — насмешливо проговорил Поулдер, высокомерно кивнув головой.

— Генерал Поулдер, — прошипел Крой, одёргивая свой безупречный мундир.

И они разошлись в разные стороны.

Когда последние офицеры штаба Ладислава неторопливо вышли, разглагольствуя друг с другом о том, у кого самые дорогие доспехи, Вест тоже поднялся, собираясь идти. У него была сотня задач, и в ожидании не было никакого смысла. Но, прежде, чем он дошёл до двери, заговорил лорд-маршал Берр.

— Ну и армия у нас, а, Вест? Клянусь, иногда я чувствую себя отцом с кучей вечно ссорящихся сыновей, и без жены, которая могла бы помочь. Поулдер, Крой и Ладислав. — Он покачал головой. — Три моих командира! И каждый из них, похоже, считает главной целью всего этого дела своё личное продвижение по службе. Во всём Союзе не сыскать трёх человек спесивее. Удивительно, что удалось собрать их всех в одной комнате. — Он неожиданно рыгнул. — Будь проклято это несварение!

Вест подумал, пытаясь найти что-то позитивное.

— Генерал Поулдер, по крайней мере, выглядит послушным, сэр.

Берр фыркнул.

— Выглядит, да, но я доверяю ему ещё меньше, чем Крою, если такое возможно. Крой, по крайней мере, предсказуем. Можно не сомневаться — он станет препятствовать и противоречить мне на каждом шагу. А на Поулдера вовсе нельзя рассчитывать. Он будет самодовольно ухмыляться, льстить и подчиняться до мельчайшей детали, пока не увидит преимущества для себя, и тогда он набросится на меня с удвоенной свирепостью, вот увидите. Невозможно сделать так, чтобы оба они были довольны. — Он покосился и сглотнул, потирая живот. — Но до тех пор, пока они одинаково недовольны, у нас есть шанс. Хорошо ещё, что друг друга они ненавидят больше, чем меня.

Берр нахмурился ещё сильнее.

— Они оба были впереди меня в очереди на эту должность. Вы же знаете, генерал Поулдер — старый друг архилектора. А Крой — кузен верховного судьи Маровии. Когда освободился пост лорд-маршала, Закрытый Совет не мог выбрать между ними. В конце концов, им пришлось прийти к вынужденному компромиссу и остановиться на мне. Олух из провинции, а, Вест? Вот кто я для них. Эффективный олух, надо сказать, но всё же олух. Думаю, если бы Поулдер или Крой завтра умер, меня на следующий же день заменили оставшимся. Для лорд-маршала трудно представить ситуацию нелепей, но это пока не добавишь кронпринца.

Вест чуть не поморщился. Как превратить этот кошмар в преимущество?

— Принц Ладислав… полон энтузиазма? — попробовал он.

— Что бы я делал без вашего оптимизма? — Берр невесело усмехнулся. — Полон энтузиазма? Да он живет во сне! Ему угождают, с ним нянчатся и губят ему всю жизнь! Этот мальчик с реальным миром совсем не знаком!

— А он обязательно должен сам командовать, сэр?

Лорд-маршал потёр глаза толстыми пальцами.

— К сожалению, обязательно. На этот счёт Закрытый Совет выразился совершенно определённо. Их беспокоит, что король слаб здоровьем, и что его наследник выглядит в глазах народа полным дураком и расточителем. Они надеются, что мы здесь одержим великую победу, которую они смогут приписать принцу. Тогда его отвезут обратно в Адую в сиянии воинской славы, и он будет готов стать королём, которого полюбят простолюдины.

Берр помедлил, посмотрев на пол.

— Я сделал всё, чтобы уберечь Ладислава от неприятностей. Я поставил его туда, где на мой взгляд северян не будет, и при некоторой удаче их там и не окажется. Но война — дело совершенно непредсказуемое. Ладиславу, быть может, и на самом деле придётся сражаться. Поэтому мне нужно, чтобы кто-нибудь присмотрел за ним. Человек с боевым опытом. Крепкий и трудолюбивый, в отличие от его мягкотелых и ленивых штабных шутов. Человек, который сможет удержать принца от неприятностей. — Берр посмотрел на Веста из-под тяжёлых бровей.

У того засосало под ложечкой.

— Я?

— Боюсь, что да. Я предпочёл бы оставить вас при себе, но принц лично просил за вас.

— За меня, сэр? Но я же не придворный! Я даже не дворянин!

Берр фыркнул.

— За исключением меня, Ладислав, наверное, единственный во всей армии, кому плевать, чей вы сын. Он наследник престола! Дворянин или попрошайка, все мы в равной степени намного ниже него.

— Но почему я?

— Потому что вы боец. Первый в бреши Ульриоха и всё такое. Вы бывали в боях, и немало. У вас репутация бойца, Вест, и принц лично хочет именно такого. — Берр достал из куртки письмо и передал его Весту. — Может, это подсластит пилюлю.

Вест сломал печать, развернул толстую бумагу, просмотрел несколько аккуратно написанных строчек. Когда он закончил, то перечитал ещё раз, чтобы убедиться. И поднял глаза.

— Это повышение.

— Я знаю, что это такое. Я сам его устроил. Может быть, к вам будут относиться немного серьёзней с лишней звездой на мундире, а может и нет. В любом случае, вы его заслужили.

— Благодарю вас, сэр, — поражённо сказал Вест.

— За что? За то, что подкинул вам худшую работу в армии? — Берр рассмеялся и по-отечески похлопал его по плечу. — Вас точно будет не хватать. Я выезжаю, чтобы проинспектировать первый полк. Командир должен показываться солдатам на глаза, так я всегда считал. Хотите присоединиться, полковник?

К тому времени, как они выехали в городские ворота, повалил снег. Белые хлопья кружились на ветру и таяли, стоило им только коснуться дороги, деревьев, попоны лошади Веста или доспехов следовавших сзади охранников.

— Снег, — проворчал Берр через плечо. — Уже идёт снег. Не рановато ли он в этом году?

— Очень рано, сэр, но уже ведь довольно холодно. — Вест убрал одну руку с поводьев и плотнее затянул плащ на шее. — Холоднее обычного, для конца осени.

— К северу от Камнура будет чертовски холоднее, ручаюсь.

— Да, сэр, и теплее уже не станет.

— Зима может оказаться суровой, а, полковник?

— Скорее всего, сэр. — Полковник? Полковник Вест? Вместе эти слова звучали необычно, даже в его голове. Никто и помыслить не мог, что простолюдин может забраться так высоко. И сам он меньше всех.

— Долгая, суровая зима, — задумчиво говорил Берр. — Надо поймать Бетода быстро. Поймать и быстро положить этому конец, пока все мы не замёрзнем. — Он хмуро посмотрел на мелькавшие мимо деревья, на хлопья снега, кружившие вокруг них, хмуро посмотрел на Веста. — Паршивые дороги, паршивый ландшафт, паршивая погода. Не лучшее положение, а, полковник?

— Да, сэр, — угрюмо сказал Вест, но беспокоило его собственное положение.

— Да ладно вам, могло быть и хуже. Вы окопаетесь к югу от реки, в тепле и уюте. Вполне возможно, всю зиму не увидите и волоса северян. И, как я слышал, принц со своим штабом питаются довольно неплохо. Это чертовски лучше, чем ковылять по снегу с Поулдером и Кроем за компанию.

— Разумеется, сэр. — Но Вест был в этом совсем не уверен.

Берр глянул через плечо на охранников, которые рысью скакали позади на почтительном расстоянии.

— Знаете, когда я был молод, прежде чем получил сомнительную честь командовать королевской армией, мне нравилось ездить верхом на лошади. Я скакал галопом многие мили. Это заставляло меня чувствовать себя… живым. Нынче на такое времени не хватает. Совещания, документы и сидение за столом — вот и всё, чем я занимаюсь. Иногда хочется просто прокатиться, а, Вест?

— Конечно, сэр, но сейчас…

— Йэх! — Лорд-маршал азартно пришпорил лошадь, и та стрелой понеслась по дороге; грязь полетела из-под копыт. На миг Вест разинул рот и смотрел ему вслед.

— Проклятье, — прошептал он. Упрямый старый болван, скорее всего, свалится и сломает свою толстую шею. Что тогда будет со всеми? Командование придётся принять принцу Ладиславу. Вест содрогнулся от такой перспективы и пустил свою лошадь в галоп. Какой у него ещё оставался выбор?

Мимо Веста с обеих сторон мелькали деревья, под ним текла дорога. В ушах стоял грохот копыт и звон упряжи. Ветер задувал рот, жалил глаза. В него летели хлопья снега, прямо в лицо. Вест бросил взгляд через плечо. Охранники замешкались, их лошади толкались, они оставались всё дальше позади на дороге.

Весту оставалось лишь скакать дальше и держаться в седле. В последний раз он мчался так быстро много лет назад — скакал по выжженной равнине, и прямо позади за ним мчался клин гуркской кавалерии. Вряд ли тогда ему было страшнее. Его руки болезненно крепко сжимали поводья, сердце стучало от страха и возбуждения. Он понял, что улыбается. Берр был прав. Он почувствовал себя живым.

Лорд-маршал сбавил ход, и Вест, поравнявшись с ним, натянул поводья своей лошади. Теперь он смеялся, и слышал, как Берр хихикает позади. Он не смеялся так уже несколько месяцев. Может даже и лет — он не мог вспомнить последний раз. А потом Вест заметил что-то краем глаза.

Он почувствовал болезненный толчок и сокрушительную боль в груди. Голова дёрнулась вперёд, поводья вырвались из рук, всё перевернулось вверх ногами. Его лошадь исчезла. Он всё катился и катился по земле.

Вест попытался встать, и мир накренился. Деревья, белое небо, брыкающиеся ноги лошади, летящая грязь. Он споткнулся и упал на дорогу, набрав полный рот земли. Кто-то помог ему подняться, грубо дёрнув за плащ, и потащил в чащу.

— Нет, — выдохнул он, едва в силах дышать из-за боли в груди. Не было причин идти туда.

Чёрная полоса между деревьями. Согнувшись пополам, Вест брёл вперёд, путаясь в полах своего плаща, проламываясь через подлесок. Видимо, через дорогу, по которой они ехали, туго натянули верёвку. Кто-то тащил его вперёд, наполовину нёс. Голова кружилась, пропало всякое чувство направления. Засада. Вест попытался нащупать шпагу. Потребовалось время, чтобы понять: ножны были пустыми.

Северяне. Вест почувствовал укол ужаса в животе. Северяне его захватили, и Берра тоже. Убийцы, посланные Бетодом, чтобы их прикончить. Откуда-то из-за деревьев доносился шум. Вест попытался понять, что это. Охранники, мчавшиеся по дороге. Если бы только он мог как-нибудь подать им сигнал…

— Сюда… — успел жалко прохрипеть Вест, прежде чем грязная рука зажала ему рот и утащила вниз в мокрый подлесок. Он сопротивлялся изо всех сил, но сил у него не осталось. Он видел, как охранники мелькали за деревьями, не дальше чем в дюжине шагов, но ничего не мог поделать.

Он со всей мочи укусил державшую его руку, но та лишь сильнее сжалась, стискивая челюсть, сдавливая губы. Он почувствовал привкус крови. Может его крови, а может крови из руки. Шум охранников стих в лесу и исчез, а следом навалился страх. Рука опустилась, толкнув Веста на прощание, и он упал на спину.

Сверху в поле зрения вплыло лицо. Суровое, сухопарое, жестокое лицо, чёрные, коротко остриженные волосы, звериный оскал зубов, холодные пустые глаза, полные ярости. Человек отвернулся и сплюнул на землю. С другой стороны лица не хватало уха. Только след розового шрама и дыра.

Никогда в своей жизни Вест не видел такого злобного с виду человека. Весь его облик был воплощением насилия. На первый взгляд он был достаточно силён, чтобы разорвать Веста пополам, и похоже, очень хотел этим заняться. Из раны на его руке текла кровь. Из раны, которую оставили зубы Веста. Кровь капала с кончиков пальцев на лесную землю. В другой руке он держал длинную гладкую палку. Вест с ужасом проследил по ней взглядом. На её конце сидело тяжёлое кривое лезвие, отполированное до блеска. Топор.

Значит, северянин. Не из тех, что валялись пьяными в канавах Адуи. Не из тех, что приходили к его отцу на ферму и умоляли взять на работу. Другого типа. Из тех, историями о которых мать пугала его в детстве. Из тех, чьей работой, развлечением и целью в жизни было убийство. Вест перевел взгляд с сурового лезвия на суровые глаза, и обратно, онемев от ужаса. Ему конец. Он умрёт здесь, в холодном лесу, в грязи, как собака.

Вест приподнялся на одной руке, охваченный внезапным желанием убежать. Посмотрел через плечо, но в ту сторону бежать было некуда. К ним через лес двигался человек. Большой мужчина с густой бородой и с мечом за плечом, несущий в руках ребёнка. Вест моргнул, пытаясь разобраться с масштабами. Это был самый большой человек из тех, что видел Вест, а ребёнком оказался лорд-маршал Берр. Гигант бросил свой груз на землю, словно вязанку дров. Берр уставился на него и рыгнул.

Вест сжал зубы. Вот старый дурак, ускакал вдаль, и о чём он только думал? Их обоих убьют только из-за его ёбаного: "иногда просто хочется прокатиться". Заставляет чувствовать себя живым? Они оба не проживут и часа.

Надо сражаться. Сейчас, быть может, его последний шанс. Даже если ему нечем сражаться. Лучше умереть так, чем на коленях в грязи. Он попытался разозлиться. Когда гнев не нужен, от него не избавиться. А теперь не было ничего. Только отчаянная беспомощность, которая тянула и руки и ноги к земле.

Ну и герой. Ну и боец. Всё, на что он способен — это не обоссаться. Зато женщину легко может ударить. Он чуть не забил собственную сестру до смерти. Воспоминание об этом по-прежнему заставляло Веста задыхаться от стыда и отвращения, даже когда смерть смотрела ему в лицо. Он думал, что всё исправит позже. Только теперь никакого "позже" не было. Оставалось только здесь и сейчас. Он почувствовал слёзы на глазах.

— Прости, — пробормотал он сам себе. — Прости меня. — Закрыл глаза и стал ждать конца.

— Не стоит извиняться, друг, думаю, его кусали и сильнее. — Из леса появился другой северянин и сел на корточки рядом с Вестом. Вокруг тощего лица свисали сальные, всклокоченные, русые волосы. Быстрые тёмные глаза. Умные глаза. Северянин слабо ухмыльнулся — и эта ухмылка была какой угодно, только не обнадёживающей. Два ряда крепких, жёлтых, заострённых зубов. — Сядь, — сказал он с таким сильным акцентом, что Вест едва его понимал. — Сядь и сиди спокойно, так будет лучше всего.

Перед ними с Берром встал четвёртый человек. Огромный, с широкой грудью и с запястьями толщиной с лодыжку Веста. В его бороде и спутанных волосах виднелись седые пряди. Их вожак, похоже, судя по тому, как остальные посторонились. Он посмотрел на Веста, медленно и задумчиво, как человек смотрит на муравья, решая, раздавить его сапогом или нет.

— Который из них Берр, как думаешь? — прогрохотал он на северном наречии.

— Я Берр, — сказал Вест. Надо защитить лорд-маршала. Нужно. Он, не раздумывая, поднялся, но голова ещё кружилась от падения, и пришлось схватиться за ветку, чтобы снова не упасть. — Я Берр.

Старый воин медленно и спокойно осмотрел его сверху донизу.

— Ты? — Он разразился хохотом, глубоким и грозным, словно гром вдалеке. — Мне это нравится! Это мило! — Он повернулся к злобному. — Видишь? А ты говорил, что у них яиц нет, у этих южан-то.

— Я говорил, что у них мозгов нет. — Одноухий человек злобно посмотрел на Веста, как голодный кот смотрит на птицу. — И пока вижу, что так оно и есть.

— Думаю, это он. — Вожак смотрел сверху вниз на Берра. — Ты Берр? — спросил он на общем языке.

Лорд-маршал посмотрел на Веста, потом на высоченного северянина, а потом медленно поднялся на ноги. Он выпрямился и отряхнул мундир, как человек, который готовится умереть с достоинством.

— Я Берр, и я не собираюсь вас развлекать. Если собираетесь убить нас, то делайте это поскорее. — Вест по прежнему держался за ветку. Достоинство сейчас вряд ли стоило усилий. Он уже почти чувствовал, как топор врубается ему в голову.

Но северянин с седой бородой только улыбнулся.

— Я вижу, как ты пришел к этой ошибке, и извиняюсь, если мы потрепали ваши нервы, но мы здесь не затем, чтобы убивать вас. Мы здесь чтобы помочь вам. — Вест попытался найти смысл в том, что он услышал.

Берр занимался тем же.

— Помочь?

— На Севере многие ненавидят Бетода. И многие не желают вставать на колени, а ещё есть те, кто вовсе на колени не встаёт. Это мы. У нас к этому ублюдку давние счёты, и мы намерены свести их, или умереть, пытаясь это сделать. Мы не можем сражаться с ним в одиночку, но слышали, что вы с ним сражаетесь, так что мы решили присоединиться к вам.

— Присоединиться?

— Мы прошли для этого долгий путь, и, судя по тому, что мы видели, наша помощь вам пригодится. Но когда мы прибыли, ваши люди не очень-то захотели брать нас.

— Они были довольно грубы, — сказал тощий, садясь перед Вестом на корточки.

— Да, Ищейка, так и было. Но мы не из тех, кто отступает перед мелкой грубостью. Тогда мне пришла мысль поговорить с тобой, как вождь с вождем, так сказать.

Берр уставился на Веста.

— Они хотят сражаться вместе с нами, — сказал маршал.

Вест удивлённо моргал в ответ, всё ещё пытаясь свыкнуться с мыслью, что он, возможно, переживёт этот день. Тот, кого назвали Ищейкой, протягивал ему шпагу, эфесом вперёд, и ухмылялся. Вест не сразу понял, что это его собственная шпага.

— Спасибо, — пробормотал Вест, нащупывая рукоять.

— Не за что.

— Нас пятеро, — сказал вожак, — все названные и опытные бойцы. Мы сражались против Бетода, сражались и за него, по всему Северу. Мы знаем его методы, как никто другой. Мы можем вести разведку, сражаться, можем ставить ловушки, как видите. Мы не откажемся от любой сто́ящей задачи, и любая задача, которая пойдет Бетоду во вред, нам подходит. Что скажешь?

— Ну… э-э-э, — пробормотал Берр, потирая подбородок большим пальцем. — Очевидно, вы весьма… — и он переводил взгляд с одного сурового, грязного, покрытого шрамами лица на другое — … полезная группа. Как я могу отказаться от предложения, столь любезно изложенного?

— Тогда лучше я всех представлю. Это вот Ищейка.

— Это я, — проворчал тощий с острыми зубами, снова блеснув своей неприятной ухмылкой. — Рад знакомству. — Он схватил руку Веста и сжал так, что хрустнули костяшки пальцев.

Потом вожак ткнул большим пальцем в сторону злобного одноухого мужика с топором.

— Этот дружелюбный парень — Чёрный Доу. Сказал бы я, что с годами он становится лучше, но нет. — Доу повернулся и снова плюнул на землю. — Большой парень — это Тул Дуру. Его называют Грозовая Туча. А ещё Хардинг Молчун. Он там, среди деревьев, держит ваших лошадей, чтобы не выбежали на дорогу. Но не волнуйтесь, ему нечего сказать.

— А ты?

— Рудда Тридуба. Вожак этой маленькой команды, поскольку наш прежний вернулся в грязь.

— Вернулся в грязь, понятно. — Берр сделал глубокий вдох. — Ну что ж. Вы будете подчиняться полковнику Весту. Уверен, он найдет вам еду и помещение, не говоря уже о работе.

— Я? — спросил Вест, и шпага всё ещё качалась у него в руке.

— Безусловно. — Лорд-маршал едва заметно улыбнулся уголком рта. — Наши новые союзники отлично подойдут к свите принца Ладислава. — Вест не знал, плакать ему или смеяться. Только он решил, что положение не может быть труднее, как теперь ему надо разбираться с пятью дикарями.

Тридуба, похоже, был доволен результатом.

— Хорошо, — сказал он, медленно и одобрительно кивая. — Тогда решено.

— Решено, — сказал Ищейка, и ещё шире ухмыльнулся своей зловещей ухмылкой. Тот, кого назвали Чёрным Доу, посмотрел на Веста долгим холодным взглядом.

— Ёбаный Союз, — проворчал он.

Вопросы

Занду дан Глокте

Наставнику Дагоски, секретно, лично в руки

Вы должны немедленно сесть на корабль и принять командование Инквизицией Дагоски. Установите, что случилось с вашим предшественником, наставником Давустом. Расследуйте его подозрения относительно того, что в городе зреет заговор, и возможно даже в самом городском совете. Проверьте членов этого совета и искорените любую и всякую неверность. Покарайте измену без жалости, но убедитесь, что доказательства надёжны. Мы не можем позволить себе новые промахи.

Гуркские солдаты уже собираются на полуострове, готовые воспользоваться любой слабостью. Королевские полки в полном составе отправлены в Инглию, так что, в случае атаки гурков, помощи вам ждать неоткуда. Поэтому убедитесь, что оборонительные сооружения города надёжны, и что провизии достаточно, чтобы выдержать любую осаду. Держите меня в курсе, регулярно присылая письма. Ваша главная задача, чтобы Дагоска ни при каких обстоятельствах не попала в руки гурков.

Не подведите меня.

Сульт

Архилектор Инквизиции его величества

Глокта тщательно сложил письмо и положил обратно в карман, снова проверив, что указ короля всё ещё на своём месте. Проклятая бумажка. Большой документ тяжким грузом лежал в плаще с тех пор, как Глокта получил его от архилектора. Он вытащил указ и повертел в руках, золотой лист на большой красной печати блестел в лучах жесткого солнца. Одна бумажка, а стоит дороже золота. Бесценная. С ней я буду говорить от имени короля. Я самый могущественный человек в Дагоске, выше даже самого лорд-губернатора. Все должны слушаться меня и подчиняться. По крайней мере, пока я жив.

Путешествие выдалось не из приятных. Корабль оказался маленьким, а круг Морей всю дорогу штормило. Каюта Глокты была крошечной, жаркой и тесной, как печь. Печь, которую качает весь день и всю ночь. Он то пытался съесть овсянку из вечно скачущей миски, то извергал те крошечные порции, которые удалось проглотить раньше. Но, по крайней мере, в трюме не было риска подвернуть свою бесполезную ногу и вывалиться за борт в море. Да, путешествие выдалось не из приятных.

Но теперь оно закончилось. Корабль скользил среди переполненных причалов к месту швартовки. Моряки уже возились с якорем и кидали канаты на пристань. А вот и сходня спускается с корабля на пыльный берег.

— Ладно, — сказал практик Секутор. — Я собираюсь найти себе выпивку.

— Найди покрепче, но потом отыщи меня. Завтра у нас есть работа. Много работы.

Секутор кивнул, длинные волосы качнулись вдоль тонкого лица.

— О, я живу, чтобы служить. — Не знаю, для чего ты живёшь, но сомневаюсь, что ради этого. Практик не спеша пошёл прочь, немелодично насвистывая, с грохотом спустился по сходне на пристань и скрылся между бурыми пыльными зданиями.

Глокта с немалым беспокойством посмотрел на узкую доску, перехватил рукоять трости и коснулся языком пустых дёсен, собираясь с духом, чтобы ступить на неё. Поистине, акт самоотверженного героизма. На миг он подумал, что мудрее было бы переползти сходню на животе. Это снизит вероятность смерти в воде, но вряд ли будет пристойно, не так ли? Внушающий ужас наставник Инквизиции города, ползёт на брюхе в свои новые владения?

— Подать руку? — практик Витари искоса смотрела на него, опираясь на корабельный поручень. Рыжие волосы торчали на её голове, как шипы чертополоха. Казалось, она провела всё путешествие, нежась на открытом воздухе, словно ящерица, не обращая внимания на качку корабля, и наслаждаясь сокрушающей жарой настолько же, насколько Глокта её ненавидел. Сложно было судить о выражении лица практика под чёрной маской. Но готов поспорить, она улыбается. Несомненно, уже готовит свой первый отчёт архилектору: "Калека большую часть путешествия провёл в трюме, блевал. Когда мы прибыли в Дагоску, его пришлось стаскивать на берег вместе с грузом. Он уже стал посмешищем…"

— Разумеется нет! — отрезал Глокта, нетвёрдо ступая на доску с таким видом, словно каждое утро рисковал своей жизнью. Сходня опасно закачалась, как только Глокта поставил на неё правую ногу, и он болезненно осознал, насколько далеко внизу плещется по скользким камням причала серо-зелёная вода. Возле доков найдено плавающее тело…

Но в конце концов ему удалось прохромать по сходне без происшествий, волоча за собой свою ногу. Он почувствовал абсурдный приступ гордости, когда добрался до пыльных камней доков и, наконец, снова ступил на твёрдую землю. Смешно. Можно подумать, что я уже победил гурков и спас город, а не просто проковылял три шага. Вдобавок ко всем бедам, теперь, когда он привык к постоянной качке корабля, от неподвижности суши голова закружилась, живот скрутило, да и солёная вонь гнили прожаренных на солнце доков только усиливала тошноту. Он заставил себя сглотнуть горькую слюну, закрыл глаза и повернул лицо к безоблачному небу.

Чёрт, а тут жарко. Глокта уже забыл, как жарко бывает на Юге. Год уже шёл к концу, а солнце палило, и он потел под своим длинным чёрным плащом. Одежда Инквизиции отлично подходит для внушения ужаса подозреваемым, но, боюсь, она плохо приспособлена для жаркого климата.

Практику Инею было даже хуже. Громадный альбинос укрыл каждый дюйм своей молочной кожи, даже натянул чёрные перчатки и широкополую шляпу. Он смотрел в яркие небеса, несчастно и подозрительно прищурив розовые глаза. Широкое белое лицо вокруг чёрной маски было покрыто каплями пота.

Витари искоса глянула на них.

— Вам двоим неплохо бы почаще выходить наружу, — пробормотала она.

На конце пристани их ждал человек в чёрной инквизиторской одежде. Он держался поближе к тени от ветхой стены, но всё равно сильно потел. Высокий, костлявый мужчина с выпученными глазами и покрасневшим облупившимся от солнца крючковатым носом. Встречающая делегация? Судя по её размерам, встречи со мной здесь вовсе не желают.

— Я Харкер, главный инквизитор города.

— Были, до моего прибытия, — отрезал Глокта. — Сколько ещё вас здесь?

Инквизитор нахмурился.

— Четыре инквизитора и около двадцати практиков.

— Маловато людей, чтобы оберегать от государственной измены такой большой город.

Харкер нахмурился ещё сильнее.

— Мы всегда справлялись. — О, и в самом деле. Если не считать потерю вашего наставника, конечно. — Это ваш первый визит в Дагоску?

— Я провёл некоторое время на Юге. — Лучшие дни жизни и худшие. — Во время войны я был в Гуркхуле. Видел Ульриох. — В руинах, после того, как мы его сожгли. — Два года провёл в Шаффе. — Если считать императорские тюрьмы. Два года в кипящей жаре и сокрушающей темноте. Два года в аду. — Но в Дагоске не бывал.

— Хм, — без особого выражения фыркнул Харкер. — Ваши покои располагаются в Цитадели. — Он кивнул в сторону огромной скалы, которая высилась над городом. Ну разумеется, где же ещё. В самой верхней части самого высокого здания, не сомневаюсь. — Я покажу дорогу. Лорд-губернатор Вюрмс и его совет будут рады встретиться с новым наставником. — Он отвернулся, слегка помрачнев. Думаешь, что это место должно быть твоим, а? С радостью тебя разочарую.

Харкер быстрым шагом направился в город. Практик Иней тащился рядом с ним, сгорбив тяжёлые плечи и прячась в каждую тень, словно солнце бросало в него маленькие дротики. Витари ходила зигзагами по пыльной улице, как будто это была танцевальная площадка, заглядывала в окна и в узкие боковые улочки. Глокта упрямо шаркал позади, и его левая нога уже начинала гореть от напряжения.

"Калека прошаркал всего три шага по городу и упал лицом вниз, так что остальную дорогу его пришлось нести в носилках. Он завывал, как недорезанный поросёнок, и умолял дать ему воды, пока остальные горожане, устрашать которых он был послан, смотрели, онемев…"

Он поджал губы и вонзил оставшиеся зубы в пустые дёсны, заставив себя не отставать от остальных. Ручка трости впивалась ему в ладонь, а позвоночник мучительно щёлкал при каждом шаге.

— Это Нижний Город, — проворчал Харкер через плечо, — здесь размещается коренное население.

Огромные, бурлящие, пыльные, вонючие трущобы. Здания здесь были жалкими и ветхими: шаткие одноэтажные лачуги, покосившиеся кучи не до конца обожжённых глинобитных кирпичей. Все люди были темнокожими, бедно одетыми и с голодными глазами. Костлявая женщина пристально посмотрела на них из дверного прохода. Одноногий старик проковылял на кривых костылях. Оборванные дети носились по узкой улочке между кучами отбросов. В воздухе стояла тяжелая вонь гнили и непрочищенной канализации. Или тут вообще нет канализации. Повсюду жужжали мухи. Жирные, злые мухи. Единственные существа, которые здесь процветают.

— Если бы я только знал, какое это очаровательное место, — заметил Глокта, — то приехал бы раньше. Похоже, жителям Дагоски неплохо жилось после присоединения к Союзу?

Харкер не заметил иронии.

— Действительно, неплохо. За то короткое время, пока гурки контролировали город, они забрали в рабство многих выдающихся горожан. А теперь, под властью Союза, туземцы поистине вольны трудиться и жить как им угодно.

— Поистине свободны, да? — Значит, так и выглядит свобода. Глокта посмотрел на группу угрюмых местных жителей, столпившихся у лавки со скудным выбором полусгнивших фруктов и потрохов, вокруг которых летали мухи.

— Ну, в основном. — Харкер нахмурился. — Когда мы только прибыли, Инквизиции пришлось устранить нескольких смутьянов. А ещё три года назад эти неблагодарные скоты подняли восстание. — И это после того, как мы позволили им свободно жить в своём городе на правах животных? Потрясающе. — Разумеется, мы одержали над ними верх, но они нанесли немалый ущерб. После этого туземцам было запрещено хранить оружие или входить в Верхний Город, где живёт большинство белых. С тех пор всё тихо. Это показывает, что с дикарями твёрдая рука — самое эффективное средство.

— Для дикарей, они построили весьма впечатляющие оборонительные сооружения.

Перед ними город прорезала высокая стена, отбрасывавшая длинную тень на грязные здания трущоб. Перед ней недавно вырыли широкую канаву и обнесли заострёнными кольями. Через канаву к высоким воротам вёл узкий мост, установленный между высокими башнями. Тяжёлые двери были открыты, но перед ними стояла дюжина мужчин: потные солдаты Союза в стальных шлемах и подбитых кожаных куртках; жёсткое солнце блестело на их мечах и копьях.

— Ворота хорошо охраняются, — задумчиво проговорила Витари. — С учётом того, что они внутри города.

Харкер нахмурился.

— После восстания местным разрешается входить в Верхний Город только по допускам.

— И у кого есть допуск? — спросил Глокта.

— У некоторых искусных ремесленников, которые до сих пор работают на гильдию торговцев пряностями. Но в основном у слуг, работающих в Верхнем Городе и в Цитадели. У большинства живущих здесь граждан Союза есть слуги из туземцев, а у некоторых и по нескольку.

— Но местные жители тоже ведь являются гражданами Союза?

Харкер скривил губу.

— Как скажете, наставник, но им нельзя доверять, и это факт. Они думают не как мы.

— Неужели? — Если они вообще думают, то, по сравнению с таким дикарём, как ты, это уже прогресс.

— Все эти смуглые — отбросы. Гурки, дагосканцы, всё едино. Убийцы и воры, по большей части. Лучше всего прижать их хорошенько и не отпускать. — Харкер сердито посмотрел на раскалённые трущобы. — Если что-то пахнет говном, и на цвет как говно, то, скорее всего, это говно. — Он повернулся и пошёл по мосту.

— Какой очаровательный, просвещённый человек, — пробормотала Витари. Ты читаешь мои мысли.

За воротами начинался другой мир. Под палящим солнцем сияли величественные купола, изящные башенки, мозаики цветного стекла и колонны белого мрамора. Улицы были широкими и чистыми, а особняки — в хорошем состоянии. На чистых площадях росло даже несколько чахлых пальм. Люди здесь были лоснящиеся, хорошо одетые и белокожие. Если не считать сильного загара. Среди них виднелось несколько тёмных лиц — эти держались в стороне и опускали глаза вниз. Это те везунчики, которым дозволено прислуживать? Как они, должно быть, рады, что мы в Союзе не терпим рабства.

За уличными звуками Глокта слышал сильный гул, словно звуки битвы вдалеке. Чем дальше он волочил свою ноющую ногу по Верхнему Городу, тем гул становился громче, и высшей яростной точки достиг, когда они вышли на широкую площадь, забитую от края до края ошеломительной толпой. Здесь были люди из Срединных земель, Гуркхула и Стирии, узкоглазые жители Сулджука, светловолосые граждане Старой Империи, и даже забравшиеся так далеко от дома бородатые северяне.

— Торговцы, — проворчал Харкер. Судя по виду, все торговцы мира. Они толпились вокруг заваленных товарами прилавков, вокруг огромных весов для взвешивания ткани, вокруг грифельных досок с названиями и ценами, написанными мелом. Люди орали, брали взаймы и торговались на всевозможных языках, вскидывали руки в странных жестах, толкались, тянули и указывали друг на друга. Они нюхали коробки со специями и палочки благовоний, щупали рулоны ткани и доски редкого дерева, мяли фрукты, кусали монеты, разглядывали через увеличительные стёкла блестящие камни. Тут и там через толпу пробирались местные носильщики, согнувшись пополам под тяжёлым грузом.

— Торговцы пряностями со всего получают свою долю, — пробормотал Харкер, нетерпеливо проталкиваясь через гомонящую толчею.

— Куш, должно быть, немалый, — сказала Витари себе под нос. Очень даже немалый, могу себе представить. Достаточный, чтобы бросить вызов гуркам. Достаточный, чтобы весь город держать в плену. Людей убивали за гораздо, гораздо меньшее.

Пробираясь по площади, Глокта корчил гримасы и огрызался — на каждом шагу его толкали, пихали и больно задевали. И лишь выбравшись, наконец, из толпы с другой стороны, он понял, что стоят они в тени огромного прекрасного здания: высоко над толпой вздымались арка за аркой, купол за куполом. В небо на каждом углу поднимались изящные, тонкие, хрупкие шпили.

— Великолепно, — пробормотал Глокта, выпрямляя спину и, прищурившись, глянул вверх. В полуденном свете на чистый белый камень было почти больно смотреть. — Видя такое, кто-то мог бы почти поверить в Бога. — Вот только этот кто-то не настолько глуп.

— Хм, — усмехнулся Харкер. — Раньше местные тысячами молились здесь, отравляя воздух своими проклятыми песнопениями и суевериями. Разумеется, пока не было подавлено восстание.

— А сейчас?

— Наставник Давуст запретил им. Как и всё прочее в Верхнем Городе. Теперь храм используют торговцы пряностями в качестве дополнительных площадей рынка — покупают, продают и так далее.

— Хм. — Какое достойное применение. Храм денег. Наша собственная маленькая религия.

— Кроме того, кажется, часть помещений использует какой-то банк.

— Банк? Какой банк?

— Такими делами заведуют торговцы пряностями, — нетерпеливо ответил Харкер. — Валинт и что-то там…

— Балк. Валинт и Балк. — Итак, кое-кто из старых знакомых оказался здесь раньше меня. Следовало догадаться. Эти мерзавцы повсюду. Везде, где есть деньги. Он пристально посмотрел на кишащий рынок. А денег здесь немало.

Дорога всё круче поднималась вверх: они начали взбираться на огромную скалу. Улицы были построены на террасах, высеченных в иссохшем склоне. Глокта с трудом пробирался по жаре, опираясь на трость и кусая губу от боли в ноге. Ему хотелось пить, как собаке, и пот сочился из каждой поры. Глокта тащился позади Харкера, который и не подумал замедлить шаг. И будь я проклят, если собираюсь его попросить.

— Над нами Цитадель. — Инквизитор махнул рукой в сторону массива зданий с отвесными стенами, куполами и башнями на самом верху бурой скалы, высоко над городом. — Когда-то там была резиденция туземного короля, но теперь она служит административным центром Дагоски и даёт приют некоторым самым важным гражданам. Внутри здание гильдии торговцев пряностями и городской Дом Вопросов.

— Вот это вид, — пробормотала Витари.

Глокта повернулся и прикрыл глаза рукой. Перед ними раскинулась Дагоска — почти что остров. Вниз по склону уходил Верхний Город: аккуратная сетка аккуратных домов с длинными прямыми дорогами между ними, с жёлтыми пальмами и широкими площадями. За длинной изогнутой стеной раскинулась пыльная бурая мешанина трущоб. И вдалеке над ними высились мерцающие в дымке мощные внешние стены[4], перегораживающие узкий скалистый перешеек, который соединял город с материком. С одной стороны от него виднелось синее море и синяя гавань с другой. Говорят, это самые мощные защитные сооружения в мире. Интересно, не придётся ли нам вскоре проверить это горделивое хвастовство?

— Наставник Глокта? — Харкер прочистил горло. — Лорд-губернатор и его совет ждут.

— Значит, подождут ещё немного. Мне интересно узнать, каких успехов вы добились в деле исчезновения наставника Давуста. — В конце концов, будет весьма неприятно, если нового наставника постигнет та же участь.

Харкер нахмурился.

— Ну… успехи имеются. Я не сомневаюсь, что виноваты туземцы. Они всё время плетут заговоры. Несмотря на меры, которые Давуст предпринял после восстания, многие из них всё равно не знают своего места.

— Поразительно.

— Это самая что ни на есть правда, поверьте. В ту ночь, когда исчез наставник, в его покоях было трое слуг. Я их допросил.

— И что вы выяснили?

— Пока ничего, к сожалению. Они оказались чрезвычайно упрямыми.

— Тогда давайте допросим их вместе.

— Вместе? — Харкер облизал губы. — Я не знал, что вы лично захотите их допрашивать, наставник.

— Теперь знаете.

Можно подумать, что чем глубже продвигаешься внутрь скалы, тем должно становиться прохладнее. Но здесь было в точности так же жарко, как и снаружи, на прожаренных улицах, только без малейшего милосердного ветерка. Коридор был тих, мёртв и душен, как гробница. Факел Витари отбрасывал по углам мерцающие тени, и позади быстро смыкалась темнота.

Харкер помедлил перед окованной железом дверью и вытер со лба крупные капли пота.

— Должен предупредить вас, наставник, пришлось быть с ними весьма… твёрдым. Понимаете, твёрдая рука лучше всего.

— О, я и сам могу быть весьма твёрдым, когда положение того требует. Меня нелегко шокировать.

— Хорошо, хорошо. — Ключ повернулся в замке, дверь распахнулась, и в коридор хлынул дурной запах. В нём слились засорившаяся уборная и куча гнилья. Камера за дверью была крошечной, без окон, и с таким низким потолком, что стоять было почти невозможно. Жара была сокрушающей, вонь непереносимой. Эта камера напомнила Глокте другую. Намного южнее, в Шаффе. Глубоко под императорским дворцом. Камера, в которой я задыхался два года, визжа в темноте, царапая на стенах и ползая в собственной грязи. Его глаз задёргался, и Глокта тщательно вытер его пальцем.

Один узник растянулся на полу лицом к стене. Его кожа была черна от синяков, обе ноги сломаны. Другой был подвешен к потолку за запястья, колени касались пола, голова безвольно свисала, спина исхлёстана до мяса. Витари наклонилась и потыкала одного из них пальцем.

— Мёртв, — просто сказала она. Подошла к другому. — Этот тоже. Мёртв уже давно.

Мерцающий свет упал на третью узницу. Эта была жива. Пока. Руки и ноги скованы, щёки ввалились от голода, губы потрескались от жажды. Она прижимала к себе грязные, покрытые пятнами крови лохмотья. Её пятки заскребли по полу — она попыталась убраться подальше в угол, тихо бормоча на кантийском и закрыв рукой лицо от света. Я помню. Хуже темноты только свет. С ним всегда приходят вопросы.

Глокта нахмурился и перевёл взгляд дёргающегося глаза с двух изувеченных трупов на съёжившуюся девчонку. Его спину крутило от напряжения, от жары и от вони.

— Что ж, здесь уютно. Что они вам рассказали?

Харкер закрыл нос и рот рукой, неохотно заходя в камеру, Иней маячил прямо у него за плечом.

— Пока ничего, но я…

— От этих двоих вы уже точно ничего не получите. Надеюсь, они подписали признания.

— Ну… не совсем. Наставник Давуст никогда не интересовался признаниями смуглых, мы просто, понимаете…

— Не могли даже держать их в живых, пока они не признаются?

Харкер выглядел угрюмым. Как ребёнок, которого несправедливо наказал его школьный учитель.

— Есть ещё девчонка, — бросил он.

Глокта посмотрел на неё, облизывая пустое место, где раньше были передние зубы. Никакой системы. Ни цели. Жестокость ради жестокости. Если бы я сегодня хоть что-нибудь съел, сейчас меня бы стошнило.

— Сколько ей лет?

— Четырнадцать, наверное, наставник, но я не вижу, что в этом существенного.

— Существенно то, инквизитор Харкер, что заговоры редко возглавляют четырнадцатилетние девочки.

— Я думал, надо подойти основательно.

— Основательно? Вы им вообще вопросы задавали?

— Ну, я…

Трость Глокты треснула Харкера прямо по лицу. Внезапное движение вызвало приступ мучений в боку Глокты, он споткнулся на больной ноге и был вынужден ухватиться за руку Инея, чтобы не упасть. Инквизитор взвизгнул от боли и потрясения, отшатнулся к стене и сполз на грязный пол камеры.

— Вы не инквизитор! — прошипел Глокта, — вы ёбаный мясник! Посмотрите на состояние камеры! И вы убили двух наших свидетелей! Какой теперь от них прок, болван? — Глокта наклонился. — Если только это не было вашим намерением, а? Может, Давуста убил завистливый подчинённый? Подчинённый, который хотел, чтобы свидетели молчали, а, Харкер? Может, мне надо начать своё расследование с само́й Инквизиции?

Харкер попытался подняться, но над ним навис практик Иней, и инквизитор и отпрянул назад к стене. Из носа у него потекла кровь.

— Нет! Нет, пожалуйста! Это был несчастный случай! Я не собирался убивать их! Я просто хотел узнать, что случилось!

— Несчастный случай? Вы или предатель или совершенно некомпетентны, и мне нет пользы от вас в любом случае! — Он наклонился ещё ниже, игнорируя боль, стрелявшую в спине, изогнув губы в беззубой улыбке. — Насколько я понимаю, инквизитор, с дикарями твёрдая рука — самое эффективное средство. Вы узна́ете, что нет рук твёрже моих. Нигде. Убрать этого червя с глаз моих!

Иней схватил Харкера за плащ и грубо вытащил по грязи в дверь.

— Подождите! — вопил тот, цепляясь за дверной косяк, — пожалуйста! Вы не можете так поступить! — Его крики стихли в коридоре.

У Витари вокруг глаз виднелась лёгкая улыбка, словно сцена ей понравилась.

— Что с этим бардаком?

— Вычистить. — Глокта прислонился к стене и вытер пот дрожащей рукой. Его бок пульсировал от боли. — Вымыть. Тела похоронить.

Витари кивнула на выжившую.

— А с ней что?

— Предоставить ванну. Одежду. Еду. И отпустить.

— Вряд ли стоит тратить на неё ванну, если она вернется в Нижний Город.

В этом есть смысл.

— Ладно! Она была служанкой Давуста, может и мне послужить. Пусть вернётся к работе! — крикнул он через плечо, уже ковыляя к двери. Надо было убраться из камеры. Он едва мог там дышать.

— Мне жаль вас всех расстраивать, но стены в их нынешнем плачевном состоянии сложно назвать неприступными… — Говоривший смолк, когда Глокта прошаркал в дверь зала совещаний правящего совета Дагоски.

Зал был настолько не похож на камеру внизу, насколько вообще может отличаться одна комната от другой. На самом деле это самая прекрасная комната из тех, что я видел. Каждый дюйм стен и потолка был украшен в самых мельчайших деталях: сцены из кантийских легенд в натуральную величину, окруженные геометрическими узорами пугающей сложности, разукрашенные блестящим золотом и серебром, ярко красным и голубым. На полу была выложена поразительно сложная мозаика, а длинный стол инкрустирован завитками тёмного дерева и пластинами слоновой кости, и отполирован до блеска. Высокие окна раскрывали захватывающий вид на бурый пыльный город, и на искрящийся залив за ним.

Женщина, которая поднялась, чтобы поприветствовать вошедшего Глокту, выглядела под стать этому великолепному убранству. Поистине.

— Я Карлотта дан Эйдер, — сказала она, свободно улыбаясь и протягивая к нему руки, словно они были старыми друзьями, — магистр гильдии торговцев пряностями.

Следовало признать, Глокта был впечатлён. И если бы только её выдержкой. Ни малейших признаков ужаса. Она встречает меня так, словно я вовсе не обезображенная, дёргающаяся, скрюченная развалина. Она встречает меня так, словно я выгляжу столь же прекрасно, как и она. Карлотта дан Эйдер носила длинное платье в южном стиле: синий шёлк, вышитый серебром, мерцал на ней от прохладного ветерка, задувавшего через высокие окна. На её пальцах, запястьях, на шее блестели украшения обескураживающей ценности. Глокта почуял странный аромат, когда она подошла ближе. Сладкий. Может, как пряности, которые сделали её такой богатой. Всё это на него подействовало. В конце концов, я до сих пор мужчина. Просто уже не настолько, как был когда-то.

— Я должна попросить прощения за свой наряд, но в жару кантийские одежды настолько удобнее. За годы, проведённые здесь, я к ним сильно привыкла.

Её извинения за свой внешний вид — это всё равно, что извинения гения за свою глупость.

— Не стоит упоминания. — Глокта поклонился так низко, как только мог, с учетом бесполезной ноги и острой боли в спине. — Наставник Глокта, к вашим услугам.

— Мы очень рады, что вы к нам присоединились. Все мы очень обеспокоены после исчезновения вашего предшественника, наставника Давуста. — Полагаю, некоторые из вас обеспокоены меньше других.

— Я надеюсь пролить свет на эту загадку.

— Мы все на это надеемся. — С непринуждённой уверенностью она взяла Глокту под локоть. — Прошу вас, позвольте мне всех представить.

Глокта не дал сдвинуть себя с места.

— Благодарю вас, магистр, но думаю, я и сам справлюсь. — Он своими силами — какие уж у него были — добрался до стола. — Вы, должно быть, генерал Виссбрук, глава обороны города. — Генералу было за сорок, он несколько облысел и обильно потел в вычурном мундире, застёгнутом, несмотря на жару, на все пуговицы до самой шеи. Я тебя помню. Ты был в Гуркхуле во время войны. Майор Личной Королевской, и все отлично знали, какой ты засранец. Похоже, в конце концов ты неплохо устроился, как всегда засранцам и удаётся.

— Рад, — сказал Виссбрук, едва отрывая взгляд от документов.

— Всегда приятно возобновить старое знакомство.

— Мы уже встречались?

— Мы вместе сражались в Гуркхуле.

— Неужели? — По потному лицу Виссбрука прошла судорога. — Вы… тот самый Глокта?

— Я именно, как вы и сказали, тот самый Глокта.

Генерал удивлённо моргнул.

— Э-э-э, ну, э-э-э… как поживали?

— В ужасных страданиях, спасибо, что спросили. Но, вижу, вы процветаете, и это для меня громадное утешение. — Виссбрук моргнул, но Глокта не дал ему времени на ответ. — А это должно быть лорд-губернатор Вюрмс. Большая честь, ваша милость.

Старик был карикатурно дряхлым — усохшее тело в огромной парадной мантии, словно высохшая слива в ворсистой кожуре. Его руки заметно дрожали, несмотря на жару, а голова облысела, за исключением нескольких белых прядей. Он прищурился, глядя на Глокту слабыми слезящимися глазами.

— Что он сказал? — лорд-губернатор растерянно посмотрел вокруг. — Кто этот человек?

Генерал Виссбрук наклонился к нему так близко, что его губы почти касались уха старика. — Наставник Глокта, ваша милость! Замена Давусту!

— Глокта? Глокта? А где Давуст, чёрт его дери? — Никто не потрудился ответить.

— Я Корстен дан Вюрмс. — Сын лорд-губернатора произнес своё имя так, будто оно было колдовским заклинанием, и протянул Глокте руку, словно бесценный дар. Он небрежно развалился в своём кресле — светловолосый и красивый, загорелый и пышущий здоровьем, гибкий и атлетичный в той же степени, в какой его отец был древним и высохшим. Я его уже презираю.

— Как я понимаю, когда-то вы были отличным фехтовальщиком. — Вюрмс осмотрел Глокту сверху донизу с насмешливой улыбочкой. — Я и сам фехтую, и здесь никто не может со мной сравниться. Может, устроим поединок? — Я бы с удовольствием, мелкий ублюдок. Если бы у меня была цела нога, я мигом выбил бы из тебя всё дерьмо.

— Раньше я действительно фехтовал, но, увы, мне пришлось от этого отказаться. Здоровье не позволяет. — Глокта и сам в ответ улыбнулся своей беззубой улыбкой. — Впрочем, думаю, я мог бы дать вам несколько советов, если хотите улучшить своё мастерство. — Вюрмс в ответ на это нахмурился, но Глокта уже продолжал:

— А вы, должно быть, хаддиш Кадия?

Хаддиш был высоким, стройным мужчиной с длинной шеей и усталыми глазами. Он носил простую белую робу и скромный белый тюрбан, намотанный на голову. Он выглядит не более процветающим, чем остальные местные в Нижнем Городе, и всё же, в нём есть определённое достоинство.

— Я Кадия, и жители Дагоски выбрали меня говорить от их лица. Но я уже не называю себя хаддишем. Священник без храма — это не священник вовсе.

— Неужели мы снова будем говорить о храме? — простонал Вюрмс.

— Боюсь, будем, раз уж я сижу в совете. — Он снова посмотрел на Глокту. — Так значит, в городе новый инквизитор? Новый дьявол. Новый носитель смерти. Ваши приходы и уходы мне не интересны, палач.

Глокта улыбнулся. Признаётся в своей ненависти к Инквизиции, а я даже инструменты ещё не достал. Но вряд ли стоит ожидать, что его люди будут сильно любить Союз, они же чуть лучше рабов в своём собственном городе. Может ли он быть нашим предателем?

Или этот? Генерал Виссбрук каждым своим дюймом производил впечатление преданного делу вояки — человека, чувство долга которого слишком сильно, а воображение слишком слабо для интриг. Но немногие становятся генералами, не преследуя собственной выгоды, не подмазывая никого и ничего не скрывая.

Или этот? Корстен дан Вюрмс презрительно смотрел на Глокту, как на плохо вычищенную уборную, которой ему придётся воспользоваться. Я тысячу раз видел таких, как он, высокомерных щенков. Он, может, и сын лорд-губернатора, но очевидно, что верности в нём нет ни к кому, кроме себя.

Или она? Магистр Эйдер была воплощением милых улыбок и любезности, но её глаза были жёсткими, как алмазы. Оценивает меня, как торговец — покупателя-простофилю. За прекрасными манерами и слабостью к заморским нарядам скрывается нечто большее. Намного большее.

Или этот? Теперь даже сам лорд-губернатор казался подозрительным. Его зрение и слух действительно так плохи, как он показывает? Или в его прищуре, в требованиях сказать, что происходит — есть какое-то притворство? Может быть, он знает больше остальных?

Глокта отвернулся и захромал к окну, прислонился к прекрасной резной колонне и взглянул на поразительный пейзаж. Вечернее солнце всё ещё грело его лицо. Он почти чувствовал, как члены совета беспокойно ёрзают, желая от него избавиться. Интересно, сколько времени пройдёт, прежде чем они прикажут калеке убираться из их прекрасной комнаты? Я не доверяю никому из них. Ни одному. Он самодовольно ухмыльнуться. В точности, как и должно быть.

Первым терпение потерял Корстен дан Вюрмс.

— Наставник Глокта, — резко бросил он. — Мы ценим вашу основательность и благодарим, что вы лично пришли представиться, но уверен, у вас есть более срочные дела. У нас точно есть.

— Разумеется. — Глокта преувеличенно медленно захромал к столу, с таким видом, словно собирался покинуть комнату. Потом вытащил кресло и уселся в него, морщась от боли в ноге. — Я попытаюсь свести свои замечания к минимуму, по крайней мере для начала.

— Что? — сказал Виссбрук.

— Кто этот парень? — требовательно спросил лорд-губернатор, вытягивая шею и щуря слабые глаза. — Что он здесь делает?

Его сын был более прямолинеен.

— Какого чёрта вы творите? — спросил он. — Вы спятили? — Хаддиш Кадия стал тихонько хихикать. Над Глоктой, или над гневом остальных, сложно было сказать.

— Прошу вас, господа, пожалуйста. — Магистр Эйдер говорила тихо, терпеливо. — Наставник только что прибыл, и возможно, не осведомлён, как мы ведём дела в Дагоске. Вы должны понять, что ваш предшественник не участвовал в этих совещаниях. Мы успешно управляем этим городом уже несколько лет, и…

— Закрытый Совет с этим не согласен. — Глокта протянул двумя пальцами королевский указ. Он дал всем посмотреть на свиток, чтобы они разглядели тяжёлую красную с золотом печать, а потом бросил письмо на стол.

Остальные подозрительно смотрели, как Карлотта дан Эйдер взяла документ, распечатала и начала читать. Она нахмурилась, а потом приподняла одну ухоженную бровь.

— Похоже, это мы не осведомлены.

— Дайте мне посмотреть! — Корстен дан Вюрмс выхватил бумагу из её рук и начал читать. — Не может быть, — пробормотал он. — Не может быть!

— Боюсь, что может. — Глокта продемонстрировал собравшимся беззубую ухмылку. — Архилектор Сульт очень обеспокоен. Он попросил меня расследовать исчезновение наставника Давуста, а так же проверить оборонительные сооружения города. Проверить их тщательно, и убедиться, что гурки останутся по ту сторону от них. Он проинструктировал меня использовать любые средства, которые я сочту необходимыми. — Он сделал многозначительную паузу. — Любые… средства.

— Что это такое? — проворчал лорд-губернатор. — Я требую объяснить, что здесь происходит!

Бумага оказалась у Виссбрука.

— Королевский указ, — выдохнул он, вытирая потный лоб рукавом, — подписанный всеми двенадцатью членами Закрытого Совета. Даёт всю полноту власти! — Он аккуратно положил указ на инкрустированный стол, словно беспокоился, что тот может воспламениться. — Это…

— Мы все знаем, что это. — Магистр Эйдер задумчиво смотрела на Глокту, постукивая пальцем по гладкой щеке. Как торговец, который неожиданно забеспокоился, что это покупатель-простофиля дурит её, а не наоборот.

— Похоже, наставник Глокта принимает управление.

— Сложно сказать, что я принимаю управление, но я буду присутствовать на всех встречах этого совета. Можете рассматривать это как первое из весьма многочисленных изменений. — Глокта довольно вздохнул, откинулся в своем прекрасном кресле и вытянул больную ногу, давая отдых больной спине. Почти удобно. Он взглянул на хмурые лица правящего совета города. За исключением того, разумеется, что один из этих очаровательных людей, скорее всего, опасный государственный изменник. Предатель, который уже устроил исчезновение одного наставника и вполне возможно обдумывает, как устроить исчезновение второго.

Глокта прокашлялся.

— А теперь, генерал Виссбрук, что вы говорили, когда я пришёл? Что-то насчет стен?

Старые раны

— Ошибки прошлого, — нараспев и очень напыщенно произнёс Байяз, — не должны повторяться. Поэтому правильное обучение должно быть основано на глубоком понимании истории.

Джезаль позволил себе неровно вздохнуть. Почему на всей земле старик выбрал для просвещения именно его, было за пределами его понимания. Похоже, из-за старческого слабоумия у него разыгралось непомерное самомнение. В любом случае, Джезаль был непоколебим в своей решимости не учиться ровным счётом ничему.

— … да, история, — задумчиво говорил маг, — в Халцисе истории немало…

Джезаль глянул по сторонам, и ничто не произвело на него никакого впечатления. Если история — это всего лишь возраст, то Халцис, древний город-порт Старой Империи, определённо был ею богат. Если же история это нечто бо́льшее: великолепие, слава и всё то, что шевелит кровь — тогда в Халцисе её, очевидно, не наблюдалось.

Несомненно, город был тщательно спланирован: широкие прямые улицы располагались так, чтобы открывать путешественнику величественные виды. Но то, что когда-то и было гордыми городскими пейзажами, теперь превратилось в панорамы разложения. Отовсюду заброшенные дома, пустые окна, и дверные проёмы печально взирали на развороченные площади. Путешественники проходили мимо переулков, задыхавшихся от сорняков, мусора и гниющих досок. Половина мостов через медленную реку обвалилась, и их никто не чинил. Половина задушенных плющом деревьев на широких улицах умерла и засохла.

Здесь не было ничего похожего на ту полноценную жизнь, которая в Адуе бурлила от доков и трущоб до самого Агрионта. Может, порой и казалось, что родина Джезаля кишит, шумит и разрывается от людей по швам, но, глядя на оборванных граждан Халциса, ковылявших по своему разлагавшемуся реликтовому городу, он не сомневался, какую атмосферу предпочитает.

— …мой юный друг, у вас будет много возможностей чему-то научиться в нашем путешествии, и я предлагаю вам ими воспользоваться. В особенности вашего внимания достоин мастер Девятипалый. Думаю, вы сможете многому у него научиться…

Джезаль чуть не задохнулся от удивления.

— У этой обезьяны?

— Эта, как вы говорите, обезьяна весьма известна на Севере. Там его называют Девять Смертей. От этого имени сильные мужчины переполняются страхом или храбростью, в зависимости от того, на какой они стороне. Боец и хитроумный тактик с непревзойдённым опытом. И кроме всего прочего, ему отлично известно, как говорить намного меньше того, что он знает. — Байяз глянул на него. — В отличие от некоторых других известных мне людей.

Джезаль нахмурился и сгорбился. Он не понимал, чему может научиться у Девятипалого, кроме того, пожалуй, как есть руками и неделями не мыться.

— Великий форум, — пробормотал Байяз, когда они вышли на широкое открытое пространство. — Пульсирующие сердце города. — Даже его голос звучал разочарованно. — Сюда жители Халциса приходили покупать и торговать, смотреть спектакли и слушать судебные дела, спорить о философии и политике. В Старое Время тут яблоку было негде упасть, до самого позднего вечера.

Теперь места было предостаточно. На обширной мощёной площади поместилось бы в пятьдесят раз больше той жалкой горстки людей, что там сейчас собралась. Огромные статуи, стоявшие по краям, были перепачканы и поломаны, и их грязные пьедесталы клонились под разными углами. В центре расположились несколько лавок, сбившихся в кучу, как овцы в холодную погоду.

— Тень прежней славы. И всё же, — и Байяз указал на потрёпанные скульптуры, — только эти обитатели нас здесь сегодня интересуют.

— Неужели? А кто это?

— Императоры давнего прошлого, мальчик мой, и у каждого своя история.

Джезаль внутренне застонал. У него и к истории своей-то страны был лишь преходящий интерес, что уж говорить об истории какого-то загнивающего болота на западной окраине мира.

— Их тут много, — пробормотал он.

— И это ещё далеко не все. История Старой Империи простирается на много веков.

— Наверное, поэтому её и называют старой.

— Не пытайтесь умничать со мной, капитан Луфар, вы для этого не достаточно умны. Пока ваши предки в Союзе бегали голышом, общались жестами и поклонялись грязи, здесь мой господин Иувин управлял рождением могучей страны — страны, которая по масштабам и богатствам, по знаниям и великолепию никогда не знала себе равных. Адуя, Талин, Шаффа — все они лишь тени изумительных городов, процветавших когда-то в долине великой реки Аос. Это колыбель цивилизации, мой юный друг.

Джезаль осмотрел жалкие статуи, трухлявые деревья и грязные, запущенные, поблекшие улочки.

— И что пошло не так?

— Падение чего-то великого никогда не имеет простых объяснений, но успеху и славе всегда сопутствуют упадок и позор. Там где есть и то и другое, закипает ревность. Зависть и гордыня мало-помалу ведут к ссорам, потом к вражде, а потом и к войнам. Две великие войны закончились ужасными катастрофами. — Он быстро шагнул к ближайшей статуе. — Но даже из катастроф можно извлечь уроки, мой мальчик.

Джезаль скорчил гримасу. Уроки были нужны ему не больше триппера, и он не хотел быть чьим-то мальчиком, но нежеланием старика было не отогнать.

— Великий правитель должен быть безжалостным, — проговорил Байяз. — Как только он осознает угрозу себе или своей власти, он должен действовать быстро, не оставляя места сожалениям. Например, нам нет нужны далеко ходить, вот император Шилла. — Маг поднял голову, разглядывая скульптуру перед собой, все черты которой полностью стёрлись от непогоды. — Когда он заподозрил своего казначея, что тот вынашивает планы на трон, он приказал немедленно предать его смерти, его жену и детей задушить, а его огромный особняк в Аулкусе сровнять с землёй. — Байяз пожал плечами. — И всё без малейших следов доказательств. Непомерное и жестокое действие, но лучше действовать слишком жестоко, чем слишком слабо. Лучше пусть все боятся, чем презирают. Шилла знал это. В политике нет места чувствам, понимаете?

— Я понимаю, что где бы в жизни я не оказался, всегда рядом окажется какой-нибудь старый еблан, который вздумает меня поучать. — Это Джезаль подумал, но не собирался говорить. Воспоминания о практике Инквизиции, который взорвался прямо у него на глазах, были всё ещё ужасно свежи в его памяти. Хлюпающий звук плоти. Капли горячей крови на лице. Он сглотнул и посмотрел на свои туфли.

— Понимаю, — пробормотал он.

Байяз продолжал нудить.

— Конечно, великий король не обязан быть тираном! Первой целью правителя должна стать любовь простолюдинов, поскольку её можно завоевать маленькими жестами, а длиться она может всю жизнь.

Каким бы опасным ни был старик, этого Джезаль уже не мог спустить. Ясно, что у Байяза нет практического опыта на политической арене.

— Какая польза от простолюдинов? Деньги, солдаты, власть — всё у знати.

Байяз закатил глаза к облакам.

— Слова ребенка, которого легко обмануть мошенничеством и ловкостью рук. Откуда у знати деньги, как не от налогов с крестьян, работающих на полях? Кто такие солдаты, как не сыновья и мужья из простонародья? Что даёт господам их власть? Только согласие их вассалов, и больше ничего. И когда крестьяне становятся поистине недовольными, эта власть может испариться с ужасающей скоростью. Возьмем, к примеру, императора Дантуса. — Он указал на одну из множества статуй, одна рука которой была отломана от плеча, а другая протягивала вперёд горсть мусора, пышно обросшего мхом. Без носа, на месте которого остался лишь грязный кратер, император Дантус приобрел выражение вечной смущённой растерянности, словно человек, застигнутый врасплох в уборной.

— Не было правителя, которого народ любил больше, — сказал Байяз. — К каждому человеку он относился как к ровне, и всегда отдавал половину доходов беднякам. Но знать сплела против него заговор — нашли ему замену из своих, захватили трон и бросили императора в тюрьму.

— Да ну? — проворчал Джезаль, глядя на полупустую площадь.

— Но люди не оставили своего возлюбленного монарха. Они вышли из своих домов и восстали, и их было не остановить. Некоторых заговорщиков вытащили из домов и повесили на улицах, остальные испугались и вернули Дантуса на трон. Так что, как видите, мой мальчик, любовь народа к правителю — лучший щит против опасностей.

Джезаль вздохнул.

— Я всегда предпочитаю поддержку лордов.

— Ха. Их любовь стоит дорого, и она переменчива, как ветер. Разве не доводилось вам, капитан Луфар, бывать в Круге Лордов во время заседания Открытого Совета? — Джезаль нахмурился. Возможно, в бормотании старика была крупица истины. — Ха. Такова любовь знати. Лучшее, что можно сделать, это разделять их и раздувать их зависть, заставлять соревноваться за маленькие знаки внимания и присваивать себе их успехи. И самое главное — следить, чтобы никто из них не стал слишком могущественным и не бросил вызов своему повелителю.

— А это кто? — одна статуя была значительно выше остальных. Впечатляющий с виду мужчина в зрелом возрасте с густой бородой и вьющимися волосами. Его лицо было красивым, но на губах застыло мрачное выражение, а гордое чело сморщилось от гнева. С таким шутки плохи.

— Это мой учитель, Иувин. Не император, но первый и последний советник для многих. Он построил Империю, и он же стал причиной её разрушения. Во многом великий человек, но и великие люди совершают великие ошибки. — Байяз задумчиво повертел в руках потёртый посох. — Уроки истории надо учить. Ошибки прошлого не должны повторяться. — Он немного помедлил. — За исключением случаев, когда другого выхода нет.

Джезаль потёр глаза и посмотрел на форум. Кронпринц Ладислав, быть может, и получил бы пользу от такой лекции, но Джезаль в этом сильно сомневался.

И ради этого его оторвали от друзей, от завоёванного с таким трудом шанса на славу и продвижение по службе? Чтобы слушать скучную болтовню странного лысого бродяги?

Джезаль нахмурился. К ним по площади шла группа из трёх солдат. Сначала он без интереса смотрел на них. Потом понял, что они смотрят прямо на него с Байязом, и движутся прямо к ним. И тотчас же он заметил другую тройку, и ещё одну, которые направлялись к ним с разных сторон.

Джезаль почувствовал, что ему жмёт воротник. Доспехи и оружие солдат, хоть и были старинного образца, но выглядели готовыми к бою и не раз побывавшими в деле, что вселяло беспокойство. Фехтование — это одно. А настоящий бой, где можно получить настоящее ранение или умереть — это совсем другое. И разумеется, в тревоге не было ничего трусливого, да ещё когда к ним приближалось девять вооруженных людей, и не было путей отхода.

Байяз тоже их заметил.

— Похоже, нам подготовили встречу.

Девять человек сомкнулись, лица суровые, оружие держат крепко. Джезаль расправил плечи и изо всех сил постарался выглядеть устрашающе, не встречаясь ни с кем взглядом и держа руки подальше от эфесов шпаг. Джезаль не хотел, чтобы кто-нибудь занервничал и случайно зарезал его.

— Вы Байяз, — сказал их начальник, крупный мужчина с грязно-красным плюмажем на шлеме.

— Это вопрос?

— Нет. Наш господин, имперский легат Саламо Нарба, губернатор Халциса, приглашает вас на аудиенцию.

— Неужели? — Байяз посмотрел на группу солдат, а потом посмотрел на Джезаля, приподняв бровь. — Думаю, было бы грубостью отказаться, когда легат побеспокоился организовать такой почетный эскорт. Ведите нас.

Хочешь сказать что-то одно про Логена Девятипалого — говори, что ему больно. Он тащился по изломанному булыжнику, морщась всякий раз, как вес переносился на вывихнутую лодыжку — хромал, охал и махал руками, чтобы не упасть.

Брат Длинноногий ухмыльнулся через плечо, глядя на такое жалкое зрелище.

— Друг мой, как твои болячки?

— Болят, — проворчал Логен сквозь стиснутые зубы.

— И всё же, подозреваю, ты переносил и худшее.

— Хм. — Старых ран было немало. Большую часть жизни он испытывал какую-нибудь боль, и не успевали зажить одни побои, как появлялись новые. Он помнил, когда получил первую настоящую рану: порез на лице, который оставил ему шанка. Пятнадцать лет, стройный и гладкокожий, и девчонкам в деревне всё ещё нравилось на него смотреть. Он потрогал большим пальцем лицо и почувствовал старый шрам. Вспомнил, как отец прижимал бинт к щеке в задымлённом зале, как её щипало, как хотелось закричать, но Логен прикусывал губу. Мужчина не шумит.

Когда может. Логен вспомнил, как лежал ничком в вонючем шатре, и холодный дождь стучал по ткани. Он кусал кусок кожи, чтобы не закричать, а потом выкашлял его и орал, пока ему резали спину, чтобы вытащить наконечник стрелы, который не вышел вместе с древком. Понадобился целый день, чтобы найти эту хрень. От воспоминаний Логен поморщился и поводил лопатками. После тех криков он неделю говорить не мог.

После поединка с Тридубой он не мог говорить больше недели. И ходить, и есть, и даже видеть. Челюсть была сломана, щека порвана, и не счесть, сколько рёбер сломано. Кости были так раздроблены, что он превратился в больное, плачущее от жалости к себе желе. Хныкал, как дитя от каждого движения носилок. Его кормила старуха с ложечки, и он был за это благодарен.

Воспоминаний было ещё много, они выстраивались в длинную очередь и терзали его. Как после битвы за Карлеон от боли всё горел и горел огнём обрубок пальца и сводил с ума. Как Логен очнулся после дня на морозе, когда ему врезали по голове в холмах. Как мочился красным после того, как копьё Хардинга Молчуна пробило ему кишки. Сейчас Логен почувствовал на своей истерзанной коже все эти порезы, все шрамы, и обхватил руками свое больное тело.

Да уж, старых ран было много, но от этого новые болели ничуть не меньше. Порез на плече изводил его, жёг, как горящий уголь. Он видел, как однажды человек потерял руку от простой царапины, полученной в бою. Сначала пришлось отрезать ему кисть, потом предплечье по локоть, а потом и всю руку до плеча. Потом он стал уставать, потом начал заговариваться, и наконец перестал дышать. Логен не хотел возвращаться в грязь таким способом.

Он допрыгал до остатков обвалившейся стены, прислонился к ней, болезненно скинул плащ, повозился с пуговицами рубашки и осторожно её стащил.

— Как он выглядит? — спросил он.

— Как отец всех струпьев, — пробормотал Длинноногий, глядя на его плечо.

— Пахнет нормально?

— Хочешь, чтобы я тебя понюхал?

— Просто скажи, если он воняет.

Навигатор наклонился и изящно понюхал плечо Логена.

— Заметный запах пота, но это, возможно, от твоей подмышки. Боюсь, среди моих выдающихся талантов медицины нет. Для меня все раны пахнут одинаково. — И он снова заколол повязку булавкой.

Логен натянул рубашку.

— Поверь, если начнет гнить, ты поймёшь. Воняет как старая могила. А если гниль попадёт внутрь, то от неё не избавиться, кроме как клинком. Тогда дела плохи. — Он содрогнулся и мягко прижал ладонь к пульсирующему плечу.

— Ну, наверное, — сказал Длинноногий, уже шагая по почти пустынной улице. — Тебе повезло, что с нами есть женщина, Малджин. Её талант вести беседу сильно ограничен, зато когда дело доходит до ран — что ж, я видел всю процедуру и могу сказать тебе, кожу она зашивает не хуже сапожника. Действительно, не хуже! Она втыкает иголку так же точно и ловко, как королевский портной. Полезный талант в этих краях. Совсем не удивлюсь, если он нам ещё пригодится, прежде чем мы доберёмся до пункта назначения.

— Это путешествие опасно? — спросил Логен, всё ещё пытаясь натянуть плащ.

— Хм. Север всегда был диким и беззаконным, с тяжёлыми кровавыми распрями и безжалостными разбойниками. Каждому приходится вооружаться до зубов и быть готовым убивать без предупреждения. В Гуркхуле иностранные путешественники остаются на свободе лишь по прихоти местного правителя, и в любой момент есть риск попасть в рабство. Стирийские города на каждом углу щеголяют головорезами и карманниками, если, конечно, власти не ограбят на городских воротах. Воды Тысячи Островов кишат пиратами, иногда кажется что их там по одному на каждого торговца, а в далёком Сулджуке боятся и презирают чужаков и скорее подвесят тебя за ноги и перережут глотку, чем укажут дорогу. Земной круг полон опасностей, мой девятипалый друг, но если всего этого для тебя недостаточно, и ты стремишься к более суровым испытаниям, то рекомендую посетить Старую Империю.

Логену показалось, что брат Длинноногий наслаждается собой.

— Всё так плохо?

— И даже хуже, о да, действительно! Особенно, если кто-то собирается, кроме простого посещения, пересечь всю страну от края до края.

Логен содрогнулся.

— А у нас такой план?

— Таков, как ты говоришь, план. С давних пор Старая Империя расколота гражданской войной. Когда-то это была единая страна под одним императором. Его законы поддерживались могущественной армией и верным правительством. Но за многие годы всё это исчезло, превратившись в кипящий бульон мелких княжеств, чокнутых республик, городов-государств и крошечных поместий, и теперь уже мало кто признаёт хоть какого-то правителя, если тот не держит меч над их головами. Размылись и исчезли грани между налогами и грабежом, между войной и кровавым убийством, между законным правом и фантазией. Редкий год проходит без того, чтобы очередной жадный до власти бандит не объявил себя королём мира. Насколько мне известно, около пятидесяти лет назад здесь одновременно было не меньше шестнадцати императоров.

— Хм. На пятнадцать больше, чем нужно.

— Некоторые считали, что на шестнадцать, и ни один из них не был дружелюбен к путешественникам. А что касается способов отправиться на тот свет — Старая Империя предоставляет жертве богатейший выбор. И не обязательно от руки человека.

— Да ну?

— О, поверь мне! Природа тоже поместила на нашем пути множество ужасных преград, особенно с учётом того, что приближается зима. К западу от Халциса тянется широкая и ровная равнина, открытая степь на многие сотни миль. Возможно, в Старое Время большая её часть была заселена, возделана, и во все стороны эту равнину пересекали прямые дороги из хорошего камня. Теперь же города по большей части безмолвно лежат в руинах, поля стали залитыми дождями пустошами, а дороги — тропами разбитого камня, ведущими неосторожных путников в болотную трясину.

— Болота, — пробормотал Логен, медленно покачивая головой.

— И хуже того. Эти бесплодные земли прорезает извилистая долина реки Аос, величайшей из всех рек во всём Земном круге. Нам придётся её пересечь, но осталось лишь два моста — один в Дармиуме, что есть наша лучшая возможность, а другой в Аостуме, в сотне миль ещё дальше на запад. Есть и броды, но Аос могуч и течение быстрое, а долина глубока и опасна. — Длинноногий цокнул языком. — И это всё ещё до того, как мы доберёмся до Изломанных гор.

— Высокие, да?

— О, чрезвычайно. Очень высокие, и очень опасные. Их назвали Изломанными за крутые утёсы, за рваные ущелья, за отвесные обрывы. Ходят слухи, что есть переходы, но все карты, если такие когда и были, утеряны давным-давно. А когда мы разберёмся с горами, то сядем на корабль…

— Ты собираешься тащить корабль через горы?

— Наш наниматель уверяет, что мы сможем раздобыть корабль по ту сторону, хотя я и не знаю как, поскольку та земля почти совершенно неизведанная. Мы поплывём на запад, до острова Шабульян, который, как говорят, поднимается из океана на самом краю мира.

— Говорят?

— Слухи — это всё, что о нём известно. Даже в прославленном ордене навигаторов я не слышал ни об одном человеке, который заявлял бы, что ступал на этот остров, а братья моего ордена известны своими… не вполне обоснованными притязаниями, скажем так.

Логен медленно почесал лицо, жалея, что раньше не спросил у Байяза об их планах.

— Похоже, путь будет долгим.

— На самом деле сложно представить себе более отдалённый пункт назначения.

— А что там?

Длинноногий пожал плечами.

— Тебе придется спросить нашего нанимателя. Я отыскиваю маршруты, а не причины. Идём за мной, мастер Девятипалый, и умоляю, не медли. Нам нужно многое сделать, если мы собираемся выступать в роли торговцев.

— Торговцев?

— Это план Байяза. Торговцы часто рискуют путешествовать к западу от Халциса, до Дармиума или даже до самого Аостума. До сих пор это большие города, и сильно отрезаны от остального мира. Прибыли, которые можно выручить, возя туда иностранные предметы роскоши — пряности из Гуркхула, шелка из Сулджука, чаггу с Севера — астрономические. Да что там, можно за месяц утроить вложения, если выживешь! Такие караваны обычное дело, и конечно, все они хорошо вооружены и защищены.

— А что насчёт разбойников и грабителей, которые бродят по равнинам? Разве они не охотятся на торговцев?

— Конечно, — сказал Длинноногий. — Должно быть, есть и другая опасность, от которой нас должен оберегать этот маскарад. От той, которая грозит непосредственно нам.

— Нам? Ещё одна опасность? Нам тех, что ли, мало? — Но Длинноногий уже шагал далеко и не слышал.

Как минимум в одной части Халциса величие прошлого ещё не полностью угасло. Зал, в который их проводили стражники — или похитители, — был поистине выдающимся.

По каждой стороне гулкого помещения шли два ряда колонн, высеченных из отполированного зелёного камня с блестящими прожилками серебра, высоких, как деревья в лесу. Потолок высоко наверху был раскрашен в глубокий сине-чёрный цвет и усеян множеством сияющих звезд, а созвездия были вычерчены золотыми линиями. Пространство перед дверью заполнял глубокий бассейн тёмной воды, идеально спокойный, всё отражающий. Ещё один тенистый зал под ногами. Ещё одно ночное небо в глубине.

На высоком помосте в дальнем конце помещения на диване лежал, развалившись, имперский легат. Стол перед ним был завален деликатесами. Легат был огромным мужчиной, тучным и круглолицым. Его пальцы, отягощённые золотыми кольцами, выхватывали избранные кусочки и отправляли в рот, а глаза следили, не отрываясь, за двумя гостями, или за двумя пленниками.

— Я Саламо Нарба, имперский легат и правитель города Халцис. — Он пожевал, а потом выплюнул оливковую косточку, которая улетела на блюдо. — Ты тот, кого зовут Первым из Магов?

Маг склонил свою лысую голову. Нарба поднял кубок, держа его ножку двумя толстыми пальцами, сделал глоток вина, медленно покатал во рту, глядя на них, и проглотил.

— Байяз.

— Тот самый.

— Хмм. Я не хотел никого обидеть. — Тут легат взял крошечную вилку и наколол ею устрицу из раковины, — но ваше присутствие в этом городе касается меня. Политическая ситуация в городе… изменчивая. — Он взял кубок. — Даже изменчивей обычного. — Отхлебнул, покатал, проглотил. — Меньше всего мне нужно, чтобы кто-то… нарушал равновесие.

— Изменчивей обычного? — спросил Байяз. — Я думал, Сабарбус всех, наконец, успокоил?

— Успокоил, под каблуком сапога, на время. — Легат оторвал горсть тёмных виноградин с ветки и откинулся на подушки, забрасывая ягоды в рот одну за другой. — Но Сабарбус… умер. Говорят, яд. Его сыновья, Скарио… Голтус… переругались из-за его наследства… а потом пошли друг на друга войной. Исключительно кровопролитной войной, даже для этой истощённой земли. — И он сплюнул косточки на стол.

— Голтус удерживал город Дармиум, посреди великой равнины. А Скарио нанял величайшего генерала своего отца, Кабриана, чтобы тот взял его в осаду. Не так давно, после пяти месяцев блокады, когда кончилась провизия и надежда на избавление, город сдался. — Нарба откусил зрелую сливу, и сок потёк по его подбородку.

— Так значит, Скарио близок к победе.

— Ха. — Легат вытер лицо кончиком мизинца и небрежно бросил недоеденный фрукт на стол. — Как только Кабриан наконец захватил Дармиум, он немедленно разграбил богатства и отдал город на жестокое разграбление своим солдатам, а потом уселся в древнем дворце и провозгласил себя императором.

— А. Вас, я вижу, это оставило равнодушным.

— Внутри я рыдаю, но я всё это уже видел и раньше. Скарио, Голтус, а теперь и Кабриан. Самопровозглашённые императоры сошлись в смертельной схватке, их солдаты разоряют страну, а несколько городов, обеспечивших себе независимость, в ужасе наблюдают и изо всех сил стараются уцелеть в этом кошмаре.

Байяз нахмурился.

— Я собираюсь направиться на запад. Мне нужно переправиться через Аос, а в Дармиуме ближайший мост.

Легат покачал головой.

— Говорят, что Кабриан, и всегда-то эксцентричный, полностью утратил рассудок. Что он убил свою жену и женился на трёх своих дочерях. Что он провозгласил себя живым богом. Городские ворота заперты, а он очищает город от ведьм, демонов и предателей. Он возвёл на каждом углу публичные виселицы, и каждый день на них висят новые тела. Никому нельзя ни входить, ни выходить. Таковы вести из Дармиума.

Джезалю сильно полегчало, когда он услышал, что Байяз сказал:

— Значит, остается Аостум.

— В Аостуме больше реку не перейти. Скарио, убегая от армий возмездия своего брата, перешёл через мост и приказал своим инженерам обрушить его за собой.

— Он его уничтожил?

— Да. Чудо Старого Времени, которое простояло две тысячи лет. Ничего не осталось. Вдобавок к вашим напастям, прошли сильные дожди, и великая река стала быстрой и полноводной. Броды непроходимы. Боюсь, в этом году вам Аос не пересечь.

— Я должен.

— Но не получится. Если хочешь совета, то я бы оставил Империю её несчастьям, и вернулся бы туда, откуда вы прибыли. Здесь, в Халцисе, мы всегда старались вспахивать среднюю борозду — оставаться нейтральными, и упорно сторониться горестей, свалившихся на остальные земли, одна тяжелее другой. Здесь мы всё ещё придерживаемся обычаев наших предков. — Он указал на себя. — Этот город управляется имперским легатом, как в Старое Время, а не каким-то разбойником, мелким князьком или фальшивым императором. — Он махнул вялой рукой на богатый зал вокруг. — Здесь, вопреки всему, нам удалось удержать некоторые остатки былой славы, и я не стану этим рисковать. Твой друг Захарус был здесь, не больше месяца назад.

— Здесь?

— Он сказал мне, что Голтус законный император и потребовал, чтобы я поддержал его. Я прогнал его с тем же ответом, который дам и тебе. Мы в Халцисе рады тому, что у нас есть. Мы не хотим принимать участия в ваших своекорыстных схемах. Не лезь в чужие дела и убирайся отсюда, маг. Даю вам три дня, чтобы покинуть город.

Повисла долгая безмолвная пауза, пока стихало последнее эхо слов Нарбы. Долгий бездыханный миг, и Байяз хмурился всё сильнее. Долгая выжидательная тишина, но не совсем пустая. Она была полна растущего страха.

— Ты что, перепутал меня с кем-то? — прорычал Байяз, и Джезаль почувствовал настоятельную потребность отойти от него и спрятаться за одной из прекрасных колонн. — Я Первый из Магов! Первый ученик самого Иувина! — Его гнев, словно огромный камень, давил Джезалю на грудь, выдавливая воздух из лёгких, сокрушая силу его тела. Маг поднял мясистый кулак. — Это рука, которая сбросила Канедиаса! Рука, короновавшая Гарода! И ты смеешь угрожать мне? Что ты называешь былой славой? Город, который съёжился в своих обваливающихся стенах, как старый воин, высохший в слишком больших доспехах своей юности? — Нарба скрылся за своим серебром, и Джезаль сморщился, в ужасе от того, что легат в любой миг может взорваться и окатить комнату кровью.

— Думаешь, мне не насрать на этот разбитый ночной горшок — твой город? — прогрохотал Байяз. — Даёшь мне три дня? Меня не будет через день! — Он развернулся на пятках и зашагал по отполированному полу к выходу. Звенящее эхо его голоса всё ещё отражалось от сияющих стен, и от блестящего потолка.

Джезаль, почувствовав слабость и дрожь, секунду помедлил, а потом виновато последовал за Первым из Магов, мимо ошеломлённых, онемевших стражей легата, на дневной свет.

Состояние оборонных сооружений

Архилектору Сульту

Главе Инквизиции его величества

Ваше преосвященство,

Я ознакомил членов правящего совета Дагоски со своей миссией. Вы не будете удивлены, узнав, что они совсем не в восторге от внезапного ослабления своей власти. Мое расследование исчезновения наставника Давуста уже идёт полным ходом, и я уверен, что результаты вскоре воспоследуют. Я произведу оценку городских оборонных сооружений, как только представится возможность, и предприму любые необходимые шаги, чтобы обеспечить неприступность Дагоски.

Буду держать вас в курсе. До тех пор служу и повинуюсь.

Занд дан Глокта

Наставник Дагоски

На обваливающихся зубчатых стенах солнце давило тяжким грузом. Оно давило через шляпу Глокты на его склонённую голову. Оно давило через чёрный плащ Глокты на искривлённые плечи. Оно грозило выдавить из него всю воду, высосать жизнь, сокрушить его, поставить на колени. Прохладное осеннее утро в очаровательной Дагоске.

Солнце атаковало сверху, а солёный ветер нападал спереди. Горячий и полный удушающей пыли, он налетал на открытый полуостров с пустынного моря, хлестал внешние стены города и шлифовал всё солёным песком. Он жалил потную кожу Глокты, сушил рот и колол глаза, заставляя их лить жгучие слезы. Похоже, даже погода хочет от меня избавиться.

Практик Витари шла, покачиваясь, по парапету рядом с ним, вытянув руки, словно акробатка на высоко натянутом канате. Глокта хмуро посмотрел на неё — долговязая чёрная фигура на фоне яркого неба. Могла бы просто идти здесь, внизу, и не устраивать спектаклей. Но так по крайней мере есть шанс, что она свалится. Внешние стены были по меньшей мере двадцати шагов[5] в высоту. Глокта позволил себе едва заметно улыбнуться от мысли, что любимый практик архилектора спотыкается, скользит, падает со стены, руки хватаются за пустоту. Может даже отчаянно закричит, падая навстречу смерти?

Но она не упала. Сука. Несомненно, обдумывает следующее донесение архилектору. "Калека продолжает барахтаться, как выброшенная на сушу рыба. Несмотря на то, что он допросил полгорода, ему не удалось добыть ни малейшего следа Давуста, или любого предателя. Единственный, кого он арестовал, это член его же Инквизиции…"

Глокта прикрыл глаза рукой и прищурился, глядя в сторону слепящего солнца. Перешеек скалы, который соединял Дагоску с материком, тянулся вдаль — не больше сотни шагов в самом узком месте, с обеих сторон искрящееся море. От городских ворот на юг, до сухих холмов на материке, бурая лента дороги прорезала жёлтый кустарник. Несколько морских птиц жалкого вида кричали и кружили над мостовой, но других признаков жизни не наблюдалось.

— Генерал, можно позаимствовать вашу подзорную трубу?

Виссбрук со щелчком раздвинул трубу и мрачно хлопнул ею по протянутой руке Глокты. Очевидно он считает, что у него есть и более важные дела, кроме как устраивать мне экскурс по стенам. Генерал тяжело дышал, стоя по стойке "смирно" в своем безупречном мундире, его пухлое лицо светилось от пота. Изо всех сил старается казаться профессиональным. Внешний вид — единственная профессиональная вещь в этом имбециле, но, как говорит архилектор, работать надо теми инструментами, которые у нас есть. Глокта поднёс медную трубу к глазу.

Гурки выстроили частокол. Высокий забор из деревянных кольев опоясывал холмы, отрезая Дагоску от материка. На той стороне виднелись шатры и тонкие струйки дыма, поднимавшиеся тут и там от костров. Глокта едва различал двигавшиеся маленькие фигурки, солнце блестело на отполированном металле. Оружие и доспехи, и того и другого немало.

— Тут раньше ходили караваны с материка, — пробормотал Виссбрук. — В прошлом году каждый день ходило по сотне. А потом начали прибывать имперские солдаты, и торговцев стало меньше. Забор закончили пару месяцев назад. С тех пор тут даже осла не заметишь. Теперь всё доставляют только по морю.

Глокта посмотрел на забор и на лагеря за ним, от моря с одной стороны до моря с другой. Они просто играют мускулами, демонстрируют силу? Или они абсолютно серьёзны? Гурки любят хорошее представление, но и против хорошей драки они тоже не возражают — так они и завоевали весь Юг, более или менее. Он опустил подзорную трубу.

— Сколько там гурков, как думаете?

Виссбрук пожал плечами.

— Невозможно сказать. Я бы сказал, по меньшей мере пять тысяч, но за этими холмами может быть намного больше. У нас нет способа узнать.

Пять тысяч. По меньшей мере. Если это представление, то отличное.

— А сколько человек у нас?

Виссбрук помедлил.

— Под моим командованием около шести сотен солдат Союза.

Около шести сотен? Около? Безмозглый тупица! Когда я был солдатом, я знал имя каждого человека своего полка, и кто для какой задачи лучше всего подходит.

— Шесть сотен? И это всё?

— Ещё в городе есть наёмники, но им нельзя доверять, и они часто сами создают проблемы. По моему мнению, они более чем бесполезны.

Я спрашивал количество, а не мнение.

— Сколько наёмников?

— Возможно, тысяча, а может и больше.

— Кто ими командует?

— Какой-то стириец. Он себя называет Коска.

— Никомо Коска? — Витари смотрела с парапета, приподняв рыжую бровь.

— Вы его знаете?

— Можно и так сказать. Я думала, что он сдох, но похоже, справедливости в мире нет.

В этом она права. Глокта повернулся к Виссбруку.

— Этот Коска вам подчиняется?

— Не совсем. Ему платят торговцы пряностями, так что он подчиняется магистру Эйдер. В теории он должен исполнять мои приказы…

— Но исполняет только свои? — По лицу генерала Глокта видел, что прав. Наёмники. Обоюдоострый меч, если меч вообще. Острый, пока платишь и готов мириться с его ненадёжностью. — И людей у Коски вдвое больше, чем у вас. — Судя по всему, по части обороны города я говорю не с тем человеком. Впрочем, есть одно дело, в котором он может меня просветить. — Вы знаете, что случилось с моим предшественником, наставником Давустом?

Генерал Виссбрук раздражённо дёрнулся.

— Понятия не имею. Передвижения этого человека меня не интересовали.

— Хмм, — задумчиво проговорил Глокта, плотнее натягивая шляпу, поскольку на стенах дунул очередной жестокий порыв ветра. — Исчезновение городского наставника Инквизиции? Совсем не заинтересовало?

— Совсем, — отрезал генерал. — Нам редко приходилось поговорить друг с другом. Давуст был известен несносным характером. Насколько мне известно, у Инквизиции свои обязанности, у меня свои. — Какой нервный. Но здесь все такие, с тех пор, как я прибыл в город. Можно даже подумать, что мне здесь не рады.

— У вас свои обязанности, да? — Глокта дошаркал до парапета, поднял трость и ткнул в угол осыпающейся кладки, неподалёку от пятки Витари. Кусок камня отвалился от стены и полетел вниз. Несколько мгновений спустя он услышал, как камень упал в ров далеко внизу. Глокта повернулся к Виссбруку. — Как командующий обороной города, считаете ли вы, что ремонт стен входит в круг ваших обязанностей?

Виссбрук ощетинился.

— Я сделал всё возможное!

Глокта начал загибать пальцы свободной руки.

— Внешние стены осыпаются, и людей на них не хватает. Ров внизу так зарос грязью, что его почти нет. Ворота не меняли уже много лет, и они того и гляди сами по себе развалятся на кусочки. Если гурки атакуют завтра, то мы окажемся в весьма плачевном положении.

— Уверяю вас, ни одно из упущений не сделано по моей вине! От жары, ветра и соли с моря дерево и металл портятся в мгновение ока, да и камень держится не многим лучше! Вы хоть понимаете всю сложность задачи?

Генерал жестом указал на огромный изгиб высоченных внешних стен, идущих дугой до моря с обеих сторон. Даже здесь, на вершине, парапет был достаточно широк, чтобы по нему могла проехать повозка, а у основания стены были намного шире.

— У меня мало искусных каменщиков, и очень мало материала! То, что даёт мне Закрытый Совет, едва хватает, чтобы поддерживать Цитадель! А денег торговцев пряностями едва хватает, чтобы чинить стены Верхнего города…

Болван! Можно подумать, что он вообще не собирается всерьёз защищать город.

— Цитадель нельзя снабжать с моря, если остальную Дагоску захватят гурки, не так ли?

Виссбрук удивлённо моргнул.

— Ну, да, но…

— Стены Верхнего Города могут удержать местных, но они слишком длинные, слишком низкие и слишком тонкие, чтобы слишком долго выдерживать направленную атаку, вы согласны?

— Да, наверное, но…

— Так что любой план, по которому нашей главной линией обороны является Цитадель или Верхний Город, нужен лишь для того, чтобы выиграть время. Время, пока не прибудет помощь. Помощь, которая — с учётом того, что наша армия сейчас в сотне лиг отсюда, в Инглии — может не появиться довольно долго. — Если вообще появится. — Если внешние стены падут, то город обречён. — Глокта постучал тростью по пыльным каменным плитам под ногами. — Здесь мы должны сражаться с гурками, и здесь мы должны удерживать их. Всё остальное бесполезно.

— Бесполезно, — пропела сама себе Витари, перепрыгивая с одной части парапета на другую.

Генерал хмурился.

— Я могу делать лишь то, что приказывает мне лорд-губернатор и его совет. Нижний Город всегда считался незначительным. Я не отвечаю за общую политику…

— Я отвечаю. — Глокта долго посмотрел Виссбруку в глаза. — С этого момента все наши ресурсы будут направлены на восстановление и укрепление внешних стен. Новые парапеты, новые ворота, каждый разбитый камень должен быть заменён. Я хочу, чтобы не было трещины, через которую проползет муравей, не говоря уже о гуркской армии.

— Но кто этим займётся?

— Местные построили эти чёртовы штуки в первый раз, не так ли? Среди них должны быть искусные мастера. Найдите их и наймите. Что касается рва, то он должен быть выкопан ниже уровня моря. Если придут гурки, мы его затопим и превратим город в остров.

— Но это займет месяцы!

— У вас есть две недели. Возможно даже их нет. Заставьте работать всех бездельников. И женщин с детьми тоже, если они могут держать лопату.

Виссбрук хмуро посмотрел на Витари.

— А что насчёт ваших людей из Инквизиции?

— О, они заняты по горло — задают вопросы, пытаясь выяснить, что случилось с вашим прежним наставником. А ещё день и ночь наблюдают за мной, за моими покоями и за воротами Цитадели, чтобы то же самое не случилось и с новым. Жаль будет, если я исчезну прежде, чем оборонные сооружения будут готовы, а, Виссбрук?

— Конечно, наставник, — пробормотал генерал. Но, я бы сказал, без особого энтузиазма.

— Но все остальные должны работать, включая ваших солдат.

— Но вы не можете ожидать, что мои люди…

— Я жду, что каждый выполнит свою задачу. Любой, кому это не нравится, может возвращаться в Адую. Пусть возвращается и объяснит свое нежелание архилектору. — Глокта улыбнулся генералу своей беззубой улыбкой. — Незаменимых здесь нет, генерал, ни одного.

На розовом лице генерала обильно выступили крупные капли пота. Жёсткий воротничок его мундира потемнел от влаги.

— Разумеется, каждый должен выполнить свою задачу! Работы во рву начнутся немедленно! — Он слабо попытался улыбнуться. — Я найду людей, но мне нужны деньги, наставник. Если люди работают, надо им платить, даже туземцам. И нужны материалы, всё привозят по морю…

— Займите столько, сколько вам нужно. Работайте в кредит. Пока обещайте всё, и не давайте ничего. Его преосвященство оплатит. — Надеюсь. — И каждое утро мне нужны отчёты о том, как продвигаются дела.

— Каждое утро, да.

— Вам многое нужно сделать, генерал, приступайте.

Виссбрук помедлил немного, словно не был уверен, салютовать ему или нет. В конце концов он просто развернулся на каблуках и быстро ушёл. Уязвлённая гордость профессионального солдата, которым командует гражданский, или нечто большее? Расстроил ли я его тщательно выстроенные планы? Например, планы продать город гуркам?

Витари спрыгнула с парапета на дорожку.

— Его преосвященство оплатит? Это было бы для вас удачно.

Глокта хмуро смотрел ей в спину, пока она неспешно удалялась, потом хмуро глянул в сторону холмов на материке, а потом на цитадель. Опасности со всех сторон. В ловушке между архилектором и гурками, и никого за компанию, кроме неизвестного предателя. Чудом будет, если протяну хотя бы день.

Неисправимый оптимист назвал бы это место притоном. Но оно вряд ли заслуживает такого названия. Воняющая мочой лачуга с каким-то хламом вместо мебели, в которой всё было покрыто древними пятнами пота и свежими следами чего-то пролитого. Что-то вроде помойной ямы, из которой вычерпали половину помоев. Посетителей было не отличить от персонала: пьяные, грязные туземцы валялись в духоте. Посреди этой картины дебоша развалился Никомо Коска, прославленный солдат удачи, и громко храпел.

Он откинулся на обшарпанном стуле к грязной стене, положив одну ногу в сапоге на стол перед собой. Когда-то это был, наверное, прекрасный щегольский сапог, из чёрной стирийской кожи с золотой шпорой и пряжками. Уже нет. Голенище за долгие годы обвисло и протёрлось до серого цвета. Шпора обломилась почти у каблука, позолота на пряжках облупилась, а железо под ней покрылось крапинками ржавчины. Сквозь дыру в подошве виднелся круг розовой кожи с волдырями.

И вряд ли можно найти сапог, который лучше подходит его владельцу. Длинные усы Коски, которые несомненно должны были быть навощёнными и загнутыми по моде стирийских денди, теперь вяло и безжизненно свисали по бокам его полуоткрытого рта. Шею и подбородок покрывала недельная поросль — нечто среднее между бородой и щетиной. Над воротником виднелась шершавая шелушащаяся сыпь. Засаленные волосы торчали из головы во все стороны, за исключением большой плеши на макушке, сильно покрасневшей от загара. Дряблую кожу усеивали капли пота, и по одутловатому лицу лениво ходила муха. На столе лежала на боку пустая бутылка. Другая, наполовину пустая, валялась у него на коленях.

Витари смотрела на эту картину пьяного самоуничижения с отвращением, заметным даже под её маской.

— Так значит, это правда, что ты ещё жив. — Едва-едва.

Коска приоткрыл один красноватый глаз, моргнул, прищурился, посмотрел вверх, а потом стал медленно расплываться в улыбке.

— Клянусь, это же Шайло Витари. Мир всё ещё способен меня удивить. — Он скривился, пошевелил губами, посмотрел вниз, увидел у себя на коленях бутылку, поднял её и начал пить. Большими глотками, словно в бутылке была вода. Опытный пьяница, если в этом были какие-то сомнения. На первый взгляд он не похож на человека, которому можно доверить оборону города. — Не ожидал, что снова тебя увижу. Почему бы тебе не снять маску? Она лишает меня твоей красоты.

— Оставь любезности для своих шлюх, Коска. Не хочу подцепить от тебя чего-нибудь.

Наёмник издал булькающий звук, полусмех-полукашель.

— А у тебя по-прежнему манеры принцессы, — прохрипел он.

— Тогда этот сральник, наверное, дворец.

Коска пожал плечами.

— Когда достаточно напьёшься, всё выглядит одинаково.

— Думаешь, ты когда-нибудь напьешься достаточно?

— Нет. Но попытаться стоит. — И, словно в доказательство, он снова набрал полный рот из бутылки.

Витари уселась на край стола.

— Так что привело тебя сюда? Я-то думала, ты распространяешь триппер по Стирии.

— Дома моя популярность несколько уменьшилась.

— Слишком часто дрался за обе стороны?

— Что-то вроде того.

— Но в Дагоске тебя встретили с распростёртыми объятьями?

— Я бы предпочёл, чтобы ты встретила меня раздвинутыми ногами, но нельзя получить всё, чего хочешь. Кто твой друг?

Глокта больной ногой вытащил шаткий стул и опустился на него, надеясь, что тот выдержит его вес. Если я рухну на пол в куче обломков, вряд ли это произведёт нужное впечатление, не так ли?

— Меня зовут Глокта. — Он потянул шею в одну сторону, потом в другую. — Наставник Глокта.

Коска долго смотрел на него. Его глаза были налиты кровью, впалые, с тяжёлыми веками. И всё же там идут какие-то вычисления. Наверное, далеко не так пьян, как прикидывается.

— Тот самый, который сражался в Гуркхуле? Полковник кавалерии?

Глокта почувствовал, что его веко задёргалось. Вряд ли можно назвать меня тем же самым человеком, хотя удивительно, как хорошо меня помнят.

— Я оставил солдатскую службу много лет назад. Удивлён, что вы обо мне слышали.

— Воин должен знать своих врагов, а наёмнику никогда не известно, кто окажется его следующим врагом. Нужно понимать, кто есть кто в военных кругах. Некоторое время назад кто-то упоминал ваше имя, как человека, которого стоит принимать во внимание. Храбрый и умный, как я слышал, но безрассудный. Это было последнее, что я слышал. И вот вы здесь, уже занимаетесь другой работой. Задаёте вопросы.

— Безрассудность меня в конечном счёте и подвела. — Глокта пожал плечами. — А человеку нужно чем-то занять время.

— Конечно. Никогда не осуждай выбор другого. Неизвестно, какие у него причины. Вы пришли сюда выпить, наставник? Боюсь, у них нет ничего, кроме этой мочи. — Он махнул бутылкой. — Или у вас есть вопросы ко мне?

Вопросы есть, и немало.

— У вас есть опыт в осадах?

— Опыт? — фыркнул Коска, — Опыт, говорите? Ха! Опыт — это единственное, чего у меня в избытке…

— Точно, — прошелестела Витари через плечо, — зато не хватает дисциплины и верности.

— Ну, да, — Коска хмуро посмотрел на её спину, — всё зависит от того, кого спросите. Но я был в Этрине, и в Мурисе. А это серьёзные осады. И я сам несколько месяцев осаждал Виссерин, и почти захватил его, вот только эта дьяволица Меркатто[6] застала меня врасплох. Налетела с конницей перед рассветом, солнце в глаза и всё такое, чертовски недружелюбная выходка[7]. Эта сука…

— Слышала, ты тогда валялся пьяным, — пробормотала Витари.

— Ну, да… А потом я шесть месяцев удерживал Борлетту против великого герцога Орсо…

Витари фыркнула.

— Пока он не заплатил тебе, чтобы ты открыл ворота.

Коска скромно ухмыльнулся.

— Это была просто огромная куча денег. Но силой ему нас взять не удалось! Шайло, уж в этом ты мне не откажешь?

— Нет нужды применять против тебя силу, если захватить с собой кошелёк.

Наёмник ухмыльнулся.

— Я тот, кто я есть, и никогда не претендовал на что-либо ещё.

— Так вы славитесь тем, что предаёте нанимателей? — спросил Глокта.

Стириец замер, не донеся бутылку до рта.

— Я смертельно оскорблён, наставник. Никомо Коска, может, и наёмник, но всё же есть и правила. Я могу повернуться спиной к нанимателю только в одном случае.

— И в каком же?

Коска ухмыльнулся.

— Если кто-то другой предложил мне больше.

А-а, кодекс наёмников. Некоторые сделают за деньги что угодно. За крупную сумму большинство сделает, что угодно. Может, даже заставит исчезнуть наставника Инквизиции?

— Вы знаете, что случилось с моим предшественником, наставником Давустом?

— А-а, загадка палача-невидимки! — Коска задумчиво почесал потную бороду, поковырял сыпь на шее и посмотрел на то, что застряло под ногтем. — Кто знает, да и кому теперь не всё равно? Этот человек был скотиной. Я его едва знал, и то, что знал, не любил. У него было немало врагов, и, на тот случай, если вы не заметили, тут настоящий змеиный клубок. Если спрашиваете, кто из них его ужалил, ну… а разве это не ваша работа? Я был занят тут. Пил.

Не трудно поверить.

— А какое у вас мнение насчёт нашего общего друга, генерала Виссбрука?

Коска сгорбился и осел на стуле.

— Он просто дитя. Играет в солдатики. Возится со своим маленьким за́мком и заборчиком, когда важны только большие стены. Потеряешь их — и игра окончена, вот что я скажу.

— Я думал о том же самом. — В конце концов, оборона города могла оказаться и в худших руках. — На внешних стенах уже началась работа, и во рву внизу. Надеюсь затопить его.

Коска поднял бровь.

— Хорошо. Затопи́те. Гурки не очень любят воду. Плохие пловцы. Затопи́те. Очень хорошо. — Он закинул голову и высосал из бутылки последние капли, бросил её на грязный пол, вытер рот грязной рукой, а потом вытер руку о пропитанную потом рубашку. — По крайней мере, хоть кто-то знает, что делает. Может, когда гурки атакуют, мы продержимся на несколько дней дольше, а? — Если только до этого нас не предадут.

— Сложно сказать, может, гурки и не нападут.

— О, надеюсь, нападут. — Коска потянулся под стул и достал другую бутылку. Его глаза блестели, когда он вытаскивал пробку зубами и выплевывал через комнату. — Когда начинается сражение, моя плата удваивается.

Наступил вечер, и милосердный ветерок насквозь продувал зал совещаний. Глокта прислонился к стене у окна, глядя, как тянутся тени по городу внизу.

Лорд-губернатор заставлял себя ждать. Пытается показать мне, что он по-прежнему командует, что бы там ни говорил Закрытый Совет. Но Глокта был не против постоять спокойно какое-то время. День был утомительный. Утомительные прогулки по городу на палящей жаре, проверка стен, ворот, войск. Вопросы. Вопросы, на которые ни у кого нет удовлетворительных ответов. Нога пульсировала, спина болела, а руку натёрло тростью. Но не хуже обычного. Я всё ещё стою. Так что, хороший день.

Полосы оранжевых облаков скрыли раскалённое солнце. Длинный клин моря под ним блестел серебром в последнем свете дня. Внешние стены уже погрузили половину ветхих зданий Нижнего Города в глубокий мрак, и тени высоких шпилей огромного храма тянулись по крышам Верхнего Города, взбираясь по склонам скалы к цитадели. Холмы на материке стали всего лишь отдалёнными намёками, полными теней. И кишащими гуркскими солдатами. Которые несомненно наблюдают за нами, как мы наблюдаем за ними. Видят, как мы копаем рвы, чиним стены, укрепляем ворота. Интересно, как долго они будут довольствоваться наблюдением? Сколько времени пройдёт, прежде чем солнце зайдёт и для нас?

Дверь открылась, и Глокта повернул голову, поморщившись оттого, что в шее щёлкнуло. Это был сын лорда губернатора, Корстен дан Вюрмс. Он закрыл за собой дверь и целеустремлённо вошёл в комнату, металлические каблуки цокали по мозаичному полу. А, цвет юной знати Союза. Почти осязаемый дух благородства. Или это кто-то испортил воздух?

— Наставник Глокта! Надеюсь, я не заставил вас ждать.

— Заставили, — сказал Глокта, шаркая к столу. — Так бывает, когда кто-то опаздывает на встречу.

Вюрмс слегка нахмурился.

— Тогда приношу свои извинения, — сказал он самым не извиняющимся тоном, какой только можно представить. — Как вы находите наш город?

— Жарким и полным ступенек. — Глокта уселся в одно из изысканных кресел. — Где лорд-губернатор?

Вюрмс нахмурился ещё сильнее.

— Боюсь, моему отцу нехорошо, и он не может присутствовать. Понимаете, он пожилой человек, и ему нужен отдых. Но я могу говорить от его лица.

— Неужели? И что же вы двое можете сказать?

— Мой отец весьма озабочен работами, которые вы предприняли на оборонительных сооружениях. Мне сказали, что королевских солдат заставили копать ямы на полуострове, вместо того, чтобы защищать Верхний Город. Вы осознаёте, что оставляете нас на милость туземцев?

Глокта фыркнул.

— Местные жители — это граждане Союза, даже если это им и не нравится. Поверьте мне, они куда милосерднее гурков. — О чьем милосердии мне известно из первых рук.

— Они дикари! — усмехнулся Вюрмс, — и к тому же опасные! Вы здесь пробыли недостаточно долго, чтобы осознать ту угрозу, которую они для нас представляют! Вы должны поговорить с Харкером. У него правильное представление о том, как надо обращаться с туземцами.

— Я говорил с Харкером, и его представления мне не понравились. На самом деле, полагаю, ему придётся поменять их, внизу, в темноте. Полагаю, он меняет их прямо сейчас, и так быстро, как только позволяет его горошина, которая у него вместо мозгов. — А что касается беспокойства вашего отца, то ему не нужно больше лично заботиться об обороне города. Раз он пожилой человек и нуждается в отдыхе, я не сомневаюсь, что он будет рад передать эту ответственность мне.

Красивое лицо Вюрмса исказила яростная судорога. Он открыл рот, чтобы прошипеть какое-то проклятие, но в конце концов решил этого не делать. Как и полагается. Он откинулся в своём кресле, задумчиво потирая пальцы. Заговорил он с дружелюбной улыбкой и чарующей мягкостью. А вот и лесть начинается.

— Наставник Глокта, чувствую, мы встали не с той ноги…

— У меня только одна здоровая.

Улыбка Вюрмса несколько померкла, но он продолжил.

— Очевидно, что у вас на руках все карты, пока, но у моего отца много друзей в Срединных землях. Я могу стать для вас серьёзной помехой, если придётся. Серьёзной помехой, или большой подмогой…

— И я так рад, что вы предпочли сотрудничать. Можете для начала рассказать, что случилось с наставником Давустом.

Улыбка полностью испарилась.

— Откуда мне это знать?

— Все что-то да знают. — А кто-то знает больше остальных. Это ты, Вюрмс?

Сын лорд-губернатора немного подумал. Глупость или вина? Он пытается обдумать, как помочь мне, или как скрыть следы?

— Я знаю, что туземцы его ненавидели. Они всегда замышляют что-то против нас, а Давуст неустанно преследовал государственных изменников. Не сомневаюсь, что он пал жертвой их схем. Если бы я был вами, то задавал бы вопросы в Нижнем Городе.

— О, я почти убежден, что ответы находятся здесь, в Цитадели.

— Не у меня, — отрезал Вюрмс, осматривая Глокту сверху донизу. — Поверьте, я был бы гораздо счастливее, если б Давуст всё ещё был с нами.

Может быть, а может быть и нет, но сегодня мы ответов не получим.

— Прекрасно. Расскажите мне о городских запасах.

— Запасах?

— Еда, Корстен, еда. Как я понимаю, с тех пор, как гурки перекрыли маршруты по суше, всё нужно доставлять по морю. Несомненно, одной из важнейших забот правителя является пропитание людей.

— Мой отец всегда заботится о нуждах своих людей! — резко бросил Вюрмс. — У нас провизии хватит на шесть месяцев!

— Шесть месяцев? На всех жителей?

— Разумеется. — Лучше, чем я ожидал. По крайней мере, одной заботой меньше, из этого громадного клубка забот. — Если только не считать туземцев, — добавил Вюрмс, словно это не имело значения.

Глокта помедлил.

— А что они будут есть, если гурки возьмут город в осаду?

Вюрмс пожал плечами.

— На самом деле я об этом не думал.

— Неужели? А что случится, по вашему мнению, когда они начнут голодать?

— Ну…

— Начнётся хаос! Мы не сможем удержать город, если четыре пятых населения будут против нас! — Глокта раздражённо пососал пустые дёсны. — Вы отправитесь к торговцам, и обеспечите провизию на шесть месяцев! На всех! Мне нужны запасы на шесть месяцев для всех, включая крыс в канализациях!

— Я что вам, — усмехнулся Вюрмс, — мальчик на побегушках?

— Полагаю, вы будете тем, кем я скажу.

Теперь с лица Вюрмса испарились все следы дружелюбия.

— Я сын лорд-губернатора! И отказываюсь, чтобы ко мне обращались в такой манере! — Ножки его кресла яростно пискнули, когда он вскочил и направился к двери.

— Отлично, — прошелестел Глокта. — Каждый день в Адую отправляется корабль. Быстрый корабль, и он возит груз прямо в Дом Вопросов. Поверьте, там к вам будут обращаться по-другому. Я легко могу устроить вам место на борту.

Вюрмс остановился как вкопанный.

— Вы не посмеете!

Глокта улыбнулся. Своей самой отвратительной, кривой, беззубой улыбкой.

— Надо быть храбрецом, чтобы ставить свою жизнь на то, что я посмею. Насколько вы храбры? — Молодой человек облизнул губы, но не смог долго выдерживать взгляд Глокты. Думаю, не очень. Он напоминает мне моего друга, капитана Луфара. Сплошной блеск и высокомерие, за которыми никакого характера. Кольни его булавкой, и он обмякнет, как проколотый бурдюк.

— Еда на шесть месяцев. Шесть месяцев для всех. И проследите, чтобы все было сделано быстро. — Мальчик на побегушках.

— Хорошо, — проворчал Вюрмс, всё ещё мрачно уставившись в пол.

— Тогда приступим к воде. Колодцы, цистерны, насосы. После тяжёлых работ людям понадобится мыться, так ведь? Будете отчитываться каждое утро.

Вюрмс сжимал и разжимал кулаки, на лице яростно ходили желваки.

— Хорошо, — выдавил он.

— Хорошо. Можете идти.

Глокта смотрел, как тот быстро уходит. И это я поговорил лишь с двумя из четверых. Два из четверых, и завёл двух врагов. Если хочу преуспеть здесь, то мне понадобятся союзники. Без союзников я долго не протяну, какие бы документы у меня ни были. Без союзников я не сдержу гурков, если они попытаются пройти. И что ещё хуже, я до сих пор ничего не знаю о Давусте. Наставник Инквизиции просто растворился в воздухе. Будем надеяться, что архилектор проявит терпение.

Надежда. Архилектор. Терпение. Глокта нахмурился. Никогда ещё три понятия не подходили друг другу меньше.

Кое-что о доверии

Колесо телеги медленно поворачивалось и скрипело. Снова поворачивалось и снова скрипело. Ферро злобно посмотрела на него. Проклятое колесо. Проклятая телега. Она направила свое презрение с телеги на кучера.

Проклятый ученик. Она не доверяла ему ни на волос. Он стрельнул глазами в её сторону, задержал на ней взгляд на оскорбительный миг, и тут же отвёл. Словно он знал что-то о Ферро, чего она сама не знала. Это её злило. Она отвела взгляд от него и уставилась на первую из лошадей и на её всадника.

Проклятый паренёк из Союза, с его прямой спиной, сидящий в седле так, словно он король на троне. Будто бы родиться с красивым личиком — это такое достижение, которым стоит гордиться всю жизнь. Он был симпатичным, опрятным и изящным, как принцесса. Ферро мрачно улыбнулась сама себе. Принцесса Союза, вот кто он такой. Она ненавидела красивых людей даже сильнее, чем уродливых. Красоте никогда нельзя доверять.

Зато нужно хорошенько постараться, чтобы отыскать кого-то уродливее, чем этот здоровенный девятипалый ублюдок. Обмяк в седле, как огромный мешок риса. Двигается медленно, почёсывается, принюхивается, жуёт, как большая корова. Пытается выглядеть так, словно в нём нет ни жажды убийства, ни безумной ярости, ни беса. Но она-то лучше знала. Он кивнул ей, и Ферро злобно посмотрела в ответ. Он — бес в коровьей шкуре, её не одурачишь.

Но он лучше, чем этот чёртов навигатор. Вечно болтает, всегда улыбается, постоянно смеётся. Ферро ненавидела болтовню, улыбки и смех, одно сильнее другого. Тупой мелкий человечек со своими тупыми баснями. И под всей своей ложью он строил планы и наблюдал, она чувствовала это.

И оставался лишь Первый из Магов, и ему она доверяла меньше всех.

Она видела, как его взгляд скользит по телеге. По мешку, в который он положил ящик. Прямоугольный, серый, тусклый, тяжёлый ящик. Он думал, что никто не видел, но она видела. Полон секретов, вот он каков. Лысая сволочь со своей толстой шеей, и деревянной жердью, ведёт себя так, словно делал в жизни только хорошее, словно понятия не имеет, как разорвать человека на куски.

— Проклятые ёбаные розовые, — прошептала она сама себе. Она наклонилась и сплюнула на дорогу, сердито глядя на пять спин, поскольку они ехали впереди неё. Почему она позволила Юлвею уговорить себя на это безумие? Путешествие далеко на холодный запад, где у неё нет никаких дел. Она должна мчаться на Юг, сражаться с гурками.

Заставить их заплатить то, что они ей должны.

Молча проклиная имя Юлвея, она проследовала за остальными к мосту. Тот казался древним — выщербленные камни, покрытые пятнами лишайника, глубокие колеи в тех местах, где катились колёса телег. Тысячи лет телеги ездили по нему вперёд-назад. Под единственной аркой журчал ручей — обжигающе-холодная вода, текла быстро. Возле моста стояла низкая лачуга, осевшая и вросшая в землю за долгие годы. Из её трубы поднимались струйки дыма и улетали над землёй на пронизывающем ветру.

Снаружи стоял солдат, один. Вытащил короткую соломинку, наверное. Он прижался к стене, закутался в тяжёлую накидку, рядом с ним стояло копьё. От порывов ветра конский хвост на его шлеме мотался вперёд-назад. Байяз направил свою лошадь к мосту и кивнул солдату.

— Мы собираемся на равнину, в сторону Дармиума.

— Не советую. Там опасно.

Байяз улыбнулся.

— Опасность означает прибыль.

— Прибыль стрелу не остановит, друг. — Солдат осмотрел их по одному сверху донизу и засопел. — Разношёрстная компания, а?

— Я набираю хороших бойцов там, где могу найти.

— Конечно. — Он посмотрел на Ферро, и она злобно посмотрела в ответ. — Уверен, они крепкие, но на равнинах смертельно опасно, и сейчас опаснее обычного. Некоторые торговцы всё ещё отправляются туда, но назад не возвращаются. Думаю, там налётчики этого безумца Кабриана, и они не прочь пограбить. И налётчики Скарио и Голтуса, они немногим лучше. По эту сторону ручья ещё есть остатки закона, но как только вы окажетесь там, будете предоставлены сами себе. Если вас поймают на равнине, помощи не ждите. — Он снова посопел. — Никакой помощи.

Байяз мрачно кивнул.

— Мы и не просим. — Он пришпорил лошадь, и та рысью пошла через мост, на дорогу с той стороны. Остальные поехали следом, сначала Длинноногий, потом Луфар, потом Девятипалый. Ки дёрнул поводьями, и телега загрохотала. Ферро замыкала процессию.

— Никакой помощи! — крикнул солдат ей вслед, прежде чем снова прислонился к грубой стене своей лачуги.

Великая равнина.

Хорошая земля для верховой езды, обнадёживающая. Ферро за многие мили заметила бы врага, но сейчас не видела ни одного. Только бескрайний простор качавшейся и хлеставшей на ветру высокой травы, который тянулся во всех направлениях к далекому-далекому горизонту. Лишь дорога нарушала монотонность — равнину прорезала прямая, как полёт стрелы, полоса короткой сухой травы, с проплешинами голой чёрной земли.

Ферро не нравилась это громадное однообразие. Они ехали, а она хмуро вглядываясь влево и вправо. В Бесплодных землях Канты голая земля была полна деталей: изломанные валуны, бесцветные долины, сухие деревья, отбрасывавшие когтистые тени, отдалённые расщелины в земле, залитые мраком, и яркие горные хребты, купающиеся в свете. В Бесплодных землях Канты небо над головой было пустым и спокойным — яркая чаша, в которой нет ничего, кроме слепящего солнца днём и ярких звёзд ночью.

Здесь всё оказалось шиворот-навыворот.

Земля была безликой, зато небо переполнялось движением и хаосом. Над равниной нависали громадные облака, свет и тьма закручивались в колоссальные спирали, которые от ветра проносились над лугами, беспрестанно двигаясь, вращаясь, разрываясь на части и снова сливаясь воедино, отбрасывая на притихшую землю чудовищные, бурлящие тени и грозя обрушить на шестерых крошечных всадников с их крошечной телегой потоп, в котором утонет весь мир. И всё это, нависавшее над сгорбленными плечами Ферро, делало гнев Божий явью.

Странная земля, на которой ей нет места. Ей нужны были причины здесь находиться, и хорошие.

— Ты, Байяз! — крикнула она, поравнявшись с ним. — Куда мы едем?

— Хм, — проворчал он, хмуро глядя на качавшуюся траву, из никуда в никуда. — Мы едем на запад, через равнину, через великую реку Аос, до самых Изломанных гор.

— А потом?

Она заметила мелкие морщинки вокруг его глаз, на переносице, которые стали глубже. Видела, как он поджал губы. Раздражение. Ему не нравились её вопросы.

— Потом мы пойдём дальше.

— Сколько времени это займёт?

— Всю зиму и до весны, — резко бросил он. — А потом мы должны будем вернуться. — Он ударил пятками лошадь в бока и ускакал от Ферро вперёд по дороге в голову их группы.

От Ферро так просто не избавиться. Уж точно не этому изворотливому розовому старику. Она тоже ударила свою лошадь пятками и поравнялась с ним.

— Что такое Первый Закон?

Байяз резко посмотрел на неё.

— Что ты об этом знаешь?

— Не достаточно. Я через дверь слышала, как вы с Юлвеем говорили.

— Подслушивала, да?

— У вас громкие голоса, а у меня хороший слух. — Ферро пожала плечами. — Я не стану надевать ведро на голову только чтобы вы сохранили свои секреты. Что такое Первый Закон?

Морщины на лбу Байяза стали ещё глубже, уголки рта опустились вниз. Гнев.

— Ограничение, которое Эус наложил на своих сыновей, первое правило, созданное после хаоса древних дней. Запрещено касаться Другой Стороны напрямую. Запрещено общаться с нижним миром, запрещено вызывать демонов, запрещено открывать врата в ад. Это Первый Закон, управляющий принцип всей магии.

— Уф, — фыркнула Ферро. Это для неё ничего не значило. — Кто такой Кхалюль?

Густые брови Байяза сомкнулись, он нахмурился ещё сильнее, глаза прищурились.

— Женщина, твои вопросы когда-нибудь закончатся? — Её вопросы его задевали. Это хорошо. Значит, вопросы правильные.

— Ты заметишь, когда я перестану их задавать. Кто такой Кхалюль?

— Кхалюль был одним из ордена магов, — проворчал Байяз. — Из моего ордена. Второй из двенадцати учеников Иувина. Он всегда завидовал моему месту, всегда жаждал власти. Чтобы получить её, он нарушил Второй Закон. Он ел человеческую плоть и убеждал других поступать так же. Он сделал из себя лжепророка, и обманом заставил гурков служить ему. Это Кхалюль. Твой враг, и мой.

— Что такое Семя?

Лицо Мага неожиданно дёрнулось. Ярость, а может и слабый след страха. Потом его лицо смягчилось.

— Что это? — Он улыбнулся ей, и его улыбка встревожила её сильнее, чем весь его гнев. Он наклонился к ней, достаточно близко, чтобы больше никто не мог услышать. — Это инструмент твоей мести. Нашей мести. Но оно опасно. Даже говорить о нём опасно. Есть те, кто все время слушают. Было бы мудро с твоей стороны покончить с вопросами, прежде чем ответы сожгут всех нас. — Он снова пришпорил лошадь, и рысцой уехал далеко вперёд.

Ферро осталась позади. Пока она узнала достаточно. Узнала достаточно, чтобы доверять Первому из Магов ещё меньше прежнего.

Впадина в земле, не больше четырёх шагов в ширину. Углубление, окружённое низкой стеной влажной тёмной земли со сплетёнными корнями. Лучшее место из тех, что им удалось найти для стоянки на ночь, и им ещё повезло.

За весь день это была самая крупная неровность ландшафта из тех, что заметила Ферро.

Костёр, который развёл Длинноногий, уже хорошо горел, языки пламени ярко и жадно лизали дерево, потрескивая и мерцая от порывов ветра, задувавшего во впадину. Пятеро розовых собрались вокруг костра, сгорбившись и сбившись в кучу, чтобы согреться. Свет от костра ярко освещал их измученные лица.

Говорил один Длинноногий. Он болтал только о своих великих достижениях. Как он побывал в том месте или в этом. Как он узнал то да сё. Какие у него выдающиеся таланты. Ферро от этого тошнило, и она уже дважды ему об этом сказала. Она думала, что уже в первый раз выразилась ясно. Пришлось сказать второй раз, для верности. Он уже не будет снова болтать при ней о своих идиотских путешествиях, но остальные страдали в тишине.

Возле костра имелось место для неё, но ей оно было не нужно. Она предпочитала сидеть над ними, скрестив ноги на траве на краю впадины. Здесь было холодно из-за ветра, и она плотнее завернула дрожащие плечи в одеяло. Странная и пугающая штука, этот холод. Ферро его ненавидела.

Но лучше холод, чем компания.

Поэтому она сидела поодаль, угрюмая и молчаливая, и смотрела, как свет утекает из хмурого неба, смотрела, как тьма крадётся по земле. От солнца уже остался лишь лёгкий отблеск на далеком горизонте. Последний слабый свет по краям очертаний облаков.

Здоровенный розовый поднялся и посмотрел на неё.

— Темнеет, — сказал он.

— Угх.

— Наверное, такое случается, когда солнце заходит, да?

— Угх.

Он почесал толстую шею.

— Надо поставить дозоры. Ночью здесь может быть опасно. Будем меняться. Я пойду первым, потом Луфар…

— Я подежурю, — проворчала она.

— Не волнуйся. Поспи. Я разбужу тебя позже.

— Я не сплю.

Он уставился на неё.

— Что, совсем?

— Не часто.

— Это объясняет её характер, — пробормотал Длинноногий.

Он наверняка хотел сказать себе под нос, но Ферро его услышала.

— Мой характер — это моё дело, болван.

Навигатор ничего не сказал, завернулся в одеяло и вытянулся у огня.

— Хочешь дежурить первой? — сказал Девятипалый, — ладно, только разбуди меня через пару часов. Все должны дежурить по очереди.

Медленно, тихо, морщась от необходимости не шуметь, Ферро вытаскивала из телеги сушеное мясо, сухари, флягу воды. Достаточно, чтобы протянуть несколько дней. Она убрала всё в холщевую сумку.

Одна из лошадей фыркнула и попятилась, когда Ферро проскользнула мимо и сердито на неё посмотрела. Она умела ездить верхом. У неё хорошо получалось, но она не хотела иметь ничего общего с лошадьми. Проклятые тупые здоровенные звери. Плохо пахнут. Они могут передвигаться быстро, но им нужно слишком много еды и воды. Их заметишь за многие мили. Оставляют за собой огромные следы. Лошади делают тебя слабой. Положись на лошадь, и не сможешь сбежать, когда понадобится.

Ферро научилась не полагаться ни на что, кроме себя.

Она закинула сумку на одно плечо, лук и колчан на другое. Последний раз посмотрела на спящие фигуры остальных — тёмные холмики вокруг огня. Луфар натянул одеяло до подбородка, повернув к раскалённым углям гладкокожее, полногубое лицо. Байяз лежал к ней спиной, но она видела в тусклом свете его лысую башку, одно тёмное ухо, слышала медленный ритм его дыхания. Длинноногий натянул одеяло на голову, но с другой стороны торчали его тощие и костлявые босые ноги, на которых выступали сухожилия, как корни дерева из грязи. Глаза Ки были чуть приоткрыты, свет костра влажно поблескивал на полоске глазного яблока. Из-за этого казалось, что он за ней наблюдает, но его грудь медленно поднималась и опускалась, рот отвис, и, судя по звукам, ученик несомненно спал и видел сны.

Ферро нахмурилась. Только четверо? Где же розовый здоровяк? Она увидела, что его пустое одеяло лежит с той стороны костра, виднелись тёмные и освещённые складки, но человека под ними не было. А потом она услышала голос.

— Уже уходишь?

Позади неё. Удивительно, что ему удалось прокрасться за её спиной, пока она воровала еду. Он казался слишком большим, слишком медленным, слишком шумным, чтобы прокрасться мимо кого угодно. Она чертыхнулась себе под нос. Надо было помнить, что внешность бывает обманчива.

Она медленно повернулась ему навстречу и сделала шаг в сторону лошадей. Он тоже шагнул, сохраняя прежнее расстояние. Ферро видела пламя, отражавшееся в уголках его глаз, изгиб его изрытой щетинистой щеки, смутные очертания сломанного носа и несколько прядей сальных волос, развевавшихся от ветра, чуть более тёмных, чем чернота за его спиной.

— Я не хочу драться с тобой, розовый. Я видела, как ты дерёшься. — Она видела как он убил пятерых за несколько мгновений, и это удивило даже её. Воспоминания о хохоте, эхом отражавшемся от стен, его искажённое голодное лицо, покрытое кровью, слюной и безумием, полуоскал-полуулыбка, и изувеченные трупы, разбросанные по камням, словно тряпки — всё это было свежо в её памяти. Конечно, она не чувствовала страха — Ферро Малджин ничего не боится.

Но знала, что надо быть осторожной.

— Я тоже не хочу с тобой драться, — сказал он, — но если Байяз утром увидит, что тебя нет, он заставит меня преследовать тебя. Я видел, как ты бегаешь, и я бы предпочёл драться с тобой, чем за тобой бегать. Так у меня по крайней мере есть шанс.

Он был сильнее её, и она это знала. Уже почти вылечился, двигался свободно. Она пожалела, что помогала ему в этом. Помогать людям — это всегда ошибка. Драка это большой риск. Ферро, может, и покрепче прочих, но ей не хотелось, чтобы её лицо превратилось в кровавую кашу, как у того громилы, Камнедробителя. Не хотелось, чтобы её проткнули мечом, раздробили колени и отрубили полголовы.

Ничто из этого её не привлекало.

Но он стоял слишком близко — не выстрелишь. И разбудит остальных, если она побежит, а у них есть лошади. Драка в любом случае всех разбудит, но если ей удастся быстро и хорошенько ударить, то в суматохе она сможет сбежать. Не идеально, но какой оставался выбор? Она медленно скинула сумку с плеча и опустила её на землю, потом лук и колчан. Положила одну руку на эфес меча, пальцы коснулись рукояти в темноте, и здоровяк сделал то же.

— Ладно, розовый. Давай начнём.

— Может, есть другой способ.

Она наблюдала за ним, подозрительно, готовая к ловушкам.

— Какой?

— Оставайся с нами. Дай пять дней. Если не передумаешь, что ж, я помогу тебе собраться. Можешь мне поверить.

Доверие — это слово для дураков. Люди его используют, когда хотят предать. Если розовый двинется хотя бы на палец, она выхватит меч и снесёт ему голову. Она была наготове.

Но он не двинулся ни вперёд, ни назад. Так и стоял — большой, молчаливый силуэт в темноте. Она нахмурилась, кончики пальцев касались рукояти изогнутого меча.

— С чего мне доверять тебе?

Большой розовый пожал тяжёлыми плечами.

— А почему нет? Там, в городе, я помог тебе, а ты помогла мне. Друг без друга мы оба, возможно, были бы мертвы. — Это была правда, он помог ей. Не настолько, как она помогла ему, но всё же. — Приходит время, когда нужно держаться кого-то, разве нет? Тут всё дело в доверии, и рано или поздно люди просто идут на это, без особых причин.

— Почему?

— А иначе всё заканчивается, как у нас с тобой, а кому такое надо?

— Хм.

— Предлагаю сделку. Ты прикрываешь мне спину, я тебе. — Он медленно ткнул себя в грудь большим пальцем. — Я держусь тебя. — Он указал на неё. — Ты держишься меня. Что скажешь?

Ферро подумала об этом. Бегство давало ей свободу, но кроме того почти ничего. Бегство провело её через годы страданий на самый край пустыни, в окружение врагов. Она сбежала от Юлвея, и едоки чуть её не схватили. И в любом случае, куда ей сейчас бежать? Через море в Канту? Может, розовый здоровяк был прав. Может, пришло время прекратить убегать.

По крайней мере до тех пор, пока она не сможет свалить незаметно.

Она убрала руку от меча, медленно скрестила руки на груди, и он сделал то же. Довольно долго они стояли и смотрели друг на друга в темноте, в тишине.

— Ладно, розовый, — проворчала она. — Буду держаться тебя, как ты и сказал, а там посмотрим. Но, блядь, никаких обещаний, понял?

— Я не просил обещаний. Моя очередь дежурить. Отдохни.

— Мне отдых не нужен, я же говорила.

— Как хочешь, но я сажусь здесь.

— Ладно.

Розовый здоровяк осторожно опустился на землю, и она вслед за ним. Они сели, скрестив ноги, там где стояли, лицом друг к другу, рядом светились угли костра, слегка освещая четверых спящих, половину бугристого лица розового, слегка овевая теплом лицо Ферро.

Они наблюдали друг за другом.

Союзники

Архилектору Сульту

Главе Инквизиции его величества

Ваше преосвященство

Работы по укреплению оборонных сооружений города идут полным ходом. Знаменитые внешние стены, хоть и мощные, но находятся в жалком состоянии, и я предпринял энергичные шаги по их усилению. Также я заказал дополнительные запасы, еду, доспехи и оружие, необходимые, если городу придётся выдерживать осаду любой продолжительности.

К сожалению, оборонительные сооружения протяжённые, и задача перед нами стоит грандиозная. Я начал работать в кредит, но кредита надолго не хватит. Смиреннейше умоляю, чтобы вы, ваше преосвященство, послали мне средства, необходимые для работы. Без денег все наши усилия будут прекращены, и город будет потерян.

Войск Союза здесь мало, и боевой дух невысок. В городе есть наёмники, и я приказал рекрутировать ещё, но их лояльность под вопросом, особенно если им не заплатят. Поэтому прошу, чтобы прислали ещё королевских солдат. Даже одна рота может многое изменить.

Буду держать вас в курсе. До тех пор служу и повинуюсь.

Занд дан Глокта

Наставник Дагоски

— Это здесь, — сказал Глокта.

— Уф, — сказал Иней.

Это было грубое одноэтажное здание, небрежно построенное из глинобитных кирпичей, размером не больше добротного дровяного сарая. Из щелей вокруг плохо подогнанных двери и ставней в ночь лились полоски света. На резиденцию члена правящего совета Дагоски эта хибара совсем не походила. Но Кадия во многих отношениях странный человек. Лидер местных жителей. Священник без храма. Может, ему меньше всех терять?

Дверь открылась прежде, чем Глокта постучал. Кадия стоял в проходе, высокий и стройный в своей белой робе.

— Почему бы вам не зайти? — хаддиш обернулся, подошёл к единственному стулу и сел на него.

— Жди здесь, — сказал Глокта.

— Уф.

Внутри сарай был не лучше, чем снаружи. Чисто, опрятно и чертовски бедно. Потолок был таким низким, что Глокта едва мог стоять прямо, а вместо пола — утрамбованная земля. В конце единственной комнаты на пустых ящиках лежал соломенный матрас, и рядом с ним стоял маленький стул. Под окном стоял низенький сервант, на котором лежала стопка из нескольких книг, и между ними догорала свечка. За исключением помятого ведра для естественных нужд, мирские пожитки Кадии, похоже, этим и ограничивались. Ни следа спрятанных трупов наставников Инквизиции, но кто знает. Если разрезать тело на маленькие кусочки, то можно его упаковать довольно компактно…

— Вам бы переехать из трущоб. — Глокта закрыл за собой дверь на скрипящих петлях, дохромал до кровати и тяжело уселся на матрас.

— Туземцам запрещено находиться в Верхнем Городе, разве вы не слышали?

— Уверен, в вашем случае можно сделать исключение. Могли бы получить покои в Цитадели. Тогда мне не пришлось бы хромать через весь город, чтобы поговорить с вами.

— Покои в Цитадели? Пока мои товарищи гниют здесь в грязи? Меньшее, что может сделать вождь, это разделить ношу своего народа. Другого утешения я им дать не могу. — Здесь, в Нижнем Городе, стояла удушающая жара, но Кадии, похоже, было вполне удобно. Он смотрел Глокте прямо в глаза, тёмный и спокойный, как глубокая вода. — Вы не согласны?

Глокта потёр ноющую шею.

— Вовсе нет. Мученичество вам подходит, но простите меня, если я к вам не стану присоединяться. — Он лизнул пустые дёсны. — Свои жертвы я уже принёс.

— Возможно, ещё не все. Задавайте свои вопросы. — Значит, прямо к делу. Нечего скрывать? Или нечего терять?

— Вы знаете, что стало с моим предшественником, наставником Давустом?

— Искренне надеюсь, что он умер в мучительных страданиях. — Глокта почувствовал, что его брови поднимаются. Это последнее, чего я ожидал — честного ответа. Возможно первый честный ответ, из тех, что я получал на этот вопрос, но вряд ли он избавит хаддиша от подозрений.

— Говорите, в мучительных страданиях?

— В самых мучительных. И не стану лить слёз, если вы к нему присоединитесь.

Глокта улыбнулся.

— Я не знаю никого, кто стал бы лить слёзы обо мне, но сейчас речь о Давусте. Ваши люди причастны к его исчезновению?

— Это возможно. Давуст дал нам немало поводов. Многие семьи потеряли мужей, отцов, дочерей из-за его чисток, испытаний на верность, из-за его расправ в назидание. Мой народ исчисляется тысячами, и я не могу уследить за всеми. Одно могу сказать вам, я ничего не знаю о его исчезновении. Стоит пасть одному дьяволу, как тут же пришлют другого, и вот вы здесь. Мой народ от его смерти ничего не получил.

— За исключением молчания Давуста. Возможно, он узнал, что вы заключаете сделку с гурками. Возможно, присоединение к Союзу — это не то, на что надеялся ваш народ.

Кадия фыркнул.

— Да что вы знаете. Ни один дагосканец никогда не заключит сделку с гурком.

— На сторонний взгляд, у вас с ними много общего.

— На сторонний взгляд невежды. У нас тёмная кожа и мы молимся Богу, но на этом сходства заканчиваются. Мы, дагосканцы, никогда не были воинственными. Мы оставались на полуострове, уверенные в силе нашей обороны, пока империя гурков, словно опухоль, распространялась по Кантийскому континенту. Мы думали, что их завоевания нас не касаются. Мы заблуждались. К нашим воротам приходили посланники и требовали, чтобы мы преклонили колени перед императором гурков, и признали, что пророк Кхалюль говорит голосом Бога. Мы отказались, и Кхалюль поклялся нас уничтожить. Теперь, похоже, ему это наконец удастся. Весь Юг станет его владением. — И архилектору это ничуть не понравится.

— Кто знает? Возможно Бог придёт вам на помощь.

— Бог любит тех, кто сам решает свои проблемы.

— Возможно, мы могли бы решить свои проблемы между собой.

— Я не заинтересован помогать вам.

— Даже если в этом случае вы поможете себе? Я собираюсь выпустить указ. Ворота Верхнего Города будут открыты, вашим людям будет позволено заходить и уходить в свой собственный город, когда они пожелают. Торговцев пряностями выгонят из Великого Храма, и он снова станет вашей священной землёй. Дагосканцам будет позволено носить оружие. Более того, мы дадим оружие из наших арсеналов. К местным жителям будут относиться как к полноправным гражданам Союза. Они меньшего и не заслуживают.

— Так-так. — Кадия сцепил руки и откинулся на скрипящем стуле. — Теперь, когда гурки стучат в ворота, вы приезжаете в Дагоску, помахивая своим маленьким свитком, как будто это слово Божие, и решаете сделать что-то правильное. Вы не похожи на остальных. Вы хороший человек, честный человек, благочестивый человек. И вы думаете, что я в это поверю?

— Честно? Мне насрать, во что вы там верите. А на то, что правильно, мне насрать ещё больше — правильно оно или нет зависит лишь от того, кого спросить. Что же касается хороших людей, — и Глокта скривил губу, — этот корабль давно уплыл, и меня даже рядом не было, чтобы помахать ему. Я хочу удержать Дагоску. И больше ничего.

— И вы знаете, что без нашей помощи Дагоску вам не удержать.

— Мы с вами не дураки, Кадия. Не оскорбляйте меня, прикидываясь идиотом. Мы можем спорить, пока волна гурков не хлынет через внешние стены, или можем сотрудничать. Кто знает, может вместе мы их даже победим. Ваши люди помогут нам копать ров, восстанавливать стены, вешать ворота. Для начала предоставите тысячу человек на службу обороны города, а потом понадобится больше.

— Да ну? Неужели? А если город выстоит с нашей помощью? Наша сделка устоит вместе с ним?

Если город выстоит, я уеду. Скорее всего, Вюрмс и остальные вернутся к власти, и наша сделка обратится в прах.

— Если город выстоит, то даю вам слово, я сделаю всё возможное.

— Всё возможное. То есть ничего. — Ты уловил мою мысль.

— Мне нужна ваша помощь, поэтому я предлагаю то, что могу дать. Я предложил бы и больше, но большего у меня нет. Можете дуться здесь в трущобах с мухами за компанию, и ждать, пока не придёт император. Может, великий Уфман-уль-Дошт предложит вам сделку получше. — Глокта взглянул Кадии в глаза. — Но мы оба знаем, что не предложит.

Священник поджал губы, погладил бороду и глубоко вздохнул.

— Говорят, заблудший в пустыне должен принимать ту воду, которую ему предлагают, и не важно, кто её дает. Я принимаю вашу сделку. Когда освободят храм, мы будем копать ваши ямы, таскать ваши камни и носить ваши мечи. Кое-что лучше, чем ничего, и, как вы говорите, быть может, вместе нам удастся даже победить гурков. Чудеса случаются.

— Так я слышал, — сказал Глокта, взяв свою трость и поднимаясь на ноги — рубаха тут же прилипла к вспотевшей спине. — Так я слышал. — Но никогда не видел.

Глокта вытянулся на подушках в своих покоях, закинув голову, открыв рот, давая отдых ноющему телу. Те же покои, которые раньше занимал мой прославленный предшественник, наставник Давуст. Большие, просторные комнаты с хорошей мебелью. Возможно, когда-то они принадлежали дагосканскому принцу, или коварному визирю, или же смуглой наложнице, прежде чем местных жителей вытурили в пыльный Нижний Город. Намного лучше моей тесной дыры в Агрионте, если не считать того, что из этих покоев пропадают наставники Инквизиции.

Один ряд окон выходил на север, на море, на самую крутую часть скалы, а другой ряд смотрел на обожжённый солнцем город. На всех окнах имелись тяжёлые ставни. Снаружи голый камень отвесно шёл до острых скал и бурной солёной воды. Дверь в шесть пальцев толщиной была обита железом, закрывалась на тяжёлый замок и четыре огромных засова. Давуст был осторожным, и, похоже, не без причины. Так как сюда проникли убийцы? А как они убрали тело?

Глокта почувствовал, что рот искривляется в улыбке. Как они уберут моё, когда придут? Врагов у меня всё больше — насмешливый Вюрмс, педантичный Виссбрук, торговцы, чьим прибылям я угрожаю, практики, которые служили Харкеру и Давусту, местные, у которых полно причин ненавидеть всех, кто носит чёрное и, разумеется, мои старые враги гурки. И это ещё если его преосвященство не забеспокоится от отсутствия успехов и сам не решит сменить меня. Интересно, кто-нибудь станет разыскивать мой скрюченный труп?

— Наставник.

Открыть глаза и поднять голову удалось лишь с большим болезненным усилием. От напряжений последних дней всё болело. Его шея от каждого движения щёлкала, словно ломающаяся ветка, спина закостенела и стала хрупкой, как зеркало, а нога то мучительно ныла, то окоченело дрожала.

В дверях, склонив голову, стояла Шикель. Порезы и синяки на её темном лице зажили. Не осталось никаких внешних признаков испытаний, которые она претерпела в камере внизу. Но она никогда не смотрела ему в глаза, только в пол. Требуется время, чтобы залечить раны, а некоторые никогда не затягиваются. Мне ли не знать.

— Что такое, Шикель.

— Магистр Эйдер шлёт вам приглашение на ужин.

— Неужели?

Девочка кивнула.

— Передай, что я почту за честь принять приглашение.

Глокта посмотрел, как она, склонив голову, выходит из комнаты, а потом откинулся на подушках. Если завтра я исчезну, то, по крайней мере, я спас одного человека. Возможно это значит, что моя жизнь не была пустой тратой времени. Занд дан Глокта, защитник беспомощных. Ведь никогда не поздно стать… хорошим человеком?

— Пожалуйста! — визжал Харкер. — Прошу вас! Я ничего не знаю! — Он был крепко привязан к стулу, и почти не мог пошевелиться. Но он может водить глазами. Взгляд Харкера метался к инструментам Глокты, блестевшим в жёстком свете ламп на исцарапанном столе. О да, ты лучше всех понимаешь, как это работает. Знание часто лучшее противоядие от страха. Но не здесь. Не сейчас. — Я ничего не знаю!

— Судить о том, что вы знаете, буду я. — Глокта вытер пот со лба. В помещении было жарко, как в кузнице, и раскалённые угли в жаровне только усиливали жару. — Если кто-то пахнет как лжец, и на цвет как лжец, то, скорее всего, это лжец, вы согласны?

— Пожалуйста! Мы же на одной стороне! — Да ну? Неужели? — Я говорил вам только правду!

— Возможно, но не всю, что мне нужно.

— Пожалуйста! Мы же все здесь друзья!

— Друзья? По моему опыту друг — это просто знакомый, который ещё не успел тебя предать. Вы из таких, Харкер?

— Нет!

Глокта нахмурился.

— Значит, вы враг?

— Что? Нет! Я просто… просто… я просто хотел узнать, что случилось! Вот и всё! Я не собирался… прошу вас! — Прошу, прошу, прошу, я уже устал от этого. — Вы должны мне поверить!

— Единственное, что я должен, это получить ответы.

— Просто задайте вопросы, наставник, я умоляю! Просто дайте мне возможность сотрудничать! — О, неужели твёрдая рука уже не кажется такой привлекательной, а? — Задавайте вопросы, и я изо всех сил постараюсь ответить!

— Хорошо. — Глокта уселся на край стола прямо перед своим крепко связанным узником и посмотрел на него сверху вниз. — Великолепно. — Руки Харкера и лицо сильно загорели, а всё остальное тело было бледным, как личинка, с густыми островками тёмных волос. Не очень привлекательный вид. Но могло быть и хуже. — Ответьте мне тогда. Зачем мужчине соски?

Харкер удивлённо моргнул. Сглотнул. Посмотрел на Инея, но оттуда помощи ждать не приходилось. Альбинос смотрел в ответ, не моргая, белая кожа вокруг маски покрылась потом, глаза жёсткие, как два драгоценных камня.

— Я… я не понимаю, наставник.

— Это же простой вопрос? Соски, Харкер, у мужчины. Какой цели они служат? Вы никогда не задумывались?

— Я…я…

Глокта вздохнул.

— Они натираются, и болят от влаги. Они сохнут и болят на жаре. Некоторые женщины по причинам, которых я никогда не понимал, желают теребить их в постели, словно мы получаем от этого что-то кроме раздражения. — Глокта протянул руку к столу — Харкер следил за каждым его движением — и медленно положил ладонь на ручку клещей. Поднял их и посмотрел: остро заточенные губки блестели в свете лампы. — Соски для мужчины, — прошелестел он, — сплошная помеха. Знаете что? Если не считать уродливых шрамов, я по своим ничуть не скучаю.

Он схватил Харкера за сосок и грубо потащил к себе.

— Ай! — взвизгнул бывший инквизитор, и стул заскрипел от того, что он отчаянно пытался вывернуться. — Нет!

— По-вашему, это больно? Тогда сомневаюсь, что вам понравится дальнейшее. — Глокта завёл раскрытые челюсти клещей к вытянутой плоти и сильно сжал их.

— А-а! А-а! Прошу вас, наставник! Умоляю!

— Ваши мольбы для меня бесполезны. Что мне от вас нужно, так это ответы. Что случилось с Давустом?

— Жизнью клянусь, не знаю!

— Ответ неверный. — Глокта стал сжимать сильнее, металлические края начали впиваться в кожу.

Харкер отчаянно завопил.

— Подождите! Я взял деньги! Я признаю́ это! Я взял деньги!

— Деньги? — Глокта чуть ослабил давление, и капля крови упала с клещей на белую волосатую ногу Харкера. — Какие деньги?

— Деньги, которые Давуст забрал у туземцев! После восстания! Он заставил меня собрать всех, кого я посчитал богатыми, а потом повесил их с остальными. Мы конфисковали всё, что у них было, и поделили между собой! Он хранил свою долю в сундуке в своих покоях, а когда он исчез… я забрал их!

— Где деньги сейчас?

— Их нет! Я их потратил! На женщин… и на вино, и… и, на всё подряд!

Глокта цокнул языком.

— Так-так. — Жадность и сговор, несправедливость и предательство, грабеж и убийство. Все составные части истории для того, чтобы взбудоражить массы. Пикантно, но вряд ли существенно. Он пошевелил рукой на клещах. — Меня интересует сам наставник, а не его деньги. Поверьте, я устал задавать этот вопрос. Что стало с Давустом?

— Я… я… я не знаю!

Наверное, правда. Но это не похоже на ответ, который мне нужен.

— Ответ неверный. — Глокта сжал ладонь, и металлические челюсти легко прошли через плоть и с тихим щелчком встретились посередине. Харкер взревел, забился и зарычал от мучения, кровь полилась из красного квадратика плоти, где раньше был сосок, и тёмными полосами потекла по бледному животу. Глокта поморщился от боли и потянул голову, пока в шее не щёлкнуло. Удивительно, что со временем даже самые ужасные страдания других становятся… утомительными.

— Практик Иней, инквизитор истекает кровью! Будь любезен!

— Профу профения. — Лязгнуло железо, которое Иней достал из жаровни; оно светилось оранжевым. Даже там, где сидел Глокта, он чувствовал его жар. Ах, раскалённое железо. В нём нет секретов, оно никогда не лжёт.

— Нет! Нет! Я… — Слова Харкера растворились в булькающем вопле, когда Иней прижал клеймо к ране, и комната медленно наполнилась солоноватым запахом жарящегося мяса. Запахом от которого, к отвращению Глокты, в животе у него заурчало. Сколько времени прошло с тех пор, как я ел хороший кусок мяса? Он вытер свободной рукой испарину с лица и пошевелил ноющими плечами под плащом.

Отвратительными делами мы тут занимаемся. Так зачем я это делаю? Единственным ответом был тихий скрип, раздавшийся, когда Иней осторожно положил железо обратно в угли, подняв облако оранжевых искр. Харкер изогнулся, захныкал и затрясся, его слезящиеся глаза выпучились, и струйка дыма всё ещё вилась над обугленной плотью груди. Да, отвратительное дело. Несомненно, он заслужил, но это ничего не меняет. Наверное, у него нет никаких ключей к тому, что стало с Давустом, но это тоже ничего не меняет. Вопросы надо задавать, причём так, словно он знает ответы.

— Почему вы продолжаете упорствовать, Харкер? Быть может… вы предполагаете… что когда я закончу с вашими сосками, у меня иссякнут идеи? Об этом вы думаете? Что я остановлюсь на сосках?

Харкер уставился на него, пузыри слюны набуха́ли и лопались на его губах. Глокта наклонился поближе.

— О, нет-нет-нет. Это только начало. И даже не начало. Время открывается перед нами в своём безжалостной избытке. Дни, недели, и даже месяцы, если понадобится. Вы всерьёз считаете, что сможете так долго хранить свои секреты? Теперь вы принадлежите мне. Мне и этой комнате. Это не прекратится, пока я не узнаю то, что должен узнать. — Он протянул руку и сжал пальцами другой сосок Харкера. Взял клещи и раскрыл из кровавые челюсти. — Неужели так трудно понять?

Столовая магистра Эйдер являла собой поистине баснословное зрелище. Алые с серебром, пурпурные с золотом, зелёные, синие и ярко-желтые ткани колыхались от лёгкого ветерка из узких окон. Ажурные мраморные панели украшали стены, а по углам стояли огромные вазы высотой с человека. На полу валялись кучи чистейших подушек, словно приглашая посетителя развалиться и с комфортом потакать своим желаниям. В высоких стеклянных колбах горели разноцветные свечи, отбрасывавшие тёплый свет во все уголки и наполнявшие воздух сладким ароматом. В конце мраморного зала прозрачная вода тихо лилась в звездообразный бассейн. Во всём этом было что-то театральное. Словно будуар царицы из какой-то кантийской легенды.

Главным украшением в центре комнаты была сама магистр Эйдер, глава гильдии торговцев пряностями. Настоящая королева торговцев. Она сидела во главе стола в белоснежном платье из блестящего шёлка с легчайшим, обворожительным намёком на прозрачность. На каждом дюйме её смуглой кожи блестело небольшое состояние в виде драгоценных камней. Волосы были уложены наверх и удерживались гребнями из слоновой кости, за исключением нескольких прядей, искусно вившихся вокруг её лица. Было очень похоже, что она готовилась целый день. И ни одного мгновения не потрачено впустую.

Глокта, сгорбившийся в кресле на другом конце стола над тарелкой дымящегося супа, чувствовал себя так, словно приковылял на страницы какой-то сказки. Зловещий роман в экзотических декорациях юга, с магистром Эйдер в качестве героини, и со мной в качестве увечного злодея с чёрным сердцем. Интересно, чем закончится эта история?

— Итак, скажите, магистр, чем я обязан такой честью?

— Как я понимаю, вы уже поговорили с остальными членами совета. Я была удивлена и немного уязвлена, что вы до сих пор не искали аудиенции со мной.

— Приношу свои извинения за то, что вы почувствовали себя обойдённой. Просто казалось уместным оставить самую влиятельную фигуру напоследок.

Она посмотрела на него с видом оскорблённой невинности. Причем, сыгранной совершенно.

— Влиятельная? Я? Вюрмс контролирует бюджет, выпускает указы. Виссбрук командует войсками, содержит оборону. Кадия говорит от имени большей части населения. Вряд ли я даже фигура.

— Да ладно вам. — Глокта ухмыльнулся своей беззубой улыбкой. — Разумеется, вы ослепительны, но я-то не совсем ослеп. Бюджет Вюрмса — гроши по сравнению с тем, что зарабатывают торговцы пряностями. Людей Кадии сделали практически беспомощными. При помощи вашего пропитого друга Коски вы командуете войсками вдвое большими, чем силы Виссбрука. Единственная причина, по которой Союз заинтересован в этой выжженной скале — это торговля, которую контролирует ваша гильдия.

— Что ж, не люблю хвастаться. — Магистр изящно пожала плечами. — Но полагаю, у меня есть некоторое влияние в городе. Вижу, вы задавали вопросы.

— Это моя работа. — Глокта понял ложку ко рту, изо всех сил стараясь не хлюпнуть из-за отсутствующих зубов. — Кстати, этот суп очень вкусный. — И, будем надеяться, не смертельный.

— Я подумала, что он может вам понравиться. Видите, я тоже задавала вопросы.

Вода в бассейне булькала и журчала, ткань на стенах шелестела, серебро тихо звенело об прекрасные тарелки. Я бы сказал, что первый раунд прошёл вничью. Карлотта дан Эйдер первая нарушила молчание.

— Я, разумеется, понимаю, что у вас есть миссия от самого архилектора. Миссия величайшей важности. Я вижу, что вы не из тех, кто ходит вокруг да около, но возможно, вам стоит ступать чуть осторожнее.

— Я согласен, моя поступь неуклюжая. Военная рана, и вдобавок два года пыток. Чудо, что я вообще сохранил ногу.

Она широко улыбнулась, демонстрируя два ряда великолепных зубов.

— С вами приятно общаться, но мои коллеги нашли вас не таким занимательным. Вюрмсу и Виссбруку вы определённо не понравились. Самодур, такое слово они, кажется, использовали, среди прочих, которые я лучше не буду повторять.

Глокта пожал плечами.

— Я здесь не для того, чтобы заводить друзей. — И он осушил свой бокал предсказуемо великолепного вина.

— Но друзья могут быть полезными. Кроме всего прочего, каждый друг — это одним врагом меньше. Давуст всех расстраивал, и результаты прискорбны.

— У Давуста не было поддержки Закрытого Совета.

— Верно. Но документ не остановит удара ножом.

— Это угроза?

Карлотта дан Эйдер рассмеялась. Это было лёгкий, открытый, дружелюбный смех. Сложно было поверить, что тот, кто издаёт такой звук, может быть предателем, или угрозой, или чем угодно — кроме как идеально очаровательной хозяйкой. И всё-таки я не полностью убеждён.

— Это совет. Совет, порождённый горьким опытом. Я бы предпочла, чтобы вы пока не исчезали.

— Неужели? Понятия не имел, что я настолько приятный собеседник за ужином.

— Вы немногословны, неуступчивы, немного внушаете ужас, и из-за вас приходится строго ограничивать меню, но дело в том, что здесь вы мне намного полезнее, чем… — и она махнула рукой, — куда бы там ни делся Давуст. Не желаете ли ещё вина?

— Разумеется.

Она поднялась со стула и плавно, как танцовщица, пошла к нему — её ступни касались прохладного мрамора. Босые ступни, на кантийский манер. Ветерок всколыхнул на её теле струящееся платье, когда она наклонилась вперед наполнить бокал Глокты, и донёс до его лица богатый аромат. Как раз из тех женщин, кого моя мать мечтала видеть моей женой — прекрасная, умная и невероятно богатая. Как раз на такой женщине, если уж на то пошло, и я хотел жениться, когда был моложе. Когда был другим человеком.

Мерцающий свет свечей освещал её волосы, сверкал в камнях на её длинной шее, просвечивал сквозь вино, льющееся из бутылочного горлышка. Она хочет очаровать меня только потому, что у меня есть указ Закрытого Совета? Всего лишь желание быть в хороших отношениях с влиятельным человеком? Или она надеется одурачить меня, отвлечь и увести в сторону от неприятной правды? Она коротко встретилась с ним взглядом, едва заметно понимающе улыбнулась, и снова взглянула на его бокал. Предполагается, что я буду как беспризорник, прижимающий грязное лицо к окну булочной, пускать слюнки при виде леденцов, которые не смогу себе позволить? Ну уж нет.

— Куда делся Давуст?

Магистр Эйдер помедлила, а потом осторожно поставила бутылку. Скользнула на соседний стул, положила локти на стол, подбородок на руки, и посмотрела Глокте в глаза.

— Подозреваю, что он был убит предателем в городе. Возможно, агентом гурков. Рискну сказать вам то, что вы и так знаете: Давуст подозревал, что в городском правящем совете готовится заговор. Он доверил мне это перед исчезновением.

Неужели?

— Заговор в правящем совете? — Глокта покачал головой в притворном ужасе. — Такое возможно?

— Наставник, давайте будем честны друг с другом. Мне нужно то же, что и вам. Мы в гильдии торговцев пряностями вложили слишком много времени и денег в этот город, чтобы смотреть, как он падёт перед гурками, и кажется, у вас больше шансов удержать его, чем у этих идиотов Вюрмса и Виссбрука. Если в наших стенах есть предатель, я хочу, чтобы его нашли.

— Его… или её.

Магистр Эйдер приподняла изящную бровь.

— От вашего взора не могло укрыться, что я в совете — единственная женщина.

— Не укрылось. — Глокта шумно отхлебнул с ложки. — Но простите меня, если я пока не стану списывать вас со счетов. Понадобится нечто большее, чем хороший суп и приятная беседа, чтобы убедить меня в чьей-либо невиновности. — Хоть это и чертовски больше, чем предлагали все остальные.

Магистр Эйдер улыбнулась, подняв бокал.

— Как тогда я могу убедить вас?

— Честно? Мне нужны деньги.

— А-а, деньги. Всегда доходит до этого. Получить деньги от моей гильдии, это всё равно, что пытаться выкопать воду в пустыне — тяжело, грязно, и почти всегда напрасная трата времени. — Похоже на то, как задавать вопросы инквизитору Харкеру. — О какой сумме вы думали?

— Мы могли бы начать, скажем, с сотни тысяч марок.

На самом деле Эйдер не поперхнулась вином. Скорее тихо булькнула. Она аккуратно поставила бокал, тихо прочистила горло, промокнула рот уголком ткани и посмотрела на него, подняв брови.

— Вам отлично известно, что в ближайшем будущем таких поступлений не предвидится.

— Для начала меня устроит всё, что вы сможете мне дать.

— Посмотрим. Ваши амбиции ограничены сотней тысяч марок, или есть что-то ещё, что я могу для вас сделать?

— На самом деле есть. Мне нужно, чтобы торговцы убрались из Храма.

Эйдер мягко потёрла виски, словно требования Глокты вызывали у неё головную боль.

— Он хочет, чтобы торговцы убрались, — пробормотала она.

— Необходимо было получить поддержку Кадии. Если он будет против нас, то мы не сможем долго удерживать город.

— Я твердила то же самое этим высокомерным болванам уже много лет, но несмотря на это притеснение туземцев стало весьма популярной забавой. Очень хорошо, когда вы хотите, чтобы они убрались?

— Завтра. Самое позднее.

— И они называют вас самодуром? — Она покачала головой. — Очень хорошо. К завтрашнему вечеру я стану самым непопулярным магистром в новейшей истории, если вообще сохраню свой пост, но я постараюсь протолкнуть эту идею в гильдии.

Глокта ухмыльнулся.

— Уверен, вы можете протолкнуть что угодно.

— Вы жёстко ведёте переговоры, наставник. Если когда-нибудь устанете задавать вопросы, то не сомневаюсь, вас ждёт блестящее будущее в торговле.

— Торговец? О, я не настолько безжалостен. — Глокта положил ложку в пустую тарелку и облизнул дёсны. — Не поймите меня неправильно, но как женщина оказалась во главе самой могущественной гильдии Союза?

Эйдер помедлила, словно размышляя, отвечать или нет. Или оценивая, сколько правды сказать в ответе. Она посмотрела на бокал, медленно поворачивая ножку.

— До меня магистром был мой муж. Когда мы поженились, мне было двадцать два года, ему около шестидесяти. Мой отец задолжал ему огромную сумму денег, и предложил мою руку в качестве расплаты по долгу. — Ах, так у всех нас свои страдания. Её губы немного сердито изогнулись. — У моего мужа всегда было хорошее чутьё на сделки. Его здоровье стало ухудшаться вскоре после того, как мы поженились, и я стала принимать всё более и более активное участие в управлении его делами, и делами гильдии. К тому времени, как он умер, я была магистром во всём, кроме названия, и мои коллеги благоразумно формализовали соглашение. Торговцы пряностями всегда больше заботились о прибыли, чем об общепринятых правилах. — Она подняла глаза и взглянула на Глокту. — Не поймите неправильно, но как герой стал палачом?

Настал его черёд помедлить. Хороший вопрос. Как это произошло?

— Для калек возможностей немного.

Эйдер медленно кивнула, отвернувшись от Глокты.

— Наверное, это было тяжело. Вернуться после всего этого времени в темноте, и обнаружить, что друзьям нет до тебя дела. Видеть в их лицах только вину, жалость и отвращение. Обнаружить себя одиноким.

Веко Глокты дёрнулось, и он мягко потёр его. Он никогда и ни с кем не обсуждал этого прежде. И вот до чего я докатился, обсуждаю это с незнакомкой.

— Да уж, я фигура трагическая. Раньше был засранцем, стал пустой скорлупой. Выбирайте, что вам больше по нраву.

— Думаю, вас уже тошнит от такого отношения. Очень тошнит и очень злит. — Если бы ты только знала. — И всё же решение кажется странным, жертва стала палачом.

— Наоборот, нет ничего более естественного. По моему опыту, люди поступают с другими так же, как поступали с ними. Вас продал ваш отец и купил ваш муж, и всё же вы решили покупать и продавать.

Эйдер нахмурилась. Видимо, есть о чём подумать?

— Я думала, боль приносит сострадание.

— Сострадание? Что это такое? — Глокта поморщился, потирая больную ногу. — Печально, но боль приносит только жалость к себе.

Костровая политика

Логен неуютно поёрзал в седле и покосился на нескольких птиц, круживших над огромной плоской равниной. Проклятье, как же болела задница. Бёдра саднили, а нос забился лошадиным запахом. И никак не найти такую позу, чтобы яйцам было удобно. Всё время стиснуты — как бы часто он не совал руку за пояс, чтобы их поправить. Это путешествие было чертовски неудобным во всех смыслах.

Раньше на Севере в пути Логен всегда разговаривал. Мальчишкой разговаривал с отцом. В юности разговаривал с друзьями. Когда пошёл за Бетодом, то разговаривал с ним, днями напролёт, поскольку тогда они были близки, почти как братья. Разговор отводит мысли от мозолей на ногах, от голода в животе, от проклятого бесконечного холода или от того, кого вчера убили.

Логен смеялся над историями Ищейки, когда они брели по снегам. Обдумывал тактику с Тридубой, когда ехали верхом по грязи. Спорил с Чёрным Доу, когда переходили болота, и тут уж любой повод годился. Логен в своё время даже перекинулся парой шуток с Хардингом Молчуном, а таким не многие могли похвастаться.

Он вздохнул себе под нос. Долгим болезненным вздохом, застрявшим в горле. Да уж, хорошие времена, но теперь они уже далеко позади, в солнечных долинах прошлого. Все те парни вернулись в грязь. Умолкли, навсегда. И что ещё хуже, они оставили Логена посреди пустоты с этим народом за компанию.

Великий Джезаль дан Луфар не интересовался ничьими историями, кроме своих собственных. Всё время он сидел прямо, как палка, и поодаль, высоко подняв подбородок, демонстрируя своё высокомерие, своё превосходство, своё презрение ко всему — так молодой человек хвастается перед всеми новым мечом, задолго до того, как узнает, что тут нечем гордиться.

Байяза тактика не интересовала. Когда он говорил, то рявкал одиночные слова, "да" или "нет", хмуро глядя на бесконечную траву, как человек, который совершил ужасную ошибку и теперь не знает, как её исправить. Его ученик, казалось, тоже изменился с тех пор, как они покинули Адую. Молчаливый, напряжённый, бдительный. Брат Длинноногий уходил вперёд на равнину, разведывал маршрут. Возможно и к лучшему. Остальные не говорили вовсе. А навигатор, надо признать, говорил слишком много.

Ферро ехала на некотором отдалении от этой дружеской компании: плечи сгорблены, брови вечно нахмурены, длинный шрам на щеке сердито морщится. Всем своим видом она показывала, что считает остальных кучкой придурков. Она наклонялась вперёд, к ветру, толкая его, словно надеялась, что тот ударит её по лицу. Логен решил, что веселее с чумой шутить, чем с ней.

Весёленькая компания. Его плечи поникли.

— Сколько ещё до края мира? — спросил он Байяза без особой надежды.

— Ещё какое-то время, — проворчал маг, едва разжав зубы.

Так Логен и ехал дальше — уставший, больной, — и наблюдал за несколькими птицами, медленно скользившими над бескрайней равниной. Хорошие, большие, толстые птицы. Он облизал губы.

— Мясо бы сейчас не помешало, — пробормотал он. Уже довольно давно ему не доводилось поесть свежего мяса. С самого Халциса. Логен потёр живот. Жирок, набранный в городе, уже уменьшался. — Неплохой такой кусок мяса.

Ферро хмуро посмотрела на него, а потом на птиц, кружащих наверху. И скинула лук с плеча.

— Ха! — усмехнулся Логен. — Удачи. — Он смотрел, как она плавно достала стрелу из колчана. Напрасный жест. Тут даже Хардинг Молчун не смог бы попасть, а уж он-то обращался с луком лучше всех, кого знал Логен. Он смотрел, как Ферро наставила стрелу на изогнутое дерево: спина выгнута, жёлтые глаза смотрят на скользящие фигуры над головой.

— Ты в них никогда не попадёшь, даже если тыщу лет будешь пытаться. — Она натянула тетиву. — Напрасно тратишь стрелы! — крикнул он. — В таких делах надо быть реалистом! — Возможно, стрела упадёт обратно прямо ему в лицо. Или ткнётся лошади в шею, так, что та упадёт и погребёт его под собой. Подходящий конец для его путешествия. Спустя миг одна из птиц свалилась в траву, из неё торчала стрела Ферро.

— Нет, — прошептал он, глядя с раскрытым ртом, как она снова натягивает лук. Ещё одна стрела улетела в серое небо. Ещё одна птица грохнулась на землю, недалеко от первой. Логен, не веря своим глазам, уставился на неё. — Не может быть!

— Только не говори, что сам не видел вещей удивительнее, — сказал Байяз. — Как насчёт самого ужасного человека на Севере, который разговаривает с духами и путешествует с магами?

Логен остановил лошадь и соскочил с седла. Прошёл по длинной траве, согнулся на подкашивающихся больных ногах и подобрал одну из птиц. Стрела попала ей прямо в центр груди. Если бы Логен ударил её стрелой с расстояния в фут, он и то вряд ли смог бы попасть точнее.

— Так не бывает.

Байяз ухмыльнулся, скрестив руки на луке седла перед собой.

— Как гласят легенды, в древние времена, в доисторические, наш мир и Другая Сторона были объединены. Один мир. Демоны ходили по земле, и делали, что им вздумается. Хаос, какой и во сне не приснится. Они смешивались с людьми, и их отпрыски были полукровками. Полулюди-полудемоны. Бесовская кровь. Чудовища. Один из них взял себе имя Эус. Он отделил человечество от тирании бесов, и в результате яростной битвы с ними наш мир стал таким, какой он есть. Эус отделил верхний мир от нижнего и запечатал врата между ними. Чтобы предотвратить такой ужас в будущем, он произнёс Первый Закон. Запрещено напрямую касаться Другой Стороны, или разговаривать с бесами.

Логен заметил, как другие смотрят на Ферро. И Луфар и Ки хмуро уставились на эту сверхъестественную демонстрацию мастерства лучника. Она наклонилась в седле вправо, туго натянув тетиву — блестящий наконечник следующей стрелы держался совершенно неподвижно, и всё-таки ей удавалось пятками направлять лошадь туда-сюда. Логен и с поводьями в руке едва мог заставить лошадь делать то, что ему надо, но он никак не мог взять в толк, к чему тут безумная история Байяза.

— Бесы и всё такое, Первый Закон. — Логен помахал рукой. — И что?

— С самого начала Первый Закон был полон противоречий. Вся магия идёт с Другой Стороны, исходя на землю так же, как свет исходит от солнца. Сам Эус был частично демоном, как и его сыновья — Иувин, Канедиас, Гластрод — и другие помимо них. Их кровь дала им как дары, так и проклятия. Силу, долгую жизнь и остроту зрения, недоступные простым людям. Кровь передавалась их детям, постепенно разжижаясь, а потом детям их детей, и так далее, через долгие века. Дары не проявились в одном поколении, потом в следующем, а потом стали проявляться очень редко. Бесовская кровь истощилась и вовсе исчезла. Сейчас, когда наш мир и нижний мир так отдалились, она поистине редка, и те дары почти невозможно было увидеть во плоти. Нам по-настоящему повезло стать этому свидетелями.

Логен поднял брови.

— Она? Наполовину бес?

— Намного меньше, чем наполовину, друг мой. — Байяз усмехнулся. — Сам Эус был бесом наполовину, а его сила воздвигала горы и осушала моря. Половина могла бы вселить такой ужас и страсть в твою кровь, что хватило бы остановить сердце. Половина бесовской крови могла бы ослепить от одного взгляда. Не половина. Всего лишь капля. Но в ней есть след Другой Стороны.

— Другая Сторона, да? — Логен посмотрел на мёртвую птицу в своей руке. — Значит, если я её трону, то нарушу Первый Закон?

Байяз усмехнулся.

— А вот это уже тонкий вопрос. Ты всегда меня удивляешь, мастер Девятипалый. Интересно, что сказал бы на это Эус? — Маг поджал губы. — Думаю, я смог бы тебя простить. Но она, — и Байяз кивнул лысой головой в сторону Ферро, — скорее всего, отрубила бы тебе руку.

Логен лежал на животе и смотрел через высокую траву на ровную долину с мелким ручьём на дне. На ближнем к ним берегу стояло несколько зданий, а точнее — остовов. Не осталось крыш, одни полуразрушенные стены, по большей части высотой по пояс. По склонам долины среди качающейся травы валялись разбросанные обломки. На Севере такое часто можно было увидеть. После войн там много деревень стояло покинутыми. Людей выживали, вытаскивали, выжигали. Логен видел, как это происходит, и нередко. Да и сам в таком участвовал, и не раз. Он этим не гордился, но он вообще не многим гордился из тех времён. Или из любых времён, если уж на то пошло.

— Немногое осталось, жить тут негде, — прошептал Луфар.

Ферро сердито посмотрела на него.

— Зато есть, где спрятаться.

Наступал вечер, солнце висело низко над горизонтом и затапливало тенями уничтоженную деревню. Там не было видно ни души. Ни звука, помимо журчащей воды и слабого ветерка, шуршащего по траве. Ни следа никого, но Ферро была права. Нет признаков — это не обязательно значит нет опасности.

— Лучше бы тебе спуститься и посмотреть, — прошелестел Длинноногий.

— Мне лучше? — Логен искоса посмотрел на него. — А ты, значит, останешься здесь?

— У меня нет таланта к дракам. Тебе это прекрасно известно.

— Хм, — пробормотал Логен. — Таланта к дракам нет, зато немало таланта их находить.

— Поиски — это моя работа. Я здесь как раз для этого.

— Найди мне нормальную еду и кровать, чтобы поспать, — бросил Луфар со своим скулящим союзным акцентом.

Ферро с отвращением втянула воздух через зубы.

— Кому-то идти придётся, — прорычала она, сползая на животе по склону. — Я пойду слева.

Больше никто не пошевелился.

— Нам тоже придётся, — проворчал Логен Луфару.

— И мне?

— А кому ещё? Три — хорошее число. Пошли, только незаметно.

Луфар посмотрел поверх травы в долину, облизал губы, потёр ладони. Нервничает, решил Логен, нервничает, но в то же время и гордится, как неопытный мальчишка перед битвой, пытается показать, что не боится, выпячивая подбородок. Логена было не одурачить. Он уже сотню раз такое видел.

— Собираешься до утра ждать? — проворчал он.

— Думай о своих недостатках, северянин, — прошипел Луфар, начиная ползти вперёд по склону. — У тебя их хватает! — он неуклюже и неопытно перевалился через край, колёсики его больших сияющих шпор громко зазвенели, а задница торчала в воздухе.

Логен схватил его за куртку, прежде чем тот прополз шаг.

— Оставишь их на себе?

— Что?

— Эти ёбаные шпоры! Я сказал незаметно! Ты бы ещё колокольчик на хуй прицепил!

Луфар злобно посмотрел на него и сел, чтобы снять шпоры.

— Пригнись! — прошипел Логен, пригибая его обратно в траву на спину. — Хочешь, чтобы нас перебили?

— Отвали от меня!

Логен снова толкнул его, а потом ткнул в него пальцем, чтобы тот наверняка понял.

— Я не собираюсь подыхать из-за твоих ёбаных шпор, ясно? Если не можешь двигаться тихо, оставайся здесь с навигатором. — Он сердито посмотрел на Длинноногого. — Может, вы вдвоём сможете найти дорогу в деревню, когда мы убедимся, что там безопасно. — Он покачал головой и пополз по склону вслед за Ферро.

Она уже была на полпути к ручью, перекатилась и заскользила к обваливающимся стенам, ныряла в промежутки между ними, низко пригибаясь, держа руку на эфесе изогнутого меча. Быстрая и тихая, как ветер над равниной.

Слов нет, впечатляюще, но и Логен был не промах, когда нужно подкрасться незаметно. Он славился этим, когда был моложе. Потерял счёт шанка и людям, к которым подкрадывался сзади. Первое, что услышишь от Девяти Смертей, это как кровь хлещет из твоего горла, так говорили. Хочешь сказать, что-то одно про Логена Девятипалого — говори, что он незаметный.

Он поднялся к первой стене и перекинул через неё ногу, тихо, как мышь. Поднялся, мягко как по маслу, бесшумно, не высовываясь. Вторая нога задела кучку камней и со скрежетом потащила по стене. Он схватился за них, попытался поймать, сшиб локтем другие камни, и они с грохотом посыпались вокруг него. Он запнулся вывихнутой лодыжкой, подвернул её, завопил от боли, свалился и покатился по кусту чертополоха.

— Бля, — проворчал Логен, с трудом поднимаясь, вцепившись одной рукой в эфес, запутавшись в плаще. Хорошо ещё, что он не вытащил меч, а то мог бы проткнуть себя насквозь.

С его другом такое случилось. Тот так увлёкся криками, что запнулся о корень дерева и снес себе своим же топором полголовы. Вернулся в грязь с удвоенной скоростью.

Логен скрючился среди упавших камней, ожидая, что кто-то прыгнет на него. Никто не пришёл. Только ветер дышал через дыры в старых стенах, да где-то журчал ручей. Логен прополз мимо кучи камней, через старый дверной проём, перемахнул через обвалившуюся стену, хромая и охая из-за больной ноги, уже почти не стараясь не шуметь. Здесь никого не было. Он знал это, как только упал. Уж такое-то жалкое представление никто бы не пропустил. Ищейка скорее всего уже рыдал бы со смеху, если был бы жив. Логен махнул в сторону гребня, и тут же увидел, как Длинноногий поднялся и тоже помахал.

— Здесь чисто, — буркнул он себе под нос.

— Здесь тоже, — прошипел голос Ферро, в шаге или двух позади. — Ты открыл новый способ разведки, розовый. Так нашуметь, чтобы все сами на тебя набросились.

— Давно не практиковался, — проворчал Логен. — Но ничего ж плохого не случилось. Здесь никого нет.

— Но были. — Она стояла в развалинах разрушенного здания и хмуро смотрела на землю. Пятно сожжённой травы, и несколько камней вокруг него. Костёр.

— День или два назад, — проворчал Логен, тыкая пальцем в золу.

Сзади подошел Луфар.

— В конце концов, тут никого нет. — На его лице застыло самодовольное, хитрое выражение, словно он с самого начала был совершенно прав. Логен только не мог понять, в чём.

— Тебе повезло, что нет, иначе мы бы уже все вместе тебя зашивали!

— Это я бы зашивала, блядь, вас обоих! — прошипела Ферро. — Надо сшить ваши бесполезные розовые головы вместе! От вас обоих толку меньше, чем от мешка песка в пустыне! Здесь следы. Лошади и несколько телег.

— Может, торговцы? — с надеждой спросил Логен. Они с Ферро посмотрели друг на друга. — Возможно, лучше нам съехать с дороги.

— Слишком медленно. — К этому времени Байяз добрался до деревни.

Ки и Длинноногий шли неподалёку с телегой и лошадьми. — Слишком медленно. Будем держаться дороги. Мы увидим заранее, если кто-то появится.

Луфара это не убедило.

— Если мы их увидим, то и они увидят нас. И что тогда?

— Тогда? — Байяз поднял бровь. — Тогда знаменитый капитан Луфар нас защитит. — Он осмотрел разрушенную деревню. — Проточная вода и кров, в каком-то смысле. Похоже, хорошее место для лагеря.

— Неплохое, — пробормотал Логен, уже копаясь в телеге в поисках дров на растопку костра. — Я голоден. Что там с теми птицами?

Логен сел и посмотрел на остальных поверх котелка.

Ферро сидела на корточках на самой границе пляшущего света костра, сгорбилась, почти полностью уткнув в плошку закрытое тенью лицо, подозрительно смотрела вокруг и хватала еду пальцами, словно беспокоилась, что в любой миг еду могут стащить. Луфар выказывал куда меньше энтузиазма. Он изысканно грыз крыло передними зубами, словно отравился бы, прикоснувшись к еде губами. Забракованные кусочки еды аккуратно выстроились вдоль борта его блюда. Байяз жевал с некоторым наслаждением, его борода блестела от подливки.

— Неплохо, — пробормотал он с набитым ртом. — Ты мог бы подумать о карьере повара, мастер Девятипалый, если устанешь когда-нибудь от… — он помахал ложкой, — чем ты там занимаешься.

— Хм, — сказал Логен. На Севере каждый готовил на костре в свой черёд, и считалось за честь этим заниматься. Хороший повар ценился почти так же высоко, как и хороший боец. Но не здесь. Эти люди ни на что не годились, когда дело доходило до готовки. Байязу едва удавалось вскипятить чай, и на этом его умения заканчивались. Ки в хороший день мог достать печенье из ящика. Логен сомневался, что Луфар знал, где у котелка дно. А что касается Ферро, так она, кажется, презирала саму идею готовки. Логен думал, что она привыкла есть свою еду сырой. Возможно даже живой.

На Севере после тяжелого дня пути, когда мужчины собирались вокруг длинных костров[8] поесть, существовал строгий порядок, кто где сидит. Вождь садился во главе, а его сыновья и названные клана — вокруг него. Потом карлы в порядке славы. Трэли довольствовались костерками поодаль. У мужчин всегда было своё место, которое менялось, только если предлагал вождь, в знак уважения за какую-то серьёзную услугу, или за то, что показал редкое мужество в сражении. Усядешься не на свое место, и заработаешь пинок, или даже убить могут. Где сидишь у костра, таково и твоё место в жизни, более или менее.

Здесь, на равнинах, всё было иначе, но Логен замечал закономерность в том, кто где сидел, и это его не радовало. Они с Байязом сидели довольно близко к огню, но остальные отодвинулись дальше, чем было бы удобно. Ветер, холод и ночная сырость сгоняли их вместе, но люди только отталкивались всё дальше друг от друга. Логен глянул на Луфара, который презрительно смотрел в тарелку, словно там была налита моча. Никакого уважения. Глянул на Ферро, которая метала жёлтые кинжалы взглядов из прищуренных глаз. Никакого доверия. Логен печально покачал головой. Без доверия и уважения группа распадётся в бою, как стены, сложенные без раствора.

Но Логен завоёвывал в своё время публику и посуровей. Тридуба, Тул Дуру, Чёрный Доу, Хардинг Молчун — он с каждым сражался в поединке, и каждого победил. Сохранил каждому жизнь и заставил следовать за собой. Каждый изо всех сил старался убить его, и не без причин, но в конце концов Логен заслужил их доверие, и уважение, и даже дружбу. Маленькие знаки внимания и много времени — вот как это у него получилось. Как говорил его отец: "Терпение — это вождь всех достоинств", а ещё: "через горы за день не перейти". Может, время и играло против них, но спешка делу не поможет. В таких делах надо быть реалистом.

Логен вытянул затекшие ноги, взял мех с водой, поднялся и медленно пошёл туда, где сидела Ферро. Всё это время она не отводила от него взгляда. Да, она была странной, и не только на внешний вид, хотя, видят мёртвые, внешний вид у неё был тот ещё. Она казалась жёсткой, острой и холодной, как новый меч, и безжалостной, как многие из тех мужчин, которых знал Логен. Можно было подумать, что она и палку не бросит, чтобы спасти утопающего, но она сделала намного больше, чтобы спасти Логена, и не раз. Из них всех он доверился бы ей в первую очередь, и в самой бо́льшей степени. Так что он сел на корточки и протянул ей мех, тень от которого, похожая на луковицу, мерцала и подрагивала на шероховатой стене позади Ферро.

Она хмуро посмотрела на мех, потом на Логена. Потом выхватила у него мех и склонилась над миской, наполовину повернув к нему свои костлявые плечи. Ни слова благодарности, ни даже знака внимания, но он не возражал. В конце концов, через горы за день не перейти.

Логен снова уселся у огня, глядя как пляшут языки пламени, отбрасывавшие переменчивые отсветы на мрачные лица спутников.

— Кто-нибудь знает какие-нибудь истории? — с надеждой спросил он.

Ки втянул воздух через зубы. Луфар скривил губу и посмотрел на Логена через огонь. Ферро ничем не выказала, что она хотя бы услышала. Не очень-то обнадёживающее начало.

— Никто? — Нет ответа. — Ладно, я знаю песню-другую, если смогу вспомнить слова, — и он прочистил горло.

— Хорошо! — встрял Байяз. — Если это убережёт нас от песен, то я знаю сотни историй. О чём ты хотел послушать? Романтическую историю? Смешную? Историю об отваге, преодолевающей все препятствия?

— Об этих краях, — встрял Луфар. — О Старой Империи. Если она была великой страной, то как всё здесь стало таким? — Он дёрнул головой в сторону обвалившихся стен, и того, что, как все знали, лежало за ними. Многие мили пустоты. — Пустошью.

Байяз вздохнул.

— Эту историю я могу рассказать, но нам повезло, что среди нас есть выходец из Старой Империи. И к тому же, он страстно изучает историю. Мастер Ки? — Ученик медлительно посмотрел поверх огня. — Вы нас просветите? Как Империя, в прошлом сияющий центр мира, пришла в такой упадок?

— Это длинная история, — пробормотал ученик. — Начать с начала?

— А с чего же ещё начинать?

Ки пожал костлявыми плечами и заговорил.

— У всемогущего Эуса, победителя демонов, закрывателя врат и отца мира, было четыре сына, и каждого он наделил особым даром. Старшему, Иувину, он дал талант Высокого Искусства, мастерство изменять мир при помощи магии, укрощённой знанием. Второму сыну, Канедиасу, достался дар созидания, умение придавать по своему желанию нужные формы камню и металлу. Третьему сыну, Бедешу, Эус дал способность разговаривать с духами и заставлять их выполнять его приказы. — Ки широко зевнул, причмокнул губами и моргнул, глядя на огонь. — Так были рождены три чистых направления магии.

— Я думал, сыновей было четыре, — проворчал Луфар.

Ки посмотрел в сторону.

— Так и было, и здесь лежит корень разрушения Империи. Гластрод был младшим сыном. Ему должен был достаться дар общения с Другой Стороной. Тайны вызова демонов из нижнего мира и подчинение их своей воле. Но такие вещи были запрещены Первым Законом, так что Эус ничего не дал младшему сыну, кроме благословения, а все мы знаем, чего они стоят. Он открыл каждому из трёх сыновей долю своих тайн[9], и ушёл[10], приказав сыновьям установить порядок в мире.

— Порядок. — Луфар швырнул блюдо на траву перед собой и пренебрежительно посмотрел на развалины вокруг. — Они не слишком-то преуспели.

— Сначала преуспели. Иувин энергично принялся за дело, и положил на это всё своё могущество и всю мудрость. Он нашёл подходящий народ, живший у реки Аос, и дал им знания и законы, правительство и науку. Дал им способности завоевать своих соседей и сделал их вождя императором. Сын наследовал отцу, год шёл за годом, страна росла и процветала. Земли Империи простирались до Испарды на юге, до Анконуса на севере и до самых берегов круга Морей на западе, и далее. Один император сменялся другим, но всегда рядом был Иувин — направлял, советовал, изменяя всё согласно своему великому замыслу. Всё было цивилизованно, мирно и благополучно.

— Почти всё, — пробормотал Байяз, тыкая палкой угасающий огонь.

Ки ухмыльнулся.

— Мы забыли Гластрода, прямо как его отец. Забытый сын. Отвергнутый сын. Обманутый сын. Он умолял братьев поделиться своими секретами, но они ревниво относились к своим дарам, и все трое ему отказали[11]. Он смотрел на то, чего добился Иувин, и неописуемо озлобился. Он отыскал в мире тёмные места и начал тайно изучать науки, запрещённые Первым Законом. Он отыскал в мире тёмные места, и коснулся Другой Стороны. Он отыскал тёмные места, заговорил на языке бесов и услышал, как они ему ответили. — Голос Ки стих до шепота. — И голоса сказали Гластроду, где копать.

— Очень хорошо, мастер Ки, — сурово встрял Байяз. — Ваши познания истории, кажется, значительно улучшились. Но давайте не останавливаться на деталях. Можете оставить раскопки Гластрода на другой день.

— Конечно, — прошелестел Ки. Его тёмные глаза блестели в свете костра, и густые тени чернели на сухопаром лице. — Вам виднее, учитель. Гластрод вынашивал планы. Наблюдал из теней. Копил секреты. Льстил, грозил и лгал. У него не заняло много времени, чтобы переманить слабых духом на свою сторону, а твёрдых — натравить друг на друга, поскольку он был хитрый, очаровательный, и хорош собой. Теперь он всегда слышал голоса из нижнего мира. Они предлагали повсюду сеять раздор, и он прислушивался. Они побуждали его есть плоть людей, чтобы красть их силу, и он так и поступал. Они приказали ему разыскать бесокровок, оставшихся ещё в нашем мире, — отвергнутых, ненавидимых, изгнанных, — и собрать из них армию, и он повиновался.

Что-то коснулось сзади плеча Логена, и он чуть не подскочил. Над ним стояла Ферро и протягивала мех с водой.

— Спасибо, — проворчала она, когда он забрал мех, притворяясь, что его сердце не колотится об рёбра. Он сделал быстрый глоток и заткнул пробку ладонью, а потом положил мех возле себя. Когда он посмотрел назад, Ферро не ушла. Так и стояла над ним, глядя вниз на пляшущие языки пламени. Логен немного сдвинулся, оставляя ей место. Ферро насупилась, втянула воздух через зубы, попинала землю и наконец медленно села на корточки, как можно дальше от него. Протянула руки к огню и оскалила зубы.

— Прохладно там.

Логен кивнул.

— Эти стены не сильно защищают от ветра.

— Да уж. — Она окинула группу взглядом и остановилась на Ки. — Не останавливайся из-за меня, — бросила она.

Ученик ухмыльнулся.

— Странным и зловещим было войско, собранное Гластродом. Он подождал, пока Иувин покинет Империю, потом прокрался в столицу Аулкус и воплотил в жизнь свои тщательно выношенные планы. Казалось, город затопило безумие. Сын сражался с отцом, жена с мужем, сосед с соседом. Императора зарезали на ступенях его же дворца собственные сыновья, а потом, обезумев от жадности и зависти, напали друг на друга. Дикая армия Гластрода проникла в канализацию под городом и восстала, превратив улицы в могильные ямы, а площади — в скотобойни. Некоторые из них умели принимать чужой облик, красть лица других.

Байяз покачал головой.

— Чужой облик. Ужасная и коварная уловка. — Логен вспомнил женщину, в холодной темноте, которая говорила голосом его покойной жены, нахмурился и сгорбился.

— Действительно, ужасная уловка, — сказал Ки, и его болезненная ухмылка расплылась ещё шире. — Поскольку кому будешь доверять, если не можешь доверять своим собственным глазам, ушам, и отличить друга от врага? Но худшее было впереди. Гластрод вызвал демонов с Другой Стороны, сковал их своей волей и наслал их уничтожать тех, кто мог ему сопротивляться[12].

— Вызов и насылание, — прошипел Байяз. — Про́клятые направления. Жутко опасно. Ужасное нарушение Первого Закона.

— Но Гластрод не принимал закона, кроме собственной силы. Вскоре он уже сидел на императорском троне над кучей черепов, высасывая людскую плоть, как дитя сосёт молоко, и купался в своей жуткой победе. Империя погрузилась в хаос, похожий на тот самый хаос древних дней, который царил до прихода Эуса, когда наш мир и нижний мир были едины.

Порыв ветра дохнул через щели в древней кладке вокруг, Логен вздрогнул и поплотнее затянул на плечах одеяло. Проклятая история заставляла его нервничать. Похищение лиц, насылание бесов, поедание людей. Но Ки не останавливался.

— Когда Иувин узнал, что натворил Гластрод, его ярость была ужасной, и он стал искать помощи братьев. Канедиас не пришёл. Он заперся в своём доме, паяя свои машины и не заботясь о мире снаружи. Иувин и Бедеш подняли армию без него, и пошли войной на своего брата.

— Ужасная война, — пробормотал Байяз, — ужасным оружием, и с ужасными последствиями.

— Война распространилась по всему континенту от берега до берега, в неё влились все мелкие ссоры, и она породила множество междоусобиц, преступлений и мести, последствия которых отравляют мир и по сей день. Но в конце концов Иувин победил. Гластрода осадили в Аулкусе, с его оборотней сорвали маски, армию рассеяли. И тогда, в самый отчаянный момент, голоса из нижнего мира нашептали ему план. Открой врата на Другую Сторону, говорили они. Сломай замки, сорви печати, и распахни двери, сделанные твоим отцом. Нарушь в последний раз Первый Закон, говорили они, и дай нам вернуться в мир, и тебя уже никогда не будут игнорировать, отвергать и обманывать.

Первый из Магов медленно кивнул.

— Но его снова обманули.

— Несчастный глупец! Создания Другой Стороны созданы из лжи. Вступать с ними в сделку — значит подвергать себя ужасной опасности. Гластрод подготовил ритуалы, но в спешке допустил маленькую ошибку. Возможно, лишь крупица соли оказалась не на своём месте, но результаты были поистине ужасными. Великая сила, собранная Гластродом, которой хватило бы, чтобы пробить дыру в самой ткани мира, вырвалась на волю, бесформенная и бесконтрольная. Гластрод уничтожил сам себя. Аулкус, великая и прекрасная столица Империи, превратилась в пустыню, и земля вокруг неё навеки была отравлена. Теперь никто не рискует подходить к этому месту на многие мили. Город превратился в разрушенное кладбище. Про́клятые развалины. Достойный монумент глупости и гордыни Гластрода и его братьев. — Ученик взглянул на Байяза. — Я всё верно рассказал, учитель?

— Верно, — прошелестел Байяз. — Я знаю. Я видел это. Молодой дурак с густой блестящей шевелюрой. — Он провёл рукой по своей лысой голове. — Молодой дурак, который был столь же невежественным в магии, в мудрости и в путях силы, как и ты теперь, мастер Ки.

Ученик склонил голову.

— Я живу только ради обучения.

— И, похоже, ты в этом немало продвинулся. Как тебе понравилась история, мастер Девятипалый?

Логен надул щёки.

— Я надеялся на что-то повеселее, но наверное надо принимать то, что дают.

— Всё это чепуха, если вам интересно мое мнение, — презрительно заявил Луфар.

— Хм, — фыркнул Байяз. — Как удачно, что никому не интересно. Вероятно, вам следует помыть посуду, пока не стало слишком поздно.

— Мне?

— Один из нас поймал еду, а другой сготовил. Один из нас развлёк группу историей. Из нас только вы не внесли ничего.

— За исключением вас.

— О, я слишком стар, чтобы плескаться в ручьях в это время ночи. — Лицо Байяза посуровело. — Великий человек сначала должен научиться смирению. Посуда ждёт.

Луфар открыл рот, чтобы ответить, потом передумал, сердито поднялся и сбросил одеяло на траву.

— Проклятая посуда, — чертыхнулся он, собирая плошки вокруг костра, и потопал к ручью.

Ферро следила, как он уходит, со странным выражением на лице, которое вполне могло быть её версией улыбки. Потом снова посмотрела на огонь и облизнулась. Логен вытащил пробку из меха и протянул ей.

— Угу, — проворчала она, выхватила из его рук и быстро глотнула. Пока она вытирала рот рукавом, она глянула искоса на него и нахмурилась.

— Чего?

— Ничего, — быстро сказал он, отводя взгляд и протягивая пустые руки. — Вообще ничего. — Но внутри он улыбался. Маленькие знаки внимания и время. Так это и работало.

Мелкие преступления

— Прохладно, да, полковник Вест?

— Да, ваше высочество, зима уже близко. — Ночью шло что-то вроде снега. Холодная, влажная слякоть, которая покрыла всё ледяной сыростью. А теперь, бледным утром, весь мир казался наполовину замороженным. Копыта лошадей хрустели и хлюпали по полузамёрзшей грязи. Вода медленно капала с подмороженных деревьев. Вест не был исключением. Из сопливого носа шёл пар. Кончики ушей неприятно пощипывало, они онемели от холода.

Принц Ладислав, казалось, не сильно замёрз, но был замотан в огромный мундир, шляпу и рукавицы из сияющего меха, стоимостью не меньше нескольких сотен марок. Он ухмыльнулся:

— Однако, люди, кажется, бодры и веселы, несмотря ни на что.

Вест не мог поверить своим ушам. Действительно, полк Личной Королевской, отданный под командование Ладиславу, казался вполне благоустроенным. Их просторные шатры были расставлены ровными рядами в центре лагеря, перед каждым — костёр для приготовления пищи, и рядом ухоженные лошади на привязи.

Однако, положение рекрутов, которые составляли почти три четверти их сил, было не таким радужным. Многие были подготовлены постыдно плохо. Необученные, или без оружия, а некоторые явно слишком больные, чтобы маршировать, не говоря уже о сражении. У некоторых из вещей только собственная одежда, да и та в ужасном состоянии. Вест видел мужчин, которые сбились в кучку под деревьями, чтобы согреться, и от дождя спасались лишь половиной одеяла. Просто позор.

— Люди из Личной Королевской обеспечены хорошо, но я обеспокоен ситуацией с некоторыми рекрутами, ваше…

— Да, — сказал Ладислав, говоря так, словно Вест вовсе не сказал ни слова, бодры и веселы! Грызут удила! Наверное, их согревает огонь внутри, а, Вест? Дождаться не могу встречи с врагом! Чёрт, как жаль, что приходится торчать здесь и бить баклуши за проклятой рекой!

Вест прикусил губу. Невероятные способности принца Ладислава к самообману раздражали всё больше и больше с каждым днём. Его высочество сосредоточился на том, чтобы стать великим и знаменитым генералом, с непревзойдённой воинской силой под своей командой. На том, чтобы одержать великую победу и с почестями вернуться в Адую. Но вместо того, чтобы приложить хоть малейшее усилие, он вёл себя так, словно всё уже так и свершилось, и совершенно игнорировал действительность. Всё неприятное, противное или идущее вразрез с его нелепыми представлениями, он отказывался замечать. Тем временем денди его штаба, у которых на всех не набралось бы и месяца боевого опыта, славили его за прекрасные суждения, хлопали друг друга по спинам и соглашались с каждым его выражением, каким бы нелепым оно ни было. Вест решил, что если никогда ни к чему не стремиться, не работать и за всю жизнь не демонстрировать ни крупицы самодисциплины, то, должно быть, взгляд на мир у такого человека будет довольно странный. И вот тому доказательство, едет верхом рядом с ним, весело улыбаясь, словно забота о десяти тысячах человек — лёгкая ответственность. Как верно заметил лорд-маршал Берр, кронпринц с реальным миром был совсем не знаком.

— Холодно, — пробормотал Ладислав. — Не очень-то похоже на пустыни Гуркхула, а, полковник Вест?

— Да, ваше высочество.

— Но некоторые вещи остаются неизменными, а? Я говорю о войне, Вест! О войне в целом! Она везде неизменна! Храбрость! Честь! Слава! Вы ведь сражались с полковником Глоктой, не так ли?

— Да, ваше высочество, сражался.

— Когда-то мне нравилось слушать истории о подвигах этого человека! Когда я был молод, он был одним из моих героев. Как он обходил врага с флангов, отрезал им пути снабжения, обрушивался на их обозы и всё такое. — Стек принца описывал петли, обрушивался и падал на воображаемые обозы в воздухе перед ним. — Превосходно! И, думаю, вы всё это сами повидали?

— Кое-что, ваше высочество, да. — Он повидал боль от седла, ожоги от солнца, мародёрство, пьянство и тщеславные выходки.

— Полковник Глокта, клянусь! Нам здесь не помешала бы такая отвага, а, Вест? Такой напор! Такая решительность! Как жаль, что он погиб.

Вест поднял взгляд.

— Он не погиб, ваше высочество.

— Неужели?

— Его захватили гурки, а потом по окончании войны он вернулся в Союз. Он… э-э-э… вступил в Инквизицию.

— В Инквизицию? — Принц выглядел потрясённо. — С какой стати человеку бросать ради этого военную жизнь?

Вест попытался подобрать слова, но потом передумал.

— Не могу себе представить, ваше высочество.

— Вступить в Инквизицию! Не слышал ничего подобного. — Некоторое время они ехали в тишине. Постепенно улыбка принца вернулась. — Но мы говорили о чести на войне, не так ли?

Вест скорчил рожу.

— Говорили, ваше высочество.

— Первый в бреши Ульриоха, это ведь были вы? Первый, как я слышал! Вот это честь для вас, а? Вот это слава! Должно быть, это незабываемое ощущение, а, полковник? Незабываемое!

Пробиваться по грудам разбитых камней и досок, вперемешку с изломанными трупами. Наполовину ослепнув от дыма, наполовину задохнувшись от пыли. Со всех сторон до него доносились крики, вопли и звон металла; от страха он едва мог дышать. Люди напирали со всех сторон, стонали, толкались, спотыкались, вопили, истекали кровью и по́том, чёрные от сажи и грязи, едва различимые лица перекошены от боли и ярости. Бесы, в аду.

Вест помнил, как кричал "Вперёд!", снова и снова, пока горло не начало саднить, несмотря на то, что он понятия не имел, где перед. Помнил, как ударил кого-то мечом, и не знал тогда, друг это был или враг; не знал и теперь. Он помнил падение и удар головой об камень, и как порвал куртку о доску. Мгновения, фрагменты, словно из байки, которую рассказывал кто-то другой.

Вест потуже затянул плащ на замёрзших плечах, желая, чтобы он был потолще.

— Незабываемое ощущение, ваше высочество.

— Чёрт, как жаль, что проклятый Бетод не пойдёт этим путем! — Принц Ладислав раздражённо рубанул стеком по воздуху. — Немногим лучше, чем стоять в карауле, чёрт возьми! Меня Берр за дурака что ли держит, а, Вест?

Вест глубоко вздохнул.

— Ничего не могу сказать, ваше высочество.

Но непостоянный разум принца уже переключился.

— А что насчёт этих ваших ручных северян? С забавными именами. Как там зовут этого чумазого парня? Овчарка?

— Ищейка.

— Ищейка, точно! Превосходно! — Принц хихикнул. — А тот другой, чёрт, он самый огромный парень из всех, что я видел! Великолепно! Чем они заняты?

— Я послал их в разведку к северу от реки, ваше высочество. — Вест предпочёл бы пойти с ними. — Враг, должно быть, далеко, но если нет, то мы должны об этом знать.

— Конечно должны. Великолепная мысль. Так мы сможем подготовить атаку!

Вест скорее имел в виду своевременное отступление и быстрого гонца к маршалу Берру, но не было смысла об этом говорить. Все представления Ладислава о войне сводились к приказам о победоносном наступлении, после которых можно вернуться в постель. Таких слов, как "стратегия" и "отступление" в его словаре не было.

— Да, — бормотал принц себе под нос, сосредоточенно глядя на деревья за рекой. — Подготовить атаку и отбросить их за границу…

Граница была в сотне лиг отсюда. Вест воспользовался моментом.

— Ваше высочество, если позволите, мне нужно ещё многое сделать.

Это не было ложью. Лагерь был организован, а точнее дезорганизован без малейших мыслей об удобстве или обороне. Беспорядочный лабиринт ветхих шатров на огромной поляне у реки, где земля была слишком мягкой, и вскоре под колёсами обозных телег превратится в болото липкой грязи. Сначала не было выгребных ям, потом их выкопали слишком мелкими и слишком близко к лагерю, неподалёку от места, где складировалась провизия.

Провизия, которая по случайности была плохо упакована, неправильно приготовлена и уже начала портиться, привлекая всех крыс Инглии. Вест не сомневался, что если бы не холод, то лагерь уже был бы поражен болезнями.

Принц Ладислав махнул рукой.

— Конечно, многое надо сделать. Расскажете мне завтра ещё что-нибудь, а, Вест? Про полковника Глокту и прочее. Чертовски жаль, что он погиб! — крикнул он через плечо и поскакал в сторону своего огромного пурпурного шатра, который стоял на холме, высоко над вонью и неразберихой.

Вест с некоторым облегчением развернул лошадь и поспешил по холму к лагерю. Он миновал несколько человек, ковылявших по подмёрзшей слякоти: все дрожат, от дыхания идёт пар, руки завёрнуты в грязные тряпки. Он проехал мимо людей, сидевших жалкими группами возле залатанных шатров, и не было среди них двоих, одинаково одетых. Они жались к еле тлеющим кострам, возились с котелками для еды, играли в жалкие игры отсыревшими картами, пили и таращились в холодное пространство.

Рекруты, обученные получше, ушли с Поулдером и Кроем на поиски врага. Ладиславу достались отбросы: слишком слабые для перехода, слишком плохо экипированные для сражения, слишком измученные даже для того, чтобы ничего не делать хоть сколько-нибудь убедительно. Люди, которые за всю жизнь не покидали своих домов, которых заставили пересечь море, чтобы отправиться в страну, о которой они ничего не знали, и сражаться с врагом, с которым они не ссорились, по причинам, которых они не понимали.

У некоторых, быть может, когда-то и был след патриотической страсти, кого-то даже распирало от мужественной гордости, но теперь тяжёлые переходы, плохая еда и холодная погода поистине измотали, истощили и заморозили весь их энтузиазм. Принц Ладислав не очень походил на вдохновенного вождя, способного вернуть это всё, даже если бы он приложил к этому хоть малейшее усилие.

Проезжая мимо рекрутов, Вест посмотрел на эти угрюмые, уставшие, измученные лица, и они смотрели в ответ, уже побеждённые. Они хотели лишь вернуться домой, и Вест не мог их за это винить. Он и не винил.

— Полковник Вест!

Ему ухмылялся крупный мужчина с густой бородой и в форме офицера Личной Королевской. Неожиданно Вест понял, что это Челенгорм. Он соскочил с седла и схватил руку здоровяка обеими руками. Приятно было его видеть. Хоть кто-то крепкий, верный, надёжный. Напоминание о прошлой жизни, когда Вест ещё не вращался среди сильных мира сего, и всё было намного проще. — Как ты, Челенгорм?

— Нормально, спасибо, сэр. Просто кружу вокруг лагеря и жду. — Здоровяк сложил ладони, подул на них и потёр друг о дружку. — Пытаюсь согреться.

— По моему опыту, в этом и состоит война. Много ожидания в неприятных условиях. Много ожидания и редкие моменты сильнейшего ужаса.

Челенгорм сухо ухмыльнулся.

— Значит, ещё есть чего ожидать. Как дела в штабе принца?

Вест покачал головой.

— Соревнование в том, кто окажется заносчивее, невежественнее и бесполезнее. А у тебя как? Как жизнь в лагере?

— У нас всё не так плохо. Я за некоторых рекрутов переживаю. Они не годятся для боя. Слышал, двое постарше прошлой ночью умерли от холода.

— Так бывает. Будем надеяться, их похоронят глубоко, и подальше от нас. — Вест видел, что здоровяк считает его бесчувственным, но что тут поделаешь. В Гуркхуле лишь немногие умерли в битве. Несчастные случаи, болезни, загноившиеся мелкие раны. К такому привыкаешь и уже начинаешь ожидать этого. А если экипировка настолько плохая, как у этих рекрутов? Хоронить будут каждый день. — Тебе ничего не надо?

— Есть кое-что. У моей лошади слетела подкова в этой грязи, и я пытался найти кого-нибудь, чтобы её заменить. — Челенгорм развел руками. — Могу ошибаться, но кажется во всём лагере нет кузнеца.

Вест уставился на него.

— Ни одного?

— Я не нашёл ни одного. Есть кузницы, наковальни, молотки и всё остальное… но никто на них не работает. Я разговаривал с интендантом. Он говорит, генерал Поулдер отказался предоставить хоть одного кузнеца, и так же поступил и генерал Крой, так что, ну, — и Челенгорм пожал плечами, — у нас их нет.

— И никто не догадался проверить?

— Кто?

Вест почувствовал знакомую тянущую боль за глазами. Стрелам нужны наконечники, клинки нужно точить, доспехи, сёдла и телеги с припасами ломаются, и их нужно чинить. Армия без кузнецов не лучше армии без оружия. А они торчат посреди этой замёрзшей страны, за много миль до ближайшего поселения. Если только не…

— Мы проезжали по пути исправительную колонию.

Челенгорм скосил глаза, пытаясь вспомнить.

— Да, кажется там была литейка. Я видел дым над деревьями…

— У них есть опытные работники по металлу.

Брови здоровяка поползли вверх.

— Преступники.

— Возьму всех, кого найдём. Сегодня твоя лошадь потеряла подкову, а завтра нам будет нечем сражаться! Собери десять человек и повозку. Выезжаем немедленно.

За деревьями в пелене дождя показалась тюрьма — забор из огромных покрытых мхом брёвен, увенчанных погнутыми и ржавыми шипами. Мрачное с виду место с мрачным предназначением. Вест спрыгнул с седла, Челенгорм и остальные остановились позади. Он прошлёпал по разбитой дороге и постучал навершием меча в побитое непогодой дерево.

Прошло довольно много времени, но наконец открылось маленькое смотровое окошко. Пара серых глаз хмуро смотрела на него в щель. Серые глаза над чёрной маской. Практик Инквизиции.

— Меня зовут полковник Вест.

Глаза холодно его оценивали.

— И что?

— Я на службе у кронпринца Ладислава, и мне нужно поговорить с начальником этого лагеря.

— Зачем?

Вест нахмурился, изо всех сил стараясь выглядеть впечатляюще с прилипшими к голове волосами и каплями дождя, падавшими с подбородка.

— Идёт война, и мне некогда перекидываться с тобой словами! Я должен немедленно переговорить с начальником!

Глаза прищурились. Они посмотрели на Веста, а потом на дюжину испачканных солдат позади него.

— Ладно, — сказал практик. — Можете войти, но только вы. Остальным придётся подождать.

Главная улица представляла собой полосу взбитой грязи между покосившимися лачугами, с карнизов которых текла вода и разбрызгивалась по грязи. На дороге два мужчины и женщина, промокшие насквозь, с трудом передвигали телегу с камнями, увязшую в грязи по оси. У всех троих лодыжки сковывали тяжёлые цепи. Косматые, костлявые, впалые лица, которым еды не хватало так же, как и надежды.

— Двигайте ёбаную телегу, — прорычал им практик, и те вернулись к своему незавидному заданию.

Вест с трудом пробирался по грязи к каменному зданию на дальнем конце лагеря, безуспешно пытаясь перепрыгивать с одной сухой кочки на другую. Другой хмурый практик стоял на пороге, вода стекала по непромокаемой ткани на его плечах, суровые глаза следили за Вестом со смесью подозрительности и безразличия. Вест и его проводник прошли мимо без единого слова в мрачное помещение, наполненное звуками барабанящего дождя. Практик постучал в перекошенную дверь.

— Входите.

Маленькая комната с серыми стенами, холодная и немного пахнущая сыростью. В очаге мерцал слабый огонек, провисающая полка заставлена книгами. С портрета на стене величественно смотрел король Союза. За дешёвым столом сидел и что-то писал тощий мужчина в чёрном плаще. Он некоторое время смотрел на Веста, потом аккуратно отложил ручку и потёр переносицу испачканными в чернилах пальцами.

— У нас посетитель, — проворчал практик.

— Уже вижу. Я инквизитор Лорсен, начальник этого маленького лагеря.

Вест как можно формальнее пожал костлявую руку.

— Полковник Вест. Я здесь с армией принца Ладислава. Мы расположились в дюжине миль к северу.

— Разумеется. Чем я могу быть полезен его высочеству?

— Мы отчаянно нуждаемся в опытных работниках по металлу. У вас здесь литейный цех, верно?

— Рудник, литейный цех и кузница для производства фермерских инструментов, но я не понимаю, как…

— Великолепно. Я возьму с собой дюжину или около того, самых опытных людей из тех, что у вас есть.

Начальник нахмурился.

— И речи быть не может. Заключённые здесь виновны в самых серьёзных преступлениях. Их нельзя выпускать без приказа, подписанного лично архилектором.

— Тогда, инквизитор Лорсен, у нас проблема. У меня десять тысяч человек с оружием, которое нужно точить, с доспехами, которые нужно чинить, и с лошадьми, которых нужно подковывать. Сражение может начаться в любой момент. И я не могу ждать приказов архилектора или ещё кого угодно. Я должен уехать с кузнецами, вот и всё.

— Но вы должны понять, я не могу позволить…

— Вы не осознаете серьёзность положения! — рявкнул Вест, и его терпение уже было на исходе. — Разумеется, посылайте письмо архилектору! А я пошлю в лагерь за ротой солдат! И посмотрим, кто раньше получит подмогу!

Начальник задумался.

— Хорошо, — сказал он наконец, — следуйте за мной.

Два грязных ребёнка смотрели на Веста с крыльца одной из лачуг, когда он вышел из здания начальника под непрекращающуюся морось.

— У вас здесь и дети есть?

— У нас есть целые семьи, если было решено, что они угроза государству. — Лорсен искоса глянул на него. — Жаль, но удержание Союза единым всегда требовало жёстких мер. По вашему молчанию я заключаю, что вы не согласны.

Вест посмотрел, как шёл по грязи один потрёпанный ребёнок, обречённый, вероятно, провести всю свою жизнь в этом месте.

— Я думаю, это преступление.

Начальник пожал плечами.

— Не обманывайте себя. Каждый в чём-то виновен, и даже невинные могут представлять собой угрозу. Возможно, нужны мелкие преступления, чтобы предотвратить большие, полковник Вест, но решать здесь вышестоящим людям, а не нам с вами. Я могу лишь следить за тем, что они усердно работают, не грабят друг друга и не сбегают.

— Просто выполняете свою работу, да? Протоптанная дорожка, чтобы избежать ответственности.

— А кто из нас живёт среди них, здесь, в этой глуши? Кто из нас наблюдает за ними, одевает их, кормит, моет, и ведёт бесконечную бессмысленную войну против их проклятых вшей? Или это вы не даёте им бить, насиловать и убивать друг друга? Вы ведь офицер Личной Королевской, а, полковник? Значит, живете в Адуе? В прекрасной квартире, среди богатых и холёных людей? — Вест нахмурился, и Лорсен усмехнулся. — Так кто из нас на самом деле избегает ответственности, как вы выразились? Моя совесть чиста. Ненавидьте нас, если хотите, мы к этому привыкли. Никто не хочет жать руку человеку, который чистит выгребную яму, но всё равно выгребные ямы надо чистить. Иначе мир переполнится дерьмом. Забирайте свою дюжину кузнецов, но не пытайтесь смотреть на меня свысока. Свысока тут смотреть неоткуда.

Весту это не нравилось, но следовало признать, что позиция инквизитора была обоснованной. Так что он сжал зубы и дальше пошёл молча, опустив голову. Они прошлёпали по грязи к длинному каменному сараю без окон, из высоких труб на каждом углу которого в туманный воздух поднимались клубы дыма. Практик отодвинул засов на тяжелой двери и открыл её, и Вест прошел вслед за Лорсеном в темноту.

После холодного воздуха снаружи жара была подобна удару в лицо. Едкий дым жалил глаза и щипал горло Веста. Шум в узком пространстве стоял ужасающий. Меха скрипели и хрипели, молоты стучали по наковальням, поднимая фонтаны сердитых искр, раскалённый докрасна металл яростно шипел в бочках с водой. Повсюду виднелись люди — плотно сбившиеся в кучки, потные, стонущие, кашляющие. Оранжевое сияние горнов наполовину освещало их впалые лица. Бесы, в аду.

— Остановить работу! — взревел Лорсен. — Остановиться и построиться!

Люди медленно сложили инструменты, с грохотом заковыляли и захромали вперёд и выстроились в шеренгу, а четверо или пятеро практиков наблюдали из темноты. Жалкая, неровная, сутулая, скорбная шеренга. У пары человек железо виднелось не только на лодыжках, но и на запястьях. Едва ли их можно было назвать ответом на все вопросы Веста, но у него не было выбора. Других здесь не найти.

— У нас посетитель, из внешнего мира. Говорите, полковник.

— Меня зовут полковник Вест, — прохрипел он осипшим от едкого дыма голосом. — В дюжине миль по дороге отсюда располагаются десять тысяч солдат, под началом кронпринца Ладислава. Нам нужны кузнецы. — Вест прочистил горло, пытаясь говорить громче, не выкашляв свои легкие. — Кто из вас может работать по металлу?

Никто не заговорил. Люди уставились на свою потёртую обувь, или на босые ноги, изредка посматривая вбок на сердитых практиков.

— Не нужно бояться. Кто умеет работать по металлу?

— Я умею, сэр. — Из ряда вышел человек, и застучали кандалы на его лодыжках. Он был тощим и жилистым, немного сгорбленным. Когда свет лампы упал ему на лицо, Вест вздрогнул. Мужчина был обезображен жуткими ожогами. Половина его лица представляла собой сплетение синевато-багровых, слегка оплывших шрамов, бровь отсутствовала, на черепе виднелись лысые розовые пятна. Другая половина была немногим лучше. У человека практически вообще не было лица. — Я могу работать в кузне, и солдатом тоже был, в Гуркхуле.

— Хорошо, — пробормотал Вест, изо всех сил стараясь сдержать ужас от его вида. — Твоё имя?

— Пайк.

— Пайк, тут кто-то ещё работает с металлом?

Обожжённый человек с лязгом заковылял вдоль шеренги, вытаскивая людей за плечи вперёд, а комендант наблюдал за ним и хмурился с каждым мигом всё сильнее.

Вест облизал пересохшие губы. Трудно было поверить, что за столь короткое время он ушёл с жуткого холода в такую жуткую жару, но так оно и было, и Вест чувствовал себя хуже прежнего.

— Мне понадобятся ключи от их кандалов, инквизитор.

— Нет никаких ключей. Кандалы закованы наглухо. Они не предназначены для того, чтобы их когда-нибудь снимали, и я категорически не советую вам их снимать. Многие из этих заключённых очень опасны, и вы должны помнить, что вы вернёте их нам, как только найдёте им какую-либо замену. Не дело для Инквизиции слишком рано отпускать преступников. — Он отошёл, чтобы переговорить с одним из практиков.

Пайк подошёл бочком, подтягивая за локоть другого заключенного.

— Простите, сэр, — прошептал он, понизив рычащий голос. — Но не могли бы вы найти место для моей дочери?

Вест неуютно пожал плечами. Он бы с удовольствием взял всех и спалил весь этот лагерь дотла, но он и так уже искушал судьбу.

— Это плохая мысль, женщина среди всех этих солдат. Очень плохая.

— Эта мысль лучше, чем оставаться здесь, сэр. Я не могу бросить её одну. Она поможет мне в кузне. Может и сама махать молотом, если уж на то пошло. Она сильная.

Она не казалась сильной. Тощая и измученная, костлявое лицо измазано сажей и потом. Вест мог бы принять её за мальчика.

— Прости, Пайк, но мы не в увеселительную поездку отправляемся.

Она схватила Веста за руку, когда он повернулся.

— Здесь тоже не весело. — Её голос был удивительным. Тихий, мягкий, вежливый. — Меня зовут Катиль. Я могу работать. — Вест посмотрел на неё сверху вниз, готовый сбросить её руку, но её выражение лица что-то ему напомнило. Ни боли. Ни страха. Пустые, безжизненные глаза, как у трупа.

Арди. Пятно крови на щеке.

Вест скривился. Воспоминание было, как незаживающая рана. Жара становилась непереносимой, и каждая его частичка дергалась от неудобства. Мундир лип к коже, как наждачная бумага. Ему надо было убраться из этого ужасного места.

Он отвернулся, его глаза саднили.

— Её тоже, — рявкнул он.

Лорсен фыркнул.

— Вы шутите, полковник?

— Поверьте, я не в настроении шутить.

— Одно дело опытные люди. Понимаю, они вам нужны, но вы не можете просто брать то, на что упадёт ваш взгляд…

Вест с рыком повернулся к нему, и его терпение совершенно иссякло.

— Я сказал, она тоже!

Если ярость Веста и произвела впечатление на коменданта, он никак этого не показал. Они постояли ещё немного, глядя друг на друга, пот бежал по лицу Веста, и кровь громко стучала в висках.

Потом Лорсен медленно кивнул.

— Её тоже. Хорошо. Я не могу вас остановить. — Он наклонился поближе. — Но архилектор об этом узнает. Он далеко, и на это уйдёт время, но он узнает. — Потом наклонился ещё ближе, почти зашептал Весту на ухо. — Быть может, однажды вы снова нас навестите, но на этот раз, чтобы остаться. Так что возможно вам стоит к тому времени подготовить небольшую лекцию о плюсах и минусах исправительных колоний. У нас будет на неё куча времени. — Лорсен повернулся. — А теперь забирайте моих заключенных и уходите. Мне ещё письмо писать.

Дождь

Хорошую грозу Джезаль всегда находил идеальной забавой. Капли дождя, падающие на улицы, на стены, на крыши Агрионта, журчание в канавах. То, чему улыбаешься, когда в тепле и сухости смотришь через мокрое окно своей квартиры. То, что застаёт юных дам врасплох, заставляет их визжать и восхитительно прилепляет платья к их коже. То, под чем мчишься, хохоча, с друзьями, из одной таверны в другую, чтобы обсохнуть перед ревущим камином с кружкой горячего вина, приправленного пряностями. Раньше Джезалю дождь нравился почти так же, как и солнце.

Но это было раньше.

Но здесь, на равнинах, грозы были иного рода. Не истерика обидчивого ребёнка, которую лучше не замечать, и тогда она скоро пройдёт. Но холодная и смертоносная, безжалостная и злобная, жёсткая и непреклонная ярость бури. К тому же дело существенно менял тот факт, что ближайшая крыша, не говоря уж о ближайшей таверне, находилась в сотне миль позади них. Дождь лил стеной, затапливая ледяной водой бесконечную равнину и всё на ней. Крупные капли, как брошенные камни, стучали по голове Джезаля, колотили по незащищённым рукам, по ушам, по загривку. Вода струйками текла по волосам и по бровям, ручейками стекала по лицу и заливалась за промокший воротник. Дождь серой пеленой по земле стирал всё дальше сотни шагов вперёд, хотя здесь, разумеется, не было никакого "вперёд" и никакого "всего".

Джезаль дрожал и одной рукой сжимал ворот плаща. Бессмысленный жест, он уже промок до нитки. Проклятый лавочник в Адуе уверял его, что этот плащ совершенно водонепроницаем. Стоил уж точно немало, и в магазине Джезаль выглядел очень хорошо — этакий заправский путешественник. Но плащ начал промокать, как только упали первые капли. Теперь, спустя несколько часов, Джезаль промок насквозь, словно забрался в одежде в ванну, только здесь было намного холоднее.

В сапоги заливалась ледяная вода, бёдра стёрлись об мокрые штаны, пропитанное водой седло скрипело и хлюпало при каждом шаге несчастной лошади. Из носа текло, ноздри и губы воспалились, даже поводья было больно держать в мокрых ладонях. И двумя островками мучений в море дискомфорта стали его соски. Всё было просто совершенно непереносимо.

— Когда это закончится? — горько бормотал он себе под нос, сгорбив плечи и умоляюще глядя в мрачные небеса. Дождь стучал по его лицу, по рту, по глазам. В этот миг счастье, казалось, состояло в одной лишь сухой рубашке. — Вы можете что-нибудь сделать? — простонал он Байязу.

— Например? — резко ответил ему маг, и вода текла по его лицу и капала с грязной бороды. — Думаете, мне это нравится? В моём-то возрасте, торчать на великой равнине под охренительной грозой? Небеса не дают магам особых преимуществ, парень, они ссут на всех одинаково. Предлагаю вам смириться и ныть дальше про себя. Великий лидер должен делить тяготы своих последователей, своих солдат, своих подданных. Только так можно завоевать их уважение. Великие вожди не жалуются. Никогда.

— Ну их нахуй, тогда, — пробормотал Джезаль себе под нос. — И этот дождь тоже!

— И ты называешь это дождём? — мимо проехал Девятипалый, уродливая глыба его лица расплылась в улыбке. Джезаль сильно удивился, что сразу после того, как начали падать крупные капли, северянин скинул сначала свой потёртый плащ, затем и рубашку, завернул их в непромокаемую ткань и поехал обнажённым по пояс, не обращая внимания на воду, стекавшую по его огромной покрытой шрамами спине, счастливый, как огромный боров в грязи.

Сначала такое поведение показалось Джезалю очередным незабываемым проявлением дикости, и он лишь поблагодарил свою звезду за то, что варвар соблаговолил оставить штаны, но по мере того, как холодный дождь стал проникать сквозь плащ, его уверенность начала таять. Без одежды ему не было бы ещё холоднее, или мокрее, но по крайней мере он избавился бы от бесконечного, ужасного трения влажной ткани. Девятипалый ухмыльнулся ему, словно мог прочесть его мысли.

— Всего лишь слякоть. Солнце не может светить всё время. Надо быть реалистом!

Джезаль стиснул зубы. Если ещё хоть раз он услышит, что надо быть реалистом, то проткнёт Девятипалого короткой шпагой. Проклятый полуголый болван. Мало того, что приходилось ехать верхом, есть и спать в пределах сотни шагов с таким пещерным человеком, но слушать его глупые советы было оскорблением почти непереносимым.

— Проклятый бесполезный дикарь, — пробормотал он себе под нос.

— Если дело дойдёт до драки, то думаю, вы порадуетесь, что он на вашей стороне. — Ки сбоку смотрел на Джезаля, покачиваясь вперёд-назад на сидении своей скрипучей телеги. Длинные волосы от дождя прилипли к сухопарым щекам, и с каплями влаги на белой коже он выглядел ещё бледнее и болезненнее, чем обычно.

— А кто спрашивал твоего мнения?

— Тот, кому не интересны чужие мнения, должен держать свой язык за зубами. — Ученик кивнул головой, с которой капала вода, в сторону спины Девятипалого. — Это Девять Смертей, самый страшный человек на Севере. Он убил больше людей, чем чума. — Джезаль хмуро посмотрел на северянина, мешковато сидевшего в своем седле, подумал об этом немного и ухмыльнулся.

— Меня он совсем не пугает, — сказал он так громко, как мог, только чтобы Девятипалый его не услышал.

Ки фыркнул.

— Могу поспорить, ты ни разу в гневе не выхватывал клинок.

— Могу начать сейчас, — прорычал Джезаль, угрожающе хмурясь.

— Как свирепо, — хихикнул ученик, до обидного не впечатлённый. — Но если тебе интересно, кто здесь самый бесполезный — что ж, я знаю, от кого предпочёл бы избавиться я.

— Да что ты…

Тут Джезаль подпрыгнул в седле, поскольку яркая вспышка осветила небо, а потом ещё одна, пугающе близко. Пальцы света вцепились во вспученные подбрюшья туч, зазмеились во тьме над головой. Долгий раскат грома с грохотом и треском прокатился вместе с ветром по мрачной равнине. К тому времени, как он стих, телега уже укатилась, не давая Джезалю шанса ответить.

— Проклятый идиот, — пробормотал он, хмуро глядя на затылок ученика.

Сначала, когда засверкали вспышки, Джезаль пытался поднимать себе дух, представляя, как его спутников поразит молния. Например, было бы справедливо, если бы Байяза спалил дотла удар с небес. Впрочем, вскоре Джезаль даже в фантазиях отчаялся надеяться на такой исход. Молния никогда не убьёт больше одного человека за день, а уж если одному из них и придётся уйти, то Джезаль постепенно начинал желать, чтобы это оказался он. Миг сверкающего озарения, а потом сладкое забвение. Лучший выход из этого кошмара.

Струйка воды потекла по спине Джезаля, щекоча воспалённую кожу. Он вытянулся, чтобы почесать там, но знал, что если почешется, то зуд лишь десятикратно усилится, распространится на лопатки и на шею, и на такие места, до которых пальцем не дотянуться. Он закрыл глаза, и его голова поникла под тяжестью его отчаяния, а мокрый подбородок коснулся груди.

Шёл дождь, когда он видел её в последний раз. Он вспомнил это с болезненной ясностью. Синяк на её лице, цвет её глаз, изгиб рта, кривоватая улыбка. От одной лишь мысли об этом он сглотнул комок в горле. Комок, который он сглатывал по двадцать раз на дню. Первый утром, когда просыпался, а последний ночью, когда ложился на твёрдую землю. Быть сейчас с Арди, в тепле и безопасности, казалось пределом всех его мечтаний.

Он раздумывал, сколько она сможет ждать, ведь недели тянулись и тянулись, а она не получала от него ни слова. Может, прямо сейчас она каждый день пишет в Инглию письма, которых он никогда не получит? Письма, в которых описывает свои нежные чувства. В которых говорит, как отчаянно ждёт новостей. Умоляет ответить. А теперь её худшие опасения подтверждаются. Что он вероломный засранец, лжец и забыл о ней — хотя ничто не может быть дальше от истины. При этой мысли он стиснул зубы от злости и отчаяния, но что он мог поделать? Из этой заброшенной, разорённой, разрушенной страны не так-то просто отправить письмо, даже если предположить, что ему удалось бы написать его под этим грандиозным ливнем. Он проклинал про себя Байяза и Девятипалого, Длинноногого и Ки. Проклинал Старую Империю и бесконечную равнину. Проклинал всю их идиотскую экспедицию. Это уже становилось ежечасным ритуалом.

Джезаль начал смутно понимать, что до нынешнего момента у него была довольно лёгкая жизнь. Теперь казалось странным, как долго и сильно ныл о том, что приходилось рано вставать на фехтование, или о том, что он опускался до игры в карты с лейтенантом Бринтом, или о том, что сосиски на завтрак были всегда слегка пережаренными. Надо было весело смеяться и пританцовывать — просто потому что не было дождя. Он закашлялся, шмыгнул и вытер свой больной нос больной рукой. По крайней мере, тут столько воды вокруг, что никто не заметит, как он хнычет.

Казалось, только Ферро чувствовала себя ещё хуже него — когда она изредка сердито посматривала на изливавшиеся тучи, её лицо искажалось от ненависти и ужаса. Её шипастые волосы прилипли к голове, а промокшая одежда свисала с костлявых плеч. Вода стекала по лицу, покрытому шрамами, и капала с острого носа, с кончика заострённого подбородка. Ферро выглядела, как злющая кошка, которую неожиданно окунули в пруд: тело тут же кажется в четыре раза меньше прежнего, и сдирается всё ощущение исходящей от неё угрозы. Джезалю в его состоянии женский голос мог бы помочь, а Ферро на сотни миль вокруг была самым похожим на женщину существом.

Он пришпорил лошадь, поравнялся с ней, изо всех сил стараясь улыбнуться, а она сердито посмотрела на него. Джезаль неуютно почувствовал, что на таком расстоянии большая часть ощущения угрозы вернулась. Он забыл об этих глазах. Жёлтые, острые как ножи, странные и сбивающие с толку, со зрачками размером с булавочную головку. Теперь ему хотелось никогда к ней не приближаться, но не мог же он отъехать, не сказав ничего.

— Могу поспорить, там, откуда ты, дождь идет не часто, а?

— Сам заткнёшь своё ебло, или мне тебе врезать?

Джезаль прокашлялся и позволил лошади замедлиться и отстать.

— Чокнутая сука, — прошептал он себе под нос. Ну и чёрт с ней, пусть себе мучается. А он не собирался купаться в жалости к себе. Это совсем не в его духе.

Когда они прибыли на место, дождь, наконец, закончился, но воздух всё ещё был полон тяжёлой влажности, а небо над головой по-прежнему было окрашено в странные цвета. Вечернее солнце пронзало розовым и оранжевым клубящиеся облака, отбрасывая зловещее свечение на серую равнину.

Две пустые повозки стояли, третья была повалена набок — одно колесо сломано. Всё ещё запряжённая мёртвая лошадь лежала, вывалив язык изо рта, с парой торчавших из окровавленного бока стрел. Повсюду на примятой траве валялись трупы, словно куклы, отброшенные капризным ребёнком. Глубокие раны, сломанные конечности, стрелы, торчащие из тел. У одного трупа не было руки — короткий обломок кости торчал из плеча, как из окорока на прилавке мясника.

Вокруг валялся хлам. Сломанное оружие, расщепленные доски. Разворочанные сундуки, из которых вытащили рулоны ткани и изрезали на мокрой земле. Разбитые бочки, расколотые ящики — всё обшарено и разграблено.

— Торговцы, — проворчал Девятипалый, глядя вниз. — Как раз такие, какими мы притворяемся. Да уж, жизнь здесь стоит дёшево.

Ферро скривила губу.

— А где по-другому?

По равнине хлестал холодный ветер, насквозь продувая сырую одежду Джезаля. Раньше он никогда не видел трупов, а здесь их лежало… сколько? По меньшей мере дюжина. Не досчитав и до половины, он почувствовал лёгкую дурноту.

Больше никого это, похоже, не тронуло, хотя вряд ли было удивительным, что насилие для них — обычное дело. Ферро ходила среди тел, смотрела на них и тыкала, выражая эмоций меньше, чем гробовщик. Девятипалый глядел так, словно он видел всякое и похуже, да и сам не раз подобное проделывал — и Джезаль в этом не сомневался. Байяз и Длинноногий выглядели обеспокоенными, но не больше, чем если бы наткнулись на неизвестные следы лошадиных копыт. Ки, казалось, даже не заинтересовался.

Сейчас Джезалю не помешала бы толика их безразличия. Он никогда бы этого не признал, но чувствовал сильную тошноту. Эта кожа: дряблая, неподвижная, бледная как воск, покрытая каплями дождя. Эта одежда: изорванная и изрезанная; у кого-то не хватало сапог, курток или даже рубашек. Эти раны. Рваные красные полосы, синие и чёрные синяки, разрезы, разрывы, зияющие отверстия на плоти. Джезаль резко повернулся в седле, посмотрел назад, налево, направо, но вид везде открывался один и тот же. Некуда бежать, даже если бы он знал, в каком направлении ближайшее поселение. Он в группе из шести человек, и всё же чувствовал себя совершенно одиноким. На большом открытом пространстве, и всё-таки словно в ловушке.

Один из трупов, казалось, пристально уставился прямо на него. Молодой человек, не старше Джезаля, со светлыми волосами и торчащими ушами. Ему не мешало бы побриться, хотя сейчас это уже не имело значения. На животе зиял глубокий красный разрез, по обе стороны которого лежали окровавленные руки, словно парень старался сжать рану. Внутри блестели влажные багрово-красные кишки. Джезаль почувствовал, как тошнота подступает к горлу. Он и так чувствовал слабость от того, что слишком мало поел утром. Его воротило от проклятых сухарей, и он с трудом запихивал в себя ту бурду, которую ели остальные. Он отвернулся от тошнотворной сцены и уставился на траву, притворяясь, что ищет что-то важное, в то время как его желудок крутило и сжимало.

Он изо всех сил стиснул поводья и сдержал рвоту, которая уже подступила ко рту. Проклятье, он же гордый сын Союза. И что важнее — он благородный человек из известной семьи. И что ещё важнее — он храбрый офицер Личной Королевской и победитель Турнира. Блевать от вида капли крови перед этой группой дикарей и дураков стало бы для него позором, который ни при каких обстоятельствах нельзя допустить. На кону стояла честь его страны. Он злобно уставился на мокрую землю, стиснул зубы и приказал желудку успокоиться. Постепенно это сработало. Он глубоко вдохнул через нос. Холодный, влажный, успокаивающий воздух. Он полностью себя контролировал. Он посмотрел на остальных.

Ферро сидела на корточках на земле, почти по запястье засунув руку в рану одной из жертв.

— Холодный, — бросила она Девятипалому, — мёртв по меньшей мере с утра. — Она вытащила руку, пальцы были липкими от запекшейся крови.

Джезаль выблевал половину своего жалкого завтрака на плащ, даже прежде, чем успел выпрыгнуть из седла. Сделал пару нетвёрдых шагов, вдохнул, и его снова стошнило. Он согнулся, уперев руки в колени, и отрыгнул желчь на траву; голова кружилась.

— Ты как?

Джезаль поднял голову, изо всех сил стараясь выглядеть равнодушно с длинной струйкой горькой слюны, свисавшей с лица.

— Съел что-то, — буркнул он, вытирая нос и рот дрожащей рукой. Жалкая отговорка, следовало признать.

Но Девятипалый только кивнул.

— То мясо с утра, скорее всего. Меня тоже подташнивало. — Он улыбнулся своей отвратительной улыбкой и протянул Джезалю мех с водой. — Пей побольше. И смой это, ага?

Джезаль набрал полный рот воды, выплюнул, глядя как Девятипалый идёт назад к телам, и нахмурился. Это было странно. От другого человека это выглядело бы почти великодушным поступком. Джезаль глотнул ещё воды и почувствовал себя лучше. Он несколько неуверенно пошёл к лошади и взобрался обратно в седло.

— Кто бы это ни сделал, они хорошо вооружены, и их немало, — говорила Ферро. — На траве полно следов.

— Надо быть осторожными, — сказал Джезаль, надеясь включиться в разговор.

Байяз резко обернулся и посмотрел на него.

— Мы всегда должны быть осторожными! Об этом и говорить нечего! Как далеко мы от Дармиума?

Длинноногий покосился в небо, а потом на равнину. Облизал палец и подержал на ветру.

— Даже человеку с моими талантами сложно сказать точно без звёзд. Миль пятьдесят или около того.

— Вскоре нам придется уйти с дороги.

— Мы не будем переходить реку в Дармиуме?

— В городе хаос. Кабриан его захватил и никого не пускает. Мы не можем рисковать.

— Хорошо. Тогда Аостум. Сделаем крюк вокруг Дармиума и отправимся на запад. Путь немного длиннее, но…

— Нет.

— Нет?

— Мост в Аостуме разрушен.

Длинноногий нахмурился.

— Разрушен, да? Поистине, Бог любит испытывать праведных. Тогда придется переходить Аос вброд…

— Нет, — сказал Байяз. — Дожди были сильными, и великая река глубока. Все броды для нас закрыты.

Навигатор выглядел озадаченным.

— Вы, конечно, мой наниматель, и я, как достойный член ордена навигаторов, обязан вам повиноваться, но боюсь, я не вижу другого пути. Если мы не можем перейти реку в Дармиуме, или в Аостуме, или вброд…

— Есть ещё один мост.

— Неужели? — ещё мгновение Длинноногий недоумённо смотрел, а потом его глаза неожиданно расширились. — Вы ведь говорите не о…

— Мост в Аулкусе стоит по-прежнему.

Все хмуро посмотрели друг на друга.

— Кажется, ты говорил, что это место разрушено, — сказал Девятипалый.

— Разваленное кладбище, как я слышала, — пробормотала Ферро.

— Я думал, все обходят это место за многие мили.

— Вряд ли я пошел бы туда по доброй воле, но выбора нет. Мы доберёмся до реки и пройдём вдоль неё по северному берегу до Аулкуса. — Никто не двинулся с места. А на потрясённом лице Длинноногого застыло выражение ужаса. — Живо! — отрезал Байяз. — Здесь уж точно оставаться небезопасно. — И с этими словами он повернул свою лошадь прочь от трупов. Ки пожал плечами, дёрнул поводья, и телега загрохотала по траве вслед за Первым из Магов. Длинноногий и Девятипалый мрачно поехали следом, полные дурных предчувствий.

Джезаль уставился на тела, которые по-прежнему лежали так, как их нашли, осуждающе уставив глаза в темнеющее небо.

— Разве мы не должны их похоронить?

— Если хочешь, — проворчала Ферро, легко запрыгивая в седло. — Может, похоронишь их в свой блевотине.

Кровожадная свора

Езда верхом, вот чем они занимались. Вот чем они занимались уже много дней подряд. Зима на носу, а они всё ездили верхом, искали Бетода. Болото и лес, холмы и долины. Дождь и слякоть, туман и снег. Искали признаки того, что он пройдёт здесь, заведомо зная, что не найдут. Куча потерянного времени, на взгляд Ищейки, но если уж сглупил и напросился на задание, то лучше выполнять, что поручено.

— Тупорылая работёнка, вот что это такое, — прорычал Доу, морщась, ёрзая и дёргая поводья. С лошадьми у него всегда было не очень. Ему нравилось стоять ногами на земле и лицом к врагу. — Напрасная трата ёбаного времени. Ищейка, как ты выносишь эту разведку? Тупорылая работёнка!

— Кому-то ведь надо её выполнять, а? По крайней мере, теперь у меня есть лошадь.

— Как же я за тебя рад! — усмехнулся тот. — У тебя есть лошадь!

Ищейка пожал плечами.

— Всё лучше, чем ходить.

— Лучше, чем ходить, да? — поднял его на смех Доу. — Да это нас только сковывает!

— У меня новые штаны и всё такое. Не говоря уже о хорошей шерстяной одежде. Ветер уже не продувает яйца.

Тул на это хохотнул, но у Доу, похоже, настроение было не весёлым.

— Не продувает яйца? Да во имя ж ёбаных мёртвых, парень, разве за этим мы здесь? Ты забыл, кто ты? Ты был ближайшим другом Девятипалого! Ты был с ним, когда он ещё только впервые пришёл из-за гор! Во всех песнях ты с ним вместе! Ты вёл разведку во главе армий. Тысячи людей доверяли твоему слову!

— И ничем хорошим это ни для кого не закончилось, — пробормотал Ищейка, но Доу уже набросился на Тула.

— Ну а ты, здоровяк? Тул Дуру Грозовая Туча, самый сильный ублюдок на Севере. Я слышал, ты на медведя ходил с голыми руками и победил. В одиночку удерживал перевал, пока твой клан отступал. Гигант, как говорят, десяти футов роста, рождённый в грозу, и с полным брюхом грома. Что с тобой, гигант? В последнее время гром от тебя слышно, только когда ты садишься посрать!

— И что с того? — прорычал Тул. — Ты, что ли, чем-то отличаешься? Раньше твоё имя шептали, боясь произносить вслух. Хватались за оружие и жались к огню, только заслышав, что ты ближе десяти лиг! Чёрный Доу, говорили они, тихий, коварный и безжалостный, как волк! Убил людей больше, чем зима, и испытывал к ним меньше жалости! Кому теперь на это не насрать, а? Времена изменились, и ты скатился так же низко, как и все мы!

Доу лишь улыбнулся.

— Я о том и твержу, здоровяк, как раз об этом. Раньше мы были кем-то, каждый из нас. Названные. Знаменитые. Нас боялись. Я помню, как мой брат[13] говорил мне, что никто на всем Севере не управляется ни с луком, ни клинком лучше, чем Хардинг Молчун. Самая твёрдая рука во всём Земном круге! Что скажешь, Молчун?

— Хм, — сказал Молчун.

Доу кивнул головой.

— В точности, о чём я твержу. И посмотри на нас. Мы не просто скатились, мы с чёртова утёса рухнули! Бегаем на побегушках у этих южан? У этих ёбаных баб в штанах? У этих проклятых салатоедов с большим бахвальством и маленькими тоненькими мечами?

Ищейка неуютно поёрзал в седле.

— Этот Вест знает, что делает.

— Вест этот! — усмехнулся Доу. — Он может отличить рот от жопы, и в этом он чертовски лучше остальных, но он мягкий, как свиное сало, и ты сам это знаешь. Да он совсем бесхребетный! Как и все они! Буду потрясён до глубины души, если большинство из них хоть раз видело стычку. Думаешь, они смогут выстоять против атаки бетодовых карлов? — Он расхохотался. — Хорошая шутка!

— Не поспоришь, жидковаты они, — пробормотал Тул, и тут Ищейка не мог не согласиться. — Половина из них так голодна, что не могут поднять оружие, не говоря уж о том, чтобы взмахнуть им как следует, даже если и знают, как это делается. Все нормальные ушли на север сражаться с Бетодом, и оставили нас здесь с объедками со дна горшка.

— Со дна ночного горшка, так бы я сказал. А ты, Тридуба? — крикнул Доу. — Скала Уфриса, а? Ты шесть месяцев был занозой в заднице Бетода, герой для каждого разумного мужика на Севере! Рудда Тридуба! Человек из камня! Человек, который никогда не отступает! Ищешь честь? Достоинство? Хочешь знать, каким должен быть мужчина? Хватит искать, блядь! И куда ты скатился? Бегаешь на посылках! Прочёсываешь эти болота в поисках Бетода, где, как все мы знаем, его нет! Работа для сосунков, и, как я понимаю, ещё повезло, что хоть она нам досталась!

Тридуба остановил лошадь и медленно развернул. Он сидел, сгорбившись, в седле, и с минуту устало и пристально смотрел на Доу.

— Открой уши и хоть раз послушай, — сказал он, — Потому что не хочу повторять тебе это каждую милю. Мир во всех смыслах не такой, как мне бы хотелось. Девятипалый вернулся в грязь. Бетод объявил себя королём Севера. Шанка вот-вот хлынут через горы. Я зашёл слишком далеко, и слишком долго сражался, и выслушал столько дерьма от тебя, что на всю жизнь хватит — да к тому же ещё в таком возрасте, когда должен отдыхать, и чтобы обо мне заботились мои сыновья. Так что, как видишь, у меня проблемы посерьёзнее, чем то, что в жизни всё выходит не по-твоему. Можешь гундеть о прошлом сколько влезет, Доу, как старуха, у которой сиськи уже не торчат, или завали свое ебало и помоги мне разобраться с нашим делом.

Тридуба посмотрел каждому в глаза, и Ищейка почувствовал лёгкий стыд за то, что усомнился в нём.

— И говоришь, мы ищем Бетода там, где его нет. Ну так Бетод всегда любил оказываться там, где его не ждут. Нам поручили разведку, и разведкой я и намерен заняться. — Он наклонился в седле. — Так что, вот тебе рецепт, блядь. Рот закрыть. Глаза открыть. — Он развернул лошадь и направил между деревьями.

Доу сделал глубокий вдох.

— Верно, вождь, всё верно. Просто немного жаль, вот и всё. Вот о чём я твержу. Немного жаль.

— Там их трое, — сказал Ищейка. — Северяне, точно, но сложно сказать, из какого клана. И раз уж они здесь, то думаю, они с Бетодом.

— Скорее всего, — сказал Тул. — Нынче это, похоже, в моде.

— Только трое? — спросил Тридуба. — Бетоду нету смысла посылать сюда только троих. Наверное, поблизости есть и другие.

— Давайте разберёмся с этими, — прорычал Доу, — а остальными займёмся позже. Я здесь, чтобы драться.

— Ты здесь, потому что я тебя сюда затащил, — отрезал Тридуба. — Ещё час назад ты собирался возвращаться.

— Угу, — сказал Молчун.

— Если надо, можем их обойти. — Ищейка указал на холодные леса. — Они там, на холме, в лесу. Их нетрудно обойти.

Тридуба посмотрел на небо, розовое и серое среди ветвей, и покачал головой.

— Нет. Уже смеркается, а я не хотел бы оставлять их за спиной в темноте. Раз уж мы здесь, и они здесь, то лучше разобраться с ними. К оружию. — Он сел на корточки, заговорил тихо. — Вот как мы всё провернем. Ищейка, обойди их и поднимайся там по склону. Возьмёшь левого, когда услышишь сигнал. Сечёшь? Левого. И лучше не промахнись.

— Ага, — сказал Ищейка, — левого. — То, что он постарается не промахнуться, было, в общем-то, понятно и без слов. — Доу, ты тихо подкрадёшься и возьмёшь среднего.

— Среднего, — проворчал Доу. — Ему конец.

— И тебе, Молчун, остается один. — Молчун кивнул, не поднимая взгляда, протирая тряпкой лук. — Аккуратно, парни. Не хочу, чтобы кто-то из вас из-за этого вернулся в грязь. Ну, по местам.

Ищейка нашёл хорошую точку над тремя разведчиками Бетода и следил за ними из-за ствола дерева. Казалось бы, сотню раз уже такое проделывал, но всякий раз нервничал не меньше. Возможно, и к лучшему. Когда всё слишком просто, человек начинает ошибаться.

Ищейка ждал Доу, так что заметил его в меркнущем свете — тот полз в кустах, не сводя глаз со своей цели. Он уже подобрался близко, очень близко. Ищейка наставил стрелу и прицелился в того, что слева, дыша медленно, чтобы руки не дёргались. Тогда-то до него и дошло. Теперь он оказался с другой стороны, и тот, что был слева, теперь справа. Так в которого ему стрелять?

Он чертыхнулся про себя, пытаясь вспомнить, что сказал Тридуба. Обойди их и бери левого. Хуже всего было бы не делать ничего, так что он прицелился в того, что слева, и понадеялся на лучшее.

Он услышал, как снизу лесной птицей крикнул Тридуба. Доу собрался прыгнуть. Ищейка спустил стрелу. Она попала в спину его жертвы, как раз в тот миг, когда стрела Молчуна попала спереди, а Доу схватил среднего и ударил сзади. Третий остался невредимым и выглядел очень озадаченно.

— Бля, — прошипел Ищейка.

— Помогите! — завопил последний, прежде чем Доу на него прыгнул. Они укатились по листьям, рыча и молотя друг друга. Рука Доу взметнулась раз, другой, третий — потом он встал, сердито глядя через деревья, и выглядел при этом сильно раздражённым. Ищейка как раз пожимал плечами, когда услышал голос позади себя.

— Чего?

Ищейка замер, похолодев. Ещё один, в кустах, в десяти шагах. Ищейка потянулся к стреле, наставил её, очень тихо, и медленно повернулся. Он увидел двоих, а они увидели его, и во рту у него стало кисло, как от старого пива. Они уставились друг на друга. Ищейка выбрал того, что побольше, и натянул тетиву.

— Нет! — закричал тот. Стрела ударила его в грудь, он застонал, споткнулся и упал на колени. Ищейка бросил лук и потянулся за ножом, но не успел выхватить, прежде чем второй на него набросился. Они жёстко ударились об землю и покатились.

Свет, тьма, свет, тьма. Они всё катились и катились по склону, пинаясь, царапаясь и молотя друг друга. Голова Ищейки ударилась обо что-то, и он оказался на спине, отбиваясь от этого гада. Они шипели друг на друга — не слова даже, а звуки, вроде тех, что издают в драке псы. Мужик высвободил руку и выхватил откуда-то клинок. Ищейка только и успел схватить его запястье, прежде чем тот пустил бы оружие в ход.

Мужик давил всем весом, держа нож обеими руками. Ищейка давил в другую сторону, ухватив обеими руками его за запястья, изо всех сил — но этих сил было не достаточно. Клинок медленно опускался, прямо к лицу Ищейки. Скосив глаза, он смотрел на нож — блестящий металлический клык в футе от его носа.

— Сдохни, уёбок! — и клинок опустился ещё на дюйм. У Ищейки горели плечи, руки, кисти, и силы были на исходе. Он уставился мужику в лицо. На подбородке щетина, жёлтые зубы, оспины на сломанном носу, волосы свисают. Кончик клинка приблизился. Ищейка уже покойник, и тут уж ничего не поделаешь.

Вжик.

И головы у мужика больше не было. Кровь хлынула на лицо — горячая, липкая и вонючая. Труп обмяк, и Ищейка столкнул его, весь в крови — кровь в глазах, в носу, во рту. Шатаясь, он поднялся, хватая воздух ртом, задыхаясь и отплёвываясь.

— Ладно, Ищейка, с тобой всё в порядке. — Тул. Наверное, подбежал, пока они боролись.

— Я всё ещё жив, — прошептал Ищейка, как делал Логен после боя. — Всё ещё жив. — Но, во имя мёртвых, чуть-чуть не помер.

— Снаряжения у них не много, — говорил Доу, шныряя вокруг лагеря. Котелок на огне, оружие и всё такое, но еды не много. Не достаточно, чтобы в одиночку шастать по лесу.

— Наверное, разведчики, — сказал Тридуба. — Передовой отряд большой группы?

— Должно быть, — сказал Доу.

Тридуба хлопнул рукой Ищейку по плечу.

— Ты в порядке?

Он всё ещё пытался стереть кровь с лица.

— Ага, наверное. — Его до сих пор немного трясло, но это пройдет. — Порезы и царапины, кажется. Не смертельно.

— Хорошо, потому что заменить тебя некем. Почему бы тебе не сползать через те деревья и не осмотреться, пока мы тут прибираемся? Отыщи, для кого эти падлы тут разведывали.

— Ладно, — сказал Ищейка, потом сделал глубокий вдох и выдохнул. — Ладно.

— Тупорылая работёнка, да, Доу? — прошептал Тридуба. — Работа для сосунков, и ещё повезло, что хоть она нам досталась? Что теперь скажешь?

— Возможно, я ошибся.

— И сильно, — сказал Ищейка.

Там, на тёмных склонах, горела сотня костров. Сотня, если не больше. Люди там тоже были, вряд ли об этом стоило говорить. В основном трэли, легко вооружённые, но довольно много и карлов. Ищейка смотрел, как последний свет дня играл на наконечниках их копий, на ободах щитов, на кольчугах, которые были отполированы и готовы к бою. Все собирались вокруг развевающихся штандартов вождей кланов. Много знамён. Двадцать, если не тридцать, на первый взгляд. Ищейка раньше больше десятка вместе не видал.

— Самая большая армия из тех, что собирались на Севере, — пробормотал он.

— Ага, — сказал Тридуба. — И все — люди Бетода, в пяти днях езды от южан. — Он указал на одно из знамён. — Это знамя Малорослика?

— Ага, — прорычал Доу и сплюнул на траву. — Точно, его знак. У меня есть счёты к этому ублюдку.

— Там полно народу, с которыми у нас счёты, — сказал Тридуба. — Вон знамя Бледного Призрака, а там Белобокого, а на тех скалах Грендель Бодун. Да уж, кровожадная свора. Они перешли к Бетоду в самом начале. Теперь уже, наверное, разжирели.

— А что насчет тех? — спросил Ищейка, указывая знамя, которое он не узнал — зловещее с виду, из шкур и костей. На его взгляд эти знаки были похожи на знаки горцев. — Это знамя Круммоха-и-Фэйла?

— Не! Он никогда бы не преклонил колен перед Бетодом, ни перед кем другим. Этот безумный ублюдок всё ещё где-то в горах, взывает к луне и всё такое.

— Если только Бетод его не прикончил, — проворчал Доу.

Тридуба покачал головой.

— Сомневаюсь. Он осторожная сволочь, этот Круммох. Уже много лет держится против Бетода в Высокогорье. Он там все тропинки знает, как говорят.

— Тогда чьи это знаки? — спросил Ищейка.

— Не знаю, может, какие-то парни с востока, из-за Кринны. Там народ странный. Ты знаешь их знамёна, Молчун?

— Ага, — ответил Молчун, но больше не сказал ничего.

— Да не особо важно, чьи это знаки, — пробормотал Доу, — просто гляньте, сколько их. Да тут, блядь, половина Севера.

— Причем, худшая, — сказал Ищейка. Он смотрел на знак Бетода, установленный посреди войска. Красный круг, намалёванный на чёрных шкурах, огромный как поле, водружённый на высокий сосновый ствол, злобно хлопал на ветру. Здоровенная штуковина. — Не хотел бы я такую таскать.

Доу подполз и наклонился к ним.

— Может, проскользнём в темноте, — прошептал он. — Подкрадёмся и воткнём клинок в Бетода.

Все посмотрели друг на друга. Это был ужасный риск, но Ищейка не сомневался, что попробовать стоило. Все они мечтали отправить Бетода в грязь.

— Воткнуть в него клинок, в этого ублюдка, — пробормотал Тул, и улыбнулся во всё лицо.

— Угу, — проворчал Молчун.

— Вот стоящее дело, — прошипел Доу. — Вот настоящая работа!

Ищейка кивнул, глядя на все эти костры.

— Точно. — Благородная работа. Работа для названных, для таких, как они, или может для таких, какими они были. Да уж, об этом бы песен насочиняли. От этой мысли кровь Ищейки забурлила, кожу на руках стало покалывать, но Тридуба так не думал.

— Нет. Мы не можем рисковать. Мы вернёмся и расскажем Союзу. Расскажем, что к ним гости. Плохие гости, и их много. — Он потянул бороду, и Ищейка знал, что ему это не нравится, отступать-то. Никому не нравилось, но все знали, что он прав, даже Доу. Была вероятность, что до Бетода они не доберутся, а если так, то им никогда не выбраться.

— Надо возвращаться, — сказал Ищейка.

— Верно, — сказал Доу. — Возвращаемся. Жаль только.

— Ага, — сказал Тридуба. — Жаль.

Длинные тени

— Во имя мёртвых.

Ферро ничего не сказала, но впервые с тех пор, как Логен её встретил, угрюмое выражение исчезло с её лица. Оно обмякло, рот немного приоткрылся. Луфар, с другой стороны, ухмылялся как дурак.

— Видали когда-нибудь такое? — крикнул он поверх шума, протягивая вперёд дрожащую руку.

— А нигде больше такого и нет, — сказал Байяз.

Следовало признать, Логен никак не мог взять в толк, что это за шум с переправой через реку. На Севере реки — те, что побольше, — могли стать затруднением, особенно в определённое время года, и если надо тащить много снаряжения. Но если не было моста, то находили хороший брод — поднимаешь оружие над головой и шлёпаешь на другую сторону. Сапоги, конечно, не сразу высохнут, и надо во все глаза смотреть, чтоб не попасть в засаду, но в остальном в реках ничего страшного. Хорошее место, чтобы наполнить мех водой.

Наполнить мех водой из Аоса было бы опасным дельцем, во всяком случае без верёвки шагов в сто.

Однажды Логен стоял на утёсах возле Уфриса и смотрел, как волны бьются о скалы далеко внизу, а серое пенное море тянулось вдаль, покуда хватало взгляда. Такое место вселяет тревогу, начинает кружиться голова, чувствуешь себя ничтожным. Ощущение на краю каньона великой реки было во многом похожим, за исключением того, что через четверть мили или около того из воды поднимался другой утёс. Дальний берег, если это слово можно применить к высоченной каменной поверхности.

Он осторожно подобрался к самому обрыву, пробуя носком сапога мягкую землю, и заглянул за край. Плохая идея. Над обрывом нависала красная земля, сплетённая белыми корнями травы, а за ней вниз уходила почти отвесная зазубренная скала. Далеко внизу в неё билась пенная вода, и в воздух взлетали огромные фонтаны сверкающих брызг и облака влажного тумана, которые Логен почти ощущал своим лицом. Пучки длинной травы цеплялись за трещины и выступы, а между ними летали птицы — сотни маленьких беленьких птичек. Логен едва мог расслышать их щебет за могучим грохотом реки.

Он подумал о том, каково это, упасть в такую грохочущую массу тёмной воды, которая засосёт, закружит и начнёт играть, как буря сорванным листом. Он сглотнул и осторожно отошёл от края подальше, осматриваясь, за что бы ухватиться. Логен казался себе таким маленьким и лёгким, что сильный порыв ветра мог его сдуть. Он уже почти чувствовал, как вода заливается ему в сапоги — вздымающаяся, перекатывающаяся, неодолимая сила, от которой дрожит сама земля.

— Теперь ты видишь, почему мост — такая хорошая мысль! — крикнул Байяз ему на ухо.

— Как вообще можно построить мост через такое?

— В Аостуме река разделяется на три, и каньон там намного мельче. Императорские архитекторы построили острова и сделали мосты из множества маленьких арок. И всё равно, понадобилось двенадцать лет, чтобы их построить. Мост в Дармиуме — работы самого Канедиаса, дар его брату, когда они были ещё в хороших отношениях. Он пересекает реку одним пролётом. Никто не знает, как он это сделал. — Байяз повернулся к лошадям. — Собирай остальных, нам надо двигаться дальше!

Ферро уже отходила от обрыва.

— Столько дождя. — Она посмотрела через плечо, нахмурилась и покачала головой.

— Там, откуда ты, таких рек нет, а?

— В Бесплодных землях вода — самое ценное, что только может быть. Люди убивают за бутылку воды.

— Там ты родилась? В Бесплодных землях? — Странное название для места, но звучало как раз подходяще для Ферро.

— В Бесплодных землях не рождаются, розовый. Только умирают.

— Суровая земля, а? А где тогда ты родилась?

Она насупилась.

— Тебе какая разница?

— Просто пытаюсь быть дружелюбным.

— Друзья! — фыркнула она, проходя мимо него к лошадям.

— А что? У тебя их тут так много, что ещё одному места не найдётся?

Она остановилась, повернулась наполовину, и посмотрела на него прищуренными глазами.

— Мои друзья долго не живут, розовый.

— Мои тоже, но думаю, с тобой я бы рискнул, если ты не против.

— Ладно, — сказала она, но лицо у неё не стало дружелюбнее. — Гурки завоевали мой дом, когда я была ребенком, а меня забрали в рабство. Они забрали всех детей.

— В рабство?

— Да, болван, в рабство! Покупают и продают, как мясо у мясника! Принадлежишь кому-то, и он делает с тобой всё, что хочет, как с козой, или собакой, или с землёй в саду! Это ты хотел узнать, друг?

Логен нахмурился.

— У нас на Севере такого обычая нет.

— Сссссс, — зашипела она, презрительно скривив губу. — Хорошо вам, блядь!

Перед ними показались развалины. Лес разрушенных колонн, лабиринт разваленных стен, земля вокруг которых была усыпана упавшими плитами длиной с человеческий рост. Обваливающиеся окна и пустые двери зияли, словно раны. Неровный чёрный силуэт, вырубленный на фоне летящих туч, был похож на гигантский ряд выбитых зубов.

— Что это был за город? — спросил Луфар.

— Не город, — сказал Байяз. — В расцвете Старого Времени, на пике власти императора, это был его зимний дворец.

— Всё это? — Логен прищурился и посмотрел на раскинувшиеся руины. — Дом одного человека?

— И даже не на целый год. Большую часть времени двор располагался в Аулкусе. А зимой, когда с гор сходят снега, император переводил свой двор сюда. Армия стражников, слуг, поваров, руководителей, принцев, детей и жён пересекала равнину, прячась от холодных ветров. Они на три коротких месяца занимали здесь свои резиденции в гулких залах, прекрасных садах и позолоченных комнатах. — Байяз покачал лысой головой. — В давнем прошлом, перед войной, это место сияло, как море под восходящим солнцем.

Луфар фыркнул.

— Так, значит, его разрушил Гластрод?

— Нет. Он был разрушен не в ту войну, а в другую, много лет спустя. В войну, которую вёл мой орден, после смерти Иувина, против его старшего брата.

— Канедиаса, — пробормотал Ки, — Мастера Делателя.

— Эта война была такой же жестокой, бесчеловечной и безжалостной, как предыдущая. И потерь было ещё больше. В конце концов оба оказались мертвы — и Иувин, и Канедиас.

— Не очень-то счастливая семейка, — пробормотал Логен.

— Да уж. — Байяз хмуро посмотрел на громадные развалины. — Со смертью Делателя, последнего из четырех сыновей Эуса[14], Старое Время закончилось. Нам остались одни развалины, гробницы и мифы. Мелкие людишки, которые стоят на коленях в длинных тенях прошлого.

Ферро поднялась в стременах.

— Там всадники, — рявкнула она, пристально глядя на горизонт. — Сорок, если не больше.

— Где? — бросил Байяз, прикрывая глаза. — Я ничего не вижу. — Как не видел и Логен. Только качающаяся трава и облака в вышине.

Длинноногий нахмурился.

— Я не вижу всадников, а я благословлен идеальным зрением. Мне часто это говорили…

— Хотите ждать, пока не увидите, — прошипела Ферро, — или уберётесь с дороги, пока они нас не заметили?

— Едем в развалины, — бросил Байяз через плечо. — И подождём, пока они уберутся. Малахус! Поворачивай телегу!

В развалинах зимнего дворца царили тени, спокойствие и разложение. Вокруг путников высились громадные руины, покрытые старым плющом, влажным мхом, помётом птиц и летучих мышей. Теперь этот дворец принадлежал животным. Из тысяч гнёзд, свитых высоко в древней каменной кладке, пели птицы. Пауки сплели в покосившихся дверных проходах огромные блестящие паутины, отяжелевшие от искрившихся капель росы. Крошечные ящерицы грелись на солнце в пятнах света на упавших плитах, и разбегались, когда подходили люди. Грохот телеги и стук копыт по разбитой земле эхом отражались от скользких камней. Вода повсюду капала, стекала и сбегалась в скрытые лужи.

— Подержи, розовый. — Ферро сунула свой меч Логену в руки.

— Ты чего делаешь?

— Жди здесь и не высовывайся. — Она дёрнула головой наверх. — Я послежу за ними оттуда.

Мальчишкой Логен не слезал с деревьев, росших вокруг деревни. В молодости провёл много дней на Высокогорье, испытывая себя против гор. Зимой в Хеонане горцы удерживали высокий перевал. Даже Бетод думал, что их не обойти, но Логен смог забраться по замёрзшему утёсу и свёл с ними счёты. Но здесь он не видел, как взобраться. Если нет только часа-другого в запасе. Утёсы из накренившихся каменных блоков, покрытые высохшими ползучими растениями; шаткие скалы, сложенные из камней, скользкие от мха — под быстро мчавшимися наверху облаками казалось, что они вот-вот наклонятся и упадут.

— Как ты собираешься подняться…

Ферро уже проползла полпути по колонне. Она не столько карабкалась, сколько ползла, как насекомое, переставляя одну руку за другой. Немного помедлила, нашла удобную опору и прыгнула в воздух, прямо у Логена над головой, приземлилась на стену позади него и вскарабкалась на неё, осыпав его лицо фонтаном отвалившегося известкового раствора. Села наверху на корточки и хмуро посмотрела на Логена.

— Просто постарайся не сильно шуметь! — прошипела она и исчезла.

— Вы видели… — пробормотал Логен, но остальные уже прошли дальше, во влажные тени, и он поспешил за ними, не желая оставаться в одиночестве на этом громадном кладбище. Ки свою телегу поставил чуть дальше и теперь прислонился к ней, рядом с встревоженными лошадьми. Первый из Магов стоял на коленях рядом с ним в траве и водил ладонями по стене, покрытой лишайником.

— Посмотри, — резко сказал Байяз Логену, который пытался незаметно пройти мимо. — На эту резьбу. Шедевры древнего мира! Рассказы, уроки и предупреждения из истории. — Его толстые пальцы мягко касались неровного камня. — Должно быть, мы здесь первые люди за целые столетия!

— М-м-м, — промычал Логен, раздувая щеки.

— Смотри! — Байяз указал на стену. — Эус передаёт дары своим старшим сыновьям, а Гластрод смотрит из теней. Рождение трёх чистых направлений магии. Вот это искусство, а?

— Точно.

— А здесь, — ворчал Байяз, отодвигая какие-то сорняки и шаркая к следующей заросшей мхом панели, — Гластрод замышляет уничтожить дело брата. — Ему пришлось сорвать заросли засохшего плюща, чтобы добраться до следующей. — Он нарушает Первый Закон. Слышит голоса из нижнего мира, видишь? Он призывает бесов и насылает их на своих врагов. А на этой, — пробормотал он, дёргая за бурые побеги, — что у нас тут…

— Гластрод копает, — пробормотал Ки. — Кто знает? На следующей он, может, даже найдёт то, что искал.

— Хм-м-м, — проворчал Первый из Магов, отпуская плющ, чтобы тот снова закрыл стену. Он сердито посмотрел на ученика, поднимаясь, и нахмурился. — Возможно, иногда лучше, чтобы прошлое оставалось скрытым.

Логен прокашлялся, незаметно ускользнул и поспешно нырнул под покосившуюся арку. Широкое пространство за ней заполняли маленькие корявые деревца, которые когда-то были высажены рядами, но давным-давно разрослись. У покрытых мхом стен росли громадные побуревшие и подгнившие от дождей сорняки и крапива высотой почти по пояс.

— Возможно, мне не следует говорить это самому, — донёсся веселый голос Длинноногого, — но это нужно сказать! Какой же всё-таки у меня выдающийся талант навигации! Он возвышается над мастерством любого другого навигатора, как гора возвышается над глубокой долиной! — Логен поморщился, но тут уж или гнев Байяза или бахвальство Длинноногого, а значит выбора не было.

— Я провёл нас по великой равнине к реке Аос, не отклонившись ни на милю! — Навигатор сиял перед Логеном и Луфаром, словно ожидая лавины похвал. — И без единого опасного случая — и это на земле, которая считается самой опасной под солнцем! — Он нахмурился. — Наверное, позади уже четверть нашего грандиозного путешествия. Я не уверен, что вы понимаете, как это было сложно. По равнине без ориентиров, в преддверие зимы, и даже без звёзд, по которым можно отыскивать путь! — Он покачал головой. — Хех. Поистине, вершина достижений — одинокое место.

Он повернулся и пошёл к одному из деревьев.

— Жилища уже давно пришли в негодность, но по крайней мере фруктовые деревья до сих пор в исправном состоянии. — Длинноногий сорвал зелёное яблоко с низкой ветви и стал обтирать его об рукав. — Прекрасное яблоко из императорского сада, не больше и не меньше. — Он усмехнулся. — Удивительно, а? Как растения переживают величайшие достижения человека.

Луфар сел поблизости на упавшую статую, вытащил из ножен самый длинный из двух своих мечей и положил его на колени. Сталь ярко блеснула — он повернул меч, хмуро посмотрел, лизнул палец и соскоблил какое-то невидимое пятнышко. Луфар достал точильный камень, плюнул на него и осторожно принялся обрабатывать длинный тонкий клинок. Этот звук почему-то успокаивал. Ритуал, знакомый по тысячам костров из прошлого Логена.

— Это обязательно? — спросил брат Длинноногий. — То́чите, полируете, точите, полируете, утром и вечером, и у меня от этого болит голова. И вы ещё ни разу не пустили их в ход. Возможно, к тому времени, как они вам понадобятся, вы сточите их до основания, а? — Он хихикнул над своей шуткой. — И что тогда?

Луфар не потрудился даже посмотреть на него.

— Почему бы вам не сосредоточиться на том, как перевести нас через эту чертову равнину, а мечи не оставить тем, кто разбирается в оружии? — Логен ухмыльнулся про себя. На его взгляд, стоило посмотреть на спор между двумя самыми заносчивыми людьми из всех, кого он встречал в своей жизни.

— Хм, — фыркнул Длинноногий, — покажите мне того, кто разбирается, и я с радостью никогда больше не упомяну клинки. — Он поднёс яблоко ко рту, но прежде, чем успел откусить, его рука опустела. Луфар двигался так быстро, что за ним почти невозможно было уследить, и насадил яблоко на блестящий кончик своего меча. — Отдай!

Луфар поднялся.

— Пожалуйста, — и он сбросил яблоко с клинка натренированным движением запястья. Прежде чем протянутые руки схватили его, Луфар выхватил короткий меч из ножен и хлестнул клинком воздух. Навигатор попытался схватить две ровные половинки, но мгновением позже обе они свалились в грязь.

— Будь проклято ваше бахвальство! — бросил он.

— Не у всех есть ваша скромность, — пробормотал Луфар. Логен усмехнулся, глядя как Длинноногий топает обратно к дереву, выискивая на ветках другое яблоко.

— Неплохо, — проворчал он, пробираясь по сорнякам туда, где сидел Луфар. — А быстро ты обращаешься с этими иголками.

Молодой человек скромно пожал плечами.

— Да, мне говорили.

— М-м-м. — Ударить яблоко и ударить человека — это разные вещи, но для начала и скорость сойдёт. Логен посмотрел на меч Ферро, повертел его в руках, а потом вытащил из деревянных ножен. На его взгляд это было странное оружие: эфес и клинок слегка изгибались, на конце меч был шире, чем у рукояти, заточен только с одной стороны, и острия почти совсем не было. Логен взмахнул им пару раз. Странный вес — скорее топор, чем меч.

— С виду странный, — пробормотал Луфар.

Логен проверил пальцем лезвие. Шершавое на ощупь.

— Но острый.

— А ты свой никогда не точишь?

Логен нахмурился. Он считал, что провёл, наверное, в общей сложности несколько недель своей жизни, затачивая оружие. Каждый вечер в походе после еды мужчины садились и приводили в порядок снаряжение. Сталь лязгала по металлу и камню и блестела в свете костра. Клинки точили, чистили, полировали и правили. Волосы могли покрыться грязью, кожа — загрубеть от застарелого пота, одежда — кишеть вшами, но оружие всегда сияло, как новая луна.

Он взялся за холодную рукоять и вытащил из потёртых ножен меч, который дал ему Байяз. В сравнении с мечами Луфара этот казался медленным и уродливым, да и с мечом Ферро, если уж на то пошло. Тяжёлый серый клинок вообще почти не блестел. Логен повернул его в руке. Единственная серебряная буква блестела у рукояти. Знак Канедиаса.

— Не знаю почему, но его не надо точить. Сначала я пытался, но только сточил камень. — Длинноногий влез на дерево и полз по толстой ветке в сторону яблока, которое висело на её конце.

— Если спросите меня, — проворчал навигатор, — то ваше оружие один-в-один похоже на своих владельцев. Капитан Луфар — быстрый, и хорошо выглядит, но в бою ни разу не использовался. Женщина, Малджин — острая и злобная, на неё и смотреть страшно. Северянин, Девятипалый — тяжёлый, твёрдый, медлительный и простой. Ха! — хихикнул он, и переполз ещё немного по ветке. — Отличная метафора! Жонглирование словами всегда было среди моих выдающихся…

Логен заворчал и взмахнул мечом над головой. Тот вонзился в ветку у самого основания и почти перерубил её. Этого оказалось более чем достаточно, чтобы под весом Длинноногого ветка оторвалась и рухнула вместе с навигатором, листвой и яблоками в заросли сорняков.

— Ну и как он тебе — достаточно медлительный и простой?

Луфар расхохотался, точа свой короткий меч, и Логен тоже засмеялся. Смех — это хороший шаг вперед для человека. Сначала смех, потом уважение, а потом и доверие.

— Дыхание Божье! — вскричал Длинноногий, выползая из-под ветки. — Неужели нельзя человеку спокойно поесть?

— Достаточно острый, — хихикнул Луфар. — Это точно.

Логен взвесил меч в руке.

— Да уж, Канедиас знал, как делать оружие.

— Канедиас и занимался созданием оружия. — Байяз прошёл под ветхой аркой в разросшийся сад. — В конце концов, он был Мастер Делатель. Тот меч, который ты держишь в руках — одно из самых последних его творений. Канедиас выковал его для войны со своими братьями.

— Братья, — фыркнул Луфар. — Я отлично знаю, что он чувствовал. Всегда что-то есть. Обычно женщина, по моему опыту. — Он последний раз провёл точилом по мечу. — А когда речь заходит о женщине, мне нет равных.

— Да ну? — фыркнул Байяз. — Так уж случилось, что женщина действительно замешана в этом деле, но не в том смысле, о котором ты думаешь.

Луфар мерзко ухмыльнулся.

— А в каком ещё смысле думать о женщине? Если спросите меня — ай! — Большой комок птичьего помёта плюхнулся на плечо его плаща, разбрызгивая серые и чёрные капли по его лицу, волосам и только что начищенным мечам. — Какого…? — Он вскочил и уставился на стену над собой. Наверху сидела на корточках Ферро, вытирая руку пучком плюща. Из-за яркого неба позади неё сложно было разглядеть, скользнула ли по её губам хоть тень улыбки.

Луфар-то уж точно не улыбался.

— Ах ты ёбаная чокнутая сука! — закричал он, соскребая белую липкую массу с плаща и бросая её в стену. — Кучка чёртовых дикарей! — Он сердито протолкнулся мимо Логена и умчался в полуразрушенную арку. Похоже, смех это одно, а вот об уважении думать пока рано.

— На случай, если кому-то из вас, розовых, интересно, — крикнула Ферро, — всадники уехали.

— Куда? — спросил Байяз.

— На запад, туда, откуда приехали мы, и мчались они быстро.

— Нас искали?

— Кто знает? На них не написано. Но если и искали, то скорее всего увидят наш след.

Маг нахмурился.

— Тогда нам лучше убраться отсюда. Надо выдвигаться. — Он ещё немного подумал. — И постарайся больше не бросаться дерьмом!

Здравствуй… золото моё

Занду дан Глокте

Наставнику Дагоски, секретно, лично в руки

Я чрезвычайно обеспокоен, узнав, что вы считаете, будто у вас не хватает ни денег, ни людей.

Что касается солдат, вам придётся обойтись теми, что у вас есть, или теми, кого сможете сами найти. Как вам уже прекрасно известно, большая часть наших сил сосредоточена в Инглии. К несчастью, остальные войска заняты из-за деятельности повстанцев в Срединных землях.

Что касается средств, то боюсь, ничего предоставить невозможно. И больше не просите. Советую вам выжать, что возможно, из торговцев пряностями, у местных жителей, и у всех, кто под руку попадётся. Занимайте и обходитесь тем что есть, Глокта. Продемонстрируйте ту находчивость, которая прославила вас в кантийскую войну.

Надеюсь, вы меня не разочаруете.

Сульт

Архилектор Инквизиции его величества

— Всё развивается намного быстрее, наставник, если можно так сказать. С тех пор, как были открыты ворота Верхнего Города, производительность туземцев увеличилась втрое! Ров вырыт ниже уровня моря через весь полуостров, и каждый день углубляется! Лишь узкие плотины удерживают воду с каждого конца, и по вашему приказу он будет затоплен! — Виссбрук сел на место с довольной улыбкой на пухлом лице. Словно всё это было его идеей.

Под ними, в Верхнем Городе, начинались утренние песнопения. Странные завывания, которые неслись от шпилей Великого Храма, летели надо всей Дагоской и попадали в каждое здание, даже сюда, в зал совещаний Цитадели. Кадия зовёт свой народ на молитву.

Губы Вюрмса от этого звука скривились.

— Что, опять?? Проклятые туземцы со своими чёртовыми суевериями! Не надо было позволять им возвращаться в их храм! Будь прокляты их завывания, у меня от них голова болит!

Только ради этого стоило вернуть храм местным. Глокта ухмыльнулся.

— Если Кадия будет доволен, то вашу головную боль я переживу. Нравится вам это или нет, но нам нужны местные жители, а они любят петь. Привыкайте, вот мой вам совет. Или намотайте одеяло на голову.

Пока Вюрмс дулся, Виссбрук откинулся на кресле и слушал.

— Должен признать, что нахожу этот звук довольно успокаивающим, и нельзя отрицать эффект от уступок наставника, которые он сделал туземцам. С их помощью восстановлены внешние стены, заменены ворота, и уже убирают леса. Для новых парапетов приобретён камень, ах, и здесь у нас проблема, каменщики отказываются дальше работать без денег. Мои солдаты уже получают лишь четверть жалования, и боевой дух низок. Долги — это проблема, наставник.

— Я бы тоже так сказал, — сердито пробормотал Вюрмс. — Амбары уже почти забиты, и в Нижнем Городе выкопаны два новых и очень дорогих колодца, но мой кредит уже полностью истощён. Торговцы зерном уже жаждут моей крови! — Я бы сказал, чертовски не настолько страстно, как каждый торговец этого города жаждет моей. — Я из-за их криков уже лицо показать не могу. Наставник, моя репутация в опасности!

Как будто у меня нет забот побольше, чем репутация этого болвана.

— Сколько мы должны?

Вюрмс нахмурился.

— За еду, воду и основное снаряжение, не меньше сотни тысяч. — Сотни тысяч? Торговцы пряностями любят деньги, но намного сильнее они ненавидят их тратить. Эйдер и половину не сможет достать, даже если решит попробовать.

— А у вас, генерал?

— Жалование наёмников, ров, восстановление стен, новое оружие, доспехи, амуниция… — Виссбрук надул щеки. — В целом почти четыре сотни тысяч марок.

Глокта изо всех сил постарался не проглотить свой язык. Полмиллиона? Златые горы. Сомневаюсь, что Сульт мог бы столько обеспечить, даже если бы хотел, а он не хочет. Люди всё время умирают за куда меньшие долги.

— Всё равно работайте, сколько сможете. Обещайте что угодно. Уверяю вас, деньги уже в пути.

Генерал уже собирал свои заметки.

— Я делаю всё, что могу, но люди начинают сомневаться, что им вообще когда-нибудь заплатят.

Вюрмс был более прямолинеен.

— Нам уже никто не верит. Без денег мы ничего не сможем сделать.

— Ничего, — проворчал Секутор. Иней только покачал головой.

Глокта потёр больные глаза.

— Наставник Инквизиции исчезает, не оставив за собой даже пятнышка. Вечером он вернулся в свои покои, дверь была закрыта. Утром он не отвечал. Дверь взломали и нашли… — Ничего. — Постель расправлена, но тела не было. И даже ни малейшего следа борьбы.

— Ничего, — пробормотал Секутор.

— Что мы знаем? Давуст подозревал, что в городе готовится заговор. Что был предатель, который собирался сдать Дагоску гуркам. Он считал, что в заговоре замешан член правящего совета. Похоже, он раскрыл личность этого человека, и наставника каким-то образом заставили молчать.

— Но кто?

Надо повернуть вопрос с ног на голову.

— Если мы не можем узнать, кто предатель, то мы должны заставить его прийти к нам. Если заговорщики работали на то, чтобы дать гуркам войти, то нам просто надо успешно их сдерживать. Рано или поздно предатели себя проявят.

— Рифковано, — промямлил Иней. Действительно, рискованно, особенно для последнего наставника Инквизиции Дагоски, но у нас нет выбора.

— Так значит, ждём? — спросил Секутор.

— Ждём, и следим за нашими оборонными сооружениями. А ещё стараемся найти денег. Секутор, у тебя есть наличные?

— Были. Отдал их девчонке, в трущобах.

— А-а. Жаль.

— Не особенно, трахается она, как чокнутая. Настоятельно её рекомендую, если вам это интересно.

Глокта поморщился, оттого что его колено щелкнуло.

— Какая невероятно трогательная история, Секутор, никогда бы и не подумал, что ты романтик. Я бы спел об этом балладу, если бы не испытывал такой нужды в деньгах.

— Могу поспрашивать вокруг. О какой сумме мы говорим?

— О, сумма небольшая. Скажем, полмиллиона марок?

Одна бровь практика резко вздёрнулась. Он сунул руку в карман, пошарил там, вытащил руку и разжал ладонь. Там сияло несколько медных монет.

— Двенадцать монет, — сказал он. — Двенадцать монет — это всё, что я могу собрать.

— Двенадцать тысяч — это все, что я смогла собрать, — сказала магистр Эйдер. Даже не капля в море. — Члены моей гильдии нервничают, дела идут неважно, большая часть их активов связана в различных предприятиях. У меня на руках тоже наличности не много.

Я бы предположил, что у тебя намного больше, чем двенадцать тысяч, но какая разница? Я сомневаюсь, что даже у тебя найдётся полмиллиона. Такой суммы, наверное, во всём городе нет.

— Можно подумать, что я им не нравлюсь.

Она фыркнула.

— После того, как вы вышвырнули их из храма? Вооружили туземцев? И требуете у них денег? Могу честно сказать, что вы не самый популярный человек среди них.

— Возможно, ещё честнее будет сказать, что они жаждут моей крови? — Всей крови, несомненно.

— Возможно, но по крайней мере пока, думаю, мне удалось убедить их, что вы полезны для города. — Она спокойно посмотрела на него. — Вы ведь полезны?

— Только для тех, кто считает своей главной задачей не пустить в город гурков. — Ведь это наша главная задача, не так ли? — Впрочем, лишние деньги не помешают.

— Лишние деньги никогда не мешают, но в этом-то и проблема с торговцами. Они предпочитают зарабатывать их, а не тратить, даже если речь об их собственных интересах. — Эйдер тяжело вздохнула, постучала пальцами по столу и посмотрела на руку. Казалось, она некоторое время размышляла, а потом начала снимать кольца с пальцев. Когда она их наконец сняла, то бросила в ларец к монетам.

Глокта нахмурился.

— Обворожительный жест, магистр, но вряд ли я могу…

— Я настаиваю, — сказала она, расстегивая тяжёлое ожерелье и бросая его в ларец. Если вы спасёте город, то я всегда смогу купить новые. В любом случае, мне от них не будет никакого толку, если гурки снимут их с моего трупа, не так ли? — Она сняла с запястий тяжёлые браслеты — жёлтое золото, усеянное зелёными драгоценными камнями. Они застучали вместе с остальными. — Берите драгоценности, пока я не передумала. Заблудший в пустыне должен принимать ту воду…

— Которую ему предлагают, и не важно, кто её дает. Кадия говорил мне то же самое.

— Кадия умный человек.

— Умный. Благодарю вас за вашу щедрость, магистр. — И Глокта с щелчком захлопнул ларец.

— Это меньшее, что я могу сделать. — Она поднялась и пошла к двери, шелестя сандалиями по ковру. — Мы с вами вскоре переговорим.

— Он говорит, что должен переговорить с вами немедленно.

— Как его зовут, Шикель?

— Мофис. Банкир.

Ещё один кредитор, пришёл клянчить свои деньги. Рано или поздно придётся просто арестовать их всех. Это будет концом моего маленького кутежа, но по крайней мере приятно будет посмотреть на их лица. Глокта безнадежно пожал плечами.

— Впусти его.

Это был высокий человек за пятьдесят, почти болезненно сухопарый, со впалыми щеками и глазами. В его движениях сквозила суровая точность, а в глазах постоянный холод. Словно он оценивает в серебряных марках стоимость всего, включая меня.

— Меня зовут Мофис.

— Мне доложили, но боюсь в настоящее время доступных средств нет. — Если только не считать двенадцать монет Секутора. — Сколько бы город ни был должен вашему банку, вам придётся подождать. Уверяю вас, долго это не продлится. — Всего лишь до тех пор, пока не пересохнет море, не упадут небеса, и бесы не заселят землю.

Мофис улыбнулся. Если можно так сказать. Чёткое, точное и совершенно безрадостное искривление рта.

— Наставник Глокта, вы меня неправильно поняли. Я пришёл сюда не за долгами. Семь лет я пользуюсь привилегией выступать в качестве главного представителя банкирского дома Валинт и Балк в Дагоске.

Глокта помедлил, и постарался, чтобы его голос звучал непринуждённо.

— Валинт и Балк, говорите? Как я понимаю, ваш банк финансировал гильдию торговцев шёлком?

— У нас были дела с этой гильдией, до того, как они столь неудачно вышли из милости. — Да уж, были. Вы владели ими, до самого основания. — Но у нас есть дела со многими гильдиями, и компаниями, и с другими банками, и частными лицами, великими и мелкими. Сегодня у меня есть дело к вам.

— Какого рода дело?

Мофис обернулся к двери и щёлкнул пальцами. Вошли два крепких туземца, ворча, потея, и сгибаясь под тяжестью огромного сундука: ящика из чёрного полированного дерева, обитого полосами блестящей стали, закрытого на тяжёлый замок. Они аккуратно поставили его на прекрасный ковёр, вытерли пот со лбов и утопали туда, откуда пришли, пока Глокта хмуро смотрел на них. Что это? Мофис вытащил из кармана ключ и открыл замок. Потом наклонился и открыл крышку сундука. Аккуратно и чётко отошел, чтобы Глокта мог рассмотреть содержимое.

— Сто пятьдесят тысяч марок серебром.

Глокта удивлённо моргнул. Вот оно что. Монеты блестели и сверкали в вечернем свете. Плоские, круглые, серебряные монеты по пять марок. Не звенящая куча, не какая-то варварская груда. Аккуратные ровные столбики, удерживаемые на месте деревянными шпонками. Такие же аккуратные и ровные, как и сам Мофис.

Два носильщика, задыхаясь, вернулись в комнату, неся второй ящик, немного меньше первого. Они поставили его на пол и отошли, почти не глянув на состояние, открыто блестевшее перед ними.

Мофис отпер второй сундук тем же ключом, поднял крышку и отошёл.

— Триста пятьдесят тысяч марок золотом.

Глокта знал, что его рот раскрылся, но закрыть не мог. Блестящее, чистое золото, сияющее жёлтым светом. Казалось, всё это богатство отдаёт тепло, словно костёр. Оно притягивало его, тянуло, тащило вперёд. На самом деле он даже сделал нерешительный шаг, прежде чем заставил себя остановиться. Огромные золотые монеты по пятьдесят марок. Аккуратные ровные столбики, как и в первом сундуке. Большинство людей за всю жизнь не видело столько монет. Поистине немногие когда-либо видели так много.

Мофис сунул руку за пазуху и вытащил кожаный свёрток. Он аккуратно положил его на стол и развернул: один, два, три раза.

— Полмиллиона марок в огранённых камнях.

Они лежали на мягкой чёрной коже, на твёрдом коричневом столе, и пылали всеми цветами под солнцем. Наверное, две большие пригоршни разноцветных сияющих камней. Глокта онемело уставился на них, и пососал дёсны. Неожиданно драгоценности магистра Эйдер уже не так привлекательны.

— В общей сложности мои наставники приказали дать вам ссуду, Занд дан Глокта, наставник Дагоски, величиной ровно в один миллион марок. — Он развернул плотную бумагу. — Распишитесь здесь.

Глокта переводил взгляд с одного сундука на другой и обратно. Его левый глаз сильно задёргался.

— Зачем?

— Чтобы подтвердить, что вы получили деньги.

Глокта едва не рассмеялся.

— Я не об этом! Зачем все эти деньги? — Он махнул рукой на них. — Зачем всё это?

— Похоже, мои наниматели разделяют вашу заботу о том, чтобы Дагоска не пала в руки гурков. Больше я вам ничего сказать не могу.

— Не можете, или не скажете?

— Не могу. Не скажу.

Глокта хмуро посмотрел на драгоценности, на серебро и на золото. Его нога тупо пульсировала. Всё, чего я хотел, и намного больше. Но банки не были бы банками, если бы просто раздавали деньги. — Если это займ, то каковы проценты?

Мофис снова продемонстрировал свою ледяную улыбку.

— Мои наниматели предпочитают называть это пожертвованием в фонд обороны города. Однако, есть одно условие.

— Какое же?

— В будущем может так случиться, что представитель банкирского дома Валинт и Балк придёт к вам с просьбой… об услуге. Самое искреннее пожелание моих нанимателей состоит в том, чтобы, если и когда это время настанет, вы их не разочаровали.

Один миллион марок это целое состояние. И я отдаю себя во власть очень подозрительной организации. Организации, чьи мотивы я даже не начал понимать. Организации, которая, до настоящего времени, была целью моего расследования в деле о государственной измене. Но какие у меня есть варианты? Без денег город потерян, и мне конец. Мне нужно чудо, и вот оно, блестит передо мной. Заблудший в пустыне должен принимать ту воду, которую ему предлагают…

Мофис пододвинул документ по столу. Несколько абзацев аккуратных строчек и место для имени. Для моего имени. Похоже на бумагу с признанием. Заключённые всегда подписывают признания. Их предлагают, только когда нет выбора.

Глокта потянулся за пером, окунул его в чернила и написал своё имя в нужном месте.

— На этом наше дело завершено. — Мофис свернул документ, спокойно и точно. Аккуратно убрал за пазуху. — Мои коллеги и я покидаем Дагоску вечером. — Так много жертвуют на дело, и так мало верят в его успех. — Валинт и Балк закрывает свои отделения здесь, но возможно мы встретимся в Адуе, когда эта неприятная ситуация с гурками разрешится. — Он ещё раз улыбнулся своей механической улыбкой. — Не потратьте всё сразу. — Он повернулся на каблуках и вышел, оставив Глокту наедине с грандиозной суммой.

Глокта подошел к ней, тяжело дыша, и посмотрел вниз. Было что-то непристойное во всех этих деньгах. Что-то отвратительное. Почти пугающее. Он захлопнул крышки двух сундуков. Запер их дрожащими руками. Убрал ключ в карман. Коснулся кончиками пальцев металлических полос на ящиках. Его ладони были липкими от пота. Я богат.

Он выбрал чистый огранённый камень размером с жёлудь и поднял его на свет большим и указательным пальцами. Тусклый свет из окна лился через множество граней тысячей бриллиантовых искр — голубых, зелёных, красных, белых. Глокта немногое знал о драгоценных камнях, но здраво полагал, что это алмаз. Я очень, очень богат.

Он посмотрел на остальные камни, искрившиеся на плоском куске кожи. Некоторые были маленькими, а другие нет. Несколько были больше того, что он держал в руке. Я безмерно, фантастически состоятелен. Представить только, что можно сделать с такими деньгами. Представить только, что можно контролировать… возможно, с такой суммой я смогу даже спасти город. Ещё больше стен, запасов, снаряжения, наёмников. Гурки в беспорядке отходят от Дагоски. Император Гуркхула посрамлён. Кто бы мог подумать? Занд дан Глокта, снова герой.

В задумчивости он покатал маленькие камушки кончиками пальцев. Но если потратить так много в такие короткие сроки, это может вызвать вопросы. Моя верная помощница, практик Витари, заинтересуется, и заинтересует моего благородного господина, архилектора. В один день я умоляю дать мне денег, а на другой уже трачу их так, словно они мне карман жгут? Я был вынужден взять взаймы, ваше преосвященство. Неужели? И сколько? Не более миллиона марок. Неужели? И кто же одолжил такую сумму? Наши старые друзья из банкирского дома Валинт и Балк, ваше преосвященство, взамен на неустановленные услуги, которые они могут потребовать в любой момент. Конечно, моя преданность к вам неизменна. Вы же понимаете, не правда ли? Я имею в виду, это же всего лишь состояние в драгоценных камнях. Возле доков найдено плавающеетело…

Он рассеянно запустил руку в холодные, твёрдые, блестящие камни, и они приятно щекотали кожу между пальцев. Приятно, но угрожающе. Действовать по-прежнему надо осторожно. Даже осторожнее, чем раньше…

Страх

До края мира путь долог, в этом не было никаких сомнений. Долгий, одинокий и тревожный путь. Вид трупов на равнине обеспокоил всех. Проезжавшие мимо всадники всё усугубили. Неудобства путешествия ничуть не уменьшались. Джезаль постоянно был голоден, обычно мёрз, часто промокал насквозь, и, скорее всего, от седла у него задница будет болеть до конца дней. Каждую ночь он вытягивался на жёсткой неровной земле, засыпа́л и видел во сне дом, только чтобы проснуться бледным утром ещё более уставшим и больным, чем ложился. Кожа облезала, вся покрылась ссадинами и саднила от непривычного слоя грязи. И он был вынужден признать, что вонял теперь почти так же отвратительно, как и остальные. Одно это уже могло бы свести цивилизованного человека с ума, а теперь, ко всему добавилось постоянное ощущение опасности.

С этой точки зрения местность была против Джезаля. В надежде оторваться от любых преследователей Байяз несколькими днями ранее приказал уехать в сторону от реки. Теперь древняя дорога вилась по глубоким шрамам равнины, по скалистым оврагам, через тенистые ущелья, вдоль журчащих ручьёв в глубоких долинах.

Джезаль уже почти с ностальгией вспоминал об унылой бескрайней равнине. По крайней мере, там не приходилось смотреть на каждый камень, куст и яму в земле и думать, не спряталась ли там толпа кровожадных врагов. Он сгрыз ногти почти до крови. Каждый звук заставлял его прикусывать язык и крутиться в седле, хватаясь за шпаги, выискивая убийцу, который оказывался птицей в кустах. Конечно, это был не страх, поскольку, как он говорил себе, Джезаль дан Луфар смеётся в лицо опасности. Засада, битва или изматывающая погоня по равнинам — всё это, как он себе представлял, Джезаль мог перенести легко. Но бесконечное ожидание, бессмысленное напряжение, безжалостное течение медленных минут было почти невыносимым.

Было бы легче, если бы можно было поделиться с кем-нибудь своими тревогами, но в отношениях со спутниками немногое менялось. Телега всё так же катилась по разбитой старой дороге, а Ки мрачно и молча сидел на своём месте. Байяз не произносил ничего, кроме редких лекций о характерных особенностях великого лидера, особенностях, которые, судя по всему, в нём самом отсутствовали. Длинноногий уезжал на разведку маршрута, появляясь лишь раз в день или в два, чтобы рассказать о том, как умело он этим занимается. Ферро хмуро смотрела на всё вокруг, словно всё было её личным врагом, и иногда казалось, что Джезаль более всего — и её руки всегда находились поблизости от оружия. Говорила она редко и то лишь с Девятипалым, рычала что-то о засадах, или о том, что нужно лучше прятать следы, или о том, что их, возможно преследуют.

Сам северянин был какой-то загадкой. Когда Джезаль впервые его увидел, когда тот стоял, раззявив рот, перед воротами Агрионта, он показался ему всего лишь животным. Но здесь, в диких землях, были другие правила. Здесь нельзя было просто отойти от человека, который тебе не нравился, а потом изо всех сил избегать его, принижать в компании и оскорблять его за спиной. Здесь надо было держаться тех спутников, что имелись, и в связке с северянином Джезаль постепенно стал понимать, что Девятипалый, в конце концов, просто человек. Да, с виду глупый, страшный и жутко уродливый. По части ума и культуры он был на ступеньку ниже самого отсталого крестьянина на полях Союза, но Джезаль вынужден был признать, что из всей группы северянин был тем, кого он ненавидел меньше всех. Он не был таким помпезным, как Байяз, или настороженным, как Ки, или хвастливым, как Длинноногий, или просто злобным, как Ферро. Джезаль не постыдился бы спросить мнение фермера о том, как выращивать зерно, или мнение кузнеца о том, как делать оружие, какими бы грязными, низкими или низкорожденными они не были. Так почему не проконсультироваться у закоренелого убийцы на тему насилия?

— Как я понимаю, ты водил людей в битву, — попробовал начать Джезаль.

Северянин потемнел, медленно посмотрев на него.

— И не раз.

— И сражался в поединках.

— Ага. — Он почесал неровные шрамы на покрытой щетиной щеке. — Я так выгляжу не потому, что руки тряслись, когда брился.

— Если б у тебя так тряслись руки, ты, наверное, отрастил бы бороду.

Девятипалый хмыкнул. Джезаль уже почти привык к его внешнему виду. Конечно, это всё ещё было жутковато, но теперь северянин больше походил на добродушную обезьяну, чем на безумного убийцу.

— Наверное, — сказал он.

Джезаль немного подумал. Ему не хотелось показаться слабым, но честность может завоевать доверие простеца. Если сработало с собаками, то почему бы не попробовать и с северянином?

— Сам я, — попробовал он, — ни разу не сражался в настоящей битве.

— Да ну?

— Правда. Мои друзья сейчас в Инглии, сражаются с Бетодом и с его дикарями. — Девятипалый покосился на него. — Я имею в виду… как сказать… сражаются с Бетодом. Я бы тоже был с ними, если бы Байяз не попросил меня отправиться в это… путешествие.

— Для них утрата, для нас приобретение.

Джезаль быстро посмотрел на него. Из более утонченного источника это звучало бы почти как сарказм.

— Эту войну, разумеется, развязал Бетод. Бесчестное и ничем не спровоцированное деяние.

— На этот счёт никаких возражений ты от меня не услышишь. У Бетода особый дар развязывать войны. Лучше этого ему удается только заканчивать их.

Джезаль рассмеялся.

— Не хочешь же ты сказать, что думаешь, будто он может победить Союз?

— Он побеждал и в худших условиях, но тебе виднее. Не у всех есть твой опыт.

Смех застрял в горле Джезаля. Он был почти уверен, что в словах северянина ему послышалась ирония, и это заставило его на миг задуматься. Может, Девятипалый смотрит сейчас на него из-под этой покрытой шрамами, медлительной, избитой маски и думает: "ну что за дурачок"? Неужели Байяз был прав? Что в конце концов от северянина можно чему-то научиться? Был лишь один способ это узнать.

— На что похожа битва? — спросил он.

— Битвы как люди. Не бывает двух совсем одинаковых.

— Что ты имеешь в виду?

— Представь, что просыпаешься ночью и слышишь грохот и крики, вылезаешь из шатра на снег, штаны падают, и ты видишь, что люди вокруг убивают друг друга. В лунном свете ничего не видать, и никак не понять, где враги, а где друзья, и нечем сражаться.

— Затруднительное положение, — сказал Джезаль.

— Точно. Или представь, что ползёшь в грязи, среди топающих сапог, пытаясь убраться прочь, но не знаешь куда, со стрелой в спине и порезом от меча на заднице, визжишь как свинья и ждёшь, что сейчас копьё проткнет тебя насквозь, копьё, которого ты никогда не увидишь.

— Неприятно, — согласился Джезаль.

— Очень. Или представь, что стоишь в круге щитов десяти шагов в ширину, которые держат орущие во всю глотку мужики. В круге только ты и ещё один человек, и у него репутация самого сурового гада на Севере, и только один из вас может выйти из круга живым.

— Хм-м-м, — пробормотал Джезаль.

— Именно. Нравится тебе что-то из этого? — Джезалю не нравилось, и Девятипалый улыбнулся. — Вряд ли, и знаешь что, если честно? Мне тоже не нравится. Я участвовал во всех видах битв, стычек и сражений. Большая часть из них начиналась в хаосе, и все в нём заканчивались, и не раз в какой-то миг я едва не обсирался.

— Ты?

Северянин хохотнул.

— На мой взгляд бесстрашие — это бахвальство дураков. Не боятся только мёртвые, или, может, ещё те, кто скоро умрут. Страх учит осторожности, уважению к врагу, и тому, как избегать острых предметов. Поверь мне, всё хорошо на своём месте. Страх может вытащить тебя живым, и это самое лучшее, на что можно надеяться в любом сражении. Каждый, кто хоть чего-то стоит, чувствует страх. В расчёт идёт только то, как ты его используешь.

— Бояться? Такой твой совет?

— Мой совет найти хорошую женщину и держаться подальше от всех этих чёртовых дел, и жаль, что никто не сказал мне того же двадцать лет назад. — Он посмотрел на Джезаля. — Но если, скажем, ты застрял на какой-нибудь огромной равнине посреди пустынных земель, и драки уже никак не избежать, то есть три правила, которым я бы следовал в сражении. Во-первых, лучше выглядеть трусом, слабаком, глупцом. Как говорят, молчание — это лучшее оружие воина. Суровая внешность и суровые слова ещё ни одной битвы не выиграли, зато несколько проиграли.

— Выглядеть дураком, да? — Джезаль всю свою жизнь старался выглядеть самым умным, самым сильным, самым благородным. Интригующая идея, что человек может сам стараться выглядеть хуже, чем он есть на самом деле.

— Во-вторых, никогда нельзя недооценивать противника, каким бы олухом тот не казался. Относись к любому, словно он вдвое умнее, сильнее и быстрее тебя, и тогда ты всегда будешь только приятно удивлён. Уважение не стоит тебе ничего, и ничто не убивает человека быстрее самоуверенности.

— Нельзя недооценивать противника. Мудрая предосторожность. — Джезаль начал понимать, что недооценил этого северянина. Он был далеко не таким идиотом, каким казался.

— И третье, наблюдай за соперником как можно внимательнее, и прислушивайся к советам, которые тебе дают. Но как только решил, что делать — делай, и не позволяй никому поколебать себя. Когда приходит время действовать, бей без оглядки. Как говорил мне мой отец, задержка — это мать поражения, и поверь мне, я поражений повидал немало.

— Без оглядки, — пробормотал Джезаль, медленно кивая сам себе. — Разумеется.

Северянин надул свои изрытые щёки.

— Советами не заменишь то, что нужно самому увидеть и попробовать, но используй всё это, и, думаю, будешь на полпути к победе над кем угодно.

— На полпути? А другая половина?

Северянин пожал плечами.

— Удача.

— Мне это не нравится, — проворчала Ферро, хмуро глядя на крутые бока ущелья. Джезаль подумал: есть ли в мире хоть что-то, что ей нравилось.

— Думаешь, нас преследуют? — спросил Байяз. — Ты видела кого-то?

— Как я могу видеть кого-то отсюда? В этом и смысл!

— Хорошее место для засады, — пробормотал Девятипалый. Джезаль нервно осмотрелся. Изломанные камни, кусты, низкорослые деревья — прятаться здесь было удобно.

— Ну, этот маршрут выбрал Длинноногий, — проворчал Байяз. — А нет никакого смысла нанимать уборщика, если собираешься сам вычищать уборную. И в любом случае, где этот чёртов навигатор? Никогда нет по близости, когда он нужен, возвращается только поесть и хвастается по нескольку часов кряду! Если бы вы знали, во сколько эта сволочь мне обошлась…

— Проклятье. — Девятипалый остановил лошадь и сухо слез с седла. Поваленный ствол дерева, потрескавшийся и посеревший, лежал поперёк ущелья, перекрывая дорогу.

— Мне это не нравится. — Ферро скинула лук с плеча.

— Мне тоже, — проворчал Девятипалый, делая шаг к поваленному дереву. — Но надо быть реали…

— Дальше ни шагу! — Резкий уверенный голос эхом прокатился по долине. Ки натянул поводья и заставил телегу быстро остановиться. Джезаль обвёл взглядом край ущелья, его сердце громко стучало. Теперь он увидел говорившего. Большой мужчина в древнем кожаном доспехе беспечно сидел на краю обрыва, качая одной ногой, а его длинные волосы слабо покачивались на ветру. Судя по тому, что Джезаль мог сказать с такого расстояния, приятный и дружелюбный человек, с широкой улыбкой на лице.

— Меня зовут Финниус, я смиренный слуга императора Кабриана!

— Кабриана? — крикнул Байяз. — Я слышал, он утратил рассудок!

— Просто некоторые его идеи необычны. — Финниус пожал плечами. — Но к нам он всегда относился хорошо. Позвольте мне объяснить — мы вас окружили! — Из-за ствола высохшего дерева вышел серьезный с виду человек с коротким мечом и щитом. Ещё двое появились, а потом и ещё трое, из-за камней, из-за кустов, и все с серьёзными лицами и серьёзным оружием. Джезаль облизал губы. Разумеется, он бы рассмеялся в лицо опасности, но сейчас веселиться было нечему. Он посмотрел через плечо. Другие люди появлялись из-за камней, мимо которых они проехали несколькими минутами раньше, перекрывая долину в обратном направлении.

Девятипалый скрестил руки.

— Хоть бы раз, — пробормотал он, — я кого-нибудь застал врасплох.

— Тут есть ещё парочка наших, — крикнул Финниус, — здесь, наверху, со мной! Хорошие руки с луками, и стрелы наготове. — Джезаль увидел их очертания на фоне белого неба, и изогнутые силуэты их оружия. — Как видите, дальше вы по этой дороге не пройдёте!

Байяз развел руками.

— Может, мы сможем прийти к соглашению, которое устроит нас обоих! Только назовите цену, и…

— Ваши деньги нам не нужны, старик, и это предположение меня глубоко оскорбило! Мы солдаты, а не воры! У нас есть приказ найти определённую группу людей, которые путешествуют в глуши, вдалеке от проторённых дорог! Старый лысый мерзавец, при нём больной паренёк, заносчивый болван из Союза, покрытая шрамами шлюха и обезьяна-северянин! Вы не видали людей, похожих под это описание?

— Если я шлюха, — крикнул Девятипалый, — то кто северянин?

Джезаль поморщился. Не шути, прошу, только не шути. Но Финниус лишь хихикнул.

— Они не сказали, что ты забавный. Ну, пусть это будет бонусом. По крайней мере, пока мы вас не убьём. А где ещё один, а? Навигатор?

— Понятия не имею, — прорычал Байяз, — к сожалению. Если кого-то и стоит пристукнуть, так это его.

— Не принимай это близко к сердцу. Мы поймаем его позже. — И Финниус весело засмеялся, а люди вокруг ухмылялись и взялись за своё оружие. — Так что, если вы будете так любезны, что сдадите оружие этим парням впереди, то мы вас свяжем и отправимся назад в сторону Дармиума ещё до темна!

— А что потом?

Финниус весело пожал плечами.

— Не моё дело. Я не задаю вопросы императору, а вы не задавайте вопросов мне. И тогда никому не сдерут кожу заживо. Понимаешь, о чем я, старик?

— Сложно не понять, о чём ты, но боюсь Дармиум нам совсем не по пути.

— Ты что, — крикнул Финниус, — на голову слаб?

Ближайший мужчина шагнул вперёд и схватил уздечку Байяза.

— Ну хватит уже, — прорычал он.

Джезаль снова почувствовал в животе то сосущее чувство. Воздух вокруг плеч Байяза задрожал, словно над раскалённым горном. Ближайший мужчина нахмурился и открыл рот, чтобы заговорить. Казалось, его лицо сплющилось, голова взорвалась, и внезапно его отбросило прочь, словно по нему щёлкнул гигантский невидимый палец. У человека не было времени даже закричать.

Как и у четверых, стоявших позади него. Их изувеченные тела, изломанные остатки серого ствола дерева, масса почвы и камней оторвались от земли, полетели в воздухе и врезались в каменистую стену ущелья в сотне шагов с таким звуком, словно обрушился дом.

Рот Джезаля открылся. Тело застыло. Всё случилось за один жуткий миг. Только что пять человек стояли там, а теперь превратились в кучу растерзанного мяса посреди обваливающихся обломков. Где-то позади он услышал жужжание тетивы. Раздался крик, и в долину свалилось тело, отскочило от отвесной скалы и шлёпнулось, словно тряпка, лицом в ручей.

— Скачите! — взревел Байяз, но Джезаль мог только сидеть в седле, развесив рот. Воздух вокруг мага всё ещё дрожал, и сильнее прежнего. Валуны позади него покрылись рябью и исказились, как камушки на дне ручья. Старик нахмурился, уставившись на свои руки. — Нет… — пробормотал он, поворачивая руки перед собой.

Коричневые листья с земли поднялись в воздух, дрожа, словно от ветра.

— Нет, — сказал Байяз, и его глаза широко раскрылись. Всё его тело затряслось. Джезаль выпучил глаза, видя, как разбросанные вокруг них камни оторвались от земли и медленно и невообразимо стали подниматься вверх. От кустов отламывались ветки, пучки травы отрывались от скал. Куртка Джезаля шелестела и хлопала, какая-то невидимая сила вздымала её вверх.

— Нет! — закричал Байяз, а потом его плечи скрючились от внезапного спазма. Рядом с оглушительным треском раскололось дерево, и в бурлящий воздух взметнулся фонтан щепок. Кто-то кричал, но Джезаль их почти не слышал. Его лошадь попятилась, и ему не хватило ловкости, чтобы удержаться. Он грохнулся спиной на землю, а вся долина вокруг него мерцала, дрожала и вибрировала.

Голова Байяза резко закинулась назад, одна рука поднялась, цепляясь за воздух. Мимо лица Джезаля пролетел камень размером с человеческую голову и разбился о валун. В воздухе кружил мусор, обломки дерева, камней, земля и сломанное оружие. В ушах Джезаля звенело от ужасного грохота, стука и завываний. Он бросился ничком, закрыл голову руками и заткнул уши.

Он подумал о своих друзьях. О Весте, о Челенгорме, о Каспе и даже о лейтенанте Бринте. Подумал о семье и доме, об отце и о братьях. Подумал об Арди. Если он выживет и снова их увидит, то станет лучше. Джезаль беззвучно клялся себе в этом дрожащими губами, пока неестественный ветер раздирал на части долину вокруг него. Он не будет больше эгоистичным, тщеславным, не будет больше лениться. Он будет лучшим другом, сыном, любовником, если только переживёт всё это. Если только переживёт. Если только…

Он слышал своё испуганное частое дыхание, кровь бурлила у него в голове.

Шум прекратился.

Джезаль открыл глаза. Убрал руки с головы, и с них посыпались ветки и земля. В ущелье кружились падающие листья, удушливая пыль стояла стеной. Рядом стоял Девятипалый, из пореза на лбу по его грязному лицу текла красная кровь. Он медленно шёл вбок. Его меч был обнажён и свисал у ноги. Кто-то стоял перед ним. Один из тех, кто перекрыл им путь, высокий мужчина с копной рыжих волос. Они кружили друг вокруг друга. Джезаль наблюдал, встав на колени и широко открыв рот. Он чувствовал, что должен бы вмешаться, но у него не было ни малейшей идеи, с чего начать.

Рыжеволосый мужчина неожиданно двинулся, скакнул вперёд и махнул мечом над головой. Он двигался быстро, но Девятипалый оказался быстрее. Он отошёл в сторону так, что свистящий клинок на дюйм промахнулся мимо его лица, а потом рубанул мчавшегося мимо противника по животу. Мужчина охнул, сделал шаг или два. Тяжёлый меч Девятипалого с глухим щелчком врезался ему в затылок. Он запнулся и рухнул лицом вниз, из зияющей раны на голове забулькала кровь. Джезаль смотрел, как она медленно растекается по грязи вокруг трупа. Широкая тёмная лужа медленно смешивалась с пылью и землёй на дне долины. Никакого второго касания. Это сражение не до трёх уколов.

Джезаля привлекло шарканье и пыхтение, он поднял глаза и увидел, как Девятипалый схватился с другим человеком — огромным мужчиной. Эти двое рычали, цеплялись друг за друга и боролись за нож. Джезаль глупо уставился на них. Когда это произошло?

— Коли его! — крикнул Девятипалый, борясь с мужиком. — Коли его, блядь! — Джезаль встал на колени, уставившись на них. Одна рука сжимала эфес длинной шпаги, словно Джезаль висел на краю обрыва, а это был последний пучок травы. Вторая рука безвольно висела.

Раздался тихий тупой удар. Здоровяк заворчал. Из его бока торчала стрела. Ещё удар. Две стрелы. Рядом с ними появилась и третья. Мужчина медленно выскользнул из захвата Девятипалого и упал на колени, кашляя и хныча. Он пополз в сторону Джезаля, потом медленно сел, скривив лицо и издавая странный хнычущий звук. Потом лёг спиной на дорогу — стрелы торчали из него, словно камыши на озерной отмели. И затих.

— Что с тем ублюдком Финниусом?

— Убежал.

— Он приведёт других!

— Я могла разобраться либо с ним, либо с этим.

— Этого я держал!

— Конечно, держал. Если б ты его подержал ещё год, то Луфар может быть вытащил клинок, а?

Странные голоса, не имевшие к нему никакого отношения. Джезаль, покачиваясь, медленно поднялся на ноги. Во рту у него пересохло, колени ослабли, в ушах звенело. Байяз лежал на дороге на спине в нескольких шагах, а его ученик стоял перед ним на коленях. Один глаз волшебника был закрыт, другой чуть приоткрыт, веко дёргалось и из-под него виднелась полоска глазного яблока.

— Можешь уже отпустить. — Джезаль посмотрел вниз. Его рука всё ещё сжимала эфес шпаги, костяшки побелели. Он заставил пальцы расслабиться, и они, словно где-то вдалеке, медленно разжались. Ладонь болела от напряжения. Джезаль почувствовал на плече тяжёлую руку.

— Ты в порядке? — голос Девятипалого.

— А?

— Ранен?

Джезаль посмотрел на себя, глупо повертел руками. Грязный, но крови нет.

— Не думаю.

— Хорошо. Лошади сбежали. И кто бы стал винить их, да? Если б у меня было четыре ноги, я бы был уже на полпути к морю.

— Чего?

— Почему бы тебе их не поймать?

— А кто поставил тебя главным?

Брови Девятипалого слегка изогнулись. Джезаль забеспокоился, что они с ним стояли друг к другу так близко, и рука северянина всё ещё лежала на его плече. Просто лежала, но он через плащ чувствовал её силу, и этой силы хватило бы, чтобы вырвать Джезалю руку. Будь проклят его язык, вечно из-за него неприятности. Он ожидал по меньшей мере удара по лицу, если не смертельной раны в голову, но Девятипалый лишь задумчиво поджал губы и заговорил.

— Мы очень разные, ты и я. Разные во всех смыслах. Вижу, ты не уважаешь таких как я, и меня в частности, и я не сильно тебя виню. Видят мёртвые, у меня есть недостатки, и я об этом знаю. Ты наверное считаешь себя умным, а меня глупым, и я думаю, ты прав. Наверняка есть много такого, о чём ты знаешь больше меня. Но когда дело доходит до драки, жаль это говорить, но есть немного людей, у которых опыт больше моего. Без обид, но мы оба знаем, что ты не один из них. Никто не ставил меня во главе, но это нужно сделать. — Он подошёл ещё ближе, его огромная лапа сжимала плечо Джезаля с отеческой решительностью — нечто среднее между утешением и угрозой. — Это трудно?

Джезаль подумал об этом. Он потерял почву под ногами, и события последних минут наглядно продемонстрировали, насколько. Посмотрел на человека, которого только что убил Девятипалый, и на зияющую дыру в его затылке. Возможно, сейчас лучше было просто сделать то, что велено.

— Не трудно, — сказал он.

— Хорошо! — Девятипалый ухмыльнулся, похлопал его по плечу и отпустил. — Лошадей надо поймать, а ты для этого как раз подходишь, так я думаю.

Джезаль кивнул и побрёл их искать.

Сотня слов

Несомненно, готовилось что-то странное. Полковник Глокта проверил свои конечности, но двигаться, похоже, не мог. Солнце ослепительно светило в глаза.

— Мы победили гурков? — спросил он.

— Определённо, — сказал хаддиш Кадия, появляясь в поле зрения Глокты. — С Божьей помощью мы предали их мечу. Забили их, как скотину. — Старый туземец снова принялся жевать отрезанную кисть, которую держал в руке. Он уже справился с парой пальцев.

Глокта потянулся к нему, чтобы забрать её, но на месте его собственной кисти ничего не было, только кровавый обрубок, объеденный от запястья.

— Клянусь, — пробормотал полковник, — вы едите мою руку.

Кадия улыбнулся.

— И она очень вкусная. Я вас поздравляю.

— Чрезвычайно вкусная, — пробормотал генерал Виссбрук, принимая руку у Кадии и сдирая с неё полоску изорванной плоти. — Наверное из-за фехтования, которым вы занимались в молодости. — Кровь брызнула на его пухлое улыбающееся лицо.

— Фехтование, разумеется, — сказал Глокта. — Рад, что вам понравилось, — Хотя всё это казалось ему очень странным.

— Понравилось, понравилось! — вскричал Вюрмс. Он держал обеими руками остатки ступни Глокты, словно кусок дыни, изысканно обгрызая с неё кусочек за кусочком. — Мы все четверо довольны! На вкус как жареная свинина!

— Как хороший сыр! — вскричал Виссбрук.

— Как сладкий мёд! — проворковал Кадия, посыпая солью рёбра Глокты.

— Как сладкие деньги, — промурлыкал голос магистра Эйдер откуда-то снизу.

Глокта поднялся на локтях.

— Эй, что вы там делаете?

Она посмотрела на него и ухмыльнулась.

— Вы забрали мои кольца. Меньшее, что я могу сделать, это взять что-то взамен. — Её зубы вонзились в его правое бедро, глубоко, как маленькие кинжалы, и вырвали ровный кусок плоти. Она жадно лакала кровь из раны, язык скользил по его коже.

Полковник Глокта поднял брови.

— Вы правы, конечно. Совершенно правы. — На самом деле, вопреки ожиданиям, было не так уж и больно, вот только сидеть прямо было довольно утомительно. Он откинулся назад на песок и лёг, глядя в голубое небо. — Все вы совершенно правы.

Эйдер уже поднялась выше.

— Ах, — хихикнул полковник, — щекотно! — Как приятно, подумал он, быть съеденным такой прекрасной женщиной. — И немного левее, — пробормотал он, закрывая глаза, — ещё немного левее…

Глокта, мучительно дёрнувшись, сел на кровати, туго изогнув спину, как натянутый лук. Его левая нога дрожала под липкой простынёй, высохшие мышцы свело обжигающей судорогой. Чтобы не закричать, он прикусил губу оставшимися зубами и шумно дышал через нос, скорчив лицо и яростно силясь контролировать боль.

Уже когда стало казаться, что нога просто сама оторвётся, жилы неожиданно расслабились. Глокта рухнул назад, на липкую кровать, и лежал, тяжело дыша. Будь прокляты эти ёбаные сны. Каждая частичка болела, каждая частичка ослабла и дрожала, мокрая от холодного пота. Он хмуро посмотрел в темноту. Комнату наполнял странный звук. Напряжённый, шипящий звук. Что это? Медленно, осторожно он перекатился и поднялся с кровати, дохромал до окна и встал там, глядя наружу.

Казалось, город внизу исчез. Опустилась серая пелена, отрезавшая его от мира. Дождь. Он стучал по подоконнику, крупные капли разбивались в мелкие брызги, наполняя комнату прохладной дымкой, увлажняя ковёр под окном и занавеси по бокам, освежая липкую кожу Глокты. Дождь.

Он уже и забыл, что такое бывает.

Где-то вдали сверкнула молния. На миг из шипящего мрака показались чёрные шпили Великого Храма, а потом тьма снова сомкнулась под долгое сердитое ворчание отдалённого грома. Глокта выставил руку в окно и почувствовал, как холодная вода стучит по его коже. Странное, незнакомое чувство.

— Чтоб я сдох, — пробормотал он себе под нос.

— Первый дождь. — Повернувшись, Глокта едва не задохнулся, споткнулся и вцепился в мокрые камни возле окна, чтобы не упасть. В комнате было темно, как в аду, и неясно, откуда шёл голос. Мне показалось? Я всё ещё сплю? — Потрясающий миг. Кажется, мир снова оживает. — Сердце Глокты замерло в груди. Мужской голос, глубокий и густой. Голос того, кто забрал Давуста? И скоро заберёт меня?

Комнату осветила очередная ослепительная вспышка. Говорящий сидел на ковре, скрестив ноги. Чёрный старик с длинными волосами. Между мной и дверью. Мимо не пройти, даже если бы я бегал намного лучше. Свет исчез так же быстро, как и появился, но образ на миг остался, выжженный в глазах Глокты. Затем донёсся грохот грома, расколовший небо, эхом отражавшийся в темноте широкой комнаты. Никто не услышит моих отчаянных криков о помощи, даже если кому-то было бы не всё равно.

— Кто ты, чёрт возьми? — От потрясения голос Глокты стал писклявым.

— Юлвей меня зовут. Тебе не нужно тревожиться.

— Не тревожиться? Ты шутишь, блядь?

— Если бы я хотел тебя убить, ты умер бы во сне. Хотя, я бы оставил тело.

— Хоть какое-то утешение. — Мысли Глокты неслись вскачь, он пытался придумать, до чего сможет дотянуться. Можно добраться до декоративного чайника на столе. Он чуть не рассмеялся. И что с ним делать? Предложить ему чая? Сражаться нечем, даже если бы я мог сражаться намного лучше. — Как ты вошёл?

— У меня свои способы. Те же способы, при помощи которых я пересёк широкую пустыню, незамеченным путешествовал по оживлённой дороге от Шаффы, и прошёл через войско гурков в город.

— Подумать только, а мог бы просто постучать.

— Стук не гарантирует прохода. — Зрение Глокты напрягалось во мраке, но он не видел ничего, кроме смутных серых очертаний мебели и серых арочных проёмов других окон. Дождь стучал по подоконнику за спиной, тихо шипел по крышам города внизу. И как раз когда Глокта стал думать, не закончился ли его сон, голос раздался снова. — Я следил за гурками, как делал все эти многие годы. Это порученное мне задание. Моя епитимья за роль, которую я сыграл в расколе моего ордена.

— Твой орден?

— Орден Магов. Я — четвёртый из двенадцати учеников Иувина.

Маг. Я мог бы и догадаться. Как тот старый лысый надоеда Байяз, и я от него не получил ничего, кроме путаницы. Как будто мало мне беспокойств от политики и государственной измены, теперь надо ещё избавляться от мифов и суеверий. Но по крайней мере, похоже, эту ночь я всё же переживу.

— Маг, да? Прости меня, что я не радуюсь. Все мои дела с вашим орденом оказались в лучшем случае пустой тратой времени.

— Тогда возможно я смогу исправить нашу репутацию. Я принёс тебе информацию.

— Бесплатно?

— На этот раз. Гурки перемещаются. Пять из их золотых штандартов под покровом грозы пришли к полуострову. Двенадцать тысяч копий и множество военных машин. Ещё пять штандартов ждут за холмами, и это ещё не всё. Дороги от Шаффы в Уль-Хатиф, от Уль-Хатифа в Далеппу и от Далеппы до моря забиты солдатами. Император выдвигает все свои силы. Весь Юг пришёл в движение. Новобранцы из Кадира и Давы, дикие наездники из Яштавита, яростные дикари из джунглей Шамира, где мужчины и женщины сражаются бок о бок. Все они идут на север. Идут сюда, сражаться за императора.

— Такие силы, и всего лишь чтобы взять Дагоску?

— И много чего ещё. Сам император строит флот. Сотню огромных парусных судов.

— Гурки не мореходы. Союз контролирует моря.

— Мир меняется, и нужно меняться вместе с ним, иначе тебя сметут. Эта война не будет похожа на предыдущую. Кхалюль наконец выпускает своих собственных солдат. Армию, которую он создавал так много лет. Высоко в бесплодных горах открылись врата великого храма-крепости Сарканта. Я видел это. Идёт Мамун, трижды благословенный и трижды проклятый, плод пустыни, первый ученик Кхалюля. Вместе они нарушили Второй Закон, вместе ели плоть людей. Сотня Слов идёт за ними, все едоки, последователи пророка, выкормленные за эти долгие годы, адепты дисциплин владения оружием и Высокого Искусства. Мир не видел такой опасности со Старого Времени, когда Иувин сражался с Канедиасом. Может даже с тех пор, как Гластрод коснулся Другой Стороны и захотел открыть врата в нижний мир.

И снова пустая болтовня. Жаль. Для мага он казался на редкость здравомыслящим.

— Хочешь дать мне информацию? Оставь свои сказки на ночь и расскажи, что случилось с Давустом.

— Здесь есть едок. Я его чую. Обитатель теней. Тот, чья единственная задача — уничтожать тех, кто противостоит пророку. — И я — первый из них? — Твой предшественник не покидал эту комнату. Его забрал едок, чтобы защитить предателя, который работает в городе.

Да. Теперь мы говорим на одном языке.

— Кто предатель? — Голос Глокты даже на его слух звучал пронзительно, резко и жадно.

— Я не гадалка, калека. И даже если б дал тебе ответ, ты бы мне поверил? Каждый учится сам в своё время.

— Ба! — отрезал Глокта. — Ты прямо как Байяз. Говоришь, говоришь и в итоге не сказал ничего. Едоки? Всего лишь старые сказки и чушь!

— Сказки? Разве Байяз не брал тебя в Дом Делателя? — Глокта сглотнул, его дрожащая рука крепко вцепилась в мокрый камень под окном. — И ты всё ещё мне не веришь? Ты медленно учишься, калека. Разве не видел я рабов, которых вели в Саркант из всех земель, завоеванных гурками? Разве не видел я бесчисленные колонны, которые гонят в горы? Чтобы накормить Кхалюля и его последователей, чтобы ещё больше увеличить их силу. Преступление против Бога! Нарушение Второго Закона, который сам Эус начертал огнём! Ты мне не веришь, и может ты достаточно мудр, чтобы мне не верить, но с первым светом ты увидишь, что гурки пришли. Ты насчитаешь пять штандартов, и будешь знать, что я сказал правду.

— Кто предатель? — прошипел Глокта. — Скажи мне, сволочь, и хватит загадок! — Тишина, за исключением брызг дождя, журчания воды и шелеста ветра в занавесях на окне. Удар молнии внезапно метнул свет в каждый уголок комнаты.

Ковёр был пуст. Юлвей исчез.

Войско гурков медленно приближалось пятью громадными группами — две спереди, три сзади, — покрывая весь перешеек от моря до моря. Они двигались идеальным строем под гулкий стук огромных барабанов, шеренга за шеренгой, и звук их топающих сапог был похож на далёкий гром прошлой ночью. Солнце уже высосало все свидетельства дождя, и теперь сверкало зеркальным блеском на тысячах шлемов, щитов, мечей, блестящих наконечниках стрел и доспехов. Лес сияющих копий, неуклонно двигающийся вперёд. Безжалостный, неустанный, неодолимый прилив людей.

Солдаты Союза собрались на вершине внешних стен, заглядывали за парапет, трогали свои арбалеты, нервно смотрели на приближающееся войско. Глокта чувствовал их страх. И кто может их винить? Гурки превосходят нас числом десять к одному. Здесь, на ветру, не было никаких барабанов, не выкрикивались приказы, не велись спешные приготовления. Только молчание.

— А вот и они, — задумчиво проговорил Никомо Коска, который, ухмыляясь, смотрел на эту сцену. Казалось, его одного не коснулся страх. Или у него железные нервы, или слабое воображение. Похоже, ему всё равно — валяться в притоне или ждать смерти. Он стоял, поставив одну ногу на парапет, скрестив руки на колене, покачивая полупустой бутылкой. Боевое облачение наёмника не сильно отличалось от наряда для пьянки. Те же разваливающиеся сапоги, те же протёртые штаны. Единственной уступкой опасностям битвы был чёрный нагрудник от кирасы, украшенный завитками позолоты. Он тоже видывал и лучшие времена: эмаль облезла, заклёпки покрылись ржавчиной. Но когда-то, наверное, это был шедевр.

— Отличные у вас доспехи.

— Что, это? — Коска глянул на нагрудник. — Когда-то давно, возможно, так и было, но за многие годы этот нагрудник сильно износился. Не раз его оставляли под дождём. Подарок великой герцогини Селефины Осприйской, за победу над армией Сипани в пятимесячной войне. Был преподнесён вместе с обещанием её вечной дружбы.

— Хорошо иметь друзей.

— Не особо. Той самой ночью она пыталась убить меня. Мои победы сделали меня слишком популярным среди подданных Селефины. Она боялась, что я попытаюсь захватить власть. Яд, в моём вине. — Коска сделал большой глоток из бутылки. — Убил мою лучшую любовницу. Мне пришлось бежать с одним этим проклятым нагрудником и наниматься к принцу Сипани. Этот старый ублюдок платил далеко не так хорошо, но по крайней мере я возглавил его армию против герцогини и порадовался, глядя, как её саму отравили. — Он нахмурился. — Её лицо стало синим. Ярко-синим, поверьте. Никогда не становитесь слишком популярным, вот мой совет.

Глокта фыркнул.

— Вряд ли излишняя популярность моя самая большая проблема.

Виссбрук шумно прочистил горло, расстроенный, очевидно, тем, что его игнорируют. Он указал на бесконечные ряды людей, движущихся по перешейку.

— Наставник, приближаются гурки. — Неужели? Я и не заметил. — Даёте ли вы разрешение затопить ров?

О да, твой миг славы.

— Хорошо.

Виссбрук важно подошёл к парапету с чрезвычайно самодовольным видом. Он медленно поднял руку, а потом напыщенно рубанул ею воздух. Где-то вне поля зрения щёлкнули хлысты и запряженные мулы потянули верёвки. До самого верха стен донёсся жалобный визг дерева под большим давлением, а следом за ним раздался скрип и треск — плотины подались, огромная масса солёной воды с сердитым грохотом прорвалась и, бурно пенясь, хлынула в глубокий ров с обеих сторон. Вода встретилась с водой прямо под ними, взметнув в воздух блестящий фонтан брызг до самых зубцов стены, и ещё выше. Некоторое время спустя эта новая полоска моря успокоилась. Ров стал каналом, а город — островом.

— Ров затоплен! — провозгласил Виссбрук.

— Как видим, — сказал Глокта. — Мои поздравления. — Будем надеяться, среди гурков нет хороших пловцов. Уж точно у них есть из кого выбирать.

Над топающей массой солдат покачивалось пять высоких шестов. На них блистали гуркские символы из чистого золота. Символы проведённых сражений, и сражений, в которых была одержана победа. Штандарты пяти легионов, блестящие под безжалостным солнцем. Пять легионов. В точности как сказал мне старик. Значит, корабли придут следом? Глокта повернул голову и посмотрел на Нижний Город. Длинные причалы впивались в залив, как иглы ежа, там всё ещё было много кораблей. Кораблей, которые привозят наши запасы и увозят последних нервных торговцев. Там стен не было. Почти никаких укреплений. Мы не думали, что они понадобятся. Союз всегда правил морями. Если прибудут корабли…

— У нас ещё есть запасы дерева и камня?

Генерал решительно кивнул — весь воплощение рвения. Похоже, наконец смирился с изменениями в командной цепочке.

— Обильные запасы, наставник, в точности как предписывали ваши распоряжения.

— Я хочу, чтобы вы построили стену за доками вдоль побережья. Как можно прочнее, выше, и настолько быстро, как только возможно. Наша оборона там очень слаба. Гурки могут испытать её на прочность рано или поздно.

Генерал хмуро посмотрел на громадную армию солдат, собравшуюся на полуострове, перевёл взгляд на спокойные доки, и снова на армию.

— Но очевидно угроза со стороны земли несколько более… серьёзная? Гурки — плохие мореходы, и в любом случае, у них нет флота, о котором стоило бы…

— Мир меняется, генерал. Мир меняется.

— Разумеется. — Виссбрук повернулся, чтобы поговорить с помощниками.

Глокта дохромал до парапета к Коске.

— Сколько по вашей оценке тут гурков?

Стириец почесал шелушащуюся сыпь на шее.

— Я насчитал пять штандартов. Пять императорских легионов, и множество людей сверх того. Разведчики, инженеры, нерегулярные войска со всего Юга. Сколько гурков… — Коска покосился на солнце, тихо шевеля губами, словно производил в уме сложнейшие вычисления. — Дохуя. — Он закинул голову и высосал последние капли из бутылки. Потом причмокнул губами, размахнулся и швырнул бутылку в сторону гурков. Она мелькнула на солнце и разбилась о твёрдую землю на другой стороне канала. — Видите вон те повозки сзади?

Глокта опустил свою подзорную трубу. Там действительно виднелась тёмная колонна огромных фургонов позади массы солдат, едва видимая в мерцающей дымке и за облаками пыли, поднятыми топающими сапогами. Конечно, солдатам нужны поставки, но всё же… тут и там он видел длинные доски, торчавшие, как паучьи лапы.

— Осадные машины, — пробормотал Глокта. Всё, как сказал Юлвей. — Они основательно подготовились.

— Ах, но вы ведь тоже. — Коска встал на парапет и начал развязывать пояс. Спустя секунду Глокта уже слышал звук его мочи, брызгавшей на основание стены далеко внизу. Наёмник ухмыльнулся через плечо, редкие волосы развевались на солёном ветру. — Основательности всем не занимать. Мне нужно поговорить с магистром Эйдер. Похоже, скоро я буду получать свои деньги за сражение.

— Наверное. — Глокта медленно опустил подзорную трубу. — И зарабатывать их.

Слепой ведет слепого

Первый из Магов лежал, скрючившись, на спине в телеге между бочонком с водой и мешком корма для лошади. Подушкой ему служил моток веревки. Логен никогда не видел его таким старым, исхудавшим и слабым. Дыхание было неглубоким, бледная и покрытая пятнами кожа туго обтянула кости и покрылась потом. Время от времени он вздрагивал, изгибался и бормотал странные слова, его веки дрожали, как у человека, которому снится плохой сон.

— Что случилось?

Ки уставился вниз.

— Когда используешь Искусство, берешь взаймы у Другой Стороны, а за взятое взаймы нужно платить. Всегда есть риск, даже для мастера. Пытаться мыслью изменить мир… какая самонадеянность. — Уголки его губ дрогнули в улыбке. — Если брать взаймы слишком часто, то, возможно, однажды коснёшься нижнего мира и оставишь там часть себя[17]…

— Там? — пробормотал Логен, глядя на дергающегося старика. Ему не очень-то нравилось, как говорил Ки. На взгляд Логена, улыбаться тут было нечему: они ведь застряли посреди глуши без малейшего понятия, куда направляются.

— Подумать только, — шептал ученик. — Сам Первый из Магов, беспомощный, как младенец. — Он мягко положил руку на грудь Байязу. — Его жизнь висит на волоске. Я могу прямо сейчас дотянуться до него вот этой самой слабой рукой… и убить его.

Логен нахмурился.

— Зачем тебе это?

Ки посмотрел на него и улыбнулся своей болезненной улыбкой.

— А зачем вообще люди убивают? Я просто так сказал. — И отдёрнул руку.

— И долго он будет так лежать?

Ученик уселся в телеге и уставился в небо.

— Кто знает. Может, несколько часов. Может вечно.

— Вечно? — Логен стиснул зубы. — И что нам остаётся? Ты представляешь, куда мы направлялись? Или зачем? И что нам делать, когда мы доберёмся? Может, лучше повернуть назад?

— Нет. — Лицо Ки стало суровым, как клинок. Суровей, чем Логен мог ожидать. — Позади нас враги. Повернуть назад будет опаснее, чем продолжать путь. Мы едем дальше.

Логен поморщился и потёр глаза. Он почувствовал себя уставшим, больным и раздражённым. Он пожалел, что не спросил у Байяза о его планах, когда был шанс. Хотел никогда не покидать Север, если уж на то пошло. Мог бы поискать способ отомстить Бетоду и умереть в месте, которое знал, от рук людей, которых, по крайней мере, понимал.

Логену совсем не хотелось быть лидером. Было время, когда он жадно хотел известности, славы, уважения, но заработать их немалого стоило, и оказалось, что эти призы пусты изнутри. Люди начинали верить в него, а он вёл их по мучительному и кровавому пути прямиком обратно в грязь. Амбиций у него больше не было. Когда дело доходило до принятия решений, на нём висело проклятие.

Он опустил руки и оглянулся. Байяз по-прежнему лежал и бормотал что-то в своём лихорадочном сне. Ки беспечно глазел на облака. Луфар стоял спиной к остальным и смотрел в ущелье. Ферро, насупившись, сидела на камне и чистила тряпкой лук. Длинноногий предсказуемо появился сразу же, как только миновала опасность, и теперь стоял неподалёку, вполне довольный собой. Логен скривился и глубоко вздохнул. Ничего не поделаешь. Больше некому…

— Ладно, едем к тому мосту, в Аулкусе, а там посмотрим.

— Плохая идея, — неодобрительно воскликнул Длинноногий, подошёл к телеге и заглянул внутрь. — Очень плохая идея. Я предупреждал нашего нанимателя ещё до этого… несчастного случая. Город опустошён, уничтожен, развален. Это губительное, разрушенное и опасное место. Мост, может, ещё и стоит, но согласно слухам…

— Аулкус был в нашем плане, и думаю, надо его придерживаться.

Длинноногий продолжил так, словно Логен и не говорил.

— Думаю, лучше всего будет, если отправимся назад в Халцис. До конечной точки нашего путешествия всё ещё больше половины пути, так что у нас в достатке пищи и воды на обратную дорогу.

— Тебе заплатили за весь путь?

— Ну, э-э-э, действительно, заплатили, но…

— Аулкус.

Навигатор моргнул.

— Ну, да, я вижу, что ты решил. Решительность, храбрость и сила, по-видимому, в числе твоих талантов, но осторожность, мудрость и опыт, если позволишь мне сказать, среди моих, и я не сомневаюсь, что как бы то ни было…

— Аулкус, — прорычал Логен.

Длинноногий помедлил с полуоткрытым ртом. Потом резко его захлопнул.

— Очень хорошо. Поедем по дороге назад на равнины, и направимся на запад к трём озерам. Аулкус будет сразу за ними, но путешествие всё равно долгое и опасное, особенно с учётом надвигающейся зимы. Надо…

— Хорошо. — Логен отвернулся, прежде чем навигатор ещё что-нибудь не сказал. Это было легко. Он втянул воздух через зубы и пошёл к Ферро.

— Байяз… — он с трудом подбирал нужное слово. — Выбыл. И мы не знаем, на сколько.

Она кивнула.

— Мы едем дальше?

— Э-э-э… наверное… таков ведь план.

— Ладно. — Она поднялась с камня и закинула лук за плечо. — Тогда лучше пошевеливаться.

Легче, чем он ожидал. Может даже слишком просто. Он подумал, не собирается ли она снова улизнуть. Он и сам об этом подумывал, если честно.

— Я не знаю даже, куда мы едем.

Она фыркнула.

— Я никогда не знала, куда еду. Если спросишь меня, то оно и к лучшему, что ты за главного. — Она пошла к лошадям. — Я никогда не доверяла этой лысой сволочи.

Так что оставался только Луфар. Он стоял спиной к остальным, плечи поникли, вид совсем жалкий. Логен видел, как у него ходят желваки, когда он смотрел в землю.

— Ты в порядке?

Казалось, Луфар его не слышал.

— Я хотел сражаться. Хотел, и знал, как это делается, и моя рука лежала на шпаге. — Он сердито хлопнул по рукояти одного из своих мечей. — Я был беспомощен, как дитя, блядь! Почему я не мог пошевелиться?

— В этом всё дело? Во имя мёртвых, парень, с некоторыми в первый раз такое бывает!

— Бывает?

— Чаще, чем можешь себе представить. По крайней мере, ты не обосрался.

Луфар поднял брови.

— И такое бывает?

— Чаще, чем ты думаешь.

— А ты застыл, в первый раз?

Логен нахмурился.

— Нет. Убийства даются мне легко. Всегда так было. Поверь мне. Тебе ещё повезло.

— Если только меня не убьют, пока я стою, сложа руки.

— Ну, — пришлось признать Логену, — это верно. — Голова Луфара опустилась ещё ниже, и Логен похлопал его по руке. — Но тебя ведь не убили! Веселей, парень, тебе повезло! Ты всё ещё жив, так ведь? — Тот жалко кивнул. Логен положил ему руку на плечо и повёл назад к лошадям. — Значит у тебя есть шанс в следующий раз поступить лучше.

— В следующий раз?

— Конечно. Поступать лучше в следующий раз. В этом и состоит жизнь.

Логен взобрался в седло, чувствуя одеревенелость и боль. Одеревенелость от всей этой скачки, а боль — от драки в ущелье. Какой-то камень треснул его по спине, да ещё по голове сильно досталось. Могло быть намного хуже.

Он посмотрел на остальных. Все сидели на лошадях, смотрели на него. Четыре лица, совершенно разные, но у всех одинаковое выражение, более или менее. Ждут его решения. Почему все всегда думают, что у него есть ответы? Он сглотнул и ударил лошадь пятками.

— Поехали.

Военная хитрость принца Ладислава

— Полковник Вест, ну в самом деле, вам бы поменьше времени здесь проводить. — Пайк ненадолго отложил молоток, оранжевый свет от горна отражался в его глазах, ярко сияя на расплавленном лице. — Люди начинают болтать.

Вест нервно ухмыльнулся.

— Это единственное тёплое место во всём чёртовом лагере. — Это было правдой, но далеко не настоящей причиной. Здесь было единственное место во всём чёртовом лагере, где никто не будет его искать. Голодающие люди, замерзающие люди, люди без воды, без оружия, и без понятия о том, что они делают. Люди, которые умерли от холода или болезней, и которых надо похоронить. Даже мертвецы не могли обойтись без Веста. Всем он был нужен, день и ночь. Всем, кроме Пайка, его дочери и остальных заключённых. Только они казались самодостаточными, и потому их кузница стала его убежищем. Шумным, людным и дымным убежищем, конечно, но от этого не менее приятным. Ему неизмеримо больше нравилось находиться здесь, чем с принцем и его штабом. Здесь, среди преступников было… честнее.

— Вы стоите на дороге, полковник. Снова. — Катиль протолкнулась мимо него, держа руками в рукавицах щипцы с клинком для ножа, который сиял оранжевым цветом. Она, нахмурившись, опустила его в воду и повертела туда-сюда, окутанная клубами шипящего пара. Вест смотрел, как она двигается — быстро и ловко — капли влаги на жилистой руке, на загривке, волосы тёмные и торчащие во все стороны от пота. Трудно поверить, что он когда-то принял её за мальчишку. Катиль, может, и управлялась с металлом не хуже любого мужчины, но форма её лица, не говоря уже о груди, талии, изгибе её зада, были несомненно женскими…

Она глянула на него через плечо и заметила, что он смотрит.

— Вам разве не нужно армией управлять?

— Десять минут без меня они протянут.

Она вытащила холодный чёрный клинок из воды и со стуком бросила на кучу возле точильного камня.

— Уверены?

Возможно, в этом она была права. Вест глубоко вздохнул, неохотно повернулся и пошёл через дверь навеса в лагерь.

После жара кузницы зимний воздух покалывал щёки. Вест поднял воротник плаща и обхватил себя руками, пробираясь по главной дороге лагеря. После грохота кузницы ночью здесь было тихо, как в склепе. Он слышал, как замёрзшая грязь хлюпает под сапогами, как хрипит дыхание в горле, как где-то вдалеке тихо ругается солдат, с ворчанием пробираясь в темноте. Вест остановился и посмотрел вверх, обхватив себя руками, чтобы согреться. Небо было идеально чистым, звезды ярко мерцали, разбросанные по черноте, как сияющая пыль.

— Красиво, — пробормотал он себе под нос.

— К этому привыкаешь.

Это был Тридуба, который шёл между шатров вместе с Ищейкой. Его лицо было в тени, но Вест видел, что грядут плохие вести. Старый северянин и в лучшее время не был похож на весельчака, но теперь его лицо было нахмурено поистине мрачно.

— Рад встрече, — сказал Вест на северном наречии.

— Да ну? Бетод в пяти днях пути от вашего лагеря.

Казалось, холод внезапно пронзил Веста и заставил его задрожать.

— В пяти днях?

— Если он оставался на месте с тех пор, как мы его видели, а это вряд ли. Бетод не из тех, кто стоит на месте. Если он идёт на юг, то может быть в трёх днях отсюда. А может и меньше.

— Сколько у него людей?

Ищейка облизнул губы, в прохладном воздухе вокруг его вытянутого лица виднелось облачко пара от дыхания.

— Я бы сказал, около десяти тысяч, но позади может быть больше.

Весту стало ещё холоднее.

— Десять тысяч? Так много?

— Около десяти, да. По большей части трэли.

— Трэли? Лёгкая пехота?

— Лёгкая, но не такие отбросы, как тут у вас. — Тридуба сердито посмотрел вокруг на потрёпанные шатры, на плохо сложенные угасающие костры. — Трэли Бетода подтянутые, жестокие от сражений и крепкие, как дерево, от переходов. Эти падлы могут весь день бежать, а потом ещё и сражаться, если нужно. Лучники, копейщики, и все опытные.

— И карлов тоже немало, — пробормотал Ищейка.

— Это точно, с крепкими кольчугами и хорошими клинками, и к тому же лошадей у них полно. И названные там тоже будут, не сомневайся. Бетод взял с собой отборных воинов, среди которых несколько крутых боевых вождей. А ещё какие-то странные люди с востока. Дикий народ, из-за Кринны. Наверное оставил немного ребят на севере, чтобы ваши дружки за ними погонялись, а лучших бойцов привёл на юг с собой, против ваших слабейших. — Старый воин мрачно посмотрел из-под густых бровей вокруг на неопрятный лагерь. — Без обид, но у вас говённые шансы, если дело дойдёт до битвы.

Худшее, что могло случиться. Вест сглотнул.

— Как быстро двигается такая армия?

— Быстро. Их разведчики, возможно, будут здесь уже послезавтра. Основная армия днём позже. Это если они пойдут прямиком сюда, но сложно сказать, пойдут или нет. Не удивлюсь, если Бетод постарается перейти реку ниже и обойти нас.

— Обойти? — Они и для предсказуемого врага были плохо снаряжены. — Как он вообще узнал, что мы здесь?

— У Бетода всегда был дар разгадывать врагов. Отличное чутьё. А ещё он везучий ублюдок. Любит идти на риск. А в войне нет ничего важнее доброго ломтя удачи.

Вест оглянулся, моргая. Десять тысяч закалённых в боях северян, идут на их ветхий лагерь. Везучие, непредсказуемые северяне. Он представил, как пытается развернуть необученных рекрутов, по колено в грязи, как пытается построить их в шеренгу. Это будет резня. Готовится очередной Чёрный Колодец. Но по крайней мере их предупредили. Три дня на подготовку обороны, или по крайней мере на начало отступления.

— Нужно немедленно поговорить с принцем, — сказал он.

Тихая музыка и тёплый свет полились в холодный ночной воздух, когда Вест откинул полог шатра. Он пригнулся и неохотно прошёл внутрь, двое северян последовали за ним.

— Во имя мёртвых… — пробормотал Тридуба, оглядываясь с раскрытым ртом.

Вест и забыл, какими эксцентричными могут показаться покои принца новичку, особенно не привыкшему к роскоши. Это был скорее не шатёр, а огромный зал из пурпурной ткани, десяти шагов в высоту, если не больше, украшенный стирийскими гобеленами и кантийскими коврами. Мебель больше подходила для дворца, чем для лагеря. Огромные резные комоды и позолоченные сундуки для хранения бесконечных гардеробов принца, которых хватило бы, чтобы одеть армию денди. Там стояла колоссальная кровать на четырех столбах с пологом, который сам по себе был больше обычных шатров в лагере. До блеска отполированный стол гнулся под тяжестью наваленных на него деликатесов, серебра и золотых тарелок, блестевших в свете свечей. С трудом верилось, что всего лишь в сотне шагов отсюда люди теснились, мёрзли и голодали.

Сам кронпринц Ладислав сидел, развалившись на стуле из тёмного дерева, можно даже сказать на троне, обитом красным шёлком. В одной руке качался пустой бокал, а другая помахивала в такт музыке квартета искусных музыкантов, которые тихо дёргали струны, водили смычком и дули в свои блестящие инструменты в дальнем углу. Вокруг его высочества сидели четыре офицера штаба, безукоризненно одетые и по-светски скучающие. Среди них и юный лорд Смунд, который за последние несколько недель стал, похоже, самым нелюбимым человеком Веста во всём мире.

— Это делает вам великую честь, — громко вопил Смунд принцу. — Лучший способ завоевать любовь простых солдат — это делить с ними тяготы лагерной жизни…

— А, полковник Вест! — прощебетал Ладислав, — и два северных разведчика! Как приятно! Вы должны чего-нибудь отведать! — Он пьяно и размашисто махнул в сторону стола.

— Спасибо, ваше высочество, но я уже поел. У меня новости величайшей…

— Или вина! Вы все должны выпить вина, оно из великолепного урожая! Куда подевалась та бутылка? — Он пошарил под своим стулом.

Ищейка уже подошёл к столу и наклонился, нюхая еду, как… ищейка[18]. Он схватил грязными пальцами кусок говядины с тарелки, аккуратно свернул и засунул целиком в рот. Смунд посмотрел на него, презрительно скривив губу. В нормальной ситуации Вест почувствовал бы неловкость, но сейчас у него были другие заботы.

— Бетод в пяти днях пути от нас, — он почти выкрикнул, — со своими лучшими силами!

Один из музыкантов дёрнул смычком и извлёк визжащую фальшивую ноту. Ладислав вскинул голову, едва не упав со стула. Даже Смунд и его спутники встрепенулись.

— Пять дней, — пробормотал принц охрипшим от возбуждения голосом, — вы уверены?

— Возможно, не больше трёх.

— Сколько их?

— Около десяти тысяч, все опытные воины и…

— Великолепно! — Ладислав хлопнул по ручке стула, словно это было лицо северянина. — Значит, мы с ними на равных!

Вест сглотнул.

— По числу возможно, ваше высочество, но не по качеству.

— Да бросьте, полковник Вест, — прогудел Смунд. — Один добрый человек Союза стоит десятерых северян. — Он уставился исподлобья на Тридубу.

— Чёрный Колодец доказал, что такое мнение — фантазия, даже если бы наши люди были должным образом накормлены, натренированы и снаряжены. А такого, за исключением Личной Королевской[19], нет и в помине! Нам лучше всего подготовить оборону и готовиться отходить в случае необходимости.

Смунд презрительно фыркнул на это.

— На войне нет ничего опаснее, — беспечно провозгласил он, — чем излишняя осторожность.

— За исключением недостаточной осторожности! — прорычал Вест, и ярость уже начала пульсировать у него за глазами.

Но принц Ладислав оборвал его, прежде чем тот успел выйти из себя.

— Довольно, господа! — Он вскочил со стула, глаза увлажнились от пьяного энтузиазма. — Я уже продумал свою стратегию! Мы пересечём реку и перехватим этих дикарей! Они хотят застать нас врасплох? Ха! — Он взмахнул бокалом. — Мы их так удивим, что они не скоро забудут! Откинем их за границу! Как собирался сделать маршал Берр!

— Но, ваше высочество, — заикаясь произнес Вест, чувствуя тошноту, — лорд-маршал недвусмысленно приказал не переходить реку…

Ладислав дёрнул головой, словно отгоняя муху.

— Речь о духе его приказов, полковник, а не о букве! Вряд ли он не согласился бы, что мы должны сражаться с нашим врагом!

— Эти люди просто ёбаные придурки, — прогремел Тридуба, к счастью, на северном наречии.

— Что он сказал? — осведомился принц.

— Э-э-э… он согласен со мной, что нам нужно стоять здесь, ваше высочество, и послать за помощью к маршалу Берру.

— Согласен, неужели? А я думал, что эти северяне — воплощение огня и ярости! Что ж, полковник Вест, вы можете проинформировать его, что я принял решение об атаке, и меня не переубедить! Мы покажем этому так называемому королю Севера, что не он держит монополию на победу!

— Прекрасное представление! — крикнул Смунд, топая ногой по толстому ковру. — Великолепно! — Остальные члены штаба принца разразились невежественными криками одобрения:

— Выпнем их за границу!

— Преподадим им урок!

— Великолепно! Превосходно! Ещё вина!

Вест от разочарования сжал кулаки. Нужно было предпринять ещё попытку, неважно насколько неловкую, неважно насколько бессмысленную. Он упал на колено, сложил руки, посмотрел принцу в глаза и собрал всю свою убедительность.

— Ваше высочество, прошу вас, умоляю, передумайте. Жизни каждого человека в этом лагере зависят от вашего решения.

Принц ухмыльнулся.

— Таково бремя командования, друг мой! Я понимаю, что вами движут наилучшие побуждения, но я должен согласиться с лордом Смундом. Храбрость — вот лучшая политика на войне, и храбрость будет моей стратегией! Храбростью Гарод Великий выковал Союз, храбростью король Казамир покорил Инглию в первый раз! Мы одолеем этих северян, вот увидите. Отдавайте приказы, полковник! Мы выдвигаемся на рассвете!

Вест в деталях изучил кампании Казамира. Храбрость была десятой частью его успеха, а остальное — дотошное планирование, забота о людях и внимание к каждой детали. Храбрость безо всего прочего могла завести в могилу, но Вест видел, что нет смысла об этом говорить. Он лишь рассердит принца и потеряет те остатки влияния, которые у него ещё оставались. Вест чувствовал себя человеком, который смотрит, как горит его дом. Онемение, тошнота и полная беспомощность. Ему ничего не оставалось, кроме как отдать приказы, и сделать всё возможное, чтобы организовать всё наилучшим образом.

— Разумеется, ваше высочество, — удалось ему выдавить.

— Разумеется! — ухмыльнулся принц. — Значит, все согласны! Превосходно! Остановите эту музыку! — крикнул он музыкантам. — Нам нужно что-то более энергичное! Чтобы кровь заиграла! — Квартет без усилий переключился на весёлый марш. Вест повернулся, чувствуя, как руки и ноги тяжелеют от безнадежности, и с трудом вышел из шатра в ледяную ночь.

Тридуба шёл за ним по пятам.

— Во имя мёртвых, не могу я вас понять! Там, откуда я, человек заслуживает право быть вождём! Люди идут за ним, потому что знают его способности, и уважают, потому что он делит с ними их тяготы! Даже Бетод завоевал своё место! — Он шагал туда-сюда перед шатром, размахивая большими руками. — А вы здесь выбираете тех, кто хуже всего знает, как командовать, и самого большого придурка ставите во главе!

Весту нечего было сказать. Он не мог с этим поспорить.

— Этот хер заведет вас прямиком в ёбаные могилы! Вернётся в грязь вместе со всеми вами, и будь я проклят, если пойду за ним — или кто-то из моих ребят. Хватит мне уже расплачиваться за ошибки других, я и так уже достаточно потерял из-за этого ублюдка Бетода! Пойдём, Ищейка. Этот корабль дураков пусть тонет без нас! — Он повернулся и ушёл в ночь.

Ищейка пожал плечами.

— Не всё так плохо. — Он по-заговорщически подошел ближе, сунул руку в карман и что-то достал. Вест уставился на целикового варёного лосося, несомненно утащенного со стола принца. Северянин ухмыльнулся. — Достал себе рыбку! — и он пошёл за своим вождём, оставляя Веста одного на холме, над которым в морозный воздух летела военная музыка Ладислава.

До заката

— Ой. — Грубая рука вырвала Глокту из сна. Он осторожно повернул голову и стиснул зубы от боли, когда в шее щёлкнуло. Смерть придёт сегодня, рано утром? Он приоткрыл глаза. А. Похоже, пока ещё нет. Может, за завтраком. На него сверху вниз смотрела Витари: чёрный силуэт торчащих во все стороны волос на фоне утреннего солнца за окном.

— Хорошо, практик Витари, если уж вы действительно не можете устоять передо мной. Но вам придется быть сверху, если не возражаете.

— Ха-ха. Здесь посланник гурков.

— Что?

— Посол. Как я слышала, от самого императора.

Глокта почувствовал укол паники.

— Где?

— Здесь, в Цитадели. Говорит с правящим советом.

— Охренеть! — зарычал Глокта, скинул изувеченную ногу на пол и сполз с кровати, игнорируя колющую боль. — Почему не позвали меня?

Витари сердито на него посмотрела.

— Может, они предпочитают говорить с ним без вас. Как думаете, такое возможно?

— Как, чёрт возьми, он сюда попал?

— Приплыл на лодке, под флагом переговоров. Виссбрук говорит, что по долгу службы обязан был принять его.

— По долгу службы! — выплюнул Глокта, пытаясь натянуть штаны на онемелую дрожащую ногу, — жирный уёбок! И сколько он уже здесь?

— Достаточно долго, чтобы славно напроказничать вместе с советом, если в этом их цель.

— Блядь! — Глокта поморщился, натягивая рубаху.

Гуркский посол, несомненно, выглядел величественно.

У него был большой крючковатый нос, глаза ярко горели умом, а длинная редкая борода была ровно пострижена. Золотая вышивка на просторной белой мантии и высоком головном уборе блестела на ярком солнце. Он держался изумительно прямо, вытянув длинную шею и так высоко подняв подбородок, что всегда смотрел сверху вниз на всё, что удостаивал взглядом. Такой высокий и тощий, что и просторный, величественный зал казался низким и убогим. Он мог бы сойти за самого императора.

Когда Глокта, гримасничая и потея, шаркал в зал совещаний, он отлично понимал, каким скрюченным и неловким выглядит. Жалкая ворона на встрече с великолепным павлином. Но всё же битвы не всегда выигрывают самые красивые. К счастью для меня.

Длинный стол был на удивление пуст. Только Виссбрук, Эйдер и Корстен дан Вюрмс сидели на своих местах, и ни один из них не был рад его видеть. Да и с чего бы? Сволочи.

— Сегодня лорд-губернатора не будет? — рявкнул Глокта.

— Моему отцу нехорошо, — пробормотал Вюрмс.

— Жаль, что вы не остались ухаживать за больным. А что насчет Кадии? — Никто не заговорил. — Решили, что он не перенесёт встречи с ними, а? — он грубо кивнул в сторону посланника. — Как всем повезло, что у вас желудки покрепче. Я наставник Глокта, и что бы вы обо мне не слышали, я здесь за главного. Вынужден извиниться за опоздание, но никто не сказал мне, что вы прибудете. — Он метал молнии глазами в Виссбрука, но генерал не хотел встречаться с ним взглядом. И правильно, хвастливый болван. Я этого не забуду.

— Меня зовут Шаббед аль-Излик Бураи. — Посол идеально говорил на общем языке, и голос у него был таким же мощным, властным и высокомерным, как и весь его внешний вид. — Я здесь в качестве посланника от Уфмана-уль-Дошта, законного правителя всего Юга, великого императора великого Гуркхула и всех кантийских земель, возлюбленного, внушающего страх и преданность у всех людей в Земном круге, помазанного правой рукой Бога, самим пророком Кхалюлем.

— Рад за вас. Я бы поклонился, но потянул спину, вставая с постели.

Излик деликатно усмехнулся.

— Поистине, рана достойная воина. Я пришёл принять вашу капитуляцию.

— Неужели? — Глокта вытащил ближайшее кресло и упал на него. Будь я проклят, если буду стоять ещё хоть миг, только ради этого высоченного олуха. — А я думал, что по традиции такие предложения делают, когда сражение окончено.

— Если случится сражение, то оно не продлится долго. — Посол прошёл по плитам к окну. — Я вижу пять легионов, выстроенных в боевом порядке на полуострове. Двенадцать тысяч копий, и это лишь малая часть того, что грядёт. Войска императора многочисленнее песчинок в пустыне. Сопротивляться нам так же бесполезно, как сопротивляться приливу. Вы все это знаете. — Он гордо окинул взглядом виноватые лица правящего совета и с колющим презрением посмотрел на Глокту. Взгляд человека, который верит, что он уже победил. И кто будет винить его, что он так думает. Может и победил.

— Только дураки или безумцы предпочтут выступить против таких неравных сил. Вам, розовым, всегда было здесь не место. Император предоставляет вам шанс покинуть Юг, сохранив ваши жизни. Откройте нам ворота, и вас пощадят. Можете сесть на свои маленькие лодочки и уплыть на свой маленький островок. Да пусть не говорят, что Уфман-уль-Дошт не великодушен. Бог сражается за нас. Ваше дело проиграно.

— О, не знаю, не знаю, в прошлой войне мы смогли за себя постоять. Уверен, все мы помним падение Ульриоха. Я уж точно помню. Город полыхал знатно. Особенно храмы. — Глокта пожал плечами. — Наверное в тот день Бог был где-то в другом месте.

— В тот день — да. Но были и другие битвы. Уверен, вы также помните некий бой, некий мост, где некий молодой офицер попал в наши руки. — Посланник улыбнулся. — Бог повсюду.

Глокта почувствовал, что его веко задёргалось. Он знает, что я вряд ли забуду. Он вспомнил своё удивление, когда гуркское копье вонзилось в его тело. Удивление и разочарование, и очень сильная боль. Не такой уж и неуязвимый, в конце концов. Вспомнил, как пятилась лошадь, выбросив его из седла. Как боль усилилась, а удивление переросло в страх. Как он полз среди сапог и трупов, хватая ртом воздух. Как во рту было кисло от пыли и солоно от крови. Он вспомнил мучение, когда клинки вонзились ему в ногу. Как страх перерос в ужас. Он вспомнил, как они тащили его, кричащего и плачущего, с того моста. Той ночью они и начали задавать свои вопросы.

— Мы победили, — сказал Глокта, но во рту у него пересохло, а голос охрип. — Доказали, что мы сильнее.

— Это было тогда. Мир меняется. Затруднение вашей страны на ледяном Севере поставило вас в весьма невыгодное положение. Вам удалось нарушить первое правило войны. Никогда не сражайся на два фронта.

С его доводами сложно поспорить.

— Стены Дагоски уже огорчали вас раньше, — сказал Глокта, но это прозвучало неубедительно, даже на его взгляд. Не похоже на слова победителя. Он почувствовал на себе взгляд Вюрмса, Виссбрука и Эйдер, отчего у него зачесалась спина. Пытаются решить, кто возьмет верх, и я знаю, кого бы выбрал я на их месте.

— Возможно, некоторые из вас верят в ваши стены сильнее, чем другие. Я вернусь на закате за ответом. Предложение императора действует лишь этот день, и повторяться не будет. Он милосерден, но у его милосердия есть пределы. У вас есть время до заката. — И он вышел из комнаты.

Глокта подождал пока дверь не закрылась, а потом медленно повернулся на кресле лицом к остальным.

— Какого чёрта это было? — прорычал он Виссбруку.

— Э-э-э… — Генерал потянул пропотевший воротник. — Для меня, как для солдата, священным долгом было принять безоружного представителя врага, чтобы выслушать его предложения…

— Не сказав мне?

— Мы знали, что вы не станете слушать! — бросил Вюрмс. — Но он говорит правду! Несмотря на всю нашу тяжёлую работу, нас сильно превосходят числом, и мы не можем ждать облегчения, пока тянется война в Инглии. Мы не более чем булавка в ноге огромной враждебной страны. Пока мы говорим с позиций силы, мы ещё можем что-то выгадать. Но мы не получим ничего, кроме резни, когда город падёт!

Это верно, но архилектор вряд ли согласится. Переговоры о капитуляции — это не та задача, ради которой меня назначили.

— Вы необычайно тихи, магистр Эйдер.

— Я недостаточно компетентна, чтобы обсуждать военные аспекты такого решения. Одно несомненно. Если мы отклоним это предложение, и гурки возьмут город силой, случится ужасная резня. — Она посмотрела на Глокту. — Тогда милости не будет.

И это тоже верно. Я эксперт по части милости гурков.

— Так значит, вы трое за капитуляцию? — они посмотрели друг на друга, и ничего не сказали. — А вам не приходило в голову, что когда мы сдадимся, они могут и не исполнить свою часть вашего маленького соглашения?

— Приходило, — сказал Виссбрук, — но прежде они выполняли свои соглашения, и конечно какая-то надежда… — он посмотрел в стол, — лучше, чем никакой. — Похоже, во враге вы более уверены, чем во мне. Не очень удивительно. Мне бы уверенность в себе не помешала.

Глокта вытер влагу из-под глаза.

— Понимаю. Тогда, наверное, я должен рассмотреть его предложение. Мы соберёмся вновь, когда наш гуркский друг вернётся. На закате. — Он качнулся назад и сморщился, поднимаясь с кресла.

— Вы рассмотрите? — прошипела Витари ему на ухо, когда он хромал по коридору из зала для совещаний. — Вы, блядь, его рассмотрите?

— Именно, — отрезал Глокта. — Я здесь принимаю решения.

— Или позволите этим червям принять их за вас!

— У каждого из нас есть своя работа. Я не рассказываю тебе, как писать свои маленькие отчётики архилектору. А как управляться с этими червями не твоя забота.

— Не моя забота? — Витари схватила Глокту за руку, и он пошатнулся на больной ноге. Практик была сильнее, чем выглядела, намного сильнее. — Я сказала Сульту, что вы сможете здесь справиться! — прорычала она ему в лицо. — Если мы отдадим город даже без боя, это нам обоим будет стоить головы! А моя голова — это моя забота, калека!

— Не время паниковать, — прорычал Глокта. — Я не больше вас хочу кончить, плавая возле доков, но здесь дело тонкое. Надо позволить им думать, что возможно им удастся повернуть всё по-своему, и никто не станет делать резких движений. Пока я не буду готов. И запомните, практик, это первый и последний раз, когда я вам объясняюсь. А теперь уберите от меня свои ёбаные лапы!

Её рука не убралась, а наоборот, пальцы сжались, врезаясь в руку Глокты, как тиски. Она прищурила глаза, в уголках появились яростные морщинки. Может я её недооценил? Может она собирается перерезать мне глотку? Он чуть не ухмыльнулся от этой мысли. Но в этот миг из тени тускло освещённого зала вышел Секутор.

— Поглядите-ка на этих двоих, — проворчал он, топая к ним. — Меня всегда изумляло, как любовь цветёт в самых неподходящих местах, и между самыми неподходящими людьми. Так роза пробивается через каменистую почву. — Он прижал руки к груди. — Это греет моё сердце.

— Мы его взяли?

— Конечно. Как только он вышел из зала совещаний.

Рука Витари обмякла, Глокта стряхнул её и зашаркал в сторону тюремных камер.

— Почему бы вам не пойти с нами? — крикнул он через плечо, заставив себя не потирать больную плоть своей руки. — Сможете написать об этом в следующем отчёте Сульту.

Сидя, Шаббед аль-Излик Бураи выглядел намного менее величественно. А особенно на покрытом порезами и пятнами стуле в одной из маленьких жарких камер под Цитаделью.

— Не правда ли, гораздо лучше говорить на равных? А то несколько сбивало с толку, когда вы так сильно надо мной возвышались. — Излик фыркнул и отвернулся, словно говорить с Глоктой было ниже его достоинства. Словно богатый человек, которому надоедают попрошайки на улице. Но мы вскоре вылечим его от этой иллюзии.

— Мы знаем, что в наших стенах есть предатель. В самом правящем совете. Скорее всего один из тех высокопоставленных лиц, кому вы только что передавали свой маленький ультиматум. Вы скажете мне, кто. — Никакого ответа. — Я милосерден, — провозгласил Глокта, весело махая рукой, в точности как посол несколькими минутами ранее, — но у моего милосердия есть пределы. Говорите.

— Я здесь под флагом переговоров, выполняю миссию, порученную самим императором! Нападение на безоружного посланника противоречит всем правилам войны!

— Переговоры? Правила войны? — Глокта хихикнул. Секутор хихикнул. Витари хихикнула. Иней молчал. — А они ещё есть? Оставьте этот мусор для детей вроде Виссбрука, взрослые так не играют. Кто предатель?

— Мне жаль тебя, калека! Когда город падёт…

Оставь свою жалость. Она тебе пригодится для себя. Кулак Инея не издал почти ни звука, врезавшись в живот посла. Тот выпучил глаза, раскрыл рот, сухо закашлялся, его чуть не стошнило, он постарался вдохнуть и снова закашлялся.

— Удивительно, — задумчиво проговорил Глокта, глядя, как посланник силится вдохнуть. — Большой человек, маленький человек, тонкий, толстый, умный, глупый — все они одинаково реагируют на удар кулака в живот. Только ты думаешь, что ты самый могущественный человек в мире. А в следующий миг уже не можешь сам вздохнуть. Некоторые виды могущества — не более чем игры разума. Этому меня научили ваши люди, под дворцом вашего императора. Точно говорю, там не было никаких правил войны. Вы всё знаете о неких боях, о неких мостах и о неких молодых офицерах, а значит, вы знаете, что я был на вашем месте. Но есть разница. Я был беспомощен, а вы можете остановить это в любой миг. Вам нужно только сказать мне, кто предатель, и вас отпустят.

Излик наконец смог восстановить дыхание. Но большая часть его высокомерия исчезла, и, можно надеяться, навсегда.

— Я ничего не знаю ни о каких предателях!

— Неужели? Ваш господин император посылает вас сюда вести переговоры без фактов? Сомневаюсь. Но если это правда, то мне от вас на самом деле нет никакой пользы, не так ли?

Излик сглотнул.

— Я ничего не знаю ни о каких предателях.

— Посмотрим.

Большой белый кулак Инея врезался посланнику в лицо. От такого удара Излик свалился бы набок, если бы другой кулак альбиноса не попал по нему, разбив нос и отбросив назад через спинку стула. Иней с Секутором подняли его, поставили стул и швырнули на него задыхавшегося посланника. Витари смотрела, скрестив руки.

— Очень больно, — сказал Глокта, — но боль можно перетерпеть, если знаешь, что она не продлится долго. Если, скажем, она не может длиться дольше, чем до заката. Чтобы по-настоящему сломать человека быстро, нужно угрожать лишить его чего-то. Причинить ему такую боль, которая никогда не излечится. Мне ли не знать.

— А-а-а! — завопил посол, забившись на своём стуле. Секутор вытер нож о белую ткань мантии на его плече, а потом бросил его ухо на стол. Там оно и лежало, на дереве: одинокий окровавленный полукруг плоти. Глокта посмотрел на него. В такой же раскалённой камере в течение долгих месяцев слуги императора превратили меня в эту отвратительную искорёженную пародию на человека. Кое-кто мог бы надеяться, что шанс делать то же самое с кем-то из них, шанс вырезать месть, фунт за фунтом, принесёт некий тусклый проблеск удовольствия. Но Глокта ничего не чувствовал. Ничего, кроме своей собственной боли. Он поморщился, вытянув ногу, почувствовал, как щёлкнуло колено, и вдохнул воздух через пустые дёсны. Так зачем я это делаю?

Глокта вздохнул.

— Следующим будет палец на ноге. Потом на руке, глаз, ладонь, нос и так далее, понимаете? Пройдёт не меньше часа, прежде чем вас хватятся, а мы работаем быстро. — Глокта кивнул на отсечённое ухо. — К тому времени тут будет гора вашей плоти высотой в фут. Если потребуется, я буду резать вас, пока не останется ничего кроме языка и мешка с кишками, но узнаю, кто предатель, обещаю вам. Ну? Вы всё ещё ничего не знаете?

Посол смотрел на него, тяжело дыша. Тёмная кровь текла из его величественного носа, по подбородку, капала сбоку его головы. Безмолвен от потрясения или продумывает следующий шаг? Вряд ли это имеет значение.

— Я начинаю скучать. Иней, начинай с его ладоней. — Альбинос сжал запястье узника.

— Подождите! — завопил посол, — Боже, помоги мне, подождите! Это был Вюрмс, Корстен дан Вюрмс, собственный сын губернатора!

Вюрмс. Практически слишком очевидно. Но с другой стороны, самые очевидные ответы обычно и есть правильные. Этот мелкий ублюдок продал бы родного отца, если бы думал, что сможет найти покупателя…

— И женщина, Эйдер!

Глокта нахмурился.

— Эйдер? Вы уверены?

— Она это и спланировала! Она всё спланировала! — Глокта медленно пососал пустые дёсны. Они были кислыми на вкус. Жуткое разочарование или жуткое чувство, что знал всё это уже давно? У неё у одной есть мозги, мужество и ресурсы для предательства. Жаль. Но нам ли надеяться на счастливый конец.

— Эйдер и Вюрмс, — пробормотал Глокта. — Вюрмс и Эйдер. Наша маленькая грязная загадка близка к завершению. — Он посмотрел на Инея. — Ты знаешь, что делать.

Неравные шансы

Холм поднимался из травы — круглый, даже конический, словно сделанный человеком. Странно, что этот одинокий огромный холм стоял посреди плоской равнины. Ферро такому не доверяла.

Побитые непогодой камни стояли неровным кольцом на вершине холма, валялись на склонах, одни торчком, другие на боку. Самый маленький — по колено, самый большой — в два человеческих роста. Тёмные голые камни, бросающие вызов ветру. Древние, холодные, злые. Ферро хмуро смотрела на них.

Казалось, они хмуро смотрят в ответ.

— Что это за место? — спросил Девятипалый.

Ки пожал плечами.

— Оно старое, ужасно старое. Старше самой Империи. Построено, возможно, ещё до времен Эуса, когда бесы бродили по земле. — Он ухмыльнулся. — Как знать, может, бесы его и построили. Никто не знает. Какой-то храм забытых богов? Какая-то гробница?

— Наша гробница, — прошептала Ферро.

— Чего?

— Неплохое место для стоянки, — сказала она вслух. — Глянь на равнину.

Девятипалый хмуро посмотрел вокруг.

— Ладно. Привал.

Ферро стояла на камне, уперев руки в бока и прищурившись, и смотрела на равнину. Ветер рвал траву, гонял по ней волны, словно волны на море. Он разрывал и огромные облака, крутил их, распарывал, таскал по всему небу. Он хлестал Ферро по лицу, кусал её в глаза, но она его игнорировала.

Проклятый ветер, всё как обычно.

Рядом с ней стоял Девятипалый и щурился на холодное солнце.

— Есть там что-то?

— За нами погоня. — Они были далеко, но она их видела. Крошечные точки вдалеке. Крошечные всадники в океане травы.

Девятипалый скорчил лицо.

— Ты уверена?

— Да. Ты удивлён?

— Нет. — Он бросил смотреть и потёр глаза. — Плохие новости никогда не удивляют. Только расстраивают.

— Я насчитала тринадцать.

— Ты можешь сосчитать их? Я их даже не вижу. Они едут за нами?

Она вскинула руки.

— А ты здесь видишь кого-то ещё? Может, этот хохочущий ублюдок Финниус разыскал друзей.

— Бля. — Он посмотрел на телегу, оставленную у основания холма. — Нам их не обогнать.

— Нет. — Ферро скривила губу. — Можешь спросить духов, что они об этом думают.

— И что они скажут? Что нам пиздец? — Помолчал немного. — Лучше подождать и сразиться с ними здесь. Затащить телегу наверх. По крайней мере, тут есть холм и несколько камней, за которыми можно спрятаться.

— Об этом я и думала. Есть время, чтобы подготовиться.

— Ладно. Тогда лучше приступать.

Острие лопаты вонзилось в почву, скрежетнув металлом по земле. Слишком знакомый звук. Копать ямы или копать могилы. Какая разница?

Ферро копала могилы для разных людей. Для спутников — если можно было назвать их спутниками. Для друзей — если можно было назвать их друзьями. Для любовника или двоих, хотя "любовник" тут — слишком громко сказано. Бандитов, убийц, рабов. Всех, кто ненавидел гурков. Для всех, кто прятался в Бесплодных землях, по каким бы то ни было причинам.

Лопата вверх, лопата вниз.

Когда бой окончен — ты копаешь, если остаёшься в живых. Укладываешь тела в линию. Копаешь могилы в ряд. Роешь могилы для погибших товарищей. Ради своих изрезанных, исколотых, изрубленных товарищей. Копаешь как можно глубже, пока не надоест, скидываешь тела, засыпаешь землёй, и они гниют в забвении, а ты продолжаешь путь в одиночестве. Так всегда и было.

Но здесь, на этом странном холме посреди странной земли, пока ещё оставалось время. У товарищей всё ещё оставался шанс выжить. В этом и состояла разница, и поэтому, несмотря на всё своё презрение, на угрюмость и на гнев, она цеплялась за этот шанс так же отчаянно крепко, как вцеплялась в лопату.

Удивительно, что она никогда не теряла надежды.

— Хорошо копаешь, — сказал Девятипалый. Она покосилась на него, стоящего над ней на краю ямы.

— Много практики. — Ферро воткнула лопату в землю возле ямы, оперлась руками на стенки, выпрыгнула и села на край, свесив ноги вниз. Рубашка липла к телу, пот тёк по лицу. Она вытерла лоб грязной рукой. Девятипалый протянул ей мех с водой и она взяла, вытащив зубами пробку.

— Сколько у нас времени?

Ферро набрала полный рот воды, прополоскала и сплюнула.

— Зависит от того, как быстро они едут. — Она снова набрала полный рот воды и проглотила. — А едут они быстро. Если будут так ехать, то будут здесь ночью, или завтра на рассвете. — Она передала мех назад.

— Завтра на рассвете. — Девятипалый медленно вставил пробку на место. — Говоришь, тринадцать, да?

— Тринадцать.

— И нас четверо.

— Пятеро, если навигатор поможет.

Девятипалый почесал подбородок.

— Это вряд ли.

— От этого ученика будет польза в бою?

— Не много.

— А от Луфара?

— Я бы удивился, если он кулаками хоть раз в жизни махал, не говоря уж о клинке.

Ферро кивнула.

— Значит, тринадцать против двоих.

— Неравные шансы.

— Очень.

Он глубоко вздохнул и уставился в яму.

— Если собираешься сбежать, вряд ли я смогу тебя винить.

— Хм, — фыркнула она. Странно, но она об этом даже не думала. — Я буду держаться тебя. Посмотрим, как всё обернётся.

— Ладно. Хорошо. Не могу сказать, что ты мне не нужна.

Ветер шелестел в траве и вздыхал среди камней. Ферро догадывалась, что в такое время принято что-то говорить, только она не знала что. Разговоры всегда ей не очень-то легко давались.

— Только одно. Если я умру, ты меня похоронишь. — Она протянула ему руку. — Договорились?

Он поднял бровь.

— Ладно. — Она поняла, что прошло уже много времени с тех пор, как она касалась другого человека, не собираясь причинить ему боль. Это было странное чувство: его рука сжимала её руку, пальцы крепко обхватывали её пальцы, ладонь прижималась к её ладони. Тепло. Он кивнул ей. Она кивнула ему. Потом они отпустили руки.

— А что если мы оба умрём? — сказал он.

Она пожала плечами.

— Вороны всё подчистят. В конце концов, какая разница?

— Небольшая, — пробормотал он, спускаясь с холма. — Небольшая.

Дорога к победе

Вест стоял у зарослей мелких деревьев, на пронизывающем ветру, на высокой площадке над рекой Камнур, и смотрел, как двигается длинная колонна. А точнее, как она не двигается.

Стройные ряды Личной Королевской во главе армии принца Ладислава маршировали довольно быстро. Их можно было отличить по доспехам, которые блестели в редких лучах бледного солнца, пробивавшихся через рваные облака, по ярким мундирам их офицеров, по красным и золотым штандартам, развевавшимся перед каждой ротой. Они уже ровным строем пересекли реку, в противоположность хаосу на другой стороне.

Рано утром рекруты пылко принялись за дело и очевидно были рады оставить жалкий лагерь позади. Но не прошло и часа, как то тут, то там самые старые и плохо экипированные стали отставать, и колонна начала расползаться. Люди поскальзывались и спотыкались на полузамерзшей грязи, чертыхались и спорили со своими соседями, наступали на пятки людям впереди. Батальоны сбились, растянулись, из ровных рядов превратились в бесформенные кляксы и смешались с подразделениями впереди и сзади. Вся колонна стала двигаться огромными волнами — одна группа мчалась вперёд, пока остальные стояли на месте — словно сегменты какого-то чудовищного грязного земляного червя.

Когда они добрались до моста, то утратили всякое подобие порядка. Неровные роты, уставшие и раздражённые, толкаясь и ворча, втискивались в узкое пространство. Задние ряды напирали всё сильнее и сильнее — им не терпелось оказаться на другой стороне и отдохнуть, но в итоге они всё только замедляли. А потом посереди моста у повозки — которой в любом случае нечего было там делать — отвалилось колесо, и вялый людской поток превратился в тоненькую струйку. Похоже, никто не понимал, как сдвинуть повозку с места, или как починить, поэтому все карабкались через неё, или протискивались рядом, задерживая тысячи людей позади.

В грязи на этом берегу стремительной речки образовалась немалая давка. Люди сталкивались и рычали, толпились, копья торчали во все стороны, а вокруг кричали офицеры, росли горы мусора и сломанного снаряжения. А позади громадная змея волочивших ноги людей продолжала судорожно продвигаться вперёд, вовлекая в неразбериху перед мостом всё больше солдат. Никто даже и не пытался их остановить.

И всё это на марше, в отсутствие напирающих врагов, и по более-менее сносной дороге. Вест с ужасом представлял, как выстроить их в боевой порядок среди деревьев или на пересеченной местности. Он сильно зажмурил усталые глаза, потёр их пальцами, но когда открыл, то ужасное шумное представление никуда не делось. Он не знал, смеяться ему или плакать.

Вест услышал звук копыт на склоне позади. Лейтенант Челенгорм — большой и уверенно сидящий в седле. У него, может, и не хватало воображения, но он прекрасный наездник и заслуживает доверия. Хороший выбор для задачи, которая была на уме у Веста.

— Лейтенант Челенгорм прибыл, сэр. — Здоровяк повернулся в седле и посмотрел на реку. — Похоже, на мосту проблемы.

— Да неужели. Боюсь, это лишь начало наших проблем.

Челенгорм ухмыльнулся.

— Как я понимаю, у нас преимущество в численности и во внезапности…

— Что касается численности, возможно. А вот внезапность? — Вест указал на людей, которые по кругу топтались вокруг моста, слушая смутные отчаянные крики своих офицеров. — С этой толпой? И слепой узнает о нашем приближении за десять миль. А глухой слепец учует нас задолго до того, как мы выстроимся в боевой порядок. Мы только реку переходить будем весь день. И вряд ли это наш главный недостаток. Боюсь, по части командования нас с противником разделяет непреодолимая пропасть. Принц живёт во сне, а офицеры стараются удержать его там любой ценой.

— Но, разумеется…

— Ценой будут наши жизни.

Челенгорм нахмурился.

— Да ладно, Вест, мне не хочется идти на битву с этой мыслью…

— Ты и не пойдёшь.

— Не пойду?

— Ты выберешь из своей роты шестерых надёжных людей с запасными лошадьми. Поскачешь как можно быстрее в Остенгорм, а потом на север, в лагерь лорд-маршала Берра. — Вест сунул руку в карман и достал своё письмо. — Отдашь ему это. Сообщишь ему, что Бетод уже у него в тылу с большей частью своих сил, и что принц Ладислав весьма неблагоразумно решил пересечь реку Камнур и дать северянам бой, прямо нарушив приказы маршала. — Вест стиснул зубы. — Бетод за много миль увидит, как мы идём. Мы отдаём врагу выбор места битвы, только для того, чтобы принц Ладислав выглядел храбрым. Видимо, храбрость это лучшая политика на войне.

— Вест, ну всё ведь не так плохо?

— Когда доберёшься до маршала Берра, скажи ему, что принц Ладислав почти наверняка потерпел поражение, скорее всего уничтожен, а дорога на Остенгорм осталась открытой. Он будет знать, что делать.

Челенгорм уставился на письмо, потом протянул руку, чтобы взять его, и помедлил.

— Полковник, мне бы очень хотелось, чтобы вы послали кого-то другого. Я должен сражаться…

— Лейтенант, ваше участие в сражении скорее всего ничего не изменит, зато доставка этого письма — может. Поверь, тут нет никакой сентиментальности. У меня нет задачи важнее этой, а ты — человек, который может её выполнить. Приказ понятен?

Здоровяк сглотнул, потом взял письмо, расстегнул пуговицу и аккуратно убрал за пазуху.

— Так точно, сэр. Большая честь его доставить. — Он начал разворачивать лошадь.

— Есть ещё кое-что. — Вест глубоко вздохнул. — Если меня… убьют. Когда всё закончится, сможешь передать послание моей сестре?

— Да ладно, это не понадобится…

— Я надеюсь выжить, поверь, но это война. Не все выживут. Если я не вернусь, просто скажи Арди… — Он немного подумал. — Просто скажи, что я прошу прощения. Вот и всё.

— Конечно. Но надеюсь, что ты скажешь сам.

— Я тоже надеюсь. Удачи. — Вест протянул руку.

Челенгорм нагнулся и пожал её.

— Тебе тоже. — Он пришпорил лошадь и поскакал вниз, прочь от реки. Вест с минуту смотрел ему вслед, а потом сделал глубокий вдох и повернулся в другую сторону, к мосту.

Кто-то должен заставить эту проклятую колонну снова двигаться.

Неизбежное зло

Половинка золотого диска солнца мерцала над внешними стенами, заливая оранжевым светом коридор, по которому шаркал Глокта. Практик Иней маячил за его плечом. В окнах, мимо которых мучительно проходил Глокта, виднелись городские здания, отбрасывавшие длинные тени в сторону скалы. С каждым следующим окном ему казалось, что тени становятся всё длиннее и бледнее, а солнце — тусклее и холоднее. Скоро оно зайдёт. Скоро наступит ночь.

Он помедлил немного перед дверями зала совещаний, восстанавливая дыхание, выжидая, пока утихнет боль, и облизывая пустые дёсны.

— Ну, давай сумку.

Иней протянул ему мешок и положил белую руку на дверь.

— Гофовы? — пробубнил он.

Готов, насколько возможно.

— Приступим.

Генерал Виссбрук в накрахмаленном мундире сидел, будто кол проглотил. Над высоким воротничком слегка выпирали щёки, руки нервно цеплялись одна за другую. Корстен дан Вюрмс изо всех сил старался казаться беззаботным, но язык, облизывавший губы, выдавал его беспокойство. Магистр Эйдер с решительным лицом сидела прямо, сложив руки перед собой на столе. Сама деловитость. Ожерелье из больших рубинов сияло в последних лучах заходящего солнца. Гляжу, не много ей понадобилось времени, чтобы найти новые драгоценности.

На собрании был ещё один участник, и он не выказывал ни малейших признаков беспокойства. Никомо Коска сидел, развалившись у дальней стены, неподалёку от своего нанимателя, скрестив руки на своём нагруднике от кирасы. Глокта отметил, что на одном бедре у него меч, а на другом — длинный кинжал.

— Что он здесь делает?

— Дело касается всего города, — спокойно сказала Эйдер. — Это решение слишком важное, чтобы вы принимали его в одиночку.

— И он проследит, чтобы вы получили право голоса, так? — Коска пожал плечами и посмотрел на грязные ногти. — А что насчет указа, подписанного всеми двенадцатью членами Закрытого Совета?

— Ваша бумага не спасёт нас от мести императора, если гурки возьмут город.

— Понимаю. Так вы намерены бросить вызов мне, архилектору и королю?

— Я намерена выслушать посла гурков и рассмотреть факты.

— Очень хорошо, — сказал Глокта. Он шагнул вперёд и открыл сумку. — Слушайте. — Голова Излика упала на стол с пустым стуком. Лицо посланника не выражало ничего, кроме ужасной вялости. Глаза были открыты и таращились в разные стороны, язык слегка свисал. Голова неуклюже покатилась по прекрасному столу, оставляя на ярко отполированном дереве неровную полосу кровавых пятен, и наконец остановилась, лицом вверх, перед генералом Виссбруком.

Пожалуй, немного театрально, зато драматично. Этого у меня не отнять. Ни у кого не останется никаких сомнений относительно моих полномочий. Виссбрук вытаращил глаза на окровавленную голову на столе перед собой, его рот медленно раскрывался всё шире и шире. Он вскочил и отшатнулся, а его кресло с грохотом опрокинулось на плиты пола. Генерал поднял дрожащий палец на Глокту.

— Вы спятили! Спятили! Теперь никому не будет пощады! Мужчинам, женщинам, детям! Если город теперь падёт, ни для кого из нас не будет надежды!

Глокта улыбнулся своей беззубой улыбкой.

— Тогда я предлагаю каждому из вас изо всех сил постараться, чтобы город не пал. — Он посмотрел на Корстена дан Вюрмса. — Если только для этого ещё не слишком поздно, а? Если только вы уже не продали город гуркам, и назад дороги нет!

Взгляд Вюрмса метнулся на дверь, на Коску, на испуганного генерала Виссбрука, на Инея, зловеще возвышавшегося в углу, и наконец на магистра Эйдер, всё ещё сидевшую со стальным спокойствием и невозмутимостью. И наконец, наш маленький заговор вышел из тени.

— Он знает! — вскричал Вюрмс, отбросил назад своё кресло и неловко поднялся, делая шаг к окну.

— Очевидно, знает.

— Так сделайте что-нибудь, чёрт возьми!

— Уже сделала, — сказала Эйдер. — К этому времени люди Коски захватили внешние стены, перекинули мост через канал и открыли ворота гуркам. Доки, Великий Храм и даже сама Цитадель так же в их руках. — За дверью раздался тихий стук. — Уверена, я прямо сейчас слышу их снаружи. Мне жаль, наставник Глокта, действительно жаль. Вы сделали всё, чего мог ожидать его преосвященство, и даже больше, но гурки уже входят в город. Как видите, дальнейшее сопротивление бессмысленно.

Глокта посмотрел на Коску и сказал:

— Могу ли я возразить? — Стириец слабо улыбнулся и сухо поклонился. — Благодарю. Не хочу вас разочаровывать, но ворота в руках хаддиша Кадии, и нескольких его самых преданных жрецов. Он сказал, что откроет их гуркам — это его фраза — "когда сам Бог прикажет". У вас не запланирован божественный визит? — По лицу Эйдер было очевидно, что не запланирован. — А что касается Цитадели, то она захвачена Инквизицией, ради безопасности верных подданных его величества, разумеется. То, что вы слышите снаружи, это мои практики. А что касается наёмников мастера Коски…

— На своих постах на стенах, наставник, как приказано! — Стириец щёлкнул каблуками и отдал безупречный салют. — Готовы отразить любую атаку гурков. — Он ухмыльнулся Эйдер. — Прошу прощения, что вынужден покинуть вашу службу в такой критический момент, магистр, но вы же понимаете, у меня было предложение получше.

Повисла напряжённая тишина. Виссбрук вряд ли изумился бы сильнее, даже если бы его ударила молния. Вюрмс с дикими глазами оглядывался по сторонам. Он сделал ещё шаг назад, и Иней шагнул к нему. Лицо магистра Эйдер побелело. Итак, погоня закончена, и лисы прижаты к стене.

— Вряд ли вам стоит удивляться. — Глокта комфортно откинулся в кресле. — О вероломстве Никомо Коски ходят легенды по всему Земному кругу. Сомневаюсь, что есть земля под солнцем, на которой он не предавал бы своего нанимателя. — Стириец улыбнулся и снова поклонился.

— Меня удивляет не его неверность, — пробормотала Эйдер, — а ваше богатство. Откуда оно у вас?

Глокта ухмыльнулся.

— Мир полон сюрпризов.

— Тупая ёбаная сука! — завопил Вюрмс. Его шпага наполовину обнажилась, когда белый кулак Инея врезался ему в челюсть и отбросил без чувств к стене. Почти в тот же миг двери открылись, и в комнату ворвалась Витари, а за ней полдюжины практиков с оружием наготове.

— Всё в порядке? — спросила она.

— На самом деле мы как раз заканчивали. Иней, убери пожалуйста мусор.

Пальцы альбиноса сомкнулись на лодыжке Вюрмса, и практик грубо потащил его по полу из зала совещаний. Эйдер посмотрела, как обвисшее лицо губернаторского сына скользит по плитам, а потом подняла взгляд на Глокту.

— Что теперь?

— А теперь камеры.

— А потом?

— Потом посмотрим. — Он щёлкнул пальцами и указал на дверь. Два практика протопали вокруг стола, схватили королеву торговцев под локти и невозмутимо выволокли из комнаты.

— Итак, — спросил Глокта, глядя на Виссбрука. — Кто-нибудь ещё хочет принять предложение посла о капитуляции?

Генерал, который всё это время тихо стоял, захлопнул рот, сделал глубокий вдох и вытянулся по струнке.

— Я простой солдат. Разумеется я подчинюсь любому приказу его величества или избранного его величеством представителя. Если, согласно приказу, нужно защищать Дагоску до последнего человека, я отдам всю свою кровь до последней капли, чтобы это исполнить. Уверяю, я ничего не знал о заговоре. Возможно, я действовал опрометчиво, но всегда честно, в меру своего понимания заботясь об интересах…

Глокта махнул рукой.

— Вы меня убедили. Это скучно, но убедительно. — Я и так сегодня потерял половину правящего совета. Если потеряю ещё, то буду выглядеть жадным. — Гурки наверняка начнут атаку с рассветом. Вам нужно следить за обороной, генерал.

Виссбрук закрыл глаза, сглотнул, вытер пот со лба.

— Я не забуду вашу веру в меня, наставник.

— Надеюсь, что не забудете. Ступайте.

Генерал быстро вышел из комнаты, словно беспокоился, что Глокта может передумать, и за ним последовали остальные практики. Витари нагнулась, подняла упавшее кресло Вюрмса и аккуратно задвинула под стол.

— Чисто сработано. — Она медленно кивнула сама себе. — Очень чисто. Рада, что была права насчет вас всё это время.

Глокта фыркнул.

— Ваше одобрение стоит для меня меньше, чем вы можете себе представить.

Её глаза над маской улыбнулись.

— Я не говорила, что одобряю. Я сказала только, что сработано было чисто, — она повернулась и не спеша вышла в коридор.

Остались только Глокта с Коской. Наёмник прислонился к стене, беспечно сложив руки на своём нагруднике, наблюдая за Глоктой с лёгкой улыбкой. За всё это время он не сдвинулся с места.

— Думаю, вы бы неплохо устроились в Стирии. Вы очень… безжалостны? Это правильное слово? В любом случае, — и он вычурно пожал плечами, — с большим нетерпением жду начала работы с вами. — До тех пор, пока кто-то не предложит тебе больше, да, Коска? Наёмник махнул рукой в сторону отрезанной головы на столе. — Хотите, чтобы я с ней что-нибудь сделал?

— Повесьте где-нибудь на внешних стенах, чтобы было хорошо видно. Пусть гурки поймут силу нашей решимости.

Коска цокнул языком.

— Головы на пиках, а? — Он стащил голову со стола за длинную бороду. — Никогда не выходят из моды.

Дверь за ним захлопнулась, и Глокта остался один в зале совещаний. Он потёр затекшую шею, почесал затекшую ногу под залитым кровью столом. В общем, неплохо поработали сегодня. Но день уже закончился. Снаружи, за высокими окнами, солнце над Дагоской окончательно скрылось.

Небо потемнело.

Среди камней

Над равниной появились первые следы рассвета. Свет мерцал на подбрюшьях громадных облаков и по краям древних камней, смутно сверкал на восточном горизонте. Человеку редко доводится видеть такое зрелище, эти первые проблески — во всяком случае, Джезалю доводилось редко. Дома в это время он был бы в безопасности в своей квартире, громко храпел бы в тёплой кровати. Прошлой ночью никто из них не спал. Долгие холодные часы они провели в тишине, сидя на ветру, выглядывая тёмные фигуры на равнине, и ожидая. Ожидая рассвета.

Девятипалый хмуро посмотрел на восходящее солнце.

— Почти пора. Скоро они придут.

— Точно, — онемело пробормотал Джезаль.

— А теперь слушай меня. Оставайся здесь и следи за телегой. Там их много и скорее всего кто-то попытается нас обойти. Вот почему ты здесь. Понял?

Джезаль сглотнул. Его горло перехватило от напряжения. Он мог думать только о том, как всё это несправедливо. Как несправедливо, что он умрёт таким молодым.

— Ладно. Мы с Ферро будем на переднем склоне холма, вон за теми камнями. Думаю, большая часть из них нападёт оттуда. Если у тебя начнутся проблемы, кричи нам, но если мы не придём, ну… делай, что сможешь. Может, мы заняты. А может убиты.

— Мне страшно, — сказал Джезаль. Он не хотел этого говорить, но теперь это казалось неважным.

Но Девятипалый только кивнул.

— Мне тоже. Нам всем страшно.

Ферро со свирепой улыбкой затянула ремни колчана на груди, перестегнула на одну дырку пряжку перевязи меча, натянула перчатку для стрельбы, пошевелила пальцами и дёрнула тетиву — всё чётко и быстро, всё готово к бою. К бою, в котором все они, скорее всего, погибнут — а она выглядела так, как Джезаль мог бы выглядеть, одеваясь на ночную гулянку по тавернам Адуи. Жёлтые глаза возбуждённо сияли в сумраке, словно она дождаться не могла, когда же всё начнётся. Он никогда не видел раньше, чтобы она выглядела счастливой.

— Не похоже, что ей страшно, — сказал он.

Девятипалый хмуро посмотрел на Ферро.

— Ну, ей может и не страшно, но я бы не хотел брать с неё пример. — Он посмотрел на неё. — Иногда, когда кто-то слишком долго живёт в опасности, он чувствует себя живыми, лишь когда смерть дышит в затылок.

— Точно, — пробормотал Джезаль. Сейчас его тошнило от вида пряжек на его портупее и от эфесов шпаг, так тщательно отполированных. Он снова сглотнул. Проклятье, у него во рту никогда не было столько слюны.

— Попробуй думать о чём-нибудь другом.

— Например?

— О чём угодно, что поможет. У тебя есть семья?

— Отец, двое братьев. Не знаю, насколько я им нравлюсь.

— Тогда насрать на них. А дети?

— Нет.

— Жена?

— Нет. — Джезаль скривил лицо. За свою жизнь он не сделал ничего — только играл в карты и заводил врагов. Никто по нему скучать не будет.

— Тогда любовница? Не говори мне, что ни одна девчонка тебя не ждёт.

— Ну, может быть… — Но он не сомневался, что Арди уже нашла кого-то другого. Она никогда не казалась слишком сентиментальной. Возможно, надо было на ней жениться, когда был шанс. По крайней мере тогда хоть кто-то всплакнул бы по нему. — А что насчёт тебя? — промямлил он.

— Чего? Семья? — Девятипалый нахмурился, мрачно потирая обрубок среднего пальца. — Была когда-то. А теперь есть другая. Семью не выбираешь. Просто принимаешь, что дано, и добиваешься лучшего с тем, что у тебя есть. Он показал на Ферро и Ки. — Видишь её, его и себя? — Он хлопнул Джезаля по плечу. — Это теперь моя семья, и я не собираюсь сегодня терять брата, понял?

Джезаль медленно кивнул. Семью не выбираешь. Добиваешься лучшего с тем, что есть. Уродливый, тупой, вонючий, странный — теперь все это казалось не важным. Девятипалый протянул руку, и Джезаль сжал её изо всех сил.

Северянин ухмыльнулся.

— Тогда удачи, Джезаль.

— Тебе тоже.

Ферро стояла на колене у выщербленного камня, держа наготове лук с наставленной стрелой. На равнине внизу ветер рисовал узоры на высокой траве, хлестал по короткой траве на склонах холма, дёргал оперение семи стрел, воткнутых в землю перед Ферро. У неё осталось семь стрел.

Вообще не достаточно.

Она смотрела, как они подъезжают к основанию холма. Смотрела, как слезают с лошадей и смотрят вверх. Смотрела, как затягивают пряжки на потёртых кожаных доспехах, как готовят своё оружие. Копья, мечи, щиты, пара луков. Ферро пересчитала их. Тринадцать. Она была права.

Но это не сильно утешало.

Она узнала Финниуса, который смеялся и показывал на камни. Сволочь. Если удастся, то она застрелит его первым, но с такого расстояния не было смысла рисковать и стрелять. Скоро они подойдут. Пересекут открытую местность, полезут по холму.

Тогда она сможет их застрелить.

Они начали расходиться, глядя на камни поверх щитов, их сапоги шелестели по длинной траве. Они её ещё не видели. Впереди по холму лез один без щита, с жестокой ухмылкой на лице и с блестящими мечами в каждой руке.

Ферро не спеша натянула тетиву, почувствовала, как та обнадёживающе коснулась подбородка. Стрела попала в центр его груди, прямо сквозь кожаный нагрудник. Он упал на колени, морщась и задыхаясь. Поднялся с помощью одного меча и неловко шагнул. Вторая стрела попала в него прямо над первой, и он снова упал на колени, пуская на склон холма кровавую слюну, а потом перекатился на спину.

Но оставалось ещё немало врагов, и они приближались. Ближайший сгорбился за большим щитом, медленно продвигался по холму, держа его перед собой, пытаясь не показывать ни дюйма плоти. Стрела ударилась в край тяжёлого дерева.

— Сссссс, — зашипела она, хватая следующую стрелу с земли. Снова натянула тетиву, тщательно прицелилась.

— Агрх! — Вскричал он, когда стрела попала ему в незащищённую голень. Щит дёрнулся и покачнулся, сместился в одну сторону.

Следующая стрела пролетела в воздухе и попала ему в шею, прямо над кромкой щита. Кровь забулькала по его коже, глаза выпучились, и он завалился назад, а щит заскользил вслед за ним по холму вместе с торчащей из него напрасно потраченной стрелой.

Но на этого ушло слишком много времени и стрел. Теперь они уже лезли по холму, на полпути к первым камням, бегая зигзагами влево-вправо. Она схватила с земли две последние стрелы и скользнула по траве наверх. Сейчас это всё, что ей оставалось делать. Девятипалому придётся самому о себе позаботиться.

Логен ждал, прижавшись спиной к камню, пытаясь дышать потише. Он увидел, как Ферро взбирается по холму, недалеко от него.

— Бля, — пробормотал он. Снова врагов слишком много, снова он в беде. Логен знал, что так и будет, как только принял командование. Так всегда бывало. Что ж. Он и раньше выходил с боем из разных передряг, придётся сражаться и сейчас. Хочешь сказать что-то одно про Логена Девятипалого — говори, что он боец.

Он слышал торопливые шаги по траве и тихое сопение. Слева от камня по холму с трудом взбирался человек. Логен поднял меч справа, ощутил тяжёлый металл рукояти, стиснул зубы. Увидел, как мимо проплыл, покачиваясь, наконечник копья, а потом щит.

Логен с боевым криком выступил из-за камня и взмахнул мечом по широкой дуге. Тот глубоко врубился в плечо мужику и распорол ему грудь. В воздух взметнулись брызги крови, а мужик упал и закувыркался вниз по склону холма.

— Всё ещё жив! — Логен, тяжело дыша, поспешил вверх по холму. Мимо просвистело копьё и вонзилось в землю рядом с ним, когда он спрятался за следующим камнем. Жалкая попытка, но у них ещё немало копий. Он выглянул за край. Увидел быстрые тени, перебегавшие от камня к камню. Облизал губы и поднял меч Делателя. Тёмная кровь виднелась на клинке и на серебряной букве у рукояти. Но работы ещё оставалось много.

Мужик поднимался в её сторону по холму, глядя поверх щита, готовый отразить стрелу, если та полетит. Здесь его не достать, он наблюдал слишком хорошо.

Ферро нырнула за камень, скользнула в мелкую канаву, которую выкопала раньше, и поползла. Добралась до дальнего конца, как раз за другим огромным камнем. Высунулась и посмотрела. Увидела мужика: тот аккуратно, боком к ней, крался к камню, за которым она пряталась раньше. Похоже, Бог был сегодня щедр.

К ней, если уж не к нему.

Стрела вонзилась ему в бок, прямо над талией. Он споткнулся, глядя на древко. Ферро вытащила последнюю стрелу и наставила на тетиву. Мужик пытался вытащить первую, но вторая вонзилась ему в центр груди. Прямо в сердце, догадалась она по тому, как мужик упал.

Стрелы кончились. Ферро отбросила лук и вытащила гуркский меч.

Настало время подойти ближе.

Логен вышел за камень и уставился прямо в лицо, которое оказалось так близко, что он почувствовал дыхание на щеке. Молодое лицо. Симпатичное, с чистой кожей, острым носом и широко раскрытыми карими глазами. Логен врезал по нему лбом. Голова откинулась назад, и парень споткнулся, как раз настолько, что Логену хватило времени вытащить левой рукой нож с ремня. Он отпустил меч, схватил за край щита и вырвал его. Снова показалась голова Кареглазого, кровь текла из разбитого носа, он рычал, занося меч для удара.

Логен крякнул, всадив нож в тело.

Один раз, два, три. Сильные, быстрые удары снизу почти оторвали парня от земли. Кровь сочилась из дыр в животе врага на руки Логена. Парень застонал, уронил меч и начал оседать по камню. Его ноги подкосились, и Логен смотрел, как он умирает. Если выбор стои́т между убийством и смертью — значит выбора нет. Тут надо быть реалистом.

Парень сел на траву, держась за окровавленный живот. Посмотрел на Логена.

— Гух, — прохрипел он. — Гуррух.

— Чё?

Больше ничего. Карие глаза остекленели.

— Давай! — закричала Ферро. — Давай, ёбаный шлюхин сын! — Она присела в траве, готовая прыгнуть.

Он не говорил на её языке, но суть понял. Его копьё, крутясь, прочертило в воздухе дугу. Неплохой бросок. Она отошла вбок, и копьё застучало по камням.

Ферро засмеялась, и он перешел в атаку — большой, лысый, бычара. Пятнадцать шагов, и она смогла рассмотреть волокна на древке его топора. Двенадцать шагов, и увидела морщинки на его рычащем лице, в уголках глаз, на переносице. Восемь шагов — и она видела царапины на кожаном нагруднике. Пять шагов, и он высоко поднял топор.

— Хаааргх! — завопил он, когда трава перед ней неожиданно обрушилась под его ногами, и он свалился в яму, выпустив из рук оружие.

Надо смотреть, куда ступаешь.

Она жадно бросилась вперёд и не глядя махнула мечом. Мужик закричал, когда тяжёлый клинок вонзился глубоко в его плечо, он визжал и бормотал, пытаясь выбраться, хватаясь за осыпавшуюся землю. Меч прорубил дыру в его макушке, и он забулькал, забился, и осел на дно ямы. Могилы. Его могилы.

Он не заслуживал могилы, но неважно. Позже Ферро вытащит его и оставит гнить на холме.

Этот оказался здоровенным ублюдком. Огромный жирный мужик, на полголовы выше Логена. Он держал большую дубинку размером с полдерева, но махал ей довольно легко, крича и рыча, как безумец. Маленькие глазки на пухлом лице пучились от ярости. Логен уворачивался и отшатывался среди камней. Нелегко смотреть одновременно под ноги и на огромную молотящую ветку. Нелегко. Что-нибудь обязательно пойдёт не так.

Логен запнулся за что-то. Сапог кареглазого парня, которого он убил минутой раньше. Вот тебе и справедливость. Он выпрямился как раз вовремя, чтобы увидеть, как кулак гиганта бьет ему в челюсть. Голова Логена закружилась, и он зашатался, отплёвывая кровь. Увидел, что в него летит дубинка, и отпрянул назад. Недостаточно далеко. Кончик огромной деревяшки задел по бедру Логена и чуть не сбил с ног. Он отшатнулся к камню, вопя, пуская слюни и корчась от боли. Нашарил меч, чуть не порезался и как раз успел схватить его, прежде чем упал на спину, когда обрушилась дубина и выбила огромный кусок камня рядом с ним.

Гигант высоко поднял дубину над головой, завывая, как бык. Наверное, страшное движение, но не очень умное. Логен присел и ударил его в живот, тёмный клинок вошёл почти по рукоять, пронзив тело насквозь. Дубинка выпала из рук гиганта и со стуком упала на землю позади него, но с каким-то последним отчаянным усилием он наклонился, схватил Логена за рубашку и подтащил к себе, рыча и скаля окровавленные зубы. Начал поднимать свой огромный кулак.

Логен вытащил нож из сапога и вколотил клинок сбоку в шею гиганта. На лице у того появилось удивлённое выражение, всего лишь на миг, а потом кровь полилась из его рта по подбородку. Гигант отпустил рубашку Логена, отшатнулся назад, медленно развернулся, оттолкнулся от камня и свалился лицом вниз. Похоже, отец Логена был прав. Не бывает слишком много ножей.

Ферро услышала звон тетивы, но было уже поздно. Почувствовала, как стрела вонзилась сзади в плечо, а посмотрев вниз, увидела, что наконечник торчит спереди из рубашки. Рука занемела. Тёмная кровь просачивалась в грязную ткань. Ферро зашипела и бросилась за камень.

Но у неё всё ещё был меч, и одна здоровая рука, чтобы им махать. Она скользнула за камень и прислушалась. Грубая поверхность камня скребла её спину. Ферро слышала шелест травы от шагов ищущего её лучника, и тихий звон, когда он вытащил клинок. Вот она увидела его: спиной к ней, смотрит направо и налево.

Она прыгнула на него с мечом в руке, но он вовремя повернулся и отбил её клинок своим. Они вместе рухнули на траву и покатились, спутавшись. Он вскочил, молотя руками и крича, цепляясь в своё окровавленное лицо. Стрела, торчавшая у Ферро из плеча, пробила ему глаз, пока они боролись на земле.

Повезло ей.

Она бросилась вперёд, и гуркский меч подрубил ему ногу. Мужик снова закричал, падая набок и дёргая изувеченной ногой. Он пытался подняться, когда изогнутый клинок сзади наполовину перерубил ему шею. Ферро поползла по траве, подальше от тела. Её левая рука висела почти бездвижно, а правая крепко сжимала рукоять меча.

Она искала новую схватку.

Финниус двигался туда-сюда, пританцовывал лёгкой поступью. Левой рукой он держал большой квадратный щит, и короткий широкий меч — правой. Он крутил им, передвигаясь, и бледное солнце блестело на лезвии. Всё время ухмылялся, длинные волосы трепыхались от ветра вокруг его лица.

Логен слишком устал, чтобы много двигаться, так что он просто стоял и восстанавливал дыхание, держа меч Делателя сбоку.

— Что случилось с вашим колдуном? — ухмыльнулся Финниус. — На этот раз никаких фокусов, а?

— Никаких фокусов.

— Ну, надо отдать вам должное, вы заставили нас помучиться, но в конце концов мы здесь.

— Где здесь? — Логен посмотрел на труп кареглазого парня, сидевшего у камня рядом с ним. — Если вы этого хотели, то могли уже давно перебить себя сами, и избавить меня от неприятностей.

Финниус нахмурился.

— Увидишь, северянин, я, в отличие от этих дураков, сделан из другого теста.

— Все мы сделаны из одного теста. Мне не нужно кромсать ещё одно тело, чтобы в этом убедиться. — Логен потянул шею, поднял рукой меч Делателя. — Но если ты хочешь показать мне свои внутренности, я тебя не разочарую.

— Ну ладно! — Финниус рванул вперёд. — Если ты так хочешь увидеть ад!

Он напал стремительно и сильно: выставил перед собой щит, и стал гнать Логена среди камней, быстро ударяя и рубя мечом. Логен отшатнулся, задыхаясь, и постарался найти брешь в обороне, но никак не находил её.

Щит врезался ему в грудь, вышиб из него дух и отбросил назад. Логен попытался уклониться, но покачнулся на больной ноге, и короткий меч метнулся и попал ему по руке.

— А-а-а! — завопил Логен, отшатываясь к камню, и капли крови полетели из пореза на траву.

— Один — ноль в мою пользу! — хихикнул Финниус, оттанцовывая вбок и размахивая мечом.

Логен стоял и смотрел на него, тяжело дыша. Щит был большим, и ухмыляющийся гад умел им пользоваться. Щит давал ему преимущество. И Финниус оказался быстрым, это точно. Быстрее, чем Логен теперь, с больной ногой, порезанной рукой и с гудящей от удара по зубам головой. Где этот Девять Смертей, когда он так нужен? Логен сплюнул на землю. В этом бою придётся побеждать одному.

Логен отошёл назад, сутулясь и задыхаясь сильнее, чем было нужно, опустил руку, словно она отнялась, кровь капала с его вялых пальцев, он моргал и морщился. Он пробрался мимо камней туда, где было просторнее. Хорошее широкое пространство, где он мог замахнуться как следует. Финниус шёл за ним, выставив щит.

— И это всё? — ухмыльнулся он, наступая. — Уже сдулся? Признаться, я разочарован. Я-то надеялся на…

Логен взревел, неожиданно бросившись вперёд и поднимая меч Делателя обеими руками над головой. Финниус отшатнулся, но недостаточно далеко. Серый клинок отрубил угол его щита, прошёл насквозь и мощным лязгом глубоко вонзился в камень, взметнув множество обломков. Удар чуть не вырвал меч из рук Логена, отбросив его в сторону.

Финниус застонал. Кровь текла из раны на его плече — видимо, кончик меча задел его, прорезав кожаные доспехи и плоть. К сожалению не настолько глубоко, чтобы убить, но достаточно, чтобы Финниус задумался.

Настал черёд Логена ухмыляться.

— И это всё?

Они начали двигаться одновременно. Два клинка столкнулись, но хватка Логена была сильнее. Меч Финниуса с лязгом вывернулся из его руки и покатился по холму. Он охнул, дёрнув руку к поясу за кинжалом, но не успел до него добраться, а Логен уже набросился на него — он рычал и хрипел, бездумно рубил по щиту, высекая на нём огромные царапины, осыпа́л Финниуса щепками и оттеснял его назад. Последний удар попал в щит, и Финниус пошатнулся от его силы, споткнулся об угол торчащего из травы лежачего камня и свалился на спину. Логен стиснул зубы и махнул вниз мечом Делателя. Клинок прорубил щиток на голени Финниуса и отрезал ступню чуть выше лодыжки; кровь хлынула на траву. Он отполз назад, попытался подняться и завизжал, перенеся вес на отрезанную ступню, упал на культю и снова растянулся на спине, кашляя и стеная.

— Моя нога! — завопил он.

— Выбрось её из головы, — прорычал Логен, отпинывая обрубок с дороги и шагая вперёд.

— Погоди! — пробулькал Финниус, здоровой ногой отталкиваясь назад по траве в сторону стоящего камня и оставляя за собой кровавый след.

— Чего?

— Просто погоди! — Он схватился за камень, поднялся, прыгая на оставшейся ноге, и отпрянул. — Погоди! — закричал он.

Меч Логена попал по внутреннему ободу щита и срезал ремни с вялой руки Финниуса. Щит покатился по склону, подпрыгивая на изрубленной кромке. Финниус отчаянно завопил и вытащил нож, балансируя на здоровой ноге. Логен прорубил в его груди огромную дыру. Кровь брызнула наружу и окатила нагрудник Финниуса. Он выпучил глаза, широко раскрыл рот, но издал лишь тихий хрип. Кинжал выпал из пальцев и тихо упал на траву. Финниус повалился вбок, и упал лицом вниз.

И этот вернулся в грязь.

Логен стоял, моргал и дышал. Порез на руке стало жечь, словно огнём, нога болела, дыхание было неровным.

— Всё ещё жив, — пробормотал он. — Всё ещё жив. — На миг он закрыл глаза.

— Бля, — выдохнул Логен. Остальные. Он захромал вверх по склону к вершине.

Стрела в плече замедляла её. Рубашка промокла от крови, и Ферро охватывали жажда, оцепенение и вялость. Он выскочил из-за камня, и набросился на неё — она и опомниться не успела.

Уже не было места, чтобы использовать меч, так что она выронила его. Потянулась к кинжалу, но мужик схватил её за запястье, и он был силён. Он швырнул её на камень, об который она треснулась головой, и на миг в глазах потемнело. Она видела, что под глазом у него дрожит мышца, видела чёрные поры у него на носу, видела волоски, торчавшие дыбом на шее.

Она извивалась и боролась, но он лежал на ней всем своим весом. Она рычала и плевалась, но даже сила Ферро не была бесконечной. Её руки задрожали, колени подкосились. Его рука нащупала её горло и сжала. Он пробормотал что-то через стиснутые зубы, всё сжимая и сжимая. Она уже не могла дышать, и сила уходила из неё.

А потом через полузакрытые глаза она увидела, как сзади вокруг его лица проскользнула рука. Большая бледная четырехпалая кисть, покрытая засохшей кровью. Следом за ней показалось большое бледное предплечье, и с другой стороны второе такое же — ладони крепко схватили голову мужика. Он извивался и сопротивлялся, но выхода не было. Толстые жилы изгибались и извивались под кожей, бледные пальцы впились в лицо, оттягивая голову назад и вбок всё дальше и дальше. Мужик отпустил Ферро, и она осела у камня, втягивая воздух. Он тщетно царапал ногтями державшие его руки, безжалостно выкручивавшие ему голову, а потом издал долгий шипящий звук.

— Шшшшш… — Хрусть.

Руки отпустили его, и он упал наземь, свесив голову. За ним стоял Девятипалый. На его лице засохла кровь, кровь на руках, кровь пропитала насквозь порванную одежду. Его бледное лицо, покрытое грязью и потом, слегка подёргивалось.

— Ты как?

— Примерно как ты, — прохрипела она. — Кто-то остался?

Он поставил одну руку на камень рядом с ней и сплюнул кровь на траву.

— Не знаю. Может, пара.

Она покосилась на вершину холма.

— Там?

— Возможно.

Ферро наклонилась, подняла изогнутый меч с травы и начала карабкаться вверх, опираясь на клинок. Она слышала, как Девятипалый с трудом взбирается за ней следом.

Уже несколько минут Джезаль слышал редкие крики, вопли и лязг металла об металл. Всё было неясным и отдалённым, и до ушей доносилось сквозь порывы яростного ветра, шумевшего на вершине холма. Он понятия не имел, что происходит за кругом камней, и сомневался, что хочет знать. Шагал туда-сюда, сжимая и разжимая кулаки, и всё это время Ки сидел на телеге, тихо и невыносимо спокойно глядя на Байяза.

А потом Джезаль увидел. Над бровкой холма между двумя высокими камнями показалась голова мужчины. Потом показались плечи, а потом грудь. Рядом появилась и другая. Второй мужчина. Два убийцы поднимались по склону в его сторону.

У одного были поросячьи глазки и тяжёлый подбородок. Второй был тоньше, со спутанной копной светлых волос. Они осторожно двигались на вершину холма, и наконец встали в круге камней, без особой спешки глядя на Джезаля, Ки и телегу.

Джезаль никогда прежде не сражался с двумя. Он никогда прежде не сражался и до смерти, но старался не думать об этом. Это просто фехтовальный поединок. Ничего нового. Он сглотнул и вытащил шпаги. Металл обнадёживающе звякнул, выскальзывая из ножен; знакомая тяжесть в ладонях немного утешала. Двое мужчин смотрели на него, а Джезаль смотрел на них, пытаясь вспомнить, что говорил Девятипалый.

Старайся выглядеть слабаком. Это, по крайней мере, было не сложно. Не было сомнений, что выглядел он сильно напуганным. Он изо всех сил старался не повернуться и не побежать. Джезаль медленно попятился к телеге, нервно облизывая губы — и в этом не было ни капли притворства.

Нельзя недооценивать противника. Он осмотрел их, этих двоих. Сильные с виду мужчины, хорошо экипированные. У обоих доспехи из толстой кожи, квадратные щиты. У одного короткий меч, у другого топор с тяжёлым лезвием. Смертоносное оружие, побывавшее в боях. Принимать их всерьёз было легко. Они разделились, двигаясь к нему с двух сторон, а он наблюдал за ними.

Когда приходит время действовать, бей без оглядки. Тот, что был слева от Джезаля, напал на него. Он увидел, как этот человек зарычал, увидел его ярость, увидел широкий замах. Было до нелепого смешно сделать шаг в сторону и дать клинку вонзиться в землю рядом с собой. Джезаль инстинктивно ударил короткой шпагой и вонзил её человеку в бок по рукоять, между нагрудником и наспинником, прямо под нижнее ребро. Вытаскивая клинок, Джезаль уклонился от топора второго и хлестнул длинной шпагой на высоте шеи. Протанцевал мимо них и развернулся, держа шпаги наготове, ожидая крика судьи.

Тот, которого он проткнул, сделал неровный шаг или два, хрипя и хватаясь за бок. Другой стоял, качаясь, выпучив поросячьи глазки, прижав руку к шее. Кровь сочилась между пальцев из его разрезанного горла. Они упали почти одновременно, лицом вниз, друг рядом с другом.

Джезаль хмуро посмотрел на кровь на длинной шпаге. Хмуро посмотрел на два трупа. Он убил двух человек, почти не думая. Он должен был чувствовать вину, но чувствовал лишь оцепенение. Нет. Он чувствовал гордость. Веселье! Он посмотрел на Ки, который спокойно смотрел на него с телеги.

— Получилось, — пробормотал он, и ученик медленно кивнул. — Получилось! — крикнул он, махая в воздухе окровавленной шпагой.

Ки нахмурился, и его глаза расширились.

— Сзади! — крикнул он, вскакивая со своего места. Джезаль обернулся, поднимая шпаги, и уголком глаза заметил движение.

Раздался мощный хруст, и его голова взорвалась ослепительным светом.

А потом всё померкло.

Плоды отваги

Северяне стояли на холме — тонкая шеренга тёмных фигур на фоне белого неба. Было ещё рано, и солнце лишь проглядывало ярким пятном среди плотных облаков. Во впадинах на склонах долины виднелись редкие клочки грязного подтаявшего снега. Тонкий слой тумана всё ещё цеплялся за дно долины.

Вест смотрел на эту шеренгу чёрных фигур и хмурился. Ему не нравилось, чем дело пахнет. Многовато для разведки или для фуража, и слишком мало для организации атаки. И всё же они стояли там, на возвышенности, спокойно глядя, как армия Ладислава продолжает бесконечно долго и неуклюже разворачиваться в долине под ними.

Штаб принца и небольшое отделение его охраны развернули свою ставку на травяном пригорке напротив холма северян. Когда разведчики нашли его тем утром, пригорок казался неплохой сухой точкой — может и ниже врага, но всё равно с хорошим обзором долины. С тех пор тысячи сапог, копыт и колёс перегруженных телег перемесили землю на нём в липкое чёрное дерьмо. Сапоги Веста и других людей вокруг покрылись этим дерьмом, их мундиры были им заляпаны. Даже снежно-белые одежды принца Ладислава украсились несколькими пятнами.

В паре сотен шагов впереди, в низине, располагался центр боевых построений Союза. Хребет составляли четыре батальона пехоты Личной Королевской — аккуратные прямоугольники ярко-красной ткани и тусклой стали. С этого расстояния казалось, что их расставляли по гигантской линейке. Перед ними стояло несколько тонких шеренг арбалетчиков в кожаных куртках и стальных шлемах. За ними кавалерия — спешившиеся всадники в полном доспехе казались удивительно неуклюжими. По обе стороны раскинулись бессистемные очертания батальонов рекрутов, с разнородным неподходящим снаряжением. Их офицеры орали и размахивали руками, пытаясь заполнить прорехи в строю и выпрямить скошенные шеренги, словно овчарки, лающие на свернувшее с дороги овечье стадо.

В общей сложности, наверное, десять тысяч человек. Вест знал, что каждый из них смотрел на ту тонкую шеренгу северян, несомненно с той же нервной смесью страха и возбуждения, любопытства и гнева, которую он чувствовал, впервые увидев врага.

В подзорную трубу они не казались очень уж страшными. Косматые мужики, одетые в потрёпанные шкуры и меха, с примитивным оружием в руках. Как раз то, что ожидали увидеть самые обделённые фантазией офицеры штаба принца. Они не были похожи на любую часть той армии, которую описывал Тридуба, и Весту это не нравилось. Не было никакой возможности узнать, что с другой стороны холма. И им нечего было здесь делать, кроме как отвлекать внимание на себя, или выманивать войска Союза. Впрочем, его сомнений никто не разделял.

— Они издеваются! — резко бросил Смунд, глядя в свою подзорную трубу. — Надо дать им отведать вкус копий Союза! Быстрая атака, и наши всадники разметают эту толпу и захватят холм! — он говорил так, словно захват этого совершенно бесполезного (если не считать стоявших на нём северян) холма означал быстрое и славное завершение всей кампании.

Вест ничего не мог поделать, кроме как стиснуть зубы и покачать головой, как делал уже сегодня сотню раз.

— Они на возвышенности, — объяснил он, стараясь говорить медленно и терпеливо. — Местность для атаки плохая, и у них, возможно, есть поддержка. Насколько нам известно, основные силы Бетода как раз за гребнем.

— С виду это просто разведчики, — пробормотал Ладислав.

— Внешний вид бывает обманчив, ваше высочество, а этот холм бесполезен. Время работает на нас. Маршал Берр придёт нам на помощь, а Бетоду помощи ждать неоткуда. У нас нет причин лезть в схватку сейчас.

Смунд фыркнул.

— Никаких причин, за исключением того, что это война, а враг стоит перед нами на земле Союза! Вы всегда брюзжите о плохом боевом духе людей, полковник! — Он ткнул пальцем в сторону холма. — Что может сильнее понизить их дух, чем необходимость сидеть без дела перед лицом врага?

— Быстрое и бесцельное поражение? — проворчал Вест.

В этот неудачный миг один из северян решил пустить стрелу в долину. Крошечная чёрная полоска взмыла в небо. Её пустили из короткого лука. Даже с такой высоты она плюхнулась на землю, не причинив никому вреда, в сотне шагов от передних рядов. Совершенно бессмысленный жест, но эффект на принца Ладислава он произвёл незамедлительно.

Он вскочил на ноги со своего полевого складного стула.

— Будь они прокляты! — ругнулся он, — они над нами издеваются! Отдавайте приказ! — Он заходил туда-сюда, потрясая кулаками. — Пусть кавалерия построится для немедленной атаки!

— Ваше высочество, советую вам пересмотреть…

— Проклятье, Вест! — Наследник престола швырнул шляпу на грязную землю. — Вы перечите каждому моему слову! А ваш друг полковник Глокта стал бы колебаться перед врагом?

Вест сглотнул.

— Полковника Глокту захватили гурки, и по его вине погибли все под его началом. — Он медленно наклонился, поднял шляпу и почтительно протянул её принцу, раздумывая, не загубил ли он только что свою карьеру.

Ладислав засопел, стиснул зубы и выхватил шляпу из рук Веста.

— Я принял решение! Бремя командования на мне и только на мне! — Он повернулся к долине. — Трубите атаку!

Вест неожиданно почувствовал ужасную усталость. Казалось, у него не хватает сил стоять, когда в морозном воздухе прозвучал уверенный звук горна, и всадники стали влезать в сёдла, пробрались между рядами пехоты и пошли рысью по пологому склону, подняв копья. Они перешли в галоп, пересекли дно долины, наполовину скрытые морем тумана, и грохот копыт эхом разносился повсюду. Среди несущихся вперёд всадников упало несколько разрозненных стрел, безвредно скользнув по тяжёлым доспехам. Добравшись до склона, кавалеристы стали снижать скорость — им пришлось пробираться через кустарник, по неровной земле, и их строй нарушился. Но вид всей этой тяжёлой стали и лошадиной плоти возымел эффект на северян сверху. Их неровная шеренга заколыхалась а потом распалась. Они обратились в бегство, некоторые побросали оружие и исчезли за гребнем холма.

— Вот и весь рецепт, чёрт возьми! — завопил лорд Смунд. — Гоните их, чёрт возьми! Гоните их!

— Давите их! — хохотал принц Ладислав, снова срывая шляпу и махая ей в воздухе. От рекрутов в долине донеслись разрозненные радостные крики, заглушая отдалённый топот копыт.

— Гоните их, — пробормотал Вест, стискивая кулаки. — Пожалуйста.

Всадники взобрались на холм и постепенно скрылись из вида. Тишина опустилась на долину. Долгая, странная, неожиданная тишина. Несколько ворон кружили сверху, хрипло каркая друг другу. Вест отдал бы всё за возможность взглянуть их глазами на поле битвы. Напряжение стало почти непереносимым. Тянулись долгие минуты, он шагал вперёд и назад, но никто не показывался.

— Они не спешат, а? — рядом стоял Пайк, а позади его дочь. Вест поморщился и отвёл взгляд. Ему почему-то всё ещё было больно подолгу смотреть на это обожжённое лицо, особенно когда оно появлялось неожиданно и без предупреждения.

— Что вы здесь делаете?

Заключённый пожал плечами.

— Перед битвой кузнецам есть чем заняться. После битвы тоже. А во время сражения — не особо. — Он ухмыльнулся, и пласты обожжённой плоти на его лице пошли складками, словно кожаный сапог. — Подумал, посмотрю на армию Союза в действии. И к тому же, где может быть безопаснее, чем в ставке принца?

— Не обращайте на нас внимания, — пробормотала Катиль с лёгкой улыбкой на губах, — мы постараемся не путаться у вас под ногами.

Вест нахмурился. Если это было напоминание, что он постоянно путался под ногами у них, то он был не в настроении этому порадоваться. Кавалерии по-прежнему не было видно.

— Где они, чёрт возьми? — резко бросил Смунд.

Принц ненадолго перестал грызть ногти.

— Дайте им время, лорд Смунд, дайте им время.

— Почему не рассеивается этот туман? — пробормотал Вест. Через облака уже прорывалось немало солнечного света, но туман, казалось, только сгущался и полз по долине в сторону лучников. — Проклятый туман, он работает против нас.

— Вон они! — завопил кто-то из штаба принца пронзительным от возбуждения голосом, и вытянул палец в сторону гребня холма.

Затаив дыхание, Вест поднял подзорную трубу и быстро посмотрел на зелёную линию. И увидел, как над бровкой медленно поднимаются ровные ряды наконечников копий. Веста затопила волна облегчения. Редко он испытывал такое счастье, получив доказательства своей неправоты.

— Это они! — завопил Смунд, широко улыбаясь. — Они вернулись! Что я вам говорил? Они… — за наконечниками копий показались шлемы, а потом плечи в кольчугах. Вест почувствовал, как облегчение утекает, и к горлу подступает ужас. Организованная группа облачённых в доспехи людей. На их щитах были нарисованы лица, животные, деревья и сотни других рисунков, ни разу не повторявшихся. Из-за гребня холма появлялось всё больше людей. Всё больше фигур в кольчугах.

Карлы Бетода.

Они остановились на верхней точке холма. Из стройных рядов выбежали отдельные люди и встали на колено в короткой траве.

Ладислав опустил подзорную трубу.

— А это…?

— Арбалеты, — пробормотал Вест.

Почти бесшумно вверх взмыл первый залп — серое облако арбалетных болтов, словно стая дрессированных птиц.

Мгновение было тихо, а потом до ушей Веста донеслось сердитое дребезжание тетив. Болты начали падать на шеренги Союза. Они падали на Личную Королевскую, стучали по тяжёлым щитам, по тяжёлым доспехам. Раздались крики, и в шеренгах появилось несколько прорех.

За какую-то минуту настроение в ставке поменялось с дерзкой уверенности на онемелое изумление, на оцепенелое смятение.

— У них есть арбалеты? — пролепетал кто-то. Вест разглядывал в подзорную трубу стрелков на холме, которые медленно крутили рукоятки, натягивая тетивы, доставали болты из колчанов, укладывали их в желоба. Расстояние было выверено идеально. У них не только имелись арбалеты — они знали, как ими пользоваться. Вест подбежал к принцу Ладиславу, который смотрел, разинув рот, как от строя Личной Королевской несли раненого с поникшей головой.

— Ваше высочество, мы должны выступить и сократить дистанцию, чтобы наши лучники могли стрелять в ответ, или же отойти на более высокую позицию! — Ладислав лишь таращился на него, ничем не выказывая, что он слышит, не говоря уже о том, чтобы понимать. Второй залп по дуге упал на ряды пехоты. На этот раз болты осыпали рекрутов — отряды без щитов и доспехов. По всему неровному строю образовались прорехи, которые заполнял поднимавшийся туман, и казалось, что весь батальон застонал и заколыхался. Какой-то раненый пронзительно закричал, словно животное, и никак не мог остановиться.

— Ваше высочество, мы наступаем или отступаем?

— Я… мы… — Ладислав с глупым видом уставился на лорда Смунда, но в кои-то веки юный лорд не мог подобрать слова. Он выглядел ещё более оцепеневшим, чем принц, если такое возможно. Нижняя губа Ладислава задрожала. — Как… я… полковник Вест, а вы что думаете?

Искушение напомнить кронпринцу, что бремя командования лежит на нём и только на нём, было почти непреодолимым, но Вест прикусил язык. Без какой-либо цели весь этот сброд мигом разбежится. Лучше совершить ошибку, чем совсем ничего не делать. Он повернулся к ближайшему горнисту.

— Труби отступление! — взревел он.

Горнисты пронзительно и нестройно затрубили отступление. Трудно было поверить, что всего лишь несколько коротких минут назад те же инструменты так дерзко трубили атаку. Батальоны начали медленно сдвигаться назад. Ещё один залп обрушился среди рекрутов, а потом ещё один. Строй начал распадаться, люди спасались бегством от смертоносного обстрела[20], натыкались друг на друга, шеренги превратились в толпы, воздух наполнился воплями, всюду царила неразбериха. Туман поднялся так высоко, что Вест уже почти не видел, куда падает очередной залп арбалетных болтов. От батальонов Союза остались только качающиеся копья и редкие едва видные шлемы над серыми облаками. И даже здесь, наверху, среди обозов, туман клубился у лодыжек Веста.

На холме начали двигаться карлы. Они вскидывали оружие и стучали им по раскрашенным щитам. Над долиной пронёсся громкий крик — но не утробный рёв, как ожидал Вест, а дикий, леденящий кровь вопль, резкий вой, прорезавшийся сквозь грохот и лязг металла до ушей тех, кто стоял внизу. Бессмысленный, яростный, примитивный звук. Словно его издавали чудовища, а не люди.

Принц Ладислав и офицеры его штаба смотрели друг на друга, заикались, таращились, а карлы, шеренга за шеренгой, начали с топотом спускаться с холма в сторону сгустившегося тумана на дне долины, где войска Союза всё ещё слепо пытались отступить. Вест протолкался через застывших офицеров к горнисту.

— Труби построение!

Парень прекратил таращиться на северян и вытаращился на Веста. Его горн безвольно болтался в обмякших пальцах.

— Строиться! — взревел голос сзади. — Стройся в шеренги! — Это был Пайк, который орал не хуже любого опытного сержанта. Горнист резко поднёс инструмент к губам и протрубил построение изо всех своих сил. Из тумана, уже окружившего их со всех сторон, зазвучали ответные сигналы. Приглушённые сигналы, приглушённые крики.

— Стоять и построиться!

— Стройся в шеренги, парни!

— Готовьсь!

— Спокойно!

Сквозь мглу донёсся хор стуков и лязга. Грохот доспехов, приводимых в боевую готовность копий, обнажаемых мечей, крики от человека человеку и от отряда отряду. И поверх этого шума всё громче и громче неслись неестественные завывания северян, которые бросились в атаку, хлынув с возвышенности в долину. Вест почувствовал, как холодеет кровь — хотя между ним и врагами было сотня шагов земли и несколько тысяч вооруженных человек. Он легко мог представить себе страх тех, кто стоял в первых рядах — когда из тумана перед ними стали появляться очертания карлов, выкрикивавших боевые кличи и высоко поднявших своё оружие.

Не было звука, обозначавшего момент контакта. Грохот нарастал, всё громче и громче, к завываниям и крикам добавились пронзительные вопли, низкое рычание, визги боли или ярости вперемешку с жутким шумом, который становился всё плотнее.

Никто в ставке не говорил. Каждый человек, и Вест среди них, вглядывался во мглу, изо всех сил, всеми своими органами чувств стараясь понять, что происходит перед ними в долине.

— Там! — крикнул кто-то. Во мраке впереди двигалась призрачная фигура. Все взгляды были прикованы к проявлявшемуся из мглы человеку. Юный, запыхавшийся, заляпанный грязью и совершенно сбитый с толку лейтенант.

— Где ставка, чёрт возьми? — Крикнул он, забираясь по склону в их сторону.

— Здесь.

Парень пышно отсалютовал Весту.

— Ваше высочество…

— Я Ладислав, — бросил настоящий принц. Лейтенант смущённо развернулся, и снова начал салютовать. — Докладывайте!

— Да, сэр, ваше высочество, майор Бодзин послал меня передать вам, что его батальон несёт большие потери, и… — он всё ещё задыхался, — ему нужно подкрепление.

Ладислав уставился на молодого человека так, словно тот говорил на иностранном языке. Потом посмотрел на Веста.

— Кто такой майор Бодзин?

— Командующий первым батальоном рекрутов из Стариксы, ваше высочество, на левом фланге.

— Левый фланг, понимаю… э-э-э…

Запыхавшегося лейтенанта полукругом обступили ярко разодетые штабные офицеры.

— Передайте майору, чтобы держался! — крикнул один из них.

— Да! — сказал Ладислав, — скажите майору держаться, и, э-э-э, дать отпор врагу. Да, действительно! — принц понемногу входил в роль. — Дать врагу отпор и сражаться до последнего человека! Скажите майору Клодзину, что помощь уже в пути. Определённо… в пути! — И принц с решительным видом отошёл.

Юный лейтенант повернулся, и уставился во мглу.

— А в какой стороне моё подразделение? — пробормотал он.

В тумане уже начали показываться другие фигуры. Бегущие, пробирающиеся по грязи, задыхающиеся. Рекруты, понял Вест, которые оторвались от задних частей рассыпавшихся подразделений при первом же контакте с врагом. Как будто был хоть какой-то шанс, что они хотя бы немного продержатся.

— Трусливые псы! — ругнулся Смунд в удаляющиеся спины. — А ну вернитесь! — С тем же успехом он мог отдавать приказы туману. Все бежали: дезертиры, адъютанты, гонцы за помощью, за приказами, за подкреплениями. И первые раненые. Некоторые хромали сами, или при помощи сломанных копий в качестве опор, некоторых тащили товарищи. Пайк бросился помогать бледному парню с торчавшим из плеча арбалетным болтом. Другого раненого тащили на носилках, и он что-то бормотал себе под нос. Его левая рука была отрублена по локоть, сквозь туго намотанную грязную ткань сочилась кровь.

Ладислав сильно побледнел.

— У меня болит голова. Я должен присесть. Где мой складной стул?

Вест пожевал губу. Он понятия не имел, что делать. Берр послал его с Ладиславом из-за опыта, но сейчас Вест был в той же мере бесполезен, что и принц. Любой план основывается на том, чтобы видеть врага, или хотя бы собственные позиции. Он замер на месте, беспомощный и сбитый с толку, как слепец в уличной драке.

— Что происходит, чёрт возьми? — Пронзительный и раздражённый голос принца донёсся сквозь шум. — Откуда появился проклятый туман? Я требую объяснить мне, что происходит! Полковник Вест! Где полковник? Что здесь творится?

Если бы только у Веста был ответ. Люди спотыкались, метались и носились — видимо, наобум — по грязному холму. Из тумана тут и там появлялись и исчезали лица — испуганные, запутавшиеся, решительные. Посыльные с бессмысленными сообщениями или бессмысленными приказами, солдаты с кровоточащими ранами или без оружия. В холодном воздухе плыли бесплотные голоса, перебивавшие друг друга, тревожные, торопливые, паникующие, отчаянные.

— …Наш полк вошёл в контакт с врагом и откатился, или его откатили, я думаю…

— Моё колено! Чёрт, моё колено!

— … Его высочество принц? У меня неотложное послание от…

— Пошлите, э-э-э… кого-нибудь! Кого угодно… есть хоть кто-то?

— … Личная Королевская несёт большие потери! Они запрашивают разрешения отступить…

— Что случилось с кавалерией? Где кавалерия?

— … Они не люди, они дьяволы! Капитан погиб, и…

— Мы отступаем!

— … ведёт тяжёлый бой на правом крыле и нуждается в подкреплении! Срочно нуждается в подкреплении…

— Помогите! Кто-нибудь, пожалуйста!

— … А затем контратаковать! Мы атакуем по всему фронту…

— Тихо! — Вест услышал что-то в серой мгле. Позвякивание упряжи. Туман стал таким плотным, что уже на расстоянии в тридцать шагов ничего не было видно, но звук копыт приближающихся рысью лошадей был слышен отчетливо. Руки Веста сомкнулись на рукояти меча.

— Кавалерия, они вернулись! — Лорд Смунд радостно рванул вперёд.

— Подождите! — прошипел Вест, безрезультатно. Он напряжённо вглядывался в серость. Увидел очертания всадников, неуклонно двигавшихся во мраке. Очертания их доспехов, сёдел, шлемов были в точности такими же, как у Личной Королевской, но всё же было что-то странное в том, как они ехали — сутуло, свободно. Вест вытащил меч. — Защищайте принца, — пробормотал он, выходя перед Ладиславом.

— Эй, вы! — крикнул лорд Смунд переднему всаднику. — Приготовьте ваших людей для очередного… — Меч всадника с глухим щелчком врубился в его голову. Полетели брызги крови, чёрные в белом тумане, и всадники перешли в атаку, вопя во всё горло. Ужасные, жуткие, нечеловеческие звуки. Передняя лошадь отбросила обмякшее тело Смунда, а следующая растоптала его копытами. Северяне, теперь это уже было очевидно, и появляясь из мрака, они становились всё отчетливее и ужаснее. У переднего была густая борода, длинные волосы, торчащие из-под неподходящего ему союзного шлема, оскаленные жёлтые зубы. Глаза и лошади и всадника выпучились от ярости. Мелькнул тяжёлый меч и рубанул охранника принца между лопаток, поскольку тот бросил копьё и повернулся, чтобы бежать.

— Защищайте принца! — закричал Вест. Потом наступил хаос. Повсюду грохотали лошади, вопили всадники, рубили вокруг мечами и топорами, люди бежали во всех направлениях, поскальзывались, падали, их резали стоящих и топтали лежащих. Тяжёлый воздух от проезжавших всадников наполнился вихрями и взметающейся грязью, а ещё криками, паникой и страхом.

Вест уклонился от молотящих копыт, растянулся ничком в грязи, беспомощно рубанул по скачущей мимо лошади, перекатился, развернулся и лежал, хватая воздух, в густом тумане. Он понятия не имел, куда смотрит, всё на слух было одинаковым, и выглядело одинаково.

— Защищайте принца! — снова бессмысленно крикнул он хриплым голосом, который утонул в общем грохоте.

— Все на левый фланг! — взвизгнул кто-то. — Построиться в шеренгу!

Не было никаких шеренг. Не было никакого левого фланга. Вест запнулся за тело, за ногу схватила чья-то рука, и он хлестнул по ней своим мечом.

— А-а-а. — Он лежал ничком. Голова ужасно болела. Где он? Может, на тренировке по фехтованию. Луфар снова его вырубил? Этот парень становится слишком хорош для него. Вест потянулся втоптанному в грязь к эфесу. Рука скользила по траве всё дальше, пальцы тянулись. Он слышал своё дыхание, которое мучительно громко и гулко отдавалось в голове. Всё было размытым, двигающимся, туман перед глазами, туман в глазах. Слишком поздно. Он не мог дотянуться до клинка. Голова пульсировала. Во рту грязь. Вест перекатился на спину, медленно, тяжело дыша, поднялся на локтях. Увидел, что приближается человек. Северянин, судя по косматому силуэту. Конечно. Идёт битва. Вест смотрел, как северянин медленно идёт вперед. В его руке виднелось что-то тёмное. Оружие. Меч, топор, булава, копьё — какая разница? Северянин, не спеша, сделал ещё один шаг, поставил сапог Весту на куртку и вдавил его обмякшее тело в грязь.

Ни один из них ничего не сказал. Никаких последних слов. Никаких полных смысла фраз. Никаких выражений гнева, раскаяния, победы или поражения. Северянин поднял своё оружие.

И его тело дёрнулось. Он сделал неверный шаг. Моргнул и покачнулся. Начал разворачиваться, медленно, глупо. Дёрнулся снова.

— Что-то попало… — сказал он, губы подбирали слова. Свободной рукой он ощупал затылок. — Где мой… — Он крутанулся, завалился в сторону, подняв ногу, и рухнул набок в грязь. Кто-то стоял позади него. Подошёл ближе, наклонился над ним. Женское лицо. Почему-то оно казалось знакомым.

— Вы живы?

От этих слов разум Веста встал на своё место. Он глубоко вздохнул, закашлялся, перекатился и схватился за эфес меча. Здесь северяне, северяне в тылу, за их шеренгами! Он с трудом поднялся на ноги, стёр кровь с глаз. Их обманули! Его голова гудела и кружилась. Кавалерия Бетода, переодетые, ставка принца захвачена! Он резко обернулся, скользя каблуками по грязи, дико озираясь и высматривая в тумане врагов, но никого не было. Только он и Катиль. Звук копыт стих, всадники уехали, никого не осталось.

Он посмотрел на свой меч. Клинок был сломан в нескольких дюймах от эфеса. Бесполезный. Он уронил его, отцепил мёртвые пальцы северянина от меча и схватился за рукоять. В голове всё время стучало. Оружие тяжелое, с широким зазубренным клинком, но сойдёт.

Вест уставился на труп, лежащий на боку. Человек, который собирался убить его. На месте затылка была вмятина с кровавым месивом ошмётков. Катиль в руках держала кузнечный молот. Боёк был липким и тёмным от крови и прядей спутанных волос.

— Ты его убила. — Она спасла ему жизнь. Они оба это знали, так что, наверное, не было смысла об этом говорить.

— Что теперь будем делать?

Идти к линии фронта. Так поступали все лихие юные офицеры в историях, которые Вест читал в детстве. Мчаться на звуки битвы. Собрать взвод из отставших и вести их в драку, переломить ход сражения в критический момент. Вернуться домой как раз к ужину и раздаче медалей.

Весь чуть не рассмеялся от этой мысли, глядя на разгром и изувеченные трупы, что оставили за собой всадники. Неожиданно оказалось, что для геройства уже слишком поздно, и он знал это. Слишком поздно стало уже довольно давно.

Судьбы людей в долине были давно предрешены. Когда Ладислав ещё только решил пересечь реку. Когда Берр объявил о своём плане. Когда Закрытый Совет решил отправить кронпринца заработать себе репутацию на Севере. Когда великие аристократы Союза послали оборванцев вместо солдат воевать за своего короля. Сотни разных случайностей, накопившиеся за дни, недели и месяцы, сошлись здесь, на этой бесполезной полоске грязи. Случайностей, которые ни Берр, ни Ладислав, ни сам Вест не могли предсказать или тем более предотвратить.

Он ничего не мог исправить, и никто не мог. День был проигран.

— Защитить принца, — пробормотал он.

— Чего?

Вест начал осматривать землю, рыться в разбросанном мусоре, перекатывая тела грязными руками. На него уставился гонец — половина лица разрублена, свисала окровавленная плоть. Вест почувствовал тошноту, прикрыл рот и переполз на четвереньках к следующему трупу. Один из штаба принца, на лице застыло выражение лёгкого удивления. Густо расшитый золотыми галунами мундир до самого живота неровно разрезан мечом.

— Какого чёрта вы тут делаете? — грубый голос Пайка. — На это нет времени! — Заключённый достал откуда-то топор. Тяжёлый северный топор, с кровью на лезвии. Скорее всего не самая лучшая идея, давать преступнику оружие, но у Веста и других проблем хватало.

— Надо найти принца Ладислава!

— Да насрать на него! — прошипела Катиль, — идём!

Вест стряхнул её руку, добрался до кучи разломанных ящиков, вытер кровь с глаз. Где-то здесь. Ладислав стоял где-то здесь.

— Нет, прошу вас, нет! — пропищал голос. Наследник престола Союза лежал на спине в канаве, в грязи, наполовину закрытый трупом одного из стражников. Он зажмурил глаза, закрыл лицо руками. Белый мундир был заляпан красной кровью и покрыт чёрной грязью. — Вам заплатят выкуп! — захныкал он, — выкуп! Больше, чем вы можете себе представить.

Между растопыренными пальцами показался глаз. Принц схватил Веста за руку.

— Полковник Вест! Это вы? Вы живы!

На любезности времени не было.

— Ваше высочество, нам нужно идти!

— Идти? — промямлил Ладислав, и по его лицу потекли слёзы. — Но вы же… не хотите же вы сказать… что мы победили?

Вест чуть не откусил себе язык. Так странно, что эта задача выпала именно ему, но он должен был спасти принца. Тщеславный и ни на что не годный идиот, может, и не заслуживал спасения, но это ничего не меняло. Вест должен был сделать это ради себя, а не ради Ладислава. Это его долг, как подданного, спасти своего будущего короля, как солдат должен спасать своего генерала, как один человек спасает другого. Сейчас это всё, что он мог сделать.

— Вы наследник престола, и вас нельзя потерять. — Вест наклонился и схватил принца за локоть.

Ладислав зашарил рукой у пояса.

— Я где-то потерял свою шпагу…

— У нас нет времени! — Вест поднял принца, уже готовый тащить его, если придётся. Бросился через туман, и два заключённых за ним.

— Вы уверены, что это правильное направление? — проворчал Пайк.

— Уверен. — Он был совершенно не уверен. Туман стал гуще прежнего. От пульсации в голове и заливающей глаза крови было трудно сконцентрироваться. Звуки битвы, казалось, шли отовсюду: лязг и скрежет металла, стоны, вопли и победные крики — звуки эхом разлетались в тумане и казались то очень отдалёнными, то жутко близкими. Смутные и угрожающие очертания фигур показывались, двигались и уплывали — смутные тени на границе поля зрения. Показалось, что из тумана появился всадник, Вест охнул и поднял свой меч. Закружилось облако. Это оказалась просто подвода с припасами, гружёная бочками. Перед ней всё ещё стоял мул, а рядом растянулся возница с торчащим из спины копьём.

— Сюда, — прошипел Вест, побежав к повозке, стараясь держаться поближе к земле. Повозки это хорошо. Повозки означали обоз, припасы, еду и врачей. Повозки означали, что они уходят из долины, по крайней мере от передних шеренг, если те ещё остались. Вест немного подумал об этом. Повозки это плохо. Повозки означали грабёж. Северяне сбегутся на них, как мухи на мёд, жадные до добычи. Он указал на туман, прочь от пустых фургонов, от разбитых бочек, открытых ящиков, и остальные пошли за ним, тихо, если не считать хлюпанья шагов и неровного дыхания.

Они брели дальше по открытому пространству, по грязным пучкам мокрой травы, медленно поднимаясь. Остальные обогнали Веста, один за другим, и он махнул им идти вперёд. Оставался единственный шанс: двигаться дальше. Но каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Из пореза на голове из-под волос сочилась кровь и стекала по щеке. Голова болела всё сильнее, не утихая. Он почувствовал слабость, тошноту, ужасное головокружение. Вцепился в рукоять тяжёлого меча, словно тот мог его поддержать, и согнулся пополам, стараясь удержаться на ногах.

— Вы в порядке? — спросила Катиль.

— Двигайтесь дальше! — удалось проворчать ему. Он услышал стук копыт, или подумал, что слышит. Страх заставлял его двигаться, и только страх. Он видел перед собой остальных, с трудом переставлявших ноги. Принц Ладислав далеко впереди, за ним Пайк, и следом Катиль, которая оглядывалась через плечо. Впереди росли деревья, Вест видел их через рассеивающийся туман. Он сосредоточился на этих призрачных очертаниях и побрёл в ту сторону, хрипло дыша и спотыкаясь.

И услышал голос Катиль:

— Нет.

Вест повернулся, и ужас перехватил его горло. Он увидел очертания всадника, недалеко позади.

— К деревьям! — выдохнул он. Она не двинулась, так что он схватил её за руку и толкнул вперёд, и тут же упал лицом в грязь. Перекатился, с трудом поднялся и захромал прочь от неё, прочь от деревьев, от безопасности, в сторону от склона. Он видел, как северянин обретает всё более чёткие очертания, выезжая из тумана. Тот уже заметил Веста и рысью поехал к нему, опустив копьё.

Вест еле брёл, ноги горели, лёгкие горели, он выжимал последние остатки сил, чтобы увести всадника прочь. Ладислав уже добрался до деревьев. Пайк как раз скользнул в кусты. Катиль в последний раз посмотрела через плечо и последовала за отцом. Идти дальше Вест уже не мог. Он остановился, присел на склоне, не в силах даже встать, не говоря уже о том, чтобы сражаться, и смотрел, как приближается северянин. Солнце пробилось через облака и теперь блестело на наконечнике копья. Вест понятия не имел, что будет делать, когда всадник приблизится. Разве что умирать.

А потом всадник приподнялся в седле и вцепился себе в бок. Там торчали перья. Серые перья, трепыхавшиеся на ветру. Он коротко вскрикнул. Крик прекратился, и северянин уставился на Веста. Из его шеи торчал наконечник стрелы. Он уронил копьё, медленно завалился назад и выпал из седла. Его лошадь рысью поскакала прочь, завернула наверх по склону, перешла на шаг и остановилась.

Вест на миг снова припал к земле, не в силах понять, каким образом избежал смерти. Он заковылял к деревьям, каждый шаг давался с огромным трудом, все суставы вихлялись, словно у марионетки. Он почувствовал, что колени подкашиваются, и упал на кусты. Сильные пальцы ощупывали рану на его голове, кто-то пробормотал что-то на северном наречии.

— А-а-а, — завопил Вест, раскрывая глаза.

— Хватит хныкать. — На него смотрел Ищейка. — Просто царапина. Ты легко отделался. Он шёл прямо на меня, но тебе всё равно повезло. Я часто мажу.

— Повезло, — пробормотал Вест. Он перевернулся во влажном папоротнике и уставился между стволов деревьев на долину. Туман наконец начал рассеиваться, медленно открывая полосу изломанных повозок, изломанного снаряжения, изломанных тел. Все уродливые останки ужасного поражения. Или ужасной победы, если ты на стороне Бетода. В сотне шагов он увидел человека, отчаянно бежавшего к другой рощице. Повар, наверное, судя по одежде. За ним гнался всадник с копьём в руке. В первый раз он промахнулся, потом развернулся и сбил повара на землю. Весту ужаснуться бы, глядя как всадник подъехал рысью и проткнул копьём беспомощного бегуна, но он чувствовал только виноватую радость. Радость, что это был не он.

По склонам долины ехали и другие всадники. Очередные кровавые драмы, но Вест не мог больше смотреть. Он отвернулся и соскользнул в гостеприимную безопасность кустов.

Ищейка тихо хихикнул себе под нос.

— Тридуба обосрётся, когда увидит, что я тут поймал. — Он по очереди показывал на людей в этой странной, измотанной, покрытой грязью группе. — Полумёртвый полковник Вест, девчонка с окровавленным молотом, мужик с лицом, как днище котелка, да ещё и парнишка, который, если не ошибаюсь, командовал всей этой ёбаной напастью. Во имя мёртвых, судьба выкидывает странные фокусы. — Он медленно покачал головой, ухмыляясь Весту, который лежал на спине и хватал ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.

— Тридуба… просто… обосрется.

Кто на обед

Архилектору Сульту

Главе Инквизиции его величества

Ваше преосвященство

У меня радостные новости. Заговор раскрыт, и до основания искоренён. Во главе его были Корстен дан Вюрмс, сын лорд-губернатора, и Карлотта дан Эйдер, магистр гильдии торговцев пряностями. Их допросят, а потом они будут подвергнуты наказанию в той мере, какая будет способствовать осознанию людей, какова цена измены. Похоже, Давуст стал жертвой хорошо укрытого в городе агента гурков. Убийца всё ещё на свободе, но поскольку заговорщики в нашей власти, пройдёт не много времени, прежде чем мы его схватим.

Мне пришлось поместить лорд-губернатора под арест. Предательство сына делает отца неблагонадёжным, и в любом случае, он был помехой в управлении. Я отправлю его к вам следующим кораблём, чтобы вы и ваши коллеги в Закрытом Совете могли решить его судьбу. Вместе с ним прибудет инквизитор Харкер, ответственный за смерть двоих узников, которые в противном случае могли предоставить ценную информацию. Я его допросил, и полностью уверен, что он не принимал участие в заговоре, но несмотря на это, он виновен в некомпетентности, равнозначной государственной измене. Оставляю его наказание на ваше усмотрение.

Атака гурков началась на рассвете. Отборные войска бросились вперёд по изготовленным заранее мостам и длинным лестницам, пересекли открытую местность, и были встречены смертоносным залпом из пятисот арбалетов, размещённых на наших стенах. Отважная попытка, но поспешная, и была отбита со множеством жертв с их стороны. Лишь два храбрых отряда добрались до нашего рукотворного канала, где мост, лестница и люди были быстро снесены яростным течением, которое стремится из моря в залив в определённое время дня — счастливый и непредвиденный дар природы.

Сейчас трупы гурков разбросаны по пустой земле между нашим каналом и их шеренгами, и я приказал стрелять по каждому, кто попытается оказать помощь раненым. Стоны умирающих и вид гниющих под солнцем гуркских тел будут полезны для ослабления их боевого духа.

Но хотя мы и почувствовали первый вкус победы, по правде говоря, эта атака была всего лишь первым испытанием нашей обороны на прочность. Командующий гурков лишь опустил палец в воду, чтобы измерить температуру. Не сомневаюсь, что его следующая атака будет совершенно иных масштабов. Три мощных катапульты, расположенные в четырёх сотнях шагов от наших стен, способные метнуть огромные камни до Нижнего Города, всё ещё стоят без дела. Возможно, они надеются взять Дагоску невредимой, но если мы продолжим сопротивление, то эта задержка долго не продлится.

Они определённо не испытывают нехватки в людях. Каждый день на полуостров прибывают новые гуркские солдаты. Над толпой уже хорошо видны штандарты восьми легионов, и мы разглядели подразделения дикарей со всех уголков кантийского континента. Против нас выставлено могучее войско, возможно в пятьдесят тысяч, если не больше. Император гурков, Уфман-уль-Дошт выставил против наших стен всю свою мощь, но мы будем держаться крепко.

Буду держать вас в курсе. До тех пор — служу и повинуюсь.

Занд дан Глокта,

Наставник Дагоски

Магистр Карлотта дан Эйдер, глава гильдии торговцев пряностями, сидела на стуле, сложив руки на коленях, и изо всех сил старалась сохранять достоинство. Её кожа стала бледной и жирной, под глазами виднелись тёмные круги. Белое платье перепачкалось в грязи тюремной камеры, волосы утратили свой блеск и безжизненно свисали вокруг лица. Без пудры и драгоценностей она выглядела старше, но всё равно казалась прекрасной. В каком-то смысле, даже прекраснее, чем обычно. Красота пламени почти догоревшей свечи.

— У вас усталый вид, — сказала она.

Глокта приподнял брови.

— Последние несколько дней были тяжёлыми. Сначала допрос вашего сообщника Вюрмса, потом небольшое дельце с атакой армии гурков, которая стоит под нашими стенами. Вы тоже выглядите несколько утомлённо.

— Пол моей крошечной камеры не очень удобен, да и помимо того забот хватает. — Она посмотрела на Секутора и Витари в масках, которые непреклонно стояли, скрестив руки и прислонившись к стенам по обе стороны от неё. — Я умру в этой комнате?

Несомненно.

— Посмотрим. Вюрмс уже рассказал нам большую часть того, что нам нужно. Вы пришли к нему, предложили ему деньги за подделку подписи его отца на определённых документах, чтобы отдавать приказы от его имени определённым стражникам. В общем, за участие в передаче города Дагоски в руки врагов Союза. Он назвал всех, вовлечённых в вашу схему. Подписал признание. Его голова, на тот случай, если вам интересно, украшает ворота рядом с головой вашего друга Излика, императорского посла.

— Вместе, на воротах, — пропел Секутор.

— Я не смог получить от него только три вещи. Ваши мотивы, вашу подпись и личность гуркского шпиона, убившего наставника Давуста. И я получу эти три вещи от вас. Сейчас.

Магистр Эйдер тщательно прочистила горло, тщательно разгладила подол своего длинного платья и села, выпрямившись так гордо, как только смогла.

— Я не верю, что вы станете меня пытать. Вы не Давуст. У вас есть совесть.

Уголок рта Глокты слегка дёрнулся. Храбрая попытка. Я вам аплодирую. Но как же вы ошибаетесь.

— У меня есть совесть, но она слабая и иссохшая. Она не защитит ни вас, ни кого-либо другого даже от сильного ветра. — Глокта сделал долгий и тяжёлый вздох. В комнате было слишком жарко, слишком светло, глаза болели и дёргались, и он медленно потёр их, произнося:

— Вы даже не представляете, какие вещи я делал. Ужасные, злые, непристойные, и вас стошнит от одного их перечисления. — Он пожал плечами. — Время от времени они меня изводят, но я говорю себе, что у меня были веские причины. Годы проходят, и невообразимое становится обыденным, ужасное скучным, непереносимое превращается в рутину. Я заталкиваю всё это в тёмные уголки своего сознания, и вы даже представить себе не можете, сколько там всего уже скопилось. Изумительно, с чем может жить человек.

Глокта посмотрел на Секутора, потом на Витари — их глаза блестели сурово и безжалостно.

— Но даже если предположить, что вы правы, неужели вы можете всерьёз притворяться, будто подобные угрызения совести есть у моих практиков? Ну, Секутор?

— Подобные что?

Глокта грустно улыбнулся.

— Видите. Он даже не знает, что это такое. — Он откинулся на своём стуле. Устал. Ужасно устал. Казалось, у него не хватает сил, чтобы поднять руки. — Я уже пошёл для вас на все возможные уступки. С предателями обычно так мягко не обращаются. Вы бы видели, как Иней бил вашего друга Вюрмса, а все мы знаем, что тот был в этом деле младшим партнёром. Все свои последние жалкие часы он гадил кровью. А вас пока никто и пальцем не тронул. Я позволил вам сохранить вашу одежду, ваше достоинство, ваш человеческий облик. У вас есть один шанс подписать признание и ответить на мои вопросы. Один шанс подчиниться полностью и совершенно. Вот и всё, на что хватит моей совести. — Глокта наклонился вперёд и ткнул пальцем в стол. — Один шанс. А иначе мы вас разденем и начнем резать.

Магистр Эйдер, казалось, разом осела. Её плечи поникли, голова опустилась, губа задрожала.

— Задавайте свои вопросы, — прохрипела она. Сломленая женщина. Мои поздравления, наставник Глокта. Но вопросы требуют ответов.

— Вюрмс сказал нам, кому нужно было заплатить, и сколько. Определённым стражникам. Определённым чиновникам в администрации его отца. И, разумеется, значительная сумма ему самому. В этом списке удивительным образом отсутствует одно имя. Ваше. Вы и только вы не просили ни о чём. Сама королева торговцев упускает сделку? Мой разум отказывается понимать. Что они предложили вам? Почему вы предали своего короля и страну?

— Почему? — эхом отозвался Секутор.

— Отвечай ему, блядь! — крикнула Витари.

Эйдер испуганно съёжилась.

— Союзу с самого начала нечего было здесь делать! — выпалила она. — Это всё жадность! Жадность, простая и ясная. Торговцы пряностями были здесь и до войны, когда Дагоска была свободна. Они делали состояния, все, но им приходилось платить налоги туземцам, и как же их это раздражало! Насколько было бы лучше, думали они, если бы мы сами владели городом, если бы могли устанавливать свои правила. Насколько мы были бы богаче. Как только выпал шанс, все они ухватились за него, и мой муж стоял в очереди первым.

— Итак, торговцы пряностями стали править Дагоской. Я жду ваших мотивов, магистр Эйдер.

— Наступил хаос! Торговцам нет дела до управления городом, и у них нет в этом опыта. Чиновники из Союза, Вюрмс и ему подобные, ничего в управлении не смыслили, они хотели только набивать себе карманы. Мы могли бы договариваться с туземцами, но предпочли их эксплуатировать. И когда они выступили против нас, мы вызвали Инквизицию. Вы их били, пытали, повесили вожаков на площадях Верхнего Города, и уже скоро местные стали презирать нас так же, как и гурков. Мы здесь уже семь лет, и не принесли ничего кроме зла! Это был разгул коррупции, жестокости и расточительства! — И всё это правда. Я сам всё это видел.

— А ирония в том, что мы даже не получили прибыли! Даже в начале нашего правления мы зарабатывали меньше, чем до войны! Стоимость содержания стен, плата наёмникам — без помощи туземцев это нас истощало! — Эйдер засмеялась, отчаянным всхлипывающим смехом. — Гильдия оказалась на грани банкротства, которое они сами же на себя и навлекли, идиоты! Жадность, простая и ясная!

— А потом к вам обратились гурки.

Эйдер кивнула, покачнув обвисшими волосами.

— У меня много контактов в Гуркхуле. Торговцы, с которыми я работала многие годы. Они сказали, что как только Уфман стал императором, первым его словом стала торжественная клятва взять Дагоску, стереть пятно, которое его отец поставил на страну, и что он не будет знать отдыха, пока не исполнит свою клятву. Они сказали мне, что гуркские шпионы уже в городе, и что они знают наши слабости. Они сказали, что можно предотвратить резню, если Дагоска сдастся без боя.

— Тогда почему вы медлили? Вы же контролировали Коску с его наёмниками, до того, как люди Кадии получили оружие, до того, как укрепили стены, даже до того, как я прибыл. Вы могли бы захватить город, если бы захотели. Зачем вам нужен был этот дурень Вюрмс?

Карлотта дан Эйдер уставилась в пол.

— Пока солдаты Союза удерживали Цитадель и городские ворота, их нельзя было взять без кровопролития. Вюрмс мог отдать мне город без боя. Верьте или нет, моей единственной целью, целью, которую вы столь умело расстроили, было избежать убийств.

Я верю этому. Но сейчас это ничего не значит.

— Продолжайте.

— Я знала, что Вюрмса можно купить. Его отцу оставалось жить недолго, а пост этот не передаётся по наследству. У сына был последний шанс извлечь прибыль из должности отца. Мы договорились о цене. Начали приготовления. А потом Давуст всё раскрыл.

— Он собирался проинформировать архилектора.

Эйдер коротко рассмеялась.

— У него не было вашей заинтересованности. Он хотел того же, что хотят все остальные. Деньги, и больше, чем я могла обеспечить. Я сказала гуркам, что плану конец. Я сказала им почему. На следующий день Давуст… исчез. — Она глубоко вздохнула. — Так что пути назад уже не было. Вскоре после того, как вы прибыли, мы были готовы действовать. Всё было организовано. А потом… — она помедлила.

— Потом?

— Потом вы начали укреплять стены, и Вюрмс зажадничал. Он почувствовал, что наше положение неожиданно улучшилось. Он потребовал бо́льшего. Он угрожал рассказать вам о наших планах. Мне пришлось отправиться к гуркам, чтобы получить больше. Всё это заняло время. Наконец, мы снова были готовы, но к тому времени стало уже слишком поздно. Шанс был упущен. — Она подняла взгляд. — Всё эта жадность. Если бы не жадность моего мужа, мы никогда не пришли бы в Дагоску. Если бы не жадность торговцев пряностями, мы, возможно, добились бы здесь успеха. Если бы не жадность Вюрмса, мы сдали бы её и не пролили бы ни капли крови за эту бесполезную скалу. — Она шмыгнула носом и снова уставилась в пол, её голос затих. — Но жадность повсюду.

— И поэтому вы согласились сдать город. Согласились предать нас.

— Предать кого? Здесь не было бы проигравших! Торговцы ушли бы тихо! Местным под тиранией гурков было бы не хуже, чем под нашей! Союз не потерял бы ничего, кроме кусочка гордости, а разве она стоит тысяч жизней? — Эйдер наклонилась над столом, её голос охрип, а глаза блестели от слёз. — А что будет теперь? Скажите мне. Будет резня! Бойня! Даже если вы сможете удержать город, какой будет цена? А удержать вы не сможете. Император поклялся, и не отступится. Ценой будут жизни каждого мужчины, женщины и ребёнка. За что? Чтобы архилектор Сульт и такие как он могли ткнуть в карту и сказать, что эта точка наша? Сколько смертей его удовлетворит? Какие были у меня мотивы? А какие у вас? Зачем вы это делаете? Зачем?

Левый глаз Глокты задёргался, и он прижал к нему руку. Другим глазом он уставился на женщину напротив. По её бледной щеке потекла слеза и упала на стол. Зачем я это делаю?

Он пожал плечами.

— Что у нас там ещё?

Секутор протянул руку и передвинул по столу бумагу с признанием.

— Подписывай! — рявкнул он.

— Подписывай, — прошипела Витари, — подписывай, сука!

Дрожащей рукой Карлотта дан Эйдер потянулась к перу. Оно стукнуло внутри чернильницы, оставило чёрные кляксы на столе, царапнуло по бумаге. Не было никакой волны ликования. Её никогда не бывает, но есть ещё один вопрос, который нам надо обсудить.

— Где мне найти агента гурков? — Голос Глокты был острым, как мясницкий нож.

— Я не знаю. Я никогда не знала. Кто бы это ни был, теперь он придёт за вами, как пришёл за Давустом. Возможно, сегодня ночью…

— Почему они ждали так долго?

— Я сказала им, что вы не представляете угрозы. Cказала, что Сульт просто пришлет кого-то ещё… Сказала, что смогу с вами управиться. — И так бы оно и было, не сомневаюсь, если бы не неожиданная щедрость господ Валинта и Балка.

Глокта наклонился вперёд.

— Кто гуркский агент?

Нижняя губа Эйдер тряслась так сильно, что её зубы едва не стучали друг о друга.

— Я не знаю, — прошептала она.

Витари хлопнула рукой по столу.

— Кто? Кто? Кто это, сука? Кто?

— Я не знаю!

— Лгунья! — Над головой Эйдер, звякнув, взметнулась цепь и туго затянулась на горле. Бывшую королеву торговцев перетащили через спинку стула — ноги молотили в воздухе, руки хватались за цепь на шее, — и бросили на пол лицом вниз.

— Лгунья! — Переносица Витари сморщилась от гнева, рыжие брови сошлись от напряжения, глаза сощурились в яростные щелочки. Она упёрла сапог в затылок Эйдер, выгнула спину, цепь врезалась в побелевшие кулаки. Секутор смотрел на эту жестокую сцену слегка улыбаясь и немелодично насвистывая, едва слышно за хрипом, сипением и бульканьем последних вздохов Эйдер.

Глокта облизнул пустые дёсны, глядя, как она бьётся на полу камеры. Она должна умереть. Вариантов нет. Его преосвященство требует сурового наказания. Его преосвященство требует наглядных примеров. Его преосвященство требует минимум милосердия. Веко Глокты задрожало, лицо задёргалось. В комнате было мало воздуха и жарко, как в кузне. Он взмок от пота и пить хотелось, как в аду. Едва хватало сил вздохнуть. Глокта чувствовал себя так, словно это его душили.

А ирония в том, что она права. Моя победа — это поражение всех в Дагоске, так или иначе. Первые плоды моих трудов уже издают последние стоны на бесплодной земле перед городскими воротами. Резню уже не остановить. Гурки, дагосканцы, жители Союза — кучи тел будут расти до тех пор, пока нас под ними не погребёт, вот и все мои деяния. Было бы лучше, если бы её план сработал. Было бы лучше, если бы я умер в императорских тюрьмах. Лучше для гильдии торговцев пряностями, лучше для жителей Дагоски, лучше для гурков, для Корстена дан Вюрмса, для Карлотты дан Эйдер. Лучше даже для меня.

Эйдер почти прекратила биться. Ещё одна вещь, которую я спрячу в тёмные уголки своего разума. Ещё одна вещь, которая будет колоть меня в одиночестве. Она должна умереть, и неважно, что здесь правильно и что неправильно. Она должна умереть. Следующий вздох был уже лишь приглушённым хрипом. Уже почти конец. Почти конец.

— Стой! — рявкнул Глокта. Что?

Витари, видимо, не расслышала, цепь была натянута по-прежнему.

— Стой, я сказал!

— Почему? — прошипела она.

И правда, почему?

— Я приказываю, блядь, — рявкнул он, — а не объясняю!

Витари отпустила цепь, презрительно глядя на него, и убрала сапог от головы Эйдер. Та не шевелилась. Её дыхание было неглубоким, едва слышным шорохом. Но она всё ещё дышит. Архилектору понадобится объяснение, и к тому же хорошее. Интересно, каким будет мое объяснение? — Верните её назад в камеру, — сказал он, опираясь на трость и утомлённо поднимаясь со стула. — Может, ещё найдем ей применение.

Глокта стоял у окна и хмуро смотрел в ночь, наблюдая, как гнев Божий изливается на Дагоску. Три огромные катапульты за стенами города, установленные далеко за пределами выстрела из лука, работали уже с полудня. Примерно час уходил на то, чтобы зарядить и подготовить каждую. Глокта наблюдал за процедурой в подзорную трубу.

Сначала машину нацеливали, выверяя дистанцию. Бородатые инженеры в белых робах спорили друг с другом, вглядывались в свои подзорные трубы, держали линии отвесов, возились с компасами, бумагами, счётами и точно настраивали огромные затворы, удерживавшие катапульту.

Когда они приходили к согласию, огромную балку отводили назад в боевое положение. Команда из двадцати вспененных лошадей под ударами кнутов поднимала громадный противовес — чугунную глыбу в форме хмурого гуркского лица.

Затем огромный снаряд — бочонок не меньше шага в поперечнике — аккуратно помещали в подготовленный ковш при помощи системы блоков и группы хмурых, орущих, машущих руками рабочих. Потом люди в ужасе поспешно разбегались прочь. Вперёд медленно выходил раб с длинным шестом, на конце которого пылал пучок соломы. Подносил его к бочонку. Взвивались языки пламени, где-то отпускали рычаг, падал мощный противовес, огромная балка длиной с сосновый ствол рассекала воздух и пылающий снаряд взвивался к облакам. Уже много часов снаряды взлетали и с рёвом падали вниз. Солнце медленно садилось на западе, небо темнело и холмы материка превращались в далёкие чёрные силуэты.

Глокта смотрел, как взлетает бочка, ярко горя на фоне чёрного неба, след от неё отпечатывался в его глазах. Казалось, она висит над городом целую вечность, почти на высоте Цитадели, а потом с треском падает с неба, как метеор, оставляя позади хвост оранжевого огня. Бочка упала на землю посреди Нижнего Города. Жидкий огонь взметнулся вверх, плеснул в стороны, жадно вцепился в крошечные силуэты лачуг в трущобах. Несколько мгновений спустя грохот взрыва достиг окна Глокты и заставил его поморщиться. Взрывной порошок. Видя, как этот порошок шипит на скамье адепта-химика, кто бы мог предположить, что из него можно сделать такое ужасающее оружие?

Глокта наполовину видел, наполовину представлял крошечные фигурки, которые бежали оттуда, вытаскивали раненых из горящих обломков, пытались спасти, что возможно, из разрушенных жилищ. Перепачканные пеплом местные жители мрачно передавали вёдра друг другу по цепочке из рук в руки, тщетно стараясь остановить распространяющийся ад. На войне больше всех теряют те, кто меньше всех имеют. По всему Нижнему Городу горели огни. На морском ветру они сияли, мерцали, сверкали, отражаясь оранжевым, жёлтым и яростно-красным в чёрной воде. И даже здесь воздух был тяжёлым, маслянистым и удушливым от дыма. А там, должно быть, настоящий ад. И вновь мои поздравления, наставник Глокта.

Он повернулся, услышав, что кто-то стоит в дверях. Шикель, её тощая фигурка чернела в свете лампы.

— Со мной всё в порядке, — пробормотал он, снова глядя на грандиозный, полыхающий, ужасный спектакль за окном. В конце концов, не каждый день видишь, как горит город. Но служанка не уходила. Она сделала шаг в комнату.

— Иди, Шикель. Я жду посетителя… в некотором роде… и с ним могут возникнуть неприятности.

— Посетителя, да?

Глокта посмотрел на неё. Её голос теперь звучал иначе. Глубже, суровей. Её лицо тоже выглядело иначе — одна половина в тени, а другая освещена мерцающим оранжевым светом огней снаружи. Странное выражение: зубы наполовину оскалены, в глазах, которые не отрывались от Глокты, жадный напряжённый блеск. Она медленно шагала вперёд. Выражение почти устрашающее. Если бы я был склонен к страху… И шестерёнки встали на свои места.

— Ты? — выдохнул он.

— Я.

Ты? Глокта не мог с собой совладать. Он невольно разразился смехом. — Харкер взял тебя! Этот идиот наткнулся на тебя по ошибке, а я тебя отпустил! И ещё думал, что я герой! — Он не мог прекратить смех. — Вот это урок, а? Никогда не делай добро!

— Мне ни к чему твои уроки, калека. — Она шагнула снова. Их разделяло не больше трёх шагов.

— Погоди! — Он поднял руку. — Скажи мне ещё одно! — Она помедлила, вопросительно подняв бровь. Просто стой на месте. — Что случилось с Давустом?

Шикель улыбнулась. Острые, чистые зубы.

— Он не покидал этой комнаты. — Она мягко коснулась живота. — Он здесь. — Глокта заставил себя не смотреть, как петля цепи медленно опускается с потолка. — А теперь ты к нему присоединишься. — Она сделала полшага, прежде чем цепь зацепила её под подбородок и вздёрнула вверх, подняв в воздух — Шикель шипела и плевалась, пиналась и брыкалась.

Секутор выскочил из укрытия под столом и попытался схватить молотящие ноги Шикель. Её босая ступня треснула ему по лицу, он вскрикнул и растянулся на ковре.

— Чёрт, — выдохнула Витари, когда Шикель просунула руку под цепь и начала стаскивать практика с балки. — Чёрт! — Они вместе свалились на пол, секунду боролись, а потом Витари чёрной брыкающейся тенью в темноте взлетела в воздух. Она взвыла, рухнула на стол в дальнем углу комнаты и бесчувственно упала на пол. Оглушённый Секутор со стоном медленно перекатился на спину, прижав руки к маске. Глокта и Шикель уставились друг на друга. Я и мой едок. Как неудачно.

Он попятился к стене, и девчонка бросилась на него. Но она сделала лишь шаг, когда Иней с разбегу врезался в неё, повалил на ковёр и рухнул сверху. Секунду они лежали, а потом она медленно встала на колени, медленно поднялась, держа на себе всю огромную тяжесть громадного практика, и медленно сделала нетвёрдый шаг в сторону Глокты.

Альбинос крепко обхватил Шикель руками, каждой мышцей силясь оттащить, но она медленно продвигалась вперёд, стиснув зубы, прижав тощую руку к тощему телу, в то время как другая яростно тянулась к шее Глокты.

— Фффф! — зашипел Иней. На его тяжёлых предплечьях вздулись мышцы, белое лицо перекосило от напряжения, розовые глаза вылезали из орбит. Но всё же этого было мало. Глокта прижался спиной к стене, зачарованно глядя, как рука подбирается всё ближе и ближе… вот она уже в нескольких дюймах от его горла. Это очень неудачно.

— Хуй тебе! — закричал Секутор. Его палка со свистом врезалась в протянутую руку, сломав её пополам. Глокта видел, что из разорванной и окровавленной кожи торчат кости, но пальцы всё ещё дергались, тянулись к нему. Палка ударила Шикель в лицо, и её голова закинулась назад. Из носа потекла кровь, щека порвалась. И всё равно она наступала. Иней задыхался от напряжения, прижимая её вторую руку, а она всё тянулась вперёд — рыча и оскалив зубы, готовые впиться Глокте в горло.

Секутор бросил палку, схватил её за шею и оттянул голову назад, хрипя от напряжения; вены пульсировали на его лбу. Это было неестественное зрелище — двое мужчин, один из которых огромный и сильный как бык, отчаянно пытаются повалить худющую девчонку. Секутор оторвал от пола одну её ногу. Иней издал громкий рёв, поднял Шикель, и последним усилием швырнул её в стену.

Она поползла по полу, пытаясь подняться; сломанная рука безжизненно болталась. Витари зарычала в тени, и тяжёлый стул наставника Давуста взмыл высоко в воздух. С оглушительным треском он разломался об голову Шикель, а затем три практика набросились на неё, как гончие на лису, пинали, били и рычали от ярости.

— Хватит! — бросил Глокта. — У нас есть к ней вопросы! — Он дошаркал до задыхавшихся практиков и опустил взгляд. Изувеченная Шикель лежала неподвижно. Куча лохмотьев, и к тому же не большая. Почти как в тот день, когда я впервые её нашёл. Как могла эта девчонка почти одолеть этих троих? Её сломанная рука вытянулась на ковре, пальцы обмякшие и окровавленные. Можно с уверенностью сказать, что сейчас она не угрожает никому.

Потом рука начала шевелиться. Кость втянулась обратно в плоть и с тошнотворным хрустом выпрямилась. Пальцы вздрогнули, дёрнулись, заскребли по полу и начали двигаться в сторону Глокты, потянулись к его лодыжке.

— Да что она такое? — выдохнул Секутор, уставившись вниз.

— Давайте цепи, — сказал Глокта, осторожно отходя подальше. — Быстро!

Иней притащил две пары огромных кандалов, гремевших в мешке, и захрипел от напряжения, поднимая их. Они были сделаны для самых сильных и опасных узников: оковы из чугуна, толщиной со ствол молодого дерева, тяжёлые как наковальни. Иней надел одну пару ей на лодыжки, а другую на запястья, с обнадёживающим скрежетом оковы захлопнулись.

Тем временем Витари вытащила из мешка длинную звенящую цепь и стала обвивать ей вялое тело, а Секутор приподнимал пленницу, туго затягивая цепь, закручивая снова и снова. Два огромных замка завершили дело.

Они защелкнулись как раз вовремя. Шикель неожиданно ожила и начала биться об пол. Она рычала на Глокту, натягивая цепи. Её нос уже вернулся на место, а порез на лице закрылся. Словно она и не была ранена. Так Юлвей говорил правду. Цепи загремели, она оскалилась и рванулась вперёд, так что Глокте пришлось отойти.

— Упорная тварь, — пробормотала Витари, толкнув Шикель сапогом к стене. — Этого у неё не отнять.

— Глупцы! — прошипела Шикель. — Вам не остановить того, что грядёт! Правая рука Бога обрушивается на город, и его уже ничто не спасёт! Ваши смерти уже написаны! — В небе полыхнул особенно яркий взрыв, отбрасывая оранжевый свет на лица практиков в масках. Мгновением позже грохот взрыва эхом разнёсся в комнате. Шикель рассмеялась безумным, скрежещущим кудахтаньем. — Сотня Слов идёт! Их не сковать цепями, ворота их не удержат! Они идут!

— Возможно. — Глокта пожал плечами. — Но они придут слишком поздно для тебя.

— Я уже мертва! Моё тело — всего лишь прах! Оно принадлежит Пророку! Попытайся, если хочешь, но тебе не узнать от меня ничего!

Глокта улыбнулся. Он почти чувствовал на своём лице тепло полыхающего внизу пламени.

— Это звучит как вызов.

Один из них

Арди улыбнулась ему, и Джезаль улыбнулся в ответ. Он ухмылялся, как идиот. Ничего не мог с собой поделать. Он был так рад снова оказаться там, где всё имело смысл. Теперь им никогда не нужно будет расставаться. Ему всего лишь хотелось сказать ей, как сильно он её любит. Как сильно по ней скучает. Он открыл рот, но Арди прижала палец к его губам. Крепко.

— Тсс.

Она поцеловала его. Сначала легонько, потом крепче.

— Ух, — сказал Джезаль.

Её зубы куснули его губу. Игриво, для начала.

— Ах, — сказал он.

Они куснули сильнее, и ещё сильнее.

— Ой! — сказал он.

Она впилась ему в лицо, зубы рвали кожу, царапали кости. Он попытался закричать, но ничего не вышло. Было темно, в голове всё поплыло. Что-то ужасно тащило, непереносимо тянуло его рот.

— Готово, — сказал голос. Мучительное давление отступило.

— Всё плохо?

— Не так плохо, как выглядит.

— Выглядит очень плохо.

— Заткнись и подними факел повыше.

— Что это?

— Чего?

— Вон там, торчит?

— Его челюсть, болван, а что по-твоему?

— По-моему, меня сейчас стошнит. Лечение не входит в число моих выдающихся…[21]

— Завали ебало и подними факел! Надо вправить её обратно! — Джезаль почувствовал, как что-то давит ему на лицо, и сильно. Раздался хруст и невыносимая боль копьём пронзила его челюсть — ничего подобного он раньше не испытывал. Его тело обмякло.

— Я подержу её, а ты двигай вон ту.

— Эту?

— Не выдави зубы!

— Он сам выпал!

— Проклятый розовый тупица!

— Что происходит? — сказал Джезаль. Но получилось лишь что-то вроде бульканья. Его голова пульсировала и раскалывалась от боли.

— Он просыпается!

— Тогда шей, а я подержу. — На его плечи и на грудь что-то надавило, крепко удерживая. Рука болела. Ужасно болела. Джезаль попытался пнуть, но его ногу охватила мучительная боль, и он не смог ей пошевелить.

— Держишь?

— Держу! Шей!

Что-то укололо его лицо. Он не думал, что может быть больнее. Как же он ошибался.

— Слезь с меня! — взревел он, но услышал только "фргхх".

Он сопротивлялся, пытался высвободиться, но его держали крепко, и от этого рука болела ещё сильнее. Боль в лице усилилась. Верхняя губа, нижняя губа, подбородок, щека. Он кричал, кричал, кричал, но ничего не слышал. Только тихое сипение. Когда он подумал уже, что голова точно взорвётся, боль неожиданно отступила.

— Готово.

Хватка ослабла, и Джезаль откинулся назад, беспомощный и дряблый, как тряпка. Его голову повернули.

— Хороший шов. Действительно хороший. Жаль тебя не было, когда штопали меня. Может, по-прежнему был бы красавчиком.

— Каким красавчиком, розовый?

— Хм. Лучше приступать к руке. Потом ещё нога останется, и всё.

— Куда ты подевал тот щит?

— Нет, — простонал Джезаль, — пожалуйста… — Из горла вырвался лишь клёкот.

Теперь он что-то видел, размытые фигуры в сумерках. Над ним склонилось лицо, уродливое лицо. Кривой изломанный нос, разорванная кожа, иссеченная шрамами. Позади виднелось тёмное лицо с длинной серовато-синей полосой от брови до подбородка. Джезаль закрыл глаза. Даже свет был болезненным.

— Хороший шов. — Рука похлопала его по лицу. — Теперь ты один из нас, парень.

Джезаль лежал, его лицо мучительно горело, и в каждую частичку тела медленно проникал ужас.

"Один из нас".

Часть II

Тот не годится для битвы, кто никогда не видел, как льется его собственная кровь, не слышал, как хрустят его зубы под ударом врага, и не чувствовал на себе тяжести тела противника.

Роджер Ховеденский[22]

На север

Итак, промокший насквозь Ищейка лежал ничком и пытался не шевелиться, не превратившись при этом в ледышку. Он смотрел из-за деревьев на долину, наблюдая за марширующей армией Бетода. Оттуда, где он лежал, видно было немного — только кусочек дороги над гребнем — но и этого хватало, чтобы видеть топающих карлов, раскрашенные щиты у них на спинах, кольчуги, искрившиеся от пятнышек растаявшего снега, да копья, высоко торчащие среди стволов деревьев. Шеренга за шеренгой, маршируют ровным шагом.

Они были довольно далеко, но он сильно рисковал, подобравшись даже на такое расстояние. Бетод как всегда осторожен. У него повсюду были люди — на гребнях, на вершинах, везде, где по его мнению кто-то мог заметить, что именно он собирается делать. Он послал несколько разведчиков на юг, а остальных на восток, надеясь обмануть вражеских наблюдателей, но Ищейку так просто не обхитрить. Не в этот раз. Бетод направлялся туда же, откуда пришёл. На север.

Ищейка коротко вдохнул и долго печально выдохнул. Во имя мёртвых, как же он устал. Он смотрел через сосновые ветки, как проходят крошечные фигурки. Ищейка столько лет вёл разведку для Бетода, следил для него за такими же армиями, помогал ему побеждать в сражениях, помогал ему сделаться королём, хоть в то время ему и не снилось, что такое возможно. В каком-то смысле всё изменилось. В каком-то — всё оставалось как всегда. Он по-прежнему лежит на животе в грязи, и шея затекла оттого, что приходится задирать голову. На десять лет старше, и ничуть не лучше. Он уже почти не помнил, к чему стремился раньше, но уж точно не к этому. Столько ветров пролетело, столько снега выпало, столько воды утекло. Столько сражений, столько походов, столько утрат.

Логен умер, и Форли умер, и для остальных фитилёк быстро догорает.

Из замёрзшего кустарника к нему подполз Молчун, поднялся на локтях и уставился на идущих по дороге карлов.

— Хм, — буркнул он.

— Бетод идёт на север, — прошептал Ищейка.

Молчун кивнул.

— У него повсюду разведчики, но идет он на север, это точно. Надо бы дать знать Тридубе.

Ещё один кивок.

Ищейка улегся на мокрой траве.

— Я устал.

Молчун посмотрел на него, подняв бровь.

— Столько усилий, и ради чего? Всё как всегда. На чьей мы теперь стороне? — Ищейка махнул рукой в сторону топающих по дороге людей. — Мы что, будем сражаться с ними со всеми? Когда мы отдохнем?

Молчун пожал плечами и поджал губы, словно раздумывал.

— Когда помрём?

И это была печальная правда.

Не сразу Ищейке удалось разыскать остальных. Они оказались совсем не там, где должны были находиться. На самом деле, они были неподалёку от того места, где он их оставил. Первым он увидел Доу — тот сидел на большом камне, насупившись по своему обыкновению, и сердито смотрел в овраг. Ищейка подошёл к нему и увидел, на что тот смотрел. Четыре южанина карабкались по скале, медленно и неуклюже, как новорождённые телята. Тул и Тридуба ждали их снизу, видимо, теряя остатки терпения.

— Бетод идёт на север, — сказал Ищейка.

— Рад за него.

— Не удивлён?

Доу облизнул зубы и сплюнул.

— Он победил все кланы, которые осмелились встать против него, сделал себя королём там, где никаких королей раньше не было, пошёл на войну с Союзом и надирает им задницы. Он перевернул мир с ног на голову, этот ублюдок. Теперь меня уже ничего не удивляет.

— Хм. — Ищейка решил, что тут он прав. — Недалеко вы ушли.

— Недалеко. А всё из-за ёбаного багажа, которым ты нас нагрузил. — Он смотрел, как эти четверо пробираются по дну оврага, и качал головой, словно никогда не видел такого бесполезного мяса. — Ёбаный багаж.

— Если по-твоему я должен стыдиться того, что спас несколько жизней, так мне не стыдно. Что надо было сделать? — спросил Ищейка. — Оставить их умирать?

— Неплохая мысль. Без них мы двигались бы вдвое быстрее, и ели бы намного больше, да и вообще. — Он мерзко ухмыльнулся. — Среди них только один человек на что-то годится.

Ищейке не было нужды спрашивать, о ком он. Девчонка шла позади. Она так укуталась от холода, что сложно было разглядеть в ней женские черты, но можно было догадаться, что скрывается там, под этими тряпками, и Ищейка от этого нервничал. Так странно, когда рядом женщина. К сожалению, большая редкость с тех пор, как они много месяцев назад ушли через горы на север. Даже взгляд на женщину был чем-то вроде запретного плода. Ищейка наблюдал, как она карабкается по камням, наполовину повернув к ним грязное лицо. Крепкая с виду девчонка, подумал он. Похоже, судьба её потрепала.

— Думаю, она бы сопротивлялась, — пробормотал себе под нос Доу. — Ну, поломалась бы немного.

— Ладно, Доу, — резко сказал Ищейка. — Остынь-ка, любовничек. Сам знаешь, что Тридуба думает об этом. Знаешь, что стало с его дочерью. Он тебе яйца нахуй отрежет, если только услышит, что ты так об этом говоришь.

— А чё? — невинно сказал Доу. — Я ж только говорю, а? Нельзя же меня винить за это. Когда у кого-нибудь из нас в последний раз была женщина?

Ищейка нахмурился. Он точно знал, когда это было у него. Примерно тогда же, когда он в последний раз был в тепле. Обнявшись с Шари, с улыбкой шире моря на лице. Как раз перед тем, как Бетод заковал в цепи его, Логена и всех остальных, а потом вышвырнул в изгнание.

Ищейка всё ещё помнил её последний взгляд — от потрясения и испуга она широко раскрыла рот, когда его, голого и полусонного, выволокли из-под одеяла, и он визжал как петух, который знает, что ему свернут шею. Это было больно — когда его тащили от неё. Но не так больно, как удар Скейла по яйцам, это уж точно. В общем, болезненная ночка, и казалось, он её не переживет. Боль от ударов стихла со временем, но боль от потери так до конца не угасала.

Ищейка помнил запах её волос, звук её смеха, тёплую и мягкую спину, которая прижималась к его животу, когда Шари спала. Потрёпанные воспоминания, захватанные и изношенные, как любимая рубашка. Он помнил, словно это было прошлой ночью. Не мог заставить себя перестать об этом думать.

— Не знаю, моя память не такая долгая, — проворчал он.

— Как и моя, — сказал Доу. — Ты не устал ещё ебаться с кулаком? — Он уставился на склон и причмокнул губами. У него глаза блестели, и Ищейке это совсем не нравилось. — Забавно, не особо по этому и скучаешь, пока не увидишь прямо перед собой. Всё равно как держать перед голодным кусок мяса, чтобы он чуял запах. И не говори мне, что не думаешь о том же.

Ищейка хмуро посмотрел на него.

— Вряд ли мои мысли в точности такие же, как твои. Сунь хуй в снег, если так уж приспичило. Может, это тебя остудит.

Доу ухмыльнулся.

— Да уж куда-нибудь суну, как пить дать.

— Ааагрх! — донесся голос со склона. Ищейка схватился за лук и заозирался, решив, что их обнаружили разведчики Бетода. Но это просто принц соскользнул и плюхнулся на жопу. Доу, презрительно сморщившись, смотрел, как тот перекатывается на спину.

— Тут у нас какая-то новая разновидность бесполезности, а? Только и делает, что задерживает нас, верещит громче рожающей свиньи, жрёт больше своей доли и срёт пять раз на дню. — Вест помогал принцу подняться, пытаясь стряхнуть грязь с его плаща. Ну, не его плаща. С плаща, который Вест ему дал. Ищейка никак не мог понять, зачем умному человеку делать такую глупость. Да ещё в такой холод, посреди зимы. — Какого чёрта вообще кто-то идёт за этим говнюком? — спросил Доу, качая головой.

— Говорят, его отец сам король Союза.

— Да какая разница, чей ты сын, если сам не стоишь и кучи говна? Да я бы на эту мразь даже ссать не стал, если б он загорелся. — Ищейка кивнул. Он бы тоже не стал.

Все сидели вокруг места, где горел бы костёр, если бы Тридуба разрешил его развести. Он не разрешил, конечно же, несмотря на все мольбы южан. Не разрешил, и не имело значения, насколько было холодно. Повсюду разведчики Бетода. Разводить костёр — всё равно, как во всю глотку орать, что они здесь.

С одной стороны сидели Ищейка и остальные — Тридуба, Доу, Тул и Молчун, который опёрся на локоть с таким видом, словно всё это его не касалось. Южане сидели напротив.

Пайк и девчонка делали вид, что им нипочём холод, усталость и голод. Что-то в них говорило Ищейке, что они к такому привыкли. Вест, похоже, был уже почти на грани — всё дышал на сложенные ладони, словно они вот-вот почернеют и отвалятся. А нечего было отдавать свой плащ последнему ничтожеству, решил Ищейка.

Принц сидел посередине, высоко вздёрнув подбородок, пытаясь выглядеть так, словно он не был измотан, покрыт грязью, и не вонял уже почти как остальные. Пытаясь выглядеть так, словно он мог отдавать приказы, которые хоть кто-то послушает. Ищейка считал, что тут он ошибается. В этой команде вожаков выбирают по их делам, а не по тому кто чей сын. Они выбирали вожаков с характером, и в этом смысле скорее послушали бы девчонку, чем этого хера.

— Самое время обсудить наши планы, — промямлил принц. — Некоторые из нас блуждают во тьме. — Ищейка увидел, что Тридуба уже нахмурился. Ему не нравилось тащить за собой этого идиота, а уж тем более притворяться, будто ему не насрать на его мнение.

К тому же не все здесь друг друга понимали. Из южан только Вест говорил на северном. Из северян только Ищейка и Тридуба говорили на союзном. Может, Тул ещё более-менее понимал, о чём идёт речь. Доу не понимал вовсе. Что касается Молчуна… ну, молчание на всех языках означает примерно одно и то же.

— Чё он там бормочет? — проворчал Доу.

— Похоже, чего-то насчет планов, — ответил ему Тул.

Доу фыркнул.

— Жопа разбирается только в говне. — Ищейка заметил, что Вест сглотнул. Он-то хорошо понимал, о том, что говорилось, и видел, что некоторые начинают терять терпение.

Но принц был не таким умным.

— Было бы полезно узнать, сколько времени по вашему мнению понадобится, чтобы доставить нас в Остенгорм…

— Мы не идём на юг, — сказал Тридуба на северном, ещё до того, как его высочество закончил говорить.

Вест на время перестал дышать на руки.

— Не идём?

— И с самого начала не шли.

— Почему?

— Потому что Бетод идет на север.

— Точно, — сказал Ищейка. — Я видел его сегодня.

— А зачем он развернулся? — спросил Вест. — Если Остенгорм не защищён?

Ищейка вздохнул.

— Я не спрашивал. Мы с Бетодом не очень-то ладим.

— Я скажу тебе зачем, — усмехнулся Доу. — Бетоду не нужен ваш город. Во всяком случае сейчас.

— Ему нужно разбить вас на маленькие кусочки, чтобы прожевать, — сказал Тул.

Ищейка кивнул.

— Вроде того куска, в котором были вы, и последние косточки которого он как раз закончил выплёвывать.

— Прошу прощения, — резко сказал принц, понятия не имевший, о чём идёт речь, — но было бы неплохо, если бы мы продолжили на общем языке.

Тридуба проигнорировал его и продолжил на северном.

— Он собирается растащить вашу армию на мелкие части. Потом раздавить их по одной. Вы думаете, что он идёт на юг, и поэтому надеется, что ваш маршал Берр отправит часть своих людей на юг. Бетод застанет их врасплох по пути на север, и если их окажется немного, то порвёт их в клочья, как вас.

— А потом, — прогремел Тул, — когда все ваши симпатичные солдатики вернутся в грязь или убегут за море…

— Он расколет города, как орехи зимой, без спешки, и его карлы будут делать с содержимым всё, что им вздумается. — Доу причмокнул, глядя на девушку. Смотрел на неё, как бродячий пёс на кусок свинины. Она посмотрела в ответ — что говорило в её пользу, подумал Ищейка. Он сомневался, что у него хватило бы духу смотреть в ответ на её месте.

— Бетод идёт на север, а мы идём за ним. — Тридуба сказал это таким тоном, чтобы стало ясно: обсуждать здесь нечего. — Следим за ним, и стараемся двигаться быстро, чтобы опередить. И если ваш друг Берр попрётся по лесам, мы сможем предупредить его, где Бетод, прежде чем он наткнётся на него, как слепой на ёбаный колодец.

Принц сердито хлопнул ладонью по земле.

— Я требую, чтобы мне объяснили, о чём тут говорилось!

— Бетод идёт со своей армией на север, — прошипел ему сквозь зубы Вест. — И они собираются следовать за ним.

— Это недопустимо! — бросил болван, подтягивая грязные манжеты. — Такой образ действий ставит всех нас в опасное положение! Пожалуйста проинформируйте их, что мы направляемся на юг безо всяких задержек!

— Значит, решено. — Все повернулись посмотреть, кто это сказал, и сильно удивились. Молчун, говоривший по-союзному гладко и чисто, не хуже самого принца. — Вы идёте на юг. Мы идём на север. Мне нужно отлить. — Он встал и скрылся в темноте. Ищейка смотрел ему вслед, разинув рот. Зачем нужно учить ещё чей-то язык, если на своём говоришь не больше двух слов кряду?

— Очень хорошо! — пронзительно и напугано завопил принц. — Я большего и не ждал!

— Ваше высочество! — прошипел ему Вест. — Они нужны нам! Без их помощи мы не доберёмся ни до Остенгорма, ни куда-либо ещё!

Девчонка покосилась на них.

— Вы хоть знаете, в какой стороне юг? — Ищейка придушил смешок, но принц не рассмеялся.

— Мы должны идти на юг! — прорычал он, и его грязное лицо задрожало от гнева.

Тридуба фыркнул.

— У багажа нет права голоса, мальчик, даже если предположить, что в этом отряде принято голосовать, а это не так. — Он наконец заговорил по-союзному, но Ищейка сомневался, что принц обрадуется, поняв, о чём идёт речь. — У тебя был шанс отдавать приказы, и посмотри, куда это тебя завело. Не говоря уже о тех, кто был настолько глуп, что исполнял твои приказы. Ты не добавишь наши имена к их списку, вот что я тебе скажу. Если хочешь идти с нами, то лучше научись не отставать. Если хочешь отдавать приказы, что ж…

— Юг в той стороне, — сказал Ищейка, тыкая пальцем в сторону леса. — Удачи.

Без пощады

Архилектору Сульту

Главе Инквизиции его величества

Ваше преосвященство,

Осада Дагоски продолжается. Три дня подряд гурки проводят атаки на наши стены, каждая всё крупнее и решительнее предыдущей. Они стараются завалить наш канал галькой, пересечь его при помощи мостов, взобраться по лестницам на наши стены и подвести тараны к воротам. Трижды они атаковали, и трижды мы отбрасывали их. Гурки понесли тяжёлые потери, но они могут их себе позволить. Солдаты императора ползают по полуострову, как муравьи. Но всё же наши люди храбры, наши оборонительные сооружения сильны, наша решимость несокрушима, и корабли Союза по-прежнему курсируют в заливе, снабжая нас всем необходимым. Будьте уверены, Дагоска не падёт.

Касательно менее важного вопроса — вы будете, несомненно, рады узнать, что дело магистра Эйдер закрыто. Я откладывал исполнение приговора, предполагая возможность использовать её связь с гурками против них. К сожалению для неё, шансы, что такие тонкие меры принесут плоды, испарились, не оставляя нам возможностей её использования. Вид головы этой женщины, украшающей стены, может снизить боевой дух наших войск. Мы, в конце концов, представляем здесь цивилизацию. Поэтому с бывшим магистром гильдии торговцев пряностями покончено без лишнего шума, но, уверяю вас, окончательно. Никому из нас нет больше нужды уделять внимание ни ей ни её неудавшемуся заговору.

Как всегда, ваше преосвященство, служу и повинуюсь.

Занд дан Глокта

Наставник Дагоски

Около воды было тихо. Тихо, темно и спокойно. Небольшие волны плескались по опорам пристани, тихо поскрипывали доски лодок, с залива дул прохладный ветерок, тёмное море блестело в лунном свете под небом, осыпанном звёздами.

И не подумаешь, что несколько коротких часов назад в полумиле отсюда люди умирали сотнями. Что воздух разрывался от криков боли и ярости. Что даже сейчас развалины двух огромных осадных башен дымятся перед внешними стенами, и трупы разбросаны вокруг них, как опавшие осенью листья…

— Фффф. — Глокта почувствовал, что его шея щёлкнула, когда он повернулся и покосился во тьму. Практик Иней появился из тени между двумя тёмными зданиями, подозрительно оглядываясь и ведя перед собой узника — намного меньшего роста, сгорбленного, закутанного в плащ с капюшоном и со связанными за спиной руками. Две фигуры прошли по пыльному причалу и спустились на пристань, их ноги гулко стукали по доскам.

— Ладно, Иней, — сказал Глокта, когда альбинос подтащил своего узника. — Не думаю, что это нам ещё нужно. — Белая рука стащила капюшон.

В бледном лунном свете лицо Карлотты дан Эйдер казалось худым, измождённым и заострённым. На впалой щеке виднелись чёрные ссадины. Её голова была побрита, как это принято делать с сознавшимися государственными изменниками, и без копны волос её череп казался удивительно маленьким, почти детским, а шея — абсурдно длинной и хрупкой. Особенно с кольцом воспалённых синяков на ней — тёмных отметин, оставленных цепью Витари. Уже почти не осталось ни следа от холёной властной женщины, которая взяла его под руку в зале совещаний лорд-губернатора. Казалось, это было сотню лет назад. Несколько недель в темноте, спя на гнилом полу душной камеры, не зная, переживешь ли следующий час — это может подпортить внешний вид. Мне ли не знать.

Она вздёрнула подбородок, ноздри расширились, глаза блестели в чёрных тенях. Та самая смесь страха и вызова, которая появляется в некоторых людях, когда они знают, что скоро умрут.

— Наставник Глокта, я уж не надеялась снова вас увидеть. — Её слова, может, и были весёлыми, вот только нотку страха в голосе ей скрыть не удалось. — Что теперь? Камень на ноги — и в залив? Не слишком ли всё это театрально?

— Так и было бы, но я имел в виду совсем не это. — Он посмотрел на Инея и едва заметно кивнул. Эйдер вздрогнула, зажмурилась, прикусила губу и сгорбилась, почувствовав как за ней возвышается громадный практик. Ждёт сокрушительного удара по затылку? Укола острого лезвия между лопаток? Тугой проволоки на шее? Ужасное ожидание. Что же это будет? Иней поднял руку. В темноте блеснул металл. Потом раздался тихий щелчок — ключ мягко вошёл в наручники Эйдер и отпер их.

Она медленно открыла глаза, медленно согнула руки перед собой, и моргнула, словно никогда прежде их не видела.

— Что это значит?

— Это именно то, что и должно быть. — Он кивнул головой в сторону пристани. — Этот корабль со следующим приливом отправляется в Вестпорт. У вас есть связи в Вестпорте?

Она сглотнула, и сухожилия на её тонкой шее дрогнули.

— У меня везде есть связи.

— Хорошо. Тогда это значит, что я вас освобождаю.

Повисла долгая тишина.

— Освобождаете? — Она подняла руку к голове, рассеянно потёрла покрытый щетиной череп и один долгий миг смотрела на Глокту. Не знает, верить или нет, и кто стал бы её винить? Я сам не знаю, верить ли.

— Должно быть, его преосвященство размяк до неузнаваемости.

Глокта фыркнул.

— Это вряд ли. Сульт ничего об этом не знает. А если бы знал, то, думаю, мы оба плавали бы с камнями на ногах.

Она прищурилась. Королева торговцев обдумывает сделку.

— Тогда какова цена?

— Цена — вы мертвы. Забыты. Выбросите Дагоску из головы, ей конец. Найдите других людей, которых надо спасти. Цена — вы покинете Союз и никогда не вернётесь. Никогда.

— И это всё?

— Это всё.

— Зачем?

А, мой любимый вопрос. Зачем я это делаю? Он пожал плечами.

— Какая разница? Заблудший в пустыне…

— Должен принимать ту воду, которую ему предлагают, и неважно, кто её даёт. Не волнуйтесь. Я не откажусь. — Она неожиданно протянула руку, и Глокта чуть не отпрыгнул, но её пальцы лишь легонько коснулись его щеки. На миг они замерли там — его кожу покалывало, глаз дёргался и шея ныла. — Возможно, — прошептала она, — если бы всё было по-другому…

— Если б я не был калекой, а вы предательницей? Всё так, как оно есть.

Она уронила руку, слегка улыбнувшись.

— Конечно. Хотела бы я сказать, что ещё увидимся…

— Лучше не надо.

Она медленно кивнула.

— Тогда прощайте. — Она натянула капюшон на голову, погрузив лицо в тень, прошмыгнула мимо Глокты и быстро пошла к концу пристани. А он стоял, опираясь на трость, смотрел, как она уходит, и медленно почесывал щёку в том месте, которого касались её пальцы. Итак. Чтобы заставить женщину к тебе прикоснуться, нужно всего лишь сохранить ей жизнь. Надо чаще это пробовать.

Он повернулся и болезненно захромал по пыльному причалу, вглядываясь в тёмные здания. Интересно, практик Витари где-то там, наблюдает? Интересно, окажется ли этот маленький эпизод в её следующем отчёте архилектору? Он почувствовал, как по вспотевшей ноющей спине пробежала дрожь. Я-то в свой его уж точно не впишу, но разве это действительно важно? Ветер сменился, и Глокта почуял запах. Запах, который, казалось, теперь проникал в каждый уголок города. Резкий запах гари. Дыма. Пепла. Смерти. Без чуда никто из нас не покинет это место живым. Он оглянулся. Карлотта дан Эйдер уже шла по сходням. Что ж. Возможно один из нас всё же покинет.

— Всё идёт нормально, — пропел Коска с сильным стирийским акцентом, ухмыляясь через парапет на побоище за стенами. — В общем, вчера мы хорошо поработали.

Хорошо поработали. Под ними, по другую сторону рва, голая, выжженная, истерзанная земля была так утыкана арбалетными болтами, что казалась похожей на щетину на тёмном подбородке. Повсюду валялось осадное снаряжение. Сломанные лестницы, перевёрнутые тележки с рассыпанными камнями, сожжённые и изломанные плетёные щиты, втоптанные в твёрдую почву. До сих пор едва стоял остов одной осадной башни — косо торчавший из груды пепла каркас почерневших балок с опалёнными и изодранными кожаными обрывками, хлопавшими на солёном ветру.

— Мы преподали этим гуркским уёбкам урок, который они не скоро забудут, а, наставник?

— Какой урок? — пробормотал Секутор. И правда, какой урок? Мёртвые ничему не учатся. Трупы усеивали передовую гурков, примерно в двух сотнях шагов от внешних стен. Они валялись по всей ничейной земле, окружённые завалами изломанного оружия и доспехов. Их валялось прямо передо рвом так много, что можно было дойти от моря с одной стороны полуострова до моря на другой, ни разу не ступив на землю. В нескольких местах трупы лежали большими группами. Куда раненые заползали, чтобы укрыться за мёртвыми, а потом сами истекали кровью до смерти.

Глокта никогда не видел такой резни. Даже после осады Ульриоха, когда брешь была забита мертвецами Союза, когда гуркских пленников убивали десятками, когда сожгли храм с сотнями жителей внутри. Трупы валялись, сидели и лежали. Одних опалил огонь, другие согнулись в последней молитве, третьи просто валялись — их головы размозжили упавшие сверху камни. Одежда некоторых была разорвана и вывернута. Где они срывали рубашки, чтобы проверить раны, надеясь, что они не смертельны. Их надежды не оправдались.

Мухи тучами летали над телами. Сотни разных птиц прыгали, хлопали крыльями и клевали нежданное угощение. Даже здесь, высоко, на сильном ветру уже начинало вонять. Основа для кошмаров. Для моих кошмаров на несколько месяцев вперёд, можно не сомневаться. Если я столько протяну.

Глокта почувствовал, что его глаз задёргался, и он сильно выдохнул, потянув шею из стороны в сторону. Ладно. Надо продолжать сражаться. Сейчас уже немного поздно передумывать. Он осторожно выглянул за парапет и посмотрел на ров, крепко цепляясь свободной рукой за выщербленный камень, чтобы не упасть.

Плохо дело.

— Они там внизу уже почти засыпали канал и подобрались к воротам.

— Верно, — радостно сказал Коска. — Подтаскивают сюда ящики с камнями и пытаются столкнуть их. Мы едва успеваем их убивать.

— Этот канал — наша лучшая защита.

— И это верно. Хорошая была идея. Но ничто не длится вечно.

— Без него ничто не помешает гуркам установить лестницы, подкатить тараны и даже повести под стены подкопы. Возможно, придётся организовывать какие-нибудь вылазки, чтобы закапывать их обратно.

Коска посмотрел в сторону.

— Спускаться по стене на верёвках, надрываться в темноте, в двух сотнях шагов от позиций гурков? Вы об этом говорите?

— Что-то вроде того.

— Тогда желаю вам удачи.

Глокта фыркнул.

— Я бы пошёл, разумеется. — Он постукал тростью по ноге. — Но боюсь дни моего геройства далеко позади.

— Хорошо вам.

— Вряд ли. Нужно построить баррикаду за воротами. Это наша самая слабая точка. Думаю, полукруга примерно в сотню шагов от края до края будет достаточно для создания эффективной зоны поражения. Если им удастся пробиться, то мы всё равно сможем задержать их здесь, достаточно долго, чтобы отбросить назад. — Может быть…

— А-а-а, отбросить их назад. — Коска почесал сыпь на шее. — Уверен, добровольцы будут из кожи вон лезть за эту привилегию, когда придёт время. Но всё же, я прослежу, чтобы это было исполнено.

— Можно только восхищаться ими. — Генерал Виссбрук подошёл к парапету, крепко сцепив руки за спиной своего безупречно выглаженного мундира. Удивительно, что он находит время для своего внешнего вида, с учетом того, что у нас тут творится. Впрочем, все мы цепляемся за то, что мы есть. Он покачал головой и посмотрел вниз на трупы. — Ну и отвага, вот так нападать на нас, снова и снова, против таких надёжных и вооружённых укреплений. Редко я видел, чтобы люди с такой охотой отдавали свои жизни.

— У них есть удивительное и опасное качество, — сказал Коска. — Они думают, что правда на их стороне.

Виссбрук сурово уставился исподлобья.

— Правда на нашей стороне.

— Как пожелаете. — Наёмник ухмыльнулся, взглянув на генерала. — Но думаю, остальные давно уже расстались с мыслью, что правда где-нибудь существует. Смелые гурки нападают со своими тележками… а моя работа — утыкать их стрелами! — И он коротко расхохотался.

— Мне не кажется, что это весело, — отрезал Виссбрук. — К павшему противнику до́лжно относиться с уважением.

— Зачем?

— Потому что любой из нас может гнить под солнцем, и возможно вскоре так и будет.

Коска лишь рассмеялся ещё громче и похлопал Виссбрука по руке.

— Вот теперь вы понимаете! За двадцать лет на войне я выучил только одно: нужно смотреть на забавную сторону!

Глокта смотрел, как стириец хихикает, глядя на поле битвы. Пытается решить, когда наступит лучшее время, чтобы сменить сторону? Придумывает, как дать гуркам бой посильнее, прежде чем они заплатят больше чем я? В этой шелудивой голове не только рифмы, но без него нам пока не справиться. Он взглянул на генерала Виссбрука, который прошёл дальше по дорожке, чтобы дуться там в одиночестве. У нашего пухлого друга нет ни мозгов, ни храбрости, чтобы удержать город дольше недели.

Он почувствовал руку на плече и обернулся к Коске.

— Что? — бросил он.

— Ух, — пробормотал наёмник, указывая в голубое небо. Глокта проследил за его пальцем. Там виднелась чёрная точка, немного выше них, которая двигалась вверх. Что это? Птица? Она уже достигла пика и теперь двигалась вниз. Понимание пришло внезапно. Камень. Камень из катапульты.

Падая, он увеличивался, крутился, и казалось, что он двигается нелепо медленно, словно погружается в воду. Полная тишина добавляла ощущение нереальности. Глокта следил за ним, раскрыв рот. Как и все. На стены опустилась аура жуткого ожидания. Невозможно было предугадать, куда точно упадёт камень. Люди, грохоча, охая и вопя начали разбегаться в разные стороны по дорожке, налетая друг на друга и бросая оружие.

— Блядь, — прошептал Секутор, бросаясь ничком на камни.

Глокта стоял на месте, уставившись на чёрную точку в ярком небе. Она летит на меня? Несколько тонн скалы сейчас разметают мои останки по городу? Что за смехотворно случайный способ умереть. Он почувствовал, что его рот изогнулся в лёгкой улыбке.

Раздался оглушительный грохот, и неподалёку вырвало секцию парапета, подняв в воздух облако пыли и обломки камня. Вокруг засвистели осколки. В десяти шагах пролетавшая глыба начисто оторвала голову солдату. Обезглавленное тело покачалось немного, прежде чем его колени подкосились, и оно свалилось со стены.

Камень обрушился где-то в Нижнем Городе, развалил лачуги, отскочил и покатился, расшвыривая обломки балок, словно спички, и оставляя позади себя полосу разрушений. Глокта моргнул и сглотнул. В ушах у него всё ещё звенело, но он услышал чьи-то крики. Странный голос. Стирийский акцент. Коска.

— И это всё, на что вы способны, уёбки? Я всё ещё здесь!

— Гурки нас бомбардируют! — бессмысленно вопил Виссбрук, присев за парапетом и закрыв голову руками — плечи его мундира покрывал слой светлой пыли. — Они стреляют из катапульт!

— Да что вы говорите, — пробормотал Глокта. Снова раздался мощный грохот — второй камень ударил дальше по стене и раскололся в фонтане обломков. Камни размером с голову человека посыпались в воду внизу. Казалось, сама дорожка под Глоктой задрожала от силы удара.

— Они снова нападают! — орал Коска изо всех сил. — Все на стены! На стены!

Мимо побежали люди: местные, наёмники, солдаты Союза, все плечом к плечу, взводили свои арбалеты, передавали болты, в замешательстве кричали и вопили друг другу на разных языках. Коска ходил среди них, хлопая по спинам, потрясая кулаком, рыча и смеясь без малейших признаков страха. Для полубезумного пьяницы он — весьма воодушевляющий командир.

— Нахуй это! — прошипел Секутор Глокте на ухо. — Я, чёрт возьми, не солдат!

— Я тоже больше не солдат, но по-прежнему способен насладиться представлением. — Он дохромал до парапета и посмотрел наружу. На этот раз он увидел, как огромное плечо катапульты взлетает в отдалённой дымке. Гурки в этот раз плохо оценили расстояние, и камень пролетел высоко над головами. Глокта поморщился от боли в шее, следя за ним взглядом. Снаряд с сильным грохотом обрушился неподалёку от стен Верхнего Города, засыпая трущобы обломками камней.

За шеренгами гурков пульсирующей, грохочущей нотой загудел огромный горн. Следом загрохотали барабаны, бухая, словно чудовищные шаги.

— Они идут! — взревел Коска. — Приготовить арбалеты! — Глокта услышал, как приказ эхом передаётся по стенам, а мгновением позже укрепления на башнях ощетинились заряженными арбалетами; блестящие наконечники болтов сверкали на жестоком солнце.

Огромные щиты из прутьев, обозначавшие шеренги гурков, начали медленно и неуклонно двигаться вперёд, по ничейной земле, в сторону города. А за ними, несомненно, кишат, как муравьи, гуркские солдаты. Глокта наблюдал, как они приближаются, и его рука болезненно сжала камень парапета, а сердце бухало почти так же громко, как гуркские барабаны. Страх или волнение? И есть ли разница? Когда в последний раз я чувствовал такое горько-сладкое возбуждение? Когда выступал перед Открытым Советом? Когда вёл атаку королевской кавалерии? Сражался на Турнире перед ревущей толпой?

Щиты всё приближались ровной линией поперёк полуострова. Сотня шагов, уже девяносто, теперь восемьдесят. Он посмотрел на Коску, который по-прежнему ухмылялся как безумец. Когда же он отдаст приказ? Шестьдесят, пятьдесят…

— Пора! — взревел стириец. — Стреляй! — По стенам прокатилась волна громкого треска — одним мощным залпом арбалеты усыпали болтами щиты, землю вокруг них, трупы и всех гурков, которым не повезло оставить на виду часть своего тела. Люди за парапетом встали на колени и стали перезаряжать — нашаривали болты, крутили рукоятки, потели и торопились. Барабаны застучали чаще, энергичнее, щиты небрежно переползали через разбросанные тела. Людям за ними не очень-то весело смотреть вниз на трупы и думать, как скоро они сами к ним присоединятся.

— Масло! — крикнул Коска.

С башни слева полетела, крутясь, бутылка с зажжённым фитилём. Она разбилась об щит из прутьев, и полосы огня жадно побежали по его поверхности. Щит побурел, почернел, закачался, наклонился, а потом постепенно начал переворачиваться. Из-за него, завывая, выбежал солдат с рукой, охваченной ярким пламенем.

Горящий щит упал на землю, открыв колонну гуркских войск — некоторые толкали тележки с камнями, другие тащили длинные лестницы, третьи луки, доспехи, оружие. Они завопили боевые кличи, бросились вперёд с поднятыми щитами, посылая стрелы на стены, бегая зигзагами туда-сюда между трупами. Люди падали лицом вниз, утыканные арбалетными болтами. Люди завывали и вцеплялись в раны. Люди булькали и ругались. Молили о пощаде и вызывали на бой. Пытались убежать и получали стрелы в спину.

На стенах тренькали и лязгали арбалеты. Люди поджигали и швыряли вниз бутылки с маслом. Кто-то рычал, шипел или изрыгал проклятия, другие укрылись за парапетом, поскольку снизу летели стрелы, отскакивали от камней или улетали вверх, а иногда впивались в плоть. Коска совершенно беспечно стоял одной ногой на краю стены, наклонялся опасно далеко и размахивал зазубренным мечом, рыча что-то, что Глокта не мог расслышать. Все кричали и вопили, и атакующие и обороняющиеся. Битва. Хаос. Теперь вспоминаю. Как вообще всё это могло мне нравиться?

Очередной щит из прутьев заполыхал, наполняя воздух вонючим чёрным дымом. Гуркские солдаты высыпали из-за него, как пчёлы из разбитого улья и начали толкаться на дальней стороне рва, пытаясь отыскать место, где установить лестницу. Защитники на стенах принялись сбрасывать на них булыжники. Очередной камень из катапульты обрушился слишком близко, прорубив длинную дыру в колонне гурков, разбросав в стороны трупы и части тел.

Мимо протащили солдата со стрелой в глазу.

— Рана большая? — причитал он, — большая?

Минуту спустя рядом с Коской завопил человек, которому стрела попала в грудь. Его наполовину развернуло, арбалет выстрелил, и болт по самое оперение вонзился в шею его соседа. Они оба упали у ног Коски, истекая кровью на дорожку.

У основания стен в толпе гуркских солдат разорвалась бутылка с маслом, как раз когда те пытались поднять лестницу. К вони разложения и дыму горящего дерева добавился легкий привкус жареного мяса. Люди горели, толкались, кричали, бешено метались или прыгали в затопленный ров в полном доспехе. Смерть от огня или смерть от воды. Ну и выбор.

— Насмотрелись? — прошипел ему на ухо голос Секутора.

— Да. — Более чем достаточно. Он оставил хрипло кричавшего по-стирийски Коску и, задыхаясь, протолкался через толчею наёмников к лестнице. Морщась от каждого мучительного шага, он пошёл следом за носилками, пытаясь не отставать, а навстречу ему тёк нескончаемый поток людей. И не думал, что когда-нибудь снова буду рад спускаться по ступеням. Впрочем, его радость длилась не долго. К тому времени, как он добрался до низа, его левая нога дёргалась от знакомой смеси мучения и онемения.

— Проклятье! — прошипел он себе, прыгая к стене. — Тут раненые двигаются лучше меня! — Он смотрел, как мимо хромает раненый, перевязанный окровавленными повязками.

— Это неправильно, — прошипел Секутор. — Мы своё дело сделали. Нашли предателей. Какого чёрта мы всё ещё здесь делаем?

— Сражаться за короля не по тебе, да?

— Умирать за него не по мне.

Глокта фыркнул.

— Думаешь, хоть кто-нибудь во всём этом ёбаном городе рад? — Ему показалось, что сквозь шум битвы доносятся оскорбления Коски. — За исключением этого безумного стирийца, конечно. Присматривай за ним, а, Секутор? Он предал Эйдер, предаст и нас, особенно если дела пойдут скверно.

Практик уставился на него, и в кои-то веки вокруг глаз у него не было ни следа улыбки.

— Думаете, они идут не скверно?

— Ты же был наверху. — Глокта скривился, вытягивая ногу. — Бывало и лучше.

Длинный сумрачный зал когда-то был храмом. Когда начались атаки гурков, сюда стали приносить легкораненых, чтобы жрецы и женщины ухаживали за ними. В это здание приносить их было легко: Нижний Город, недалеко от стен. И в любом случае в этой части трущоб сейчас не было горожан. Риск пожаров и падающих сверху булыжников может быстро сделать квартал непопулярным. По мере того, как сражение продолжалось, легкораненые возвращались обратно на стены, оставляя здесь лишь тяжелораненых. Люди с отрубленными конечностями, с глубокими порезами, с ужасными ожогами, со стрелами в теле лежали повсюду в сумрачных проходах на своих окровавленных носилках. День за днём их количество увеличивалось, пока они не стали занимать весь пол. Теперь с теми, кто мог ходить, занимались снаружи. А это место предназначалось для изувеченных и искалеченных. Для умирающих.

У каждого человека был свой язык мучений. Некоторые без конца кричали и завывали. Другие просили помощи, пощады, воды, маму. Некоторые кашляли, булькали и плевались кровью. Некоторые хрипели и испускали последний вздох. Только мёртвые совершенно тихие. А их тут было немало. Время от времени выносили очередной труп с болтающимися конечностями, чтобы завернуть в дешёвый саван и уложить в груды за задней стеной.

Глокта знал, что целый день мрачные группы мужчин копали могилы для местных жителей. Согласно их незыблемым верованиям. Огромные ямы в развалинах трущоб, в которые поместится дюжина трупов за раз. Всю ночь те же люди сжигали мертвецов Союза. Согласно нашему отсутствию веры во что бы то ни было. Сжигают на утёсах, откуда маслянистый дым сносит ветром в сторону залива. Можно только надеяться, что ветер унесёт его прямо в морды гуркам с той стороны. Последнее оскорбление им от нас.

Глокта медленно шаркал по залу, в котором эхом разносились звуки боли, вытирал пот со лба, вглядывался в лица раненых. Темнокожие дагосканцы, стирийские наёмники, бледнокожие люди Союза — все перемешались. Люди всех народов, всех цветов, всех видов, объединились против гурков и теперь умирают вместе, бок о бок, все на равных. Это могло бы согреть мне сердце. Если бы оно у меня было. Он краем глаза заметил практика Инея, который прятался в темноте у стены неподалёку, тщательно осматривая помещение. Моя бдительная тень, здесь, чтобы никто не вознаградил мои старания на службе архилектора смертельной раной в голову.

Маленькое отделение в задней части храма было отгорожено занавесками под хирургию. Насколько это вообще можно назвать хирургией. Рубят и режут пилой и ножом, ноги отнимают по колено, руки по плечо. За этими грязными занавесками раздавались самые громкие крики во всём здании. Отчаянные вопли и рыдания. Происходящее здесь, пожалуй, не менее жестоко, чем то, что творится с той стороны внешних стен. В дыру Глокта видел Кадию за работой, его белая роба была забрызгана, запятнана, сделалась грязно-коричневой от крови. Он, щурясь, смотрел на какую-то блестящую плоть, отрезая её ножом. Может, обрубок ноги? Крики с бульканьем остановились.

— Мёртв, — просто сказал хаддиш, бросая нож на стол и вытирая кровавые руки об тряпку. — Несите следующего. — Он поднял занавеску и вышел наружу. Потом увидел Глокту. — А! Причина наших несчастий! Вы пришли, чтобы подпитать своё чувство вины, наставник?

— Нет. Пришел посмотреть, есть ли оно у меня.

— И как, есть?

Хороший вопрос. Есть ли? Он посмотрел на молодого человека, лежавшего на грязной соломе у стены, между двумя другими. Его лицо было бледным как воск, глаза остекленели, губы быстро шевелились, что-то бессвязно бормоча. Его ногу отняли выше колена, обрубок был замотан в пропитавшиеся кровью тряпки, бедро туго перетянуто ремнём. Каковы его шансы выжить? Почти никаких. Ещё несколько часов мучений в грязи, слушая стоны своих приятелей. Юная жизнь, угасшая задолго до положенного срока, и всё такое.

— Нет, — сказал он.

Кадия посмотрел на свои окровавленные руки.

— Тогда Бог поистине благословил вас, — пробормотал он. — Не у всех такая выдержка.

— Не знаю. Ваши люди хорошо сражаются.

— Хорошо умирают, вы хотите сказать.

Смех Глокты разрубил спёртый воздух.

— Да ладно вам. Никто не умирает хорошо. — Он глянул по сторонам на бесконечные ряды раненых. — Я-то думал, что вы, как никто другой, это усвоите.

Кадия не смеялся.

— Сколько, по-вашему, мы сможем выстоять?

— Что, хаддиш, падаете духом? Как и многое в жизни, героическая оборона в теории намного привлекательнее, чем на практике. — Бравый полковник Глокта мог бы нам об этом поведать. Когда его тащили по мосту с почти оторванной ногой, его представления о мире радикально изменились.

— Ваша забота трогательна, наставник, но я привык к разочарованиям. Поверьте, с этим я проживу. Вопрос остаётся. Сколько мы продержимся?

— Если морские пути останутся открытыми, и корабли будут снабжать нас, если гурки не смогут пройти за внешние стены, если мы будем держаться вместе и не опускать головы, то сможем продержаться ещё несколько недель.

— Ради чего?

Глокта помедлил. Действительно, ради чего?

— Может, гурки падут духом?

— Ха! — фыркнул Кадия. — Гурки никогда не падают духом! Не полумерами они подчинили всю Канту. Нет. Император сказал, и не отступит.

— Тогда мы должны надеяться, что война на Севере закончится быстро, и что войска Союза придут нам на помощь. — Совершенно тщетная надежда. Пройдут месяцы, пока в Инглии всё закончится. И даже тогда армия не будет в состоянии сражаться. Мы сами по себе.

— И когда нам ждать эту помощь?

Когда звёзды погаснут? Когда небеса падут? Когда я пробегу целую милю с улыбкой на лице?

— Если бы у меня были все ответы, вряд ли я вступил бы в Инквизицию! — отрезал Глокта. — Может, вам следует помолиться о божьей помощи. Огромная волна, которая смоет гурков, отлично бы подошла. Кто говорил мне, что чудеса случаются?

Кадия медленно кивнул.

— Возможно нам обоим следует помолиться. Боюсь, что скорее помощь придёт от моего бога, чем от ваших хозяев. — Мимо пронесли очередные носилки, на которых визжал стириец со стрелой в животе. — Мне надо идти. — Кадия ушёл, и занавеска за ним упала.

Глокта хмуро посмотрел на неё. Так и начинаются сомнения. Гурки медленно сжимают хватку на городе. Наша гибель приближается, и это видит каждый человек. Странная это штука, смерть. Когда она далеко, можно над ней смеяться, но когда она приближается, то выглядит всё хуже и хуже. Она подходит вплотную, и уже никто не рассмеётся. Дагоска полна страха, и сомнения только растут. Рано или поздно кто-то попытается предать город гуркам, просто чтобы спасти свои жизни или жизни тех, кого они любят. И начнут они скорее всего с того, что избавятся от беспокойного наставника, который втянул их в это безумие…

Неожиданно он почувствовал прикосновение к плечу, у него перехватило дыхание, и он развернулся. Нога подкосилась, он отшатнулся к колонне, чуть не наступив на задыхавшегося туземца с повязкой на лице. Перед ним стояла Витари и хмурилась.

— Проклятье! — Глокта оставшимися зубами прикусил губу из-за жгучей судороги в ноге. — Вас разве не учили не подкрадываться к людям?

— Меня учили подкрадываться. Мне нужно с вами поговорить.

— Ну, говорите. Только больше не трогайте меня.

Она посмотрела на раненых.

— Не здесь. Наедине.

— Ой, да ладно. Что вам надо сказать такого, чего вы не могли бы произнести в комнате, полной умирающих героев?

— Узнаете, когда мы окажемся снаружи.

Туго затянутая на шее цепь — знак вежливости от его преосвященства? Или просто болтовня о погоде? Глокта почувствовал, что улыбается. Жду не дождусь выяснить. Он протянул руку в сторону Инея, и альбинос исчез в тени. Потом Глокта захромал следом за Витари, обходя стонущих раненых. Они вышли через заднюю дверь на открытый воздух. Резкий запах пота сменился резким запахом гари и чем-то ещё…

Вдоль стены храма были сложены длинные ромбовидные фигуры. Замотанные в грубую серую ткань в бурых пятнах крови. Целая куча высотой по плечо. Трупы, терпеливо ожидающие, что их похоронят. Утренний урожай. Какое очаровательно жуткое местечко для маленькой милой беседы. Вряд ли я смог бы выбрать место лучше.

— Итак, как вам осада? На мой вкус немного шумно, но вашему другу Коске она кажется нравится…

— Где Эйдер?

— Что? — бросил Глокта, стараясь выиграть время, чтобы подумать, как отвечать. Не ожидал, что она так быстро об этом разузнает.

— Эйдер. Помните? Разодета, как дорогая шлюха? Украшение правящего совета города? Пыталась предать нас гуркам? Её камера пуста. Почему?

— А, эта. Она в море. — Это правда. — На неё намотана отличная цепь длиной в пятьдесят шагов. — Ложь. — Теперь она украшает дно залива, раз уж вы спросили.

Рыжие брови Витари подозрительно нахмурились.

— Почему мне не сказали?

— У меня есть дела поважнее, чем держать вас в курсе. Нам тут надо войну проигрывать, если вы не заметили. — Глокта отвернулся, но её ладонь мелькнула перед ним и хлопнула в стену, длинная рука перегородила путь.

— Держать меня в курсе — значит держать в курсе Сульта. Если мы начнем рассказывать ему разные истории…

— Вы где были последние несколько недель? — Он усмехнулся, указывая на груду завёрнутых в саваны фигур у стены. — Забавно, чем ближе гурки к тому, чтобы пробиться через стены и убить всё живое в Дагоске, тем меньше меня заботит его ёбаное преосвященство! Говорите ему, что угодно. Вы меня утомляете. — Он постарался сдвинуть руку, но та не шелохнулась.

— А что если я буду говорить ему то, что вы хотите? — прошептала она.

Глокта нахмурился. Вот это уже не утомительно. Любимый практик Сульта, посланный сюда убедиться, что я следую правильным курсом, предлагает сделки? Уловка? Ловушка? Их лица были в футе друг от друга, и он сурово смотрел ей в глаза, пытаясь угадать, что она думает. Лёгкий след отчаяния? Может ли ею двигать инстинкт самосохранения? Когда сам теряешь этот инстинкт, становится трудно вспомнить, как силён он для остальных. Он почувствовал, что улыбается. Да, теперь я понимаю.

— Думала, что тебя отзовут, как только будут найдены предатели, да? Думала, что Сульт организует маленькую хорошенькую лодочку домой! Но теперь никаких лодок ни для кого нет, и ты беспокоишься, что добрый дядюшка совсем про тебя забыл! Что тебя бросили гуркам вместе с остальным мясом для собак!

Витари прищурилась.

— Дай-ка я расскажу тебе тайну. Я, как и ты, не по своей воле здесь, но я давно усвоила, что когда Сульт говорит сделать что-то, лучше выглядеть так, словно это уже исполнено. И всё, что меня заботит — это выбраться отсюда живой. — Она придвинулась ближе. — Мы можем помочь друг другу?

В самом деле, можем ли? Интересно.

— Ладно. Думаю, я могу втиснуть ещё одного друга в социальный водоворот своей жизни. Посмотрю, что я могу для тебя сделать.

— Посмотришь, что сможешь сделать?

— Это лучшее, что я могу пообещать. Факт в том, что я не очень хорошо умею помогать людям. Давно не тренировался, понимаешь. — Он ухмыльнулся беззубой улыбкой ей в лицо, поднял тростью её обмякшую руку и похромал мимо кучи тел назад, в сторону двери храма.

— Что сказать Сульту об Эйдер?

— Скажи ему правду, — крикнул Глокта через плечо. — Скажи, что она мертва.

Скажи, что мы все мертвы.

Вот что такое боль

— Где я? — спросил Джезаль, только его челюсть не двигалась. Колёса телеги крутились и скрипели, всё вокруг было слепяще-ярким и размытым, звук и свет впивались в больной череп.

Он попытался сглотнуть, но не смог. Попытался поднять голову. Боль пронзила шею, и живот скрутило.

— Помогите! — завопил он, но получился только булькающий хрип. Что случилось? Мучительное небо вверху, мучительные доски внизу. Он лежал на телеге, головой на шершавом мешке, его трясло и подбрасывало.

Был бой, это он помнил. Бой среди камней. Кто-то закричал. Хруст и слепящий свет, а потом ничего, только боль. Даже думать было больно. Он поднял руку, чтобы потрогать лицо, но понял, что не может. Попытался пошевелить ногами, чтобы подняться, но тоже не смог. Пошевелил губами, заворчал, застонал.

Его язык был словно чужим, в три раза больше обычного, словно чёртов кусок окорока, который толкался между челюстями, заполняя рот так, что Джезаль едва мог дышать. Вся правая сторона лица стала маской страдания. С каждым покачиванием телеги его челюсти стукались друг о друга, посылая невыносимые уколы боли от зубов в глаза, в шею, до самых корней волос. Рот закрывала повязка, и дышать приходилось левой стороной, но боль причинял даже воздух в горле[23].

Его начала охватывать паника. Каждая его частичка кричала. Одна рука была плотно примотана к груди, но другой он слабо вцепился в борт телеги, пытаясь что-то сделать, хоть что-то. Глаза выпучились, сердце стучало, воздух с хрипом вырывался из носа.

— Гугх! — прорычал он, — гурррр! — И чем больше он пытался заговорить, тем сильнее и сильнее становилась боль, пока не стало казаться, что его лицо расколется, а череп отлетит…

— Спокойно. — В поле зрения сверху вплыло покрытое шрамами лицо. Девятипалый. Джезаль схватился за него, и северянин схватил его руку своей огромной лапой и крепко сжал. — Успокойся уже и послушай. Да, это больно. Кажется, больнее, чем ты можешь вытерпеть, но это не так. Ты думаешь, что умрёшь, но и это не так. Послушай, потому что со мной такое бывало, и я знаю. С каждой минутой. С каждым часом. С каждым днём будет легче.

Он почувствовал, как другая рука Девятипалого мягко толкает его в плечо назад в телегу.

— Тебе нужно просто лежать здесь, и станет лучше. Понял? Лёгкая обязанность, везучий ты ублюдок.

Джезаль почувствовал, что руки и ноги тяжелеют. Нужно просто лежать. Он сжал большую руку, и рука сжала в ответ. Казалось, боль немного стихает. Всё ещё ужасная, но терпеть можно. Дыхание замедлилось. Глаза закрылись.

Ветер носился над холодной равниной, дёргал короткую траву, теребил его изорванную куртку, трепал засаленные волосы и грязные повязки, но Джезаль не обращал на него внимания. Что он мог поделать с ветром? Что вообще он мог поделать?

Он сел, прислонившись спиной к колесу телеги, и, широко раскрыв глаза, уставился на свою ногу. С обеих сторон к ней было привязано полосками рваных тряпок по обломку древка копья, которые удерживали её мучительно прямо. Рука была не лучше — зажата между двумя досками из щита и туго примотана к груди. Белая кисть болталась, пальцы онемели и бесчувственно свисали, как сосиски.

Жалкие попытки лечения, подручные материалы — Джезаль не верил, что это может помочь. Всё это могло показаться почти забавным, если бы только неудачливым пациентом не был он сам. Наверняка он уже не поправится. Он изувечен, разбит, уничтожен. Неужели теперь Джезаль будет таким же калекой, каких он избегал на углах улиц Адуи? Раненые на войне, оборванные и грязные — они совали свои обрубки в лица прохожим, тянули корявые руки за медяками и неприятно напоминали о той тёмной стороне солдатской службы, о которой все предпочитают не думать.

Теперь он будет таким же калекой, как… и жуткий холод пополз по спине… как Занд дан Глокта? Джезаль попытался пошевелить ногой и застонал от боли. До конца жизни будет ходить с палкой? Станет шаркающим ужасом, которого все избегают и сторонятся? Наглядный урок, на которого все указывают пальцами и перешептываются за спиной? Вон идет Джезаль дан Луфар! Он был многообещающим, красивым человеком, он победил на Турнире, и толпа ему рукоплескала! Кто бы мог поверить? Какая потеря, как жаль, вот он приближается, давайте отойдём…

И это он даже ещё не думал о том, как может выглядеть его лицо. Джезаль попытался пошевелить языком и скривился от вспышки боли, но было понятно, что внутри рта всё ужасно изменилось. Казалось, всё перекошено, скрючено и не на своих местах. В зубах зияла прореха, шириной, казалось, в милю. Губы под бинтами неприятно покалывало. Изорванные, искромсанные, разбитые. Он стал чудовищем.

На лицо Джезаля упала тень, и он покосился вверх на солнце. Над ним стоял Девятипалый, держа в большой руке мех с водой.

— Вода, — проворчал он. Джезаль покачал головой, но северянин всё равно присел на корточки, вытащил пробку из меха и протянул его. — Надо попить. Прочистить.

Джезаль сердито выхватил у него мех, осторожно поднял к здоровой половине рта и попытался наклонить. Раздутый мех свесился набок. Джезаль немного посражался с ним и понял, что с одной здоровой рукой попить не удастся. Откинулся назад, закрыв глаза и фыркая носом. Он чуть не стиснул зубы от расстройства, но быстро передумал.

— Вот. — Джезаль почувствовал, как рука скользнула ему под затылок и твердо подняла голову.

— Ухг! — яростно проворчал он, почти решив сопротивляться, но в конце концов позволил своему телу обмякнуть и смирился с тем, что с ним обращаются, как с ребёнком. В конце концов, зачем притворяться, что он не совершенно беспомощен? Кислая тепловатая вода полилась ему в рот, и он постарался её проглотить. Это было всё равно что глотать разбитое стекло. Он закашлялся и остальное выплюнул. Точнее попытался выплюнуть, и понял, что ему слишком больно. Пришлось наклониться, чтобы вода стекла с лица — большая часть полилась по шее за грязный ворот рубахи. Он яростно откинулся со стоном и здоровой рукой оттолкнул мех.

Девятипалый пожал плечами.

— Ладно, но потом придётся попробовать снова. Нужно пить. Помнишь, что произошло? — Джезаль покачал головой.

— Был бой. Мы с солнышком, — и он кивнул в сторону Ферро, которая злобно посмотрела в ответ, — управились с большей частью, но трое, похоже, нас обошли. Ты разобрался с двумя, и хорошо разобрался, но одного не заметил, и он ударил тебя булавой по зубам. — Он показал на забинтованное лицо Джезаля. — Сильно ударил, и сам видишь, что получилось. Потом ты упал, и видимо он бил тебя лежачего, поэтому у тебя сломаны рука и нога. Могло быть намного хуже. На твоём месте я благодарил бы мёртвых, что там оказался Ки.

Джезаль удивлённо моргал, глядя на ученика. Он вообще хоть на что-то способен? Но Девятипалый уже отвечал на этот вопрос.

— Подбежал и треснул по голове сковородкой. И неплохо, скажу я тебе, треснул. Разбил череп в кашу, а? — Он ухмыльнулся ученику, который сидел и смотрел на равнину. — Бьёт сильно для такого тощего, наш парнишка-то, а? Хотя сковородку жаль.

Ки пожал плечами, словно каждое утро бил людей по головам сковородой. Джезаль полагал, что должен быть благодарным болезному болвану за спасение жизни, но не чувствовал себя таким уж спасённым. Вместо этого он попытался издавать звуки как можно тщательнее, не причиняя при этом себе боли — получился лишь шепот.

— Фсё офень плохо?

— У меня бывало и хуже. — Поистине, слабое утешение. — Всё будет нормально. Ты молод. Рука и нога быстро заживут. — Джезаль понял, что лицо не заживёт. — Раны получать тяжело, и нет ничего тяжелее первой. Я плакал как ребенок, когда получил эти, — и Девятипалый махнул рукой вокруг своего побитого лица. — Почти все плачут, и это факт. Если это тебе поможет.

Не помога́ло.

— Ак плохо?

Девятипалый почесал плотную щетину на лице.

— Твоя челюсть сломана, ты потерял несколько зубов, рот был порван, но мы неплохо тебя зашили. — Джезаль сглотнул, едва в силах думать. Его самые худшие страхи, похоже, подтверждались. — Рана там у тебя серьёзная, и место неприятное. Во рту — так что ты не можешь есть, не можешь пить, и говорить без боли. Конечно, и целоваться тоже, но здесь это, наверное, не самая большая проблема, а? — Северянин ухмыльнулся, но Джезалю было вовсе не до смеха. — Ладно, рана плохая. Там, откуда я, их называют "именная рана".

— Чё? — пробормотал Джезаль, и тут же об этом пожалел, поскольку боль пронзила его челюсть.

— Ну, понимаешь, именная рана, — и Девятипалый помахал обрубком пальца. — Рана, по которой тебе могут дать имя. Тебя бы, наверное, назвали Битый Рот, Косорыл, Беззубый, или как-то вроде того. — Он снова улыбнулся, но Джезаль всё свое чувство юмора оставил среди камней, вместе с выбитыми зубами. Он чувствовал, как слёзы колют глаза. Хотелось заплакать, но от этого рот вытянулся, и швы под повязкой стянули распухшие губы.

Девятипалый предпринял ещё одну попытку.

— Посмотри с хорошей стороны. Вряд ли эта рана убьёт тебя сейчас. Думаю, если бы она загнила, то было бы уже видно. — Джезаль с ужасом вытаращился, его глаза расширялись всё сильнее и сильнее, по мере того, как до него доходили последствия последней фразы. Его челюсть наверняка бы отвисла, если не была бы разбита и плотно привязана к лицу. Скорее всего не убьёт? Мысль о том, что рана может воспалиться, даже не приходила ему в голову. Гной? У него во рту?

— Мои слова не приносят утешения, да? — пробормотал Логен.

Джезаль прикрыл глаза здоровой рукой и попытался заплакать, не причиняя себе боли. От тихих всхлипов его плечи затряслись.

Они остановились на берегу большого озера. Покрытая рябью серая вода под тёмным небом в тяжёлых кровоподтёках туч. Сумрачные воды, сумрачное небо — казалось, всё полно тайн и опасностей. Угрюмые волны хлюпали по холодной гальке. Угрюмые птицы над водой что-то каркали друг другу. Угрюмая боль пульсировала в каждом уголке тела Джезаля, и никак не прекращалась.

Ферро, как всегда нахмурившись, села перед ним на корточки и срезала бинты. Байяз стоял позади неё и смотрел сверху вниз. Похоже, Первый из Магов очнулся от своего оцепенения. Он не дал никакого объяснения, что его вызвало, или почему он так неожиданно восстановился, но он всё ещё выглядел больным. Старше, чем всегда, и намного костлявее. Глаза его запали, а кожа выглядела несколько тоньше, бледнее — почти прозрачной. Но у Джезаля не осталось сочувствия, особенно к причине его несчастий.

— Где мы? — пробормотал он сквозь приступы боли. Разговаривать было уже не так больно, как раньше, но всё равно приходилось говорить тихо, осторожно, и слова получались неразборчивыми и запинающимися, словно у какого-то деревенского дурачка.

Байяз кивнул за плечо на громадное водное пространство.

— Это первое из трёх озер. Мы значительно продвинулись к Аулкусу. Я бы сказал, что позади у нас больше половины нашего путешествия.

Джезаль сглотнул. Полпути — это звучало не утешительно.

— Сколько прошло…

— Болван, я не могу работать, пока ты губами шлёпаешь, — прошипела Ферро. — Оставить тебя, как есть, или заткнёшься?

Джезаль заткнулся. Она осторожно убрала бинты с его лица, посмотрела на коричневую кровь на ткани, понюхала, сморщила нос и отбросила тряпку прочь. Потом некоторое время сердито осматривала его рот. Он сглотнул, пытаясь отыскать на её тёмном лице хоть какой-нибудь признак того, о чём она думает. В этот миг он за зеркало отдал бы все зубы, если бы все они у него ещё были.

— Насколько всё плохо? — пробормотал он ей, чувствуя кровь на языке.

Она сердито посмотрела на него.

— Ты путаешь меня с кем-то, кому не наплевать.

Из его горла вырвался всхлип. Слезы кололи глаза, и пришлось посмотреть в сторону, чтобы перестать плакать. Да уж, он достоин сожалений. Храбрый сын Союза, отважный офицер Личной Королевской, победитель Турнира, не меньше! — не мог сдержать рыданий.

— Подержи, — резко сказал голос Ферро.

— Ух, — прошептал Джезаль, пытаясь сдержать всхлипы в груди, чтобы не дрожал голос. Он прижимал к лицу конец свежего бинта, а она заматывала его вокруг головы и под челюстью, снова и снова, пока не замотала рот почти совсем.

— Жить будешь.

— Это должно быть утешением? — промямлил он.

Она пожала плечами, отворачиваясь.

— У многих и этого нет.

Джезаль почти завидовал этим многим, глядя, как она идёт по качающейся траве. Как ему хотелось, чтобы Арди была здесь. Он вспомнил, как видел её в последний раз, как она со своей кривоватой улыбкой смотрела на него под лёгким дождем. Она бы никогда не оставила его в таком состоянии, беспомощного и больного. Она бы говорила тихие слова, касалась бы его лица, смотрела бы на него тёмными глазами, мягко целовала бы и… сентиментальное дерьмо. Она, наверное, нашла уже другого идиота, которого можно мучить, сбивать с толку и делать несчастным, а о Джезале даже и не вспоминает. Он мучал себя мыслями о том, как она смеётся над шутками других мужчин, улыбается другим мужчинам в лицо, целует губы других мужчин. Сейчас он ей не был бы нужен, это уж точно. Он никому не нужен. Он снова почувствовал, что его губа дрожит, а глаза покалывает.

— Все великие герои прошлого, ну, знаете — великие короли, великие полководцы — все они время от времени сталкивались с несчастиями. — Джезаль поднял взгляд. Он почти и забыл, что здесь Байяз. — Страдания дают человеку силу, мой мальчик. Так сталь становится тем прочнее, чем сильнее по ней бьют молотом.

Старик поморщился, приседая рядом с Джезалем.

— Комфорт и благополучие кто угодно перенесёт уверенно. Нас определяет то, как мы встречаем трудности и неудачи. Жалость к себе идёт от себялюбия, а для вождя нет ничего прискорбнее. Себялюбие — удел детей и недоумков. Великий вождь ставит других превыше себя. Вы удивитесь, насколько легче переносить собственные невзгоды, когда ведёшь себя таким образом. Чтобы вести себя по-королевски, надо всего лишь к каждому относиться, как к королю. — И он положил руку на плечо Джезалю. Наверное предполагалось, что это отеческое и утешительное прикосновение, но Джезаль чувствовал через рубашку, как дрожит рука мага. Байяз подержал её там немного, словно у него не хватало сил пошевелить ей, а потом медленно поднялся, выпрямил ноги и, шаркая, ушёл прочь.

Джезаль безучастно смотрел на него. Несколько недель назад такая лекция разозлила бы его. А теперь он безвольно сидел и кротко внимал. Он уже и сам не знал, кто он. Трудно чувствовать своё превосходство перед лицом полной зависимости от других людей. Причем, от людей, о которых он до недавних пор был такого невысокого мнения. У него больше не осталось иллюзий. Без варварского врачевания Ферро и неловкой заботы Девятипалого он, скорее всего, был бы уже мёртв.

Северянин подошёл, хрустя сапогами по гальке. Время возвращаться в телегу. Время скрипа и тряски. Время боли. Джезаль сделал долгий, неровный жалобный вздох, но остановил себя на полпути. Жалость к себе — удел детей и недоумков.

— Ну ладно, ты знаешь, что делать. — Джезаль наклонился вперёд, Девятипалый взял его одной рукой за спину, а другой под колени, перенёс его через борт телеги, даже не сбившись с дыхания, и бесцеремонно положил среди припасов. Джезаль поймал его большую, грязную, четырехпалую руку, когда она уже убиралась, и северянин повернулся, чтобы посмотреть на него, приподняв тяжёлую бровь. Джезаль сглотнул.

— Спасибо, — пробормотал он.

— Чего, за это?

— За всё.

Девятипалый долго смотрел на него, а потом пожал плечами.

— Не за что. Относись к людям, как хочешь, чтобы они относились к тебе, и сильно с пути не собьёшься. Так говорил мне мой отец. Я надолго забыл этот совет, и наделал такого, за что никогда не расплатиться. — Он тяжело вздохнул. — Но всё равно, попробовать не мешает. По моему опыту, в итоге что отдашь, то и получишь.

Джезаль, моргая, смотрел, как Девятипалый идёт к своей лошади. Относись к другим, как хочешь, чтобы относились к тебе. Мог бы Джезаль сказать, что сам он когда-нибудь вёл себя таким образом? Телега тронулась, оси заскрипели, а он всё думал об этом — сначала беззаботно, а потом почувствовал усиливающееся беспокойство.

Он задирал младших, угождал старшим. Часто вытягивал деньги у друзей, которые не могли себе этого позволить. Добивался от девушек своего, а потом бросал их. Никогда не благодарил своего друга Веста за помощь, но с радостью переспал бы с его сестрой у него за спиной, если бы она позволила. С возрастающим ужасом он понял, что не может вспомнить ни одного совершённого им самоотверженного поступка.

Он неуютно поёрзал на мешках с кормом в телеге. По большому счету что отдашь, то и получишь, а хорошие манеры ничего не сто́ят. С этих пор Джезаль будет в первую очередь думать о других. Ко всем будет относиться так, словно они ему ровня. Но потом, разумеется. Будет ещё много времени побыть хорошим человеком, когда он снова сможет есть. Он коснулся бинтов на лице, рассеянно почесал их и остановил себя. Байяз ехал позади телеги, глядя на воду.

— Вы видели? — пробормотал ему Джезаль.

— Что?

— Это. — Он ткнул палец себе в лицо.

— Ах, это. Да, видел.

— Насколько всё плохо?

Байяз склонил голову набок.

— Знаете, что? В общем, я думаю, мне даже нравится.

— Вам нравится?

— Не сейчас, конечно, но швы уберут, опухлость сойдёт, синяки рассосутся, короста заживёт и отпадёт. Наверное, ваш подбородок никогда не вернёт в полной мере свою форму, и ваши зубы, разумеется, не отрастут. Но, не сомневаюсь, то, что вы потеряли в части юношеского очарования, вам возместит дух опасности, стиль, суровая таинственность. Люди уважают тех, кто побывал в переделках, и к тому же вы вовсе не будете выглядеть, как развалина. Я даже уверен, девушки по-прежнему будут готовы терять от вас голову — если вы сделаете что-то достойное. — Он задумчиво кивнул. — Да. В общем, думаю, это пойдёт вам на пользу.

— На пользу? — пробормотал Джезаль, прижав руку к бинтам. — На пользу чему?

Но разум Байяза витал уже где-то в другом месте.

— Знаете, у Гарода Великого был шрам на щеке, и это ему никогда не вредило. Разумеется вы не увидите его на статуях, но из-за шрама люди сильнее уважали его при жизни. Поистине великий человек, Гарод. У него была блестящая репутация честного и надёжного, и действительно, часто он таким и был. Но он знал, как быть и другим, когда ситуация этого требовала. — Маг усмехнулся. — Я рассказывал вам, как он пригласил двух своих злейших врагов на переговоры? Ещё день не закончился, а он уже стравил их друг с другом. Позднее они уничтожили в битве свои армии, дав ему объявить победу над обоими, не сделав ни удара. Понимаете, он знал, что у Ардлика прекрасная жена…

Джезаль откинулся в телеге. На самом деле Байяз уже рассказывал ему эту историю, но не было смысла об этом говорить. Даже приятно было слушать её во второй раз, да и заняться больше было особо не чем. Было что-то успокаивающее в скучном бубнеже глубокого голоса старика, особенно теперь, когда солнце пробивалось через облака. Рот уже почти не болел, если только не шевелить им.

Так что Джезаль лёг на мешок с соломой, повернув голову набок, мягко покачивался от движения телеги и наблюдал, как мимо проплывает земля. Смотрел на ветер в траве. Смотрел на солнце над водой.

Один шаг за раз

Вест стиснул зубы, влезая на обледенелый склон. Его пальцы окоченели, ослабли и дрожали от того, что он постоянно хватался за холодную землю, за промёрзшие корни деревьев, за леденящий снег. Губы потрескались, из носа без конца текло, ноздри ужасно воспалились. Сам воздух резал горло, колол лёгкие и с хрипом вырывался наружу клубами пара. Вест раздумывал, не было ли решение отдать плащ Ладиславу худшим в его жизни. Он пришёл к выводу, что наверное было. Разумеется, за исключением спасения этой самолюбивой сволочи.

Даже когда Вест по пять часов в день готовился к Турниру, он и представить себе не мог, что можно так сильно устать. По сравнению с Тридубой лорд-маршал Варуз казался смехотворно мягким наставником. Каждое утро Веста будили до зари и почти не давали передохнуть, пока не померкнет последний свет. Северяне были машинами, все до единого. Мужчины, вырезанные из дерева, никогда не устававшие, не чувствовавшие боли. Каждая мышца Веста болела от их безжалостного темпа. Он весь покрылся синяками и царапинами от сотен падений и подъёмов. Ноги в промокших сапогах стёрлись и покрылись волдырями. А ещё в такт учащённому биению сердца в голове пульсировала знакомая боль, и огнём горела рана на черепе.

Вест мучился от холода, боли и усталости, но ещё хуже было непомерное чувство стыда, вины и поражения, которое с каждым шагом давило всё сильнее. Его отправили с Ладиславом, чтобы не случилось никаких катастроф. В итоге разразилась катастрофа почти непостижимого масштаба. Всё подразделение вырезано. Сколько детей осталось без отцов? Сколько жён без мужей? Сколько родителей без сыновей? Если бы только он сделал больше, в тысячный раз говорил себе Вест, сжимая замёрзшие ладони в кулаки. Если бы только убедил принца остаться за рекой, все эти люди, возможно, остались бы живы. Так много погибших. Он и не знал, жалеть их, или завидовать им.

— Один шаг за раз, — бормотал он себе, взбираясь по склону. Иначе никак. Если стиснешь зубы достаточно сильно, и сделаешь достаточно шагов, то сможешь добраться куда угодно. Один мучительный, усталый, замерзающий, виноватый шаг за раз. А что ещё поделать?

Как только они наконец добрались до вершины холма, принц Ладислав рухнул на корни дерева, как он делал по меньшей мере раз в час.

— Полковник Вест, прошу вас! — Принц задыхался, пар дыхания клубился вокруг его отекшего лица. Над бледной верхней губой блестели две дорожки соплей, словно у младенца. — Я не могу идти дальше! Скажите им…попросите остановиться, ради всего святого!

Вест чертыхнулся себе под нос. Северяне и так сердились, и всё меньше и меньше это скрывали. Но, нравилось Весту или нет — Ладислав всё ещё оставался его командиром. Не говоря уже о том, что он наследник престола. Вряд ли Вест мог приказать ему вставать.

— Тридуба! — прохрипел он.

Старый воин хмуро посмотрел через плечо.

— Лучше не проси меня остановиться, парень.

— Нам придётся.

— Во имя мёртвых! Снова? Вы, южане, совсем бесхребетные! Не удивительно, что Бетод так надрал вам задницы. И надерёт снова, если вы, ублюдки, не научитесь совершать переходы, вот что я вам скажу!

— Пожалуйста. Только на минутку.

Тридуба сердито посмотрел на растянувшего принца, и с отвращением покачал головой.

— Ладно. Можете посидеть минуту, если будете от этого двигаться быстрее, но не привыкайте, слышите? Мы сегодня не прошли и половины того, что должны были пройти, если собираемся и дальше опережать Бетода. — Он отошёл и крикнул Ищейку.

Вест шлёпнулся на задницу, пошевелил онемевшими пальцами ног, сложил заледеневшие руки и подышал на них. Он хотел растянуться, как Ладислав, но по прошлому суровому опыту знал, что если остановится, то начинать заново будет намного больнее. Пайк с дочерью стояли рядом, почти даже не запыхавшись. Это было суровое доказательство (если тут нужны доказательства), что к бегу по пересечённой местности работа по металлу в исправительной колонии готовит куда лучше праздной жизни.

Казалось, Ладислав догадался, о чём он думает.

— Вы понятия не имеете, как мне это тяжело! — выпалил он.

— Нет, конечно! — резко бросил Вест: его терпение уже совсем стёрлось. — Вам ведь ещё приходится тащить дополнительный вес моего плаща!

Принц удивлённо моргнул, потом посмотрел на мокрую землю, его желваки тихо заходили.

— Вы правы. Прошу прощения. Я осознаю́, что обязан вам жизнью, разумеется. Понимаете, просто я не привычен к такому. Совсем не привычен. — Он подёргал потёртые грязные отвороты плаща и грустно усмехнулся. — Моя мать всегда говорила мне, что мужчина в любых обстоятельствах должен хорошо выглядеть. Интересно, что она сказала бы сейчас. — Однако Вест отметил, что принц не предложил вернуть ему плащ.

Ладислав сгорбил плечи.

— Полагаю, я должен взять на себя часть вины за случившееся. — Часть? Весту захотелось пнуть его частью своего сапога. — Надо было послушать вас, полковник. Я знал это с самого начала. Осторожность — лучшая политика на войне, вот мой девиз. Позволил болвану Смунду уболтать меня на это безрассудство. Он всегда был идиотом!

— Лорд Смунд отдал свою жизнь, — пробормотал Вест.

— Жаль, что он не отдал её днем раньше, тогда, возможно, мы бы здесь не оказались! — Губа принца слегка задрожала. — Как вы думаете, что об этом скажут дома, а, Вест? Что, по-вашему, они скажут обо мне?

— Понятия не имею, ваше высочество. — Вряд ли будет что-то хуже того, что они уже говорили. Вест попытался подавить гнев и поставить себя на место Ладислава. Принц был совсем неподготовлен к тягостям этого похода, у него совершенно не было сил, он полностью зависел от остальных во всём. Человек, у которого самым важным решением в жизни был выбор шляпы, теперь должен смириться с ответственностью за тысячи смертей. Не удивительно, что он понятия не имеет, как это сделать.

— Если бы только они не побежали. — Ладислав сжал кулаки и раздражённо стукнул по корню дерева. — Почему они не стояли и не сражались, трусливые ублюдки? Почему они не сражались?

Вест закрыл глаза, изо всех сил постарался игнорировать холод, голод, боль и вытолкнуть ярость из груди. И вот так всегда. Только Ладислав начинал вызывать какую-то симпатию, как с его языка слетало какое-нибудь омерзительное выражение, отчего на Веста снова накатывало отвращение.

— Не могу знать, ваше высочество, — удалось ему выдавить сквозь стиснутые зубы.

— Ладно, — проворчал Тридуба, — хватит с вас! На ноги, и никаких отговорок!

— Полковник, неужели снова в путь?

— Боюсь что так.

Принц вздохнул и, морщась, поднялся на ноги.

— Понятия не имею, как они это выносят, Вест.

— Один шаг за раз, ваше высочество.

— Разумеется, — пробормотал Ладислав, начиная ковылять между деревьев за двумя заключенными. — Один шаг за раз.

Вест немного поразминал ноющие лодыжки и только приготовился идти следом, как заметил, что на него упала тень. Он поднял глаза и увидел, что Чёрный Доу перегородил ему путь массивным плечом. Его свирепое лицо было совсем рядом. Он кивнул в сторону медленно удаляющейся спины принца.

— Хочешь, прибью его? — Прорычал он на северном.

— Только тронь любого из них! — Вест выплюнул эти слова прежде, чем придумал, как закончить фразу. — И я…

— Ну?

— Прибью тебя. — А что ещё он мог сказать? Он почувствовал себя как ребенок, выкрикивающий нелепые угрозы в школьном дворе. В очень холодном и опасном школьном дворе, и парень напротив был вдвое больше него.

Но Доу лишь ухмыльнулся.

— Для такого тощего мужика, у тебя крутой норов. И чёй-то мы тут с тобой разболтались об убийствах? Ты уверен, что у тебя хватит на это духу?

Вест постарался выглядеть настолько большим, насколько мог, что было непросто, стоя на склоне и съёжившись от изнеможения. Нельзя показывать страх, если собираешься разрядить опасную ситуацию, как бы страшно тебе не было.

— Хочешь испытать меня? — Голос Веста звучал прискорбно слабо, даже на его слух.

— Я могу.

— Дай мне знать, когда придёт время. Не хочу пропустить.

— О, об этом не волнуйся, — прошептал Доу, поворачивая голову и сплёвывая на землю. — Узнаешь, что время пришло, когда проснёшься с перерезанной глоткой. — И он важно двинулся прочь по грязному склону, достаточно медленно, показывая, что он не напуган. Хотел бы Вест сказать то же самое. Он поспешил среди деревьев за остальными, сердце громко стучало. Упрямо переставляя ноги, он прошёл мимо Ладислава, догнал Катиль и пошёл рядом с ней.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Бывало и хуже. — Она осмотрела его сверху донизу. — А ты?

Неожиданно Вест понял, как он, должно быть, выглядит. На нём поверх грязного мундира был надет старый мешок с дырками для рук, перетянутый ремнём. За ремень был заткнут тяжёлый меч, который колотил Веста по ноге. На дрожащем подбородке пробивалась зудящая щетина, и Вест понимал, что его лицо казалось смесью ярко-розового и трупно-серого оттенков. Он сунул руки под мышки и печально ухмыльнулся.

— Замёрз.

— Ты смотри. Надо было оставить себе плащ, наверное.

Пришлось кивнуть на это. Вест сквозь ветки посмотрел на спину Доу, и прочистил горло.

— Никто из них не… беспокоил тебя?

— Не беспокоил?

— Ну, понимаешь, — неловко сказал он, — женщина среди всех этих мужиков, они к такому не привыкли. То, как этот Доу на тебя смотрит. Я не…

— Это очень благородно с вашей стороны, полковник, но я бы не волновалась о них. Они только пялятся и вряд ли позволят себе что-то большее, а я имела дело с людьми и похуже.

— Хуже чем этот?

— Я приглянулась коменданту первого лагеря, в который попала. Наверное, на коже сохранялся ещё румянец вольной жизни. Он заставлял меня голодать, чтобы получить то, что хочет. Пять дней без еды.

Вест поморщился.

— И этого хватило, чтобы он сдался?

— Они не сдаются. Через пять дней я не вытерпела. Делаешь, что приходится.

— Ты имеешь в виду…

— Что приходится. — Она пожала плечами. — Я не горжусь, но и не стыжусь. Ни гордость ни стыд не накормят. Единственное, о чём я жалею, так это о тех пяти днях голода. Пять дней могла бы нормально есть. Делаешь, что приходится. И неважно, кто ты. Когда начинаешь голодать… — Она снова пожала плечами.

— А что насчёт твоего отца?

— Пайк? — Она посмотрела на идущего впереди заключённого с обожженным лицом. — Он хороший человек, но мы не родственники. Понятия не имею, что стало с моей настоящей семьёй. Наверное, раскидало по всей Инглии, если они вообще ещё живы.

— Так он…

— Иногда, если притворяешься, что вы семья, то люди ведут себя по-другому. Мы помогали друг другу. Если бы не Пайк, я бы наверное до сих пор стучала по металлу в лагере.

— Вместо чего ты наслаждаешься этой чудесной прогулкой.

— Хм. Приходится обходиться с тем, что имеешь. — Она опустила голову и ускорила шаг, пробираясь между деревьев.

Вест смотрел, как она уходит. Северяне сказали бы, что у неё есть хребет. Ладиславу стоило бы поучиться у неё молчаливой решительности. Вест глянул через плечо на принца, который, недовольно нахмурившись, изящно пробирался по грязи. Он выдохнул облачко пара. Похоже, Ладиславу слишком поздно чему-то учиться.

Жалкая еда: сухая горбушка и миска холодной похлёбки. Тридуба не дал им развести огонь, несмотря на все мольбы Ладислава. Слишком велик риск, что их заметят. Так что они сидели и тихо разговаривали в сгущающихся сумерках, неподалёку от северян. Разговоры — это хорошо, по крайней мере не дают думать о холоде, боли и неудобствах. Хоть зубы не стучат.

— Ты говорил, что сражался в Канте, а, Пайк? На войне?

— Точно. Был там сержантом. — Пайк медленно кивнул, его глаза блестели посреди розовой массы лица. — Сложно поверить, что когда-то нам всё время было слишком жарко, а?

Вест грустно булькнул. Ничего, более похожего на смех, он выдавить из себя не мог.

— В каком подразделении?

— Первый кавалерийский полк Личной Королевской, под командованием полковника Глокты.

— Но это же был мой полк!

— Я знаю.

— Я тебя не помню.

Ожоги Пайка немного пошевелились, и Вест подумал, что это возможно была улыбка.

— Я тогда выглядел по-другому. Но я помню вас. Лейтенант Вест. Люди вас любили. Хороший человек, к которому можно обратиться с любой проблемой.

Вест сглотнул. Сейчас у него неважно получалось решать проблемы. Только создавать.

— Так как ты оказался в лагере?

Пайк и Катиль обменялись взглядами.

— Обычно среди заключенных не принято спрашивать.

— Ох. — Вест опустил глаза, потёр руки. — Прости. Не хотел тебя обидеть.

— Никаких обид. — Пайк шмыгнул и потёр кончик расплавленного носа. — Я совершил кое-какие ошибки. Давайте на том и покончим. А вас ждёт семья?

Вест поморщился и скрестил руки на груди.

— У меня есть сестра в Адуе. Она… сложная. — Он подумал, что на этом лучше остановиться. — А у тебя?

— У меня была жена. Когда меня отправили сюда, она решила остаться в стороне. Раньше я её ненавидел за это, но знаете что? Вряд ли я не поступил бы так же.

Из-за деревьев появился Ладислав, вытирая руки об полы плаща Веста.

— Полегчало! Наверное всё из-за этого проклятого мяса поутру. — Он сел между Вестом и Катиль, и она насупилась, словно кто-то бросил рядом с ней лопату дерьма. Можно было с уверенностью сказать, что эти двое между собой не ладят. — О чём беседуем?

Вест поморщился.

— Пайк как раз упоминал свою жену…

— О? Вы, конечно, знаете, что я помолвлен с принцессой Терезой, дочерью великого герцога Орсо Талинского. Она знаменитая красавица… — Ладислав затих, хмуро глядя на тенистые деревья, словно даже ему было смутно понятно, как неестественно звучат такие разговоры в диких местах Инглии. — Хотя я начинаю подозревать, что она этому не совсем рада.

— Представить невозможно, почему, — прошептала Катиль. Это была по меньшей мере десятая насмешка за вечер.

— Я наследник престола! — отрезал принц, — и однажды стану твоим королём! Неплохо бы относиться ко мне с уважением!

Она рассмеялась ему в лицо.

— У меня нет страны, и нет короля, и уж точно нет уважения к тебе.

Ладислав задохнулся от негодования.

— Ты не будешь говорить со мной в таком…

Из ниоткуда возник Чёрный Доу.

— Заткни ему ебало! — прорычал он на северном языке, тыкая толстым пальцем. — У Бетода уши повсюду! Пусть прекратит трепать языком, или его ему вырвут! — И он растворился в тени.

— Он попросил нас быть потише, ваше высочество, — шепотом перевел Вест.

Принц сглотнул.

— Я так и понял. — Они с Катиль сгорбились и молча сердито уставились друг на друга.

Вест лежал на спине на жёсткой земле, над самым его лицом шуршала холстина. Он смотрел, как снег медленно падает на чёрные носки его сапог. Катиль прижалась к нему с одной стороны, а Ищейка с другой. Остальные лежали рядом, плотно прижавшись друг к другу под большим вонючим одеялом. Все кроме Доу, который стоял в дозоре. Такой холод изумительно сближает людей друг с другом.

С дальнего конца доносился грохот храпа. Тридуба или Тул, наверное. Ищейка сильно дёргался во сне, вздрагивал, вытягивался и бормотал что-то невразумительное. Справа слышалось слабое, как у чахоточного, дыхание Ладислава. Все спали, более или менее, по крайней мере головы не поднимали.

Но Весту не спалось. Он слишком много думал о трудностях, поражениях, и об ужасных опасностях, в которые они угодили. И не только они. Маршал Берр, наверное, где-то в лесах Инглии, спешит на юг, на помощь, не зная, что идёт в ловушку. Не зная, что Бетод ждёт его.

Положение было жутким, но, несмотря ни на что, у Веста было легко на сердце. Здесь всё было просто, это факт. Не нужно сражаться в ежедневных баталиях, не надо бороться с предубеждениями, не надо загадывать дальше, чем на час вперед. Впервые за многие месяцы он ощутил себя свободным.

Он поморщился и вытянул больные ноги, почувствовал, как рядом во сне пошевелилась Катиль. Её голова упала ему на плечо, щека прижалась к грязному мундиру. Он чувствовал тепло её дыхания на лице, тепло её тела через одежду. Приятное тепло. Эффект лишь немного портил запах пота, влажная земля и Ищейка, попискивающий и бормочущий ему в другое ухо. Вест закрыл глаза, слегка ухмыльнувшись. Возможно, всё ещё можно исправить. Может, у него ещё будет шанс стать героем. Если только получится доставить Ладислава живым к лорд-маршалу Берру.

Остальное — слова на ветер

Ферро ехала верхом и осматривала окрестности. Их путь по-прежнему пролегал вдоль тёмной воды, холодный ветер по-прежнему продувал её одежду, нависшие небеса по-прежнему полнились хаосом, но всё же местность менялась. Если раньше она была плоской, как стол, то теперь на ней было полно подъёмов и неожиданных, скрытых впадин. В таких местах могли прятаться люди, и эта мысль ей не нравилась. Не то чтобы она испугалась — Ферро Малджин никого не боится. Но ей приходилось смотреть и слушать внимательнее, выискивая признаки того, что кто-то здесь проезжал, или что кто-то их поджидал.

Просто благоразумие.

Трава тоже изменилась. Ферро уже привыкла, что трава растёт повсюду, что она высокая и качается от ветра. Но здесь она была короткой, сухой, бледной и пересохшей, как солома. И по мере того, как они продвигались, трава становилась всё короче. Нынче стали появляться и проплешины. Голая земля, на которой ничто не росло. Пустая земля, как пыль Бесплодных земель.

Мёртвая земля.

Мёртвая без каких-либо видимых причин. Ферро хмуро посмотрела на сморщенную равнину, в сторону отдалённых холмов, рваная линия которых еле-еле виднелась над горизонтом. И одна птица, которая парила высоко-высоко вверху, почти неподвижно застыв в воздухе. На кончиках тёмных крыльев трепетали длинные перья.

— Первая птица, которую я увидел за несколько дней, — проворчал Девятипалый, подозрительно глядя вверх.

— Хм, — проворчала она. — Птицы умнее нас. Что мы тут делаем?

— Не нашли местечка получше.

Ферро знала места получше. Любые, где можно убивать гурков.

— За себя говори.

— А что? У тебя в Бесплодных землях толпа друзей, и все о тебе спрашивают? Куда подевалась Ферро? Никто не смеётся с тех пор, как она ушла. — И он фыркнул, словно сказал что-то смешное.

Ферро ничего смешного не видела.

— Не всех же любят так сильно, как тебя, розовый. — Она и сама фыркнула. — Наверняка в твою честь закатят пир, когда ты вернёшься на Север.

— О, пир будет, это уж точно. Сразу, как только меня повесят.

Она с минуту раздумывала об этом, искоса глядя на него уголками глаз. Глядела, не поворачивая головы, так, чтобы если он взглянул на неё, она могла бы отвести глаза и притвориться, будто вовсе на него и не смотрела. Следовало признать, Ферро стала уже привыкать к нему — розовый здоровяк оказался не таким уж плохим. Они вместе сражались, и не раз, и он всегда выполнял свою часть работы. Они договорились похоронить друг друга, если придётся, и она верила, что Девятипалый так и сделает. Странный на вид, и у него странный голос, но ещё не бывало такого, чтобы он пообещал что-то сделать и не сделал, и поэтому он для неё был одним из лучших известных ей людей. Конечно, лучше ему об этом не говорить, и не давать ни намёка, что она так думает.

Потому что именно тогда он её и подведет.

— Так значит, у тебя никого нет? — спросила Ферро.

— Никого, кроме врагов.

— А почему ты не сражаешься с ними?

— Сражаться? Как раз так я и получил всё, что у меня есть. — Он протянул свою большую руку и показал ей. — То есть ничего, кроме дурной репутации и огромного количества человек со жгучим желанием убить меня. Сражаться? Ха! Чем лучше у тебя это получается, тем хуже тебе потом. Я в своё время свёл кое с кем счёты, и чувствовал себя от этого прекрасно, но это чувство длится недолго. Месть не согреет тебя по ночам, и это факт. Её переоценивают. Одной мести не хватит. Нужно что-то ещё.

Ферро покачала головой.

— Ты, розовый, ждёшь от жизни слишком много.

Он ухмыльнулся.

— А я тут как раз думал, что ты ждёшь слишком мало.

— Не жди ничего, и не будешь разочарован.

— Не жди ничего — ничего и не получишь.

Ферро сердито посмотрела на него. Так всегда получалось с разговорами. Каким-то образом они вечно заводили туда, куда ей не хотелось. Может, мало практики. Она дёрнула поводьями и стукнула лошадь каблуками, уезжая подальше от Девятипалого и остальных. В сторону, чтобы остаться наедине с собой.

Значит, молчание. Молчание это скучно, зато честно.

Она хмуро посмотрела на Луфара, сидящего в телеге, и он ухмыльнулся в ответ, как идиот, так широко, как только мог с бинтами в пол лица. Теперь он казался несколько другим, и ей это не нравилось. В последний раз, как она меняла его повязки, он её поблагодарил, и это было странно. Ферро не любила благодарностей. Обычно за ними что-то скрывалось. Ей не хотелось тратить время на то, что заслуживало благодарности. Помощь другим ведёт к дружбе. Дружба ведёт к разочарованиям, в лучшем случае.

В худшем — к предательству.

Луфар сейчас говорил что-то Девятипалому, болтал из своей телеги. Северянин закинул голову и разразился глупым смехом, отчего лошадь вздрогнула и чуть не сбросила его на землю. Довольный Байяз покачивался в седле, и, когда он смотрел, как Девятипалый возится с поводьями, вокруг уголков его глаз показались весёлые морщинки. Ферро сердито взглянула на равнину.

Она намного больше предпочитала, когда никто не нравился друг другу. Это было удобно и знакомо. Это она понимала. Доверие, товарищество, добродушие — эти вещи были для неё так далеко в прошлом, что стали практически неизвестными.

А кому нравится неизвестное?

Ферро повидала много мертвецов. И сама наделала более чем достаточно. Немало человек она похоронила своими руками. Но она никогда не видела столько трупов за раз. Чахлая трава была усеяна ими. Она соскользнула с седла, и пошла среди тел. Невозможно было понять, кто с кем сражался, или отличить одну сторону от другой.

Все мёртвые выглядят похоже.

Особенно если их обчистили — доспехи, оружие и половину одежды утащили. Трупы лежали большой грудой в длинной тени сломанной колонны. Древняя с виду штука, расколотая и разбитая. Выщербленный камень покрылся чахлой травой и пятнами лишайника. Наверху, сложив крылья, сидела большая чёрная птица и смотрела на подошедшую ближе Ферро немигающими бусинками глаз.

Внизу на побитом камне лежал труп огромного мужика, безжизненная рука всё ещё сжимала сломанную палку, под ногтями засохли тёмная кровь и тёмная грязь. Скорее всего эта палка была флагом, подумала Ферро. Солдаты уделяли флагам много внимания. Она этого никогда не понимала. Человека флагом не убьёшь. И себя им не защитишь. И всё же люди умирают за флаги.

— Глупость, — пробормотала она, хмуро разглядывая большую птицу на колонне.

— Резня, — сказал Девятипалый.

Байяз поворчал и потёр подбородок.

— Но кого с кем?

Ферро увидела опухшее лицо Луфара, который широко раскрытыми глазами тревожно смотрел через борт телеги. Ки просто сидел перед ним на сидении возницы и безучастно смотрел на трупы, свободно свесив поводья в руках.

Ферро перевернула один из трупов и принюхалась. Бледная кожа, тёмные губы, ещё никакого запаха.

— Случилось недавно. Может, пару дней назад?

— Но мух нет? — Девятипалый хмуро посмотрел на тела. Несколько птиц сидели на них и наблюдали. — Одни только птицы, и они не едят. Странно.

— Не особо, друг! — Ферро вздёрнула голову. К ним по полю битвы быстро шагал мужчина — высокий розовый в оборванном плаще, с шишковатой палкой в одной руке. На голове растрёпанная копна засаленных волос и длинная спутанная борода. На лице, покрытом глубокими морщинами, блестели выпученные безумные глаза. Ферро уставилась на него, не понимая, как ему удалось подойти незамеченным так близко.

От звуков его голоса птицы поднялись с тел, но не бросились врассыпную. Они подлетели к нему, некоторые сели ему на плечи, а другие большими кругами летали над головой розового и вокруг него. Ферро потянулась к луку, но Байяз вытянул руку.

— Нет.

— Видите? — Высокий розовый указал на сломанную колонну, и с неё слетела птица и села на его вытянутый палец. — Стомильная колонна! Сотня миль отсюда до Аулкуса! — Он опустил руку, и птица перепрыгнула на его плечо, к остальным, спокойно и тихо усевшись там. — Вы стоите на самой границе мёртвых земель! Сюда ни одно животное по своей воле не заходит!

— Как дела, брат? — крикнул Байяз, и Ферро недовольно убрала стрелу. Ещё один маг. Следовало догадаться. Стоит только сойтись вместе двум таким старым дуракам, и жди бесконечного трёпа и болтовни.

То есть, много лжи.

— Великий Байяз! — крикнул новоприбывший, подходя ближе. — Первый из Магов! Я слышал от птиц в воздухе, что ты идешь, а теперь вижу своими глазами, и всё же едва могу в это поверить. Неужели твои благословенные ступни коснутся этой проклятой земли?

Он поставил посох на землю, и сразу же большая чёрная птица перебралась с его плеча и вцепилась в кончик, хлопая крыльями, пока не уселась. Ферро осторожно отошла назад, положив одну руку на нож. Она не собиралась позволять одной из этих тварей нагадить на неё.

— Захарус, — сказал Байяз, натянуто спускаясь с седла. Хотя Ферро показалось, что он произнес имя безрадостно. — Выглядишь здоровым, брат.

— Я выгляжу уставшим. Я выгляжу уставшим, грязным и безумным, поскольку я такой и есть. Тебя нелегко отыскать, Байяз. Я искал тебя по всей равнине.

— Мы скрывались от посторонних глаз. Союзники Кхалюля тоже нас ищут. — Байяз глянул на резню. — Твоя работа?

— Моего подопечного, юного Голтуса. Скажу тебе, он яростен, как лев, и из него получится император не хуже, чем из великих людей прошлого! Он захватил своего главного соперника, собственного брата Скарио, и проявил к нему милосердие. — Захарус хмыкнул. — Совет не мой, но молодые всё делают по-своему. Это были последние люди Скарио. Те, которые не сдались. — Он беспечно махнул рукой в сторону трупов, и птицы на его плече замахали крыльями вместе с ним.

— У милосердия есть пределы, — заметил Байяз.

— Они не захотели убежать в мёртвую землю, так что устроили здесь стоянку, и здесь умерли, в тени стомильных колонн. Голтус забрал у них штандарт третьего легиона. Тот самый штандарт, под которым сам Столикус выезжал на битву. Реликвия Старого Времени! В точности, как мы с тобой, брат.

На Байяза это не произвело сильного впечатления.

— Кусок старой тряпки. Немного же пользы он принёс этим ребятам. Человек не становится Столикусом только от того, что таскает еду для моли.

— Наверное, не становится. Если честно, эта штука здорово выгорела. А драгоценности из неё давно вынули и продали, чтобы купить оружие.

— Нынче драгоценности — роскошь, но оружие нужно всем. Где сейчас твой юный император?

— Уже в пути на восток, нет времени даже похоронить мертвецов. Он направляется в Дармиум, чтобы осадить город и повесить на стене этого безумца Кабриана. Тогда, возможно, у нас тут наступит мир.

Байяз безрадостно фыркнул.

— Ты хоть помнишь, что это такое, мир?

— Ты удивишься, когда узнаешь, что я помню. — И Захарус уставился на Байяза выпученными глазами. — Но что происходит в остальном мире? Как Юлвей?

— Наблюдает, как всегда.

— А как поживает другой наш брат, позор семьи, великий пророк Кхалюль?

Лицо Байяза посуровело.

— Он наращивает силу. Начинает действовать. Он чувствует, что приходит его время.

— А ты, разумеется, собираешься его остановить?

— А что ещё мне делать?

— Хм-м-м. Кхалюль был на Юге, когда я слышал о нём в последний раз, а ты направляешься на запад. Ты заблудился, брат? Здесь нет ничего, кроме развалин прошлого.

— Сила в прошлом.

— Сила? Ха! Ты не меняешься. В странной компании ты путешествуешь, Байяз. Юного Малахуса Ки я, разумеется, знаю. Как дела, рассказчик историй? — Крикнул он ученику. — Как дела, болтун? Как мой брат к тебе относится?

Ки сидел, сгорбившись, на телеге.

— Нормально.

— Нормально? И это всё? Значит, по крайней мере, ты научился молчанию. Как ты его этому научил, Байяз? Никогда не мог его заткнуть.

Байяз хмуро посмотрел на Ки.

— Мне не пришлось особо стараться.

— Так. Что там говорил Иувин? Лучшие уроки — это те, которые учишь сам. — Захарус повернул выпученные глаза к Ферро, и птицы тоже, все как одна, посмотрели на неё.

— Эта у тебя тут странная.

— У неё есть кровь.

— Но тебе ещё нужен тот, кто говорит с духами.

— Это он. — Байяз кивнул на Девятипалого. Розовый здоровяк возился с седлом, но теперь смущённо поднял взгляд.

— Он? — Захарус нахмурился. Много злобы, подумала Ферро, но ещё и грусть, и страх. Птицы на его плечах, на голове, и на кончике посоха выпрямились и расправили крылья, захлопали ими и закричали. — Послушай меня, брат, пока не стало слишком поздно. Откажись от этой глупости. Я встану с тобой против Кхалюля. Встану с тобой и Юлвеем. Мы втроем, как в Старое Время, как было против Делателя. Маги объединятся. Я помогу тебе.

Повисла долгая тишина, и глубокие морщины пошли по лицу Байяза.

— Ты мне поможешь? Если бы ты помог мне давным-давно, после падения Делателя, когда я умолял тебя о помощи. Тогда мы, возможно, уничтожили бы безумие Кхалюля, до того, как оно пустило корни. А теперь Юг кишит едоками, которые превратили весь мир в свою площадку для игр, которые открыто презирают слова нашего учителя! Думаю, нас троих не хватит. И что тогда? Оторвёшь Конейль от её книг? Отыщешь Леру́, под какой бы камень в Земном круге она не заползла? Притащишь Карнольта из-за океана, или Ансельми со Сломанным Зубом из страны мёртвых? Объединённые маги, да? — Губа Байяза скривилась в усмешке. — Это время прошло, брат. Тот корабль уплыл давным-давно, и никогда не вернется, и нас на нём не было!

— Понимаю, — прошипел Захарус, выпучив красные глаза сильнее прежнего. — А если ты найдёшь то, что ищешь, что тогда? Ты и впрямь думаешь, что сможешь это контролировать? Как ты смеешь воображать, что у тебя получится то, что не получилось у Гластрода, Канедиаса и у самого Иувина?

— Я стал мудрее на их ошибках.

— Не думаю! Ты покараешь за одно преступление, совершив ещё более тяжкое!

Тонкие губы и впалые щёки Байяза стали ещё суровей. Ни печали, ни страха, только гнев.

— Не я начал эту войну, брат. Разве я нарушил Второй Закон? Разве я обратил в рабство половину Юга ради своего тщеславия?

— Нет, но все мы сыграли в этом свою роль, и твоя больше прочих. Удивительно, почему я помню то, на что ты не обращал внимания. Как ты вздорил с Кхалюлем. Как Иувин решил вас разделить. Как ты отыскал Делателя, как убедил его поделиться секретами. — Захарус рассмеялся грубым кудахтаньем, и его птицы каркали и пронзительно кричали вместе с ним. — Думаю, он не собирался делить с тобой свою дочь, а, Байяз? Дочь Делателя? Толомея? В твоей памяти есть место для неё?

Глаза Байяза холодно блеснули.

— Возможно, вина на мне, — прошептал он. — И я же решу проблему…

— Ты думаешь, Эус из прихоти провозгласил Первый Закон? Думаешь, Иувин унёс эту вещь на край мира, потому что она безопасна? Это… это зло!

— Зло? — презрительно фыркнул Байяз. — Слово для детей. Слово, которое невежды используют для тех, кто с ними не согласен. Я думал, мы выросли из этого много веков назад.

— Но риск…

— Я принял решение. — И голос Байяза стал железом, к тому же хорошо наточенным. — Я многие годы об этом думал. Ты сказал своё слово, Захарус, но не предложил мне других вариантов. Попробуй остановить меня, если считаешь нужным. Иначе отойди в сторону.

— Значит, ничего не изменилось. — Старик посмотрел на Ферро, его морщинистое лицо дёрнулось, и тёмные глаза птиц смотрели вместе с ним. — А что насчёт тебя, бесокровка? Ты знаешь, чего тебе придётся коснуться? Понимаешь, что именно он заставит тебя нести? Ты хоть представляешь себе опасность? — Маленькая птичка спрыгнула с его плеча и, чирикая, стала кружиться вокруг головы Ферро. — Лучше беги и никогда не останавливайся! Все вы!

Губа Ферро скривилась. Она хлопнула по птице в воздухе, та упала на землю, и запрыгала, чирикая, среди трупов. Остальные гневно закаркали, зашипели и заклохтали на Ферро, но она не обращала на них внимания.

— Ты меня не знаешь, старый розовый глупец с грязной бородой. Не притворяйся, будто понимаешь меня, или будто знаешь, что мне известно, или что мне предложено. Почему я должна предпочесть слово одного старого лжеца другому? Забирай своих птиц и не суй свой нос не в свои дела, тогда мы не будем ссориться. Остальное — слова на ветер.

Захарус и его птицы удивлённо моргнули. Он нахмурился, открыл рот, а потом молча закрыл, когда Ферро запрыгнула в седло и направила свою лошадь на запад. Она слышала, что остальные последовали за ней: стучали копыта, Ки в телеге щёлкнул вожжами, а потом донёсся голос Байяза.

— Слушай птиц в воздухе, рыб в воде, зверей на земле. Вскоре ты услышишь, что Кхалюлю конец, его едоки обратились в прах, ошибки прошлого преданы забвению, как и следовало сделать давным-давно.

— Я надеюсь, но боюсь, что новости будут хуже. — Ферро оглянулась через плечо и увидела, что два старика обменялись ещё одним взглядом. — Ошибки прошлого не так просто забыть. Искренне надеюсь, что ты потерпишь поражение.

— Оглянись вокруг, старый друг. — И Первый из Магов улыбнулся, взбираясь в седло. — Ни одна из твоих надежд ни к чему не привела.

И они в тишине поехали прочь от трупов, мимо сломанной стомильной колонны вглубь мёртвой земли. В сторону развалин прошлого. В сторону Аулкуса.

Под темнеющим небом.

Вопрос времени

Архилектору Сульту,

Главе Инквизиции его величества

Ваше преосвященство,

Уже шесть недель мы отбиваем атаки гурков. Каждое утро они, невзирая на наши смертоносные обстрелы, сбрасывали землю и камни в наш ров. Каждую ночь мы спускали людей со стен, чтобы заново откопать его. Несмотря на все наши усилия, им наконец удалось разделить канал на две части. И теперь каждый день всё увеличивающиеся отряды нападают от гуркских позиций и ставят свои лестницы, иногда даже взбираются на стены, лишь для того, чтобы получить жестокий отпор.

Тем временем продолжаются обстрелы из катапульт, и несколько секций стен уже угрожающе ослаблены. Их чинят, но скоро гурки пробьют существенную брешь. Внутри возведена баррикада, чтобы сдержать их, когда они прорвутся в Нижний Город. Наша оборона достигла своих пределов, но ни один человек не помышляет о сдаче. Мы продолжим сражаться.

Как всегда, ваше преосвященство, служу и повинуюсь.

Занд дан Глокта,

Наставник Дагоски

Глокта задержал дыхание и облизнул дёсны, глядя в подзорную трубу, как на крыши трущоб опускаются клубы пыли. Стихли последние удары и грохот падающих камней, и Дагоска на миг стала удивительно тихой. Мир затаил дыхание.

Потом до его балкона, выступающего из стены Цитадели высоко над городом, донеслись отдалённые крики. Крики, которые он хорошо помнил по битвам прошлого и настоящего. И эти воспоминания не радостные. Боевой клич гурков. Враг наступает. Теперь, он знал, они наступали по открытому пространству перед стенами, как делали уже много раз за эти последние недели. Но на этот раз у них есть брешь.

Глокта наблюдал, как крошечные фигурки солдат двигаются в клубах пыли на стенах и башнях по обе стороны прорехи. Он направил подзорную трубу вниз и взглянул на широкий полукруг баррикад, на тройной ряд людей, сидевших за ним на корточках, и ждавших, когда подойдут гурки. Глокта нахмурился и пошевелил онемевшей левой ногой в сапоге. Поистине, жалкое сооружение. Но это всё, что у нас есть.

Гуркские солдаты начали просачиваться в зияющую брешь, как чёрные муравьи, кишащие в муравейнике. Толпа толкающихся людей, мерцающая сталь, развевающиеся знамёна — они появлялись из клубов бурой пыли и скатывались вниз по огромной куче разрушенной каменной кладки прямо под яростный залп арбалетных болтов. Первые прорвавшиеся через брешь. Незавидная участь. Передние шеренги подкосило, как только они вбежали, крошечные фигурки падали и катились по холму из булыжников перед стенами. Многие упали, но всегда находились и другие, которые наступали по телам своих товарищей, пробивались по кучам обваленных камней и обломков досок в город.

Донёсся очередной крик, и Глокта увидел, как защитники помчались в атаку из-за своих баррикад. Солдаты Союза, наёмники, дагосканцы — все бросились в сторону бреши. С такого расстояния казалось, что они двигаются нелепо медленно. Поток масла и поток воды текут навстречу друг другу. Они столкнулись, и стало невозможно отличить одну сторону от другой. Текучая масса, пронизанная блестящим металлом, струящаяся и приливающая, словно море, над которой вяло болталась пара разноцветных флагов.

Крики и вопли повисли над городом, отражались эхом, дрожали на ветру. Вдалеке нарастала боль и ярость, доносились лязг и грохот битвы. Иногда по звукам это было смутно похоже на отдалённую грозу. Иногда до уха Глокты с удивительной ясностью долетал отдельный вопль или слово. Это напомнило ему крики толпы на Турнире. За исключением того, что клинки в этот раз не тупые. Обе стороны смертельно серьёзны. Интересно, сколько уже умерло этим утром? Он повернулся к генералу Виссбруку, который потел позади в своём безукоризненном мундире.

— Генерал, вы когда-нибудь сражались в такой свалке? Прямое столкновение, лицом к лицу, врукопашную, как говорится?

Виссбрук ни на миг не отрывался от своей подзорной трубы.

— Нет. Не сражался.

— И не советую. Мне довелось лишь однажды, и у меня нет желания повторять этот опыт. — Он пошевелил потной ладонью на рукояти трости. Разумеется, сейчас это вряд ли возможно. — Я довольно часто сражался верхом. Атаковал небольшие отряды пехоты, разбивал и преследовал их. Благородное дело — резать бегущих людей, и я заслужил за это всяческие похвалы. Вскоре я узнал, что рукопашная схватка — совсем другое дело. Давка такая, что едва можно вздохнуть, не говоря уже о том, чтобы совершать что-то героическое. Герои это те, кому повезло такое пережить. — Глокта безрадостно засмеялся. — Помню, меня прижало к гуркскому офицеру, так близко, словно мы были любовниками. Ни один из нас не мог ударить, или сделать хоть что-то, кроме как рычать друг на друга. Наконечники копий вонзаются куда попало, наугад. Люди насаживают на оружие своих товарищей или топчут их ногами. По случайности умирает больше, чем по умыслу. — Да и всё это — один большой несчастный случай.

— Отвратительное дело, — пробормотал Виссбрук, — но его надо делать.

— Так и есть. Так и есть. — Глокта взглянул на гуркский штандарт, развевавшийся над бурлящей толпой — грязный и потёртый шёлк хлопал на ветру. С разломанных стен летели камни и падали среди гурков. Люди беспомощно напирали друг на друга, прижимались плечом к плечу, не в силах пошевелиться. С высоты на них опрокинули огромный чан кипящей воды. Пройдя через брешь, гурки сразу утратили всякое подобие порядка, а теперь бесформенная масса людей начала колыхаться. Защитники непреклонно наседали на них со всех сторон, толкая копьями и щитами, рубя мечами и топорами, топча павших сапогами.

— Мы тесним их! — донесся голос Виссбрука.

— Да, — пробормотал Глокта, глядя на отчаянное сражение в подзорную трубу. — Похоже на то. — И радость моя безгранична.

Нападавших гурков окружили, и те быстро начали падать, и пятиться назад вверх по холму из битого камня к бреши. Постепенно выживших вытеснили за стены, на ничейную землю. Арбалеты на стенах стреляли в толпу убегавших людей, сея среди них панику и смерть. Смутные крики защитников донеслись до стен Цитадели.

Ещё одна атака отбита. Множество гурков убито, но всегда найдутся новые. Если они прорвутся через баррикады в Нижний Город, нам конец. Они смогут нападать так часто, как им вздумается. Нам стоит проиграть лишь раз, и игра окончена.

— Похоже, день за нами. Этот день, по крайней мере. — Глокта дохромал до угла балкона и посмотрел в подзорную трубу на юг, на залив и на Южное море за ним. Там не было ничего, кроме спокойной водной глади, ярко блестевшей до горизонта. — И до сих пор никаких следов гуркских кораблей.

Виссбрук прочистил горло.

— С величайшим уважением… — То есть без оного, полагаю. — Гурки никогда не были моряками. Есть ли теперь основания предполагать, что у них есть корабли?

Только старый чёрный колдун, который появился глухой ночью в моих покоях, и сказал мне их высматривать.

— То, что мы чего-то не видим, ещё не значит, что этого не существует. Император и так держит нас на крючке. Возможно, он держит флот в резерве, ждёт подходящего часа, не показывая нам всё, что у него есть, пока не понадобится.

— Но с кораблями он мог бы заблокировать нас, взять нас измором, обойти наши защитные сооружения! Ему не пришлось бы так расходовать всех этих солдат!

— Если что у императора и есть в избытке, так это солдаты. Они сделали подходящую брешь. — Глокта осмотрел стены, пока не наткнулся на очередное слабое место. В кладке стены изнутри виднелись огромные трещины, её подпирали тяжёлые балки и горы булыжника, но всё равно она с каждым днём клонилась внутрь. — И скоро проделают вторую. Они уже в четырёх местах завалили ров. Тем временем наша численность сокращается, а боевой дух падает. Им не нужны корабли.

— Но они есть у нас. — Глокта удивился, увидев, что генерал подошёл к нему вплотную и заговорил тихо и настойчиво, искренне глядя ему в глаза. Как человек, предлагающий руку и сердце. Или измену. Интересно, что тут у нас? — Всё ещё есть время, — пробормотал Виссбрук, стреляя глазами на дверь и обратно. — Мы контролируем залив. Пока мы удерживаем Нижний Город, пристани тоже наши. Мы можем вывезти войска Союза. По крайней мере, граждан. В Цитадели ещё осталось несколько офицерских жён и детей, горстка торговцев и ремесленников, которые обосновались в Верхнем Городе и не захотели уезжать. Всё можно проделать быстро.

Глокта нахмурился. Возможно так и есть, но приказы архилектора были иными. Граждане могут сами уладить свои дела, если уж им так хочется. Солдаты Союза не поедут никуда. Разумеется, кроме как на погребальные костры. Но Виссбрук воспринял молчание за одобрение. — Если бы вы сказали только слово, то всё можно было бы устроить уже сегодня вечером, и отправиться до…

— И что станет с нами, генерал, когда мы сойдём на землю Союза? Слёзное воссоединение с нашими господами в Агрионте? Не сомневаюсь, некоторые из нас уже вскоре будут плакать. Или вы полагаете, что нам надо взять корабли и уплыть в далекий Сулджук, чтобы жить долго и счастливо? — Глокта медленно покачал головой. — Это очаровательная фантазия, но не более того. У нас есть приказ защищать город. Капитуляции быть не может. Никакого отступления. Никакого отплытия домой.

— Никакого отплытия домой, — кисло отозвался эхом Виссбрук. — А гурки тем временем напирают всё сильнее с каждым днём, наши потери растут, и последний попрошайка города видит, что мы не сможем удерживать внешние стены. Мои люди уже близки к мятежу, а наёмники куда менее надёжны. Что вы предложите мне сказать им? Что приказы Закрытого Совета не предполагают отступления?

— Скажите им, что пополнение будет со дня на день.

— Я говорю им это уже много недель!

— Тогда несколько дней не составят никакой разницы.

Виссбрук удивлённо моргнул.

— А могу я спросить, когда прибудут подкрепление?

— В любой. — Глокта прищурился. — День. А до тех пор мы держимся.

— Но зачем? — Голос Виссбрука взвился, как у девчонки. — Ради чего? Задача невыполнима! Напрасная потеря! Зачем, чёрт возьми?

Зачем. Всегда зачем. Я уже устал от этих вопросов.

— Если вы думаете, будто бы я знаю, что на уме у архилектора, то вы ещё бо́льший идиот, чем я предполагал. — Глокта медленно облизал дёсны, раздумывая. — Но, во всяком случае, в одном вы правы. Внешние стены могут пасть в любой миг. Мы должны быть готовы отступить в Верхний Город.

— Но… оставив Нижний Город, то мы оставим доки! Нам нельзя будет доставить припасы! Никаких подкреплений, даже если они прибудут! Что насчёт вашей замечательной речи, наставник? Стены Верхнего Города слишком длинные и слишком слабые? Если падут внешние стены, то город обречён? Мы должны защищать их, или не защищаться вовсе, вы сами мне говорили! Если доки будут потеряны… то выхода не будет! — Мой дорогой, пухлый генерал-пудинг, неужели вы не видите? Выхода в списке вариантов никогда не было.

Глокта ухмыльнулся, демонстрируя Виссбруку пустые прорехи в зубах.

— Если один план рушится, то надо пробовать другой. Ситуация, как вы верно заметили, отчаянная. Поверьте, я бы предпочёл, если бы император просто сдался и поехал домой, но вряд ли мы можем рассчитывать на это, не так ли? Сообщите Коске и Кадии, что ночью нужно перевести всех граждан из Нижнего Города. Возможно, отступать придётся в любую минуту. — По крайней мере, мне не нужно будет хромать так далеко до передовой.

— Но Верхний Город вряд ли сможет принять так много людей! Они выстроятся в очереди на улицах! — Это лучше, чем очереди в могилу. — Они будут спать на площадях и переходах! — Это предпочтительнее, чем спать в земле. — Их там тысячи!

— Тогда чем раньше вы начнёте, тем лучше.

Шагнув в дверной проём, Глокта едва не отпрянул назад. Жара за дверью была почти непереносимой, вонь пота и жжёной плоти неприятно пощипывала горло.

Он вытер дрожащей рукой глаза, из которых уже текли слёзы, и, прищурившись, посмотрел в темноту. Во мраке виднелись очертания трёх практиков. Они стояли кружком, лица в масках освещены снизу яростным оранжевым светом жаровни — суровые и блестящие, как кость, суровые и мрачные, как тени. Бесы, в аду.

Рубашка Витари промокла насквозь и прилипла к плечам, её лицо прорезали яростные морщинки. Секутор разделся до пояса, хриплое дыхание приглушённо доносилось из-под маски, болтались мокрые от пота волосы. Иней взмок так, словно стоял под дождём, крупные капли катились по его бледной коже, на скулах вздулись желваки. Шикель была единственной в комнате, кто не выказывал никаких признаков неудобства. Когда Витари прикасалась обжигающим железом к её груди, на лице девчонки играла восторженная улыбка. Словно это самый счастливый миг её жизни.

Глядя на это, Глокта сглотнул, вспомнив как ему самому показали раскалённое клеймо. Вспомнив свои просьбы, мольбы, крики о пощаде. Вспомнив ощущение того, как металл прижимается к коже. Настолько обжигающе горячий, что кажется почти холодным. Бессвязные вопли. Вонь собственной сжигаемой плоти. Он и сейчас её чувствовал. Сначала сам страдаешь, потом причиняешь страдания другим, и наконец, приказываешь сделать это за тебя. Такова жизнь. Он пожал больными плечами и прохромал в комнату.

— Успехи? — прохрипел он.

Секутор выпрямился, ворча и выгибая спину, вытер лоб и смахнул пот на скользкий пол.

— Не знаю как насчет неё, но я уже почти сломался.

— Ничего не выходит! — бросила Витари, швырнув в жаровню чёрное железо, от которого взметнулся фонтан искр. — Мы пробовали клинки, молотки, пробовали воду и огонь. Она не сказала ни слова. Эта ёбаная сука сделана из камня.

— Она мягче камня, — прошипел Секутор, — но не такая, как мы. — Он взял нож со стола, клинок коротко блеснул в темноте оранжевым светом. Практик наклонился вперёд и прорезал длинную рану на предплечье Шикель. Пока он резал, её лицо почти не дрогнуло. Рана раскрылась, заблестев воспалённо-красным. Секутор погрузил в неё палец и повертел. Шикель не выказала ни малейшего признака боли. Он вытащил палец и поднял, потерев его о большой. — Даже не влажный. Похоже на то, как резать труп недельной давности.

Глокта почувствовал, что его нога дрожит, поморщился и уселся на свободный стул.

— Очевидно, это не нормально.

— Невефело, — проворчал Иней.

— Но она не исцеляется так, как раньше. — Ни один из порезов на её коже не закрылся. Все раскрыты, мёртвые и сухие, как мясо в лавке мясника. И ожоги тоже не спадали. Обуглившиеся полосы на коже, как мясо, зажаренное на решетке.

— Просто сидит здесь, смотрит, — сказал Секутор, — и ни слова.

Глокта нахмурился. Неужели об этом я думал, вступая в Инквизицию? О пытках маленьких девочек? — Он вытер влагу из-под воспалённых глаз. — Но с другой стороны, это одновременно и намного больше и намного меньше, чем просто девочка. — Он вспомнил руки, вцепившиеся в него, и троих практиков, изо всех сил оттаскивавших её назад. Намного больше и намного меньше, чем человек. Не нужно повторять ошибок, которые мы совершили с Первым из Магов.

— Надо держать разум открытым, — прошептал он.

— Знаешь, что сказал бы на это мой отец? — Прохрипел голос, глубокий и воспалённо-скрежещущий, как у старика. Было что-то неестественное, неправильное в том, что этот голос исходил от этого юного гладкого лица.

Глокта почувствовал, как задёргался глаз, пот защекотал под плащом.

— Твой отец?

Шикель улыбнулась ему, глаза заблестели в темноте. Казалось, что это порезы на её плоти почти улыбаются ему.

— Мой отец. Пророк. Великий Кхалюль. Он сказал бы, что открытый разум похож на открытую рану. Уязвим для яда. Подвержен гною. Приносит своему владельцу только боль.

— Теперь ты хочешь поговорить?

— Теперь я так решила.

— Почему?

— А почему нет? Теперь ты знаешь, что это моё решение, а не твоё. Задавай свои вопросы, калека. Нужно использовать любую возможность чему-то научиться. Видит Бог, тебе это не помешает. Заблудший в пустыне…

— Продолжение я знаю. — Глокта помедлил. Так много вопросов, но что спросить у такой твари? — Ты едок?

— Мы называем себя по-другому, но да. — Шикель слегка наклонила голову, не отводя от него взгляда. — Сначала жрецы заставили меня съесть мою мать. Когда нашли меня. Или это, или умереть, а жажда жить была такой сильной… тогда. Потом я рыдала, но это было так давно, и слёз во мне уже не осталось. Конечно, я себе отвратительна. Иногда мне нужно убивать, иногда я хочу умереть. Я заслуживаю смерти. В этом я не сомневаюсь. Это единственное, в чём я уверена.

Нечего было и ждать прямых ответов. Торговцы шёлком вспоминаются даже с некоторой тоской. Их преступления, по крайней мере, я мог понять. Но всё же такие ответы лучше никаких.

— Почему ты ешь?

— Потому что птица ест червя. Потому что паук ест муху. Потому что этого хочет Кхалюль, а мы все дети Пророка. Иувина предали, и Кхалюль поклялся отомстить, но он один против многих. Так что он принёс великую жертву, и нарушил Второй Закон, и праведные присоединялись к нему, и их всё больше и больше с каждым годом. Некоторые присоединились по своему желанию. Другие нет. Но никто от него не отрёкся. Моих братьев и сестер теперь много, и каждый из нас приносит свою жертву.

Глокта указал на жаровню.

— Ты не чувствуешь боли?

— Не чувствую. Только глубокие угрызения совести.

— Странно. У меня всё наоборот.

— Ты, на мой взгляд, счастливчик.

Глокта фыркнул.

— Легко сказать, пока не окажется, что не можешь пописать, не закричав от боли.

— Сейчас я почти не помню, что такое боль. Всё это было так давно. У каждого из нас свой дар. Сила, скорость, выносливость за пределами человеческих возможностей. Некоторые из нас могут менять обличье, обманывать глаз, или даже использовать Искусство, которому Иувин обучал своих учеников. У каждого из нас свой дар, но проклятие одно. — Она уставилась на Глокту, склонив голову набок.

Дай-ка я угадаю.

— Ты не можешь прекратить есть.

— Никогда. Вот почему аппетит гурков к рабам не кончается. Пророку нельзя сопротивляться. Я знаю. Великий Отец Кхалюль. — И её глаза почтительно закатились к потолку. — Архижрец[24] храма Сарканта. Святейший из всех, чьи ступни касались земли. Усмиритель гордецов, искоренитель заблуждений, глас истины. Свет исходит от него, словно от звёзд. Когда он говорит, то говорит голосом Бога. Когда он…

— Не сомневаюсь, что и срёт он золотыми какашками. Ты веришь во всю эту чушь?

— Какая разница, во что я верю? Я не принимаю решений. Когда господин даёт задание, исполняешь его как можно лучше. Даже если оно тёмное.

Это я могу понять.

— Некоторые из нас только для тёмных заданий и подходят. Когда выберешь себе господина…

Шикель расхохоталась сухим хриплым смехом.

— Поистине немногим дан выбор. Мы делаем то, что нам велят. Мы живём и умираем с теми, кто был рождён рядом с нами, кто выглядит так же, как мы, кто говорит теми же словами — и всё это время мы знаем о причинах всего, не больше, чем прах, в который обратимся. — Она свесила голову набок, и порез на плече раскрылся шире рта. — Думаешь, мне нравится то, чем я стала? Думаешь, я не мечтаю быть такой, как другие? Но как только прошли изменения, назад дороги нет. Понимаешь?

О да. Как никто другой.

— Зачем тебя сюда послали?

— Труды праведных нескончаемы. Я пришла, чтобы проследить, как Дагоска вернётся в отчий дом. Проследить, что её люди поклоняются Богу в соответствии с учением Пророка. Проследить, что мои братья и сёстры накормлены.

— Похоже, у тебя ничего не вышло.

— Придут другие. Пророку невозможно противиться. Вы обречены.

Это я знаю. Попробуем зайти с другой стороны.

— Что ты знаешь… о Байязе.

— А-а-а, Байяз. Он был братом Пророка. Он положил этому начало, и он же будет концом. — Её голос упал до шепота. — Лжец и предатель. Он убил своего господина. Он убил Иувина.

Глокта нахмурился.

— Я эту историю слышал по-другому.

— Все рассказывают истории по-своему, калека. Разве ты этого ещё не понял? — Её губа скривилась. — Ты и понятия не имеешь, в какой войне сражаешься каждый день, ничего не знаешь ни об оружии, ни о потерях, ни о победах, ни о поражениях. Ты даже не догадываешься о сторонах в этой войне, о мотивах, о причинах. Поля этой битвы повсюду. Мне жаль тебя. Ты пёс, который пытается понять спор ученых, но слышит только лай. Праведные идут. Это предсказано. Это предопределено. Это обещано.

— Сомневаюсь, что ты это увидишь.

Она ему ухмыльнулась.

— Сомневаюсь, что и ты увидишь. Мой отец предпочёл бы взять этот город без боя, но если нужно, он будет сражаться, без пощады, и с яростью Бога за плечами. Это первый шаг на выбранном им пути. На пути, выбранном им для всех нас.

— Какой шаг следующий?

— Ты думаешь, мой господин рассказывает мне о своих планах? А твой тебе рассказывает? Я червь. Я ничто. И всё же я больше, чем ты.

— Что будет потом? — прошипел Глокта. Только молчание в ответ.

— Отвечай ему! — прошипела Витари. Иней достал из жаровни железный прут с сияющим оранжевым кончиком и прижал к обнаженному плечу Шикель. С шипением повалил отвратительно пахнущий дым, жир плевался и шкворчал, но девчонка ничего не сказала. Её глаза лениво и без эмоций следили за тем, как горит её плоть. Здесь ответов не будет. Только ещё больше вопросов. Всегда ещё больше вопросов.

— Я получил достаточно, — прорычал Глокта, взялся за рукоять трости и с трудом поднялся, мучительно и тщетно извиваясь, чтобы отлепить рубашку от спины.

Витари указала на Шикель, глаза которой всё ещё блестели и смотрели на Глокту из-под тяжёлых век. Лёгкая улыбка по-прежнему играла у неё на губах.

— А что нам делать с этим?

Расходный агент равнодушного господина, отправленный против своей воли в далёкое место, сражаться и убивать по непонятным причинам. Звучит знакомо? Глокта скорчил гримасу, поворачиваясь больной спиной к вонючей комнате.

— Сожгите, — сказал он.

Зябким вечером Глокта стоял на своем балконе, хмуро глядя на Нижний Город.

Здесь, на скале, было ветрено. Холодный ветер дул с тёмного моря, хлестал Глокту по лицу, по пальцам на сухом парапете, хлопал полами плаща по ногам. В этой проклятой печке не дождёшься ничего, более похожего на зиму. Пламя факелов у двери металось и мерцало в железных клетках — два огонька в сгущающейся тьме. Снаружи огней было больше, намного больше. Горели лампы на снастях кораблей Союза в бухте, их отражения блестели и дробились в воде. Светились огни в окнах тёмных дворцов под цитаделью, и на вершинах высоченных шпилей Великого Храма. В трущобах горели тысячи факелов. Реки крошечных точек света, текущие из зданий, на дороги, в сторону ворот Верхнего Города. Беженцы покидают свои дома, какими бы эти дома ни были. Ищут безопасности, какой бы она ни была. Интересно, сколько ещё мы сможем обеспечивать им безопасность, когда падут внешние стены? Он уже знал ответ. Не долго.

— Наставник!

— А-а, мастер Коска. Как я рад, что вы смогли ко мне присоединиться.

— Конечно! Ничто не сравнится с прогулкой на вечернем воздухе после схватки. — Наёмник не спеша подошёл ближе. Даже во мраке Глокта видел в нём изменения. Походка стала упругой, в глазах появился блеск, волосы аккуратно расчёсаны, усы плотно навощены. Он словно внезапно вырос на дюйм или на два, и на добрых десять лет помолодел. Коска с важным видом подошёл к парапету, закрыл глаза и сделал глубокий вдох своим острым носом.

— Для того, кто только что сражался в битве, вы выглядите удивительно хорошо.

Стириец ему ухмыльнулся.

— Я был не столько в битве, сколько за ней. Передовая всегда казалась мне неважным местом для сражения. Никто тебя не слышит из-за всего этого грохота. И к тому же шансы быть убитым там поистине очень высоки.

— Несомненно. Как у нас дела?

— Гурки до сих пор снаружи, так что я бы сказал, пока неплохо. Сомневаюсь, что мёртвые со мной согласятся, но кому не насрать на их мнение? — Он радостно почесал шею. — Мы сегодня хорошо поработали. Но завтра, и послезавтра, кто знает? Пополнений по-прежнему не предвидится? — Глокта покачал головой, и стириец коротко вздохнул. — Мне, разумеется, всё равно, но вы, может быть, захотите рассмотреть вопрос об отступлении, пока мы ещё удерживаем залив.

Все хотели бы отступить. Даже я. Глокта фыркнул.

— Мой поводок держит Закрытый Совет, а они сказали нет. Как они меня проинформировали, честь короля не допускает отступлений, и похоже, его честь стоит дороже наших жизней.

Коска поднял брови.

— Честь, да? Чёрт возьми, что это вообще такое? У каждого человека о ней своё представление. Её не выпьешь. Не выебешь. Чем больше у тебя чести, тем меньше пользы она приносит, а если её нет совсем, то по ней и не скучаешь. — Он покачал головой. — Но некоторые думают, что это лучшая штука в мире.

— Угу, — пробормотал Глокта, облизывая пустые дёсны. Честь дешевле ног или зубов. Урок, за который я дорого заплатил. Он посмотрел на тёмные очертания внешних стен, усеянных горящими кострами. Всё ещё были слышны смутные звуки сражения, редкая горящая стрела взмывала в воздух и падала в разрушенные трущобы. И даже сейчас кровавое дело продолжается. Он глубоко вздохнул.

— Какие шансы у нас продержаться ещё неделю?

— Ещё неделю? — Коска поджал губы. — Возможно.

— Две недели?

— Две? — Коска цокнул языком. — Уже хуже.

— Получается, месяц — безнадежное дело.

— "Безнадежное" — это как раз подходящее слово.

— Вас, кажется, ситуация едва ли не радует.

— Меня? Я специализируюсь на безнадежных делах. — Он ухмыльнулся Глокте. — Нынче только такие меня и захватывают.

Мне знакомо это чувство.

— Удерживайте внешние стены сколько сможете, а потом отступайте. Стены Верхнего Города будут нашей следующей линией обороны.

Ухмылка Коски засияла в темноте.

— Держаться, сколько сможем, а потом отступать. Жду не дождусь!

— И, наверное, надо приготовить сюрпризы для наших гуркских гостей, когда они наконец пройдут за стены. Знаете, — Глокта рассеянно взмахнул рукой, — натянутые верёвки, скрытые ямы, колья, намазанные экскрементами, и так далее. Уверен, у вас есть опыт в таком способе ведении войны.

— У меня есть опыт во всех способах ведения войны. — Коска щёлкнул каблуками и замысловато отсалютовал. — Колья и экскременты! Вот вам и вся честь.

Это война. Здесь одна честь — победа.

— И, говоря о чести, дайте знать нашему другу, генералу Виссбруку, где расположены ваши сюрпризы. Жаль будет, если он сам на них случайно наткнётся.

— Разумеется, наставник. Ужасно жаль.

Глокта почувствовал, что его ладонь сжимается в кулак на парапете.

— Мы должны заставить гурков заплатить за каждый шаг по этой земле. — Нужно заставить их заплатить за мою изувеченную ногу. — За каждый дюйм грязи. — За мои вырванные зубы. — За каждую жалкую лачугу, за разваленную хижину, за каждую бесполезную полоску пыли. — За мой слезящийся глаз, за перекошенную спину, за моё омерзительное подобие жизни. Он облизал пустые дёсны. — Заставьте их заплатить.

— Великолепно! Хорошие гурки — мёртвые гурки! — Наёмник повернулся и зашагал через дверь в Цитадель. Его шпоры звенели, оставляя Глокту одного на плоской крыше.

Одна неделя? Да. Две недели? Возможно. Дольше? Безнадежно. Кораблей может и нет, но загадочный старик Юлвей всё равно был прав. Как и Эйдер. Шансов никогда не было. Несмотря на все наши усилия, на все наши жертвы, Дагоска наверняка падёт. Теперь это только вопрос времени.

Он уставился на потемневший город. В черноте трудно было отличить море от суши, огни на лодках от огней в зданиях, факелы на мачтах от факелов в трущобах. Сплошная путаница точек света, плавающих друг вокруг друга, пропадающих в пустоте. Во всём этом только одно было несомненным.

Нам всем конец. Не сегодня, но скоро. Мы окружены, и сеть будет только затягиваться. Это вопрос времени.

Шрамы

Один за другим Ферро сняла швы — аккуратно разрезая нитки блестящим лезвием ножа, нежно убирая их с кожи Луфара. Тёмные пальцы двигались быстро и уверенно, жёлтые глаза были сосредоточенно прищурены. Логен наблюдал за её работой, медленно покачивая головой, дивясь на такое мастерство. Он часто видел, как делали подобное, но ещё никогда не встречал такого умения. С виду Луфар почти не чувствовал боли, а в последнее время у него постоянно был такой вид, будто ему очень больно.

— Нужна новая повязка?

— Нет. Пусть рана подышит. — Последняя нитка вышла наружу, Ферро отбросила окровавленные обрывки и отклонилась, чтобы посмотреть на результат.

— Отлично, — тихим голосом сказал Логен. Он и не думал, что получится так хорошо. Подбородок Луфара в свете костра выглядел слегка перекошенным, словно он жевал одной стороной. На губе осталась рваная выемка, и от неё до кончика подбородка шёл раздвоенный шрам. По обе стороны розовые точки — там, где шли швы, — да кожа вокруг шрама стянулась и перекосилась. Больше ничего, а опухоль скоро сойдёт. — Чертовски хорошие швы. В жизни лучше не видал. Где ты научилась лечить?

— Меня научил человек по имени Аруф.

— Что ж, он хорошо тебя научил. Редкий навык. Повезло нам, что он это сделал.

— Пришлось с ним сначала поебаться.

— А-а. — Так всё выглядело несколько в ином свете.

Ферро пожала плечами.

— Я не возражала. Он был хорошим, более или менее, и в обмен научил меня убивать. Я еблась с людьми куда хуже него, за куда меньшую цену. — Она хмуро посмотрела на подбородок Луфара, понажимала пальцами, испытывая кожу вокруг раны. — Намного меньшую.

— Ясно, — пробормотал Логен. Он обменялся с Луфаром обеспокоенным взглядом. Разговор шел не совсем так, как он себе представлял. Может, с Ферро и следовало этого ожидать. Половину времени он проводил, чтобы выдавить из неё хоть слово, а когда она хоть что-то говорила, понятия не имел, что с этим делать.

— Готово, — проворчала она, прощупав в тишине лицо Луфара.

— Спасибо. — Он схватил её за руку, когда она уже отодвигалась. — Правда. Не знаю, что бы у меня было…

Она скривилась, словно он её ударил, и вырвала пальцы.

— Ладно! Но если тебе снова морду расквасят, будешь зашивать сам. — Она поднялась, отошла и села в тени угла развалины, так далеко от остальных, насколько было возможно, не выходя наружу. Казалось, благодарности ей нравятся даже меньше, чем другие разговоры, но Луфар так радовался избавлению от повязки, что об этом не волновался.

— Как выглядит? — спросил он, косясь на свой подбородок, морщась и тыкая его пальцем.

— Нормально, — сказал Логен. — Тебе повезло. Может, ты теперь и не такой красавчик, каким был раньше, но всё ещё чертовски красивее меня.

— Конечно, — сказал он, облизывая щель в губе, полуулыбаясь. — Мне же не отрезали голову напрочь.

Логен ухмыльнулся, встав на колено у котелка и помешивая. С Луфаром он уже поладил. Это был суровый урок, но разбитое лицо здорово помогло парню. Научило некоторому уважению, и намного быстрее, чем любые разговоры. Научило его быть реалистом, и это хорошо. Мелкие знаки внимания и время. Это часто помогает завоевать симпатии людей. Потом он заметил, как Ферро хмуро смотрит на него из тени, и почувствовал, что ухмылка опадает. С некоторыми времени уходит больше, чем с остальными, а с некоторыми до конца и вовсе не поладишь. Чёрный Доу был из таких. Создан, чтобы бродить в одиночку, как говорил отец Логена.

Он посмотрел в котелок, но радостного там было не много. Только овсянка с несколькими кусочками свинины и порубленными корешками. Здесь не на кого было охотиться. Мёртвая земля называлась так именно поэтому. Трава равнины сменилась коричневыми пучками и серой пылью. Логен посмотрел вокруг, на остов разрушенного дома, в котором они встали лагерем. Свет костра освещал обломки камней, осыпавшуюся известку, древние расщепленные бревна. В щелях не рос папоротник, никаких отростков на земляном полу, ни клочка мха между камнями. Логену казалось, что здесь веками не ступала нога человека. Может и действительно не ступала.

И тишина. Ветер не сильный. Только тихое потрескивание костерка, да голос Байяза, который поучал своего ученика. Логен был рад, что Первый из Магов снова очнулся, даже если выглядел теперь старше и мрачнее обычного. По крайней мере, теперь Логену не приходилось принимать решения. Это никогда ни для кого не заканчивалось ничем хорошим.

— Наконец-то ясная ночь! — пропел брат Длинноногий, проходя в дверной проём, и с огромным самодовольством указывая вверх. — Идеальное небо для навигации! Звёзды ясно светят впервые за десять дней, и ответственно заявляю, что мы ни на шаг не отклонились от курса! Ни на фут! Я не сбился с пути, друзья мои. Нет! Это было бы совсем не в моём духе! Сорок миль до Аулкуса, полагаю, как я вам и говорил! — Поздравлений не последовало. Байяз и Ки погрузились в свое брюзгливое бормотание. Луфар держал клинок короткого меча и пытался подобрать угол, чтобы рассмотреть своё отражение. Ферро хмуро сидела в углу. Длинноногий вздохнул и сел на корточки у костра. — Снова овсянка? — пробормотал он, посмотрев в горшок и покрутив носом.

— Боюсь, да.

— А, ладно. Тяготы пути, да, друг мой? Нет славы в путешествии без трудностей.

— Угу, — сказал Логен. Ему хватило бы славы и поменьше, если б это означало пристойный ужин. Он безрадостно потыкал кипящую кашу ложкой.

Длинноногий наклонился и пробормотал себе под нос:

— Кажется, у нашего прославленного нанимателя возникли некоторые трудности с его учеником. — Поучения Байяза постепенно становились всё громче и раздражительнее.

— … прекрасно, что ты в ладах со сковородой, но изучение магии по-прежнему твоё основное занятие. Твоё отношение в последнее время отчётливо изменилось. Заметна некоторая настороженность и непослушание. Начинаю подозревать, что ты можешь оказаться учеником, который не оправдал надежд.

— А вы всегда были прилежным учеником? — на лице Ки появился след насмешливой улыбочки. — Разве ваш учитель ни разу не был разочарован?

— Такое случалось, и последствия были ужасны. Все мы совершаем ошибки. Задача учителя в том, чтобы не давать ученикам повторять их.

— Тогда, быть может, вам стоит рассказать мне историю ваших ошибок. Возможно, я стану учиться лучше.

Учитель и ученик сердито смотрели друг на друга поверх огня. Логену не нравилось, как нахмурился Байяз. Он уже видел у Первого из Магов такой взгляд, и результат всегда был плохим. Он не мог понять, почему смиренное повиновение Ки за несколько недель сменилось угрюмым противодействием, но от этого ничья жизнь не становилась легче. Логен притворялся, что полностью поглощен овсянкой, почти ожидая, что его сейчас внезапно оглушит рёв обжигающего пламени. Но когда раздался звук, это был всего лишь тихий голос Байяза.

— Хорошо, мастер Ки, в твоей просьбе в кои-то веки есть какой-то смысл. Давай поговорим о моих ошибках. Поистине обширная тема. С чего мне начать?

— С начала? — предложил ученик. — С чего же ещё начинать?

Маг кисло хмыкнул.

— Хм. Значит, издалека, со Старого Времени. — Он немного помедлил, глядя на огонь; свет двигался по его впалому лицу. — Я был первым учеником Иувина. Но вскоре после начала моего образования мой учитель взял второго. Паренька с Юга. Его звали Кхалюль. — Ферро неожиданно поняла взгляд, хмурясь из тени. — С самого начала мы друг с другом не соглашались. Мы оба были слишком горды, и слишком завидовали талантам друг друга, и любому знаку внимания, полученному другим от нашего учителя. Даже когда прошли годы, и Иувин взял других учеников, всего двенадцать, наше соперничество продолжалось. Вначале оно шло нам на пользу: заставляло быть усерднее, преданнее. Но после ужасов войны Гластрода, многое поменялось.

Логен собрал миски и начал накладывать в них дымящееся варево, прислушиваясь краем уха к разговору Байяза.

— Наше соперничество стало враждой, а вражда превратилась в ненависть. Мы сражались, сначала словами, потом руками, а потом магией. Возможно, если бы нас предоставили самим себе, мы поубивали бы друг друга. Возможно, мир в таком случае был бы счастливее, но вмешался Иувин. Он отправил меня далеко на север, а Кхалюля на юг, в две великие библиотеки, которые он построил за много лет до этого. Он отправил нас туда учиться, по отдельности и в одиночестве, пока наш пыл не остынет. Он думал, что высокие горы, широкое море и всё пространство Земного круга положат конец нашей вражде, но он в нас ошибся. Каждый из нас ещё сильнее ожесточился в изгнании, и винил другого за это, и планировал свою мелкую месть.

Логен раздавал скудную еду, а Байяз сердито смотрел исподлобья на Ки.

— Если бы у меня только хватило благоразумия послушать тогда своего учителя, но я был молод, упрям и полон гордыни. Я загорелся идеей стать могущественнее Кхалюля. Я решил — каким же я был дураком — что если Иувин меня не учит… то надо найти другого учителя.

— Снова каша, а, розовый? — проворчала Ферро, принимая миску из рук Логена.

— Можешь не благодарить. — Он бросил ей ложку, и Ферро ловко её схватила. Логен передал миску Первому из Магов. — Другого учителя? А какого ещё учителя ты мог найти?

— Только одного, — прошептал Байяз. — Канедиаса. Мастера Делателя. — Он задумчиво повертел ложку в руке. — Я отправился в его Дом, встал перед ним на колени и молил обучать меня. Конечно он отказал мне, как отказывал остальным… сначала. Но я был упрям, и со временем он смягчился и согласился меня обучать.

— И так вы стали жить в Доме Делателя, — прошептал Ки. Логен содрогнулся, сгорбившись над своей миской. От одного краткого визита в это место ему до сих пор по ночам снились кошмары.

— Стал, — сказал Байяз, — и узнал его порядки. Благодаря моим навыкам в Высоком Искусстве я оказался полезным для моего нового учителя. Но Канедиас ещё ревностнее Иувина хранил свои тайны. Я как раб работал на него в кузнице, и он учил меня лишь тем крохам, которые были нужны, чтобы ему служить. Я злился, и когда Делатель ушёл в поисках материалов для своих работ, моё любопытство, амбиции, моя жажда знаний завели меня в те части Дома, которые он запретил мне изучать. И там я нашёл самый тщательно охраняемый секрет. — Он помедлил.

— И что это было? — спросил Длинноногий, задержав ложку у рта.

— Его дочь.

— Толомея, — едва слышно прошептал Ки.

Байяз кивнул, и один уголок его рта загнулся вверх, словно он вспомнил что-то хорошее.

— Она была не похожа на других. Никогда не покидала Дом Делателя, никогда не говорила ни с кем, кроме отца. Я узнал, что она помогала ему с определёнными задачами. Она держала… определённые материалы… которых мог коснуться только обладатель собственной крови Делателя. Как я понимаю, именно для этого он в первую очередь её и породил. Она была несравненно прекрасна. — Лицо Байяза дёрнулось, и он с кислой улыбкой опустил глаза. — Или такой она представляется мне в воспоминаниях.

— Это было неплохо, — сказал Луфар, облизывая пальцы, и поставил пустую миску. В последнее время он стал куда менее разборчивым в еде. Логен решил, что такое случается с людьми, когда они несколько недель не могут жевать. — Есть ещё? — спросил он с надеждой.

— Бери мою, — прошипел Ки, сунув миску Луфару. Его лицо было смертельно холодным, а глаза, которыми он злобно смотрел на учителя, сверкали в тени. — Продолжайте.

Байяз поднял взгляд.

— Толомея была очарована мной, а я ею. Может показаться странным, но я был молод и полон огня, и у меня тогда были прекрасные волосы, как у капитана Луфара. — Он провёл ладонью по лысине, потом пожал плечами. — Мы влюбились. — Он по очереди посмотрел на каждого, словно призывая их посмеяться, но Логен увлечённо высасывал солёную овсянку из зубов, а из остальных никто даже не улыбнулся.

— Она рассказала мне о заданиях, которые давал ей отец, и я начал смутно понимать. Он собирал по всему свету фрагменты материала из нижнего мира, оставшиеся со времён, когда демоны ещё ходили по нашей земле. Пытался извлечь энергию из этих осколков, встроить их в свои машины[25]. Тайно работал с силами, запрещёнными Первым Законом, и уже достиг определённых успехов. — Логен неуютно поёрзал. Он вспомнил, как видел в Доме Делателя странный и восхитительный предмет, который лежал в воде на плите из белого камня. Разделитель, как назвал его Байяз. Два лезвия — одно здесь, а второе на Другой Стороне. У Логена пропал аппетит, и он отставил недоеденную кашу к костру.

— Я был в ужасе, — продолжил Байяз. — Я видел разрушения, которые принёс в мир Гластрод, и поэтому решил отправиться к Иувину и всё ему рассказать. Но я боялся оставлять Толомею, а она бы не оставила всё, что знала. Так что я медлил, а Канедиас неожиданно вернулся и застал нас вместе. Его ярость была… — И Байяз поморщился, словно воспоминания были болезненными, — неописуемой. Его Дом сотрясался от неё, звенел, горел ею. Мне повезло, что я выбрался живым, и умчался искать убежища у своего старого учителя.

Ферро фыркнула.

— Значит, он был из тех, кто прощает?

— К счастью для меня. Иувин не прогнал меня, несмотря на моё предательство. Особенно когда я рассказал ему о попытках его брата нарушить Первый Закон. Делатель явился в великом гневе, требуя правосудия за осквернение своей дочери и за кражу секретов. Иувин отказал. Он требовал чтобы Канедиас рассказал, какие он проводит эксперименты. Братья начали сражаться, и я сбежал. Небо осветилось яростью их битвы. Когда я вернулся, мой учитель был мёртв, а его брат исчез. Я поклялся отомстить. Я собрал магов со всего мира, и мы пошли войной на Делателя. Все мы. Кроме Кхалюля.

— А он почему не пошёл? — проворчала Ферро.

— Он сказал, что мне нельзя доверять. Что войну вызвала моя неосмотрительность.

— И это было правдой, верно? — пробормотал Ки.

— Возможно, частично. Но он ещё выдвинул куда более страшные обвинения. Он, и его проклятый ученик, Мамун. Ложь, — прошипел он, глядя на огонь. — Сплошная ложь, и остальных магов было не обмануть. Так что Кхалюль покинул орден, вернулся на Юг и стал искать силу в другом месте. И нашел её. Он сделал то, что делал Гластрод, и навлёк на себя проклятие. Он нарушил Второй Закон, и стал есть человеческую плоть. Лишь одиннадцать из нас отправились воевать с Канедиасом, и лишь девять из нас вернулись.

Байяз сделал глубокий вдох и тяжело выдохнул.

— Итак, мастер Ки, вот история моих ошибок, без прикрас. Можно сказать, что они привели к смерти моего учителя, к расколу ордена магов. Можно сказать, что именно поэтому мы сейчас направляемся на запад, в развалины прошлого. Можно сказать, поэтому капитан Луфар страдает сейчас от сломанной челюсти.

— Семена прошлого приносят плоды в настоящем, — пробормотал Логен себе под нос.

— Так и есть, — сказал Байяз, — так и есть. И это поистине горькие плоды. Сделаешь ли ты выводы из моих ошибок, мастер Ки, как и я сделал, и уделишь ли внимание своему учителю?

— Конечно, — сказал ученик, хотя Логену показалось, что в его голосе прозвучала ироничная нотка. — Я буду повиноваться во всём.

— Это было бы мудро. Если бы я повиновался Иувину, то возможно у меня не было бы этого. — Байяз расстегнул две пуговицы своей рубашки, и отодвинул воротник. Пламя костра осветило поблекший шрам, от основания шеи старика до плеча. — Сам Делатель оставил его мне. Ещё дюйм, и мне пришёл бы конец. — Маг кисло потёр рубец. — Сколько лет прошло, а он всё болит время от времени. Сколько боли он принёс мне за эти долгие годы… так что видите, мастер Луфар, хоть вы и носите отметину, всё могло оказаться намного хуже.

Длинноногий прочистил горло.

— Это, конечно, сильное ранение, но думаю, у меня есть кое-что похуже. — Он до самого паха задрал грязную штанину и повернул к свету костра жилистую ляжку. Вся нога там представляла собой уродливую массу серой сморщенной зарубцевавшейся плоти. Даже Логен вынужден был признать, что это произвело на него впечатление.

— Какой чёрт это оставил? — спросил Луфар. Казалось, его подташнивает.

Длинноногий улыбнулся.

— Много лет назад, в молодости, я потерпел крушение на берегу Сулджука. Всего девять раз Бог счёл нужным окунуть меня в холодную воду океана в плохую погоду. К счастью, я всегда был поистине благословлен талантом пловца. К несчастью в этот раз какая-то огромная рыба приняла меня за свою очередную трапезу.

— Рыба? — пробормотала Ферро.

— Действительно. Весьма огромная и агрессивная рыба, с челюстью размером с дверь, и зубами как ножи. К счастью, резкий удар по носу, — и он рубанул рукой воздух, — заставил её отпустить меня, а случайное течение выбросило меня на берег. И я был вдвойне благословлен, отыскав среди местных отзывчивую даму, которая позволила мне выздороветь у неё в жилище, поскольку люди Сулджука обычно весьма подозрительны к чужакам. — Он радостно вздохнул. — Вот как я выучил их язык. Очень возвышенные люди. Бог благоволит ко мне. Поистине. — Повисла тишина.

— Готов поспорить, у тебя есть истории получше. — Луфар, ухмыляясь, смотрел на Логена.

— Меня как-то укусила норовистая овца, но от этого даже следа не осталось.

— А что насчёт пальца?

— Этого? — Он уставился на знакомый обрубок, покачав им туда-сюда. — А что с ним?

— Как ты его потерял?

Логен нахмурился. Ему не нравилось, куда шёл разговор. Одно дело слушать об ошибках Байяза — но он не рвался копаться в своих. Видят мёртвые, он совершал большие ошибки. Но всё же, все смотрели на него. Нужно было что-то сказать.

— Я потерял его в битве. За стенами места под названием Карлеон. Тогда я был молод и тоже полон огня. По своему дурацкому обыкновению я бросился в самую гущу битвы. А когда вышел, пальца уже не было.

— В запале, а? — спросил Байяз.

— Что-то вроде того. — Он нахмурился и мягко потёр обрубок. — Странное дело. Сколько времени его уж нет, а я иногда его чувствую, чешется, самый кончик. Сводит меня с ума. Как можно почесать палец, которого нет?

— Было больно? — спросил Луфар.

— Жутко, поначалу, но далеко не так больно, как другие раны.

— Например?

Тут надо было подумать. Логен почесал лицо и прокрутил в голове все часы, дни, недели, что он провёл израненный, окровавленный и кричащий. Когда еле хромал или с трудом мог отрезать себе кусок мяса перевязанными руками.

— Мечом по морде однажды попало, — сказал он, ощущая прореху, которую Тул Дуру оставил в его ухе, — кровища текла страшно. Другой раз чуть стрелой глаз не выбило, — он потёр полумесяц шрама под бровью. — Несколько часов осколки выковыривали. Потом, при осаде Уфриса, на меня упал здоровенный камень. Да ещё в первый день. — Он потёр затылок и почувствовал под волосами неровные шишки. — Пробил мне череп и сломал плечо.

— Скверно, — сказал Байяз.

— Сам виноват. Вот что получается, когда пытаешься разворотить городские стены голыми руками. — Луфар уставился на него, и он пожал плечами. — Не получилось. Как я и говорил, в юности голова у меня была горячая.

— Я удивлён только, что ты не пытался их прогрызть.

— Скорее всего, это было бы моим следующим шагом. Так что, пожалуй, к лучшему, что на меня сбросили камень. По крайней мере, зубы у меня до сих пор целы. Два месяца я провел, лежа на спине и вопя, пока осаждали город. Выздоровел только к бою с Тридубой, во время которого он снова мне всё переломал, и добавил ещё немало сверх того. — Логен поморщился от воспоминаний, скрючил пальцы правой руки, выпрямил их, вспоминая ту боль, когда они были раздроблены. — Вот тогда болело по-настоящему. Впрочем, не так сильно, как это, — и он сунул руку под ремень и вытащил рубашку. Все уставились через пламя костра, чтобы увидеть, на что он указывает. Совсем маленький шрам, прямо под нижним ребром, во впадине около живота.

— Выглядит не особо, — сказал Луфар.

Логен повернулся и показал им спину.

— А вот остальное, — сказал он, ткнув большим пальцем на куда бо́льшую отметину около лопатки. Повисла долгая тишина, пока до них доходило.

— Прямо насквозь? — пробормотал Длинноногий.

— Прямо насквозь, копьём. В поединке с человеком по имени Хардинг Молчун. Чертовски повезло, что я выжил, и это факт.

— Если это был поединок, — пробормотал Байяз, — то как ты вышел из него живым?

Логен облизнул губы. Во рту стало кисло.

— Я победил.

— Проткнутый копьём насквозь?

— Я не знал об этом, потом понял.

Длинноногий и Луфар хмуро посмотрели друг на друга.

— Кажется, такое сложно не заметить, — сказал навигатор.

— Да уж наверное. — Логен помедлил, пытаясь придумать, как представить всё в хорошем свете, но никакого хорошего света тут не было. — Бывает время… ну… когда я не знаю точно, что я делаю.

Долгая пауза.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Байяз, и Логен поморщился. Всё хрупкое доверие, которое он построил за последние недели, грозило рухнуть прямо на глазах, но он не видел выбора. У него никогда не получалось лгать.

— Когда мне было лет четырнадцать, я повздорил с другом. Не помню даже из-за чего. Помню, только, что рассердился. Помню, он меня ударил. А потом я посмотрел на свои руки. — И Логен посмотрел на них сейчас, в темноте они выглядели бледными. — Я задушил его. Насмерть. Не помню, как я это делал, но там были только мы, и его кровь осталась у меня под ногтями. Я втащил его на какие-то скалы, сбросил головой вниз и сказал, что он упал с дерева и умер, и все мне поверили. Его мать плакала, и всё такое, но что я мог поделать? Это был первый раз, когда такое случилось.

Логен почувствовал, что взгляды всей группы прикованы к нему.

— Несколькими годами позже я чуть не убил своего отца. Ударил его ножом во время еды. Не знаю, почему. Вообще не знаю. К счастью, он выжил.

Он заметил, что Длинноногий нервно отодвигается, и его можно было понять.

— Как раз тогда шанка начали приходить всё чаще. Так что мой отец отправил меня на юг, через горы, за помощью. Я нашёл Бетода, и он согласился помочь, если я буду сражаться за него. И я с радостью согласился, вот дурачина. Но сражения продолжались и продолжались. То, что я делал на тех войнах… то, о чём мне рассказывали… — Он глубоко вздохнул. — Что ж. Я убивал друзей. И видели бы вы, что я делал с врагами. Сначала мне это нравилось. Я любил сидеть во главе костра, смотреть на людей и видеть их страх. Нравилось, что никто не смел встретиться со мной взглядом. Но становилось только хуже и хуже. Однажды наступила зима, когда я уже не знал, кто я, и что делаю большую часть времени. Иногда я понимал, что это происходит, но ничего не мог изменить. Никто не знал, кого я убью следующим. Все обсирались от страха, даже Бетод, но никто не боялся меня больше меня самого.

Некоторое время все сидели в тишине, развесив рты. Если сначала, после всего пустого пространства на мёртвой равнине, разрушенное здание казалось в каком-то смысле уютным, то теперь это уже было не так. Пустые окна зияли, как раны. Пустые двери разверзлись, как могилы. Тишина тянулась и тянулась, а потом Длинноногий прочистил горло.

— Ну, просто для продолжения разговора, как по-твоему, возможно ли, что ты, даже не желая того, можешь убить одного из нас?

— Скорее я убью не одного, а всех вас.

Байяз нахмурился.

— Прости, если я скажу, что это меня не утешает.

— Я хотел бы, чтобы ты, по меньшей мере, упомянул об этом раньше! — резко бросил Длинноногий. — Это та информация, которой путешествующие вместе должны делиться! Не думаю, что…

— Оставь его, — прорычала Ферро.

— Но мы должны знать…

— Заткни пасть, тупой звездочёт. Все вы далеко не идеальны. — Она сердито посмотрела на Длинноногого. — Некоторые из вас много болтают, но стоит только начаться неприятностям, и их нигде не видать. — Она хмуро посмотрела на Луфара. — От некоторых пользы намного меньше, чем они сами думают. — Она злобно взглянула на Байяза. — А некоторые хранят кучу секретов, а потом в самое неподходящее время засыпают, оставляя остальных болтаться в этой глуши. Ну, он убийца. Так что с того, блядь? Вам это неплохо подходило, когда надо было убивать.

— Я лишь хотел…

— Заткни пасть, я сказала. — Длинноногий удивлённо заморгал, но послушался.

Логен через огонь посмотрел на Ферро. Вот уж от кого он и не надеялся услышать доброго слова. Из всех только она видела, как это происходит. Только она знала, что это такое на самом деле. И всё равно его поддержала. Ферро увидела, что Логен смотрит на неё, насупилась и снова скрылась в своём углу. Но это уже ничего не меняло. Он почувствовал, что улыбается.

— А что тогда насчет тебя? — Байяз тоже смотрел на Ферро, касаясь пальцем губы, словно раздумывал.

— А что насчет меня?

— Говоришь, что не любишь секреты. Мы тут болтали о шрамах. Я всех утомил своими старыми историями, а Девять Смертей напугал всех своими. — Маг постукал по своему костлявому лицу, которое от света костра наполнилось глубокими тенями. — Как ты заработала свои шрамы?

Пауза.

— Готов поспорить, заставила страдать того, кто это сделал, а? — сказал Луфар, с нотками смеха в голосе.

Длинноногий начал хихикать.

— О, действительно! Я бы сказал, он нарвался на острый конец! Боюсь подумать, что…

— Это сделала я сама, — сказала Ферро.

Смех утих, и улыбки померкли, когда до всех дошло.

— А? — сказал Логен.

— Чего, розовый, оглох, блядь? Я сама это сделала.

— Зачем?

— Ха! — рявкнула она, злобно глядя на него через огонь. — Ты не знаешь, что значит принадлежать кому-то! В двенадцать лет меня продали человеку по имени Сусман. — Она сплюнула на землю и прорычала что-то на своём языке. Логен сомневался, что это был комплимент. — Он владел заведением, в котором девушек учили, а потом продавали с прибылью.

— Чему учили? — спросил Луфар.

— А сам-то как думаешь, болван? Ебаться.

— А, — пискнул он, сглотнул и снова уставился в землю.

— Я там была два года. Два года, прежде чем украла нож. Тогда я ещё не умела убивать. Так что я нанесла своему владельцу самый большой урон, какой только могла. Порезала себя, прямо до кости. К тому времени, как у меня отняли нож, я срезала свою цену вчетверо. — Она яростно ухмыльнулась перед огнём, словно это был самый славный её день. — Надо было слышать, как вопила эта сволочь!

Логен уставился на неё. Длинноногий разинул рот. Даже Первый из Магов выглядел потрясённым.

— Ты сама себя порезала?

— И что с того? — снова тишина. Ветер задувал внутрь развалин и кружился, свистел среди камней и заставлял языки пламени плясать и трепыхаться. После этого сказать уже было нечего.

Свирепый

Снег плавно падал, белые хлопья кружились в пустом воздухе над краем обрыва, превращая зелёные сосны, чёрные скалы и коричневую речку в серые призраки.

Весту с трудом верилось, что в детстве он каждый год с нетерпением ждал первого снега. Что радовался, когда, проснувшись, видел мир, укрытый белым. Что в снеге была загадка, чудо и радость. Теперь вид хлопьев, падавших на волосы Катиль, на плащ Ладислава, на собственную грязную штанину, наполнял его ужасом. Снова сковывающий холод, снова раздражающая сырость, снова каждое движение требует отчаянных усилий. Он потёр свои бледные руки, шмыгнул носом и хмуро посмотрел на небо, стараясь не впасть в уныние.

— Нужно добиваться лучшего с тем, что есть, — хрипло прошептал он. Слова плотными клубами пара вылетали из воспалённого горла в холодный воздух. — Нужно. — Он подумал о тёплом лете в Агрионте. О цветках, которые сдувает с деревьев на площади. О птицах, щебечущих на плечах улыбающихся статуй. О солнечном свете, который сочится в парк через листву на ветвях. Это не помогало. Он шмыгнул носом, втягивая сопли обратно, снова попытался спрятать руки в рукавах мундира, но те были слишком ко́ротки. Вест стиснул потрёпанные обшлага побелевшими пальцами. Согреется ли он когда-нибудь снова?

Он почувствовал руку Пайка на плече.

— Что-то не так, — пробормотал заключённый и указал на северян, которые сидели на корточках, оживлённо переговариваясь.

Вест устало посмотрел на них. Он только устроился, почти удобно, и теперь трудно было переключиться на что-то помимо собственной боли. Он медленно разогнул больные ноги, поднялся, услышав щелчок в коленях, встряхнулся, пытаясь сбросить усталость с тела. И побрёл в сторону северян, согнувшись, как старик, обхватив себя руками. Прежде чем он дошёл, собрание уже закончилось. Очередное решение принято, и в его мнении никто не нуждался.

Тридуба зашагал к нему, совершенно не обращая внимания на падающий снег.

— Ищейка засёк разведчиков Бетода, — проворчал он, указывая за деревья. — Под тем склоном, прямо возле ручья, у водопада. — Повезло, что он их заметил. С тем же успехом они могли заметить нас, и тогда, скорее всего, мы уже были бы мертвы.

— Сколько?

— Он насчитал дюжину. Обходить их было бы рискованно.

Вест нахмурился, переступая с ноги на ногу, чтобы разогнать кровь.

— Но ведь сражаться с ними ещё рискованнее?

— Может быть, а может и нет. Если сможем на них наброситься, то шансы у нас неплохие. У них есть еда, оружие, — он осмотрел Веста сверху донизу, — и одежда. Всё снаряжение, что нам бы пригодилось. Зима уже началась. Мы двигаемся на север, и теплее не станет. Так что решено. Мы сражаемся. Их дюжина, силы неравные, а значит, понадобится каждый человек. Твой приятель Пайк, кажись, может махать топором, и не станет переживать о последствиях. Подготовь его, и всё такое. — Он кивнул на Ладислава, сгорбившегося на земле. — Девчонка пусть остаётся, но…

— Только не принц. Слишком опасно.

Тридуба прищурился.

— Ты чертовски прав, это опасно. Поэтому каждый мужчина должен взять на себя долю риска.

Вест наклонился поближе, изо всех сил стараясь, чтобы слова звучали убедительно из его потрескавшихся губ, которые распухли и затвердели, как пара пережаренных сосисок.

— Он только увеличит риск для всех. И мы оба это знаем. — Принц подозрительно уставился на них, пытаясь угадать, о чем они говорят. — От него в битве пользы не больше, чем от мешка на голове.

Старый северянин фыркнул.

— Скорее всего, в этом ты прав. — Он глубоко вздохнул и нахмурился, поразмыслив некоторое время. — Ладно. Это не обычно, но ладно. Он остаётся, он и девчонка. Остальные дерутся, а это значит, что и ты тоже.

Вест кивнул. Каждый должен выполнить свою задачу, даже если перспектива ему вовсе не улыбается.

— Справедливо. Остальные дерутся. — И он захромал назад, чтобы рассказать остальным.

В светлых садах Агрионта принца Ладислава бы и не узнали. Денди, придворные, прихлебатели, которые обычно внимали каждому его слову, скорее всего обходили бы его, зажав носы. Плащ, который дал ему Вест, разошёлся по швам, протёрся на локтях, покрылся грязью. Безупречный белый мундир под плащом понемногу потемнел до цвета грязи. С него до сих пор свисало несколько обрывков золотых галунов, словно сгнил роскошный букет, от которого остались только засаленные стебли. Волосы принца превратились в спутанную копну, на лице клочьями прорастала рыжая щетина, а сросшиеся брови показывали, что в более счастливые деньки он много времени проводил, выщипывая их. И единственным человеком, который на сотню миль вокруг пребывал в более плачевном состоянии был, пожалуй, только сам Вест.

— Что надо делать? — промямлил принц, когда Вест плюхнулся рядом с ним.

— Внизу возле реки несколько разведчиков Бетода, ваше высочество. Нужно сражаться.

Принц кивнул.

— Мне понадобится оружие…

— Я должен попросить вас остаться здесь.

— Полковник Вест, я чувствую, что должен…

— Ваше высочество, вы были бы огромной подмогой, но боюсь, это совершенно не обсуждается. Вы наследник престола. Мы не можем позволить себе подвергать вас опасности.

Ладислав изо всех сил старался выглядеть разочарованно, но Вест почти физически чувствовал его облегчение.

— Хорошо, раз вы так уверены.

— Абсолютно. — Вест посмотрел на Катиль. — Вы двое останетесь здесь. Мы скоро вернёмся. Если повезёт. — Он чуть не поморщился от последней фразы. Везения в последнее время определённо не хватало. — Не высовывайтесь и не шумите.

Она ухмыльнулась ему.

— Не волнуйтесь. Я прослежу, чтобы он себя не поранил.

Ладислав сердито посмотрел на неё, стиснув кулаки в бессильном гневе. Похоже, он никак не мог привыкнуть к её постоянным подколкам. Несомненно, лесть и повиновение окружающих в течение всей жизни плохо готовят к насмешкам в суровых условиях. Вест подумал, не совершает ли он ошибку, оставляя принца с Катиль наедине, но вряд ли у него оставался выбор. Здесь они далеко от дороги. Здесь они будут в безопасности. В любом случае, в большей безопасности, чем он сам.

Все присели на корточки. Кольцо грязных, покрытых шрамами лиц, суровые выражения, косматые волосы. Тридуба — грубое лицо изрезано глубокими морщинами. Чёрный Доу — без одного уха и с дикой ухмылкой. Тул Дуру — тяжёлые брови сдвинуты. Молчун — выглядит беззаботно, как камень. Ищейка — светлые глаза прищурены, из острого носа исходит пар дыхания. Пайк — те части лица, которые ещё могут двигаться, сильно нахмурены. Шесть самых суровых с виду мужчин в мире, и Вест.

Он сглотнул. Каждый должен выполнить свою задачу.

Тридуба царапал грубую карту палочкой на твёрдой земле.

— Ладно, парни, они торчат здесь, у реки, дюжина, а может и больше. Вот как мы всё провернем. Молчун слева, Ищейка справа, всё как обычно.

— Ладно, вождь, — сказал Ищейка. Молчун кивнул.

— Я, Тул и Пайк идём с этой стороны врукопашную. Будем надеяться, застанем их врасплох. Только не подстрели́те никого из нас, ладно, парни?

Ищейка ухмыльнулся.

— Держитесь от стрел подальше, и всё будет нормально.

— Буду иметь в виду. Доу и Вест, переберётесь через реку и ждите у водопада. Зайдёте с тыла. — Палка прочертила в земле глубокую полосу, и Вест почувствовал, как от беспокойства ком встал в горле. — Шум воды должен прикрыть вас. Нападайте, когда мы сбросим в заводь камень, слышите? Камень с обрыва. Это сигнал.

— Конечно, вождь, — проворчал Доу.

Вест неожиданно понял, что Тридуба пристально смотрит прямо на него.

— Ты слышал, парень?

— Э-э-э, да, конечно, — пробормотал он, его язык заплетался от холода и страха. — Когда упадёт камень, мы нападаем… вождь.

— Ладно. И все вы, держите ухо востро. Рядом могут быть и другие. У Бетода разведчики повсюду. Всем ясно, что делать? — Все покачали головами. — Хорошо. Тогда не вините меня, если вас убьют.

Тридуба встал, и остальные вслед за ним. Все делали последние приготовления, ослабляли клинки в ножнах, натягивали тетивы, затягивали пряжки. Весту было почти нечего готовить. Тяжёлый украденный меч, засунутый за потёртый пояс, вот и всё. Он почувствовал себя в этой компании полным дураком. Ему стало интересно, скольких людей они убили. Возможно, хватило бы на целый город, да ещё осталось бы на пару окрестных деревень. Даже Пайк, видимо, готов был убивать, не задумываясь. Вест напомнил себе, что и понятия не имеет, за что вообще того отправили в исправительную колонию. Глядя на него сейчас — на то, как он задумчиво водит большим пальцем по лезвию тяжёлого топора, на его суровые глаза на мёртвом обожжённом лице — представить себе было не сложно.

Вест уставился на свои руки. Они дрожали, и не только от холода. Он схватил одну руку другой и крепко сжал. Поднял глаза и увидел, что Ищейка ухмыляется, глядя на него.

— Для отваги нужен страх, — сказал он, а потом повернулся и последовал за Тридубой и остальными в чащу.

Грубый голос Чёрного Доу рубанул Веста сзади.

— Ты со мной, убийца. Постарайся не отставать. — Он сплюнул на замёрзшую землю и направился к реке. Вест бросил последний взгляд на остальных. Катиль кивнула ему, и он кивнул в ответ, потом повернулся и пошёл за Доу, в тишине пригибаясь под ветками, покрытыми блестящим, капающим льдом. Шипение водопада становилось всё громче и громче.

План Тридубы стал казаться недостаточно детальным.

— Когда мы переберёмся через ручей и увидим сигнал, что будем делать?

— Убивать, — проворчал Доу через плечо.

Хотя от этого ответа не было никакого толку, Веста пронзила паника.

— Мне нападать слева или справа?

— Где хочешь, только не стой у меня на пути.

— А ты где пойдешь?

— Везде, где можно убивать.

Вест пожалел, что вообще заговорил. Осторожно выходя на берег, он увидел водопад вверху по течению: стену тёмного камня и бегущую среди чёрных стволов деревьев белую воду, от которой воздух наполнялся леденящим туманом и шумом.

Речушка в ширину была не больше четырёх шагов, но тёмная вода текла быстро, пенясь вокруг мокрых камней. Доу высоко поднял меч с топором и уверенно пошёл вброд — посередине ему было по пояс. Потом он вылез на дальний берег и прижался к скале. С ног у него стекала вода. Он оглянулся, нахмурился, увидев Веста так далеко позади, и сердито махнул рукой, чтобы тот шёл за ним.

Вест неловко вытащил свой меч, поднял вверх, задержал дыхание и вошёл в поток. Вода хлынула ему в сапог, охватив голень. Создалось ощущение, будто нога неожиданно замёрзла во льду. Он сделал шаг вперёд, и вторая нога исчезла по бедро. Вест выпучил глаза, захрипел, но назад пути не было. Сделал ещё шаг. Сапог заскользил по мшистым камням на дне ручья, и Вест беспомощно погрузился до подмышек. Он бы закричал, если бы ледяная вода не вышибла воздух из лёгких. Барахтаясь, в панике стиснув зубы, Вест наполовину шёл, наполовину плыл вперёд, и наконец выбрался на берег, часто и хрипло дыша. Он подошёл и прислонился к скале рядом с Доу. Окоченевшую кожу покалывало.

Северянин усмехнулся.

— Парень, ты, похоже, замёрз.

— Всё нормально, — бессвязно проговорил Вест сквозь стучащие зубы. Никогда в жизни ему не было так холодно. — Я выполню свою з… з…задачу.

— Выполнишь свою чего? Я не дам тебе драться, замёрзший мальчик, из-за тебя нас обоих убьют.

— Не волнуйся насчёт… — Открытая ладонь Доу шлёпнула его по лицу. Потрясение было едва ли не сильнее, чем боль. Вест вытаращился, уронив клинок в грязь, и инстинктивно прижал руку к пылающей щеке.

— Какого…

— Пользуйся! — прошипел ему северянин. — Это тебе!

Вест только открыл рот, как другая рука Доу шмякнула ему по челюсти, да так сильно, что он отшатнулся к скале. Из губы потекла и закапала на влажную землю кровь, в голове зазвенело.

— Это твоё. На!

— Ах ты ёбаный… — Остальное слилось в бессмысленный рёв, и руки Веста сомкнулись на шее Доу. Он сжимал, тянул и рычал, как зверь, оскалив зубы и ничего не понимая. Внутри забурлила кровь, и из него разом хлынули весь голод, вся боль, и вся досада от бесконечного ледяного похода.

Но как бы ни был зол Вест, Чёрный Доу был вдвое его сильнее.

— Используй! — прорычал он, отдирая от себя руки Веста и прижимая его к скале. — Согрелся?

Что-то мелькнуло сверху и плюхнулось в воду рядом с ними. Доу напоследок ещё раз толкнул его и с рёвом помчался прочь по берегу. Вест взял из грязи тяжёлый меч, высоко поднял и с трудом бросился за Доу. Кровь пульсировала в голове, он во всю глотку завывал какие-то бессвязные звуки.

Под ногами проносилась глинистая земля. Он проломился через кусты и гнилые деревца на поляну. Увидел, как Доу рубанул топором по разинувшему рот северянину. В воздух полетела тёмная кровь — чёрные точки на фоне путаницы ветвей и белого неба. Деревья, камни, косматые мужики мелькали перед глазами, а дыхание ревело в ушах, как ураган. Кто-то показался над ним, Вест махнул в ту сторону мечом и почувствовал, что попал. Кровь брызнула ему на лицо, и он крутанулся, сплюнул, моргнул, поскользнулся, упал на бок и поднялся. Голову переполняли вопли, крики, лязг металла и хруст костей.

Бац. Хрясь. Рык.

Кто-то проковылял рядом, вцепившись в стрелу, торчавшую из груди — меч Веста расколол его череп до самого рта. Труп дёрнулся, выворачивая клинок из его руки. Вест споткнулся, чуть не упал, хлестнул кулаком по падающему телу. Что-то врезалось в него и отбросило в дерево, отчего воздух с хрипом вышел из лёгких. Кто-то навалился ему на грудь, захватив руки и пытаясь выдавить из него всю жизнь.

Вест вытянул шею вперёд и вцепился зубами человеку в губу, почувствовал, что верхние и нижние зубы соприкоснулись. Тот закричал и врезал, но Вест почти не чувствовал ударов. Он выплюнул кусок плоти и ударил мужика головой в лицо. Тот выгнулся и завопил, кровь потекла из его порванного рта. Вест вцепился ему в нос зубами, рыча, как бешеный пес.

Кусать. Кусать. Кусать.

Рот наполнился кровью. Он слышал крики, но важно было только сжимать челюсти, крепче, крепче и крепче. Он отвернул голову, и человек отшатнулся, вцепившись себе в лицо. Из ниоткуда прилетела стрела и с глухим стуком вонзилась мужчине в рёбра, он упал на колени. Вест бросился на него, схватил спутанные волосы и врезал его лицом в землю, а потом ещё и ещё.

— Всё кончено.

Вест отдёрнул руки — скрюченные пальцы были в крови и в клочьях выдранных волос. Он с трудом поднялся, хватая ртом воздух, выпучив глаза.

Всё было спокойно. Мир перестал кружиться. Снежные точки мягко падали на поляну, ложились на влажную землю, на разбросанное снаряжение, на вытянувшиеся тела, и на стоящих людей. Тул был неподалёку, смотрел на него. Тридуба позади, с мечом в руке. Розовое лицо Пайка, кажется, морщилось, он сжимал окровавленной ладонью вторую руку. Все смотрели. Все смотрели на Веста. Доу поднял руку, указывая на него, запрокинул голову и расхохотался.

— Ты укусил его! Откусил ему нос нахуй! А я знал, что ты чокнутый ублюдок!

Вест уставился на них. Грохот в его голове начал стихать.

— Чего? — пробормотал он. Он был весь в крови. Вытер рот. Солоно. Посмотрел на ближайший труп, лежавший на земле лицом вниз. Из-под его головы сочилась кровь, текла по склону и собиралась вокруг сапога Веста. Он вспомнил… что-то. Его согнуло пополам от неожиданной судороги в животе, и он сплюнул розовым на землю. Пустой желудок крутило.

— Свирепый! — крикнул Доу. — Вот ты кто!

Молчун уже вышел из кустов с луком на плече, и теперь сидел на корточках, стаскивая окровавленные меха с одного из трупов.

— Хороший плащ, — пробормотал он себе под нос.

Вест, согнувшись, чувствуя тошноту и полное опустошение, смотрел, как все рыскают по лагерю. Слышал, как хохочет Доу.

— Свирепый! — гоготал его грубый голос. — Вот как я буду тебя называть!

— У них тут стрелы. — Ищейка вытащил что-то из мешка на земле и ухмыльнулся. — И сыр. Малость засох. — Он сковырнул грязными пальцами с желтого куска какую-то плесень, откусил и ухмыльнулся. — Есть можно.

— Много полезного, — кивнул Тридуба, тоже начиная улыбаться. — И мы все более-менее целы. Хорошо поработали, парни. — Он хлопнул Тула по спине. — Лучше побыстрее отправляться на север, пока этих не хватились. Надо собрать тут, что можно, и сходить за теми двумя.

Разум Веста только-только снова начал работать.

— Те двое!

— Ладно, — сказал Тридуба, — вы с Доу гляньте, как там они… Свирепый. — И он отвернулся с полуулыбкой.

Вест бросился через чащу тем же путём, которым они пришли, в спешке поскальзываясь и спотыкаясь. Кровь снова пульсировала.

— Защитить принца, — бормотал он себе под нос. Он перешел ручей, почти не чувствуя холода, с трудом выбрался на другой берег и полез вверх по склону, спеша к утёсу, на котором они оставили принца и девчонку.

Вест услышал женский крик, который быстро оборвался, и мужское рычание. Ужас пронзил каждую частичку его тела. Люди Бетода нашли их. Может быть, уже поздно. Он заставлял свои горевшие огнём ноги подниматься вверх по склону, спотыкаясь и скользя по грязи. Нужно защитить принца. Воздух жёг горло, но Вест заставлял себя двигаться вперёд, цепляясь пальцами за стволы деревьев, загребая упавшие ветки и хвою на ледяной земле.

Он вырвался на открытое пространство перед утёсом, тяжело дыша, сжимая в руке окровавленный меч.

На земле боролись две фигуры. Внизу на спине извивалась Катиль, пиналась и царапала кого-то, лежавшего на ней. Мужчине уже удалось стащить с неё штаны до колен, и теперь он возился со своим ремнём, другой рукой зажимая ей рот. Вест шагнул вперёд, высоко поднимая меч, и тут голова мужчины повернулась. Вест удивлённо моргнул. Насильником оказался не кто иной, как сам кронпринц Ладислав.

Увидев Веста, он отпрянул и попятился. На его лице застыло глуповатое выражение, почти ухмылка, как у школьника, которого застукали за воровством пирога с кухни.

— Простите, — сказал он, — я думал, вы задержитесь дольше.

Вест уставился на него, не понимая, что тут происходит.

— Дольше?

— Ёбаный ублюдок! — закричала Катиль, отползая назад и натягивая штаны. — Убью нахуй!

Ладислав коснулся губы.

— Она меня укусила! Посмотрите! — Он протянул окровавленные пальцы, словно они были доказательством возмутительного преступления против его персоны. Вест понял, что двигается вперёд. Принц, должно быть, увидел что-то в его лице, поскольку сделал шаг назад, подняв одну руку и натягивая штаны другой.

— Погодите, Вест, просто…

Не было никакой неистовой ярости. Никакого временного помутнения, конечности не двигались сами по себе, и ни малейшего следа головной боли. Гнева не было совсем. Никогда в своей жизни Вест не был таким спокойным, рассудительным и уверенным в себе. Он осознанно принял решение.

Правая рука метнулась, и открытая ладонь ударила в грудь Ладиславу. Кронпринц тихо охнул и резко отпрянул назад. Его левая нога подвернулась на грязи. Он подставил вторую ногу, но под ней не было земли. Его брови взметнулись, глаза и рот раскрылись в безмолвном потрясении. Наследник престола Союза упал назад, его руки тщетно старались за что-нибудь уцепиться, он медленно повернулся в воздухе… и исчез.

Раздался короткий хриплый крик, глухой удар, потом ещё один, а потом долгий грохот камней.

Потом тишина.

Вест стоял на месте, удивлённо моргая.

Он повернулся к Катиль.

Она замерла в паре шагов от него, широко раскрыв глаза.

— Ты… ты…

— Я знаю. — Вест не узнавал свой голос. Он встал на самый край утёса и глянул вниз. Труп Ладислава лежал ничком на камнях далеко внизу: рваный плащ Веста раскинулся по земле, штаны на лодыжках, одно колено выгнулось в обратную сторону, круг тёмной крови расходился по камням от разбитой головы. Никто не смог бы выглядеть мертвее.

Вест сглотнул. Это он сделал. Он. Он убил наследника престола. Убил хладнокровно. И стал преступником. Предателем. Чудовищем.

Ему почти хотелось расхохотаться. Солнечный Агрионт, где верность и уважение безусловны, где простолюдины делают то, что велят господа, где убийство людей попросту не принято — всё это теперь очень далеко. Может, Вест и был чудовищем, но здесь, в замёрзших диких землях Инглии, другие правила. Чудовища здесь в большинстве.

Он почувствовал, что по плечу хлопнула тяжелая рука. Он поднял взгляд и увидел перед собой безухую голову Чёрного Доу, который смотрел вниз. Северянин тихо присвистнул, вытянув губы.

— Что ж, пожалуй, это конец. Знаешь что, Свирепый? — И он ухмыльнулся Весту. — Ты, парень, начинаешь мне нравиться.

До последнего человека

Занду дан Глокте

Наставнику Дагоски, лично, секретно.

Очевидно, что несмотря на все ваши усилия, Дагоска не сможет долго оставаться в руках Союза. Поэтому я приказываю вам немедленно её покинуть и явиться ко мне. Доки, быть может, и потеряны, но вам не составит труда ускользнуть ночью на маленькой лодке. Корабль будет ждать вас на побережье.

Вы передадите власть генералу Виссбруку, как единственному оставшемуся в живых представителю Союза в правящем совете Дагоски. Вряд ли стоит говорить, что приказы Закрытого Совета защитникам Дагоски остаются прежними.

Сражаться до последнего человека.

Сульт

Архилектор Инквизиции его величества

Генерал Виссбрук медленно опустил письмо, плотно стиснув зубы.

— Правильно ли мы понимаем, наставник, что вы нас покидаете? — Его голос немного хрипел. От паники? От страха? От злости? И кто бы посмел упрекнуть его за это?

Помещение по большей части было таким же, как и в первый день, когда Глокта прибыл в город. Великолепная мозаика, искусная резьба, отполированный стол — всё блестело в лучах утреннего солнца, сиявшего за высокими окнами. Однако сам правящий совет сильно сократился. Виссбрук, с выпирающими над жестким воротничком вышитого мундира щеками, и хаддиш Кадия, устало обмякший на своём кресле — вот и все оставшиеся. Поодаль стоял Никомо Коска, прислонившись к стене у окна, и ковырял в ногтях.

Глокта сделал глубокий вдох.

— Архилектор желает, чтобы я… объяснился.

Виссбрук пискляво хихикнул.

— По какой-то причине в голову приходит образ крыс, бегущих из горящего дома. — Подходящая метафора. Если крысы бегут из огня, чтобы броситься в мясорубку.

— Бросьте, генерал. — Коска с лёгкой улыбкой на губах прислонил голову к стене. — Наставник не обязан был приходить к нам с этим. Он мог просто скрыться в ночи, и никто бы ничего не узнал. Так поступил бы я.

— Позвольте мне не уделять много внимания тому, как вы могли бы поступить, — усмехнулся Виссбрук. — Наше положение критическое. Внешние стены потеряны, а с ними и шансы удержаться надолго. Трущобы кишат гуркскими солдатами. Каждую ночь мы совершаем вылазки от ворот Верхнего Города. Мы сожгли таран. Убили несколько часовых, пока они спали. Но каждый день они приносят всё больше снаряжения. Вскоре, возможно, они расчистят место среди лачуг и соорудят свои огромные катапульты. И легко себе представить, что после этого Верхний Город окажется под непрерывным огнём зажигательных снарядов! — Он ткнул рукой в сторону окна. — Оттуда они смогут достать даже до Цитадели! Эту самую комнату может украсить булыжник размером с сарай!

— Я прекрасно осведомлён о положении, — отрезал Глокта. Вонь паники за последние дни усилилась настолько, что её и мёртвые учуют. — Но приказы архилектора вполне определённы. Сражаться до последнего человека. Никакой капитуляции.

Плечи Виссбрука поникли.

— Капитуляция в любом случае не поможет. — Он поднялся, нерешительно попытался расправить мундир, а потом медленно затолкнул кресло под стол. В этот миг Глокта почти жалел его. Возможно, он заслуживает жалости, но я всю свою израсходовал на Карлотту дан Эйдер, которая вряд ли вообще её заслуживала.

— Позвольте мне дать вам совет, от человека, который изнутри видел гуркскую тюрьму. Если город падёт, настоятельно вам рекомендую: лучше лишить себя жизни, чем попасть в плен.

На миг глаза генерала Виссбрука расширились, потом он посмотрел на прекрасный мозаичный пол и сглотнул. Когда он поднял лицо, Глокта удивился, увидев на нём горькую улыбку.

— Вряд ли я думал об этом, когда вступал в армию.

Глокта постукал тростью по изувеченной ноге и сам криво ухмыльнулся.

— Могу сказать то же самое. Что там писал Столикус? "Сержант, вербующий новобранцев, продаёт мечты, но поставляет кошмары"?

— Это подходит к случаю.

— Если это вас утешит, сомневаюсь, что моя участь будет приятнее вашей.

— Слабое утешение. — И Виссбрук щёлкнул своими отполированными каблуками и вытянулся по стойке "смирно". Некоторое время он так и стоял, застыв, а потом без слов повернулся к двери — подметки громко застучали по полу, и генерал исчез в коридоре снаружи.

Глокта посмотрел на Кадию.

— Несмотря на то, что я сказал генералу, я бы посоветовал вам сдать город при первой возможности.

Кадия устало поднял взгляд.

— Сейчас? После всего этого?

Особенно сейчас.

— Быть может император всё же решит быть милосердным. В любом случае, не вижу для вас больших преимуществ сражаться. А в сложившемся положении ещё есть о чём поторговаться. Может быть, вы сможете прийти к какому-нибудь соглашению.

— И это всё утешение, что вы можете предложить? Милость императора?

— Это всё, что у меня есть. Что там насчёт заблудшего в пустыне?

Кадия медленно кивнул.

— Чем бы всё ни кончилось, я бы хотел поблагодарить вас.

Поблагодарить меня, глупец?

— За что? За то, что уничтожил ваш город и оставил вас на милость императора?

— За то, что относились к нам с некоторым уважением.

Глокта фыркнул.

— С уважением? Я просто хотел получить то, что нужно мне, и поэтому говорил вам то, что вы хотели услышать.

— Может и так. Но благодарности ничего не стоят. Ступайте с Богом.

— Бог не пойдёт туда, куда я направляюсь, — пробормотал Глокта, когда Кадия медленно выходил из комнаты.

Коска ухмыльнулся подняв длинный нос.

— Значит, назад в Адую, а, наставник?

— Назад, как вы и сказали, в Адую. — Назад в Дом Вопросов. Назад к архилектору Сульту. Мысль была нерадостная.

— Возможно, увидимся там.

— Вы так думаете? — Скорее тебя прирежут вместе со всеми, когда город падёт. Тогда ещё пожалеешь, что упустил возможность увидеть меня повешенным.

— Если я чему и научился, так это тому, что всегда есть шанс. — Коска ухмыльнулся, отталкиваясь от стены, и важно пошёл к двери, изящно положив одну руку на эфес шпаги. — Не хотел бы потерять хорошего нанимателя.

— Не хотел бы я потеряться. Но готовьтесь к возможному разочарованию. Жизнь полна ими. — И то, как она завершается, часто самое большое из них.

— Ну что ж. Если уж одному из нас суждено разочароваться. — И Коска с театральной изысканностью поклонился в дверях, облезшая позолота на его некогда роскошной кирасе блеснула в луче утреннего солнца. — Это было честью для меня.

Глокта сел на кровати, касаясь языком пустых дёсен и потирая пульсирующую ногу. Он осмотрел свои покои. Или покои Давуста. Здесь старый колдун пугал меня посреди ночи. Здесь я смотрел, как горит город. Здесь меня чуть не съела четырнадцатилетняя девчонка. Ах, счастливые воспоминания…

Глокта скривился, поднимаясь и хромая к единственному сундуку, который привёз с собой. И здесь я подписал счёт на один миллион марок, выданный банкирским домом Валинта и Балка. Он вынул из кармана плаща плоский кожаный футляр, который дал ему Мофис. Полмиллиона марок в огранённых камнях, почти не тронутые. И снова ощутил тянущее искушение открыть его, погрузить руку внутрь и почувствовать эту холодную, прочную, пощёлкивающую суть богатства между пальцев. Он с трудом поборол искушение, с ещё большим трудом согнулся, отодвинул рукой сложенную одежду и убрал туда футляр. Чёрное, чёрное, чёрное. Мне и впрямь нужно бы разнообразить гардероб…

— Уезжаете, не попрощавшись?

Глокта мучительно резко выпрямился, и его чуть не стошнило от острого спазма в спине. Он протянул руку и захлопнул крышку сундука как раз вовремя, чтобы плюхнуться на неё, прежде чем подкосилась нога. В дверях стояла Витари и хмуро смотрела на него.

— Проклятье! — прошипел он, брызжа слюной через прорехи в зубах с каждым тяжёлым вздохом. Левая нога онемела, как деревяшка, а правую сводила мучительная судорога.

Практик мягко прошла в комнату, стрельнув прищуренными глазами налево и направо. Проверяет, нет ли кого здесь. Значит, приватная беседа. Когда она медленно закрыла дверь, его сердце забилось быстрее, и не только от спазмов в ноге. В замке повернулся ключ. Нас только двое. Как жутко возбуждающе.

Витари медленно шагала по ковру, её длинная чёрная тень тянулась к Глокте.

— Я думала, мы заключили сделку, — прошипела она из-под маски.

— Я тоже так думал, — отрезал Глокта, стараясь принять более достойную позу. — А потом я получил маленькое послание от Сульта. Он хочет меня назад, и думаю, мы оба догадываемся, зачем.

— Не из-за того, что я ему рассказывала.

— Так ты говоришь.

Ее глаза ещё сильнее прищурились, она подошла ближе.

— Мы заключили сделку. Я свою часть выполнила.

— Рад за тебя! Можешь утешать себя этой мыслью, когда я буду плавать лицом вниз в доках Адуи, а ты будешь торчать здесь, ожидая, когда гурки проломят… уууф!

Она набросилась на него, прижав своим весом его скрюченную спину к сундуку. Воздух вышел из него с неровным хрипом. Ярко блеснул металл, лязгнула цепь, пальцы Витари скользнули вокруг его шеи.

— Увечный червь! Я тебе глотку прямо сейчас перережу нахуй! — Её колено больно ударило его в живот, холодный металл мягко покалывал кожу на шее, голубые глаза злобно смотрели в глаза Глокте и сурово блестели, как камни в футляре под его спиной. Моя смерть, может, в нескольких мгновениях от меня. Запросто. Он вспомнил, как Витари выдавливала жизнь из Эйдер. Так же легко я могу раздавить муравья, и я, бедный калека, так же беспомощен, как муравей. Возможно ему следовало бы лепетать от страха, но он думал лишь: когда на мне в последний раз сидела женщина?

И разразился смехом.

— Ты что, совсем меня не знаешь? — пробулькал он, полухихикая-полурыдая. Его глаза слезились от смеси боли и веселья. — Наставник Глокта, рад познакомиться! Мне глубоко насрать, что ты делаешь, и ты это знаешь. Угрозы? Тебе придется постараться намного сильнее, рыжая шлюха!

Она выпучила глаза от ярости. Наклонила плечи вперёд, отодвинула локоть назад, готовая вложить все свои силы. Которых наверняка достаточно, чтобы перерезать мою шею до самого искорёженного позвоночника.

Глокта почувствовал, как влажные от слюны губы кривятся в болезненной ухмылке. Сейчас.

Он услышал фыркающее дыхание Витари под маской. Давай же.

Почувствовал холодное прикосновение клинка к шее — такого острого, что Глокта едва его ощущал. Я готов.

А она сильно зашипела, высоко подняла клинок и вогнала в дерево рядом с головой Глокты. Встала и отвернулась от него. Глокта закрыл глаза и выдохнул. Всё ещё жив. В горле было странное ощущение. Облегчение или разочарование? Сложно отличить.

— Пожалуйста. — Это было сказано так тихо, что он подумал, не послышалось ли ему. Витари стояла к нему спиной, склонив голову, сжав кулаки и дрожа.

— Что?

— Пожалуйста. — Она сказала это. Можно представить себе, как больно ей такое говорить.

— Пожалуйста? Думаешь, здесь уместно "пожалуйста"? Ну правда, какого чёрта мне тебя спасать? Ты явилась сюда шпионить для Сульта. Не делала ничего, только с самого начала стояла у меня на пути! Сложно придумать, кому я доверяю меньше тебя, а ведь я никому не доверяю!

Она повернулась к нему лицом, протянула руку за голову, развязала ремешки маски и стащила её. Под маской шла резкая линия загара: кожа была коричневой вокруг глаз, на лбу, на шее, и белая вокруг рта с розовой отметиной на переносице. Её лицо было намного мягче, намного моложе и куда обычней, чем он ожидал. Витари больше не казалась страшной. Она казалась напуганной и отчаявшейся. Глокта неожиданно почувствовал себя до смешного неловко, как будто ворвался в комнату и застал кого-то голым. Он чуть не отвёл глаза, когда она встала на колени перед ним.

— Пожалуйста. — Глаза Витари были влажными и затуманенными, губы дрожали, словно она вот-вот зарыдает. Проблеск тайных надежд под жуткой оболочкой? Или просто хорошая игра? Глокта почувствовал, как дрожит веко. — Не ради меня, — она почти шептала. — Пожалуйста. Умоляю.

Он задумчиво потёр шею. Когда он убрал руку, на пальце осталась кровь. Едва заметное коричневое пятнышко. Царапина. Касание. На волосок дальше, и я бы уже разливал кровь по всему этому милому ковру. Всего лишь на волос. Жизнь зависит от таких случайностей. Зачем мне спасать её?

Но он знал, зачем. Потому что многих я не спас.

Глокта болезненно повернулся на сундуке к ней спиной, и сидел, массируя мёртвую плоть левой ноги. Потом глубоко вздохнул.

— Ладно, — резко бросил он.

— Ты не пожалеешь.

— Уже жалею. Проклятье, становлюсь дураком рядом с плачущими женщинами! И сама потащишь свой чёртов багаж! — Он оглянулся, подняв палец, но Витари уже надела маску. Её глаза были сухими, прищуренными и яростными. Кажется, слёз из этих глаз и за сотню лет не выжмешь.

— Не волнуйся. — Она дёрнула цепь, обёрнутую вокруг запястья, и крестообразный клинок вскочил с крышки сундука ей в ладонь. — Я путешествую налегке.

Глокта смотрел, как языки пламени отражаются от гладкой поверхности залива. Покачивающиеся пятна — красные, жёлтые, блестяще-белые на чёрной воде. Иней ровно и спокойно налегал на вёсла, его бледное лицо, наполовину освещённое мерцающими огнями в городе, не выражало никаких эмоций. За ним, сгорбившись и сердито глядя на воду, сидел Секутор. Витари за его спиной, на носу лодки — виднелся лишь шипастый силуэт её головы. Вёсла опускались в море и едва слышно загребали воду. Казалось, лодка почти не двигалась. Только тёмные очертания полуострова медленно удалялись в темноту.

Что я наделал? Предал полный людей город на смерть или рабство, ради чего? Ради чести короля? Этого слюнявого недоумка, который свои кишки не может контролировать, что уж говорить о стране. Ради моей гордости? Ха. Я потерял её давным-давно, вместе с зубами. Ради одобрения Сульта? Наградой мне будет пеньковый галстук и глубокий обрыв.

Он видел лишь чёрный силуэт скалы на фоне тёмного ночного неба, и скалистые формы цитадели на вершине. Может даже тонкие очертания шпилей Великого Храма. Всё удалялось в прошлое.

Что я мог сделать иначе? Мог связать свою судьбу с Эйдер и остальными. Сдать город гуркам без боя. Изменило бы это хоть что-то? Глокта кисло облизал пустые дёсны. Император всё равно принялся бы за чистки. Сульт всё равно послал бы за мной. Небольшая разница, тут и говорить не о чем. Что там говорила Шикель? Поистине немногим дан выбор.

Подул прохладный ветер, и Глокта потуже затянул свой плащ, скрестил руки на груди, поморщился и пошевелил туда-сюда онемевшей ногой, пытаясь разогнать кровь. Город стал всего лишь россыпью мелких огоньков вдали.

В точности, как говорила Эйдер — всё ради того, чтобы архилектор и ему подобные могли ткнуть в карту и сказать, что эта точка наша. Его рот дёрнулся в улыбке. И после всех усилий, после всех жертв, всех планов, замыслов, убийств, мы не смогли даже удержать город. Вся эта боль, ради чего?

Разумеется, ответа не было. Только спокойные волны, хлопавшие по борту лодки, тихий скрип уключин, успокаивающие всплески от вёсел на воде. Глокте хотелось почувствовать отвращение к себе. Вину за всё, что он натворил. Жалость к тем, кто остался позади на милость гурков. Так, как могут другие. Так, как мог и я давным-давно. Но сложно было чувствовать что-то, кроме крайней усталости и бесконечной ноющей боли в ноге, в спине, в шее. Он поморщился, откинувшись на деревянной скамье, как обычно пытаясь найти наименее болезненную позу. В конце концов, нет нужды наказывать себя. Скоро наказание придёт само[27].

Жемчужина городов

По крайней мере, теперь он мог ехать верхом. Шины сняли этим утром, и больная нога Джезаля больно стукалась о бок лошади. Ладонь на поводьях онемела и стала неуклюжей, рука ослабла и ныла без повязки. Зубы всё ещё тупо пульсировали от боли с каждым ударом копыт по разбитой дороге. Но по крайней мере он вылез из телеги, и это уже было что-то. Нынче мелкие радости делали его счастливым.

Остальные ехали мрачной молчаливой группой, угрюмые, как на похоронах, и Джезаль их не винил. Это место было мрачным. Равнина грязи. Трещины в голой скале. Песок и камень, без признаков жизни. Небо — белая пустота, тяжёлое, как тусклый свинец. Оно обещало дождь, но никак не могло разродиться. Все ехали вокруг телеги, словно хотели сбиться в кучку в поисках тепла — единственные тёплые существа на сотню миль холодной пустыни, единственные движущиеся существа в этом месте, застывшем во времени, единственные живые существа в мёртвой стране.

Дорога была широкой, но камни потрескались и покоробились. В одних местах целые куски дороги были разрушены, а в других её целиком покрывали потоки грязи. По обе стороны из голой земли торчали сухие пни деревьев. Должно быть, Байяз заметил, что Джезаль на них смотрит.

— Аллея величественных дубов тянулась вдоль этой дороги на двадцать[28] миль от городских ворот. Летом их листья дрожали и тряслись от ветра над равниной. Иувин посадил их своими руками в Старое Время, когда Империя была молода, задолго до того, как я родился.

Изуродованные пни были серыми и сухими, на расколотых краях всё ещё виднелись отметины пил.

— Выглядят они так, словно их срубили несколько месяцев назад.

— Много лет назад, мой мальчик. Когда Гластрод захватил город, он заставил срубить дубы, чтобы топить ими свои горны.

— Тогда почему они не сгнили?

— Даже гниение — это форма жизни. Здесь жизни нет.

Джезаль сглотнул и сгорбился, глядя, как давно мёртвые обрубки деревьев медленно проплывают мимо, словно ряды надгробий.

— Мне это не нравится, — пробормотал он себе под нос.

— Думаешь, мне нравится? — Байяз мрачно хмурился, глядя на него. — Думаешь, кому-то из нас нравится? Если люди хотят, чтобы их запомнили, то иногда они вынуждены делать то, что им не нравится. Славу и честь завоёвывают через борьбу, а не через покой. Власть и богатство достигаются в конфликтах, а не в мире. Разве всё это тебя уже не интересует?

— Да, — пробормотал Джезаль, — наверное… — Но он далеко не был уверен. Он посмотрел на море мёртвой грязи. Здесь было довольно мало признаков чести, не говоря уж о богатстве, и сложно было понять, откуда тут может прийти слава. Он уже был хорошо знаком с единственными пятью людьми на сотни миль вокруг. И, кроме того, он начал задумываться, действительно ли долгая бедная жизнь в полной безвестности — такая уж плохая штука.

Возможно, вернувшись домой, он попросит Арди выйти за него замуж. Джезаль развлекал себя, представляя, как она улыбнётся, когда он ей это предложит. Несомненно, она заставит его помучиться, заставит ждать ответа. Несомненно, будет дразнить его. Несомненно, она скажет да. В конце концов, что плохого могло случиться? Отец рассердится? Им придётся жить на жалование офицера? Поверхностные друзья и братья-идиоты станут хихикать за его спиной, видя, что он так низко пал? Джезаль едва не рассмеялся от мысли, что когда-то это казалось для него важным.

Жизнь, полная тяжёлого труда, вместе с любимой женщиной? Съёмный домик в немодной части города, с дешёвой мебелью, но уютным очагом? Никакой славы, ни власти, ни богатства, только тёплая постель, в которой его ждет Арди… Теперь это не казалось такой уж ужасной участью — после того, как он смотрел смерти в лицо; после того, как жил на миске овсянки в день и радовался, получая хотя бы её; после того, как он спал один под ветром и дождём.

Его ухмылка стала ещё шире, а ощущение от того, как растянулась больная кожа на подбородке, было почти приятным. Всё это совсем не казалось такой уж плохой жизнью.

Отвесно вздымались огромные стены, покрытые струпьями обломанных зубцов, волдырями разрушенных башен, шрамами чёрных трещин и склизкой сыростью. Утёс из тёмного камня изгибался и уходил прочь из поля зрения, в серую морось. Голая земля перед ним была залита бурой водой и усеяна упавшими плитами размером с гроб.

— Аулкус, — проворчал Байяз, стиснув зубы. — Жемчужина городов.

— Что-то она не блестит, — проворчала Ферро.

Логен тоже блеска не видел. Скользкая дорога вела в зияющую разбитую арку, полную теней, дверей в которой уже давно не было. При взгляде на эти тёмные врата у него возникало жуткое чувство. Тошнотворное чувство. Как то, что он ощущал, глядя на открытую дверь Дома Делателя. Словно смотрел в могилу, и возможно даже в свою. Он мог думать только о том, чтобы развернуться и никогда сюда не возвращаться. Его лошадь тихо заржала и сделала шаг назад, выпустив облачко пара в туманную пелену дождя. Внезапно сотни длинных и опасных миль назад к морю стали казаться более лёгким путешествием, чем несколько шагов к воротам.

— Ты уверен? — пробормотал он Байязу.

— Уверен ли я? Нет, конечно нет! Я просто из прихоти тащил нас сюда столько утомительных лиг по голой равнине! Я многие годы провёл, планируя это путешествие, и собрал эту маленькую группу по всему Земному кругу без причины, только лишь ради своего увеселения! Ничего плохого не случится, если мы просто доковыляем обратно до Халциса. Уверен ли я? — Он покачал головой, направляя лошадь в сторону зияющей арки.

Логен пожал плечами.

— Просто спросил. — Арка разевалась всё шире и шире, и наконец поглотила их всех. Звук лошадиных копыт эхом отражался в длинном тоннеле, стучал со всех сторон в темноте. Тяжесть всего этого камня вокруг давила так, что казалось, становится трудно дышать. Логен опустил голову, хмуро глядя на круг света далеко впереди, который становился всё больше. Он глянул вбок и заметил взгляд Луфара, который нервно облизывал во мраке губы; его влажные волосы прилипли к лицу.

А потом они выехали из тоннеля.

— Ух ты, — выдохнул Длинноногий. — Ух, ух, ух…

По обе стороны огромной площади стояли колоссальные здания. Из пелены дождя появлялись призрачные очертания величественных столпов и высоких крыш, вздымающихся колонн и огромных стен, сделанных словно для гигантов. Логен таращился, раскрыв рот. И все таращились — крошечная группа посреди громадного пространства, словно напуганные овцы в пустой долине, ждущие прихода волков.

Дождь шуршал по камням высоко над головой, падающая вода брызгала по скользкому булыжнику, текла по ветхим стенам, бурлила в трещинах дороги. Стук копыт казался приглушённым. Колёса телеги тихо поскрипывали и постанывали. Больше никаких звуков. Ни суеты, ни гомона, ни гула толпы. Ни криков птиц, ни лая собак, ни шума торговли. Ничего живого. Ничто не двигалось. Только огромные чёрные здания тянулись далеко в дождь, и рваные облака ползли по тёмному небу.

Они проезжали мимо развалин какого-то разрушенного храма — беспорядочное нагромождение плит и блоков, с которых капала вода. Части чудовищных колонн валялись по разрушенной мостовой, обломки крыш лежали там, где упали. Луфар глазел на вздымающиеся руины по обе стороны, и его мокрое лицо побелело, как мел, за исключением розового пятна на подбородке.

— Ад какой-то, — пробормотал он.

— Действительно, — пробормотал себе под нос Длинноногий, — весьма впечатляющий вид.

— Дворцы мёртвых богачей, — сказал Байяз. — Храмы, где они молились сердитым богам[29]. Рынки, где они покупали и продавали товары, животных и людей. Где они продавали и покупали друг друга. Театры, бани, бордели, где они потакали своим страстям, до того, как пришёл Гластрод. — Он указал на площадь и на долину из мокрого камня. — Это проспект Калина[30]. Главная дорога города, где жили самые важные горожане и их домочадцы. Она проходит почти напрямую от северных ворот до южных. А теперь слушайте, — сказал он, поворачиваясь в своём скрипучем седле. — В трёх милях к югу от города есть высокий холм с храмом на вершине. Камень Сатурлина, как его называли в Старое Время. Если нам придётся разделиться, то встретимся там.

— Зачем нам разделяться? — спросил Луфар, широко раскрыв глаза.

— Земля в городе… неспокойна, и склонна к сотрясениям. Здания древние, неустойчивые. Надеюсь, что мы пройдём без происшествий, но… опрометчиво было бы полагаться только на надежду. Если что-нибудь случится, направляйтесь на юг. В сторону Камня Сатурлина. До тех пор держитесь вместе.

Это можно было и не говорить. Все направились в город. Логен посмотрел на Ферро — её чёрные волосы торчали во все стороны, тёмное лицо было покрыто каплями влаги, она хмуро и подозрительно смотрела на здания по обе стороны.

— Если что-нибудь случится, — прошептал он ей, — помоги мне, а?

Она посмотрела на него, а потом кивнула.

— Если смогу, розовый.

— Ладно.

Хуже города, полного людей, может быть только город вовсе без людей. Ферро ехала, держа лук в одной руке, уздечку в другой, смотрела в обе стороны, вглядываясь в улицы, в зияющие окна и двери, стараясь заглянуть за ветхие углы и разрушенные стены. Она не знала, что ищет.

Но она будет готова.

Все чувствовали то же самое, она это видела. Она смотрела, как мышцы челюсти Девятипалого напрягаются и расслабляются, напрягаются и расслабляются, снова и снова. Он хмуро смотрел на развалины, не убирая руку далеко от рукояти меча. Шершавый холодный металл блестел от капель мороси.

Луфар подпрыгивал на каждый звук — от хруста камня под колёсами телеги, от плеска воды, капавшей в лужу, от фырканья лошадей. Его голова дёргалась то в одну сторону, то в другую, а кончик языка бесконечно облизывал прореху в губе.

Ки сидел, пригнувшись, в телеге. Его волосы качались вдоль сухопарого лица, бледные губы были сжаты в суровую линию. Ферро смотрела, как он дёрнул поводья, как сжал их так крепко, что жилы вспучились на тонких руках. Длинноногий во все глаза смотрел вокруг на бесконечные руины, слегка приоткрыв рот, ручейки воды то и дело стекали по щетине на его шишковатом черепе. В кои-то веки ему было нечего сказать — хоть какая-то польза от этого заброшенного Богом места.

Байяз старался выглядеть уверенно, но Ферро не проведёшь. Она видела, как дрожала его рука, когда он отпустил уздечку, чтобы стереть влагу с густых бровей. На перекрёстках она видела, как шевелятся его губы, наблюдала, как он смотрит в дождь, прищурившись, пытаясь определить верное направление. Видела его беспокойство и сомнения в каждом движении. Он знал не хуже неё. Здесь небезопасно.

Динь-дон.

Звук еле слышно донёсся сквозь дождь, словно звук молотка по далекой наковальне. Звук доставаемого оружия. Она привстала в стременах, стараясь расслышать.

— Ты слышал? — резко бросила она Девятипалому.

Он помедлил, посмотрел, прищурившись и прислушиваясь, в пустоту. Динь-дон. Девятипалый медленно кивнул.

— Слышал. — Он вытащил меч из ножен.

— Что? — Луфар уставился дикими глазами, нащупывая своё оружие.

— Там ничего нет, — проворчал Байяз.

Она вскинула ладонь, чтобы все остановились, соскользнула с седла и взобралась на угол соседнего здания. Наставила стрелу на лук, прислонив спину к грубой поверхности огромных каменных блоков. Динь-дон. Она чувствовала, что Девятипалый идёт за ней, осторожно двигаясь — его присутствие сзади обнадёживало.

Ферро скользнула за угол и упала на колено, вглядываясь в пустую площадь, усеянную лужами и вывороченными булыжниками. Там, на дальнем углу, стояла высокая покосившаяся башня. Под потускневшим куполом виднелись широкие распахнутые окна. В башне что-то медленно двигалось. Что-то тёмное покачивалось вперёд-назад. Ферро чуть не улыбнулась оттого, что ей есть куда навести стрелу.

Хорошее чувство, когда есть враг.

Потом Ферро услышала звук копыт, и мимо проехал Байяз, прямо на разрушенную площадь.

— Шшшш! — зашипела она на него, но он её проигнорировал.

— Можешь убрать оружие, — крикнул он ей через плечо. — Это всего лишь старый колокол, который звенит на ветру. В городе их было полно. Слышала бы ты их, когда рождался император, или короновался, женился, или возвращался с победой из очередного похода. — Он поднял руки, повысив голос. — Воздух раскалывался от их весёлого звона, и со всех площадей, улиц и крыш взлетали птицы, заполняя небо! — Он уже кричал, ревел во весь голос. — А люди заполоняли улицы! Высовывались из окон! И осыпа́ли возлюбленных лепестками цветов! И кричали, пока голоса не охрипнут! — Он рассмеялся и уронил руки, а высоко над ним позвякивал на ветру разбитый колокол. — Давным-давно. Поехали.

Ки дёрнул поводья, и телега покатилась за магом. Девятипалый пожал плечами и убрал меч в ножны. Ферро немного постояла, подозрительно вглядываясь в резкие очертания этой наклонившейся башни, над которой летели тёмные облака.

Динь-дон.

И она поехала вслед за остальными.

Статуи выплывали из-под пелены сильного дождя, по паре застывших гигантов за раз. Их черты за долгие годы совсем истёрлись, и теперь изваяния казались одинаково безликими. Вода текла по гладкому мрамору, капала с длинных бород, с доспехов, с рук, которые когда-то были угрожающе или благословляюще вытянуты, но давным-давно отбиты до запястий, локтей или до плеч. Некоторые статуи были сделаны из бронзы: огромные шлемы, мечи, скипетры, короны из листьев — все стали бледно-зелёными, и на блестящих постаментах от них оставались грязные полосы. Статуи выплывали из-под пелены сильного дождя, и по паре гигантов за раз исчезало в дожде позади, навсегда оставаясь в тумане истории.

— Императоры, — сказал Байяз. — Сотни лет императоров. — Джезаль смотрел на грозно проплывавших мимо правителей древности, возвышавшихся над разрушенной дорогой. Его шея болела от постоянных взглядов вверх, и дождь щекотал лицо. Скульптуры были вдвое выше любой статуи Агрионта, но достаточно на них похожи, чтобы вызвать неожиданный приступ тоски по дому.

— Прямо как аллея Королей в Адуе.

— Хм, — проворчал Байяз. — А где, по-твоему, я взял идею?

Это странное замечание как раз доходило до Джезаля, когда он заметил, что они приближались к последней паре статуй, одна из которых наклонилась под угрожающим углом.

— Останови телегу! — вскричал Байяз, поднимая мокрую ладонь и направляя лошадь вперёд.

Впереди них не было не только императоров — там вообще дороги не было. В земле зиял головокружительный обрыв, огромная трещина на ткани города. Прищурившись, Джезаль едва мог разглядеть дальнюю сторону — утёс изломанной скалы и осыпающейся глины. За ней виднелись бледные призраки стен и колонн, очертания широкого проспекта, тающие за пеленой дождя, хлеставшего между ними.

Длинноногий прокашлялся.

— Как я понимаю, этим путём мы дальше не поедем.

Джезаль как можно осторожнее наклонился в седле и посмотрел в трещину. Далеко внизу текла, пенилась и бурлила вода, омывая истерзанную землю под основанием города, и из этого подземного моря торчали разрушенные стены, развалины башен и расколотые остовы чудовищных зданий. На вершине одной покосившейся колонны до сих пор стояла статуя какого-то давно умершего героя. Когда-то его рука, должно быть, была триумфально вскинута. Теперь она отчаянно торчала, словно он умолял кого-нибудь вытащить его из водяного ада.

Джезаль отодвинулся назад, неожиданно почувствовав дурноту.

— Этим путём мы дальше не поедем, — прохрипел он.

Байяз хмуро посмотрел вниз на бурлящую воду.

— Тогда надо найти другой, и быстро. В городе полно таких трещин. Нам даже по прямой ехать ещё много миль, а потом пересечь мост.

Длинноногий нахмурился.

— Если он ещё стоит.

— Он стоит! Канедиас строил на века. — Первый из Магов посмотрел на дождь. Небо уже чернело, тёмной массой нависая над головами. — Мы не можем позволить себе задержку. И так до темноты из города не выйдем.

Джезаль в ужасе уставился на мага.

— Мы здесь заночуем?

— Очевидно, — отрезал Байяз, поворачивая лошадь от обрыва.

Когда они оставили позади проспект Калина и углубились в город, вокруг плотно сомкнулись руины. Джезаль глазел вверх на угрожающие тени, видневшиеся во мраке. Хуже дня, проведённого в этом городе, могла быть только ночь в нём. Джезаль предпочёл бы провести ночь в аду. Впрочем, особой разницы тут не было…

Внизу, по рукотворному каньону между высокими берегами из гладкого влажного камня, журчала река. Могучий Аос, заключённый в это узкое пространство, пенился от бесконечной, бессмысленной ярости, вгрызаясь в отполированный камень и плюясь в воздух сердитыми брызгами. Ферро представить себе не могла, как что-нибудь может продержаться против этого потока, но Байяз оказался прав.

Мост Делателя до сих пор стоял.

— За все мои путешествия, ни в одном городе, ни в одной стране под щедрым солнцем, я не видел такого чуда. — Длинноногий медленно покачал обритой головой. — Как можно сделать мост из металла?

Но мост был из металла. Из тёмного, гладкого, тусклого, блестящего от водных капель металла. Невероятно изящный, он парил над головокружительной пропастью единственной простой аркой — пустоту под ней пересекала паутина из тонких прутьев, и широкая дорога резных металлических плит тянулась абсолютно ровно, приглашая перейти реку. Каждая грань была резкой, каждая кривая совершенной, каждая поверхность чистой. Мост стоял нетронутым посреди всего этого медленного разложения.

— Словно его вчера закончили, — пробормотал Ки.

— И всё же, возможно, это самое старое сооружение в городе. — Байяз кивнул на руины позади. — Все достижения Иувина пошли прахом. Павшие, сломанные, забытые, словно их никогда и не было. Но творения Мастера Делателя стоят в своём первозданном виде. И сияют даже ярче, поскольку теперь они сияют в потемневшем мире. — Он фыркнул, из его ноздрей вылетел пар. — Кто знает? Возможно, они простоят целые и невредимые до конца времён, когда все мы будем уже в могилах.

Луфар нервно смотрел на грохочущую воду, явно раздумывая, не там ли будет его могила.

— Вы уверены, что он нас выдержит?

— В Старое Время он выдерживал тысячи человек в день. Десятки тысяч. Лошади и телеги, граждане и рабы шли по нему бесконечными процессиями, текли в обе стороны, днём и ночью. Он нас выдержит. — Ферро смотрела, как копыта лошади Байяза застучали по металлу.

— Этот Делатель определённо был человеком весьма… выдающихся талантов, — пробормотал навигатор, направляя свою лошадь следом.

Ки дёрнул поводьями.

— Действительно, был. Такая потеря для мира.

Следующим поехал Девятипалый, за ним неохотно последовал Луфар. Ферро осталась на месте, сидя под моросящим дождем, хмуро глядя на мост, на телегу, на четверых лошадей с всадниками. Ей это не нравилось. Река, мост, город — всё. С каждым шагом это место всё больше напоминало ловушку, и теперь Ферро была в этом уверена. Не надо было слушать Юлвея. Никогда не надо было покидать Юг. У неё нет здесь дел, в этой холодной, мокрой, пустынной пустыне с этой кучкой розовых безбожников.

— Я по этому не поеду, — сказала она.

Байяз повернулся и посмотрел на неё.

— Значит, собираешься перелететь? Или просто остаться на той стороне?

Она откинулась в седле и скрестила руки на луке седла.

— Может и останусь.

— Возможно, такие вопросы лучше обсудить, когда мы проедем город, — пробормотал брат Длинноногий, нервно оглядываясь на пустые улицы.

— Он прав, — сказал Луфар. — В этом месте злой воздух…

— Насрать на воздух, — прорычала Ферро, — и насрать на вас. Зачем мне на ту сторону? Что конкретно такого полезного для меня на той стороне реки? Ты обещал мне месть, розовый старик, и не дал мне ничего, кроме лжи, дождя и плохой еды. Зачем с тобой идти? Скажи мне!

Байяз нахмурился.

— Мой брат Юлвей помог тебе в пустыне. Тебя убили бы, если бы не он. Ты дала ему слово…

— Слово? Ха! Слово это такая цепь, которую легко порвать, старик. — И она дёрнула перед собой запястьями в разные стороны. — Вот. Я от него свободна. Я не обещала становиться рабыней!

Маг глубоко вздохнул и устало сгорбился в своём седле.

— Как будто без твоего вмешательства жизнь недостаточно сложна. Почему, Ферро, ты предпочитаешь всё усложнять, а не облегчать?

— Возможно у Бога была какая-то цель, когда он создавал меня такой, но я её не знаю. Что такое Семя?

Прямо в корень проблемы. Казалось, глаза розового старика внезапно дёрнулись, когда она сказала это слово.

— Семя? — недоуменно пробормотал Луфар.

Байяз хмуро посмотрел на озадаченные лица остальных.

— Возможно, этого лучше не знать.

— Так не пойдёт. Если ты снова заснёшь на неделю, я хочу знать, что мы делаем, и почему.

— Я уже хорошо восстановился, — резко сказал Байяз, но Ферро знала, что это ложь. Каждая его частичка казалась меньше, старше и слабее, чем была раньше. Он, может, и проснулся, и мог говорить, но он далеко не восстановился. Простыми уверениями её не одурачить. — Можешь рассчитывать, этого не повторится…

— Я спрошу ещё один раз, и надеюсь, наконец, на простой ответ. Что такое Семя?

Байяз долго на неё смотрел, а она смотрела в ответ.

— Хорошо. Будем сидеть под дождём и обсуждать природу вещей. — Он направил лошадь обратно с моста, пока не оказался в шаге от Ферро. — Семя — это название предмета, который Гластрод выкопал из глубин земли. Этот предмет он использовал, чтобы совершить всё это.

— Это? — проворчал Девятипалый.

— Всё это. — И Первый из Магов махнул рукой на окружавшие их развалины. — Семя обратило в руины величайший город мира, и навечно погубило всю землю вокруг.

— Значит, это оружие? — проговорила Ферро.

— Это камень, — неожиданно сказал Ки, который сидел, сгорбившись, в своей телеге и не глядя ни на кого. — Булыжник из нижнего мира. — Оставленный здесь, зарытый, после того, как Эус изгнал бесов из нашего мира. Это Другая Сторона во плоти[31]. Сама суть магии.

— Так и есть, — прошептал Байяз. — Поздравляю, мастер Ки. По крайней мере, этот предмет вы изучили неплохо. Ну? Ответов тебе достаточно, Ферро?

— Всё это вызвал какой-то булыжник? — Девятипалый не казался счастливым. — И за каким чёртом он нужен нам?

— Думаю, кое-кто среди нас может догадаться. — Байяз смотрел на Ферро, прямо в глаза, и тошнотворно ухмылялся, словно в точности знал, о чём она думает. Может и знал.

Это не было тайной.

Байки о бесах, о раскопках, о старых мокрых развалинах Ферро совершенно не волновали. Она представляла себе империю Гуркхул мёртвой землей. Людей — исчезнувшими. Императора — забытым. Города — обращёнными в прах. Могущество — поблекшим воспоминанием. Её разум кипел от мыслей о смерти и возмездии. Потом она улыбнулась.

— Хорошо, — сказала она. — Но зачем тебе нужна я?

— А кто сказал, что так уж нужна?

Она фыркнула.

— Сомневаюсь, что ты терпел бы меня так долго, если бы это было не так.

— Верно.

— Так зачем?

— Потому что к Семени нельзя прикасаться. На него больно даже смотреть. После поражения Гластрода мы с императорской армией пришли в разрушенный город, в поисках выживших. Мы никого не нашли. Только ужасы, развалины и тела. Слишком много тел, не счесть. Мы похоронили тысячи и тысячи, в ямах по сотне, по всему городу. Это была долгая работа, и пока мы занимались ей, солдаты нашли в развалинах что-то странное. Их капитан завернул это в свой плащ и принёс Иувину. К сумеркам он иссох и умер, и вся его рота не выжила. Их волосы выпали, тела съёжились. За неделю сотня человек стала покойниками. Но сам Иувин остался цел. — Он кивнул на телегу. — Вот почему Канедиас сделал ящик, и вот почему теперь мы везём его с собой. Чтобы защитить нас. Все мы в опасности. Кроме тебя.

— Почему я?

— Ты никогда не думала, почему ты не такая как все? Почему не различаешь цветов? Почему не чувствуешь боли? Ты — то же, чем были Иувин и Канедиас. То же, чем был Гластрод. Ты — то, чем был сам Эус, если уж на то пошло.

— Бесовская кровь, — пробормотал Ки. — Проклятая и благословенная.

Ферро сердито посмотрела на него.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты ведёшь род от демонов. — И один уголок рта ученика изогнулся в понимающей улыбке. — Из Старого Времени, если не раньше, но всё же, ты не совсем человек. Ты реликт. Последний слабый след крови Другой Стороны.

Ферро открыла рот, чтобы прорычать ему оскорбление, но Байяз оборвал её.

— Это нельзя отрицать, Ферро. Я бы не притащил тебя сюда, если были бы хоть какие-нибудь сомнения. Но нет нужды отрицать это. Тебе следует принять это. Это редкий дар. Ты можешь коснуться Семени. Может, ты одна во всём Земном круге. Только ты одна можешь его коснуться, и ты одна можешь принести его на войну. — Он наклонился к ней и прошептал. — Но только я могу заставить его пылать. Так жарко, чтобы весь Гуркхул превратить в пустыню. Так жарко, что от Кхалюля и его слуг останется один пепел. Так жарко, что утолится даже твоя жажда мести. Теперь ты едешь? — И он цокнул языком, направляя свою лошадь обратно на мост.

Ферро нахмурилась, глядя на спину розового старика, и поехала за ним следом, сильно кусая губу. Облизав её, Ферро почувствовала кровь. Кровь, но не боль. Ей не нравилось верить ни во что, сказанное магом, но нельзя было отрицать, что она отличалась от остальных. Она вспомнила, как однажды укусила Аруфа, и он сказал, что, наверное, её матерью была змея. Почему бы и не демон? Она смотрела в прорези металла на грохочущую внизу воду, хмурилась и думала о мести.

— Не так уж важно, чья у тебя кровь. — Рядом с ней ехал Девятипалый. В седле он держался плохо, как обычно. Он смотрел в сторону и говорил приглушённо. — Как говорил мне мой отец, мужчина сам делает выбор. Думаю, женщинам это тоже подходит.

Ферро не ответила. Она натянула уздечку и дала остальным уехать вперёд. Женщина, демон или змея — никакой разницы. Ферро заботило только одно — как навредить гуркам. Её ненависть была сильной, глубокой, тёплой и знакомой. Самым старым другом.

Больше она не могла доверять ничему.

Ферро последней съехала с моста. Посмотрела через плечо на разваливающийся город, на руины, откуда они приехали, наполовину спрятанные на дальнем берегу за пеленой дождя.

— Сссс! — Она резко натянула поводья, пристально вглядываясь над водой. Взгляд метался по сотням пустых окон, по сотням пустых дверей, по сотням трещин, прорех и дыр в осыпавшихся стенах.

— Что ты увидела? — донёсся обеспокоенный голос Девятипалого.

— Что-то. — Но сейчас она не видела ничего. Вдоль осыпавшегося берега сидели бесконечные скорлупки зданий, пустые и безжизненные.

— Здесь не осталось ничего живого, — сказал Байяз. — Скоро опустится ночь, и я, например, поискал бы крышу, чтобы сегодня дождь не лил на мои старые кости. Твои глаза тебя обманывают.

Ферро насупилась. Глаза не обманывали её, бесовские они или нет. Что-то было там, в городе. Она это чувствовала.

Оно за ними наблюдало.

Удача

— Подымайся, Луфар.

Глаза Джезаля раскрылись. Было так светло, что он едва понимал, где находится. Он ворчал и моргал, прикрывая глаза одной рукой. Кто-то тряс его за плечо. Девятипалый.

— Нужно выдвигаться.

Джезаль сел. В узкую комнату лился солнечный свет, прямо ему в лицо, в сиянии летали пылинки.

— Где все? — прохрипел он, спросонья еле ворочая языком.

Северянин дёрнул косматой головой в сторону высокого окна. Покосившись, Джезаль увидел, что там стоит брат Длинноногий и смотрит наружу, сцепив руки за спиной.

— Наш навигатор любуется красотами. Остальные снаружи, осматривают лошадей, обсуждают маршрут. Подумал, что тебе пригодятся несколько лишних минут под одеялом.

— Спасибо. — Ему бы пригодились и несколько лишних часов. Джезаль кисло пошевелил челюстью, облизал ноющие прорехи в зубах, больную щель в губе, проверяя, насколько они болезненны нынче утром. С каждым днем опухоль становилась чуть меньше. Он к ней почти привык.

— Держи. — Джезаль поднял глаза и увидел, что Девятипалый протягивает ему сухарь. Он попытался поймать его, но больная рука всё ещё двигалась неуклюже, и сухарь упал в грязь. Северянин пожал плечами. — Капля пыли тебе не повредит.

— Думаю, хуже не будет. — Джезаль подобрал сухарь, смахнул ладонью и откусил сухой кусок, стараясь жевать здоровой стороной рта. Он откинул одеяло, перекатился и неуклюже поднялся.

Логен наблюдал, как он делает пробные шаги, для равновесия раскинув руки, зажав сухарь в одной из них.

— Как нога?

— Бывало и хуже. — Лучше тоже бывало. Джезаль по-дурацки хромал, больная нога плохо сгибалась. Как только он переносил на неё вес, колено и лодыжка начинали болеть. Но он мог ходить, и с каждым утром всё лучше. Добравшись до стены из грубого камня, он закрыл глаза и глубоко вздохнул, не зная, то ли рассмеяться, то ли расплакаться от облегчения из-за простой радости, что снова может стоять на своих ногах.

— С этого времени я буду благодарен за каждый миг, когда могу ходить.

Девятипалый ухмыльнулся.

— Это чувство продлится день или два, а потом снова будешь хныкать о еде.

— Не буду, — твердо сказал Джезаль.

— Ладно. Значит, неделю. — Он подошёл к окну в дальнем конце комнаты, оставляя на пыльном полу длинную тень. — А тем временем посмотри-ка на это.

— На что? — Джезаль вспрыгнул рядом с братом Длинноногим, прислонился к выщербленной колонне сбоку от окна, тяжело дыша и тряся больной ногой. Потом поднял взгляд, и его рот раскрылся.

Должно быть, они высоко забрались. Наверное, на вершину пологого холма, смотревшего на город. Только что поднявшееся солнце, бледно-жёлтое в утренней дымке, висело на уровне глаз Джезаля. Небо над ним было чистым и бледным. Несколько полосок белых облаков висели почти неподвижно.

Даже в руинах, спустя сотни лет после своего падения, Аулкус выглядел поразительно.

Провалившиеся крыши тянулись вдаль, полуразрушенные стены купались в ярком свете или тонули в длинных тенях. Величественные купола, покосившиеся башни, вздымающиеся арки и высокие колонны возносились над неразберихой. Джезаль различал пустоты просторных площадей, широких проспектов и зияющее пространство реки, которая плавно изгибалась в каменном лесу справа — свет блестел на поверхности бегущей воды. Во всех направлениях, насколько Джезалю хватало взгляда, в свете утреннего солнца сиял влажный камень.

— И вот почему я люблю путешествовать, — выдохнул Длинноногий. — Одним махом, вмиг, всё путешествие себя оправдало. Можно ли где-нибудь ещё увидеть подобное? Сколько живущих людей могут на такое полюбоваться? Мы трое стоим перед окном в историю, у ворот в давно забытое прошлое. Я не буду больше грезить о прекрасном Талине, что блестит на море красным утром, или об Уль-Нахбе, сияющем под лазурной чашей небес в яркий полдень, или об Осприи, горделиво стоящей на горных склонах, чьи огни тихим вечером светят, словно звёзды. С этого дня моё сердце навеки принадлежит Аулкусу. Поистине, жемчужина городов. Даже в смерти он неописуемо совершенен, так можно ли хотя бы осмелиться представить себе, как он выглядел при жизни? Кого не ошеломит чудо величия этого зрелища? Кому не внушит благоговение это…

— Куча старых зданий, — проворчала Ферро сзади. — И давно пора отсюда проваливать. Собирайте вещи. — Она повернулась и пошла к выходу.

Джезаль хмуро посмотрел через плечо на блестящую полосу тёмных развалин, тянувшихся прочь в отдаленной дымке. Несомненно, это было величественно, но так же и пугающе. Прекрасные здания Адуи, могучие стены и башни Агрионта — всё, что Джезаль считал величественным, теперь казалось жалкими и слабыми копиями. Он чувствовал себя крошечным невежественным мальчиком из маленькой варварской страны, в мелком незначительном времени. Он с радостью отвернулся и оставил жемчужину городов в прошлом, где ей самое место. Уж он-то не будет грезить Аулкусом.

Разве что в кошмарах.

Было, должно быть, позднее утро, когда они дошли до единственной площади в городе, на которой до сих пор было многолюдно. Огромное пространство, заполненное от края до края неподвижной молчаливой толпой. Толпой, вырезанной из камня.

Стоявшие во всевозможных позах статуи всех размеров из разных материалов. Чёрный базальт и белый мрамор, зелёный алебастр и красный порфир, серый гранит и сотни других камней, названий которых Джезаль не знал. Разнообразие было достаточно удивительным, но у всех статуй было одно общее, что по-настоящему беспокоило. Ни у одной не осталось лица.

У колоссов лица скололи, превратив в бесформенную выщербленную поверхность. У маленьких статуй их отбили целиком, оставив лишь пустые кратеры грубого камня. Поперёк мраморных грудей, на руках, на шеях и на лбах зубилом выбили уродливые надписи на языке, которого Джезаль не смог разобрать. Похоже, в Аулкусе всё было эпических масштабов, и вандализм в том числе.

Посреди этого зловещего разгрома был прочищен путь, по которому могла проехать телега. Так что Джезаль ехал впереди группы, через лес безлицых фигур, столпившихся по обе стороны, словно народ на торжественной церемонии.

— Что здесь произошло? — прошелестел он.

Байяз хмуро посмотрел вверх на голову, которая в высоту была шагов, наверное, в десять. Её губы до сих пор мрачно сжимались, глаза и нос были отколоты, на щеке красовалось грубо вырезанное слово.

— Когда Гластрод захватил город, он дал своей проклятой армии один день на расправу с жителями — чтобы они утолили свою ярость, и удовлетворили свою страсть к грабежу, насилию и убийству. Словно хоть что-то могло их удовлетворить. — Девятипалый кашлянул и неуютно поёрзал в седле. — Потом им было приказано снести все статуи Иувина в городе. С каждой крыши, из каждого зала, с каждого фриза и храма. В Аулкусе было много изображений моего господина, поскольку город был его творением. Но Гластрод всё делал основательно. Он проследил, чтобы все изваяния собрали здесь, лишил их лиц и вырезал на них ужасные проклятия.

— Семейка не из счастливых. — Джезаль со своими братьями никогда не сходился во взглядах, но вот это показалось ему слегка чрезмерным. Он отпрянул от протянутых пальцев гигантской руки, стоявшей торчком на отрубленном запястье — на ладони был грубо высечен корявый символ.

— Что он гласит?

Байяз нахмурился.

— Поверьте мне, вам лучше не знать.

Над армией скульптур с одной стороны возвышалось здание, колоссальное даже по стандартам этого гигантского кладбища. Его лестница была высотой с городскую стену, колонны фасада толщиной с башню, а чудовищный фронтон покрывала поблекшая резьба. Байяз подвёл свою лошадь к нему и посмотрел вверх. Джезаль остановился рядом с ним, нервно глядя на остальных.

— Поехали дальше. — Девятипалый почесал лицо и тревожно осмотрелся. — Давайте уедем из этого города как можно быстрее, и никогда не вернёмся.

Байяз хихикнул.

— Девять Смертей боится теней? Никогда бы не поверил.

— Каждую тень что-то отбрасывает, — проворчал северянин, но Первого из Магов было не переубедить.

— У нас есть время на остановку, — сказал он, с трудом слезая с седла. — Мы уже недалеко от края города. Ещё час, и мы уже выйдем и продолжим наш путь. Капитан Луфар, вам это может показаться интересным. Как и любому, кто захочет ко мне присоединиться.

Девятипалый чертыхнулся себе под нос на своём языке.

— Ладно. Я уж лучше прогуляюсь, чем буду ждать здесь.

— Вы распалили моё любопытство, — сказал брат Длинноногий, спрыгивая к ним. — Должен признаться, что при свете город не кажется таким пугающим, как вчера под дождём. Действительно, сейчас сложно понять, почему у него такая чёрная репутация. Нигде в Земном круге нет такой коллекции очаровательных реликвий, а я любопытный человек, и не стыжусь этого признавать. Да, действительно, я всегда…

— Мы все знаем, какой ты, — прошипела Ферро. — Я подожду здесь.

— Поступай как знаешь. — Байяз вытащил посох из седла. — Как и всегда. Вы с мастером Ки, несомненно, насладитесь забавными историями, пока нас не будет. Мне почти жаль, что я пропущу вашу болтовню. — Ферро и ученик хмуро посмотрели друг на друга, пока остальные проходили среди разрушенных статуй и по широким ступеням. Джезаль хромал и морщился, ступая на больную ногу. Они прошли через огромный дверной проём величиной с дом, в прохладное, мрачное, тихое место.

Оно напомнило Джезалю Круг Лордов в Адуе, только ещё больше. Гулкий, круглый зал, словно огромная чаша с ярусами сидений по бокам, отделанных разноцветными камнями; целые секции были разгромлены и разрушены. Пол был завален обломками — очевидно, остатками обрушившейся крыши.

— Ах. Великий купол обрушился. — Маг прищурился и посмотрел через неровную дыру на яркое небо сверху. — Удачная метафора. — Он вздохнул и медленно зашаркал вдоль изгибающегося прохода между мраморными скамьями. Джезаль хмуро посмотрел на эту огромную тяжесть нависающего камня, раздумывая, что было бы, если б обломок упал и ударил его по голове. Он сомневался, что Ферро зашила бы такое. Джезаль понятия не имел, зачем Байяз притащил его сюда, но это же он мог сказать и про всё путешествие, да на самом деле часто и говорил. Так что он глубоко вздохнул и захромал вслед за магом, Девятипалый чуть позади, и звуки их шагов эхом отражались в этом огромном пространстве.

Девятипалый выбирал дорогу среди сломанных ступеней и с огромным интересом смотрел на обрушенный потолок.

— Что это было за место? — крикнул он, и его голос отразился от изогнутых стен. — Что-то вроде театра?

— В каком-то смысле, — ответил Байяз. — Великий зал имперского Сената. Здесь при полном параде сидел император и слушал дебаты между мудрейшими гражданами Аулкуса. Здесь принимались решения, которые определяли курс истории. — Он забрался на ступеньку выше и зашаркал дальше, возбужденно указывая на зал. Его голос дрожал от волнения.

— Всё происходило на этом самом месте. Насколько я помню, Калика стоял и обращался к сенату, взывая к осторожности в завоеваниях Империи на восток. А вон оттуда ему отвечал Иувин, выступая за решительные действия, и одержал верх. Я завороженно наблюдал за ними. В двадцать лет, затаив дыхание от восторга. Я до сих пор помню все их аргументы, до последней детали. Слова, друзья мои. В словах может быть больше силы, чем во всей стали Земного круга.

— Всё же клинок в ухо ранит сильнее, чем слово, — прошептал Логен. Джезаль прыснул смехом, но Байяз, казалось, не заметил. Он был слишком занят, перебегая от одной каменной скамьи к другой.

— Здесь Скарпиус наставлял об опасностях упадка, об истинном значении гражданства. Сенат очарованно внимал. Его голос звенел, как… как… — Байяз дёрнул рукой в воздухе, словно пытаясь подыскать там подходящее слово. — Ба. Какая теперь разница? В мире не осталось определённости. То был век великих людей, которые делали то, что правильно. — Он хмуро посмотрел на пол колоссального зала, заваленный обломками. — Нынче век мелких людей, которые делают то, что должны. Мелкие люди, мелкие мечты, ходят по следам гигантов. Но всё же, как видите, когда-то это было огромное здание!

— Э-э-э, да… — осмелился сказать Джезаль, отходя от остальных и хромая к стене за последними рядами сидений, чтобы рассмотреть резные фризы. Полуголые воины в нелепых позах, тыкающие друг друга копьями. Всё это было, конечно, грандиозно, но здесь стоял какой-то неприятный запах. Как гниль, как сырость, как потные звери. Аромат плохо вычищенных конюшен. Он посмотрел в темноту, сморщив нос.

— Чем тут пахнет?

Девятипалый принюхался, и его лицо мгновенно вытянулось. Маска неприкрытого ужаса.

— Во имя… — Он выхватил меч, сделал шаг вперёд. Джезаль обернулся, нащупывая эфесы шпаг, и неожиданно страх стиснул его грудь…

Сначала он решил, что это какой-то попрошайка: тёмная фигура, замотанная в лохмотья, сидела на четвереньках в нескольких шагах. Потом он увидел руки: скрюченные, вцепившиеся в выщербленный камень. Затем увидел серое лицо, если можно было назвать это лицом: плоский безволосый лоб, мощная челюсть с огромными зубами, плоский пятачок, как у свиньи, маленькие чёрные глазки, блестящие от ярости. Нечто среднее между человеком и животным, и намного страшнее и того и другого. Джезаль развесил рот и застыл на месте. Вряд ли стоило говорить Девятипалому, что теперь он ему поверил.

Очевидно, что в мире существуют такие твари, как шанка.

— Хватай! — взревел северянин, карабкаясь по ступеням огромного зала с обнаженным мечом в руках. — Убей!

Джезаль неуверенно побрёл к твари, но его нога всё ещё плохо слушалась, а существо оказалось быстрым, как лиса. Оно развернулось, помчалось по холодному камню в сторону трещины в изогнутой стене и протиснулось туда, как кошка в дыру в заборе, прежде чем Джезаль успел проковылять несколько шагов.

— Сбежало!

Байяз уже шаркал в сторону входа, и стук его посоха по мрамору эхом отражался над ними.

— Мы видим, мастер Луфар. Нам отлично видно!

— Будут и другие, — прошипел Логен, — всегда приходят! Надо убираться!

Как неудачно, подумал Джезаль, ковыляя в сторону входа, хромая по сломанным ступеням и морщась от боли в ноге. Неудачно, что Байяз решил остановиться, здесь и сейчас. Неудачно, что нога Джезаля была сломана, и он не смог побежать за мерзкой тварью. Неудачно, что они пришли в Аулкус, вместо того, чтобы пересечь реку на много миль ниже по течению.

— Как они здесь оказались? — крикнул Логен Байязу.

— Могу только догадываться, — проворчал маг, морщась и тяжело дыша. — После смерти Делателя мы на них охотились. Загнали в тёмные уголки мира.

— Немного есть уголков темнее этого. — Длинноногий бежал мимо них, перепрыгивая через две ступеньки, к выходу, и Джезаль прыгал вслед за ним.

— Что там? — Крикнула Ферро, скидывая лук с плеча.

— Плоскоголовые! — взревел Девятипалый.

Она непонимающе уставилась на северянина, который махнул ей пустой рукой.

— Просто уёбывай!

Неудачно. Что Джезаль победил Бремера дан Горста, и Байяз выбрал его в своё путешествие. Неудачно, что он вообще взял в руки фехтовальные шпаги. Неудачно, что отец хотел, чтобы Джезаль вступил в армию, а то бездельничал бы, как два его брата. Странно, что тогда всё это казалось удачей. Иногда трудно понять разницу.

Джезаль добрался до лошади, схватился за седельную луку и неловко взобрался. Девятипалый и Длинноногий уже сидели в сёдлах. Байяз дрожащими руками запихивал посох. Где-то в городе позади начал звонить колокол.

— О, боже, — сказал Длинноногий, широко раскрытыми глазами вглядываясь в толпу статуй. — О, боже.

— Неудачно, — прошептал Джезаль.

Ферро уставилась на него.

— Чего?

— Ничего. — Джезаль стиснул зубы и пришпорил лошадь.

Не бывает никакой удачи. Удача — это слово, которым идиоты объясняют последствия своей опрометчивости, себялюбия и глупости. А ещё чаще неудача означает плохое планирование. И здесь тому было доказательство.

Она предупреждала Байяза, что в этом городе есть ещё что-то, кроме неё и пяти розовых тупиц. Она предупреждала, но её никто не послушал. Люди верят только в то, во что хотят верить. Идиоты, в любом случае.

Скача на лошади, она наблюдала за остальными. Ки на сидении трясущейся телеги, глаза прищурены и смотрят прямо вперёд. Луфар оскалил зубы и вжался в седло в позе опытного наездника. Байяз с бледным и вытянутым лицом плотно стиснул зубы, угрюмо вцепившись в поводья. Длинноногий часто оглядывается через плечо, глаза широко раскрыты от страха и тревоги. Девятипалый, трясётся в седле, тяжело дышит, чаще смотрит на уздечку, чем на дорогу. Пять идиотов, и она.

Ферро услышала рык и увидела существо, сидевшее на корточках на низкой крыше. Она такого никогда раньше не видела: пригнувшаяся, скрюченная обезьяна с длинными конечностями. Впрочем, обезьяны не ходят с копьями. Ферро проследила взглядом, как копьё летит вниз по дуге. Оно ударило в борт телеги и осталось торчать там, качаясь из стороны в сторону — но они уже проехали и с грохотом неслись по разбитой мостовой.

Эта тварь, может, и промахнулась, но впереди в развалинах были и другие. Ферро видела, как они двигались в тёмных зданиях. Бежали по крышам, смотрели из осыпавшихся окон, из зияющих дверных проходов. Ей хотелось попробовать пустить в одного из них стрелу, но какой был в этом смысл? Казалось, их тут сотни. Какой смысл убивать одну тварь, если скоро они останутся позади? Напрасная трата стрелы.

Неожиданно впереди обрушился камень, и Ферро почувствовала, как мимо просвистел обломок, чиркнув ей по тыльной стороне ладони. Он оставил на её коже каплю тёмной крови. Ферро нахмурилась и пригнула голову, прижимаясь к спине скачущей лошади. Не бывает никакой удачи.

Но нет смысла быть крупной мишенью.

Логен думал, что шанка остались далеко в прошлом, но после первого потрясения понял, что тут нет ничего удивительного. Надо было уже запомнить. В прошлом остаются только друзья. Враги всегда следуют по пятам.

Вокруг повсюду раздавался звон колоколов, эхом отражаясь от развалин.

В голове у Логена гудело от этого звона, прорывавшегося сквозь грохот копыт, визг колёс и свист ветра. Звон — вдалеке, вблизи, впереди и сзади. Мимо мелькали здания, серые очертания, полные опасностей.

Он видел, как что-то промелькнуло и, крутясь, отскочило от камней. Копьё. Услышал ещё один звук позади, и увидел, как другое копьё застучало по дороге впереди. Логен сглотнул, прищурился от ветра в лицо, и попытался не думать о том, как копьё вонзается ему в спину. Это было не очень трудно. Всё его внимание занимала просто необходимость держаться в седле.

Ферро обернулась, чтобы прокричать ему что-то через плечо, но её слова потерялись в этом шуме. Он покачал головой, и она яростно ткнула рукой на дорогу впереди. Тогда он увидел. Они на полном скаку неслись прямиком в расщелину, которая пересекала дорогу. Рот Логена широко разинулся, и оттуда донёсся придушенный вскрик ужаса.

Логен натянул уздечку, и его лошадь заскользила копытами по старым камням, резко заворачивая направо. Седло накренилось, и он крепче вцепился в поводья. Внизу серыми размытыми пятнами пролетали булыжники, в нескольких шагах слева проносился край огромной расщелины, трещины от которой врезались в осыпающуюся дорогу. Логен чувствовал, что остальные неподалёку, слышал их крики, но не мог разобрать слов. Он был слишком занят, мучительно крутясь и подпрыгивая в седле, стараясь из него не выпасть, и всё время повторяя:

— Ещё жив, ещё жив, ещё жив…

Перед ними над дорогой возвышался храм, его высоченные колонны до сих пор стояли нетронутыми, на них лежала чудовищная треугольная каменная глыба. Телега прогрохотала между двумя колоннами, а лошадь Логена проскочила между двумя другими. Он неожиданно погрузился в тень, потом снова вырвался на свет, и все они оказались в просторном зале под открытым небом. Трещина поглотила стену слева, а крыша, если когда-то и была, исчезла давным-давно. Затаив дыхание, Логен поскакал дальше, не сводя глаз с широкой арки впереди — квадрат яркого света в тёмном камне подпрыгивал и трясся в такт движениям его лошади. Там безопасно, сказал себе Логен. Если удастся прорваться, то они спасены. Если только они смогут прорваться…

Он не видел летящего копья, но если бы и увидел, то поделать ничего бы не смог. В каком-то смысле повезло, что оно не попало ему в ногу. Вонзилось глубоко в плоть лошади прямо перед ногой. А вот это было уже не так удачно. Логен слышал, как лошадь фыркнула, её ноги подкосились, и он вылетел из седла, раскрыв рот, но не издав ни звука, когда пол зала взметнулся ему навстречу. Прочный камень врезался ему в грудь и вышиб дух. Челюсть шмякнулась об пол, и голову затопил слепящий свет. Логен отскочил от пола и покатился, переворачиваясь снова и снова. Мир, полный странных звуков и ослепительного неба, бешено крутился вокруг него. Наконец он замер на боку.

Логен лежал, оглушённый, тихо постанывая, голова кружилась, в ушах звенело, он не понимал, где он, и даже кто. Потом мир неожиданно встал на место.

Логен дёрнул головой вверх. Расщелина находилась от него меньше, чем на длину копья, и он слышал воду, журчавшую далеко внизу, на дне. Он откатился подальше от лошади, из-под которой по желобкам в камнях текла тёмная кровь. Увидел Ферро, которая встала на колено, вытаскивала стрелы из колчана и стреляла в сторону колонн, между которыми они только что проехали.

Там были шанка, и много.

— Бля, — проворчал Логен, отползая назад, и каблуки его сапог заскребли по пыльным камням.

— Давай! — кричал Луфар, спрыгивая с седла и ковыляя по пыльному полу. — Ну же!

На них бросился визжащий плоскоголовый с огромным топором в руке. Неожиданно он подскочил и перевернулся в воздухе — из его морды торчала стрела Ферро. Но были и другие. Их было намного больше, они крались за колоннами, с копьями в руках, готовились напасть.

— Их слишком много! — закричал Байяз. Старик хмуро смотрел на огромные колонны, на громадную каменную глыбу на них, и крепко стиснул челюсти. Воздух вокруг него начал дрожать.

— Бля. — Логен как пьяница заковылял к Ферро. Он не чувствовал равновесия, зал шатался вокруг него, в ушах грохотал стук сердца. Он услышал резкий удар, и по одной из колонн пошла трещина, из которой вылетело облако пыли. С громким скрежетом глыба наверху начала шевелиться. Два шанка, на которых сверху посыпался ливень обломков, задрали головы, показывая вверх и бессвязно тараторя.

Логен крепко схватил Ферро за запястье.

— Блядь! — прошипела она, нащупывая стрелу, когда он чуть не упал и не уронил её, потом поднялся и потащил её за собой. Мимо них вжикнуло копьё, стукнулось о камни и улетело за край пропасти. Логен слышал, как двигаются шанка, как ворчат и рычат что-то друг другу, как они кишат среди колонн и пробираются в зал.

— Ну же! — снова прокричал Луфар, сделав пару неловких шагов и отчаянно махая рукой.

Логен увидел, что Байяз стоит, оскалив зубы и выпучив глаза; что воздух вокруг него рябит и скручивается, а пыль на земле медленно поднимается и клубится вокруг его сапог. Раздался оглушительный треск, и Логен, оглянувшись через плечо, увидел, как огромный кусок покрытого резьбой камня рухнул вниз. Он упал наземь с грохотом, от которого затряслась земля, сокрушая в лепёшку неудачливого шанка, который не успел даже вскрикнуть — от него остался лишь зазубренный меч, застучавший по полу, да длинная полоса тёмной крови. Но приближались другие, Логен видел сквозь клубящуюся пыль их чёрные силуэты — они мчались вперёд, высоко подняв оружие.

Одна колонна раскололась напополам. Она покосилась, двигаясь нелепо медленно, её куски полетели в зал. Огромная масса камня наверху начала трескаться, огромные обломки размером с дом полетели вниз. Логен повернулся и бросился ничком, потащив Ферро за собой, вжался в пол, плотно зажмурился и накрыл голову руками. Раздался оглушительно-жуткий треск и грохот, какого Логен в своей жизни никогда не слышал. Рёв и стон терзаемой земли, словно весь мир рушился. Возможно, так оно и было. Земля под ним тряслась и дрожала. Раздался ещё один оглушительный треск, долгий грохот и скрежет, негромкие щелчки, а потом стало почти тихо. Логен разжал ноющую челюсть и открыл глаза. Воздух был полон жалящей пыли. Судя по ощущениям, Логен лежал на каком-то склоне. Он закашлялся и попытался пошевелиться. Под его грудью раздался резкий скрежет, камень под ним зашевелился, и склон стал круче. Логен охнул и распластался на камне, вцепляясь в него пальцами. Его рука всё ещё стискивала руку Ферро, и он почувствовал, как её пальцы крепко сжимают его запястье. Он медленно повернул голову, чтобы оглядеться, и замер.

Колонн не было. Зала не было. Пола не было. Всё поглотила огромная трещина, и теперь она зияла прямо под ним. Быстрая вода плескалась и шипела в развалинах далеко внизу. Логен разинул рот, не веря своим глазам. Он лежал на боку, на огромной каменной плите, которая совсем недавно была частью пола зала, а теперь балансировала под углом на самом краю отвесного обрыва.

Тёмные пальцы Ферро сжались вокруг его запястья, её порванный рукав закатался до локтя, от напряжения на тёмном предплечье вспучились жилы. Он видел её плечо и напряжённое лицо. Всего остального не было видно — оно болталось за краем плиты над зияющей бездной.

— Шшшш, — прошипела она, широко раскрыв жёлтые глаза. Её пальцы отчаянно шарили по гладкому склону в поисках опоры. Неожиданно от неровного края плиты откололся кусок камня, и Логен услышал, как тот падает, со стуком отскакивая от выступов обрыва.

— Бля, — прошептал он, не смея даже вздохнуть. Чёрт возьми, какие тут шансы? Хочешь сказать что-то одно о Логене Девятипалом — говори, что ему не везёт.

Он медленно потянул свободную руку вверх по выщербленному камню, пока не наткнулся на неглубокую бороздку, за которую можно было зацепиться. Дюйм за дюймом Логен поднимал себя к краю плиты вверху. Он изогнул руку и начал тянуть Ферро за запястье.

Раздался жуткий скрип, камень под ним закачался и медленно наклонился вверх. Логен заскулил и прижался обратно к нему, желая, чтобы тот остановился. Тошнотворный толчок — и в лицо ему полетела пыль. Камень заскрежетал, и плита очень медленно качнулась назад. Логен лежал на месте, хватая воздух ртом. Ни вверх, ни вниз.

— Шшшш! — Ферро посмотрела на их руки, крепко сцепленные за запястья. Она дёрнула головой в сторону края плиты, а потом вниз, в сторону зияющей трещины позади.

— Надо быть реалистом, — прошептала она. Её пальцы разжались, отпуская его.

Логен вспомнил, как висел на здании, высоко над кругом жёлтой травы. Вспомнил, как соскальзывал, шепча о помощи. Вспомнил руку Ферро, которая схватила его запястье и тянула вверх. Он медленно покачал головой и сжал её запястье ещё сильнее.

Она закатила жёлтые глаза.

— Ёбаный розовый болван!

Джезаль закашлялся, обернулся и сплюнул пыль. Осмотрелся, удивлённо моргая. Что-то изменилось. Казалось, стало намного светлее, и край расщелины оказался намного ближе. На самом деле, совсем рядом.

— Ух, — выдохнул он, не в силах найти нужных слов. Половина здания обвалилась. Всё ещё стояла задняя стена, и ещё на дальнем конце одна из колонн, переломленная пополам. Всё остальное пропало, исчезло в зияющей расщелине. Джезаль, покачиваясь, поднялся, поморщился, переместив вес на больную ногу, и увидел Байяза, который лежал неподалёку, прислонившись к стене.

Сморщенное лицо мага исчертили струйки пота, ясные глаза блестели в тёмных кругах, кости лица выпирали под натянутой кожей. Байяз выглядел, как труп недельной давности. Удивительно, что он вообще шевелился, но Джезаль видел, как маг поднимает дрожащую руку в сторону трещины.

— Вытащи их, — прохрипел он.

Остальные.

— Сюда! — донёсся сдавленный голос Девятипалого из-за края расселины. Значит, по крайней мере он жив. Огромная плита торчала под углом, и Джезаль осторожно заковылял к ней, опасаясь, что пол может внезапно обвалиться под ним. И заглянул за край трещины.

Северянин лежал, распластавшись на животе, левая рука у верхнего края наклонившейся плиты, правая у нижнего, крепко вцепившаяся в запястье Ферро. Её тела не было видно, выглядывало лишь лицо со шрамом. С виду и Ферро и Логен были в равной степени напуганы. Несколько тонн камня медленно покачивались, балансировали на самом краю. Ясно было, что они легко могут в любой миг соскользнуть в бездну.

— Сделай что-нибудь… — прошептала Ферро, не осмеливаясь даже повысить голос. Джезаль, впрочем, отметил, что она не предложила ничего конкретного.

Он облизал щель в губе. Возможно, если он навалится своим весом на этот конец плиты, то она выровняется, и они просто смогут переползти? Неужели всё так просто? Джезаль аккуратно потянулся, нервно потирая пальцы, которые внезапно вспотели и ослабли. Мягко положил руку на неровный край, а Девятипалый и Ферро смотрели на него, затаив дыхание.

Джезаль легонько нажал, и плита немного качнулась вниз. Он нажал сильнее. Раздался громкий скрежет, и вся плита ужасно накренилась.

— Не толкай её, блядь! — закричал Девятипалый, цепляясь ногтями в гладкий камень.

— Что тогда? — завизжал Джезаль.

— Принеси что-нибудь!

— Что угодно! — прошипела Ферро.

Джезаль дико оглянулся, не видя ничего полезного. Длинноногого и Ки не было видно. Или они умерли на дне расселины, или решили воспользоваться удобным случаем и сбежать. Ни то ни другое его бы не удивило. Если тут и можно кого-нибудь спасти, то делать это придётся Джезалю.

Он стащил свой плащ и начал скручивать, чтобы получилось что-то вроде верёвки. Взвесил его в руке, покачав головой. Это точно не сработает, но какой у него выбор? Он растянул плащ и перебросил один конец за край плиты. Тот шлёпнулся на камень в нескольких дюймах от пальцев Логена, подняв облачко пыли.

— Ладно, ладно, попробуй ещё раз!

Джезаль высоко поднял плащ, наклонившись над плитой, насколько осмелился, и снова бросил его вниз. Рукав упал как раз так, что Логен смог его схватить.

— Да!

Логен обмотал плащ вокруг запястья, и ткань туго натянулась на краю плиты.

— Да! А теперь тащи!

Джезаль стиснул зубы и потянул, его сапоги скользили по пыли, больные рука и нога заныли от усилий. Плащ двигался к нему, медленно, медленно, мучительно скользил по камню, дюйм за дюймом.

— Да! — ворчал Девятипалый, передвигаясь плечами по плите.

— Тащи! — рычала Ферро, вихляя бёдрами и взбираясь на край плиты.

Джезаль тянул изо всех своих сил, почти зажмурив глаза; воздух с шумом вырывался через стиснутые зубы. Рядом с ним стукнуло копьё. Он поднял глаза и увидел пару десятков или больше плоскоголовых, собравшихся на другой стороне расселины, махавших уродливыми руками. Он сглотнул и отвёл от них взгляд. Он не мог позволить себе думать об опасности. Важно было только тащить. Тащить, тащить и не отпускать, как бы ни было больно. И это работало. Медленно, медленно, они поднимались. Джезаль дан Луфар, наконец-то герой. Наконец-то он завоюет себе место в этой проклятой экспедиции.

Раздался резкий звук рвущейся ткани.

— Бля, — пискнул Логен. — Бля! — Рукав медленно отходил от плаща, швы вытягивались, рвались, расходились. Джезаль хныкнул от ужаса, его руки горели. Тянуть или нет? Ещё один стежок лопнул. Сильно ли тянуть? Ещё стежок.

— Что мне делать? — завопил он.

— Тащи, уёбок!

Джезаль изо всех сил потянул плащ, его мышцы горели огнём. Ферро уже влезла на камень, царапая ногтями его гладкую поверхность. Рука Логена уже почти добралась до края, почти добралась, его пальцы тянулись и тянулись. Джезаль снова потащил…

И грохнулся назад, держа в руках обмякшую тряпку. Плита задрожала, застонала и наклонилась. Раздался вопль, и Логен заскользил вниз с бесполезным обрывком рукава в руке. Не было слышно никаких криков. Только стук падающих камней, а потом ничего. Оба исчезли за краем. Огромная плита медленно качнулась назад и улеглась, плоская и пустая, на краю трещины. Джезаль стоял и смотрел, раскрыв рот, плащ без рукава всё ещё качался в его пульсирующей руке.

— Нет, — прошептал он. Всё случилось не так, как в сказках.

Под развалинами

— Ты жив, розовый?

Логен застонал, пошевелился, и его охватил ужас, когда камни под ним сдвинулись. Потом он понял, что лежит на куче булыжников, и угол плиты сильно впивается в больное место на спине. Он смутно увидел каменную стену и на ней резкую границу между светом и тенью. Моргнул, поморщился, и боль поползла по руке, когда он попытался стереть пыль с глаз.

Ферро стояла перед ним на коленях, её тёмное лицо было исчерчено кровью из пореза на лбу, а чёрные волосы засыпаны бурой пылью. Позади неё в тень тянулось широкое сводчатое помещение. Над её головой был разломанный потолок, а над ним виднелась неровная линия бледно-голубого неба. Озадаченный, Логен мучительно повернул голову. Каменные плиты, на которых он лежал, обрывались в шаге от него, выступая над пропастью. А вдалеке он увидел противоположную сторону трещины — утёс осыпающегося камня и земли, на котором виднелись очертания полуобрушенных зданий.

Он начал понимать. Они оказались под полом храма. Когда открылась трещина, она, должно быть, вскрыла и это место, оставив небольшой выступ, на который они с Ферро и упали. Они и много обломков камня. Они не могли упасть далеко. Логен почувствовал, что ухмыляется. Он всё ещё был жив.

— Что…

Рука Ферро сильно хлопнула его по рту, её нос оказался в футе от него.

— Шшшшш, — тихо прошипела она, показав жёлтыми глазами наверх и ткнув длинным пальцем в сторону сводчатого потолка.

Логен почувствовал, что его кожа холодеет. Теперь он их услышал. Шанка. Они дрались и грохотали, невнятно бормотали и визжали прямо у них над головами. Он кивнул, и Ферро медленно убрала грязную руку от его лица.

Логен с трудом медленно высвободился из-под булыжников, пытаясь двигаться как можно тише, всё время морщась от напряжения. Когда он встал на ноги, с его плаща посыпалась пыль. Он ощупал конечности, ожидая обжигающей боли, которая сказала бы ему, что он сломал плечо, ногу или череп.

Плащ порвался, локоть ободран и болел, всё от предплечья до самых пальцев в полосках крови. Когда он коснулся пальцами больной головы, то почувствовал там кровь, и ещё под подбородком, которым ударился об землю. Во рту было солоно от крови. Наверное, прикусил язык, снова. Чудо, что эта чёртова штука до сих пор на месте. Одно колено побаливало, шея не гнулась, рёбра в синяках, но всё по-прежнему двигалось. Если заставить.

На руке было что-то намотано. Оторванный рукав плаща Луфара. Логен стряхнул его и уронил на булыжники. Толку от него сейчас никакого. И тогда было немного. Ферро стояла у дальнего конца зала и всматривалась в арочный проход. Логен, гримасничая, доковылял до неё, изо всех сил стараясь не шуметь.

— Что с остальными? — прошептал он. Ферро пожала плечами. — Может, сбежали? — с надеждой спросил он. Ферро долго пристально посмотрела на него, подняв чёрную бровь, и Логен поморщился и сжал больную руку. Она была права. На данный момент выжили только они вдвоём. Только на такую удачу сейчас они могли надеяться, и возможно немало времени пройдёт, прежде чем им снова повезёт.

— Сюда, — прошептала Ферро, указывая в темноту.

Логен уставился в чёрный проём, и его сердце ёкнуло. Он ненавидел находиться под землёй. Вся эта тяжесть камня и земли, которая давит сверху и готова вот-вот упасть. И у них не было факела. Чернильная темнота, почти нечем дышать, неизвестно, далеко ли идти и в каком направлении. Он нервно посмотрел в сторону каменных сводов над головой и сглотнул. Тоннели для шанка и для мертвецов. Логен не был ни тем ни другим, и не особо хотел ни с кем из них здесь встретиться.

— Уверена?

— Что, темноты боишься?

— Если бы у меня был выбор, я предпочёл бы возможность видеть.

— Ты видишь какой-нибудь выбор? — усмехнулась Ферро. — Оставайся здесь, если хочешь. Может, через сотню лет здесь будет проходить очередная кучка идиотов. Ты им отлично подойдёшь!

Логен кивнул, кисло облизав окровавленные дёсны. Вроде бы много времени прошло с тех пор, как они вдвоём попали в подобную переделку — скользили по влажным крышам Агрионта, убегали от людей в чёрных масках. Вроде бы много, и оно было нелёгким, но не многое изменилось. После того, как они столько проехали вместе верхом, столько съели вместе и вместе смотрели смерти в лицо, Ферро всё ещё оставалась такой же невыносимой и злобной, такой же занозой в заднице, какой была, когда они впервые встретились. Он пытался быть терпеливым, и немало терпел, но уже начинал уставать.

— Тебе это обязательно? — пробормотал он, глядя ей прямо в жёлтые глаза.

— Что обязательно?

— Быть такой пиздой. Обязательно?

Она хмуро посмотрела на него, открыла рот, помедлила, а потом пожала плечами.

— Ты должен был отпустить меня.

— А? — Он ожидал, что она примется яростно оскорблять его. Уж точно тыкать пальцем, а то и клинком. А это звучало почти как сожаление. Но если так оно и было, то длилось недолго.

— Надо было отпустить меня, и тогда я бы здесь была сама по себе, а ты не путался бы у меня под ногами!

Логен фыркнул от отвращения. С некоторыми людьми никакого сладу.

— Отпустить? Не волнуйся! В другой раз так и сделаю!

— Отлично! — выплюнула Ферро, быстро уходя в тоннель, и тени быстро её поглотили. Логен почувствовал неожиданный укол паники от мысли, что остался один.

— Погоди! — прошипел он и поспешил за ней вслед.

Проход вёл вниз, ноги Ферро ступали бесшумно, а ноги Логена шаркали по пыли. Последние лучи света блестели на влажных камнях. Пальцами левой руки он касался стены, пытаясь не застонать при каждом шаге от боли в покрытых синяками рёбрах, в ободранном локте и окровавленной челюсти.

Становилось всё темнее и темнее. Стены и пол стали сначала едва видны, а потом совсем пропали. Впереди грязная рубашка Ферро серым призраком парила в спёртом воздухе. Несколько неуверенных шагов, и она тоже исчезла. Логен махнул рукой перед своим лицом. Ни следа. Только чернильная бурлящая чернота.

Он похоронен. Похоронен в темноте, один.

— Ферро, погоди!

— Чего? — Он наткнулся на неё в темноте, почувствовал, как что-то толкнуло его в грудь, и чуть не упал назад, отшатнувшись к влажной стене. — Какого чёрта…

— Я ничего не вижу! — прошипел он, слыша панику в своём голосе. — Я не… где ты? — Он замолотил руками в воздухе, всё чувство направления пропало, сердце громко стучало, желудок крутило. Что если эта злобная сука бросит его здесь? Что если…

— Вот. — Он почувствовал, как её рука схватила его руку и сжала. Прохладная и обнадёживающая. Он услышал её голос недалеко от его уха. — Как думаешь, тупица, ты сможешь идти за мной, не грохнувшись мордой вниз?

— Я… наверное.

— Только постарайся не шуметь! — И он почувствовал, что она пошла и нетерпеливо потянула его за собой.

Если бы только старая команда видела его сейчас. Логен Девятипалый, самый страшный человек на Севере, обоссался, испугавшись темноты, и крепко, как ребенок за сиську матери, держится за руку бабы, которая его ненавидит. Он чуть не рассмеялся вслух. Но боялся, что шанка услышат.

Большая лапа Девятипалого была горячей и липкой от страха. Неприятное чувство: его липкая кожа плотно прижималась к её. Почти тошнотворно, но Ферро заставила себя держаться. В узком пространстве она слышала его учащенное, неровное дыхание и его неуклюжие шаги.

Вроде бы только вчера они вдвоём попали в подобную переделку — бежали по улицам Агрионта, прятались от погони в тёмных зданиях. Вроде бы только вчера, но всё изменилось.

Тогда он казался просто угрозой. Всего лишь ещё один розовый, за которым надо приглядывать. Уродливый и странный, тупой и опасный. Тогда он, несомненно, был бы последним человеком в мире, которому она стала бы доверять. Сейчас он запросто мог быть единственным. Он не дал ей упасть, хотя она сама ему сказала. Девятипалый мог отпустить её, но предпочёл упасть вместе с ней. Там, на равнине, он сказал, что будет держаться её, если она будет делать то же самое.

Теперь он это доказал.

Она посмотрела через плечо, увидела его бледное лицо, хватающее воздух ртом в темноте: глаза широко раскрыты от того, что ничего не видят, свободная рука вытянулась и касается стен. Может, ей нужно было бы поблагодарить его за то, что он не дал ей упасть, но это всё равно как признать, что ей нужна помощь. Помощь для слабых, а слабые умирают или становятся рабами. Никогда не надейся на помощь, и не разочаруешься, когда она не придёт. А Ферро часто разочаровывалась.

Поэтому вместо благодарностей она так тащила его за руку, что он чуть не грохнулся.

В тоннель стало закрадываться мерцание холодного света, едва видимое свечение на краях грубых каменных плит.

— Теперь видишь? — прошипела она через плечо.

— Да. — Она слышала облегчение в его голосе.

— Тогда пусти, — отрезала Ферро, вырывая руку и вытирая её об рубашку. Она пошла дальше в полумраке, шевеля пальцами и хмуро глядя на них. Странное чувство.

Теперь, когда рука убралась, она по ней почти скучала.

Свет стал ярче, проникая в проход из-за узкой арки впереди. Ферро подкралась к ней на цыпочках и заглянула за угол. Перед ней открылась огромная пещера. Её стены частично были сделаны из гладко вырубленных плит, частично из природного камня, поднимались наверх и пучились странными оплывшими формами. Потолок пещеры терялся в тени. Сверху спускался столб света, оставляя длинное светлое пятно на пыльном каменном полу. Там Ферро увидела троих шанка, которые бормотали и царапали что-то на полу. Вокруг них повсюду лежали сложенные в огромные кучи высотой с человека и выше, до самых стен пещеры, тысячи, и тысячи тысяч костей.

— Бля, — выдохнул Логен, за её спиной. Из угла арки им ухмылялся череп. Человеческие кости, несомненно.

— Они едят мертвецов, — прошептала она.

— Они чего? Но…

— Ничего не гниёт. — Байяз сказал, что в городе полно могил. Бесчисленные трупы, сброшенные в ямы, по сотне в каждой. И там они, должно быть, лежали долгие годы, сплетённые в холодных объятиях.

Пока не пришли шанка и не вытащили их.

— Надо их обойти, — прошептал Девятипалый.

Ферро уставилась в тени в поисках маршрута в пещеру. По холму из костей было никак не спуститься, не наделав шума. Она скинула лук с плеча.

— Уверена? — спросил Девятипалый, трогая её за локоть.

Она оттолкнула его.

— Дай мне место, розовый. — Нужно было действовать быстро. Она вытерла кровь со лба. Вытащила три стрелы из колчана и зажала пальцами правой руки, чтобы можно было их быстро выхватить. Четвертую взяла в левую руку, выровняла лук, натянула тетиву, целясь в ближайшего плоскоголового. Когда стрела пробила его тело, она уже целилась в следующего. Тому стрела попала в плечо, и он упал со странным воплем, как раз когда последний поворачивался. Её стрела чисто попала шанка в шею, ещё до того, как тот полностью повернулся, и тварь упала мордой вниз. Ферро наставила последнюю стрелу, выжидая. Второй плоскоголовый попытался встать, но не прошел и пол шага, как стрела пронзила его спину и повалила на пол.

Она опустила лук и хмуро посмотрела на шанка. Никто из них не двигался.

— Бля, — выдохнул Логен. — Байяз прав. Ты действительно бес.

— Был прав, — проворчала Ферро. Скорее всего, его уже схватили эти твари, а было совершенно очевидно, что людей они едят. Луфар, Длинноногий, и Ки тоже, как она подумала. Жаль.

Но не слишком.

Она закинула лук на плечо и, низко пригибаясь, осторожно вошла в пещеру. Её сапоги хрустели по холму костей. Она пошла вперёд, покачиваясь и расставив руки для равновесия, местами по колено в костях, которые хрустели и скрипели вокруг её ног. Ферро добралась до пола пещеры и встала на колено, оглядываясь и облизывая губы.

Ничего не шевелилось. Три шанка лежали спокойно, тёмная кровь собиралась в лужицы под их телами.

— Гах! — Девятипалый споткнулся на склоне и покатился, вокруг него с шумом взлетали обломки костей. Он грохнулся лицом вниз посреди грохочущего оползня костей и с трудом поднялся. — Бля! Ух! — Он стряхнул с руки половину грудной клетки и отбросил прочь.

— Тихо, болван! — прошипела Ферро, таща его вниз рядом с собой, оглядывая пещеру в сторону грубой арки в дальней стене, ожидая, что в любой миг сюда хлынет орда этих тварей, жаждущих прибавить их кости к остальным. Но никто не выбежал. Ферро мрачно посмотрела на Девятипалого, но он был слишком занят осмотром своих синяков, так что она оставила его и поползла к трём трупам.

Они собрались вокруг ноги. Женской ноги, догадалась Ферро по отсутствию на ней волос. Из сухой сморщенной плоти отрубленного бедра торчал обрубок кости. Один из шанка собирался приступить к ней с ножом, который всё ещё лежал поблизости, и блестящее лезвие сияло в столбе света, падавшего сверху. Девятипалый нагнулся и поднял его.

— Не бывает слишком много ножей.

— Да ну? А если упадёшь в реку и не сможешь плыть из-за всего этого железа?

Он выглядел озадаченно, а потом пожал плечами и аккуратно положил нож на место.

— Пожалуй.

Ферро вытащила из-за пояса свой клинок.

— Одного ножа вполне хватит. Если знаешь, куда его воткнуть. — Она вонзила клинок в спину одного из плоскоголовых, и начала вырезать стрелу. — В любом случае, что это за твари? — Она вытащила целую стрелу, и перекатила плоскоголового сапогом. Труп уставился на неё чёрными свинячьими глазками, почти незаметными под низким плоским лбом. В широкой оскаленной пасти полно окровавленных зубов. — Они даже уродливей тебя, розовый.

— Ладно. Это шанка. Плоскоголовые. Их сделал Канедиас.

— Сделал? — Следующая стрела переломилась, когда она пыталась её выкрутить.

— Так сказал Байяз. Это оружие для войны.

— Я думала, он помер.

— Похоже, его оружие всё ещё живет.

Тот, которому она попала в шею, упал на стрелу и сломал её у наконечника. Уже бесполезная.

— Как может человек сделать такую тварь?

— Думаешь, у меня на всё есть ответы? Они приходили из-за моря каждое лето, когда таял лёд, и вот тогда у нас всегда была работа — драться с ними. Много работы. — Она выдернула последнюю стрелу, всю в крови, но нормальную. — Когда я был молод, они начали приходить всё чаще и чаще. Мой отец отправил меня на юг, за горы, за помощью, чтобы сражаться с ними… — Он умолк. — Ну, это длинная история. Высокие Долины сейчас кишат плоскоголовыми.

— Это уже неважно, — проворчала она, поднимаясь и аккуратно убирая две хорошие стрелы в колчан, — если их можно убить.

— О, их можно убить. Проблема в том, что вместо убитых всегда приходят новые. — Он мрачно смотрел на мёртвых тварей, сурово хмурился с ледяным блеском в глазах. — К северу от гор уже ничего не осталось. Ничего и никого.

Ферро это не сильно заботило.

— Надо двигаться.

— Все вернулись в грязь, — прорычал он, словно она ничего не говорила, и хмурился всё сильнее и сильнее.

Она встала прямо перед ним.

— Ты слышишь? Надо двигать, я сказала.

— А? — Он удивлённо моргнул, а потом насупился. Мышцы под кожей на скулах напряглись, шрамы вытянулись и заходили, лицо наклонилось вперёд, а глаза потерялись в глубокой тени от света сверху. — Ладно, пошли.

Ферро хмуро посмотрела на него, на струйку крови, которая текла из его волос по грязной щетинистой половине лица. Он уже не был похож на того, кому она могла бы доверять.

— Розовый, ты, надеюсь, не собираешься тут каких-нибудь штук выкидывать? Ну-ка, остынь.

— Я остыл, — прошептал он.

Логену было жарко. Кожу покалывало под грязной одеждой. Он чувствовал себя странно, голова кружилась и её переполнял запах шанка. От их вони он не мог дышать. Казалось, коридор шевелится у него под ногами, двигается перед глазами. Он поморщился и нагнулся, пот тёк по его лицу, капая на шатающиеся внизу камни.

Ферро что-то ему шептала, но он не понимал смысла слов — они отражались эхом от стен и от лица, но внутрь не проникали. Он кивнул и похлопал её по руке, с трудом следуя за ней. В коридоре становилось всё жарче и жарче, размытые камни засветились оранжевым. Он врезался в спину Ферро, чуть не упал и, тяжело дыша, опустился на больные колени.

Впереди была огромная пещера. В центре возвышались четыре стройные колонны, которые тянулись и тянулись в клубящуюся темноту высоко вверху. Под ними горели костры. Много костров, оставлявшие белые отпечатки в больных глаза Логена. Угли потрескивали и плевались дымом. Искры взметались жгучими фонтанами, пар поднимался шипящими клубами. Капли расплавленного железа падали с тиглей и сияющими точками разбрызгивались по земле. Расплавленный металл тёк по каналам на полу, прочерчивая в чёрном камне красные, жёлтые и ослепительно-белые линии.

Зияющее пространство было полно шанка, неровные силуэты двигались в кипящей темноте. Они работали у костров, у мехов и у тиглей, как люди — десятка два, если не больше. Стоял яростный грохот. Стучали молоты, звенели наковальни, лязгал металл, плоскоголовые вопили и визжали друг на друга. У дальней стены стояли стойки, тёмные стойки с блестящим оружием, сталь мерцала всеми цветами огня и ярости.

Логен моргнул и вытаращил глаза, в голове стучало, рука пульсировала, жара давила на лицо, и он раздумывал, верить ли собственным глазам. Возможно, они зашли в кузницу ада. Может, Гластрод, в конце концов, открыл врата под городом. Врата на Другую Сторону, и они прошли в них, даже не подозревая об этом.

Логен часто и неровно дышал, никак не мог замедлить дыхание, и каждый вдох был полон жгучего дыма и вони шанка. Глаза выпучились, горло горело, он не мог сглотнуть. Он и сам не заметил, как достал меч Делателя, но сейчас оранжевый свет блестел и мерцал на обнажённом тёмном металле, правая рука до боли крепко сжимала рукоять. Он не мог разжать пальцы и уставился на них — они светились оранжевым и чёрным, пульсировали, словно были объяты огнём, вены и жилы вспучились под туго натянутой кожей, костяшки побелели от яростного напряжения.

Это не его рука.

— Надо идти назад, — говорила Ферро, потянув его за локоть, — найти другой путь.

— Нет. — Голос в его горле был жёстким, как удар молота, грубым, как точило, и острым, как обнажённый клинок.

Не его голос.

— Держись сзади, — удалось ему прошептать, хватая Ферро за плечо и проталкиваясь мимо неё.

Теперь пути назад нет…

… и он чуял их запах. Закинул голову назад и вдохнул воздух носом. Голова наполнилась их вонью, и это было хорошо. Ненависть в нужных руках — могучее оружие. Девять Смертей ненавидел всё. Но самой его застарелой, самой глубокой, самой жаркой была ненависть к шанка.

Он тенью среди огней соскользнул в пещеру, и шум яростной стали эхом разносился вокруг него. Прекрасная и знакомая песня. Он плыл в ней, веселился в ней, пил её. Он чувствовал тяжёлый клинок в руке, сила перетекала из холодного металла в его горячую плоть, из горячей плоти в холодный металл, вздымалась, набухала и росла волнами в такт его дыханию.

Плоскоголовые ещё не заметили его. Они работали. Занимались своими мелкими делишками. Они не ожидали, что возмездие настигнет их там, где они живут, дышат и трудятся. Но они узнают.

Девять Смертей показался перед одним, высоко подняв меч Делателя. Улыбнулся, глядя, как длинная тень протянулась по лысой голове — обещание, которое вскоре будет исполнено. Длинный клинок прошептал свою тайну, и шанка раскололся до середины, словно раскрывшийся цветок. Тёплая и успокаивающая кровь брызнула благодатными каплями на наковальню, на каменный пол и на лицо Девяти Смертей.

Другой шанка его заметил, и Девять Смертей бросился на него, быстрее и злее клубящегося пара. Тот поднял руку, отпрянув назад. Недостаточно далеко. Меч Делателя прорубился через его локоть — отрезанное предплечье всё крутилось и крутилось в воздухе. Ещё до того, как оно коснулось земли, Девять Смертей на противоходе срубил твари голову. Кровь зашипела на расплавленном железе, засияла оранжевым на тусклом металле клинка, на бледной коже его руки, на жёстком камне под ногами, и Девять Смертей поманил остальных.

— Сюда, — прошептал он. Всем будут рады.

Они бросились к стойкам, хватая заострённые мечи, острые топоры, и Девять Смертей хохотал, глядя на них. С оружием или без, их смерть была уже предопределена. Написана в пещере линиями огня и тени. Теперь он напишет её линиями крови. Шанка всего лишь животные, и даже меньше того. Их оружие кололо и резало его, но Девять Смертей был создан из огня и тьмы, и он двигался и скользил среди их неловких ударов, вокруг их неуклюжих копий, выше и ниже их никчемных криков и бесполезной ярости.

Легче ударить мерцающее пламя. Легче срубить быстрые тени. Слабость шанка была оскорблением его силе.

— Умри! — взревел он, и клинок летал кругами, дикий и прекрасный, а буква на металле пылала алым и оставляла за собой яркий хвост. И там, где проходили круги, всё становилось правильным. Шанка кричали и тараторили, куски от них разлетались, и они разрезались и разрубались так же ровно, как мясо на колоде мясника, как тесто на доске пекаря, как стерня под серпом крестьянина — в соответствии с совершенным замыслом.

Девять Смертей показал зубы и улыбнулся своей свободе, любуясь на хорошо проделанную работу. Он увидел блеск клинка и отдёрнулся, почувствовав на боку оставленный им долгий поцелуй. Девять Смертей выбил зазубренный меч из руки плоскоголового, схватил тварь за загривок и ткнул лицом в канал, где текла яростно-жёлтая расплавленная сталь. Голова шанка зашипела и запузырилась, испуская вонючий дым.

— Гори! — расхохотался Девять Смертей, и искалеченные трупы, и их зияющие раны, и их упавшее оружие, и яркое кипящее железо расхохотались вместе с ним.

Только шанка не смеялись. Они знали, что их час настал.

Девять Смертей увидел, как один прыгнул и, подняв булаву, перескочил наковальню, чтобы разбить ему череп. До того, как шанка успел ударить, в его открытый рот вонзилась стрела и отбросила назад, мертвее грязи. Девять Смертей нахмурился. Теперь он заметил стрелы среди трупов. Кто-то другой портил его хорошую работу. Он заставит его расплатиться, позже, но сейчас что-то надвигалось на него из-за четырёх колонн.

Этот был закован в блестящие доспехи, скреплённые тяжёлыми заклёпками. Круглый шлем закрывал половину черепа, за тонкими щёлочками блестели глаза. Он громко, словно бык, заворчал и зафыркал. Ноги в железных сапогах загрохотали по камням — тварь рванула вперёд, держа кулаками в железных рукавицах массивный топор. Гигант среди шанка. Или какая-то новая тварь, сделанная здесь, в темноте, из железа и плоти.

Топор прочертил сияющую дугу, и Девять Смертей откатился — тяжелое лезвие врезалось в пол и высекло фонтан обломков. Шанка снова взревел, под прорезью забрала раскрылась пасть, и облачко слюны вылетело из развесившегося рта. Девять Смертей отступил, двигаясь и танцуя вместе с двигающимися тенями и танцующими языками пламени.

Он отступал всё дальше назад, уклоняясь от ударов слева и справа, над головой и под ногами. Давал топору лязгать по металлу и по камню вокруг, наполняя воздух яростью пыли и осколков. Он отступал, пока существо не начало уставать под тяжестью своего железа.

Девять Смертей увидел, как тот споткнулся, и почувствовал, что время пришло. Он бросился вперёд, подняв меч над головой, открыл рот и издал крик, который надавил на его руку, на ладонь, на клинок и на сами стены пещеры. Огромный шанка обеими руками поднял древко топора, чтобы отразить удар. Хорошая светлая сталь, выкованная в этих жарких огнях, твёрдая и прочная настолько, насколько это доступно плоскоголовым.

Но от произведения Мастера Делателя нет защиты. Тусклый клинок со звуком детского крика прошёл сквозь древко и прорубил в тяжёлых доспехах шанка рану глубиной с ладонь от шеи до самого паха. Кровь брызнула на светлый металл, на тёмный камень. Девять Смертей расхохотался, погрузил руку в рану и вырвал пригоршню кишок шанка, а тварь повалилась назад и рухнула на спину, со стуком выронив из рук половинки ровно разрубленного топора.

Девять Смертей улыбнулся остальным. Они прятались там, втроём, с оружием в руках, но не выходили. Они прятались в тенях, но тьма им не друг. Она принадлежала ему, и только ему. Девять Смертей сделал шаг вперёд, потом ещё, в одной руке висел меч, в другой — окровавленные кишки, медленно тянувшиеся от зарубленного плоскоголового. Твари пятились от него, пищали и лопотали что-то друг другу, а Девять Смертей расхохотался им прямо в морды.

Шанка, может, и полны безумной ярости, но даже они его испугались. Все боялись. Даже мёртвые, которые не чувствуют боли. Даже холодные камни, которые не видят снов. Даже расплавленное железо боялось Девяти Смертей. Даже тьма.

Он взревел и бросился вперёд, отбросив кишки. Кончик его меча царапнул по груди шанка, и тот с визгом развернулся. Спустя миг клинок с глухим ударом врезался ему в плечо и распорол до самой грудины.

Последние два повернулись, чтобы сбежать, заковыляли по камням, но драться или убегать — какая разница? Ещё одна стрела вонзилась в спину одному, который не пробежал и трёх шагов, и шанка растянулся лицом вниз. Девять Смертей бросился вперёд, крепко, как тиски, сомкнул пальцы на лодыжке последнего, и подтащил его к себе. Когти твари скребли по закопчённым камням.

Его рука была молотом, а пол — наковальней, и голова шанка — металлом, который надо обработать. Один удар, и нос твари расквасился, выпали сломанные зубы. Второй удар сокрушил скулу. Третий удар — и челюсть взорвалась под костяшками пальцев Девяти Смертей. Его кулак был каменным, стальным, адамантовым. Кулак был тяжёлым, как падающая гора, и удар за ударом сокрушал толстый череп шанка в бесформенное месиво.

— Плоско… головый, — прошипел Девять Смертей и расхохотался, поднимая обезображенное тело и отбрасывая его прочь. Труп повернулся в воздухе и рухнул на сломанные стойки. Девять Смертей обернулся и побрёл по залу. Меч Делателя висел в его руке, кончик стучал по камням и высекал искры. Девять Смертей вглядывался в темноту, оборачиваясь и смещаясь, но двигались только огни, и тени двигались вокруг них. Помещение было пустым.

— Нет! — зарычал он. — Где вы? — его ноги слабели, вряд ли они надолго его удержат. — Где вы, уёбки… — Он споткнулся и упал на одно колено на горячий камень, хватая ртом воздух. Работы ещё много. Девять Смертей никогда не мог наработаться. Но его сила была переменчивой, и сейчас она утекала из него.

Он увидел, как что-то шевелится, и удивлённо моргнул. Полоска тьмы, медленно и тихо скользила среди пульсирующих огней и сваленных тел. Не шанка. Какой-то другой враг. Более ловкий и более опасный. Закопчённая тёмная кожа в тени, ноги тихо ступают вокруг пятен крови, оставшихся от его работы. У неё в руках был лук, и резко блестел светлый наконечник стрелы. Её желтые глаза сияли, как расплавленный металл, как раскалённое золото, дразня его.

— Ты как, розовый? — Голос громыхал и шептал в его звенящем черепе. — Я не хочу тебя убивать, но убью.

Угрозы?

— Пиздливая сука, — прошипел он ей, но его губы стали по-дурацки неуклюжими, и из них ничего не вышло, кроме длинной струйки слюны. Он качнулся вперёд, опираясь на меч, стараясь подняться, ярость бушевала в нём жарче прежнего. Она узнает. Девять Смертей преподаст ей такой урок, что другого никогда не понадобится. Он порежет её на куски и растопчет их каблуками. Если только сможет подняться. Он покачнулся, моргнул и хрипло задышал, всё медленнее и медленнее. Языки пламени потускнели и угасли, тени удлинились, расплылись, поглотили его и опрокинули.

Ещё один, всего лишь один. Всегда есть ещё один…

Но его время уже вышло…

Логен закашлялся, задрожал, затрясся от слабости. Во мраке проступили очертания его рук, окровавленных, словно у небрежного мясника, сжатых в кулаки на грязном камне. Он догадывался, что, наверное, произошло, и застонал, чувствуя, как слёзы текут из глаз. В жаркой темноте над ним виднелось лицо Ферро со шрамом. Значит, по крайней мере, он её не убил.

— Ты ранен?

Логен не мог ответить. Он не знал. Вроде на боку порез, но на теле так много крови, что сложно было сказать. Он попытался встать, качнулся в сторону наковальни и чуть не сунул руку в раскалённый горн. Моргнул, сплюнул, его колени дрожали. Перед глазами обжигающие огни. Повсюду трупы — распластанные фигуры на закопчённом полу. Логен тупо осмотрелся, ища, чем вытереть руки, но всё было заляпано запекшейся кровью. Его живот вздымался, он заковылял на подкашивающихся ногах среди горнов в сторону арки в дальней стене, прижав окровавленную руку ко рту.

Там он прислонился к тёплому камню. На землю с него капала горькая слюна и кровь, боль лизала бок, лицо и содранные костяшки пальцев. Но если он и надеялся на жалость, то выбрал не ту спутницу.

— Пошли, — резко бросила Ферро. — Пойдём, розовый, вставай!

Логен не знал, как долго он, задыхаясь, ковылял в темноте вслед за Ферро. Звуки дыхания эхом отдавались в голове. Они крались во внутренностях земли. По древним залам, заполненным пылью и тенями, каменные стены которых были покрыты трещинами. Через арки в извилистые тоннели, в которых шаткие балки подпирали грязные потолки.

Однажды они вышли к перекрёстку, и Ферро резко прижала Логена в темноту к стене. Они оба затаили дыхание, пока косматые фигуры шаркали по проходу, пересекавшему их путь. Снова и снова — коридор, пещера, нора. Он мог только идти следом, тащиться за Ферро, пока не понял, что уже готов в любой миг свалиться ничком от простой усталости. Пока не уверился, что уже никогда снова не увидит солнечный свет…

— Погоди, — прошипела Ферро и положила руку ему на грудь — просто чтобы остановить, но чуть не сбила Логена с ног, так он ослаб. В коридор вливался неторопливый поток — медленная вода плескалась и журчала в тени. Ферро встала перед ним на колени, вглядываясь в темноту тоннеля, по которому он тёк.

— Если он впадает в реку ниже по течению, то должен течь снаружи, из-за города.

Логен в этом сомневался.

— А что если… он течёт… из-под земли?

— Тогда найдём другой путь. Или утонем. — Ферро накинула лук на плечо и вошла в поток по грудь, плотно сжав тонкие губы. Логен посмотрел, как она бредёт, подняв руки над тёмной водой. Она никогда не устаёт? Логен так устал, и ему было так больно, что он хотел лишь лечь и никогда не вставать. На миг он подумал, не поступить ли ему так. Потом Ферро обернулась и увидела, что он сидит на корточках на берегу.

— Давай, розовый! — прошипела она ему.

Логен вздохнул. Её не заставить передумать. Он неохотно опустил дрожащую ногу в холодную воду.

— Прямо за тобой, — пробормотал он. — Иду следом.

Обоим только хуже

Ферро брела против течения по пояс в быстрой воде, стиснув зубы от пронизывающего холода. Девятипалый шлёпал и охал сзади. Она увидела впереди арку, из-за которой над водой струился слабый свет. Арка была перегорожена железными прутьями, но подойдя поближе, она увидела, что они насквозь проржавели, истончились и шелушились. Ферро прижалась к прутьям. Она видела, что за ними поток течёт между берегов из камня и глины. Сверху виднелось вечернее небо, и звёзды только начали появляться.

Свобода.

Ферро взялась за старое железо, воздух со свистом вырывался через сжатые зубы, пальцы от холода ослабли и не слушались. Рядом подошёл Девятипалый и взялся за этот же прут — четыре руки в ряд, две тёмные и две светлые, плотно вцепились и тянули. Ферро и Девятипалый прижались друг к другу в узком пространстве, и она слышала, как он ворчит от напряжения, слышала хрип своего дыхания, чувствовала, как древний металл с тихим скрежетом начинает изгибаться.

Достаточно, чтобы Ферро пролезла между прутьями.

Она сначала пропихнула лук, колчан и меч, держа их в одной руке. Потом просунула голову между прутьев, повернулась набок, втянула живот и затаила дыхание. Протиснула плечи, потом грудь, а потом бёдра через узкую щель, чувствуя сквозь мокрую одежду, как грубый металл скребёт по её коже.

Выбравшись наружу, Ферро бросила оружие на берег. Потом упёрлась плечами в арку, а сапогами — в следующий прут и напрягла все свои мышцы, а Девятипалый тянул за него с другой стороны. Внезапно прут сломался пополам, и в ручей посыпались хлопья ржавчины. Ферро плюхнулась на спину, перекатилась через голову и упала в ледяную воду.

Девятипалый начал протискиваться наружу, его лицо перекосилось от напряжения. Ферро вынырнула, задыхаясь от холода, схватила его под руки и начала тянуть, чувствуя, как его ладони обхватили её за спину. Она ворчала, тянула, и в конце концов вытащила его. Они вместе плюхнулись на грязный берег и лежали там, бок о бок. Ферро уставилась на осыпающиеся стены разрушенного города, отвесно поднимающиеся в серых сумерках, тяжело дыша и слушая, как Девятипалый делает то же самое. Она и не ожидала, что выберется оттуда живой.

Но они ещё и не совсем выбрались.

Мокрая насквозь, Ферро перекатилась и поднялась, пытаясь прекратить дрожать. Задумалась, было ли ей когда-нибудь в жизни так холодно.

— Ну всё, — услышала она бормотание Девятипалого. — Во имя ёбаных мертвых, всё. Я выдохся. Больше и шагу ступить не смогу.

Ферро покачала головой.

— Надо отойти на некоторое расстояние, пока ещё есть свет. — Она схватила оружие с земли.

— Ты называешь это светом? Женщина, ты ебанутая?

— Сам знаешь, что да. Пошли, розовый. — И она ткнула его в рёбра мокрым сапогом.

— Ладно, чёрт возьми! Ладно! — Он неохотно поднялся, покачиваясь, а Ферро повернулась, и пошла в сумерках по берегу, подальше от стен.

— Что я сделал? — Она повернулась и посмотрела на Девятипалого. Он стоял с прилипшими к лицу мокрыми волосами. — Что я сделал, там?

— Ты вытащил нас.

— Я имею в виду…

— Ты нас вытащил. Вот и всё. — И она побрела по берегу. Мгновение спустя она услышала, что Девятипалый идёт следом.

Было так темно, и Логен так устал, что почти не видел развалины, пока они в них не вошли. Он решил, что раньше это, наверное, была мельница, выстроенная на ручье, хотя, как он понял, колеса не было уже несколько сотен лет, если не больше.

— Остановимся здесь, — прошипела Ферро, проходя в ветхий дверной проём. Логен от усталости мог только кивнуть и пошаркать вслед за ней. Слабый лунный свет лился в пустой остов, проявляя края камней, очертания окон и плотно утрамбованную землю на полу. Логен доковылял до ближайшей стены, прислонился и медленно сползал вниз, пока его задница не коснулась грязи.

— Всё ещё жив, — тихо выдохнул он, и ухмыльнулся себе. Сотня порезов, царапин и синяков взывали к его вниманию, но он всё ещё был жив. Логен сидел неподвижно — мокрый, больной и полностью измотанный. Он прикрыл глаза и наслаждался тем, что не надо двигаться.

Он нахмурился. В темноте раздавался странный звук, поверх журчания ручья. Стукающий, щёлкающий звук. Понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что это такое. Зубы Ферро. Он стащил плащ, поморщился, снимая его через содранный локоть и протянул ей в темноте.

— Что это?

— Плащ.

— Я вижу, что плащ. Зачем?

Проклятье, какая же она упрямая. Логен чуть не расхохотался.

— У меня, может, и нет твоего зрения, но я слышу, как стучат твои зубы. — Он снова протянул плащ. — Хотел бы я предложить тебе больше, но это всё, что у меня есть. Тебе он нужен больше, чем мне, так что вот. В этом нет ничего постыдного. Бери.

Последовала пауза, потом он почувствовал, как плащ вытащили у него из рук, и услышал, как она в него заворачивается.

— Спасибо, — проворчала она.

Он поднял брови, раздумывая, верно ли он расслышал. Похоже, всё когда-то случается в первый раз.

— Ладно. И тебе.

— А?

— За помощь. В городе, и на холме с камнями, и на крышах, и за остальное. — Он подумал об этом ещё немного. — Ты здорово мне помогла. Скорее всего, сильнее, чем я заслуживаю, но, я всё ещё цел и благодарен тебе за это. — Он подождал, не скажет ли она чего, но так ничего и не услышал. Только журчание ручья под зданием, шелест ветра в пустых окнах и его собственное дыхание. — Ты нормальная, — сказал он. — Вот о чём я говорю. Как бы ты ни притворялась, ты нормальная.

Снова тишина. Он видел в лунном свете её очертания. Ферро сидела у стены с его плащом на плечах, мокрые волосы торчали из головы, и может быть даже поблёскивал жёлтый глаз, наблюдавший за ним. Логен чертыхнулся себе под нос. Разговаривать у него плохо получалось, и так было всегда. Возможно, ничего из сказанного для неё ничего не значило. Что ж, по крайней мере он попытался.

— Хочешь поебаться?

Он посмотрел на неё, развесив рот и сомневаясь, правильно ли расслышал.

— А?

— Ты что, розовый, оглох?

— Я чего?

— Ладно! Забудь! — Она отвернулась от него, сердито натянув плащ на сгорбленные плечи.

— Погоди, погоди. — До него стало доходить. — Я… просто не ожидал, что ты спросишь, вот и всё. Я не говорю "нет"… наверное… если спрашиваешь. — Он сглотнул, во рту у него пересохло. — Ты спрашиваешь?

Он увидел, что её голова повернулась к нему.

— Ты не говоришь "нет", или говоришь "да"?

— Ну, э-э-э… — Он в темноте надул щеки и попытался заставить голову работать. Он и не думал, что ему когда-нибудь снова зададут этот вопрос, и менее всего ожидал услышать его от Ферро. А теперь, когда вопрос был задан, он боялся отвечать. Что уж говорить, перспектива была довольно пугающей, но лучше сделать дело, чем жить в страхе перед ним. Намного лучше.

— Тогда да. Наверное. То есть, конечно, хочу. А почему бы мне не хотеть? Я говорю да.

— Угу. — Он видел очертания её лица: хмуро смотрит в землю, тонкие губы сердито поджаты, словно она надеялась на другой ответ, и не знала точно, что делать с этим. Он тоже не знал, если уж на то пошло. — Как ты хочешь это делать? — Вот так, запросто, словно речь шла о работе, которую им вместе надо выполнить, вроде как дерево срубить или яму выкопать.

— Э-э-э… ну, наверное, тебе придётся подойти немного поближе. Я имею в виду, что мой хер, надеюсь, не сильно тебя разочарует, но там он до тебя точно не достанет. — Логен слегка улыбнулся, а потом ругнулся, когда не улыбнулась она. Знал же, что она с шутками не очень.

— Ну ладно. — Ферро так быстро и деловито перебралась к нему, что он чуть не отпрянул, и от этого она замерла.

— Прости, — сказал он. — Давно уже этим не занимался.

— Ничего. — Она встала перед ним на корточки, подняла руку и помедлила, словно не знала, что с ней делать. — Я тоже. — Логен почувствовал её пальцы на своей ладони — мягкие, осторожные. Было почти щекотно, прикосновение такое слабое. Её большой палец потёр обрубок его среднего пальца, а Логен смотрел, как Ферро это делает. Серые очертания двигались в тени, так неловко, будто бы пара людей, которые никогда в жизни не касались другого человека. Странное ощущение, когда женщина так близко к нему. Столько воспоминаний всплывает.

Логен медленно протянул руку, словно собирался сунуть ладонь в костёр, и коснулся лица Ферро. Оно не обжигало. Её кожа была гладкой и прохладной, в точности как у кого угодно. Он прижал ладонь к её волосам и почувствовал, как те щекочут перепонки между пальцев. Кончиком большого пальца он нащупал шрам у неё на лбу и провёл вдоль него по щеке до уголка рта, где рубец оттягивал губу. Кожа Логена казалась грубой по сравнению с кожей Ферро.

На её лице застыло странное выражение, он видел это даже в темноте. Не такой Логен привык видеть Ферро, но ошибки не было. Он чувствовал, как под её кожей напрягаются мышцы, видел в лунном свете жилы, натянутые на тощей шее. Ферро была напугана. Она могла смеяться, пиная мужика по морде, улыбаться в ответ на порезы и удары, равнодушно относиться к стреле, пронзившей её плоть, но мягкое прикосновение, похоже, могло её напугать. Логену это показалось бы довольно странным, если бы и сам он не был так напуган. Напуган и возбуждён одновременно.

Они вместе начали стаскивать друг с друга одежду, словно кто-то дал сигнал к атаке, и они решили поскорее с этим покончить. Кусая губу, Логен в темноте так неуклюже возился с пуговицами на её рубашке, словно на его дрожащих руках были надеты рукавицы. Ферро расстегнула все его пуговицы прежде, чем он управился с одной её.

— Бля! — прошипел он. Она оттолкнула его руки, сама расстегнула пуговицы, стащила рубашку и бросила рядом. В лунном свете он немногое видел — только блеск её глаз, тёмный контур костлявых плеч и костлявой талии. Брызги слабого света падали между её рёбер, на изгиб под одной грудью и, возможно, на грубую кожу вокруг одного соска.

Логен почувствовал, как она развязывает его пояс, почувствовал её прохладные пальцы, залезающие ему в брюки, почувствовал её…

— А! Бля! Не надо поднимать меня за него!

— Ладно.

— Аах.

— Лучше?

— А-а. — Он потянул за её пояс, неуклюже распустил и сунул руку внутрь. Наверное, не очень-то нежно, но он нежностью никогда и не славился. Его пальцы практически добрались до волос, и тут его запястье застряло. Не пролезало дальше, как он ни старался.

— Бля, — пробормотал он и услышал, как Ферро втянула воздух через зубы, а потом почувствовал, что она сдвинулась, схватила свободной рукой штаны и стащила их с задницы. Так-то лучше. Он провёл рукой по её голому бедру. Хорошо, что у него остался ещё один средний палец. Иногда они могут пригодиться.

Некоторое время они так и оставались — стоя на коленях в грязи и почти не двигаясь, если не считать двух их рук, которые ходили вперёд-назад, вверх-вниз, внутрь и наружу. Сначала медленно, а потом всё быстрее. Без звуков, если не считать частого дыхания Ферро сквозь зубы, хрипа в горле Логена и тихих хлюпаний и чмоканий от движения влажной кожи.

Она придвинулась к нему, вылезла из штанов и оттолкнула его назад к стене. Он прокашлялся, неожиданно очень хрипло.

— Я, может…

— Ссссс. — Она приподнялась на одной ноге и одном колене и присела над ним, широко расставив ноги, плюнула на ладонь и взяла его за член. Что-то пробормотала, подвигалась и опустилась на него, тихо урча. — Уррррр.

— А-а. — Логен вытянул руки и прижал Ферро покрепче, одной ладонью стискивая её бедро и чувствуя, как напрягаются и двигаются её мышцы от движения. Другая рука запуталась в её засаленных волосах, и он притянул её голову ближе к своему лицу. Его штаны туго скрутились на лодыжках. Логен попытался их стащить, но они только сильнее запутались, и будь он проклят, если собирался попросить её остановиться ради этого.

— Урр, — прошептала она ему, открыв рот. Тёплые и мягкие губы скользили по его щеке, во рту ощущалось горячее и кислое дыхание, её кожа тёрлась об его кожу, прилипала и снова отлеплялась.

— А-а, — проворчал он в ответ, и она задвигала бёдрами, назад и вперёд, назад и вперёд, назад и вперёд.

— Уррр. — Её рука схватила его подбородок, большой палец залез ему в рот, другой был между ног — скользил вверх и вниз. И Логен чувствовал её руку на своих яйцах — очень больно, очень приятно.

— А-а.

— Уррррр.

— А-а.

— Урррр.

— Ах…

— Чего?

— Э-э-э-э…

— Да ты шутишь!

— Ну…

— Я только начала!

— Я же говорил, что уже довольно давно…

— Наверное, много лет! — Она слезла с его опадающего хрена, подтёрлась одной рукой и сердито вытерла её об стену, плюхнулась на бок спиной к нему, схватила его плащ и натянула на себя.

Неудобно получилось, это уж точно.

Логен тихо ругнулся про себя. Столько времени ждать, и не суметь даже удержать молоко в ведре. Он печально почесал лицо, поковырял покрытую струпьями кожу. Хочешь сказать что-то одно про Логена Девятипалого — говори, что он любовник.

Он искоса посмотрел на Ферро, на еле заметные очертания в темноте. Торчащие волосы, длинная вытянутая шея, острое плечо, длинная рука, прижатая к боку. Даже под плащом он различал изгиб бедра, мог угадать форму тела. Он посмотрел на её кожу, зная, какая она наощупь — мягкая, гладкая и прохладная. Он слышал, как Ферро дышит. Тихое, медленное, тёплое дыхание.

Погоди-ка.

Там, внизу, что-то зашевелилось. Болит, но определённо твердеет. В долгом воздержании есть одно преимущество — молоко в ведро набирается быстро. Логен облизал губы. Жаль будет упустить шанс только из-за нехватки смелости. Он скользнул к ней, придвинулся ближе и прокашлялся.

— Чего? — Её голос был резким, но недостаточно резким, чтобы Логен отошёл.

— Ну, знаешь, дай мне минутку, и может… — Он поднял плащ и провёл рукой по её боку. Кожа тихо шуршала от прикосновения. Мягко и медленно, так что у неё было достаточно времени, чтобы оттолкнуть его. Он бы не удивился, если б она повернулась и пнула его коленом по яйцам. Но она не пнула.

Ферро придвинулась к нему, прижавшись голой задницей к его животу, и приподняла оно колено.

— Зачем мне давать тебе ещё один шанс?

— Не знаю… — пробормотал он, начиная ухмыляться. Мягко провёл рукой по её груди, по животу и вниз, между ног. — По той же причине, что дала в прошлый раз?

Ферро неожиданно проснулась, резко дёрнувшись, не понимая, где она. Она знала только то, что попала в ловушку. Она зарычала, заметалась и замолотила локтями, пробивая себе путь на свободу, и вскочила, стиснув зубы и сжав кулаки для драки. Но здесь не было врагов. Только голая грязь и открытый камень в бледном сером утре.

И ещё огромный розовый.

Девятипалый вскочил, рыча и плюясь, и дико заозирался вокруг. Не увидев плоскоголовых, которые собираются убить его, он медленно повернулся к Ферро, затуманенно моргая ото сна.

— А-а-а… — Он поморщился и потрогал пальцами окровавленный рот. Они молча и сердито смотрели друг на друга, оба полностью обнажённые, в холодном остове разрушенной мельницы, и на мокрой земле между ними лежал смятый плащ, под которым они спали.

Именно тогда Ферро поняла, что совершила три крупные ошибки.

Она позволила себе уснуть, а из этого никогда ничего хорошего не выходило. Она заехала локтем Девятипалому по морде. И — что было намного, намного хуже, так глупо, что она чуть не поморщилась — она трахалась с ним этой ночью. Сейчас, глядя на него в жёстком свете дня, она не могла понять, почему: его волосы прилипли к покрытому шрамами и кровью лицу; на бледном боку, которым он лежал на голой земле, виднелось грязное пятно. По какой-то причине, замёрзшая и уставшая, в темноте, она захотела, чтобы к ней кто-нибудь прикоснулся, чтобы согрел хоть на минуту, и позволила себе думать — кому от этого будет хуже?

Безумие.

Им обоим стало хуже, это очевидно. Там, где всё было просто, теперь стало очень сложно. Они только начинали понимать друг друга, а теперь осталась одна неловкость. Она уже чувствовала себя неловко, а он начал выглядеть обиженно, и сердито, и разве это удивительно? Никому не нравится удар по морде во сне. Ферро открыла рот, чтобы извиниться, и только тогда поняла. Она даже не знала такого слова. Ей оставалось только сказать это по-кантийски, но она так разозлилась на себя, что прорычала извинение как оскорбление.

Он явно так это и воспринял. Прищурил глаза и бросил что-то на своём языке, схватил штаны и просунул в них одну ногу, что-то сердито бормоча себе под нос.

— Розовый еблан, — прошипела она в ответ, сжав кулаки в приступе ярости. Повернулась к нему спиной, схватив свою порванную рубашку. Наверное, оставила её на мокром месте. Стоило её накинуть, как рваная тряпка прилипла к коже, будто слой холодной грязи.

Проклятая рубашка. Проклятый розовый.

От огорчения она стиснула зубы, затягивая пояс. Проклятый пояс. Если бы только она могла держать его застегнутым. Всегда одно и то же. С людьми и так всё непросто, но ей всегда удавалось сделать всё ещё сложнее. Она помедлила немного, опустив голову вниз, а потом наполовину повернулась к нему.

Она собиралась объяснить, что не хотела бить его в челюсть, но никогда не бывало ничего хорошего, если она засыпала. Она собиралась сказать ему, что совершила ошибку, что просто хотела согреться. Она собиралась попросить его подождать.

Но он уже топал в разваленном дверном проёме, зажав остатки одежды в руке.

— Ну и хуй с ним, — прошипела она, и села, чтобы натянуть сапоги.

Но в этом-то и заключалась проблема.

Джезаль сидел на разбитых ступенях храма, грустно теребя обрывки ниток оторванного рукава своей куртки, и смотрел на бескрайнее пространство грязи, в сторону развалин Аулкуса. Он ничего не ожидал увидеть.

Байяз полулежал в задней части телеги — лицо костлявое и бледное, как у трупа, вокруг впалых глаз вспучились вены, на бесцветных губах застыли суровые складки.

— И долго нам ждать? — снова спросил Джезаль.

— Столько, сколько потребуется, — отрезал маг, даже не глядя на него. — Они нужны нам.

Джезаль увидел, что брат Длинноногий, который стоял несколькими ступенями выше, бросил на него обеспокоенный взгляд.

— Вы, конечно, мой наниматель, и мне неуместно выражать несогласие…

— Так и не выражай, — прорычал Байяз.

— Но Девятипалый и женщина Малджин, — настаивал навигатор, — скорее всего мертвы. Мастер Луфар отчётливо видел, как они упали в трещину. В очень глубокую трещину. Моя скорбь неизмерима, и я терпеливый человек, как никто другой. Терпение — одно из моих выдающихся качеств, но… ну… боюсь, ждать здесь до скончания времен, нет никакого…

— Столько… — прорычал Первый из Магов, — сколько потребуется.

Джезаль глубоко вздохнул и нахмурился навстречу ветру, глядя с холма на город. Он осматривал обширное пустое пространство, пронизанное множеством крошечных складок, там где текли ручьи, и серую полоску разбитой дороги, ползущей в их сторону от далёких стен среди зыбких очертаний давным-давно разрушенных зданий — постоялых дворов, ферм и деревенек.

— Вон они, — донёсся бесстрастный голос Ки.

Джезаль поднялся, перенося вес на здоровую ногу, прикрыл глаза рукой и посмотрел, куда указывал ученик. Он немедленно увидел их: две крошечные коричневые фигуры на коричневых бесплодных землях, у основания скалы.

— Что я вам говорил? — прохрипел Байяз.

Длинноногий изумлённо покачал головой.

— Как, во имя Бога, они могли выжить?

— Да уж, это выносливая парочка, — Джезаль уже начал ухмыляться. Ещё месяц назад он и представить себе не мог, что когда-нибудь обрадуется, снова увидев Логена, не говоря уже о Ферро, но он был рад, и улыбался до ушей только оттого, что снова видел их живыми. По какой-то причине здесь, в этой заброшенной земле, перед лицом смерти и несчастий, между ними сформировалась связь. Связь, которая быстро крепла, несмотря на все различия между ними. Связь, в сравнении с которой вся его прежняя дружба казалась слабой и бледной.

Джезаль смотрел, как фигуры приближаются, с трудом пробираясь по разбитой дороге, ведущей по крутому склону к храму. Между ними было довольно большое расстояние, словно они шли раздельно. Когда они подошли ближе, то стали выглядеть, как два узника, сбежавших из ада. Их одежда была порвана, вся перепачкана, а грязные лица были суровы, как пара камней. У Ферро на лбу виднелся покрытый коростой шрам. Подбородок Логена был покрыт ссадинами, вокруг глаз темнели синяки.

Джезаль шагнул к ним, прихрамывая.

— Что случилось? Как вы…

— Ничего не случилось, — рявкнула Ферро.

— Совсем ничего, — проворчал Девятипалый, и они сердито посмотрели друг на друга. Видимо, оба прошли через ужасное испытание, которое ни один из них не желал обсуждать. Ферро без намека на приветствие прошла прямо к телеге и начала копаться в вещах. Логен стоял, уперев руки в бока, и мрачно смотрел на неё.

— Так… — промямлил Джезаль, не зная, что сказать, — Вы в порядке?

Логен посмотрел на него.

— О, у меня всё прекрасно, — очень иронично сказал он. — Никогда лучше не бывало. Как, чёрт возьми, вам удалось вытащить телегу?

Ученик пожал плечами.

— Лошади её вытащили.

— У мастера Ки дар к преуменьшению, — нервно хихикнул Длинноногий. — Была весьма бодрящая поездка к южным воротам города…

— Пробивал себе путь, да?

— Ну, нет, конечно, сражения не входят в число моих…

— Я и не думал. — Логен наклонился и кисло сплюнул на землю.

— Во всяком случае, всем нам стоит чувствовать признательность, — прохрипел Байяз. Воздух хрипел и клекотал у него в горле. — В конце концов, есть за что. Все мы до сих пор живы.

— Уверен? — бросила Ферро. — Сам-то ты на живого не очень похож. — Джезаль понял, что втайне согласен с ней. Даже если бы маг умер в Аулкусе, он всё равно не мог бы выглядеть хуже. Даже если бы умер и уже начал разлагаться.

Ферро сорвала то, что осталось от рубашки и яростно швырнула на землю, на тощей спине ходуном ходили мышцы. — Хули ты там рассматриваешь? — прорычала она Джезалю.

— Ничего, — пробормотал он, уставившись в землю. Когда он осмелился поднять глаза, она застегивала свежую рубашку. Ну, не совсем свежую. Джезаль носил её несколько дней назад.

— Это моя… — Ферро посмотрела на него так убийственно злобно, что он нерешительно отошёл назад. — Но носи на здоровье… конечно…

— Сссс, — прошипела она, неистово запихивая подол под пояс, и так сильно хмурясь, словно забивала человека до смерти. Может даже Джезаля. В любом случае, это не было похоже на трогательное воссоединение, на которое он надеялся, хотя ему действительно хотелось заплакать.

— Надеюсь, никогда больше здесь не окажусь, — тоскливо пробормотал он.

— В этом я с тобой согласен, — сказал Логен. — Не такой уж этот город пустой, как мы думали, а? Как по-твоему, может назад нам поискать другой путь?

Байяз нахмурился.

— Это будет благоразумно. Мы вернёмся в Халцис по реке. Там, ниже по течению, на этой стороне есть леса. Свяжем несколько прочных стволов, и Аос довезёт нас прямиком в море.

— Или в могилу под водой. — Джезаль отчётливо вспомнил бурлящую воду в каньоне великой реки.

— Будем надеяться на лучшее. В любом случае, ещё нужно проехать много миль на запад, прежде чем будем задумываться об обратном путешествии.

Длинноногий кивнул.

— Действительно, много, включая переход через самый неприступный горный хребет.

— Мило, — сказал Логен. — Жду не дождусь.

— Я тоже. К сожалению, не все наши лошади выжили. — Навигатор поднял брови. — У нас есть две для телеги и две для всадников… не хватает ещё двух.

— В любом случае, ненавижу этих ёбаных тварей. — Логен пошёл к телеге и взобрался напротив Байяза.

Повисла долгая пауза, пока все оценивали ситуацию. Две лошади, три всадника. Не очень-то удачное положение. Первым заговорил Длинноногий.

— Когда подъедем ближе к горам, мне, разумеется, придётся ездить вперёд на разведку. Увы, разведка — неотъемлемая часть любого удачного путешествия. Для которой мне, к сожалению, понадобится одна из лошадей…

— Мне, наверное, придётся ехать верхом, — пробормотал Джезаль, болезненно ёрзая, — с моей-то ногой…

Ферро посмотрела на телегу, и Джезаль заметил, что она на краткий миг крайне враждебно встретилась взглядом с Логеном.

— Я пойду пешком, — рявкнула она.

Встреча героя

Шёл дождь, когда наставник Глокта хромал назад в Адую. Мелкий, моросящий, отвратительный дождик и сильный ветер с моря делали коварные доски сходен, скрипящие доски пристани и гладкие камни набережной скользкими, как лжецы. Глокта облизал воспалённые дёсны, потёр больное бедро и, скорчив гримасу, осмотрел серую набережную. В десяти шагах стояли, прислонившись к трухлявой стене пакгауза, два угрюмых стражника. Дальше несколько докеров жарко спорили из-за кучи ящиков. Рядом дрожащий попрошайка сделал пару шагов в сторону Глокты, передумал и убрался прочь.

Никаких толп ликующих простолюдинов? Ни ковра из цветочных лепестков? Ни арки обнажённых шпаг? Ни стайки восторженных девиц? Не очень удивительно. Когда он в прошлый раз возвращался с Юга, их тоже не было. Толпы редко радостно приветствуют проигравших, и неважно, как храбро те сражались, на какие большие жертвы пошли, насколько были неравны шансы. Девицы могут обмочиться от дешёвых бесполезных побед, но они и не покраснеют ради "Я сделал всё, что мог". Боюсь, как и архилектор.

Особенно злобная волна ударила в волнолом и окатила всю спину Глокты облаком брызг. Его качнуло вперёд, холодная вода закапала с замёрзших рук, он поскользнулся, чуть не упал, проковылял, задыхаясь, по причалу и вцепился в скользкую стену ветхого сарая на другой стороне. Глокта поднял взгляд и увидел, что два стражника таращатся на него.

— На что уставились? — прорычал он, и они отвернулись, бормоча что-то и поднимая воротники от ветра. Глокта потуже запахнул плащ и почувствовал, что полы хлещут по мокрым ногам. Несколько месяцев под солнцем, и начинаешь думать, что никогда уже не замёрзнешь. Как же быстро мы забываем. Он хмуро осмотрел пустые причалы. Как же быстро мы всё забываем.

— Фнова дома. — Иней, сошедший с трапа с сундуком Глокты под мышкой, казался довольным.

— Тебе жара не сильно нравится, а?

Практик покачал тяжёлой головой, полуухмыляясь под зимней моросью. От влаги его белые волосы торчали во все стороны. Секутор сошёл вслед за ним и покосился на серые облака. Он помедлил немного на сходнях, а потом ступил на камни причала.

— Хорошо вернуться, — сказал он.

Хотел бы я разделить ваш энтузиазм, но пока расслабляться рано.

— Его преосвященство послал за мной, и, судя по тому, в каком состоянии мы оставили всё в Дагоске, думаю, что скорее всего встреча пройдёт… не очень хорошо. — Впечатляющее преуменьшение. — Вам лучше скрыться с глаз на пару дней.

— Скрыться с глаз? Я неделю не собираюсь вылезать из борделя.

— Очень мудро. И Секутор. На тот случай, если мы больше не увидимся. Удачи.

Глаза практика засверкали.

— Как всегда. — Глокта наблюдал, как он идет под дождём в сторону злачных районов города. Всего лишь очередной день для практика Секутора. Никогда не загадывает дальше, чем на час вперёд. Вот это дар.

— Чёрт бы побрал эту жалкую страну с её проклятой погодой, — ворчала Витари своим напевным акцентом. — Мне нужно поговорить с Сультом.

— И мне тоже! — вскричал Глокта преувеличенно весело. — Какое очаровательное совпадение! — Он предложил ей локоть. — Мы могли бы составить пару и посетить его преосвященство вместе!

Она уставилась на него в ответ.

— Ладно.

Но вам двоим придётся подождать моей головы ещё часок.

— Только сначала мне нужно уладить ещё одно дельце.

Кончик трости постучал в дверь. Нет ответа. Проклятье. Спина Глокты чертовски болела, и ему нужно было сесть. Он снова застучал тростью, на этот раз сильнее. Петли заскрипели, дверь со скрипом раскрылась. Не заперто. Он нахмурился и распахнул её. Дверной косяк был разворочен изнутри, замок разбит. Взломан. Глокта захромал через порог в прихожую. Пусто и морозно-холодно. Из мебели нигде ни щепки. Словно она переехала. Но почему? Веко Глокты дёрнулось. За всё время на Юге он вряд ли хоть раз подумал об Арди. Другие вопросы казались намного более важными. Мой единственный друг дал мне задание. Если с ней что-нибудь случилось…

Глокта указал на лестницу, Витари кивнула и стала тихо подниматься по ней, пригнувшись и доставая из сапога блестящий нож. Он указал на прихожую, и Иней мягко направился в глубину дома, вжавшись в тени у стены. Дверь в гостиную была приоткрыта, Глокта дохромал до неё и распахнул.

Арди сидела у окна спиной к нему: белое платье, тёмные волосы — прямо как он её помнил. Он увидел, что её голова слегка пошевелилась, когда скрипнула дверь. Значит, жива. Но комната странно преобразилась. Кроме единственного стула, на котором сидела Арди, она была совершенно пуста. Голые побелённые стены, голые доски, окна без занавесок.

— Нихуя не осталось! — рявкнула она гортанным хриплым голосом.

Определённо. Глокта нахмурился и шагнул через дверь в комнату.

— Говорю же, ничего не осталось! — Она встала, всё ещё спиной к нему. — Или вы в конце концов решили забрать и стул? — Она обернулась, хватая стул за спинку, подняла над головой и с криком бросила в Глокту. Стул врезался в стену у двери, посыпались куски дерева и штукатурки. Одна ножка просвистела мимо лица Глокты и загремела в углу, а остальное упало на пол кучей пыли и обломков.

— Премного благодарен, — пробормотал Глокта, — но я предпочитаю постоять.

— Вы! — Через её спутанные волосы он видел, как глаза у неё расширились от удивления. Лицо Арди стало худым и бледным, чего он раньше не помнил. Её платье было помятым и слишком тонким для холодной комнаты. Она попыталась расправить его дрожащими руками, тщетно пригладила грязные волосы, а потом фыркнула от смеха. — Боюсь, я не очень-то готова к посетителям.

Глокта услышал, что Иней топает по прихожей, увидел, как тот показался в дверях, сжав кулаки. Глокта поднял палец.

— Всё в порядке. Подожди снаружи. — Альбинос скрылся в тенях, и Глокта захромал по скрипящим доскам в пустую гостиную. — Что случилось?

Нос Арди сморщился.

— Похоже, мой отец был совсем не таким состоятельным, как все думали. У него были долги. Вскоре после того, как мой брат уехал в Инглию, их пришли забрать.

— Кто пришел?

— Человек по имени Фаллоу[32]. Он забрал все деньги, но их не хватило. Они забрали блюдо, украшения моей матери, какие уж были. Они дали мне шесть недель найти остальное. Я уволила горничную. Продала всё, что было, но они хотели ещё. Они пришли снова. Три дня спустя. Забрали всё. Фаллоу сказал, мне повезло, что они оставили платье, которое на мне.

— Понимаю.

Она глубоко вздохнула, содрогнувшись.

— С тех пор я сижу здесь, и думаю, как женщина без друзей может раздобыть немного денег. — Она посмотрела ему в глаза. — Я придумала только один способ. Думаю, если бы я была храбрее, то уже занялась бы этим.

Глокта пососал свои дёсны.

— Значит, нам обоим повезло, что вы трусиха. — Он стряхнул плащ с одного плеча, а потом ему пришлось извиваться, чтобы вытащить руку из рукава. Когда это, наконец, удалось, то пришлось переложить трость в другую руку, чтобы наконец стащить его. Проклятье. Даже щедрый жест не могу сделать изящно. Наконец он протянул ей плащ, немного припадая на слабую ногу.

— Вы уверены, что вам он не нужен больше, чем мне?

— Берите. По крайней мере, мне не придётся снова напяливать эту проклятую штуку.

Она слегка улыбнулась.

— Спасибо, — пробормотала она, натягивая его на плечи. — Я пыталась вас найти, но не знала… где вы были…

— Я прошу за это прощения, но теперь я здесь. Больше вам ни о чём не надо беспокоиться. Сегодня вам придётся пойти и остаться со мной. Квартира у меня не большая, но как-нибудь выкрутимся. — В конце концов, в ней будет много места, когда я буду плавать в доках лицом вниз.

— А что потом?

— Потом вы придёте сюда. Завтра этот дом будет в точности как был.

Она уставилась на него.

— Как?

— О, за этим я прослежу. Прежде всего, вас надо согреть. — Наставник Глокта, друг одиноких.

Пока он говорил, она закрыла глаза, и он услышал, как Арди быстро шмыгнула носом. Она слегка покачнулась, словно у неё не хватало уже сил стоять. Удивительно, пока тягости продолжаются, мы можем их терпеть. Но когда кризис заканчивается, вся сила вмиг из нас вытекает. Глокта протянул руку, едва не коснувшись её плеча, чтобы поддержать, но в последний миг глаза Арди открылись, она снова выпрямилась, и он убрал руку.

Наставник Глокта, спаситель юных несчастных женщин. Он провел её в коридор, к сломанной парадной двери.

— Не могли бы вы оставить меня на минутку с моими практиками.

— Разумеется. — Арди посмотрела на него, вокруг больших тёмных глаз виднелись розовые воспалённые круги. — И спасибо вам. Что бы там ни говорили, вы хороший человек.

Глокта подавил желание хихикнуть. Хороший человек? Сомневаюсь, что Салем Реус согласился бы. Или Гофред Хорнлах, или магистр Каулт, или Корстен дан Вюрмс, генерал Виссбрук, посол Излик, инквизитор Харкер или любой из сотни других, сидящих в исправительных колониях по всей Инглии в ожидании смерти. И всё же Арди Вест считает, что я хороший. Странное чувство, и довольно приятное. Как будто я снова человек. Как жаль, что это чувство пришло так поздно.

Когда Арди в его чёрном плаще вышла наружу, Глокта поманил Инея.

— У меня для тебя задание, мой старый друг, последнее задание. — Он хлопнул рукой по тяжелому плечу альбиноса и сжал его. — Ты знаешь ростовщика по имени Фаллоу?

Иней медленно кивнул.

— Найди его, и сделай ему больно. Приведи его сюда и заставь понять, кого он оскорбил. Всё должно быть восстановлено, лучше чем было, так ему и скажи. Дай ему один день. Один день, а потом найди его, где бы он ни находился, и начинай резать. Слышишь меня? Окажи мне эту услугу.

Иней снова кивнул, его розовые глазки блестели в тусклом коридоре.

— Сульт ждёт нас, — пробормотала Витари, глядя на них со ступенек, скрестив руки на перилах и свесив вниз ладони в перчатках.

— Конечно ждёт. — Глокта поморщился, хромая в открытую дверь. И мы не заставим ждать его преосвященство.

Щёлк, стук, боль — таков был ритм шагов Глокты. Уверенный щелчок правого каблука, стук трости по гулким плиткам коридора, а затем бесконечное шарканье левой ноги со знакомой болью в колене, в заднице и в спине. Щёлк, стук, боль.

Он прошёл из доков в дом Арди, в Агрионт, в Дом Вопросов и взбирался сюда, на самый верх. Постоянно хромая. В одиночку. Без помощи. Теперь каждый шаг был мучением. Глокта кривился каждый миг. Ворчал, потел и чертыхался. Но будь я проклят, если пойду медленнее.

— Ты не любишь облегчать себе жизнь, да? — пробормотала Витари.

— А зачем её облегчать? — отрезал он. — Можно утешать себя мыслью, что эта беседа, скорее всего, будет нашей последней.

— Тогда зачем вообще идти? Почему бы не сбежать?

Глокта фыркнул.

— На тот случай, если ты не заметила, я исключительно плохой бегун. К тому же я любопытен. — Любопытно, почему его преосвященство не оставил меня гнить там вместе с остальными.

— Твоё любопытство может стоить тебе жизни.

— Если архилектор хочет моей смерти, то хромать в другую сторону бесполезно. Лучше уж я приму её стоя. — Он поморщился от неожиданной судороги в ноге. — Или может быть сидя. В любом случае, лицом к лицу, и с открытыми глазами.

— Что ж, это твой выбор.

— Именно. — Последний.

Они пришли в приёмную Сульта. Пришлось признать, Глокта был несколько удивлён, что зашёл так далеко. Проходя мимо каждого практика в чёрной маске, он ожидал, что тот его схватит. От каждого инквизитора в чёрной одежде он ожидал, что тот укажет на него и прокричит приказ немедленно арестовать. И вот я снова здесь. Тяжёлый стол, тяжёлые стулья, два высоких практика по бокам тяжёлых дверей, всё как всегда.

— Я…

— Наставник Глокта, разумеется. — Секретарь архилектора уважительно склонил голову. — Заходите тотчас. Его преосвященство вас ожидает. — Из кабинета архилектора в узкую комнату полился свет.

— Я подожду здесь. — Витари села на стул и закинула один мокрый сапог на другой.

— Не утруждайся слишком долгим ожиданием. — Может, это мои последние слова? Глокта чертыхнулся про себя, ковыляя к дверям. Надо было придумать что-нибудь запоминающееся. Он немного помедлил на пороге, глубоко вздохнул и захромал внутрь.

Всё та же просторная круглая комната. Та же тёмная мебель, те же тёмные картины на светлых стенах, то же огромное окно с тем же видом на Университет и на Дом Делателя. Никаких убийц, затаившихся под столом, никаких стражников с топорами за дверью. Только сам Сульт в белой мантии — сидит за столом с пером в руке, кончик тихо и ровно царапает по каким-то, разложенным перед ним бумагам.

— Наставник Глокта! — Сульт вскочил и изящно двинулся к нему по отполированному полу. — Я так рад, что вы вернулись невредимым! — Архилектор всем своим видом показывал, что рад его видеть, и Глокта нахмурился. Он был готов почти ко всему, кроме этого.

Сульт протянул руку, камень на архилекторском кольце блестел багровыми искрами. Глокта поморщился и наклонился, чтобы поцеловать его.

— Служу и повинуюсь, ваше преосвященство. — Он с усилием выпрямился. Никакого ножа в загривок? Но Сульт уже плыл по кабинету, широко ухмыляясь.

— Садитесь, прошу вас! Не нужно ждать приглашения!

С каких пор? Глокта, кряхтя, уселся на стул, мгновенно проверив, нет ли на сидении отравленных шипов. Архилектор тем временем распахнул дверцы шкафчика и рылся внутри. Достанет оттуда заряженный арбалет и прострелит мне горло? Но наружу появились лишь два бокала.

— Кажется, самое время для поздравлений, — бросил архилектор через плечо.

Глокта удивлённо моргнул.

— Что?

— Поздравляю. Великолепная работа. — Сульт ухмыльнулся, изящно ставя бокалы на круглый стол, и со звоном вытащил пробку из графина. Что сказать? Что сказать?

— Ваше преосвященство… Дагоска… Я должен сказать откровенно. Когда я уезжал, она была на грани падения. Теперь уже очень скоро город будет захвачен…

— Разумеется, будет. — Сульт отмахнулся жестом руки в белой перчатке. — Никогда не было ни малейшего шанса удержать её. Лучшее, на что я надеялся — что вы заставите гурков заплатить! И как вы это сделали, а, Глокта? Как вы это сделали!

— Значит… вы… довольны? — Он едва осмеливался произнести это слово.

— Я в восхищении! Всё не могло сработать лучше, даже если бы эту историю написал я сам! Некомпетентность лорд-губернатора, измена его сына, всё это показало, как мало можно полагаться на официальные власти во время кризиса. Измена Эйдер выставила напоказ двуличность торговцев, их сомнительные связи, их прогнившую мораль! Торговцы пряностями расформированы вслед за торговцами шёлком, их торговые права в наших руках. Эта пара отправлена в уборную истории, и власть торговцев сломана! Только Инквизиция его величества остаётся непреклонной перед лицом самых непримиримых врагов Союза. Видели бы вы лицо Маровии, когда я представлял признание Открытому Совету! — Сульт до краёв наполнил бокал Глокты.

— Премного благодарен, ваше преосвященство, — пробормотал он, делая глоток. Великолепное вино, как обычно.

— А потом он поднялся в Закрытом Совете, перед самим королём, уверяю вас, и заявил всем, что вы и недели не продержитесь, когда нападут гурки! — Архилектор разразился смехом. — Хотел бы я, чтобы вы там были. Уверен, он способен на большее, сказал я. Уверен, он способен на большее. — Поистине блестящая рекомендация.

Сульт хлопнул по столу ладонью в белой перчатке.

— Два месяца, Глокта! Два месяца! С каждым днём он всё больше выглядел болваном, а я героем… то есть, мы, — поправился он, — мы выглядели героями, и мне нужно было только улыбаться! Видели бы вы их, каждый день, как они отодвигали свои стулья от Маровии, поближе ко мне! На прошлой неделе они проголосовали за дополнительные полномочия Инквизиции. Девять голосов против трёх. Девять к трём! На следующей неделе мы пойдём ещё дальше! Чёрт возьми, как вам это удалось? — И он выжидающе уставился на Глокту.

Я продался банку, который финансировал торговцев шёлком, а выручку потратил на подкуп самого ненадёжного в мире наёмника. Потом убил беззащитного посланника под флагом переговоров и пытал девочку-служанку, пока её тело не превратилось в фарш. О, а ещё я отпустил самую крупную государственную изменницу. Это, несомненно, был героический поступок. Как мне это удалось?

— Рано вставал, — прошелестел он.

Глаз Сульта дрогнул, и от Глокты это не укрылось. Возможно, признак раздражения? Недоверия? Но что бы там ни было, оно быстро исчезло.

— Рано вставать. Разумеется. — Он поднял бокал. — Вторая величайшая добродетель. Сразу за безжалостностью. Мне нравится ваш стиль, Глокта, я всегда это говорил.

Неужели? Но Глокта смиренно склонил голову.

— Донесения практика Витари были полны восторгов. Я практически наслаждался, как вы разобрались с посланником гурков. Это должно было стереть улыбку с лица императора, пусть и хотя бы на миг. Высокомерная скотина. — Так значит, она сдержала свою часть сделки? Интересно. — Да, всё прошло гладко. За исключением проклятых надоедливых крестьян, и, разумеется, Инглии. Жаль Ладислава.

— Ладислава? — озадаченно спросил Глокта.

Сульт кисло посмотрел на него.

— Вы не слышали? Очередная блестящая идея верховного судьи Маровии. Он собирался поднять популярность кронпринца, поручив ему командование на Севере. Где-нибудь в стороне, где не будет никакой опасности, и мы смогли бы покрыть его славой. План был неплох, действительно, за исключением того, что "где-нибудь в стороне" оказалось в самой гуще событий, и принц завёл себя прямиком в могилу.

— И всю свою армию тоже?

— Несколько тысяч, но в основном отбросы, которых дворяне отправили в качестве рекрутов. Ничего серьёзного. Остенгорм всё ещё в наших руках, и идея была не моей, в общем, ничего страшного. Между нами говоря, это, возможно, и к лучшему: Ладислав был просто невыносим. Мне не раз приходилось вытаскивать его из скандалов. Никогда не мог удержать штаны застёгнутыми, проклятый недоумок. Рейнольт совсем другой. Трезвый, благоразумный. Чёрт возьми, он делает то, что ему говорят. Лучше со всех сторон. Разумеется, если только он сам не даст себя убить — тогда мы окажемся в щекотливом положении. — Сульт сделал ещё глоток из бокала и с удовлетворением покатал вино во рту.

Глокта прочистил горло. Пока он в хорошем настроении…

— Есть ещё один вопрос, который я хотел обсудить с вами, ваше преосвященство. В городе был найден агент гурков. Она была… — Как описать это, не выглядя безумцем?

Но Сульт снова его опередил.

— Я знаю. Едоком. — Знаете? Даже об этом? Архилектор откинулся назад и покачал головой. — Оккультная мерзость. История прямиком из старых сказок. Поедание плоти людей. Очевидно, это практика, укоренившаяся на варварском Юге. Но не заботьтесь об этом. Я уже получаю советы по этому вопросу.

— Кто может давать советы по таким вопросам? — Архилектор лишь блеснул своей нежной улыбкой.

— Вы, должно быть, утомились. Погода там истощает. Вся эта жара и пыль, даже зимой. Отдохните. Вы этого заслуживаете. Я пошлю за вами, если что-нибудь всплывёт. — И Сульт взял перо и вернулся к бумагам, и Глокте ничего не оставалось, кроме как дошаркать до двери с видом полной озадаченности на лице.

— Ты выглядишь почти так, словно всё ещё жив, — пробормотала Витари, когда он дохромал до приёмной.

Точно. По крайней мере, близко к тому.

— Сульт был… доволен. — Он всё ещё с трудом в это верил. Сами эти слова удивительно звучали вместе.

— Чёрт возьми, ещё бы он не был доволен — после того, как я тебя нахваливала.

— Хм. — Глокта нахмурился. — Похоже, я должен тебе извинения.

— Оставь их себе. Мне на них насрать. Просто доверяй мне в следующий раз.

— Справедливое требование, — признал он, искоса глядя на нее. Но ты, должно быть, шутишь.

Комната была наполнена мебелью. Почти переполнена. Богато обитые стулья, антикварный стол, отполированный шкаф — всё слишком богатое для этой маленькой гостиной. Одну стену полностью заполняла огромная старая картина, на которой лорды Союза приносили присягу[33] Гароду Великому. На досках пола раскатали толстый кантийский ковер, который в этой комнате едва помещался. В камине меж двух античных ваз живо потрескивал огонь, комната стала уютной, приятной и тёплой. Сколько всего может измениться за день, если человека должным образом подбодрить.

— Хорошо, — сказал Глокта, оглядываясь вокруг. — Очень хорошо.

— Конечно, — пробормотал Фаллоу, уважительно склонив голову, почти совсем смяв в руках свою шляпу. — Конечно, наставник, я сделал всё возможное. Большую часть мебели я… я уже продал, поэтому заменил её на лучшую, какую только сумел найти. Остальная часть дома в том же виде, что и раньше. Я надеюсь, это… надеюсь этого достаточно?

— Я тоже надеюсь. Этого достаточно?

Арди сердито посмотрела на Фаллоу.

— Сойдёт.

— Прекрасно, — нервно сказал ростовщик, кратко взглянув на Инея, а потом на свои сапоги. — Прекрасно! Пожалуйста, примите мои глубочайшие извинения! Я понятия не имел, разумеется, совершенно не имел понятия, наставник, что вы здесь как-то замешаны. Разумеется, я бы никогда… мне очень жаль.

— На самом деле вы ведь не передо мной должны извиняться, не так ли?

— Нет-нет, конечно. — Он медленно повернулся к Арди. — Моя госпожа, прошу вас, примите мои глубочайшие извинения.

Арди злобно посмотрела на него, скривив губу, и ничего не сказала.

— Возможно, если бы вы умоляли, — предложил Глокта. — Стоя на коленях. Это могло бы помочь.

Фаллоу, не медля, рухнул на колени.

— Я искренне прошу прощения, миледи. Смиреннейше прошу. Если бы вы только могли отыскать в своем сердце, умоляю вас… — Он протянул руки, чтобы прикоснуться к подолу платья Арди, и она отпрянула назад, а потом взмахнула ногой и яростно пнула его по лицу.

— Гах! — завопил ростовщик, перекатившись на бок, и тёмная кровь потекла из его носа на новый ковёр. Глокта почувствовал, что его брови ползут вверх. Это было неожиданно.

— Вот тебе, уёбок! — Следующий удар попал ростовщику в челюсть, его голова закинулась и капли крови брызнули на дальнюю стену. Туфля Арди ударилась ему в живот, и Фаллоу сложился от боли.

— Ты, — рычала она, — ты… — Она пинала его снова и снова, а Фаллоу содрогался, кряхтел и вздыхал, свернувшись клубком. Иней на шаг отошёл от стены, и Глокта поднял палец.

— Всё нормально, — пробормотал он, — думаю, она это заслужила.

Удары стали замедляться. Глокта услышал, как Арди хватает ртом воздух. Её каблук попал Фаллоу по рёбрам, а носок снова треснул по носу. Если она когда-нибудь соскучится, то её ждёт светлое будущее в качестве практика. Она пошевелила губами, наклонилась и плюнула ростовщику в лицо. Снова слабо ударила его, а потом отшатнулась к шкафу и прислонилась к полированному дереву, и согнулась, тяжело дыша.

— Счастливы? — спросил Глокта.

Она посмотрела на него сквозь спутанные волосы.

— Не особо.

— Станете счастливее, если попинаете ещё?

Арди наморщила лоб, глядя на Фаллоу, который хрипел, лёжа на боку на ковре. Сделала шаг вперёд, сильно пнула его ещё раз в грудь и отшатнулась, вытирая соплю из-под носа. Откинула волосы с лица.

— Я закончила.

— Прекрасно. Убирайся, — прошипел Глокта. — Вон, червь!

— Конечно, — пролопотал Фаллоу окровавленными губами и пополз к двери. Иней нависал над ним всю дорогу. — Конечно! Спасибо! Большое вам спасибо! — Дверь громко захлопнулась.

Арди тяжело села на стул, поставила локти на колени, уперев лоб в ладони. Глокта видел, что её руки слегка дрожат. Бить кого-то бывает утомительно. Мне ли не знать. Особенно если не привык к этому.

— Я бы не слишком расстраивался, — сказал он. — Уверен, он это заслужил.

Она посмотрела на него суровым взглядом.

— Я не расстроена. Он заслуживает худшего.

Это тоже неожиданно.

— Хотите, чтобы ему стало хуже?

Она сглотнула и откинулась назад.

— Нет.

— Как хотите. — Но приятно, когда есть такая возможность. — Возможно, вы захотите сменить одежду.

Она посмотрела вниз.

— Ой. — Капли крови Фаллоу забрызгали платье по колено. — У меня ничего нет…

— Наверху полная комната новых платьев. Я проследил. Также я организую надёжных слуг.

— Мне они не нужны.

— Нет, нужны. И слышать не желаю, что вы будете здесь одна.

Она безнадёжно пожала плечами.

— Мне нечем им платить.

— Не волнуйтесь, я об этом позабочусь. — В конце концов, все благодарности — чрезвычайной щедрости Валинту и Балку. — Не беспокойтесь ни о чём. Я дал вашему брату обещание, и намерен проследить, чтобы оно было исполнено. Мне очень жаль, что всё зашло так далеко. Кстати, вы слышали что-нибудь о брате?

Арди резко посмотрела на него, приоткрыв рот.

— Вы не знаете?

— Не знаю что?

Она сглотнула и уставилась в пол.

— Коллем был с принцем Ладиславом, в той битве, о которой все говорят. Выкупили нескольких пленников — его среди них не было. Предполагают… — Она помедлила, глядя на кровь на своём платье. — Предполагают, что он был убит.

— Убит? — Веко Глокты задёргалось. Его колени неожиданно ослабли. Он, пошатываясь, шагнул назад и осел на стул. Теперь уже и его руки задрожали, и он сцепил их. Смерти. Они случаются каждый день. Не так давно я стал причиной тысяч смертей, и почти не думал об этом. Я смотрел на кучи трупов и пожимал плечами. Почему эту смерть так тяжело принять? Но всё же, так оно и было.

— Убит? — прошептал он.

Она медленно кивнула и закрыла лицо руками.

Слабое утешение

С холма, из кустов, Вест пристально смотрел через падающие хлопья снега на пикет Союза. Часовые сидели неровным кругом, сгорбившись вокруг дымящей кастрюли над жалким язычком костра на том берегу ручья. На них были толстые куртки, клубился пар дыхания, позабытое оружие валялось в снегу вокруг. Вест знал, каково им. Бетод мог напасть на этой неделе, или на следующей, но с холодом приходилось сражаться каждую минуту каждого дня.

— Ладно, — прошептал Тридуба. — Тебе лучше спуститься туда одному. Им может не понравиться, как я и остальные парни покажемся из-за деревьев.

Ищейка ухмыльнулся.

— Могут и подстрелить кого-нибудь.

— А это было бы неприятно, — прошипел Доу, — после того, как мы так далеко зашли.

— Крикни нам, когда они успокоятся и будут готовы встретить из леса отряд северян, ага?

— Крикну, — сказал Вест. Он вытащил тяжёлый меч из-за пояса и передал Тридубе. — Прибереги его для меня.

— Удачи, — сказал Ищейка.

— Удачи, — сказал Доу, скривив губы в дикой ухмылке. — Свирепый.

Вест медленно вышел из-за деревьев и пошёл к ручью по пологому склону. Его украденные сапоги хрустели по снегу, руки он держал над головой, показывая, что не вооружён. И даже так, он вряд ли мог бы винить часовых, если бы они выстрелили в него, только завидев. Он знал, что выглядел, как опасный дикарь. Последние обрывки его мундира прятались под шкурами и обрывками тряпья, подвязанными бечевкой, а поверх всего был надет перепачканный плащ, украденный у мёртвого северянина. На покрытом струпьями лице за несколько недель отросла жиденькая бородка, глаза воспалились и слезились, запали от голода и истощения. Он выглядел, как отчаянный человек, и более того, он знал, что таким и был. Убийца. Человек, убивший кронпринца Ладислава. Худший из государственных изменников.

Один из часовых поднял глаза и увидел его, неловко вскочил, сбив кастрюлю в огонь, и выхватил из снега копьё.

— Стой! — Закричал он на корявом северном. Другие вскочили следом, хватая оружие. Один, не снимая рукавиц, начал возиться с тетивой арбалета.

Вест остановился, хлопья снега мягко падали на его спутанные волосы и на плечи.

— Не волнуйтесь, — крикнул он на общем языке. — Я на вашей стороне.

Некоторое время они смотрели на него.

— Посмотрим! — крикнул один. — Переходи ручей, только медленно!

Вест сполз по склону и плюхнулся в ручей, стиснув зубы, когда вода поднялась почти по пояс. Добрался до другого берега, и четыре часовых нервно встали перед ним полукругом, подняв оружие.

— Следи за ним!

— Это может быть уловка!

— Это не уловка, — медленно сказал Вест, глядя на различные клинки и стараясь оставаться спокойным. Для него было жизненно важным оставаться спокойным. — Я один из вас.

— Откуда ты пришёл, чёрт возьми?

— Я был в дивизии принца Ладислава.

— С Ладиславом? И ты дошёл сюда?

Вест кивнул.

— Дошёл. — Часовые начали расслабляться, наконечники копий заколыхались и стали подниматься. Они уже почти поверили ему. В конце концов, он говорил на общем языке, как на родном, и уж точно выглядел, словно прошёл пешком сотню лиг по лесам.

— Тогда как тебя зовут? — спросил человек с арбалетом.

— Полковник Вест, — хрипло пробормотал он. Он чувствовал себя лжецом, несмотря на то, что говорил правду. Он сильно отличался от того человека, который уехал в Инглию.

Часовые обменялись обеспокоенными взглядами.

— Я думал, он умер, — промямлил тот, что с копьём.

— Не совсем, парень, — сказал Вест. — Не совсем.

Лорд-маршал Берр стоял, сосредоточенно склонившись над столом, заваленным мятыми картами, когда Вест прошёл через полог его шатра. В свете ламп казалось, что тяготы командования взяли с маршала своё. Он выглядел старше, бледнее, слабее, его волосы и борода были всклокочены и растрёпаны. Он похудел, и его мятый мундир висел мешком, но Берр вскочил со всем своим былым задором.

— Полковник Вест, чтоб мне провалиться! Уж и не думал, что снова увижу вас! — Он схватил руку Веста и сильно сжал. — Рад, что вам удалось. Чертовски рад! Мне не хватало здесь вашей холодной головы, точно говорю. — Он проницательно взглянул Весту в глаза. — Однако, друг мой, вы выглядите устало.

С этим было не поспорить. Вест знал, что никогда не был самым красивым человеком Агрионта, но всегда гордился своим честным, дружелюбным и приятным внешним видом. После того, как Вест принял первую за много недель ванну, натянул взятый взаймы мундир и наконец побрился, он едва узнал себя в зеркале. Всё изменилось, заострилось, поблекло. Грубые скулы резко выпирали, в поредевших волосах и бровях пробивалась свинцовая седина, подбородок заострился и стал напоминать волчий. Под бледными щеками, на переносице и в уголках глаз в кожу глубоко врезались сердитые морщины. Глаза были хуже всего. Прищуренные. Голодные. Серые, как лёд, словно сильный холод вгрызался в его череп и до сих пор оставался там, даже в тепле. Вест постарался думать о старых временах, улыбнуться, посмеяться и вернуть прежнее выражение, но на этом каменном лице оно выглядело глупо. Из зеркала на него злобно смотрел суровый мужчина, и не собирался убираться.

— Это было сложное путешествие, сэр.

Берр кивнул.

— Конечно, конечно. Жуткое путешествие в неудачное время года. Как оказалось, хорошо, что я отправил с вами северян, а?

— Очень хорошо, сэр. Весьма отважная и находчивая группа. Они спасли мою жизнь, и не раз. — Он посмотрел на Пайка, замешкавшегося позади него на почтительном расстоянии. — Все наши жизни.

Берр пристально посмотрел на расплавленное лицо заключённого.

— А это кто?

— Это Пайк, сэр, сержант из рекрутов Стариксы, в битве был отрезан от роты. — Ложь удивительно легко вылетала изо рта Веста. — Он и девушка, наверное дочь повара, которая была с обозом, примкнули к нам на пути на север. Он сильно помог, сэр, хороший человек, полезный в трудной ситуации. Без него ничего бы не получилось.

— Великолепно! — сказал Берр, подходя к заключённому и пожимая ему руку. — Молодец. Вашего полка нет, Пайк. Печально это говорить, но выживших немного. Чертовски мало выживших, но надёжным людям всегда найдётся применение здесь, в моей ставке. Особенно тем, на кого можно положиться в трудной ситуации. — Он тяжело вздохнул. — Здесь таких раз-два и обчёлся. Надеюсь, вы останетесь с нами.

Заключенный сглотнул.

— Конечно, лорд-маршал, это будет честь для меня.

— А что с принцем Ладиславом? — пробормотал Берр.

Вест глубоко вздохнул и посмотрел в землю.

— Принц Ладислав… — Он умолк и медленно покачал головой. — Всадники застали нас врасплох, и захватили ставку. Всё случилось так быстро… Потом я искал его, но…

— Понимаю. Что ж. Вот так вот. Он не должен был командовать, но что я мог поделать? Я всего лишь стою во главе этой проклятой армии! — Он по-отечески положил руку на плечо Веста. — Не вините себя. Я знаю, вы сделали всё, что могли.

Вест не смог поднять глаза. Он думал о том, что сказал бы Берр, если бы узнал, что случилось на самом деле, там, в холодных диких землях.

— Кто-то ещё выжил?

— Горстка. Только жалкая горстка. — Берр рыгнул, сморщился и потёр живот. — Прошу прощения. Проклятое несварение просто так не отступает. Еда здесь и всё… ух. — Он снова рыгнул.

— Простите, сэр, но каково наше положение?

— Прямо к делу, а, Вест? Мне всегда в вас это нравилось. Прямо к делу. Что ж, буду честен. Когда я получил ваше письмо, мы планировали направиться на юг, чтобы прикрыть Остенгорм, но погода так испортилась, что мы едва могли двигаться. Кажется, северяне повсюду! Бетод может и отвёл большую часть армии к Камнуру, но оставил здесь достаточно, чтобы всё чертовски нам осложнить. У нас тут были постоянные набеги против наших путей подвоза, множество бессмысленных и кровавых стычек и хаотичные ночные схватки, которые чуть не вызвали полномасштабную панику в дивизии Кроя.

Поулдер и Крой. Неприятные воспоминания снова стали закрадываться в разум Веста, и простые физические неудобства путешествия на север уже стали казаться довольно привлекательными.

— Как генералы?

Берр сердито глянул на него исподлобья.

— Поверите ли, если я скажу, что даже хуже прежнего? Их в одну комнату нельзя поместить вместе — тут же начинают пререкаться. Приходится совещаться с ними в разные дни, чтобы избежать драк в моём штабе. Нелепое положение! — Он сцепил руки за спиной и заходил по шатру. — Но причиняемый ими урон бледнеет по сравнению с проклятым холодом. У нас есть обмороженные люди, люди с жаром, с цингой — шатры больных переполнены. На каждого человека, убитого врагом, мы теряем двадцать из-за зимы, а у тех, кто ещё в строю, боевой дух не очень-то высок. А разведка, эх! Не хочу даже начинать! — Он сердито хлопнул по картам на столе. — Карты местности здесь — это просто игра воображения. Бесполезные, и у нас почти совсем нет опытных разведчиков. Каждый день туман и снег, и мы с одного края лагеря не можем разглядеть другой! Честно, Вест, мы понятия не имеем, где сейчас основные силы Бетода…

— Он на юге, сэр, вероятно, в двух днях пути позади нас.

Берр нахмурился ещё сильнее.

— Точно?

— Точно. Тридуба и его северяне плотно следили за ними, пока мы шли, и даже организовали несколько неприятных сюрпризов для их передовых отрядов.

— Вроде того, что они устроили нам, а, Вест? Верёвка на дороге и всё такое? — Он усмехнулся. — Говорите, в двух днях пути? Это полезная информация. Это чертовски полезно! — Берр поморщился и положил руку на живот, направляясь к столу. Взял линейку и начал мерить расстояния. — Два дня пути. Значит, они где-то здесь. Вы уверены?

— Уверен, лорд-маршал.

— Если он направляется в Дунбрек, то пройдёт мимо позиций генерала Поулдера. Тогда, возможно, нам удастся навязать ему битву прежде, чем он обойдёт нас, а может даже приготовим ему сюрприз, который он не забудет. Отлично, Вест, отлично! — Он бросил линейку. — А теперь вам нужно отдохнуть.

— Я бы предпочёл вернуться в строй, сэр…

— Я знаю, и нашёл бы вам применение, но в любом случае, отдохните денёк-другой, мир на этом не закончится. Вы прошли весьма суровое испытание.

Вест сглотнул. Внезапно он почувствовал себя ужасно уставшим.

— Разумеется. Мне нужно написать письмо… своей сестре. — Странно было говорить это. Он не думал о ней уже несколько недель. — Надо дать ей знать, что я… жив.

— Хорошая мысль. Я пошлю за вами, полковник, когда вы понадобитесь. — Берр отвернулся и склонился над своими картами.

— Я этого не забуду, — прошептал Пайк Весту на ухо, когда тот вышел за полог на холод.

— Это ерунда. В том лагере никого из вас не хватятся. Ты снова сержант Пайк, вот и всё. Оставь свои ошибки позади.

— Я этого не забуду. Я ваш человек, полковник, что бы ни случилось. Ваш! — Вест кивнул, уходя, и нахмурился под снегом. Похоже, война убивает многих людей. Но некоторым даёт второй шанс.

Вест помедлил на пороге. Он слышал голоса внутри, смешки. Старые знакомые голоса. От них Весту должно было стать уютно, тепло, покойно, но не стало. Голоса его беспокоили. Даже пугали. Они-то уж точно будут знать. Они укажут на него и закричат. "Убийца! Предатель! Злодей!". Он повернулся на холод. Снег тихо падал над лагерем. Ближайшие шатры на белой земле казались чёрными, а те, что подальше — серыми. Те, что ещё дальше, уже стали просто еле заметными призраками, а затем в крошечных хлопьях снега виднелись лишь неясные очертания. Никто не двигался. Всё было тихо. Вест глубоко вздохнул и откинул полог.

Внутри, возле тлеющей печурки, вокруг непрочного складного столика сидели три офицера. Борода Челенгорма выросла до размеров лопаты. У Каспы на голове был намотан красный шарф. Бринт завернулся в тёмную шинель, и раздавал карты двум другим.

— Закрой полог, чёрт возьми, выстудишь… — Челюсть Челенгорма упала. — Нет! Не может быть! Полковник Вест!

Бринт подскочил, словно его укусили за задницу.

— Чёрт!

— А я говорил вам! — крикнул Каспа, бросая карты и дико ухмыляясь. — Я говорил, что он вернётся!

Они окружили его, хлопая по спине, пожимая ему руки, затаскивая его в шатёр. Ни кандалов, ни обнажённых мечей, ни обвинений в предательстве. Челенгорм провёл Веста к лучшему стулу — в смысле, к тому, который не грозил развалиться немедленно, — пока Каспа дышал в бокал и протирал его пальцем, а Бринт с тихим чпоком вытащил пробку из бутылки.

— Когда ты добрался?

— Как ты добрался?

— Ты был с Ладиславом?

— Ты был в битве?

— Погодите, — сказал Челенгорм, — дайте ему минутку!

Вест махнул им, чтобы они садились.

— Я пришёл утром, и сразу зашёл бы к вам, если бы не неотложное свидание с ванной и бритвой, а потом с маршалом Берром. Я был с Ладиславом, в битве, и сюда добрался пешком через леса, с помощью пятерых северян, девушки и человека без лица. — Он взял бокал и одним махом выпил содержимое, поморщился и причмокнул. Спиртное прожигало путь в его желудок, и Вест уже начал радоваться, что решил зайти. — Не стесняйся, — сказал он, протягивая пустой бокал.

— Пешком через всю страну, — прошептал Бринт, покачивая головой и наливая, — с пятью северянами. И девушка, говоришь?

— Точно. — Вест нахмурился, думая, что прямо сейчас делает Катиль. Думая, не нужна ли ей помощь… глупость, она может за себя постоять. — Лейтенант, ты добрался с моим письмом? — спросил он Челенгорма.

— Несколько холодных и нервных ночей в дороге, — ухмыльнулся здоровяк, — но добрался.

— Только он теперь капитан, — сказал Каспа, садясь на табурет.

— Да ну?

Челенгорм скромно пожал плечами.

— Благодаря тебе, на самом деле. Когда я вернулся, лорд-маршал взял меня в свой штаб.

— Хотя капитан Челенгорм всё ещё находит время на таких мелких людишек, как мы, да продлятся его годы[34]. — Бринт облизал пальцы и начал раздавать на четверых.

— Боюсь, мне поставить нечего, — пробормотал Вест.

Каспа ухмыльнулся.

— Не волнуйся, полковник, мы больше не играем на деньги. Без Луфара, который обдирал всех нас, оно того уже не сто́ит.

— Он так и не вернулся?

— Они просто пришли и сняли его с корабля. Хофф послал за ним. С тех пор ничего о нём не слышали.

— Друзья в верхах[35], — кисло сказал Бринт. — Наверное, шатается по Адуе, на какой-нибудь лёгкой работёнке и развлекается с женщинами, пока мы тут морозим жопы.

— Скажем честно, — вставил Челенгорм, — с женщинами он развлекался и пока мы были там.

Вест нахмурился. К сожалению, это была чистая правда.

Каспа сгрёб свои карты со стола.

— В общем, в любом случае, мы играем на интерес.

— Больше тут интересного немного, — съязвил Бринт. Двое остальных разразились смехом, а у Каспы потекло вино по бороде. Вест поднял брови. Они определённо были пьяны, и чем скорее он к ним присоединится, тем лучше. Он выпил следующий бокал и потянулся за бутылкой.

— Ну, вот что я скажу, — говорил Челенгорм, мешая карты неуклюжими пальцами, — я чертовски рад, что мне не придётся ничего за тебя говорить твоей сестре. Я спать по ночам не мог, продумывая, как мне к этому подступиться, и так до сих пор и не придумал — просто ни одной мысли.

— Да у тебя в голове отродясь ни одной мысли не было, — сказал Бринт, и два остальных снова зафыркали. Даже Вест на этот раз выдавил улыбку, но она продержалась недолго.

— Как прошла битва? — спросил Челенгорм.

Вест надолго уставился в свой бокал.

— Плохо. Северяне устроили Ладиславу ловушку, и он попал прямо в неё, потеряв свою кавалерию. Потом неожиданно спустился туман, да такой, что руку перед лицом не видно. Их лошади появились перед нами прежде, чем мы поняли, что происходит. Думаю, я получил по голове. Следующее, что помню, как я лежу в грязи на спине, и надо мной нависает северянин. Вот с этим. — Он вытащил тяжёлый меч из-за пояса и положил на стол.

Три офицера завороженно уставились на него.

— Чёрт возьми, — пробормотал Каспа.

У Бринта расширились глаза.

— И как ты одержал над ним верх?

— Это не я. Та девушка, о которой я говорил…

— Да?

— Она вышибла ему мозги молотком. Спасла мне жизнь.

— Чёрт возьми, — пробормотал Каспа.

— Фью, — Бринт тяжело осел на стуле. — Похоже, та ещё женщина!

Вест нахмурился, уставившись на бокал в руке.

— Можно и так сказать. — Он вспомнил ощущение, как Катиль спала рядом с ним, её дыхание у его щеки. Та ещё женщина. — Действительно, можно так сказать. — Он осушил бокал, поднялся и сунул меч северянина обратно за пояс.

— Ты уходишь? — спросил Бринт.

— Нужно кое о чём позаботиться.

Челенгорм тоже встал.

— Я должен поблагодарить тебя, полковник. За то, что отослал меня с письмом. Похоже, ты был прав. Там я ничего не мог поделать.

— Не мог. — Вест глубоко вдохнул и выдохнул. — Там никто не мог ничего поделать.

Ночь была спокойной, хрустящей и холодной, и сапоги Веста скользили и хлюпали по полузамерзшей грязи. Там и тут горели костры, и люди сидели вокруг них в темноте, завернувшись во всю свою одежду. Клубился пар дыхания, измученные лица освещало мерцание жёлтого света. Один костёр горел ярче остальных, на холме над лагерем, и Вест направился туда. Его ноги заплетались от выпивки. Он увидел две тёмные фигуры, сидевшие у костра, которые вырисовывались всё яснее по мере того, как он подходил ближе.

Чёрный Доу курил трубку, дым чагги вылетал изо рта, оскаленного в яростной ухмылке, открытая бутылка была зажата меж скрещенных ног, и несколько пустых валялись в снегу поблизости. Вест слышал, как где-то справа в темноте кто-то пел на северном. Мощным глубоким голосом, и пел очень плохо.

— Он порезал его до костеееееееей. Нет. До костееееееееей. До… погоди-ка.

— Как вы тут? — спросил Вест, протягивая руки в перчатках к трескучему пламени.

Тридуба весело ухмыльнулся ему, слегка покачиваясь вперёд-назад. Вест подумал, что наверное впервые видит улыбку на лице старого воина. Тот ткнул пальцем в сторону холма.

— Тул пошел поссать. И попеть. А я пьян в полное говно. — Он медленно с хрустом упал спиной на снег, широко раскинув руки и ноги. — И я курил. Я промок. Я мокрый, как ёбаная Кринна. Где мы, Доу?

Доу покосился поверх костра, широко раскрыв рот, словно он смотрел на что-то вдалеке.

— В пизде, — сказал тот, махая вокруг трубкой. Потом загоготал, схватил сапог Тридубы и затряс. — А где же ещё нам быть? Хочешь, Свирепый? — Он протянул Весту трубку.

— Ладно. — Вест пососал чубук, почувствовал, как дым вгрызается в его легкие. Выкашлял бурый дым в морозный воздух и затянулся снова.

— Дай сюда, — сказал Тридуба, сел и выхватил у него трубку.

Из темноты донёсся громкий голос Тула, который ужасно фальшивил.

— Взмахнул он топором, как… как там? Взмахнул он топором, как… бля. Нет. Погоди…

— Не знаете, где Катиль? — спросил Вест.

Доу насмешливо уставился на него.

— О, она неподалёку. — Он махнул рукой в сторону кучки шатров выше по склону. — В ту сторону, наверное.

— Неподалёку, — эхом отозвался Тридуба, тихо хихикая. — Рядом.

— Его звали… Девять… Смертееееееей! — из-за деревьев раздалось журчание.

Вест пошёл по следам на холм, в сторону шатров. Дым уже действовал на него. Голова стала лёгкой, ноги двигались легко. Нос уже не чувствовал холода, только приятное покалывание. Вест услышал женский голос, тихий смех. Он ухмыльнулся, и сделал ещё несколько шагов по хрустящему снегу к шатрам. Из одного лился свет, через узкую щель в ткани. Смех стал громче.

— Ух… ух… ух…

Вест нахмурился. Это не было похоже на смех. Он подошёл ближе, изо всех сил стараясь не шуметь. Очередной звук достиг его затуманенного разума. Прерывистый рык, словно там было какое-то животное. Он подошел ещё ближе и нагнулся, заглядывая в щель, не смея даже вздохнуть.

— Ух… ух… ух…

Вест увидел голую женскую спину, изгибавшуюся вверх-вниз. Стройную спину — он видел, как напрягались мышцы от движений, как шевелились позвонки под кожей. Ещё ближе, и он увидел её волосы, лохматые, русые и растрёпанные. Катиль. Из-под неё торчала пара жилистых ног — одна ступня так близко, что можно дотронуться, её толстые пальцы извивались.

— Ух… ух… ух…

Одна рука просунулась ей под мышку, другая обхватила колено. Раздался низкий рык, и любовники, если можно было так их назвать, плавно перекатились, так что она оказалась снизу. У Веста отвисла челюсть. Ему была видна часть головы мужчины, и он уставился на неё. Невозможно было спутать этот резкий щетинистый подбородок. Ищейка. Его задница торчала перед Вестом, двигаясь вверх и вниз. Рука Катиль вцепилась в одну волосатую ягодицу, сжимая её в такт движениям.

— Ух…ух…ух…

Вест прижал руку ко рту, выпучив глаза, охваченный ужасом и странным возбуждением. Он безнадёжно раздирался между желанием посмотреть и желанием сбежать, и почти не думая выбрал последнее. Сделал шаг назад, задел каблуком колышек шатра и со сдавленным криком повалился на землю.

— Какого хуя? — донеслось из шатра. Вест вскочил, повернулся и побрёл по снегу в темноте, когда услышал, как позади откинули полог. — Кто это из вас, падлы? — проревел на северном голос Ищейки сверху. — Это ты, Доу? Убью нахуй!

В верхах

— Изломанные горы, — выдохнул брат Длинноногий, и его голос стих от благоговения. — Поистине, величественное зрелище.

— Думаю, мне оно нравилось бы больше, если бы не пришлось по ним карабкаться, — проворчал Логен.

Джезаль был полностью согласен. Ландшафт местности, по которой они ехали, менялся день ото дня: пологие склоны лугов, затем холмистые равнины, а потом крутые холмы с выступающими камнями и редкими группами чахлых деревьев. И всегда в отдалении виднелись смутные серые очертания горных вершин, которые становились всё больше и отчётливее с каждым утром, пока не стало казаться, что они пронзают нависшие облака.

А теперь путешественники сидели в самой тени гор. Длинная долина с кривыми деревцами и извилистым ручьём, по которой они шли, закончилась лабиринтом изломанных стен. За ними лежал крутой подъём в труднопроходимое предгорье, за которым поднимался первый настоящий горный отрог: резкий силуэт зазубренной скалы, горделивый и величественный, с пятном белого снега на далёкой вершине. Головокружительное представление ребёнка о том, какими должны быть горы.

Байяз окинул взглядом суровых зелёных глаз разрушенный фундамент.

— Здесь стояла сильная крепость. Она обозначала западные границы Империи, ещё до того, как первопроходцы прошли по перевалам и обосновались в долинах на той стороне. — Теперь это место было домом лишь жгучей крапиве и колючей ежевике. Маг слез с телеги и присел на корточки, потом вытянул спину и подвигал ногами, не переставая корчить гримасы. Он всё ещё выглядел старым и больным, но с тех пор, как Аулкус остался позади, большая часть плоти и цвета в его лицо вернулась. — Здесь заканчивается мой отдых, — вздохнул он. — Эта телега хорошо нам послужила, и животные тоже, но перевал слишком крут для лошадей.

Джезаль увидел тропинку, которая петляла из стороны в сторону, взбираясь наверх — еле заметная линия среди дикой травы и крутых скал, исчезавшая за гребнем высоко вверху.

— Похоже, путь неблизок.

Байяз фыркнул.

— Это всего лишь первое восхождение из многих, что мы совершим сегодня, а за ними будет ещё немало. Мы по меньшей мере неделю будем в горах, мой мальчик, если всё пойдёт нормально. — Джезаль не осмеливался спросить, что может случиться, если всё пойдет не нормально. — Надо путешествовать налегке. Придётся идти по длинной крутой дороге. Вода и вся оставшаяся еда. Тёплая одежда, поскольку на вершинах будет очень холодно.

— Возможно, начало весны — не лучшее время, чтобы пересекать горный хребет, — заметил Длинноногий себе под нос.

Байяз резко посмотрел на него.

— Иные скажут, лучшее время преодолевать препятствие, это когда оказываешься перед ним! Или ты предлагаешь ждать до лета? — Длинноногий предпочёл не отвечать, что, на взгляд Джезаля, было весьма мудро. — По большей части перевал хорошо прикрыт, погода не станет нашей самой большой проблемой. Но нам понадобятся верёвки. В Старое Время дорога была хорошей, хоть и узкой, но это было давным-давно. Её могло где-нибудь смыть, или она провалилась в глубокие ущелья, кто знает? Возможно, кое-где придётся лезть по скалам.

— Жду не дождусь, — пробормотал Джезаль.

— Тогда вот. — И маг раскрыл почти пустой мешок с припасами и разгрёб сено костлявыми руками. На дне лежал ящик, который они забрали из Дома Делателя — прямоугольник темноты среди бледной серой травы.

— И кому достанется радостная участь тащить эту хрень? — Логен посмотрел исподлобья. — Может, жребий потянем? Нет? — Никто ничего не сказал. Северянин закряхтел, подсунул руки под ящик и стащил с телеги, чиркнув краем по дереву. — Тогда, наверное, это буду я, — сказал он, и толстые вены надулись на его шее, когда он ставил эту тяжёлую штуку на одеяло.

Джезалю даже смотреть на ящик не хотелось. Слишком уж тот напоминал об удушливых коридорах Дома Делателя. О мрачных историях Байяза про магию, демонов и Другую Сторону. Напоминала о том факте, что у этого путешествия есть цель, которой Джезаль не понимал, но которая определённо ему не нравилась. Он был рад, что Логен в конце концов завернул ящик в одеяла и сложил в мешок. По крайней мере, с глаз долой, хоть и не совсем вон из сердца.

Всем пришлось тащить помногу. Джезаль, разумеется, взял шпаги — они висели в ножнах на поясе. Одежду, что была на нём: самое чистое и не рваное из того, что у него осталось, плюс однорукий плащ сверху. В его мешке лежала ещё запасная рубашка, моток верёвки, и сверху половина запасов еды. Джезаль почти хотел, чтобы его поклажа была потяжелее — у них остался последний ящик сухарей, полмешка овсянки и связка солёной рыбы, от которой тошнило всех, кроме Ки. Он скатал пару одеял и привязал их сверху своего мешка, повесил на пояс полную флягу, и был уже готов идти. Во всяком случае, настолько готов, насколько возможно.

Ки распряг лошадей из телеги, пока Джезаль снимал сёдла и упряжь с двух остальных. Нечестно было оставлять животных посреди этой пустоты, после того, как те тащили их всю дорогу от Халциса. Кажется, думал Джезаль, это было уже много лет назад. Он был уже далеко не тем человеком, который отправился тогда из города на равнины. Он чуть не поморщился, вспомнив свою заносчивость, своё невежество и себялюбие.

— Но! — крикнул он. Его лошадь грустно посмотрела на него, не двинувшись, а потом опустила голову и принялась щипать травку у его ног. Он ласково погладил её по спине. — Что ж. Думаю, они отыщут со временем дорогу.

— Или нет, — проворчала Ферро, доставая меч.

— Что ты…

Изогнутый меч наполовину прорубил шею лошади Джезаля, на его поражённое лицо брызнули тёплые влажные капли. Передние ноги лошади подкосились, она упала на землю, свалилась на бок, и кровь полилась на траву.

Ферро схватила одно копыто, одной рукой подтянула к себе, и начала отрубать ногу от туши короткими эффективными ударами, пока Джезаль таращился, раскрыв рот. Она сердито посмотрела на него.

— Я не оставлю всё это мясо птицам. Долго оно не протянет, но по крайней мере сегодня вечером мы наедимся вдоволь. Дай тот мешок.

Логен бросил ей одну из пустых сумок для еды и пожал плечами.

— Нельзя привыкать к вещам, Джезаль. Особенно здесь, в диких краях.

Когда начали взбираться, никто не говорил. Все шаркали, согнувшись и сосредоточившись на осыпающейся дорожке. Тропинка поднималась и поворачивала, поднималась и поворачивала, и вскоре у Джезаля заболели ноги, натёрлись плечи, лицо взмокло от пота. Один шаг за раз. Так всегда говорил Вест Джезалю, когда он падал духом во время длинных пробежек вокруг Агрионта. Один шаг за раз, и он был прав. Левая нога, правая нога, и понемногу они поднимались.

Эти усилия повторялись и повторялись, а потом Джезаль остановился и посмотрел вниз. Изумительно, как высоко они забрались за такое короткое время. Он видел основание разрушенной крепости — серые очертания на зелёной земле у подножия перевала. За ней разбитая дорога вела назад, через складки холмов в сторону Аулкуса. Джезаль неожиданно содрогнулся и повернулся к горам. Лучше оставить всё это позади.

Логен брёл по крутой дорожке, изношенные сапоги шаркали и хрустели по камням в грязи, металлический ящик в его котомке тяжким бременем лежал на плечах и с каждым шагом казался всё тяжелее, врезался в его плоть, как мешок с гвоздями, даже несмотря на то, что был завернут в одеяла. Но Логена он не сильно беспокоил. Он был занят тем, что разглядывал задницу шагавшей впереди Ферро — упругие мышцы сжимались при каждом шаге под натянутой тканью штанов.

Странное дело. До того, как он её трахнул, он и не думал о ней в этом смысле. Он слишком усердно старался не дать ей сбежать, или подстрелить его, или ранить кого-то из остальных. Так внимательно разглядывал её насупленные черты, что не видел лица. Так пристально следил за её руками, что не замечал остального. Теперь же он ни о чём другом и думать не мог.

Каждое движение Ферро казалось очаровательным. Он постоянно ловил себя на том, что смотрит на неё. Пока они шли. Пока сидели. Пока она ела, пила, говорила или плевалась. Пока натягивала сапоги по утрам или пока снимала вечером. И хуже того, его хер постоянно привставал, поскольку Логен смотрел на неё уголком глаза и представлял её обнажённой. Это его здорово смущало.

— На что уставился? — Логен остановился и взглянул на солнце. Ферро хмуро смотрела на него. Он встал и поправил котомку на спине, почесал стёртые плечи, вытер полоску пота на лбу. Логен легко мог выдумать какую-нибудь ложь. Смотрел на величественные горные вершины. Смотрел, куда поставить ногу. Проверял, что с её котомкой всё в порядке. Но какой в этом смысл? Они оба отлично знали, на что он смотрел, а остальные уже ушли довольно далеко.

— На твою задницу, — сказал он, пожав плечами. — Прости, но она ничего так. Ничего ж плохого в том, чтобы смотреть, а?

Ферро сердито открыла рот, но он опустил голову, сунул большие пальцы за лямки котомки и побрел мимо неё, прежде чем она успела ответить. Пройдя шагов десять, он оглянулся через плечо. Она всё ещё стояла, уперев руки в бока, и хмуро смотрела на него. Он ухмыльнулся.

— На что уставилась? — сказал он.

Холодным свежим утром они остановились набрать воды на уступе над глубокой долиной. Через увешанные красными ягодами деревья, растущие на голых скалах, Джезаль видел белую воду, бурлящую на узком дне долины. На той стороне поднимались головокружительные утёсы — почти отвесные пласты серого камня, которые высоко вверху оканчивались высоченными пиками. Там хлопали крыльями и что-то кричали друг другу тёмные птицы, а над ними кружились завитки белых облаков в бледном небе. Впечатляющий вид, хотя и несколько тревожный.

— Красота, — прошептал Джезаль, но постарался к краю не подходить.

Логен кивнул.

— Напоминает мне о доме. Когда я был молод, то целые недели проводил в Высокогорье, испытывал себя против гор. — Он отпил из фляжки и передал её Джезалю, глядя прищуренными глазами на тёмные пики. — Но они всегда побеждали. Эта Империя пришла и ушла, а они по-прежнему здесь, смотрят вниз на всё это. Здесь они и останутся, надолго после того, как все мы вернемся в грязь. Горы смотрели сверху вниз на мой дом. — Он шмыгнул носом, а потом плюнул с края долины. — Теперь они смотрят на пустоту.

Джезаль тоже сделал глоток.

— После всего этого ты вернёшься назад на Север?

— Может быть. Есть счёты, которые надо свести. Глубокие, суровые счёты. — Северянин пожал плечами. — Но думаю, если я их оставлю в покое, то никому не будет хуже. Наверное, все они думают, что я помер, и всем от этого только легче.

— Незачем возвращаться?

Логен поморщился.

— Разве что за новой кровью. Моя семья давно мертва и сгнила, а тех друзей, которых я не убил сам, убила моя гордыня и глупость. Вот и все мои достижения. Но у тебя-то всё ещё есть время, а, Джезаль? Хороший шанс на приятную мирную жизнь. Чем займёшься?

— Ну… я думал… — Он прочистил горло, неожиданно занервничав. Как будто, если озвучить планы, они станут ближе к реальности. — Там, дома, есть девушка… ну, женщина, наверное. На самом деле, сестра моего друга… её зовут Арди. Думаю, наверное, я люблю её… — Было так странно обсуждать сокровенные чувства с человеком, которого он считал дикарём. С человеком, который ничего не мог понять в сложных правилах жизни Союза, в жертве, которую обдумывает Джезаль. Но почему-то сказать получилось легко. — Я думал… ну… если она захочет, то возможно… мы могли бы пожениться.

— Похоже, хороший план. — Логен ухмыльнулся и кивнул. — Женись на ней, и посей семена.

Джезаль поднял брови.

— Я мало понимаю в сельском хозяйстве.

Северянин разразился хохотом.

— Не те семена, парень! — Он хлопнул его по руке. — Вот тебе совет, если, конечно, принимаешь их от таких, как я. Найди в своей жизни занятие, не связанное с убийствами. — Он наклонился и поднял котомку, просунув руки в лямки. — Оставь сражения тем, у кого мозгов поменьше. — Повернулся и пошёл по дороге.

Джезаль медленно кивнул. Он коснулся рукой шрама на подбородке, язык отыскал прореху в зубах. Логен был прав. Сражения не были его жизнью. У него и так на один шрам больше, чем нужно.

Стоял ясный день. Впервые за долгое время Ферро было тепло, и горячее, жгучее солнце приятно ласкало лицо, голые предплечья и ладони. Резкие тени камней и веток лежали на каменистой земле, в воздухе мерцали брызги воды из ручейка, текущего возле старой дорожки.

Остальные отстали позади. Длинноногий не спешил, улыбаясь всему и вся, и разглагольствовал о величии открывавшихся видов. Ки сгорбился и упрямо шёл вперёд под тяжестью своей котомки. Байяз морщился и потел, сопя так, словно мог в любую минуту упасть замертво. Луфар стонал о своих мозолях каждому, кто готов был слушать — то есть никому. Так что только она и Девятипалый шагали впереди в каменной тишине.

Как раз как ей и нравилось.

Она перебралась через осыпающийся гребень и вышла к тёмному озерцу, плескавшемуся в полумесяце плоских валунов. Сверху из груды покрытых мхом камней в него с журчанием и брызгами текла вода. Пара скрюченных деревьев тянулась ветвями вверх, и тонкие, свежевылезшие листья дрожали и шелестели на ветру. Мерцал солнечный свет, и по ряби воды лениво скользили жужжащие насекомые.

Наверное, прекрасное место, если думаешь о таких вещах.

Ферро не думала.

— Там рыба, — пробормотала она, облизывая губы. Рыба не помешала бы, если поджарить её на ветке над костром. Присев на корточки, чтобы набрать воды в флягу, Ферро смотрела, как смутные фигуры мерцают под дрожащей водой. Много рыбы. Девятипалый сбросил свою тяжёлую котомку и сел на камни рядом с озером, стаскивая сапоги. Потом по колени закатал штаны.

— Ты чего делаешь, розовый?

Он ухмыльнулся ей.

— Собираюсь наловить рыбки из этого озерца.

— Руками? У тебя такие ловкие пальцы?

— Уж тебе ли не знать. — Она нахмурилась, но он только шире улыбнулся, кожа сморщилась вокруг уголков глаз. — Смотри и учись, женщина. — Он зашёл в воду, наклонился, плотно сосредоточенно сжал губы, водя руками в воде.

— Чем он занят? — Луфар сбросил котомку возле Ферро и вытер ладонью блестящее лицо.

— Этот болван думает, что может поймать рыбу.

— Что, руками?

— Смотри и учись, парень, — пробормотал Девятипалый. — А-а-а… — Его лицо расплылось в улыбке. — А вот и она. — Он водил пальцами под водой, и мышцы его предплечья шевелились. — Поймал! — И он вытащил руку в фонтане брызг. Что-то блеснуло на ярком солнце, и Девятипалый бросил это на берег — на сухих камнях осталась дорожка мокрых пятен. Рыба билась и подпрыгивала.

— Ха-ха! — вскричал Длинноногий, выходя позади них. — Вылавливает рыбку из пруда, а? Весьма впечатляющая и выдающаяся способность. Однажды я встречал человека с Тысячи Островов, которого считали величайшим рыбаком во всем Земном круге. Говорю вам, он мог сидеть на берегу и петь, а рыба просто прыгала ему на колени. Действительно, прыгала! — Он нахмурился, заметив, что его история никому не понравилась, но теперь через гребень перелез Байяз, почти на четвереньках. Его ученик с угрюмым лицом появился позади него.

Первый из Магов, пошатываясь, опустился, тяжело опираясь на свой посох, и откинулся на валун.

— Наверное… надо разбить лагерь здесь. — Он хватал ртом воздух, пот ручьями тёк по его сухопарому лицу. — Ни за что не поверите, но однажды я пробегал по этому перевалу. Пересёк за два дня. — Он выронил посох из дрожащих пальцев, и тот со стуком упал среди сушняка у края воды. — Давным-давно…

— Я тут думал… — пробормотал Луфар.

Байяз повернул к нему свои усталые глаза, словно даже повернуть голову было для него чрезмерным усилием.

— Думали и шли? Умоляю, капитан Луфар, не перенапрягите себя.

— Почему край Мира?

Маг нахмурился.

— Не ради тренировки, уверяю вас. Там то, что мы ищем.

— Да, но почему именно там?

— Угу, — согласно проворчала Ферро. Хороший вопрос.

Байяз глубоко вздохнул и надул щёки.

— Ни минуты покоя, а? После разрушения Аулкуса и падения Гластрода, три оставшихся сына Эуса встретились. Иувин, Бедеш и Канедиас. Они обсуждали, что нужно сделать… с Семенем.

— Получите! — крикнул Девятипалый, вытаскивая очередную рыбину из воды и швыряя её на камни рядом с первой. Байяз безучастно смотрел, как та извивалась и билась, отчаянно раскрывая рот и жабры навстречу удушающему воздуху.

— Канедиас хотел изучить его. Он говорил, что может направить Семя во благо. Иувин боялся камня, но не знал, как можно его уничтожить, так что он отдал его на хранение брату. Однако спустя многие годы, когда раны Империи всё не заживали, он пожалел о своём решении. Он беспокоился, что Канедиас, жадный до власти, может вслед за Гластродом нарушить Первый Закон. Он потребовал, чтобы камень больше не использовался. Сначала Делатель отказался, и доверие между братьями поколебалось. Я это знаю, поскольку сам носил послания между ними. И даже тогда, как я узнал позже, они готовили оружие, которое однажды используют друг против друга. Иувин просил, потом умолял, потом стал угрожать, и наконец Канедиас согласился. И так три сына Эуса отправились в путешествие на Шабульян.

— Во всём Земном круге нет места более удалённого, — пробормотал Длинноногий.

— Поэтому его и выбрали. Они отдали Семя духу острова, чтобы тот хранил его до скончания времён.

— И приказали духу никогда его не отдавать, — прошелестел Ки.

— Мой ученик вновь демонстрирует невежество, — ответил Байяз, сердито глядя из-под кустистых бровей. — Не "никогда", мастер Ки. Иувин был достаточно мудр, и знал, что не сможет предвидеть всех исходов. Он понимал, что могут наступить отчаянные времена, в каком-нибудь отдалённом будущем, когда сила этой… вещи может понадобиться. Так что Бедеш приказал духу отдать её только человеку с посохом Иувина[36].

Длинноногий нахмурился.

— Тогда где же он?

Байяз указал на деревяшку, на которую опирался в пути. Грубая палка без украшений лежала рядом с ним.

— И это всё? — разочарованно пробормотал Луфар.

— А чего вы ожидали, капитан? — Байяз ухмыльнулся ему. — Десять футов полированного золота, инкрустированного кристаллическими рунами, с бриллиантом размером с вашу голову на конце? — Маг фыркнул. — Даже я не видел настолько[37] большой драгоценности. Простой палки моему господину было достаточно. Больше ему ничего было и не нужно. Деревяшка сама по себе не делает человека ни мудрым, ни благородным, ни могущественным, как и кусок стали. Могущество, мальчик мой, идёт от плоти, а так же от сердца и от головы. Особенно от головы.

— Обожаю это озеро! — загоготал Девятипалый, швыряя очередную рыбину на камни.

— Иувин, — тихо пробормотал Длинноногий, — и его братья, немыслимо могущественные, среди людей и богов. Даже они боялись этого предмета. Они пошли на такие трудности, чтобы спрятать его. Разве не должны и мы, подобно им, бояться его?

Байяз уставился на Ферро, его глаза блестели, и она уставилась на него в ответ. По морщинистой коже мага текли капли пота, затемняя волосы бороды, но его лицо было бесстрастным, как закрытая дверь.

— Оружие опасно для тех, кто его не понимает. Из лука Ферро Малджин я прострелил бы себе ногу, если бы не знал, как им пользоваться. Шпагой капитана Луфара я проткнул бы своего союзника, если бы у меня не было опыта. Чем мощнее оружие, тем больше опасность. Поверь мне, я отношусь к этой вещи с должным уважением, но чтобы сражаться с нашими врагами, нужно поистине могучее оружие.

Ферро нахмурилась. Она ещё сомневалась, что у неё с магом одни и те же враги, но не собиралась пока об этом говорить. Она зашла так далеко и подобралась слишком близко — так что надо довести дело до конца. Ферро глянула на Девятипалого и увидела, что тот смотрит на неё. Он отвёл взгляд и уставился на воду. Она нахмурилась ещё сильнее. В последнее время он постоянно так на неё смотрел. Таращился, ухмылялся и отпускал похабные шуточки. И она заметила, что смотрит на него куда чаще, чем требовалось. На его лице играли блики света, отражённые от ряби на воде. Он снова посмотрел на неё, их глаза встретились, и он ухмыльнулся ей, всего лишь на миг.

Ферро нахмурилась ещё сильнее. Она вытащила нож, схватила одну рыбину, отрезала ей голову, разрезала брюхо, вытащила скользкие потроха и швырнула в воду, рядом с ногой Девятипалого. Конечно ошибкой было трахаться с ним, но в конце концов всё обернулось не так уж плохо.

— Ха! — Девятипалый взметнул очередной блестящий фонтан воды и поскользнулся, хватаясь за воздух. — А-а! — Рыба блестящим трепыхающимся росчерком выскочила из его рук, и северянин плюхнулся в воду лицом вниз. Он вскочил, плюясь и тряся головой, к которой прилипли волосы. — Сволочь!

— У каждого человека где-то в мире найдется враг, умнее его. — Байяз вытянул ноги. — Может быть, мастер Девятипалый, ты наконец отыскал своего?

Джезаль резко проснулся. Была середина ночи. Первый миг он смутно вспоминал, где находится, поскольку ему снился дом, Агрионт, солнечные дни и безумные вечера. Снилась Арди, или кто-то вроде неё, которая кривобоко улыбалась ему в уютной гостиной. А теперь на чёрном небе рассыпались яркие звезды, и морозный воздух высокогорья покалывал губы Джезаля, ноздри и кончики ушей.

Он лежал в Изломанных горах, за полмира от Адуи, и его пронзила боль утраты. По крайней мере, живот был полон. Рыба и сухарь — первая нормальная еда с тех пор, как кончилась лошадь. Тепло от костра всё ещё грело половину лица, и Джезаль повернулся к нему, ухмыляясь на тлеющие угли и натягивая одеяло до подбородка. Свежей рыбы и горящего костра вполне достаточно для счастья.

Он нахмурился. Рядом с ним, там, где спал Логен, шевелились одеяла. Сначала Джезалю показалось, что это северянин поворачивается во сне, но они продолжали шевелиться и не останавливались. Медленные регулярные движения, сопровождаемые, как теперь понял Джезаль, тихим урчанием. Сначала он принял его за храп Байяза, но потом понял, что ошибся. Вглядываясь в темноту, он различил бледное плечо и руку Девятипалого с широкими напряженными мышцами. А под рукой, крепко вцепившись ему в бок, виднелась темнокожая рука.

Рот Джезаля раскрылся. Логен и Ферро, и судя по звукам, они определённо совокуплялись!

И более того, всего лишь в шаге от его головы! Он вытаращился, глядя, как одеяла поднимаются и опускаются в тусклом свете костра. Когда они… Почему они… Как они… Это просто возмутительно! На миг на него нахлынуло старое отвращение к ним, и его губа со шрамом скривилась. Пара дикарей, спариваются у всех на виду! Он чуть не решил подняться и пнуть их, как пинают пару собак, которые, к всеобщему замешательству, неожиданно взобрались друг на дружку на садовой вечеринке.

— Бля, — прошептал голос. Джезаль замер, думая, не увидел ли его кто-то из них.

— Погоди. — Короткая пауза.

— А-а-а… а… вот так. — Повторяющие движения снова начались, одеяла заходили туда-сюда, сначала медленно, потом быстрее. Как, по их мнению, в таких условиях можно заснуть? Он сердито посмотрел и перекатился, натянув свои одеяла на голову, и лежал в темноте, слушая горловое урчание Девятипалого и частое сопение Ферро, которые становились всё громче и громче. Он зажмурился и почувствовал покалывание слез под веками.

Проклятье, как же он был одинок.

Перебежчики

Дорога с запада изгибалась и вела вниз по голой белой долине между двух длинных хребтов, вся покрытая тёмными соснами. У крепости она встречалась с Белой рекой, которая поднялась от талой воды и быстро текла по камням в брызгах и пене, оправдывая своё название.

— Значит, это она, — пробормотал Тул, лёжа на животе и вглядываясь через кусты.

— Думаю да, — сказал Ищейка, — если только тут на реке нету другой огромной крепости.

Отсюда, с гребня, Ищейка хорошо видел её очертания — высокие, массивные, отвесные стены из тёмных камней. Идеальный шестигранник, по меньшей мере двенадцати шагов в высоту, в каждом углу массивная круглая башня, и серые сланцевые крыши зданий, окружавших внутренний двор. Снаружи была стена поменьше, снова шестигранник, вдвое ниже, но всё равно довольно высокая, с дюжиной небольших башенок. Одна сторона была направлена к реке, а вокруг пяти остальных выкопан широкий ров, так что вся крепость представляла собой остров твёрдого камня. К ней вёл один-единственный мост, упиравшийся в надвратную башню размером с холм.

— Нихера себе, — сказал Доу. — Вы видали где-нибудь такие стены? Чёрт возьми, как Бетод туда пролез?

Ищейка покачал головой.

— Теперь уже не важно. Он туда всю свою армию не запихнёт.

— Он и не захочет, — сказал Тридуба. — Только не Бетод. Это не в его духе. Он скорее будет снаружи, где сможет передвигаться и выжидать шанса застать нас врасплох.

— Угу, — проворчал, кивая, Молчун.

— Ёбаный Союз! — ругнулся Доу. — Никогда не могут быть начеку! Столько времени мы шли за Бетодом с юга, а они, нахрен, пропустили его без боя! А теперь он заперся тут, где полно жратвы и воды, и довольный и счастливый поджидает нас!

Тридуба цокнул языком.

— Нету смысла теперь стонать об этом, так ведь? Насколько я помню, Бетод и тебя обходил разок-другой.

— Хм. У этого ублюдка чертовская сноровка оказываться там, где его не ждут.

Ищейка посмотрел на крепость, и на реку перед ней, и на длинную долину, и на возвышенность с другой стороны, покрытую деревьями.

— И думать нечего, у него есть люди и на противоположном гребне, и в том лесу вокруг рва.

— Ну, ты уже со всем разобрался, да? — сказал Доу, глядя сбоку. — И теперь мы не знаем только одного. Она уже сосала твой хуй?

— Чего? — сказал Ищейка, пойманный врасплох. Тул разразился хохотом. Тридуба захихикал себе под нос. Даже Молчун издал какой-то звук, вроде вздоха, только погромче.

— Вроде простой вопрос, а? — спросил Доу. — Сосала или не сосала?

Ищейка нахмурился и сгорбился.

— Обязательно всё надо обосрать…

Тул едва сдерживал гогот.

— Что она сделала? Обосрала его? Ты был прав, Доу, они в Союзе делают это по-другому! — Теперь хохотали все, кроме Ищейки, конечно.

— Идите нахер, все вы, — проворчал он. — Лучше друг другу сосите. По крайней мере заткнётесь.

Доу похлопал его по плечу.

— Это вряд ли. Ты же знаешь, как любит Тул говорить с набитым ртом! — Тул зажал рот рукой и фыркнул носом от смеха. Ищейка бросил на него взгляд, но это было всё равно, что надеяться взглядом остановить камнепад. Не остановил.

— Ладно, хватит, — пробормотал Тридуба, всё ещё ухмыляясь. — Кому-то придётся взглянуть поближе. Может, получится узнать, где парни Бетода, до того, как Союз припрётся по дороге, как стадо баранов.

Сердце Ищейки упало.

— Кому-то? И кому же?

Чёрный Доу ухмыльнулся и похлопал его по плечу.

— Я думаю, кто вчера ночью кидал свою палку в костёр, тот утром и помёрзнуть может, верно, парни?

Ищейка крался среди деревьев, держа в одной руке лук с наложенной стрелой, но тетиву не натягивал, боясь, что случайно спустит её и выстрелит себе в ногу, или ещё что в таком духе. Он видал такое раньше, и не хотел потом прыгать в лагерь, и пытаться там объяснить остальным, как его же собственная стрела попала ему в ногу. Насмешкам конца не будет.

Он встал на колени и пристально посмотрел через деревья, вниз — голая коричневая земля, пятна белого снега, кучи влажных сосновых иголок, и… он затаил дыхание. Рядом с ним был след ноги. Половина в снегу, половина в грязи. Снег падал и таял, падал и таял, снова и снова. Отпечаток нынче долго бы не продержался. Это значило, что его оставили недавно. Ищейка понюхал воздух. Нюхать особо нечего, но на морозе что угодно учуять сложнее — весь нос розовый, окоченевший и полон холодных соплей. Ищейка, крадучись, двинулся в ту сторону, куда указывал отпечаток, осматривая всё вокруг. Увидел ещё один, и ещё. Кто-то прошёл в ту сторону, как пить дать, и недавно.

— Ты ведь Ищейка, да?

Он замер, сердце внезапно застучало, словно сапоги по лестнице. Обернулся, чтобы посмотреть, откуда голос. Там, в десяти шагах от него, на упавшем дереве сидел мужик. Прислонился к толстой ветке, сцепил руки за головой и вытянулся так, словно собирался поспать. Его лицо закрывали длинные чёрные волосы, но один глаз внимательно следил за Ищейкой. Мужик медленно выпрямился.

— А сейчас я оставлю это там, — сказал он, указывая на тяжёлый топор, торчавший из гнилого ствола, и на круглый щит, стоявший рядом с ним. — Чтобы ты знал, что я хочу поговорить, и подойду ближе. Как тебе такое предложение?

Ищейка поднял лук и натянул тетиву.

— Подходи, если хочешь, но если выкинешь что-то, кроме разговоров, то получишь стрелу в шею.

— Справедливо. — Длинные Волосы качнулся вперёд, соскользнул со ствола, оставив своё оружие позади, и прошёл среди деревьев. Он наклонил голову, но всё равно это был высокий гад. Руки он поднял вверх, ладонями вперёд. Да, с виду мирный, вот только Ищейка не хотел полагаться на случай. Мирный с виду и мирный — две разные вещи.

— Хочу напомнить, — сказал мужик, подходя ближе, — просто чтобы создать между нами некоторое доверие, что ты меня не видел. И, если бы у меня был лук, то я мог бы застрелить тебя там, где ты стоял. — Это было справедливо, но Ищейке это всё равно не нравилось.

— У тебя есть лук?

— Нет, так уж вышло.

— Значит, это твоя ошибка, — отрезал Ищейка. — Стой там.

— Стою́, — сказал тот, останавливаясь в нескольких шагах.

— Итак, я Ищейка, и ты это знаешь. А ты кто такой?

— Помнишь Гремучую Шею?

— Конечно, только ты — не он.

— Нет. Я его сын.

Ищейка нахмурился и посильнее натянул тетиву.

— Лучше бы твой следующий ответ был чертовски хорошим. Девятипалый убил сына Гремучей Шеи[38].

— Это верно. Я другой его сын.

— Но тот же был ещё мальчишкой… — Ищейка помедлил, считая зимы в уме. — Бля. Это было так давно?

— Так давно[39].

— Ты немного подрос.

— С мальчишками такое бывает.

— У тебя уже есть имя?

— Трясучка[40], так меня называют.

— Отчего?

Тот ухмыльнулся.

— Потому что мои враги трясутся от страха, завидев меня.

— Правда что ли?

— Не совсем. — Он вздохнул. — Ладно, сейчас уже можно рассказать. Когда я в первый раз пошёл в набег, то напился, отошёл поссать и свалился в реку. Течение утащило мои штаны и полмили волокло меня в реке. Я вернулся в лагерь и дрожал так сильно, что никто раньше такого не видел. Яйца втянулись в живот и всё такое. — Он почесал лицо. — Со всех сторон вышло чертовски неловко. Но потом в бою исправился.

— Да ну?

— У меня за все эти годы руки испачкались в крови. С тобой не сравнить, наверное, но достаточно, чтобы люди шли за мной.

— Вот как? И сколько?

— Десятка четыре карлов, или около того. Они неподалёку, но ты не нервничай. Некоторые люди моего отца, из старых времен, другие новички. Все надёжные ребята.

— Что ж, это мило, что у тебя есть своя маленькая команда. Но ты ведь сражался за Бетода?

— Человеку нужна работа. Но от работы получше мы бы не отказались. Я уже могу опустить руки?

— Нет, так мне больше нравится. В любом случае, что ты делаешь один здесь в лесу?

Трясучка задумчиво сжал губы.

— Не прими меня за безумца, но я слышал, что с тобой Рудда Тридуба.

— Так и есть.

— И сейчас?

— И Тул Грозовая Туча, и Хардинг Молчун, и Чёрный Доу, и все.

Трясучка поднял брови, прислонился спиной к дереву, не опуская руки, а Ищейка внимательно наблюдал за ним.

— Что ж, ладно, компания у тебя серьёзная. На вас пятерых крови больше, чем на моих четырёх десятках. Имена уж точно известные. Такие имена, за которыми люди захотят пойти.

— Тебе нужен кто-то, за кем пойти?

— Может и нужен.

— И твоим карлам?

— Им тоже.

Следовало признать, это звучало искушающе. Четыре десятка карлов, которые знают, где Бетод, и может даже что-то из того, что он планирует. Тогда Ищейке не пришлось бы шастать по холодным лесам, а то мокрые деревья его уже достали. Но Ищейка ещё вовсе не доверял долговязому гаду. Он приведёт его в лагерь, и Тридуба пусть решает, что с ним делать.

— Ладно, — сказал он, — посмотрим. Ты ступай вон на тот холм, а я пойду за тобой в нескольких шагах.

— Ладно, — сказал Трясучка, повернулся и с трудом пошёл вверх по склону, всё ещё не опустив руки, — Но поосторожней с этой стрелой, а? Не хочу, чтобы в меня попало только потому, что ты не смотришь под ноги.

— Не волнуйся обо мне, здоровяк, Ищейка не промахи… ааах!

Нога задела за корень, он споткнулся и спустил стрелу. Та пролетела мимо головы Трясучки и воткнулась, дрожа, в соседнее дерево. Ищейка оказался на коленях в грязи, сжимая в руке незаряженный лук, а над ним возвышался Трясучка.

— Бля, — пробормотал Ищейка. Он не сомневался, что если б этот мужик захотел, то махнул бы одним из этих здоровенных кулаков и вышиб бы ему мозги.

— Удачно, что по мне не попал, — сказал Трясучка. — Теперь я могу опустить руки?

Конечно, Доу вскинулся, как только они вошли в лагерь.

— Что это за хрен, чёрт возьми? — прорычал он, шагая прямо на Трясучку и пристально его оглядывая, выставив перед собой топор, зажатый в руке. Выглядело, наверное, немного комично — Доу был на полголовы короче — но Трясучке было не очень-то весело. Да и не должно было.

— Он… — начал Ищейка, но закончить не успел.

— Высокий гад, а? Мне что, голову задирать, чтобы с этим верзилой говорить? Сядь, здоровяк! — Он выбросил руку и толкнул Трясучку так, что тот плюхнулся прямо на задницу.

Ищейка подумал, что в таких обстоятельствах Трясучка воспринял это нормально. Поворчал, конечно, коснувшись земли, потом моргнул, потом подставил локти и ухмыльнулся.

— Думаю, лучше посижу тут. Только не злись на меня за это, а? Я не виноват, что вырос высоким, так же как ты не виноват, что вырос говнюком.

Ищейка поморщился, ожидая, что Трясучка получит за это сапогом по яйцам, но Доу вместо этого ухмыльнулся.

— Не виноват, что вырос говнюком, это мне нравится. Он мне нравится. Кто это?

— Его зовут Трясучка, — сказал Ищейка. — Он сын Гремучей Шеи.

Доу нахмурился.

— Но разве Девятипалый…

— Другой сын.

— Но он же ещё…

— Подумай.

Доу нахмурился, потом покачал головой.

— Бля. Так давно, а?

— Он похож на Гремучую Шею, — донёсся голос Тула, и на них упала его тень.

— Чёрт возьми! — сказал Трясучка. — Я думал, вы не любите высоких? Вы там вдвоём друг на друге стои́те, что ли?

— Я один. — Тул наклонился и поднял Трясучку за руку, словно тот был упавшим ребенком. — Извини за такое приветствие, друг. Гостей мы обычно убиваем.

— Надеюсь, буду исключением, — сказал Трясучка, всё ещё таращась на Грозовую Тучу. — А там, наверное, Хардинг Молчун.

— Угу, — сказал Молчун, почти не отводя глаз от стрел, которые проверял.

— А ты Тридуба?

— Это я, — сказал старый воин, уперев руки в бока.

— Ну, — пробормотал Трясучка, потирая затылок. — Чувствую себя, как в омут нырнул, точно. В омут. Тул Дуру, и Чёрный Доу, и… чёрт возьми. Ты точно Тридуба?

— Точно.

— Ну. Бля. Мой отец всегда говорил, что ты остался лучшим из всех на Севере. Что если бы он и выбирал, за кем пойти, то это был бы ты. Пока тебя не побил Девять Смертей, конечно, но некоторые вещи не изменить. Рудда Тридуба, прямо передо мной…

— Ты зачем сюда пришёл, парень?

Трясучка, кажется, не мог подобрать слова, так что за него заговорил Ищейка.

— Он говорит, у него четыре десятка карлов, и все они хотят переметнуться.

Тридуба долго смотрел Трясучке в глаза.

— Это так?

Трясучка кивнул.

— Ты знал моего отца. Он думал так же, как ты, а я сделан из того же теста. Службой Бетоду я сыт по горло.

— А я всегда думал, что человек должен выбрать вождя и держаться его.

— Я тоже всегда так думал, — сказал Трясучка, — но ведь эта палка о двух концах, нет? Вождь должен заботиться о своих людях, разве не так? — Ищейка кивнул сам себе. Справедливо, на его взгляд. — Бетоду уже насрать на каждого из нас, даже если когда-то это и было не так. Он уже не слушает никого, кроме своей ведьмы.

— Ведьмы? — сказал Тул.

— Ага, эту колдунью, Кауриб, или как там её. Ведьма. Та, которая насылает туманы. Бетод заигрывает с тёмной компанией. А в этой войне никакого смысла. Инглия? Кому она вообще нужна, земли у нас полно. Он всех нас заведёт обратно в грязь. Мы шли за ним, пока больше никого не было, но потом услышали, что возможно Рудда Тридуба всё ещё жив, и с Союзом, ну…

— Вы решили посмотреть, а?

— С нас хватит. С Бетодом теперь какие-то странные парни. Эти, с востока, из-за Кринны, с костями и шкурами, знаете, вообще на людей не похожи. У них ни законов, ни жалости, и по-нашему почти не говорят. Ёбаные дикари. Бетод послал нескольких в ту крепость Союза, а они развесили все тела на стенах, на всех вырезали кровавые кресты, кишки наружу, гниют. Это не правильно. Да ещё Кальдер и Скейл раздают приказы, словно знают, как отличить говно от овсянки, словно их имена что-то значат, помимо имени их отца.

— Ёбаный Кальдер, — проворчал Тул, качая головой.

— Ёбаный Скейл, — прошипел Доу и плюнул на влажную землю.

— На всём севере нет пары ублюдков хуже, — сказал Трясучка. — А теперь, как я слышал, Бетод заключил сделку.

— Что за сделку? — спросил Тридуба.

Трясучка повернул голову и сплюнул через плечо.

— Сделку с ёбаными шанка, вот что за сделку.

Ищейка уставился на него. Все уставились. Недобрая весть.

— С плоскоголовыми? Как?

— Кто знает? Может, ведьма нашла способ поговорить с ними. Времена меняются, и быстро, и это не правильно. Всё это не правильно. Там многие парни этому не рады. И это ещё не говоря об этом Наводящем Ужас.

Доу нахмурился.

— Наводящий Ужас? Никогда о нём не слышал.

— Да где вы все были? Подо льдом?

Все посмотрели друг на друга.

— Вроде того, — сказал Ищейка. — Вроде того.

По дешёвке

— Сэр, к вам посетитель, — пробормотал Барнам. Его лицо почему-то было бледным, как смерть.

— Это очевидно, — отрезал Глокта. — Это он стучал в дверь, как я понимаю. — Он уронил ложку в едва тронутый суп и кисло облизал пустые дёсны. Сегодня вечером не еда, а какая-то особенная гадость. Уже скучаю по стряпне Шикель. Если бы только она не пыталась меня убить… — Ну, кто там?

— Это… э-э-э… это…

Через низкую дверь зашёл архилектор, пригнувшись так, словно не хотел потревожить свою безупречную белую шевелюру. А-а, сам вижу. Архилектор, насупившись, прошёл по тесной столовой, скривив губу, словно попал в канализацию.

— Не поднимайтесь, — бросил он Глокте. Я и не собирался.

Барнам сглотнул.

— Могу ли я предложить вашему преосвященству…

— Убирайся! — фыркнул Сульт, и старый слуга чуть не упал, спеша скрыться за дверь. Архилектор смотрел на него с иссушающим презрением. Добродушие нашей прошлой встречи кажется теперь почти забытым сном.

— Проклятые крестьяне, — прошипел архилектор, садясь за узкий стол Глокты. — В Колоне снова восстание, и этот мерзавец Дубильщик снова в центре всего. Кого-то согнали с земли, и это обернулось кровавым бунтом. Лорд Финстер совершенно неверно оценил настроения, и троих его стражников убили, а самого лорда разъяренная толпа осаждает в его поместье. Недоумок. К счастью, внутрь они попасть не смогли, так что удовлетворились тем, что сожгли половину деревни. — Он фыркнул. — Своей собственной проклятой деревни! Так поступают идиоты, когда злятся. Уничтожают то, что ближе, даже если это их собственный дом! Открытый Совет, разумеется, требует крови. Крестьянской крови, да побольше. Теперь нам придётся отправить туда Инквизицию, искать зачинщиков, или любых болванов, которые будут на них похожи. Повесить надо этого дурня Финстера, но такого варианта у нас нет.

Глокта прокашлялся.

— Я немедленно соберусь в Колон. — Ловить крестьян. Вряд ли я сам выбрал бы себе такое задание, но…

— Нет. Вы нужны мне для другого. Дагоска пала.

Глокта поднял бровь. Однако ж, не очень удивительно. Не настолько потрясающая новость, чтобы втиснуть в мою тесную квартиру такую фигуру, как его преосвященство.

— Похоже, гурков впустили по предварительному сговору. Предательство, разумеется, но в такое время… не очень удивительно. Военных Союза вырезали подчистую, но многих торговцев всего лишь взяли в рабство, а туземцев в основном отпустили. — Милость гурков, кто бы мог подумать? Значит, чудеса случаются.

Сульт сердито стряхнул пылинку с безупречной перчатки.

— Я слышал, что когда гурки ворвались в цитадель, генерал Виссбрук покончил с собой, чтобы не попасть в плен. — Вот это да. Не думал, что он на такое способен. — Он приказал сжечь своё тело, чтобы врагу на поругание ничего не досталось, а потом перерезал себе горло. Храбрый человек. Отважный поступок. Завтра в Открытом Совете ему воздадут почести.

Как это чудесно для него. Конечно, ужасная смерть и почёт намного предпочтительнее долгой жизни в безвестности.

— Разумеется, — тихо сказал Глокта. — Храбрый человек.

— Это ещё не всё. Сразу вслед за этой новостью прибыл посланник. Посланник от императора Гуркхула.

— Посланник?

— Именно. Похоже, они желают… мира. — Архилектор произнёс это слово с презрительной усмешкой.

— Мира?

— Эта комната слишком мала для эха.

— Конечно, ваше преосвященство, но…

— А почему нет? Они получили то, что хотели. У них есть Дагоска, и дальше им некуда идти.

— Да, архилектор. — Кроме как за море.

— Мир. Мысль о том, что надо им что-то отдавать, стоит костью в горле, но Дагоска всегда не много для нас значила. Даже стоила нам больше, чем приносила. Не более чем трофей для короля. Я бы сказал, без неё нам лучше, бесполезная скала.

Глокта склонил голову.

— Несомненно, ваше преосвященство. — Хотя можно только подивиться, зачем мы вообще за неё сражались.

— К сожалению, утрата этого города не оставляет вам возможности оставаться его наставником. — Архилектор выглядел почти довольным. Значит, снова просто инквизитор, да? Полагаю, на собрания в высший свет меня уже звать не будут… — Но я решил дать вам возможность оставаться на плаву. В качестве наставника Адуи.

Глокта помедлил.

Значительное продвижение, вот только…

— Ваше преосвященство, но этот пост занимает наставник Гойл.

— Так и есть. И дальше будет занимать.

— Тогда…

— Вы разде́лите ответственность. Гойл более опытный человек, так что будет старшим партнёром, и продолжит управлять департаментом. А для вас я подыщу задания под стать вашим особенным талантам. Надеюсь, немного здоровой конкуренции вам обоим пойдёт на пользу.

Скорее всего, для одного из нас она окончится смертью, и мы оба знаем, кто в фаворитах. Сульт жиденько улыбнулся, словно точно знал, о чём думал Глокта.

— Или, быть может, просто один из вас наставит другого на путь истинный. — Он безрадостно рассмеялся над собственной шуткой, и Глокта тоже бледно и беззубо улыбнулся.

— Тем временем мне нужно, чтобы вы разобрались с этим посланником. Вы, похоже, умеете обращаться с этими кантийцами, только не обезглавливайте этого, хотя бы пока. — Архилектор позволил себе ещё одну едва заметную улыбку. — Если ему нужно что-то, кроме мира, я хочу, чтобы вы это разнюхали. Если мы можем получить от него что-то, кроме мира, то, разумеется, разнюхайте и это тоже. И нам не повредит, если мы не будем выглядеть так, словно нас высекли.

Он неловко встал и выбрался из-за стола, всё время хмурясь, словно теснота комнаты преднамеренно оскорбляла его достоинство.

— И прошу вас, Глокта, найдите себе квартиру получше. Наставник Адуи живет вот так? Вы ставите нас в неловкое положение!

Глокта смиренно склонил голову, вызвав тем самым неприятное покалывание в копчике.

— Разумеется, ваше преосвященство.

Посланник императора оказался коренастым мужчиной с густой чёрной бородой в белой тюбетейке и белой робе, отделанной золотой вышивкой. Он поднялся и кротко поклонился, как только Глокта переступил порог. Настолько же приземлённый и кроткий с виду, насколько предыдущий посланец был изящным и заносчивым. Разные люди, надо полагать, для разных целей.

— А-а. Наставник Глокта, я должен был догадаться. — Его голос был глубоким и густым, а владение общим языком предсказуемо великолепно. — Многие люди по нашу сторону моря были сильно разочарованы, когда вашего трупа не оказалось среди тех, кого нашли в цитадели Дагоски.

— Надеюсь, вы передадите им мои искренние извинения.

— Обязательно. Мня зовут Тулкис, и я советник Уфмана-уль-Дошта, императора Гуркхула. — Посланник ухмыльнулся, за чёрной бородой показался полумесяц крепких белых зубов. — Надеюсь, меня не постигнет судьба прошлого посланника, которого отправил к вам мой народ.

Глокта помедлил. Чувство юмора? Как неожиданно.

— Полагаю, это зависит от тона, который вы выберите.

— Разумеется. Шаббед аль-Излик Бураи всегда был склонен… к конфронтации. К тому же, его преданность была… двойственна. — Ухмылка Тулкиса стала шире. — Он был страстным верующим. Очень религиозным человеком. Возможно, человеком, который был ближе к церкви, чем к государству? Разумеется, я почитаю Бога. — И он коснулся пальцами лба. — Почитаю великого и святого пророка Кхалюля. — Он снова коснулся головы. — Но служу я… — И он посмотрел Глокте в глаза. — Служу я только императору.

Интересно.

— Я думал, что в вашей стране церковь и государство говорят одним голосом.

— Так часто и бывало, но среди нас есть те, кто считает, что жрецы должны заниматься молитвами, а управление оставить императору и его советникам.

— Понимаю. И что император желает передать нам?

— Трудности со взятием Дагоски потрясли людей. Жрецы убедили их, что кампания будет лёгкой, что Бог с нами, наше дело правое, и так далее. Бог, разумеется велик, — и он посмотрел на потолок, — но он не заменяет хорошего планирования. Император хочет мира.

Глокта некоторое время молчал.

— Великий Уфман-уль-Дошт? Могучий? Беспощадный? Хочет мира?

Посланник не обиделся.

— Уверен, вы понимаете, как полезна бывает репутация безжалостного. Великого правителя должны бояться, особенно такого, который правит такой обширной и разнообразной землёй, как Гуркхул. Он хотел бы, чтобы его и любили, но это роскошь. Страх необходим. Что бы вы о нём ни слышали, Уфман не склонен ни к миру, ни к войне. Он человек… как это по-вашему? Необходимости. Он использует нужные инструменты в нужное время.

— Очень благоразумно, — пробормотал Глокта.

— Поэтому мир. Милосердие. Компромисс. Вот инструменты, которые подходят к его целям, даже если они не подходят к целям… других, — и он коснулся пальцами лба. — Поэтому он отправил меня, чтобы узнать, подойдут ли эти инструменты и вам.

— Так-так-так. Могучий Уфман-уль-Дошт приходит с милосердием и предлагает мир. Мы живём в странные времена, а, Тулкис? Гурки научились любить своих врагов? Или просто боятся их?

— Чтобы хотеть мира, нет нужды любить врага, или даже бояться его. Нужно всего лишь любить себя.

— Неужели?

— Так и есть. Я потерял двух сыновей в войнах между нашими народами. Одного в Ульриохе, в прошлую войну. Он был жрецом, и сгорел там в храме. Другой умер недавно, во время осады Дагоски. Он вёл атаку, когда проделали первую брешь.

Глокта нахмурился и потянул шею. Дождь арбалетных болтов. Крошечные фигурки, падающие на обломки.

— Это была храбрая атака.

— С храбрыми война обходится суровей всех.

— Верно. И я сожалею о ваших потерях. — Хотя и не чувствую никакой печали.

— И я благодарен вам за искренние соболезнования. Бог благословил меня тремя сыновьями, но пустота, оставленная утратой двух детей, никогда не закроется. Это почти как терять свою собственную плоть. Вот почему мне кажется, будто я понимаю, что потеряли вы, в тех же самых войнах. И тоже сожалею о ваших потерях.

— Премного благодарен.

— Мы вожди. Война случается, когда мы терпим неудачу. Или когда нас подталкивают к неудаче спешкой или глупостью. Победа лучше поражения, но… не намного. Поэтому император предлагает мир, в надежде, что это навсегда положит конец вражде между нашими великими народами. У нас нет настоящих интересов пересекать море и идти войной, а у вас нет настоящих интересов в плацдармах на кантийском континенте. Поэтому мы предлагаем мир.

— И это всё ваше предложение?

— Всё?

— Что получат наши люди, если мы отдадим вам Дагоску, за которую в прошлую войну так дорого заплатили?

— Давайте будем реалистами. Ваши трудности на Севере ставят вас в весьма невыгодное положение. Дагоска потеряна, и я бы на вашем месте выбросил её из головы. — Тулкис, казалось, поразмыслил об этом. — Однако я могу организовать доставку дюжины сундуков, в качестве репараций от моего императора вашему королю. Сундуки из ароматного чёрного дерева, отделанные золотыми листьями, которые будут нести кланяющиеся рабы, а впереди будут идти смиренные чиновники из императорского правительства.

— И что будет в этих сундуках?

— Ничего. — Они уставились друг на друга. — Кроме гордости. Можете сказать про их содержимое всё, что пожелаете. Немыслимое богатство — золото гурков, кантийские драгоценности, благовония из-за пустыни. Больше, чем стоит сама Дагоска. Возможно, это успокоит ваших людей.

Глокта коротко вздохнул и выдохнул.

— Мир. И пустые сундуки. — Его левая нога онемела под столом, он сморщился, пошевелив ей, и зашипел через дёсны, поднимаясь со стула. — Я передам ваше предложение своему начальству.

Он поворачивался, когда Тулкис протянул руку.

Глокта посмотрел на неё. Ну, что в этом плохого? И он пожал протянутую руку.

— Надеюсь, вы сможете их убедить, — сказал гуркский посланник.

Я тоже надеюсь.

На край мира

На утро девятого дня в горах Логен увидел море. Он влез на вершину очередного мучительного подъёма — оттуда его и увидел. Тропинка круто уходила вниз, в протяжённую равнину, за которой виднелась блестящая линия на горизонте. Логен почти чуял его — солёный привкус в воздухе каждого вдоха. Он даже ухмыльнулся бы, если бы этот запах не напоминал ему так много.

— Море, — прошептал он.

— Океан, — сказал Байяз.

— Мы пересекли западный континент от берега до берега, — сказал Длинноногий, ухмыляясь во весь рот. — Мы уже близко.

К полудню они были ещё ближе. Тропинка расширилась до грязной дорожки между полей, разделённых неровными изгородями. По большей части это были бурые площадки перекопанной земли, но на некоторых зеленела свежая травка, или какие-то побеги овощей, а на некоторых покачивались высокие, серые, безвкусные с виду озимые. Логен мало что понимал в сельском хозяйстве, но было очевидно, что кто-то эту землю обрабатывал, причём недавно.

— Что за люди здесь живут? — пробормотал Луфар, подозрительно глядя на плохо обработанные поля.

— Потомки древних первопроходцев. Когда рухнула Империя, они остались здесь сами по себе. И в каком-то смысле они тут даже процветали в одиночестве.

— Слышал? — прошипела Ферро, прищурив глаза, уже доставая стрелу из колчана. Логен поднял голову, прислушиваясь. Издалека эхом доносились звуки ударов, а потом голос, еле слышный из-за ветра. Логен положил руку на рукоять меча и припал к земле. Он подкрался к покосившейся изгороди и заглянул за неё, Ферро встала рядом.

Посреди вскопанного поля два мужчины возились со стволом дерева, один рубил его топором, а другой смотрел, уперев руки в бока. Логен тревожно сглотнул. Эти двое выглядели не очень-то угрожающе, но внешний вид бывает обманчив. Прошло уже довольно много времени с тех пор, как они встречали живое существо, которое не пыталось бы их убить.

— Успокойтесь, — пробормотал Байяз. — Опасности здесь нет.

Ферро хмуро посмотрела на него.

— Ты уже говорил нам это.

— Не убивать никого, пока я не прикажу! — прошипел маг, а потом закричал на языке, которого Логен не знал, приветственно махая рукой над головой. Мужчины резко оглянулись, разинув рты. Байяз снова крикнул. Фермеры посмотрели друг на друга, а потом положили свои инструменты и медленно пошли к ним.

Они остановились в нескольких шагах. Уродливая парочка, даже на взгляд Логена — низкие, коренастые, с грубыми лицами, одетые в бесцветную рабочую одежду, залатанную и перепачканную. Они нервно смотрели на шестерых незнакомцев, и особенно на их оружие, словно никогда прежде не видели таких людей или таких предметов.

Байяз тепло говорил им, улыбаясь и махая руками, указывая в сторону океана. Один кивнул, ответил, пожал плечами и махнул рукой в сторону дороги. Он вышел в проём изгороди с поля на дорогу. Точнее, с мягкой грязи на твёрдую. Поманил их за собой, а его спутник подозрительно смотрел на них из-за кустов.

— Он отведет нас к Конейль, — сказал Байяз.

— К кому? — пробормотал Логен, но маг не ответил. Он уже шагал на запад вслед за фермером.

Тяжёлые сумерки спустились под мрачным небом, и путники брели по пустому городу за своим угрюмым проводником. Необычайно некрасивый парень, подумал Джезаль, но крестьяне редко бывают красавцами, и он полагал, что по всему миру они примерно одинаковы. Улицы были пыльными и пустынными, заросшими и заваленными мусором. Многие дома стояли заброшенными, заросли мхом и ползучими растениями. Те немногие здания, где виднелись признаки обитания, в основном пребывали в запущенном состоянии.

— Похоже, величие минувших дней здесь тоже померкло, — несколько разочарованно сказал Длинноногий, — если когда-то и было.

Байяз кивнул.

— Величие сейчас в дефиците.

За заброшенными зданиями открылась широкая площадь. По её краям каким-то забытым садовником некогда были разбиты декоративные садики, но теперь лужайки заполонили сорняки, клумбы превратились в заросли шиповника, а деревья стали похожи на иссохшие когти. За этим медленным разложением высилось огромное поразительное здание, или вернее путаница зданий различных беспорядочных форм и стилей. Посреди них возвышались три круглые сужающиеся башни, соединенные внизу, но разделённые сверху. Одна была обломана у вершины, её крыша давно обвалилась, обнажив стропила.

— Библиотека… — прошептал себе под нос Логен.

Джезалю это библиотеку не напоминало.

— Да?

— Великая Западная библиотека[41], — сказал Байяз, когда они прошли обветшалую площадь в тени этих трёх ветхих башен. — Здесь я делал свои первые робкие шаги на пути Искусства. Здесь мой учитель учил меня Первому Закону. Повторял мне снова и снова, пока я не смог безукоризненно повторить его на всех известных языках. Это было место обучения, чудес и великой красоты.

Длинноногий втянул воздух через зубы.

— Время не пощадило это место.

— Время ничего не щадит.

Их проводник сказал несколько коротких слов и указал на высокую дверь, покрытую облупившимся зеленым рисунком. Потом он побрёл прочь, глядя на них с глубочайшим подозрением.

— Здесь помощи ни от кого не дождёшься, — заметил Первый из Магов, глядя, как фермер спешно уходит, а потом поднял посох и трижды громко постучал в дверь. Повисла долгая тишина.

— Библиотека? — услышал Джезаль вопрос Ферро, которой это слово, очевидно, было незнакомо.

— Для книг, — донесся голос Логена.

— Книги, — фыркнула она. — Пустая трата времени, блядь.

Из-за ворот эхом донеслись смутные звуки: кто-то приближался изнутри, сердито бурча. Защёлкали замки, заскрипели, и обшарпанная дверь со скрипом раскрылась.

Сутулый пожилой мужчина изумлённо уставился на них, на его губах застыло неясное ругательство, зажжённая свеча слабо освещала одну сторону его морщинистого лица.

— Я Байяз, Первый из Магов, и у меня есть дело к Конейль. — Слуга продолжал таращиться. Джезаль почти ожидал, что из его беззубого рта потечёт струйка слюны, так широко он его раскрыл. Очевидно, посетители сюда заходили нечасто.

Одной мерцающей свечи было совершенно недостаточно, чтобы осветить высокий зал за стариком. Тяжёлые столы гнулись под шаткими стопками книг. По каждой стене тянулись полки, теряясь в затхлой темноте наверху. Тени двигались по кожаным корешкам всех размеров и цветов, по связкам пергаментов, по скрученным и уложенным в пирамиды свиткам. Свет искрился и блестел на серебряном тиснении, на золотых узорах и на тусклых драгоценностях, вправленных в переплёты устрашающих размеров. Длинная лестница с перилами, отполированными бесчисленными прикосновениями рук, со ступеньками, истёртыми посередине бесчисленными шагами ног, спускалась, изящно изгибаясь, в это средоточие древних знаний. Пыль толстым слоем лежала на всех поверхностях. Одна особенно чудовищная паутина прилипла к волосам Джезаля, как только он переступил порог — и он тщетно пытался от неё избавиться, сморщившись от отвращения.

— Госпожа этого дома, — прохрипел привратник со странным акцентом, — уже отправилась в постель.

— Так разбуди её, — резко сказал Байяз. — Уже темнеет, а я спешу. У нас нет времени на…

— Так-так-так. — На ступенях стояла женщина. — Время, действительно, тёмное, раз старые любовники кричат у моей двери. — Глубокий голос, сладкий, как сироп. Она с преувеличенной медлительностью спустилась по ступеням, касаясь длинными ногтями изогнутых перил. Казалось, она в зрелых годах: высокая, стройная, изящная, и половину её лица закрывал водопад длинных чёрных волос.

— Сестра. Нам нужно обсудить неотложные вопросы.

— Ах, неужели? — Джезалю был виден один глаз: большой, тёмный, с тяжёлыми веками и еле заметным розовым ободком, словно от слёз. Томно, лениво, почти сонно она обвела взглядом их группу. — Как это ужасно утомительно.

— Я устал, Конейль, и мне не до твоих игр.

— Все мы устали, Байяз. Все мы ужасно устали. — Она сделала долгий театральный вздох, добравшись, наконец, до нижних ступенек, и пошла по неровному полу к ним. — Было время, когда ты хотел поиграть. Как я помню, ты готов был играть в мои игры днями напролёт.

— Это было давно. Всё изменилось.

Её лицо неожиданно перекосило от гнева.

— Всё прогнило, ты хочешь сказать! Но всё же, — и её голос снова стих до глубокого шёпота, — мы, последние остатки великого ордена магов, должны, по крайней мере, пытаться оставаться цивилизованными. Ну будет тебе, брат мой, друг мой, мой милый. Нет нужды в чрезмерной спешке. Уже поздно, и всем вам есть время смыть дорожную грязь, сбросить эти вонючие лохмотья и переодеться к ужину. А потом за едой мы поговорим, как принято среди цивилизованных людей. Мне так редко приходится принимать гостей. — Она прошла мимо Логена, восхищённо оглядывая его с ног до головы. — И ты привёл мне таких суровых гостей. — Её взгляд задержался на Ферро. — Таких экзотических гостей. — Она протянула руку и провела длинным пальцем по щеке Джезаля. — Таких привлекательных гостей!

Джезаль стоял, застыв от смущения и совершенно не зная, как реагировать на такую вольность. Вблизи оказалось, что её чёрные волосы седые у корней, и несомненно сильно окрашенные. Её гладкая кожа оказалась морщинистой, слегка желтоватой, и, несомненно, сильно напудренной. Её белое платье у подола было грязным, и на одном рукаве виднелось заметное пятно. С виду она казалась такой же старой, как Байяз, если не старше.

Она уставилась в угол, где стоял Ки, и нахмурилась.

— Не уверена, что это за гость… но всем вам рады в Великой Западной Библиотеке. Всем добро пожаловать…

Джезаль моргал, глядя в зеркало, и бритва болталась в безвольной руке.

Совсем недавно он размышлял о путешествии, которое теперь, наконец, подошло к концу, и поздравлял себя с тем, как многому он научился. Терпимость и понимание, отвага и самопожертвование. Он вырос как мужчина. Сильно изменился. Но теперь поздравления казались неуместными. Зеркало, может, и было древним, а отражение в нём тёмным и искаженным, но несомненно лицо Джезаля было изувечено.

Приятная симметрия исчезла навсегда. Его идеальная челюсть была резко скошена влево и с одной стороны казалась тяжелее, чем с другой. Благородный подбородок неряшливо торчал вбок. Шрам начинался на верхней губе едва заметной линией, но на нижней разделялся надвое и грубо вгрызался в неё, оттягивая её вниз и придавая лицу постоянное выражение безобразной усмешки.

И тут ничего не помогало. От улыбки становилось только хуже — показывались уродливые прорехи в зубах, которые больше подходили кулачному бойцу или бандиту, чем офицеру Личной Королевской. Единственным утешением было то, что он, скорее всего, умрёт на обратном пути, и никто из старых знакомых никогда не увидит его таким ужасно обезображенным. Поистине, жалкое утешение.

Одинокая слеза капнула в тазик, стоявший перед ним.

Потом Джезаль сглотнул, судорожно вздохнул и вытер мокрую щёку тыльной стороной ладони. Выпятил челюсть — этой странной новой формы — и крепко стиснул бритву. Урон уже нанесён, и назад ничего не вернёшь. Возможно, он стал уродливее, но кроме того и лучше. И, по крайней мере — как говорил Логен, — всё ещё оставался живым. Джезаль манерно взмахнул бритвой и соскрёб клочки поросли со щёк, из-под ушей и с горла. И подумал, вытирая бритву, что борода на нём неплохо выглядела. Или, во всяком случае, хоть как-то прикрывала уродство.

Он натянул одежду, которую ему оставили. Рубашка с затхлым запахом и штаны древнего и смехотворно немодного покроя. Когда Джезаль, наконец, собрался к обеду, то чуть не рассмеялся, глядя на своё отражение. Беспечные жители Агрионта вряд ли узнали бы его. Он сам себя едва узнавал.

Вечерняя трапеза оказалась не такой, на какую можно было надеяться за столом важной исторической персоны. Серебро потускнело на краях, тарелки были потёртыми и потрескавшимися. Сам стол сильно наклонился, и Джезаль постоянно ожидал, что вся еда соскользнёт на грязный пол. Подавал еду всё тот же шаркающий привратник, и ничуть не быстрее, чем он открывал ворота. Каждое блюдо прибывало всё более холодным и застывшим. Сначала был исключительно безвкусный вязкий суп. Потом кусок рыбы — такой пережаренный, что от него остались одни угольки. И, наконец, настолько недожаренный кусок мяса, что фактически казался ещё живым.

Байяз и Конейль ели в каменной тишине, уставившись друг на друга над столом так, словно нарочно хотели, чтобы всем было неуютно. Ки только ковырялся в еде, его тёмные глаза пристально следили за двумя старшими магами. Длинноногий с удовольствием набрасывался на всякое блюдо и улыбался всем присутствующим, словно все разделяли его радость. Логен держал в кулаке свою вилку, хмурясь и неуклюже тыкая по тарелке, словно та была назойливым шанка, и периодически попадал в еду широкими рукавами плохо сидящего камзола. Джезаль не сомневался, что Ферро, если бы пожелала, смогла бы с лёгкостью пользоваться столовыми приборами, но вместо этого она решила есть руками, агрессивно глядя на любого, кто встречался с ней взглядом, словно призывая сделать ей замечание. Она была одета в ту же грязную дорожную одежду, которую носила последнюю неделю, и Джезаль задумался, не предложили ли ей платье на замену. Он чуть не поперхнулся от этой мысли.

Джезаль по своей воле не выбрал бы себе ни эту еду, ни компанию, ни это место, но факт состоял в том, что еда у них закончилась за несколько дней до этого. С тех пор их рацион состоял из горсти бледных корешков, выкопанных Логеном в горах, шести крошечных яиц, украденных Ферро из высокого гнезда, и каких-то неописуемо горьких ягод, которые Длинноногий собрал с дерева, видимо, наугад. Так что сейчас Джезаль с радостью съел бы и свою тарелку. Он нахмурился, пытаясь разрубить хрящеватый кусок мяса, и подумал, что тарелка и впрямь была бы вариантом повкуснее.

— Корабль всё ещё наплаву? — проворчал Байяз. Все посмотрели на него. Это были первые слова, сказанные за довольно долгое время.

Конейль холодно посмотрела на него своими тёмными глазами.

— Ты говоришь о том корабле, на котором Иувин и его братья плавали на Шабульян?

— А о каком же ещё?

— Тогда нет. Не на плаву. Он сгнил и стал зелёным илом в своём старом доке. Но не бойся. Вместо него построили другой, и тот тоже сгнил, а после него следующий. Последний качается на волнах, у причала — он зарос водорослями и ракушками, но укомплектован командой и припасами. Я не забыла своё обещание нашему господину. Я выполняю свои обязательства.

Брови Байяза сердито поползли вниз.

— Намекаешь, что я не выполнял?

— Я так не говорила. Если тебе послышался упрёк, то это твоя собственная вина стегает тебя, а не мои обвинения. Ты же знаешь, я не принимаю никакие стороны. И никогда не принимала.

— Ты говоришь так, словно безделье — это величайшая из добродетелей, — пробормотал Первый из Магов.

— Иногда так и есть, если действие предполагает участие в ваших распрях. Ты забываешь, Байяз, я видела всё это раньше, и не раз, и закономерность кажется мне утомительной. История повторяется. Брат сражается с братом. Как Иувин сражался с Гластродом, как Канедиас сражался с Иувином, так и Байяз борется с Кхалюлем. Люди мельче, мир больше, но ненависти от этого не меньше, и не больше милосердия. Закончится ли эта низкая вражда хотя бы так же, как другие? Или ещё хуже?

Байяз фыркнул.

— Давай не будем притворяться, что тебе не всё равно, или что ты отошла бы от своей постели дальше, чем на десять шагов.

— Мне всё равно. Я открыто это признаю. Я никогда не была такой как ты или Кхалюль, или даже как Захарус или Юлвей. У меня нет бесконечных амбиций, нет бездонного высокомерия.

— Действительно нет, только не у тебя. — Байяз с отвращением втянул воздух и со стуком бросил вилку на тарелку. — Только бесконечное тщеславие и бездонная праздность.

— У меня скромные пороки и скромные добродетели. Меня никогда не интересовало преобразование мира согласно моим великим замыслам, поэтому я карлик среди гигантов. — Она медленно окинула гостей, одного за другим, взглядом своих глаз с тяжёлыми веками. — Но всё же карлики не топчут никого под ногами. — Когда её пристальный взгляд упал на Джезаля, он закашлялся и сосредоточился на своём жёстком мясе. — Длинен список тех, через кого ты переступил, преследуя свои амбиции, не так ли, любовь моя?

Неудовольствие Байяза стало давить на Джезаля, как тяжёлый камень.

— Не нужно говорить загадками, сестра, — проворчал старик. — Я понял, что ты имела в виду.

— А, я забыла. Ты же человек прямой и не выносишь никакого обмана. Так ты говорил мне сразу за тем, как сказал, что никогда меня не бросишь, и прямо перед тем, как бросил меня ради другой.

— Это был не мой выбор. Ты ошибаешься во мне, Конейль.

— Я ошибаюсь в тебе? — прошипела она, и теперь её гнев тяжело давил на Джезаля с другой стороны. — Как, брат? Разве ты не уехал? Разве не нашёл другую? Разве ты не украл у Делателя — сперва его секреты, а затем и его дочь? — Джезаль съёжился и сгорбился, чувствуя себя, словно орех в тисках. — Толомея, разве ты её помнишь?

Хмурое лицо Байяза стало ещё мрачнее.

— Я совершал ошибки, и до сих пор за них плачу́. Ни дня не проходит, чтобы я о ней не думал.

— Как это вопиюще благородно! — усмехнулась Конейль. — Не сомневаюсь, что она упала бы в обморок от признательности, услышь она тебя сейчас! Я тоже иногда думаю о том дне. О дне, когда закончилось Старое Время. Как мы собрались перед Домом Делателя, жаждущие мести. Как мы пустили в ход всё своё Искусство, и весь наш гнев, и не смогли даже поцарапать ворота. Как ты шептал Толомее в ночи, умоляя её впустить нас. — Она прижала иссохшие руки к груди. — Какие нежные слова ты говорил. Я и не мечтала услышать от тебя ничего подобного. Даже такие старые циники как я были тронуты. Как могла отвергнуть тебя такая невинная, как Толомея — шла ли речь о том, чтобы раздвинуть ворота её отца или собственные ноги? И что же она получила в награду, а, брат, за все свои жертвы? За то, что помогала тебе, за то, что верила тебе, за то, что тебя любила? Это, наверное, была драматичная сцена! Вы трое на крыше. Глупая юная женщина, её ревнивый отец, и её тайный любовник. — Она горько рассмеялась. — Сочетание всегда не из лучших, но редко заканчивается так плохо. И отец и дочь. Долгое падение на мост!

— Канедиас был безжалостен, — прорычал Байяз, — даже к своему собственному ребёнку. На моих глазах он сбросил дочь с крыши. Мы сражались, и я сбросил его вниз в огне. Так наш учитель был отмщён.

— О, отличная работа! — Конейль насмешливо захлопала в ладоши. — Все любят счастливые концы! Скажи мне ещё одно. Отчего ты так долго оплакивал Толомею, а по мне даже слезинки не пустил? Ты решил, что тебе больше нравятся невинные женщины, а, брат? — И она иронично похлопала ресницами, что удивительно не подходило к её древнему лицу. — Невинность? Самая скоротечная и бесполезная из добродетелей. И я никогда не претендовала, что обладаю ей.

— Возможно, сестра, это единственное, чем ты не обладала?

— О, очень хорошо, любовь моя, очень тонко[42]. Я всегда наслаждалась твоим остроумием, превыше всего прочего. Кхалюль, конечно, был более опытным любовником, но у него никогда не было ни твоей страсти, ни твоей смелости. — Она яростно ткнула вилкой в мясо. — Путешествовать на край мира, в твоём-то возрасте? Чтобы украсть вещь, которую запретил трогать наш учитель? Поистине, отважно.

Байяз презрительно усмехнулся.

— Да что ты знаешь об отваге? Ты, которая за все эти долгие годы не любила никого, кроме себя? Которая не рисковала ничем, не отдавала ничего и ничего не создавала? Ты, которая сгноила все дары, данные тебе нашим господином! Пусть твои истории и дальше покрываются пылью, сестра. Всем наплевать, и мне больше всех.

В ледяной тишине два мага злобно смотрели друг на друга, атмосфера была тяжелой от их кипящей ярости. Ножка стула Девятипалого тихо скрипнула, когда он осторожно отставил его от стола. Ферро сидела напротив, с глубочайшим подозрением на лице. Малахус Ки стиснул зубы, свирепо уставившись на своего учителя. Джезаль лишь сидел, затаив дыхание, надеясь, что в результате этой непонятной ссоры никто не воспламенится. Особенно он сам.

— Что ж, — попробовал брат Длинноногий, — что касается меня, то я хотел бы поблагодарить нашу хозяйку за эту великолепную трапезу… — Два старых мага одновременно припечатали его своими безжалостными взглядами. — Теперь, когда мы так близки… к конечной точке нашего … назначения… э-э-э… — Навигатор сглотнул и уставился в свою тарелку. — Неважно.

Ферро сидела голая, подтянув одну ногу к груди, ковыряя струп на колене и хмурясь.

Она хмуро смотрела на тяжёлые стены комнаты, представляя огромный вес старых камней вокруг. Вспоминала, как хмуро смотрела на стены своей камеры во дворце Уфмана, как подтягивалась, чтобы взглянуть в крошечное окошко, как ощущала на лице солнечный свет и мечтала о свободе. Вспоминала натирающее железо на своей лодыжке и длинную тонкую цепь, которая была намного крепче, чем выглядела. Вспоминала, как боролась с ней, грызла её, тянула ногу, пока кровь не начинала течь из разодранной кожи. Она ненавидела стены. Для неё они всегда казались зубами ловушки.

Ферро хмуро посмотрела на кровать. Она ненавидела кровати, и диваны и подушки. Мягкие вещи размягчают, и ей это было не нужно. Она вспомнила, как лежала в темноте на мягкой кровати, когда её сделали рабыней. Когда она была ещё ребенком, маленькой и слабой. Как лежала в темноте и рыдала в одиночестве. Ферро яростно ковырнула струп и почувствовала, как из-под него течёт кровь. Она ненавидела того слабого глупого ребенка, который позволил поймать себя в ловушку. Она презирала даже память о том ребёнке.

И сильнее всего она нахмурилась, взглянув на Девятипалого, который лежал на спине среди скомканных одеял. Голова откинута назад, рот разинут, глаза закрыты, тихо сопит носом, неудобно изогнув свою бледную руку. Спит, как ребёнок. Зачем она с ним трахнулась? И почему продолжает? Надо было никогда его не касаться. Никогда с ним не говорить. Он ей не нужен — уродливый, здоровенный, розовый тупица.

Ей никто не нужен.

Ферро говорила себе, что ненавидит все эти вещи, и эта ненависть никогда не угаснет. Но как бы она не кривила губу, как бы не хмурилась, не ковыряла струпья, сложно было чувствовать по-прежнему. Она смотрела на кровать, на тёмное дерево, блестящее от света углей в камине, на колышущиеся кляксы теней в складках простыни. Кому какое дело, если она ляжет здесь, а не на холодном матрасе в своей комнате? Кровать не была её врагом. Так что она поднялась со стула, подошла и скользнула в кровать спиной к Девятипалому, стараясь не разбудить его. Не ради него, конечно.

Ей просто не хотелось объясняться.

Ферро повела плечами, двигаясь назад, к нему, где было теплее. Она слышала, как он ворчит во сне, почувствовала, как он поворачивается. Ей захотелось выскочить из кровати, и она затаила дыхание. Его большая рука скользнула по её боку, и он пробормотал что-то ей на ухо — бессмысленные сонные звуки, горячее дыхание на её шее.

Его большое тёплое тело крепко прижалось к ней сзади, и она уже не чувствовала себя в ловушке. Тяжесть бледной ладони, мягко касавшейся её ребра, большая рука, обнимавшая её — это было почти… приятно. От этого она нахмурилась.

Ничто хорошее не длится долго.

Поэтому она скользнула ладонью к его ладони, почувствовала пальцы и обрубок там, где одного не хватало, почувствовала, как они сплетаются с её пальцами — и притворилась, что она в безопасности, и что внутри неё нет никакой пустоты. Чего в этом плохого? Ферро крепко сжала руку и прижала к своей груди.

Потому что знала: долго это не продлится.

Перед бурей

— Заходите, господа. Генерал Поулдер, генерал Крой. Бетод отступил до Белой реки, и вряд ли он найдет место благоприятнее, чтобы встретить нас. — Берр кратко вздохнул, мрачно окидывая взглядом собравшихся. — Думаю, скорее всего, завтра будет битва.

— Отлично! — крикнул Поулдер, с большим апломбом хлопая себя по бедру.

— Мои люди готовы, — прошелестел Крой, поднимая подбородок на один уставной дюйм. Два генерала и многочисленные члены их представительных штабов сердито смотрели друг на друга через обширное пространство шатра Берра. Каждый человек пытался превзойти сидящего напротив своим безграничным энтузиазмом относительно предстоящего сражения. Вест почувствовал, как его губа кривится при взгляде на них. Две шайки ребятишек в школьном дворе и то вели бы себя взрослее.

Берр поднял брови и повернулся к картам.

— К счастью для нас, архитекторы, построившие крепость Дунбрек, также детально проинспектировали окружающую местность. Мы располагаем весьма точными картами. К тому же недавно на нашу сторону перешла группа северян и принесла с собой детальную информацию о силах Бетода, о его позициях и намерениях.

— Почему мы должны верить слову кучки северных собак, — усмехнулся генерал Крой, — которые не верны даже своему собственному королю?

— Сэр, если бы принц Ладислав больше к ним прислушивался, — проговорил Вест, — он, возможно, всё ещё был бы с нами. Как и его дивизия. — Генерал Поулдер искренне усмехнулся, и его штаб к нему присоединился. Крой предсказуемо совсем не развеселился. Он бросил через шатёр убийственный взгляд, на который Вест ответил ледяной невозмутимостью.

Берр прокашлялся и настойчиво продолжил.

— Бетод удерживает крепость Дунбрек. — Кончик его указки ткнул в чёрный шестиугольник. — Которая расположена так, чтобы прикрывать единственную значимую дорогу из Инглии, в том месте, где она пересекает Белую реку, нашу границу с Севером. Дорога подходит к крепости с запада по широкой долине между двумя поросшими лесом гребнями. Основные силы Бетода располагаются у крепости, но он собирается организовать атаку с восточной стороны, как только мы покажемся. — И указка Берра чиркнула вдоль тёмной линии, шурша по тяжёлой бумаге. — Долина, по которой идёт дорога, голая: открытая трава, кустарник и скалистые выступы, что даст ему достаточное пространство для манёвра. — Маршал повернулся к собравшимся офицерам, крепко стиснув указку, и твёрдо уперся кулаками в стол. — Я собираюсь попасться в эту ловушку. Или по крайней мере… чтобы так казалось. Генерал Крой?

Крой прекратил наконец сердито смотреть на Веста и угрюмо ответил:

— Да, лорд-маршал?

— Ваша дивизия развернётся по обе стороны дороги и выдвинется в сторону крепости, побуждая Бетода начать атаку. Медленно и спокойно, без героизма. Дивизия генерала Поулдера тем временем проберётся по лесу на вершине северного гребня, вот здесь, — и указка Берра постучала по зелёным квадратам лесной возвышенности, — немного перед позицией генерала Кроя.

— Немного перед позицией генерала Кроя, — ухмыльнулся Поулдер, словно ему оказывалась особая почесть. Крой с отвращением насупился.

— Немного перед, да, — продолжил Берр. — Когда войска Бетода полностью займут долину, вашей задачей будет атаковать их сверху и ударить им во фланг. Важно, чтобы вы дождались, пока северяне полностью увязнут, генерал Поулдер, так чтобы мы могли их окружить, ошеломить и одним ударом поразить большую часть. Если позволить им отступить к броду, тогда крепость прикроет отход северян, и мы не сможем их преследовать. Освобождение Дунбрека может занять месяцы.

— Разумеется, лорд-маршал, — воскликнул Поулдер, — моя дивизия будет ждать до последнего, можете на это положиться!

Крой фыркнул.

— Вам это не составит труда. Как я понимаю, это ваша специальность — прибывать поздно. Не было бы нужды в битве, если бы вы перехватили северян на прошлой неделе, вместо того, чтобы позволить им себя обойти!

Поулдер ощетинился.

— Легко сказать, пока вы сидели справа и ничего не делали! Удачно, что они шли не ночью! Вы могли бы принять их отступление за атаку и сбежать всей дивизией!

— Господа, прошу вас! — взревел Берр, хлопая указкой по столу. — Сражений будет достаточно для каждого человека в армии, это я вам обещаю, и если каждый выполнит свою задачу, то и славы тоже всем достанется в избытке! Мы должны работать вместе, чтобы этот план принёс плоды! — Он рыгнул, сморщился и кисло облизнул губы, пока два генерала и офицеры их штабов сердито смотрели друг на друга. Вест даже рассмеялся бы, если б на кону не стояли жизни людей, и его собственная в том числе.

— Генерал Крой, — сказал Берр таким тоном, в каком родители обращаются к капризному ребенку. — Я хочу убедиться, что вы уяснили приказы.

— Развернуть дивизию по обе стороны дороги, — прошипел Крой, — и медленно продвигаться строем на восток по долине в сторону Дунбрека, чтобы втянуть Бетода с его дикарями в схватку.

— Именно. Генерал Поулдер?

— Переместить мою дивизию под прикрытием деревьев немного перед полками генерала Кроя, чтобы в последний миг напасть на северные отбросы и ударить по ним с фланга.

Берр выдавил улыбку.

— Верно.

— Великолепный план, лорд-маршал, позвольте сказать! — Поулдер весело потянул себя за усы. — Можете рассчитывать, моя кавалерия порежет их на куски! На! Куски!

— Боюсь, что кавалерии у вас не будет, генерал, — бесстрастно проговорил Вест. — Лес там густой, и от лошадей не будет проку. Они даже могут предупредить северян о вашем присутствии. Риск, на который мы не можем пойти.

— Но… моя кавалерия, — пробормотал Поулдер, поражённый несчастьем. — Мои лучшие полки!

— Они будут находиться здесь, сэр, — пробубнил Вест, — возле ставки маршала Берра, под его личным командованием, в качестве резерва. Их выдвинут, если понадобится. — Теперь Весту пришлось встречать с каменным лицом уже ярость Поулдера, в то время как лица Кроя и офицеров его штаба расплывались в широких, хоть и совершенно безрадостных улыбках.

— Не думаю… — прошипел Поулдер.

Берр оборвал его.

— Это моё решение. Вы должны держать в уме ещё одно. Есть рапорты о том, что Бетод вызвал подкрепление. Что-то вроде диких людей, какие-то дикари из-за гор к северу. Держите ухо востро и хорошенько защищайте фланги. Завтра, когда придёт время выступать, вы получите от меня известие, скорее всего до рассвета. Это всё.

— Можем ли мы на самом деле полагаться, что они выполнят то, что им велено? — пробормотал Вест, глядя, как две угрюмые группы выходят из шатра.

— А какой у нас есть выбор? — маршал с гримасой осел на стул, прижав руку к животу, хмуро глядя на огромную карту. — Я бы не волновался. У Кроя нет никаких вариантов, кроме как идти по долине и сражаться.

— А что насчет Поулдера? Не удивлюсь, если он отыщет какое-нибудь оправдание и отсидится в лесах.

Лорд-маршал ухмыльнулся и покачал головой.

— И оставит Крою всё сражение? А что если тот один победит северян, и заберёт себе всю славу? Нет. Поулдер никогда так не рискнёт. Этот план не оставляет им выбора, кроме как работать вместе. — Он помедлил, глядя на Веста. — А вам стоило бы проявлять к ним немного больше уважения.

— Думаете, они этого заслуживают, сэр?

— Конечно нет. Но если, например, мы завтра проиграем, то скорее всего один из них окажется на моём месте. И где тогда окажетесь вы?

Вест ухмыльнулся.

— Мне придёт конец, сэр. Но если я буду вежлив сейчас, это ничего не изменит. Они ненавидят меня за то, кто я, а не за то, что я говорю. С тем же успехом я могу говорить то, что мне вздумается.

— Думаю, это верно. Они чертовски раздражают, но их глупость предсказуема. Меня беспокоит Бетод. Поступит ли он так, как мы хотим? — Берр рыгнул, сглотнул и снова рыгнул. — Будь проклято это проклятое несварение!

Тридуба и Ищейка развалились на скамье за пологом шатра — странная пара среди накрахмаленной толпы офицеров и стражников.

— Чую, битвой пахнет, — сказал Тридуба, когда Вест подошёл к ним.

— Так и есть. — Вест указал на штаб Кроя в чёрных мундирах. — Половина армии завтра утром пойдёт по долине, в надежде вытащить Бетода на бой. — Он указал на алое окружение Поулдера. — Вторая половина пойдёт поверху, по лесу, и будет надеяться удивить северян, прежде чем те смогут сбежать.

Тридуба медленно кивнул.

— Вроде хороший план.

— Простой и ясный, — сказал Ищейка. Вест поморщился. Он с трудом мог смотреть на этого человека.

— У нас не было бы никакого плана, если бы вы не добыли нам информацию, — удалось ему проговорить сквозь стиснутые зубы. — Вы уверены, что мы можем ей верить?

— Уверены, насколько это возможно, — сказал Тридуба.

Ищейка ухмыльнулся.

— Трясучка нормальный, и из того, что я сам разведал, думаю, что это правда. Никаких обещаний, конечно.

— Конечно. Вы заслуживаете отдыха.

— Не отказались бы.

— Я устроил для вас местечко на краю левого фланга, в конце дивизии генерала Поулдера, в лесу, на возвышенности. Вы там будете вдалеке от боевых действий. Завтра это будет самое безопасное место во всей армии, можно не сомневаться. Окопайтесь там, и разведите костерок, и если всё пойдет как надо, то поговорим снова уже над трупом Бетода. — И он протянул руку.

Тридуба ухмыльнулся и пожал её.

— Вот это по-нашему, Свирепый. Ты там поосторожней. — И они с Ищейкой зашагали прочь по склону в сторону леса.

— Полковник Вест?

Он знал, кто это, ещё до того, как обернулся. В лагере было немного женщин, у которых было что ему сказать. В грязи стояла Катиль, закутанная в чужой плащ. Вид у неё был лукавый и немного смущенный, но всё равно почему-то вызвал у Веста внезапный приступ гнева и замешательства.

Он знал, это несправедливо. У него не было на неё никаких прав. Несправедливо, но от этого было только хуже. Он мог думать только о лице Ищейки, и о её стонах, ух… ух… ух. Так жутко удивительно. Такое ужасное разочарование.

— Лучше вам пойти с ними, — с ледяной формальностью сказал Вест, с трудом заставляя себя хоть что-то сказать. — Там самое безопасное место. — Он отвернулся, но Катиль его остановила.

— Это ведь были вы, не так ли, у шатра… той ночью?

— Да, боюсь, это был я. Просто приходил проверить, не нужно ли вам чего, — соврал он. — Я и правда понятия не имел… с кем вы будете.

— Я точно никогда не хотела…

— Ищейка? — пробормотал он, и его лицо неожиданно исказилось от непонимания. — Он? Я имею в виду… почему? — Почему он, а не я, хотел он сказать, но сумел себя остановить.

— Я знаю… я знаю, вы наверное думаете…

— Вам не нужно передо мной объясняться! — прошипел он, хотя и знал, что сам только что её спросил. — Кому какое дело, что я думаю? — Он выплюнул это значительно злее, чем собирался, но утрата самоконтроля лишь усилила его гнев, и от этого он утрачивал контроль ещё сильнее. — Мне плевать, с кем вы решили трахаться!

Она поморщилась и уставилась в землю.

— Я не хотела… ну. Я много вам должна, я знаю. Просто… по мне вы слишком сердитый. Вот и всё.

Вест уставился на неё, и смотрел, как она брела вверх по холму вслед за северянами, едва веря своим ушам. Она рада была спать с вонючим дикарём, но это он слишком сердитый? Это было так несправедливо, что он едва не задохнулся от ярости.

Вопросы

Полковник Глокта в ужасной спешке ворвался в свою столовую, решительно сражаясь с пряжкой портупеи.

— Проклятье! — раздражённо воскликнул он. Всё валилось из рук. Никак не получалось её застегнуть. — Проклятье, проклятье!

— Вам нужна помощь? — спросила Шикель, сидя за столом. На её плечах чернели ожоги, зияли раны — бескровные, словно мясо в лавке мясника.

— Нет, не нужна мне треклятая помощь! — завопил он, швыряя пояс на пол. — Что мне нужно, так это чтобы кто-нибудь объяснил, какого чёрта тут творится! Это позор! Я не позволю солдатам моего полка сидеть тут голыми! Особенно с такими неприглядными ранами! Где твой мундир, девочка?

— Я думала, вы беспокоились из-за пророка.

— Да плевать на него! — отрезал Глокта, садясь на скамейку напротив нее. — Что с Байязом? Что насчёт Первого из Магов? Кто он? Чего на самом деле нужно этой старой сволочи?

Шикель сладко улыбнулась.

— Ах, это. Я-то думала, это все знают. И ответ…

— Да! — пробормотал Глокта. Его рот пересох, как у школьника — Какой же ответ?

Она рассмеялась и хлопнула по скамейке рядом с собой. Тук, тук, тук.

— Ответ…

Ответ…

Тук, тук, тук. Глаза Глокты резко открылись. Снаружи всё ещё было почти темно. Через занавески просачивался лишь слабый свет. Кто колотит в дверь в этот час? Хорошие новости приходят днём.

Тук, тук, тук.

— Да-да! — завизжал он. — Я калека, а не глухой! Чёрт возьми, я вас отлично слышу!

— Тогда открывай эту проклятую дверь! — донёсся приглушённый голос с явной стирийской ноткой из коридора. Витари, сука. Только её мне и не хватало посреди ночи. Глокта изо всех сил старался приглушить стоны, осторожно вытаскивая онемевшие конечности из-под промокшего от пота одеяла, перекатывая голову с боку на бок, пытаясь заставить двигаться скрюченную шею.

Тук, тук. Интересно, когда в последний раз в мою спальню стучалась женщина? Глокта схватил свою трость, снова откинулся на матрасе, потом сильно прижал один из оставшихся зубов к губе, и, тихо постанывая, стал сползать с кровати, пока одна нога не ударилась о доски. Тогда он выбросил своё тело вперёд, зажмурив глаза от острой боли в спине, и наконец смог сесть, хватая ртом воздух, словно пробежал десять миль. Бойтесь меня, бойтесь, все должны меня бояться! Я только что смог выбраться из постели.

— Тук.

— Иду, чёрт возьми! — Он поставил трость на пол и, раскачавшись, поднялся. Осторожно, осторожно. Мышцы его изуродованной левой ноги сильно тряслись, заставляя беспалую ступню дёргаться и биться, словно умирающая рыба. Будь проклят этот омерзительный отросток! Могло бы показаться, что он чей-то чужой, если б не было так больно. Но тихо, тихо, нам надо действовать спокойно.

— Тсссс, — зашипел он, как родитель, который пытается успокоить вопящее дитя, мягко растирая искалеченную плоть и пытаясь успокоить дыхание. — Тссс. — Конвульсии медленно стихли до терпимой дрожи. Боюсь, это лучшее, на что мы можем надеяться. — Глокта смог натянуть ночную рубашку и заковылял к двери, сердито повернул ключ в замке и открыл её. За дверью в коридоре, прислонившись к стене, стояла Витари — тёмный силуэт в тени.

— Ты, — проворчал он, прыгая к стулу. — Не можешь просто держаться подальше, да? Чем тебя так притягивают мои спальни?

Она прошла в дверь, презрительно оглядывая жалкую комнату.

— Может, мне просто нравится смотреть, как тебе больно.

Глокта фыркнул, осторожно потирая горящую огнём коленку.

— Тогда ты, должно быть, между ног уже намокла.

— Удивительно, но нет. Ты выглядишь, как покойник.

— А когда было по-другому? Пришла высмеивать мой вид, или по делу?

Витари скрестила руки и прислонилась к стене.

— Тебе надо одеться.

— Ищешь причины увидеть меня голым?

— Сульт ждёт тебя.

— Сейчас?

Она закатила глаза.

— О-о, нет, можешь не спешить. Сам знаешь, какой он.

— Куда мы идём?

— Увидишь, когда прибудем на место. — И она ускорила шаг, заставляя его задыхаться, фыркать и морщиться от боли, мучительно пробираясь по мрачным проходам, тенистым переулкам и серым дворикам Агрионта, бесцветного в скудном свете раннего утра.

Его сапоги неловко хрустели и шаркали по гравию парка. Трава пригибалась от холодной росы, воздух загустел от тумана. Виднелись деревья — чёрные когти без листьев во мраке, — а потом показалась высокая, крутая стена. Витари подвела Глокту к высоким воротам, которые охраняли два стражника. Их тяжёлые доспехи были отделаны золотом, тяжёлые алебарды обиты золотом, и золотое солнце Союза было вышито на их накидках. Рыцари-телохранители. Личная охрана короля.

— Дворец? — пробормотал Глокта.

— Нет, гений, трущобы.

— Стоять. — Один из двух рыцарей поднял сухопарую руку, его голос гулко звучал из-под высокого шлема. — Назовите ваши имена и цель визита.

— Наставник Глокта. — Он доковылял до стены и прислонился к влажным камням, из-за боли в ноге прижав язык к пустым дёснам. — А что касается цели, так спросите её. Идея не моя, это уж точно, чёрт возьми.

— Практик Витари. И архилектор ждёт нас. Ты уже знаешь это, болван, я сказала тебе, когда выходила.

Если человек в полном доспехе может выглядеть уязвлённым, то у этого получилось.

— Протокол требует, чтобы я спрашивал всех…

— Просто открой! — рявкнул Глокта, прижимая кулак к дрожащему бедру, — пока я ещё могу сам передвигаться!

Мужчина сердито постучал в ворота, в них открылась маленькая дверца. Витари нырнула в неё, и Глокта захромал следом, по дорожке из аккуратно обтёсанных камней через тенистый сад. За ветки с набухшими почками цеплялись капли холодной воды, капавшие с высоких статуй. Где-то вне поля зрения каркала ворона, и этот звук казался нелепо громким в утренней тишине. Впереди возвышался дворец — очертания путаницы крыш, башен, скульптур, и фигурной каменной кладки на фоне бледного утреннего сияния.

— Что мы здесь делаем? — прошипел Глокта.

— Узнаешь.

Он поднялся на ступеньку и прохромал между двумя колоннами и ещё двумя рыцарями-телохранителями, такими неподвижными и молчаливыми, что их можно было принять за пустые доспехи. Трость Глокты стукала по отполированному мраморному полу гулкого коридора, скудно освещённого мерцающими свечами. Орнаменты, целиком покрывавшие высокие стены, тонули во мраке. Сцены забытых побед и достижений: короли один за другим указывали руками, махали оружием, читали воззвания или стояли, выпятив грудь от гордости. Глокта с трудом взбирался по лестничному пролёту, потолок и стены которого были полностью покрыты резьбой, пышные узоры из золотых цветов мерцали и блестели в свете свечей. Витари нетерпеливо ждала его наверху. Проклятье, оттого, что они бесценные, взбираться по ним не легче.

— Сюда, — пробормотала она ему.

В двадцати шагах вокруг двери собралась группа обеспокоенных людей. На стуле сидел, согнувшись, рыцарь-телохранитель, обхватив голову руками и вцепившись пальцами в кудрявые волосы. Его шлем валялся рядом на полу. Ещё трое человек сгрудились, их тревожный шёпот отражался от стен и эхом разносился по коридору.

— Ты не идёшь?

Витари покачала головой.

— Меня он не звал.

Три мужчины посмотрели на Глокту, когда он захромал к ним. Надо же, какая компания собралась поболтать перед рассветом в дворцовом коридоре. Лорд-камергер Хофф набросил одежду прямо на ночную рубашку, на его отекшем лице застыл ужас, словно от привидевшегося кошмара. У лорд-маршала Варуза один угол воротничка смятой рубашки торчал вверх, другой вниз, а свинцово-седые волосы торчали во все стороны. У верховного судьи Маровии ввалились щёки, глаза покраснели, и желтоватая рука слегка дрожала, когда он указывал на дверь.

— Там, — прошептал он. — Ужасное происшествие. Ужасное. Что теперь делать?

Глокта нахмурился, прошёл мимо рыдающего стражника и захромал через порог.

Это была спальня. Причём, великолепная. В конце концов, это же дворец. Стены были отделаны ярким шёлком и увешаны тёмными холстами в старых позолоченных рамах. Огромный камин, вырезанный из коричневого и красного камня, выглядел, как миниатюрный кантийский храм. Балдахин кровати — чудовищного сооружения с четырьмя опорами — занимал больше места, чем вся спальня Глокты. Покрывала были откинуты и смяты, но следов обитателя комнаты не было видно. Одно высокое окно стояло раскрытым, и прохладный ветерок задувал из серого мира снаружи, заставляя пламя свечей плясать и дрожать.

Почти в самом центре комнаты стоял архилектор Сульт, хмуро и задумчиво разглядывавший пол с другой стороны кровати. Если Глокта и ожидал, что он будет так же растрёпан, как и три его коллеги за дверью, то его ждало разочарование. Белая мантия архилектора была безупречна, белые волосы тщательно расчёсаны, руки в белых перчатках аккуратно сцеплены спереди.

— Ваше преосвященство… — сказал Глокта, доковыляв до него. Потом он заметил что-то на полу. Тёмная жидкость блестела в свете свечей. Кровь. Как неудивительно.

Он прохромал ещё немного вперёд. Труп лежал на спине на дальней стороне кровати. Кровь забрызгала белые простыни, заляпала доски пола и стену, пропитала кайму роскошной портьеры на окне. Порванная ночная рубашка была пропитана ею. Одна кисть была сжата в кулак, другая грубо оторвана по большой палец. На одной руке виднелась зияющая рана, не хватало куска плоти. Словно его выгрызли. Одна нога была сломана и вывернута, из разодранной плоти торчал обломок кости. Горло было так сильно искромсано, что голова едва держалась на месте, но лицо опознать было нетрудно — оно словно скалилось, глядя на прекрасную отделку, стиснув зубы и выпучив глаза.

— Кронпринц Рейнольт убит, — пробормотал Глокта.

Архилектор поднял руки в белых перчатках и медленно тихо похлопал двумя пальцами по ладони.

— О, очень хорошо. Как раз ради такой проницательности я за вами и послал. Да, принц Рейнольт убит. Трагедия. Шок. Ужасное преступление, которое бьёт в самое сердце нашей страны, и в каждого её человека. Но это далеко не худшее. — Архилектор глубоко вздохнул. — У короля не было родственников, Глокта, понимаете? Теперь у него нет наследников. Когда умирает король, откуда, по-вашему, появляется наш следующий славный правитель?

Глокта сглотнул. Понимаю. Какое страшное неудобство.

— Из Открытого Совета.

— Выборы, — усмехнулся Сульт. — Открытый Совет, голосующий за нового короля. Несколько сотен своекорыстных недоумков, которым без руководства нельзя доверить голосование за собственный обед.

Глокта сглотнул. Я почти наслаждался бы дискомфортом его преосвященства, если бы моя шея не лежала на той же плахе.

— Мы не очень популярны в Открытом Совете.

— Нас там ненавидят. Мало кого ненавидят сильнее. За наши действия против торговцев шёлком, против торговцев пряностями, против лорд-губернатора Вюрмса и за многие другие. Никто из знати нам не доверяет.

Тогда, если король умрёт…

— А как здоровье короля?

— Не очень, — медленно выговорил Сульт, посмотрев на кровавые останки. — Вся наша работа может рухнуть от одного этого удара. Если только мы не заведём друзей в Открытом Совете, Глокта, пока король ещё жив. Если не сможем завоевать достаточно доверия, чтобы выбрать преемника, или по крайней мере повлиять на выбор. — Он уставился на Глокту, и голубые глаза блестели в свете свечей. — Голоса можно купить, можно заполучить шантажом, уговорами или угрозами. И можно не сомневаться, те трое старых мерзавцев за дверью уже думают о том же самом. Как мне остаться у власти? С каким кандидатом мне объединиться? Чьи голоса я смогу контролировать? Когда мы объявим об убийстве, нужно будет убедить Открытый Совет, что убийца уже в наших руках. А потом должно последовать быстрое, жестокое и очень наглядное наказание. Кто знает, что с нами будет, если голосование пойдёт не по-нашему? Брок на троне, или Ишер, или Хайген? — Сульт содрогнулся от ужаса. — В лучшем случае нас выкинут с должностей. В худшем… — Возле доков найдено несколько плавающих тел… — Вот почему мне нужно, чтобы вы нашли убийцу принца. Сейчас.

Глокта посмотрел на тело. Или на то, что от него осталось. Потыкал кончиком трости выемку на руке Рейнольта. Мы уже видели такие раны, на том трупе в парке, несколько месяцев назад. Это сделал едок, или, по крайней мере, кто-то хочет, чтобы мы так думали. — Окно тихо стукнуло об раму от неожиданно холодного порыва ветра. — Едок, который пробрался в окно? Вряд ли кто-то из агентов Кхалюля оставит за собой такие подсказки. Почему тело просто не испарилось, как Давуст? Мы должны предположить внезапную утрату аппетита?

— Вы говорили с охранником?

Сульт пренебрежительно взмахнул рукой.

— Он говорит, что всю ночь стоял за дверью, как обычно. Услышал шум, вошёл в комнату и обнаружил принца, каким вы его видите сейчас. Кровь всё ещё текла, окно было открыто. Он немедленно послал за Хоффом. Хофф послал за мной, а я за вами.

— Несмотря на это, охранника нужно тщательно допросить… — Глокта уставился на сжатую руку Рейнольта. В ней что-то было. Он с усилием наклонился, — трость покачивалась под его весом, — и выхватил это двумя пальцами. Интересно. Кусок ткани. Похоже, белой ткани, хотя уже в основном заляпанной тёмно-красным. Глокта разгладил его и поднял. В тусклом свете свечей слабо блеснула золотая нить. Я уже видел такую ткань.

— Что там? — бросил Сульт. — Вы что-то нашли?

Глокта ничего не сказал. Возможно, но это уж очень просто. Пожалуй, слишком просто.

Глокта кивнул Инею, альбинос протянул руку и стащил мешок с головы императорского посланника. Тулкис заморгал в ярком свете, глубоко вздохнул и осмотрел комнату. Грязная белая коробка, слишком ярко освещённая. Глянул на Инея, стоявшего за плечом. Глянул на Глокту, который сидел напротив. Глянул на шаткие стулья, на запятнанный стол, на стоявший там отполированный ящик. Казалось, он не заметил маленькую чёрную дырочку в самом углу напротив него, за головой Глокты. И не должен был заметить. В эту дырочку архилектор наблюдал за процессом. Та, через которую он слышит каждое произнесённое слово.

Глокта пристально разглядывал посланника. В эти ранние минуты человек часто выдаёт свою вину. Интересно, какими будут его первые слова? Невинный человек спросил бы, в каком преступлении его обвиняют…

— В каком преступлении меня обвиняют? — спросил Тулкис. Глокта почувствовал, как его веко дёргается. Разумеется, умный виновный с лёгкостью может задать тот же вопрос.

— В убийстве кронпринца Рейнольта.

Посланник моргнул и обмяк на стуле.

— Мои глубочайшие соболезнования королевской семье, и всему народу Союза в этот чёрный день. Но неужели всё это действительно было необходимо? — Он кивнул вниз на несколько ярдов тяжёлой цепи, обёрнутой вокруг его обнажённого тела.

— Необходимо. Если верны наши подозрения на ваш счёт.

— Понимаю. Могу ли я спросить, имеет ли значение тот факт, что я совершенно невиновен в этом гнусном преступлении?

Сомневаюсь. Даже если вы действительно невиновны. Глокта бросил заляпанный кровью фрагмент белой ткани на стол.

— Это было зажато в руке принца. — Тулкис нахмурился и озадаченно посмотрел на него. Словно никогда раньше и не видел. — Он идеально подходит к порванному платью, найденному в ваших покоях. Кроме того, платье было буквально залито кровью. — Тулкис посмотрел на Глокту широко раскрытыми глазами. Словно он понятия не имеет, как оно туда попало. — Как вы это объясните?

Посланник наклонился вперёд над столом, насколько позволяли скованные за спиной руки, и заговорил быстро и тихо.

— Наставник, прошу вас, послушайте. Если агенты Пророка узнали о моей миссии — а они обо всём узнают рано или поздно — то они ни перед чем не остановятся, чтобы её провалить. Вы знаете, на что они способны. Если вы накажете меня за это преступление, то это будет оскорблением императору. Вы оттолкнёте протянутую руку дружбы, и к тому же ударите его по лицу. Он поклянётся отомстить, а когда Уфман-уль-Дошт поклялся… моя жизнь ничего не значит, но моя миссия не может провалиться. Последствия… для обеих наших стран… пожалуйста, наставник, умоляю вас… я знаю, что вы человек с открытым разумом…

— Открытый разум похож на открытую рану. — Проворчал Глокта. — Уязвим для яда. Подвержен гною. Приносит своему владельцу только боль. — Он кивнул Инею, альбинос аккуратно положил бумагу с признанием на стол и толкнул её белыми пальцами в сторону Тулкиса. Поставил рядом с ней чернильницу и открыл латунную крышку. Рядом положил перо. Всё аккуратно и чётко, любой армейский старшина был бы доволен.

— Это ваше признание. — Глокта махнул рукой в сторону бумаги. — На тот случай, если вам интересно.

— Я невиновен, — шепотом пробормотал Тулкис.

От раздражения лицо Глокты дёрнулось.

— Вас когда-нибудь пытали?

— Нет.

— Вы видели когда-нибудь, как пытают?

Посланник сглотнул.

— Видел.

— Тогда вы имеете представление, чего ожидать. — Иней поднял крышку ящика Глокты. Лотки внутри приподнялись, разложившись веером, словно огромная впечатляющая бабочка, впервые расправившая крылья, демонстрируя инструменты Глокты во всей их блестящей, завораживающей, ужасной красоте. Он посмотрел в глаза Тулкиса, наполненные страхом и очарованием.

— Я в этом самый лучший. — Глокта сделал глубокий вдох и сцепил руки перед собой. — Это не вопрос гордости. Это факт. Если бы это было не так, вы сейчас сидели бы здесь не со мной. Я говорю вам это, чтобы у вас не осталось никаких сомнений. Так что вы безо всяких иллюзий сможете ответить на мой следующий вопрос. Посмотрите на меня. — Он подождал, пока тёмные глаза Тулкиса не встретятся взглядом с его глазами. — Вы подпи́шете признание?

Повисла пауза.

— Я невиновен, — прошептал посланник.

— Я задавал не этот вопрос. Я задам его ещё раз. Вы подпишете признание?

— Я не могу.

Они долго смотрели друг на друга, и у Глокты не осталось никаких сомнений. Он невиновен. Если он мог прокрасться незамеченным через стену дворца и в окно принца, то уж конечно он смог бы убраться из Агрионта, прежде чем мы что-то заподозрим? Зачем оставаться, и спать, оставив в шкафу это залитое кровью платье, ожидая, пока мы его найдём? След подсказок такой явный, что слепец пройдет по нему. Нас обманывают, и даже не очень изящно. Наказать не того человека, это одно. Но позволять делать из себя дурака? Это другое.

— Минуту, — пробормотал Глокта. Он с трудом встал со стула и пошёл к двери, тщательно закрыл её за собой, захромал, морщась, по ступеням до следующей комнаты и вошел в неё.

— Какого чёрта вы там делаете? — зарычал на него архилектор.

Глокта склонил голову в позе глубочайшего уважения.

— Я пытаюсь установить истину, ваше преосвященство…

— Пытаетесь установить что? Закрытый Совет ждёт признание, а вы тут болтаете о чём?

Глокта встретил сердитый взгляд архилектора.

— А что если он не лжёт? Что если император хочет мира? Что если посланник невиновен?

Сульт уставился на него, холодные голубые глаза широко недоверчиво раскрылись.

— Вы в Гуркхуле потеряли зубы или свои ёбаные мозги? Да кому не насрать на невиновность? Нас заботит только то, что должно быть сделано! Нас заботит только то, что необходимо! Нас заботят только чернила на бумаге, вы… вы… — у него разве что пена изо рта не полезла, кулаки сжимались и разжимались от ярости, — …вы, искалеченный огрызок человека! Заставьте его подписать, мы покончим с этим, и начнём лизать жопы Открытому Совету!

Глокта поклонился ещё ниже.

— Разумеется, ваше преосвященство.

— Ждать ли мне сегодня новых неприятностей из-за вашей извращённой одержимости истиной? Мне больше нравится иголка, чем лопата, но я в любом случае вытащу признание у этого мерзавца! Мне послать за Гойлом?

— Разумеется нет, ваше преосвященство.

— Просто отправляйтесь туда, чёрт возьми, и заставьте… его… подписать!

Глокта медленно вышел из комнаты, ворча, потягивая шею в разные стороны, потирая воспалённые ладони, разминая больные плечи и слушая, как щёлкают суставы. Трудный допрос. Секутор сидел, скрестив ноги, на полу напротив, прислонив голову к грязной стене.

— Он подписал?

— Разумеется.

— Мило. Очередная тайна раскрыта, а, шеф?

— Сомневаюсь. Он не едок. Во всяком случае, не такой, как Шикель. Он чувствует боль, поверь мне.

Секутор пожал плечами.

— Она сказала, что таланты у каждого из них разные.

— Сказала. Сказала. — Но всё же. Глокта вытер слезящийся глаз, размышляя. Кто-то убил принца. Кто-то хотел что-то получить от его смерти. Хотел бы я знать, кто, даже если всем плевать. — Осталось несколько вопросов, которые я должен задать. Охранник, который прошлой ночью дежурил у покоев принца — я хочу с ним поговорить.

Практик поднял брови.

— Зачем? У нас же есть бумага?

— Просто приведи его.

Секутор расправил ноги и вскочил.

— Ладно, вы здесь главный. — Он оттолкнулся от засаленной стены и не спеша пошёл по коридору. — Один рыцарь-телохранитель, будет исполнено.

Держать строй

— Вы спали? — спросил Пайк, почёсывая менее обожженную сторону своего изувеченного лица.

— Нет. А ты?

Заключённый, ставший сержантом, покачал головой.

— Уже несколько дней, — задумчиво пробормотал Челенгорм. Он прикрыл рукой глаза от солнца и посмотрел в сторону северного гребня — на неровные очертания деревьев под железно-серым небом. — Дивизия Поулдера уже прошла через лес?

— Ещё до рассвета, — сказал Вест. — Скоро доложат, что он на позиции. А теперь, похоже, и Крой готов выдвигаться. По крайней мере, в пунктуальности ему не откажешь.

В долине, под командным постом Берра, дивизия генерала Кроя выстраивалась в боевой порядок. Три пехотных полка Личной Королевской построились в центре, по полку рекрутов на возвышенностях на каждом фланге, и кавалерия позади. Здесь зрелище совершенно отличалось от разворачивания импровизированной армии Ладислава. Батальоны плавно струились вперёд строго организованными колоннами, тяжело ступали по грязи, по высокой траве, по пятнам снега в лощинах. Они становились на предназначенных им позициях и начинали разворачиваться в стройные шеренги — сеть из солдат вытянулась поперёк долины. В холодном воздухе эхом отражались звуки их шагов, стук барабанов, резкие крики командиров. Всё четко, ясно и согласно установленному порядку.

Лорд-маршал Берр откинул полог шатра и вышел на открытый воздух, короткими взмахами руки отвечая на приветствия различных стражников и офицеров, собравшихся перед шатром.

— Полковник, — проворчал он, хмуро глядя в небеса. — Вижу, пока сухо?

Солнце висело бледным пятном над горизонтом, на грязно-белом небе виднелись тяжёлые серые полосы, над северным гребнем висели тучи потемнее.

— Пока что, сэр, — сказал Вест.

— От Поулдера вестей нет?

— Нет, сэр. Но возможно, идти ему трудно, лес там дремучий. — Не такой дремучий, как сам Поулдер, подумал Вест, но вряд ли говорить так было бы профессионально.

— Вы уже поели?

— Да, сэр, благодарю. — Вест не ел с прошлой ночи, и даже тогда съел немного. Его тошнило от самой мысли о еде.

— Что ж, по крайней мере один из нас поел. — Берр кисло положил руку на живот. — Проклятое несварение, не дотронуться. — Он поморщился и долго рыгнул. — Простите. Вот они и выступили.

Генерал Крой, должно быть, наконец-то остался доволен идеальным расположением каждого человека в дивизии, поскольку солдаты в долине начали двигаться вперёд. Подул прохладный ветер и начал развевать и трепать полковые штандарты, флаги батальонов, знамёна рот. Бледное солнце мерцало на заточенных клинках и отполированных доспехах, сияло на золотых галунах и отполированном дереве, блестело на пряжках и упряжи. Все плавно двинулись вперёд — настолько величественная демонстрация военной мощи, насколько это вообще возможно. За ними, вниз по долине, за деревьями виднелась огромная чёрная башня. Ближайшая башня крепости Дунбрек.

— Вот это представление, — пробормотал Берр. — В общей сложности тысяч пятнадцать военных и почти столько же на гребне. — Он кивнул головой в сторону резерва — два кавалерийских полка, спешившись, беспокойно ожидали под командным пунктом. — И ещё две тысячи здесь, ждут приказов. — Он взглянул назад, на раскинувшийся лагерь: город шатров, повозок, составленных ящиков и бочек, вытянувшийся по снежной долине, внутри которого двигались чёрные фигурки. — И это ещё не считая тысяч людей здесь — поваров и конюхов, кузнецов и кучеров, слуг и врачей. — Он покачал головой. — Вот это ответственность, а? Мало кому захочется быть тем глупцом, который станет заботиться о всех этих людях.

Вест слабо улыбнулся.

— Да, сэр.

— Это похоже на… — пробормотал Челенгорм, прикрывая глаза от солнца и глядя на долину. — Это…?

— Подзорную трубу! — бросил Берр, и ближайший офицер протянул её изысканным жестом. — Так-так. Что тут у нас?

Вопрос был, несомненно, риторический. Больше тут никого быть не могло.

— Северяне Бетода, — сказал Челенгорм, всегда готовый констатировать очевидное.

В покачивающееся круглое окошко своей трубы Вест смотрел, как те мчатся по открытой земле. Они вылетели из-за деревьев на дальней стороне долины, ближе к реке, расползаясь, словно тёмное пятно из разрезанного запястья. На флангах скапливались грязно-серые и бурые массы людей. Трэли, легковооружённые. По центру выстроились более стройные шеренги, блестел тусклый металл кольчуг и клинков. Карлы Бетода.

— Лошадей не видно. — От этого Вест занервничал сильнее. Одна встреча с конницей Бетода уже чуть не окончилось для него фатально, и он не горел желанием возобновить знакомство.

— Приятно наконец увидеть врага воочию, — сказал Берр, и судя по голосу, его чувства были противоположны чувствам Веста. — Они двигаются достаточно резво, это уж точно. — На его лице появилась редкая ухмылка. — Но они двигаются прямо туда, где мы их ждём. Ловушка готова и вот-вот захлопнется, а, капитан? — Он передал подзорную трубу Челенгорму, который посмотрел в неё и тоже ухмыльнулся.

— Прямо туда, где мы их ждем, — эхом отозвался он. Вест чувствовал себя далеко не так уверенно. Он отчётливо помнил тонкую шеренгу северян на гребне, как раз там, где ждал их Ладислав.

Люди Кроя остановились, и подразделения спокойно, словно на грандиозном параде, снова сдвинулись в идеальный строй по четыре шеренги, резервные роты аккуратно отвели назад, впереди тонкая шеренга арбалетчиков. Вест расслышал приказ стрелять и увидел первый залп от позиций Кроя, ливнем осыпавший врагов. Он смотрел, крепко стиснув кулаки, чувствовал, как ногти больно впиваются в ладонь, и изо всех сил хотел, чтобы северяне побежали. Вместо этого те сами выпустили хорошо организованный залп, а потом бросились вперёд.

Их боевой клич донёсся до офицеров перед шатром — тот нечеловеческий вопль, разносившийся в холодном воздухе. Вест прикусил губу, вспоминая последний раз, как он его слышал, как вопль эхом разносился в тумане. Сложно поверить, что это было всего лишь несколько недель назад. И снова Вест ощущал виноватую радость оттого, что находится далеко за шеренгами, хотя дрожь в спине напомнила ему, что в тот раз из этого не вышло ничего хорошего.

— Чёрт возьми, — сказал Челенгорм.

Больше никто не говорил. Вест стоял, стиснув зубы, с колотящимся сердцем, и отчаянно пытался держать ровно свою подзорную трубу, глядя как северяне мощным потоком несутся по долине. Арбалетчики Кроя выпустили ещё один залп, а потом отступили через тщательно приготовленные прорехи в тщательно выстроенных рядах, и снова построились за шеренгами. Солдаты Союза опустили копья, подняли щиты, и в полном молчании приготовились встретить вопящих северян.

— Сошлись, — проворчал лорд-маршал Берр. Шеренги Союза, казалось, покачнулись и сдвинулись. Казалось, бледное солнце ярче мерцает на этой человеческой массе, в воздухе разносился отдалённый лязг. Ни слова не было сказано на командном посту. Каждый вглядывался в подзорную трубу, или щурился против солнца, силясь понять, что происходит в долине, едва смея даже вздохнуть.

После того, как прошло, казалось, ужасно много времени, Берр опустил подзорную трубу.

— Хорошо. Они держатся. Похоже, Вест, ваши северяне были правы, у нас преимущество в людях, даже без Поулдера. Когда он прибудет, они уже побегут…

— Там, — пробормотал Вест, — на южном гребне. — Что-то блеснуло среди деревьев, и ещё раз. Металл. — Кавалерия, сэр, готов жизнью поклясться. Похоже, Бетоду пришла в голову та же идея, что и нам, только на другом крыле.

— Проклятье! — прошипел Берр. — Отправьте послание генералу Крою, что у врага конница на южном гребне! Скажите, чтобы отводил тот фланг и готовился к атаке справа! — Один из адъютантов плавно вскочил в седло и помчался галопом по направлению к ставке Кроя, холодная грязь полетела из-под копыт лошади.

— Снова уловки, и эта, возможно, не последняя. — Берр со щелчком сложил подзорную трубу и хлопнул ей по ладони. — Нельзя допустить здесь неудачи, полковник. Ничто не должно помешать. Ни высокомерие Поулдера, ни гордыня Кроя, ни хитрости врага — ничего. Сегодня мы должны победить. Нельзя допустить неудачи!

— Да, сэр. — Но Вест понятия не имел, что он может для этого сделать.

Солдаты Союза старались не шуметь — то есть гомонили, как огромное стадо овец, которых заталкивали в сарай на стрижку. Стонали и кряхтели, поскальзывались на мокрой земле, стучали доспехами, задевали оружием по низким веткам. Ищейка покачал головой, глядя на них.

— Хорошо, что здесь никого нет, иначе нас бы давно услышали, — прошипел Доу. — Эти болваны и мимо трупа незаметно проползти не смогут.

— Ты сам-то не шуми, — прошипел Тридуба спереди, а потом поманил всех за собой.

Странное чувство, снова маршировать с большим войском. С ними шли четыре десятка карлов Трясучки, и компания это была пёстрая. Высокие и коротышки, молодые и старые, с самым разным оружием и доспехами — но все вроде довольно опытные, на взгляд Ищейки.

— Стой! — И солдаты Союза с грохотом и ворчанием остановились и начали выстраиваться в шеренгу, вытянувшись по самой высокой части гребня. Очень длинная шеренга, решил Ищейка, судя по числу людей, которых он видел в лесу, а северяне располагались на самом дальнем конце. Он посмотрел на безлюдный лес слева и нахмурился. Одинокое место, конец шеренги.

— Зато самое безопасное, — пробормотал он сам себе.

— Чего? — спросила Катиль, сидя на огромном упавшем стволе дерева.

— Безопасно тут, — сказал он на её языке, выдавливая ухмылку. Он до сих пор и понятия не имел, как вести себя рядом с ней. При дневном свете между ними всё ещё оставалась чертовская пропасть, зияющая пропасть расы, возраста и языка, и он не знал, можно ли вообще её преодолеть. Удивительно, но ночью эта пропасть исчезала. В темноте они хорошо друг друга понимали. Может, они справятся, со временем, или не справятся, и всё так и останется. Но всё же Ищейка был рад, что Катиль здесь. С ней он снова чувствовал себя нормальным человеком, а не животным, которое рыскает в лесах, стараясь выкарабкаться то из одной переделки, то из другой.

Он смотрел, как офицер Союза отделился от своих, подошёл к ним и важно встал перед Тридубой, зажав под мышкой какую-то отполированную палку.

— Генерал Поулдер просит вас оставаться здесь, на левом крыле, чтобы охранять дальний фланг. — Он говорил медленно и очень громко, словно так они бы поняли его, если бы не знали его языка.

— Ладно, — сказал Тридуба.

— Дивизия будет развернута по возвышенности справа от вас! — И он махнул своей палкой в сторону деревьев, где медленно и шумно готовились его люди. — Мы будем ждать, когда силы Бетода хорошенько втянутся в бой с дивизией генерала Кроя, а затем атакуем и выбьем с поля боя!

Тридуба кивнул.

— Вам нужна наша помощь в этом?

— Если честно, сомневаюсь, но пошлю весточку, если что-то изменится. — Он важно зашагал к своим людям, поскользнулся в нескольких шагах и чуть не свалился задницей в грязь.

— Он уверенный, — сказал Ищейка.

Тридуба поднял брови.

— На мой взгляд, немного слишком, но если это означает, что он оставит нас в покое, то думаю, я смогу это пережить. Ладно! — крикнул он, поворачиваясь к карлам. — Хватайте тот ствол дерева и тащите его по выступу сюда!

— Зачем? — угрюмо спросил один из них, который сидел и потирал колено.

— Чтобы вам было за чем укрыться, если объявится Бетод, — рявкнул на него Доу. — За работу, болван!

Карлы опустили оружие и с ворчанием принялись за работу. Похоже, присоединение к легендарному Рудде Тридуба оказалось не таким весёлым, как они надеялись. Ищейка даже улыбнулся. Надо было понимать. Вожди не становятся легендарными, раздавая лёгкую работёнку. Сам старый воин стоял и хмурился, глядя в лес, когда Ищейка подошёл к нему.

— Что тревожит, вождь?

— Здесь хорошее место, чтобы спрятать людей. Хорошее место, чтобы сидеть, пока не завяжется битва, а затем броситься вниз.

— Так и есть, — ухмыльнулся Ищейка. Поэтому мы и здесь.

— И что? Неужели Бетод об этом не подумал? — Ухмылка Ищейки стала опадать. — Если у него есть свободные люди, то возможно он думает, что они пригодятся здесь, подождав нужного момента, прямо как мы. Он может послать их через этот лес сюда, на этот холм, как раз где мы сидим. И что тогда случится, как думаешь?

— Я думаю, мы начнем убивать друг друга. Но если верить Трясучке и его парням, у Бетода нет свободных людей. У него людей примерно вдвое меньше.

— Возможно, но он любит готовить сюрпризы.

— Ладно, — сказал Ищейка, глядя как карлы тащат ствол дерева, чтобы оно перекрывало верхушку холма. — Ладно. Поэтому мы притащили сюда ствол, и будем надеяться на лучшее.

— Надеяться на лучшее? — проворчал Тридуба. — Да когда это вообще срабатывало? — Он отошёл, чтобы пробормотать что-то Молчуну, и Ищейка пожал плечами. Если тут внезапно объявятся несколько сотен карлов, начнётся заварушка, но теперь тут уж ничего не поделаешь. Так что он встал на колено перед своей котомкой, достал кремень и несколько сухих веток, аккуратно поставил и начал высекать искры.

Трясучка сел рядом с ним на корточки, положив ладони на древко топора.

— Чем занят?

— А на что похоже? — Ищейка подул на язычок огня, глядя, как разгорается пламя. — Развожу костёр.

— Разве мы не ждём начала битвы?

Ищейка сел, подбросил ещё пару веточек и смотрел, как те занимаются.

— Ага, ждём, и, думаю, для костра как раз самое время. Вся война это ожидание, парень. В нашем деле, бывает, недели жизни уходят на это. Можно провести это время в холоде, или постараться устроиться поудобнее.

Ищейка достал сковородку из котомки и поставил на огонь. Сковородка была новая и отличная, он взял её у южан. Развернул cвой свёрток. Пять яиц, всё ещё целых. Хорошие, коричневые яйца в крапинку. Он разбил одно о край сковородки, вылил, услышал, как оно шипит, и ухмыльнулся во весь рот. Жизнь-то налаживается. Давно уже яиц не ел. Он разбивал последнее, когда ветер сменился и Ищейка что-то почуял. Что-то кроме жареных яиц. Он дёрнул головой, нахмурившись.

— Что? — спросила Катиль.

— Ничего, скорее всего. — Но лучше было не полагаться на удачу. — Погоди тут и проследи за этим, ага?

— Ладно.

Ищейка взобрался на упавший ствол, добрался до ближайшего дерева и прислонился к нему, присев на корточки и глядя вниз по склону. Вроде ничем особенным не пахло. Среди деревьев ничего не видно — только влажная земля, пятна снега, мокрые ветви сосен и неподвижные тени. Ничего. Это всё Тридуба, заставил его нервничать со своими разговорами о сюрпризах.

Ищейка уже поворачивался, когда снова уловил тот запах. Он поднялся, сделал несколько шагов вниз с холма, от огня и от упавшего дерева, глядя в лес. Тридуба вышел вслед за ним со щитом и с обнажённым мечом в большой руке.

— Что там, Ищейка, что-то учуял?

— Возможно. — Он снова хорошенько медленно принюхался, втягивая воздух носом, пытаясь разобраться. — Скорее всего, ничего.

— Ты мне тут не ничегокай, Ищейка, твой нос уже пару раз вытаскивал нас из неприятностей. Чего ты чуешь?

Ветер сменился, и на этот раз Ищейка уловил его целиком. Давно уже он не чуял этот запах, но ошибки не было.

— Бля, — выдохнул он. — Шанка.

— Эй! — И Ищейка оглянулся, открыв рот. Катиль взобралась на упавшее дерево со сковородкой в руке. — Яйца готовы, — сказала она, ухмыляясь им.

Тридуба замахал ей рукой и взревел изо всех сил.

— Все назад, за…

Спустилась тетива, рядом, в кустах. Ищейка услышал стрелу, почувствовал, как та пролетела в воздухе. В целом они лучники так себе, эти плоскоголовые, и стрела не попала в Ищейку на шаг или два. И только благодаря говённейшему невезению она нашла другую цель.

— Ай, — сказала Катиль, удивлённо глядя на стрелу в своём боку. — Ай… — и упала, уронив сковородку в снег. Потом Ищейка бежал к ней по холму, и воздух хрипел в горле. Потом он хватал её за руки и видел, как Тридуба берёт её за колени. Хорошо, что она была не тяжёлая. Совсем не тяжёлая. Пролетела одна или две стрелы. Одна вонзилась в ствол дерева, а они перевалили Катиль, и сами укрылись за ним. — Там внизу шанка! — кричал Тридуба, — они подстрелили девчонку!

— Самое безопасное место в битве? — проворчал Доу, пригибаясь за деревом и крутя в руке топор. — Ёбаные падлы!

— Шанка? Так далеко к югу? — говорил кто-то.

Ищейка взял стонущую Катиль под руки и потащил к впадине у костра, её пятки скребли по грязи.

— Они меня подстрелили, — бормотала она, глядя на стрелу, кровь текла у неё из-под рубашки. Она закашлялась и посмотрела на Ищейку широко раскрытыми глазами.

— Они идут! — кричал Трясучка. — Готовьтесь, парни! — Люди доставали оружие, затягивали пояса и ремни щитов, стискивали зубы и хлопали друг друга по спине, готовясь к бою. Молчун совершено спокойно стоял за деревом и пускал стрелы вниз с холма.

— Я должен идти, — сказал Ищейка, сжимая руку Катиль, — но я вернусь, ладно? Просто сиди так, слышишь? Я вернусь.

— Что? Нет! — ему пришлось отжать её пальцы от своих. Ищейке это не нравилось, но какой у него оставался выбор? — Нет, — прохрипела она ему в спину, когда он карабкался в сторону ствола дерева и тонкой линии карлов, укрывшихся за ним. Некоторые стояли на колене, приготовившись стрелять из луков. Уродливое копьё перелетело через дерево и ударилось в землю прямо перед Ищейкой. Он уставился на древко, а потом проскользнул мимо и встал на колено неподалёку от Молчуна, глядя вниз с холма.

— Пиздец блядь! — Деревья кишели плоскоголовыми. Деревья внизу, деревья слева, деревья справа. Казалось, там сотни плоскоголовых. Справа от них сбитые с толку солдаты Союза кричали, грохотали и лязгали доспехами, готовя свои копья. Из леса в них сердито вылетали стрелы. — Пиздец!

— Может, начнёшь стрелять, а? — Молчун пустил стрелу и достал другую из колчана. Ищейка тоже выхватил стрелу, но целей было так много, что он не мог заставить себя выбрать одну, и выстрелил слишком высоко, всё время чертыхаясь. Шанка уже подошли близко, так близко, что можно было разглядеть их лица — если можно было назвать это лицами. Разинутые клацающие челюсти, рычащие и полные зубов; мелкие жестокие глазки, полные ненависти. Неуклюжее оружие — дубинки с вбитыми гвоздями, топоры из обтёсанного камня, ржавые мечи, украденные у мертвецов. Они лезли вверх среди деревьев, быстро, как волки.

Ищейка попал одному в грудь, видел, как тот упал на спину. Попал другому в ногу, но остальные не замедлялись.

— Готовьсь! — услышал он рёв Тридубы, почувствовал, как люди вокруг него встают, поднимают клинки, копья и щиты, чтобы встретить атаку. Ищейка подумал, как хоть люди могут к такому приготовиться…

Плоскоголовый перепрыгнул ствол дерева, широко разинув пасть и рыча. Ищейка увидел его чёрный силуэт в воздухе, услышал громкий рык, а потом меч Тула рубанул по твари и отбросил назад — кровь брызнула, как из разбитой бутылки.

Ещё один взобрался, Тридуба отхватил ему руку мечом и сбил тварь обратно на склон своим щитом. Плоскоголовых теперь нападало всё больше и больше, они уже толпой лезли через поваленный ствол дерева. Ищейка примерно с шага выстрелил одному в лицо, вытащил нож и ударил его в живот, крича изо всех сил; тёплая кровь текла по его руке. Он вырвал дубинку из рук шанка, когда тот упал, махнул ей в другого, не попал и отшатнулся. Люди повсюду кричали, резали и рубили.

Он увидел, как Трясучка прижал сапогом голову шанка к стволу дерева, поднял высоко над головой свой щит и вколотил металлический обод тому глубоко в морду. Другого сбил своим топором, забрызгав Ищейке глаза кровью, а потом третьего подхватил под руки, когда тот спрыгнул с бревна — и они вместе покатились по влажной грязи. Шанка оказался сверху, и Ищейка врезал ему по спине дубинкой — раз, другой, третий. Трясучка столкнул тварь с себя, поднялся и растоптал ей затылок. Потом промчался мимо, рубанув очередного плоскоголового, который колол копьём в бок визжащего карла.

Ищейка заморгал, пытаясь стереть рукавом кровь с глаз. Увидел, как Молчун поднял нож и пробил им череп плоскоголового — клинок прошел тому через рот и крепко пригвоздил к стволу дерева. Увидел, как Тул впечатывает огромный кулак в морду шанка, снова и снова, пока от черепа не осталось лишь красное месиво. На ствол дерева вскочил плоскоголовый с копьём в руке, но прежде чем смог ударить, подскочил Доу и подрубил тому ноги. Шанка, вопя во всю глотку, закрутился в воздухе.

Ищейка увидел, как шанка верхом на карле вырвал зубами огромный кусок из его шеи. Ищейка схватил с земли копьё и бросил его точно в спину плоскоголовому. Тот свалился, что-то бормоча и пытаясь дотянуться себе за плечи, силясь достать до копья, но оно пробило тварь насквозь.

Ещё один карл с рёвом метался из стороны в сторону, лупася плоскоголового, который вцепился ему зубами в другую руку. Ищейка сделал шаг, чтобы помочь карлу, но тут перед ним выскочил шанка с копьём. Ищейка вовремя его заметил, увернулся и хлестнул ему промеж глаз ножом, пока тот мчался мимо, а потом треснул дубинкой по затылку и почувствовал, как хрустнул череп, словно разбитое яйцо. Он повернулся к следующему. Чертовски здоровенный. Тварь раскрыла рот и зарычала, с зубов текла слюна, в руках был огромный топор.

— Давай! — закричал Ищейка, поднимая дубинку и нож. Ещё до того, как шанка смог что-то дать, из-за спины у него показался Тридуба и разрубил тварь от плеча до груди. Брызнула кровь, и плоскоголовый упал в грязь. Ему как-то удалось немного приподняться, но так он лишь подставил морду, чтобы Ищейке было удобнее вонзить в неё нож.

Шанка уже отступали, а карлы кричали и рубили их, как только те поворачивались. Последний взвизгнул и побежал к стволу дерева, пытаясь через него перебраться. Что-то буркнул, и меч Доу прорубил на его спине кровавую рану, в которой показалось красное мясо и белые обломки кости. Шанка упал, зацепившись за ветку, задёргался и замер, свесив ноги.

— Им конец! — взревел Трясучка, его лицо под длинными волосами было заляпано кровью. — Мы победили!

Карлы радостно закричали, потрясая оружием. По крайней мере, большинство из них. Пара лежала спокойно, и ещё несколько лежали раненые, стонали и булькали сквозь стиснутые зубы. Ищейка не думал, что пора праздновать. Как и Тридуба.

— Заткнитесь, тупицы! Они отошли, но их будет больше. В этом вся беда с плоскоголовыми — всегда приходят новые! Уберите их тела с дороги! Вытащите все стрелы, которые сможете! Они понадобятся нам сегодня ещё до заката!

Ищейка уже ковылял к тлеющему костерку. Катиль лежала там, где он её оставил. Дышала часто и неглубоко, прижав одну руку к рёбрам у стрелы. Она смотрела круглыми влажными глазами, как он подходит, и ничего не говорила. Ищейка тоже ничего не сказал. Что тут скажешь? Он взял нож и срезал её окровавленную рубашку, от стрелы до низа, и задрал, чтобы разглядеть древко. Стрела попала между двумя ребрами справа, прямо под грудью. Неудачное место для стрелы — если вообще бывают удачные.

— Всё в порядке? — промямлила Катиль, стуча зубами. Её лицо было белее снега, а глаза лихорадочно блестели. — Всё в порядке.

— Всё в порядке, — сказал он, стирая большим пальцем грязь с её влажной щеки. — Не волнуйся, а? Мы с этим разберёмся. — И всё это время он думал: ты ёбаный лжец, Ищейка, ты ёбаный трус. У неё стрела между рёбер.

Тридуба присел рядом с ним.

— Надо, чтобы стрела вышла, — сказал он, сильно хмурясь. — Я подержу, а ты тяни.

— Чего?

— Что он говорит? — прошипела Катиль, на её зубах показалась кровь. — Что он… — Ищейка обеими руками взялся за стрелу, а Тридуба взял Катиль за запястья. — Что ты…

Ищейка потянул, но стрела не выходила. Он тянул, кровь лилась из раны вокруг древка и стекала по бледному боку двумя тёмными струйками. Он тянул, а тело Катиль металось, ноги пинались, и она кричала так, словно он её убивал. Он тянул, но стрела не выходила, даже на палец не сдвинулась.

— Тащи! — прошипел Тридуба.

— Не выходит, блядь! — прорычал Ищейка ему в лицо.

— Ладно! Ладно! — Ищейка отпустил стрелу, и Катиль закашляла, забулькала, содрогаясь и трясясь, и стала хватать воздух ртом, из которого потекла розовая слюна.

Тридуба потёр подбородок, оставив на лице кровавое пятно.

— Если не можешь вытащить, придётся протолкнуть.

— Чего?

— Что он… говорит? — пробулькала Катиль, стуча зубами.

Ищейка сглотнул.

— Нам придется протолкнуть её.

— Нет, — пробормотала она, широко раскрыв глаза. — Нет.

— Придётся. — Она фыркнула, когда он взялся за древко, переломил его пополам и сложил ладони вокруг обломанного конца.

— Нет, — всхлипнула она.

— Просто держись, девочка, — пробормотал Тридуба на общем, снова сжав её руки. — Просто держись. Давай, Ищейка.

— Нет…

Ищейка стиснул зубы и сильно надавил на сломанное древко. Катиль дёрнулась и вроде как вздохнула, а потом её глаза закатились, и она потеряла сознание. Ищейка перекатил её вялое, как тряпка, тело и увидел, что наконечник стрелы торчит из спины.

— Ладно, — пробормотал он, — ладно, она вышла. — Он взялся за древко прямо под наконечником, осторожно повернул и вытащил наружу. Пролилась струйка крови, но не слишком много.

— Хорошо, — сказал Тридуба. — Значит, наверное, лёгкое не задето.

Ищейка прикусил губу.

— Хорошо. — Он взял моток бинта, приложил к кровоточащей дыре на спине и начал обматывать вокруг груди. Тридуба поднимал Катиль, когда надо было пропустить бинт под ней. — Вот так, вот так, — говорил Ищейка снова и снова, обматывая бинт замёрзшими пальцами так быстро, как только мог, пока не намотал так плотно, чтобы этого хватило. Все его руки были в крови, бинты в крови, её живот и спина были покрыты розовыми отметинами его пальцев, полосами грязи и тёмной крови. Он коснулся её лица — тёплое, глаза закрыты, грудь медленно поднимается, пар дыхания клубился у рта.

— Нужно одеяло. — Ищейка вскочил, порылся в котомке и вытащил одеяло, разбрасывая снаряжение у костра. Он притащил его, расправил и положил рядом с Катиль. — Чтобы согреть тебя. Хорошо и тепло. — Он подоткнул одеяло вокруг неё, защищая от холода. Натянул ей на ноги. — Грейся.

— Ищейка.

Тридуба склонился над ней, слушая её дыхание. Потом выпрямился и медленно покачал головой.

— Она мертва.

— Чего?

Белые хлопья медленно падали вокруг них. Снова пошёл снег.

— Чёрт возьми, где Поулдер? — прорычал маршал Берр, уставившись на долину, сжимая и разжимая кулаки от негодования. — Я сказал ждать, пока они не втянутся, а не пока нас не разобьют, чёрт возьми!

Вест понятия не имел, что ответить. Действительно, где Поулдер? Усиливался снег, медленно кружась, застилая поле битвы серой пеленой и придавая всему атмосферу нереальности. Звуки доносились гулко и приглушённо, словно из невообразимого далёка. Между шеренгами ездили туда-сюда гонцы — быстро движущиеся чёрные точки на белой земле со срочными требованиями пополнения. Всё больше стонущих и задыхающихся раненых притаскивали на носилках, привозили на телегах, или они сами, молчаливые и окровавленные, брели по дороге под ставкой.

Даже сквозь снег было понятно, что людям Кроя приходится туго. Тщательно выстроенные шеренги уже сильно выгибались по центру, подразделения смешались в единую массу, слились друг с другом в хаосе и смятении сражения. Вест уже потерял счёт штабных офицеров, которых генерал Крой направил на пункт командования с требованием поддержки или разрешения отступить, и все они были отправлены назад с одним и тем же посланием. Держаться и ждать. От Поулдера тем временем не приходило ничего, кроме зловещего неожиданного молчания.

— Чёрт возьми, где он? — Берр потопал к своему шатру, оставляя за собой чёрные отпечатки ног на свежей белой корке. — Вы! — Крикнул маршал, нетерпеливо подзывая адъютанта. Вест на почтительном расстоянии проследовал за ним через полог шатра. Челенгорм шёл позади.

Маршал Берр склонился над столом и схватил перо из чернильницы, разбрызгивая тёмные капли по дереву.

— Отправляйтесь в этот лес и найдите генерала Поулдера! Выясните, какого чёрта он делает, и тотчас возвращайтесь!

— Есть, сэр! — завопил офицер, вытягиваясь по стойке "смирно".

Перо Берра царапало приказ на бумаге.

— Проинформируйте его, что ему предписано начать атаку немедленно! — Яростным взмахом запястья он поставил подпись и резко вручил бумагу адъютанту.

— Слушаюсь, сэр! — юный офицер целеустремлённо вышел из шатра.

Берр вернулся к своим картам, и поморщился, сердито глядя вниз, одной рукой дёргая себя за бороду, а другую прижимая к животу. — Чёрт возьми, где Поулдер?

— Возможно, сэр, он сам подвергся атаке…

Берр рыгнул, скривился, снова рыгнул и так стукнул по столу, что чернильница застучала.

— Будь проклято это ёбаное несварение! — Его толстый палец ткнул в карту. — Если Поулдер вскоре не прибудет, нам придётся вводить резерв, слышите, Вест? Вводите кавалерию.

— Да, сэр, разумеется.

— Нельзя допустить поражения. — Маршал нахмурился, сглотнул. Весту показалось, что он неожиданно сильно побледнел. — Нельзя… нельзя… — Он слегка покачнулся, моргая.

— Сэр, вы…

— Буэ-э-эаааааах! — Маршал Берр дёрнулся вперёд, извергая на стол струю чёрной рвоты, которая брызнула на карты и окрасила бумагу ярко-красным. Вест замер, постепенно раскрывая рот. Берр забулькал, уперев в стол стиснутые кулаки, сотрясаясь всем телом, а потом согнулся и снова изрыгнул порцию рвоты. — Гуууургх! — Берр отшатнулся, выпучив глаза, с его губы свисала струйка красной слюны. Он сдавленно застонал и повалился назад, утаскивая за собой перепачканный кровью чертёж.

Вест наконец понял, что происходит — как раз вовремя, чтобы броситься вперёд и поймать обмякшее тело лорд-маршала, прежде чем тот упал. Он зашатался и сделал несколько шагов по шатру, стараясь удержать Берра.

— Чёрт! — выдохнул Челенгорм.

— Помоги мне, чёрт возьми! — прорычал Вест. Здоровяк бросился вперёд и подхватил Берра под руку, и вдвоём они наполовину подняли, наполовину дотащили его до кровати. Вест расстегнул верхнюю пуговицу на воротнике маршала, ослабляя его. — Какая-то болезнь внутренностей, — пробормотал он сквозь сжатые зубы. — Он много недель жаловался…

— Я позову врача! — завопил Челенгорм.

Он вскочил, но Вест схватил его за руку.

— Нет.

Здоровяк уставился на него.

— Что?

— Если станет известно, что он болен, то начнётся паника. Поулдер и Крой станут делать, что им вздумается. Армия может развалиться. Никто не должен знать до конца битвы.

— Но…

Вест встал и положил руку Челенгорму на плечо, глядя ему прямо в глаза. Он уже знал, что нужно делать. Он не станет очевидцем очередного поражения. — Слушай. Мы должны следовать плану. Должны.

— Кто должен? — Челенгорм дико озирался. — Ты и я, в одиночку?

— Если потребуется.

— Но на кону жизнь человека!

— На кону жизни тысяч людей, — прошипел Вест. — Нельзя допустить поражения, ты же слышал, что он сказал.

Челенгорм побледнел почти так же сильно, как Берр.

— Не думаю, что он имел в виду…

— Не забудь, что ты мне должен. — Вест подошел ещё ближе. — Без меня ты был бы одним из груды трупов, мило гниющих к северу от Камнура. — Ему не нравилось так поступать, но это было необходимо, и не было времени на любезности. — Мы поняли друг друга, капитан?

Челенгорм сглотнул.

— Да, сэр, думаю, поняли.

— Хорошо. Наблюдай за маршалом Берром, я возьму на себя всё снаружи. — Вест поднялся и направился к пологу шатра.

— А что если он…

— Импровизируй! — отрезал он через плечо. Сейчас имелись куда более значительные поводы для беспокойства, чем жизнь одного человека. Вест вынырнул на холодный воздух. По меньшей мере десяток офицеров и стражников собрались вокруг командного пункта около шатра, указывая на белую долину, вглядываясь в подзорные трубы и бормоча что-то друг другу.

— Сержант Пайк! — Вест поманил заключённого, и тот подошел под падающим снегом. — Мне нужно, чтобы вы стояли здесь на страже, понимаете?

— Конечно, сэр.

— Стойте здесь на страже и не пропускайте никого, кроме меня и капитана Челенгорма. Никого. — Он приглушил голос. — Ни при каких обстоятельствах.

Пайк кивнул, глаза блестели на розовой бесформенной плоти его лица.

— Понял. — Он подошёл к пологу шатра и встал перед ним, почти небрежно, заткнув большие пальцы за портупею.

Спустя минуту в расположение штаба влетела лошадь, пар валил из ноздрей. Всадник соскочил с седла и сделал пару шагов, прежде чем Вест встал у него на пути.

— Срочное донесение для маршала Берра от генерала Поулдера! — выпалил гонец. Он попытался сделать шаг в сторону шатра, но Вест не сдвинулся.

— Маршал Берр занят. Можете доставить сообщение мне.

— Мне было ясно приказано…

— Мне, капитан!

Мужчина удивлённо моргнул.

— Дивизия генерала Поулдера вступила в бой, сэр, в лесу.

— В бой?

— В тяжёлый бой. Было несколько яростных атак на левое крыло, мы едва держимся. Генерал Поулдер запрашивает разрешения отступить и перегруппироваться, сэр, мы совершенно сбили строй!

Вест сглотнул. План уже трещал по швам и грозил окончательно рухнуть.

— Отступить? Нет! Невозможно. Если он отступит, то дивизия Кроя будет открыта слева. Передайте генералу Поулдеру удерживать позицию и идти в атаку сразу, как только представится возможность. Скажите, что отступать нельзя ни при каких обстоятельствах! Каждый должен выполнять свою задачу!

— Но сэр, я должен…

— Ступайте! — вскричал Вест. — Немедленно!

Гонец отсалютовал и взобрался на лошадь. Не успел он пришпорить её, как следующий всадник уже останавливал лошадь неподалёку от шатра. Вест ругнулся себе под нос. Это был полковник Фельнигг, начальник штаба Кроя. От него будет не так просто отделаться.

— Полковник Вест, — бросил тот, спрыгивая с седла. — Наша дивизия подверглась яростной атаке по всей линии фронта, а теперь ещё с правого фланга появилась кавалерия! Атака кавалерии против полка рекрутов! — Он уже направлялся к шатру, стаскивая перчатки. — Без поддержки они долго не продержатся, а если сломаются, то фланг окажется открыт! Это будет конец! Чёрт возьми, где Поулдер?

Вест безуспешно попытался задержать Фельнигга.

— Генерал Поулдер и сам подвергся атаке. Однако я прикажу немедленно ввести резерв и…

— Не достаточно, — проворчал Фельнигг, проходя мимо него и шагая к пологу шатра. — Я должен поговорить с маршалом Берром…

Пайк вышел перед ним, положив одну руку на рукоять меча.

— Маршал… занят, — прошептал он. Его глаза были так пугающе выпучены на обожжённом лице, что даже Вест слегка занервничал. На миг повисла напряжённая тишина, пока штабной офицер и безлицый заключенный пристально смотрели друг на друга.

Затем Фельнигг нерешительно шагнул назад. Он моргнул и нервно облизал губы.

— Занят. Понимаю. Что ж. — Он сделал ещё шаг назад. — Вы сказали, резервы будут введены?

— Немедленно.

— Что ж, тогда, тогда… я передам генералу Крою, что он может ждать подкрепления. — Фельнигг вставил одну ногу в стремя. — Однако, это весьма необычно. — Он хмуро посмотрел на шатёр, на Пайка и на Веста. — Весьма необычно. — Он пришпорил лошадь и отправился обратно в долину. Вест смотрел ему вслед, думая, что Фельнигг и понятия не имеет, насколько необычно. Он повернулся к адъютанту.

— Маршал Берр приказал ввести в бой резерв на правое крыло. Они должны атаковать кавалерию Бетода и отбросить её. Если этот фланг ослабнет, это будет означать катастрофу. Понимаете?

— Мне нужен письменный приказ от маршала…

— Нет времени на письменные приказы! — взревел Вест. — Отправляйтесь и выполняйте свой долг, солдат!

Адъютант послушно поспешил прочь по склону в сторону двух резервных полков, терпеливо ожидавших под снегом. Вест смотрел ему в спину, нервно шевеля пальцами. Люди стали взбираться на лошадей и выстраиваться в порядок для атаки. Вест покусал губу и повернулся. Офицеры и стражники из штаба Берра смотрели на него с разными выражениями на лицах, от спокойной заинтересованности до открытой подозрительности.

По дороге назад он кивнул паре из них, пытаясь создать впечатление, что идёт обычная рутина. Он думал, сколько же пройдёт времени, прежде чем кто-нибудь откажется просто поверить ему на слово, прежде чем кто-нибудь прорвётся в шатёр, прежде чем кто-нибудь узнает, что маршал Берр уже на полпути в земли мёртвых, и находится в таком состоянии уже некоторое время. Он подумал, случится ли это до того, как строй в долине сломается, и северяне захватят ставку? Если это случится после, то вряд ли это будет иметь значение.

Пайк смотрел на него с выражением, которое могло быть похоже на ухмылку. Весту хотелось бы ухмыльнуться в ответ, но он уже не мог.

Ищейка сел и вздохнул. Он прислонился спиной к упавшему дереву, лук свободно висел в руке. Рядом с ним в мокрую землю был воткнут меч. Он забрал его у мёртвого карла и пустил в ход. И, скорее всего, сегодня придётся пустить его в ход ещё не раз. Ищейка весь был в крови — руки, одежда и всё. Кровь Катиль, плоскоголовых, его собственная кровь. Вряд ли был смысл тратить силы на вытирание — скоро крови будет намного больше.

К этому времени шанка уже трижды нападали, и трижды они их отбивали, и каждый раз был тяжелее предыдущего. Ищейка раздумывал, удастся ли отбить их снова, когда они нападут. Он не сомневался, что нападут. Ни на миг. Когда и сколько — вот вопросы, которые его волновали.

За деревьями он слышал визги и вопли раненых Союза. Один из карлов потерял руку во время последней атаки. Может, "потерял" неправильное слово, поскольку её отрубили топором. Сразу после этого карл громко кричал, но теперь сидел тихо, дыша часто и хрипло. Ему стянули обрубок тряпьём и ремнём, и теперь он глядел на него с таким видом, который иногда бывает у раненых. Бледный и с выпученными глазами, карл смотрел на обрубленное запястье, словно не мог понять, что же он видит. Словно оно постоянно вызывало у него удивление.

Ищейка медленно поднялся, заглядывая за упавший ствол дерева. В лесу он увидел плоскоголовых. Сидят там в тенях. Ждут. Ему не нравилось, что они там затаились. Шанка нападают, пока их не прикончишь, или бегут.

— Чего они ждут? — прошипел он. — Когда эти чёртовы плоскоголовые научились ждать?

— Когда они научились сражаться за Бетода? — прогрохотал Тул, начисто вытирая свой меч. — Много изменений, и ни одного к лучшему.

— А когда хоть что-то менялось к лучшему? — прорычал Доу, сидевший дальше в линии.

Ищейка нахмурился. Появился новый запах, словно какая-то сырость. Появилось что-то бледное, среди деревьев, и пока Ищейка смотрел, оно становилось всё бледнее.

— Что это? Туман?

— Туман? Здесь? — Доу хрипло хохотнул, словно ворона каркнула. — В это время дня? Ха! Впрочем, погоди-ка… — Теперь все они видели — за влажный склон цеплялась белая полоска. Ищейка сглотнул. Во рту у него пересохло. Неожиданно он почувствовал тревогу, и не только из-за ждущих внизу шанка. Что-то ещё. Туман крался среди деревьев, клубился вокруг пней, поднимался прямо у них на глазах. Плоскоголовые начали двигаться, в серой мгле мелькали их смутные очертания.

— Не нравится мне это, — слышал Ищейка слова Доу. — Это неестественно.

— Спокойно, парни! — глубокий голос Тридубы. — Спокойно! — Ищейку это приободрило, но бодрости надолго не хватило. Он закачался вперёд-назад, чувствуя тошноту.

— Нет, нет, — прошептал Трясучка, и его глаза заметались, словно он искал выход. Ищейка почувствовал, как волосы на его руках встали дыбом, кожу стало покалывать, горло перехватило. Им овладел безымянный вид страха, который тёк по холму вместе с туманом — крался по лесу, клубился вокруг деревьев, заползал под ствол, который они использовали в качестве укрытия.

— Это он, — прошептал Трясучка, и его глаза широко раскрылись, словно голенища сапог. Он прижался вниз, словно боялся, что его услышат. — Это он!

— Кто? — прохрипел Ищейка.

Трясучка лишь покачал головой и прижался к холодной земле. Ищейка почувствовал сильную нужду сделать то же, но заставил себя подняться и выглянуть из-за дерева. Названный, испуганный как ребенок в темноте, и не зная из-за чего? Лучше уж встретиться с этим лицом к лицу, подумал он. И сильно ошибся.

В тумане виднелась тень, слишком высокая и прямая для шанка. Огромный, громадный мужчина. Такой же большой, как Тул. Даже больше. Гигант. Ищейка потёр воспалённые глаза, думая, что это, возможно, какая-то игра света во всём этом мраке. Только это была не она. Тень приближалась и принимала всё более чёткие очертания. И чем отчётливее становилась фигура, тем сильнее рос страх.

Он много где побывал, Ищейка-то, по всему Северу, но никогда не встречал никого настолько удивительного и неестественного, как этот гигант. Одна его половина была покрыта огромными пластинами чёрных доспехов — заклёпанного и скрученного, побитого и помятого, шипастого, кованного и плетёного металла. Другая половина была почти голой, за исключением поясов, ремней и пряжек, которые держали доспехи. Голая ступня, голая рука, голая грудь — везде бугрились уродливые пласты и канаты мышц. На его лице была маска, исцарапанная маска из чёрного железа.

Он подошёл ближе, вырастая из тумана, и Ищейка увидел, что кожа гиганта разрисована. Расписана крошечными синими буквами. Сплошь покрыта письменами, до последнего дюйма. Никакого оружия, но он от этого был не менее ужасен. Даже более. Гигант пренебрегал оружием, даже в битве.

— Во имя ёбаных мертвых, — выдохнул Ищейка, и его рот раскрылся от ужаса.

— Спокойно, парни, — проворчал Тридуба. — Спокойно. — Голос старого воина был единственным, что останавливало Ищейку от того, чтобы сбежать и никогда не возвращаться.

— Это он! — пронзительно, по-девчачьи завопил один из карлов. — Это Наводящий Ужас!

— Завали ебало! — донёсся голос Трясучки. — Мы знаем, кто это!

— Стрелы! — крикнул Тридуба.

Когда Ищейка целился в гиганта, его руки дрожали. Почему-то было трудно это сделать, даже с такого расстояния. Ему пришлось заставлять свою руку спустить тетиву — стрела со звоном отскочила от доспехов и улетела прочь, не причинив вреда. Выстрел Молчуна оказался лучше. Его стрела вонзилась прямо в бок гиганту и глубоко ушла в разрисованную плоть. Тот, казалось, даже не заметил. Из луков карлов полетели стрелы. Одна попала ему в плечо, другая воткнулась прямо в огромную икру. Гигант не издал ни звука. Он шёл, спокойно, как растёт трава, и вместе с ним шли туман, и плоскоголовые, и страх.

— Блядь, — пробормотал Молчун.

— Это дьявол! — завопил один из карлов. — Дьявол из ада! — Ищейка тоже начал так думать. Он почувствовал, что и сам пятится назад, почти не думая.

— Ладно, пора! — взревел Тридуба, таким глубоким и спокойным голосом, словно совсем не испытывал страха. — По счёту три! По счёту три атакуем!

Ищейка уставился на него так, словно старый воин потерял рассудок. Тут у них по крайней мере было дерево, за которым можно спрятаться. Он слышал, как пара карлов перешёптывались, думая то же самое, как пить дать. Им не особенно нравился этот план — броситься с холма в огромную толпу шанка с каким-то неестественным гигантом во главе.

— Ты уверен? — прошипел Ищейка.

Тридуба даже не смотрел на него.

— Лучшее, что может делать человек, когда он в ужасе — это атаковать! Пусть кровь поднимется и превратит ужас в ярость. Позиция у нас выгодная, не будем ждать их здесь!

— Уверен?

— Мы идём, — сказал Тридуба, отворачиваясь.

— Идём, — прорычал Доу, свирепо глядя на карлов, словно проверяя, не отступят ли они.

— По счёту три! — прогремел Грозовая Туча.

— Угу, — сказал Молчун. Ищейка сглотнул, всё ещё сомневаясь, идёт он или нет. Тридуба, сжав губы в суровую линию, вглядывался за дерево, наблюдал за фигурами в тумане, и за одной громадной посреди них, выставив руку за спиной, подавая сигнал ждать. Ждать подходящего расстояния. Ждать подходящего времени.

— Идти на счёт три? — прошептал Трясучка, — или после трёх?

Ищейка покачал головой.

— Если пойдём, то будет уже не особо важно. — Но его ноги стали тяжёлыми, как два огромных камня.

— Один!

Уже один? Ищейка оглянулся через плечо и увидел тело Катиль, лежавшее под одеялом у погасшего костра. Может, оно должно было разозлить его, но Ищейка только сильнее испугался. Дело было в том, что он не хотел закончить, как она. Он сглотнул и отвернулся, вцепившись в рукоятку ножа и в рукоять меча, позаимствованного у мертвеца. Железо не чувствует страха. Хорошее оружие, готовое для кровавой работы. Хотел бы он чувствовать себя хотя бы вполовину таким же готовым, но он не в первый раз этим занимался, и знал, что никто на самом деле не бывает по-настоящему готов. Не обязательно быть готовым. Надо просто идти.

— Два!

Почти пора. Он почувствовал, что его глаза широко раскрываются, нос втягивает холодный воздух, мороз покалывает кожу. Ищейка чуял людей и острый запах сосен, шанка и влажный туман. Слышал позади быстрое дыхание, медленные шаги внизу, крики по всей линии и гулкий шум крови по венам. Он видел каждую частичку всего, и всё стало медленным, словно капающий мёд. Вокруг него двигались мужчины — суровые мужчины с суровыми лицами, переминались с ноги на ногу, толкали себя вперёд, против страха и тумана, готовились. Все собирались нападать, Ищейка уже в этом не сомневался. Они собирались нападать. Он почувствовал, как мышцы на его ногах начали сжиматься, толкая его вверх.

— Три!

Тридуба первым запрыгнул на ствол, а Ищейка сразу за ним. Все вокруг бросились в атаку, воздух наполнился их криками, их яростью и страхом. И он тоже бежал, кричал, его ноги топали и сотрясали кости, свистело дыхание и ветер, чёрные деревья и белое небо сталкивались и качались, на Ищейку налетал туман, а в тумане затаились тёмные фигуры.

С рёвом проносясь мимо одной, он взмахнул мечом в её сторону, клинок глубоко врубился в неё и отбросил тварь назад. Ищейку развернуло, и он помчался дальше, крутясь, падая и вопя. Клинок глубоко вонзился в ногу шанка и сбил тварь с ног, а Ищейка понёсся по склону, поскальзываясь на слякоти и пытаясь устоять на ногах. Отовсюду слышались звуки боя — приглушённые и странные. Рёв проклятий людей, рычание шанка, стук и лязг железа по железу и железа по плоти.

Ищейка развернулся, скользя между деревьев, не зная, откуда выскочит следующий плоскоголовый, не зная, не получит ли он в следующую минуту копьё в спину. Он увидел фигуру во мраке и бросился к ней, крича изо всех сил. Туман, казалось, приподнялся перед ним, Ищейка поскользнулся, в ужасе остановился и чуть не грохнулся на спину, спеша убраться подальше. В горле замер крик.

Наводящий Ужас стоял в пяти шагах от него. Он казался больше и даже страшнее чем раньше, повсюду из его татуированной плоти торчали сломанные стрелы. Не утешало и то, что на вытянутой руке он держал за шею карла, который пинался и сопротивлялся. Разрисованные мышцы предплечья напряглись и изогнулись, огромные пальцы сжались, и глаза карла выпучились, рот раскрылся, но из него не вылетело никаких звуков. Раздался хруст, и гигант отбросил труп, словно тряпку. А тот всё катился и катился по снегу и по грязи, болтая головой, и наконец замер.

Наводящий Ужас стоял в клубящемся вокруг него тумане, смотрел на Ищейку из-под чёрной маски, а Ищейка смотрел в ответ, едва не обоссавшись.

Но некоторые дела просто надо сделать. Лучше сделать их, чем жить в страхе перед ними. Так говорил Логен. Так что Ищейка раскрыл рот, закричал изо всех сил и набросился, размахивая над головой позаимствованным мечом.

Гигант поднял огромную закованную в железо руку и схватил клинок. Металл лязгнул по металлу, и у Ищейки застучали зубы. Наводящий Ужас вырвал меч и отбросил прочь, но Ищейка в тот же миг ударил его ножом и проскользнул под рукой гиганта, вбивая клинок прямо по рукоять в татуированный бок.

— Ха! — крикнул Ищейка, но долго праздновать ему не пришлось. Огромная рука Наводящего Ужас мелькнула в тумане, попала ему слева в грудь и подбросила его, булькающего, в воздух. Лес закружился, и, откуда ни возьмись, появилось дерево, врезалось Ищейке в спину, и он растянулся в грязи. Он пытался вернуть дыхание и не мог. Попытался перекатиться и не смог. Боль давила на рёбра, как огромный камень, лежащий на груди.

Ищейка посмотрел вверх, вцепившись руками в грязь, воздуха не хватало даже чтобы застонать. Наводящий Ужас шёл к нему, не спеша. Протянул руку и вытащил нож из бока. В громадных пальцах тот выглядел игрушкой. Как большая зубочистка. Гигант отбросил нож в лес, и вслед за ним протянулась длинная струйка крови. Наводящий Ужас поднял огромную ступню в доспехе, чтобы растоптать голову Ищейки и сокрушить его череп, как орех на наковальне. А Ищейка мог только лежать, беззащитный от боли и ужаса, когда огромная тень упала на его лицо.

— Ах ты падла! — Из-за деревьев вылетел Тридуба, врезался щитом в закрытое доспехом бедро гиганта и отпихнул его в сторону — огромный металлический сапог ударил в землю рядом с лицом Ищейки и забрызгал его грязью. Старый воин, рыча и чертыхаясь, наседал, рубя по голой стороне Ужасного, пока тот восстанавливал равновесие. А Ищейка задыхался и извивался, пытаясь встать, но смог только сесть, прислонившись спиной к дереву.

Гигант выбросил закованный в броню кулак с такой силой, что мог бы снести дом, но Тридуба уклонился от него, подставил щит, взмахнул мечом и оставил такую жуткую вмятину на маске Наводящего Ужас, что огромная голова гиганта откинулась назад, он пошатнулся, и кровь брызнула из отверстия для рта. Старый воин быстро поднажал и сильно рубанул по пластинам на груди гиганта, клинок высек искры из чёрного металла и прорезал голую голубую плоть рядом с доспехом. Смертельный удар, несомненно, но лишь несколько капель крови слетело с клинка, и никакой раны не осталось.

Гигант вернул себе равновесие, и так взревел, что Ищейка задрожал от ужаса. Наводящий Ужас отставил назад огромную ногу, поднял массивную руку и выбросил её вперёд. Кулак врезался в щит Тридубы, отколол большой кусок с краю, разбил планки и прошёл насквозь, так сильно врезавшись старому воину в плечо, что тот со стоном упал на спину. Наводящий Ужас сел на него и высоко поднял огромный синий кулак. Тридуба зарычал и вогнал меч в татуированное бедро прямо по рукоять. Ищейка увидел, что окровавленный кончик вышел с другой стороны ноги, но это гиганта не замедлило. Огромный кулак опустился и врезался в ребра Тридубы со звуком ломающихся сухих веток.

Ищейка застонал, цепляясь за грязь, но его грудь горела, он не мог подняться, и ничего не мог поделать, кроме как смотреть. Наводящий Ужас поднял другой кулак, покрытый чёрным железом. Он поднял его медленно и тщательно, подождал и со свистом опустил, врезав в другой бок Тридубе и впечатав его в грязь. Огромная рука снова поднялась, на костяшках пальцев виднелась красная кровь.

Из тумана вылетела чёрная линия и врезалась Наводящему Ужас под мышку, отбросив его в сторону. Трясучка с копьём бил гиганта и кричал, сталкивая его вниз с холма. Наводящий Ужас повернулся, скользнул вверх, сделал обманный шаг назад, и быстрая рука, словно огромная змея, мелькнула и отбросила в туман вскрикнувшего и дёрнувшего ногами Трясучку — так человек отмахивается от мухи.

Только гигант двинулся за ним, как раздался громоподобный рёв, и меч Тула врезался в закрытое доспехами плечо заставив его упасть на одно колено. Тут же сзади из тумана появился Доу и срезал большой ломоть с его ноги. Снова с рыком выскочил Трясучка, и им втроем, казалось, удавалось сдерживать гиганта.

Он должен был умереть, каким бы здоровенным он ни был. От ран, которые нанесли ему Тридуба, Трясучка и Доу, он должен был уже отправиться в грязь. Вместо этого он снова поднялся — из его плоти торчали шесть стрел и меч Тридубы, — и испустил из-под железной маски рёв, от которого Ищейка задрожал до кончиков пальцев. Трясучка упал на задницу, побелев, как молоко. Тул моргнул, споткнулся и выронил меч. Даже Чёрный Доу отступил на шаг.

Наводящий Ужас протянул руку и взялся за рукоять меча Тридубы. Вытащил окровавленный клинок из ноги и бросил в грязь. На ноге не осталось никаких ран. Совсем никаких ран. Потом он развернулся и бросился во мрак, и туман сомкнулся за ним. Ищейка слышал, как гигант проламывается через деревья, и никогда ещё не был так рад видеть чужую спину.

— Сюда! — закричал Доу, бросившись по склону вслед за гигантом, но Тул встал у него на пути, подняв руку.

— Ты никуда не идёшь. Мы не знаем, сколько шанка там внизу. Убьём эту тварь в другой раз.

— С дороги, здоровяк!

— Нет.

Ищейка перекатился, морщась от боли в груди, и пополз вверх по склону. Туман уже отступал, оставляя за собой холодный чистый воздух. В грязи и в снегу валялось много трупов. В основном шанка и пара карлов.

Казалось, целая вечность ушла у Ищейки на то, чтобы добраться до Тридубы. Старый воин лежал на спине в грязи, на неподвижной руке всё ещё висел сломанный щит. Воздух короткими вдохами с хрипом втягивался через нос и с бульканьем и кровью выходил изо рта. Когда Ищейка подполз к нему, Тридуба посмотрел на него, протянул руку, схватил за рубашку и потянул его вниз, шипя ему на ухо сквозь стиснутые окровавленные зубы.

— Слушай, Ищейка! Слушай!

— Чего, вождь? — прохрипел Ищейка, едва в силах говорить от боли в груди. Он ждал, и слушал, но ничего не услышал. Глаза Тридубы широко раскрылись и смотрели вверх, на ветви. Капля воды упала ему на щёку и покатилась по окровавленной бороде. Больше ничего.

— Вернулся в грязь, — сказал Молчун, и его лицо обвисло, как старая паутина.

Вест грыз ногти, глядя, как генерал Крой и его штаб мчатся по дороге — группа одетых в тёмное мужчин на тёмных лошадях, торжественные, как процессия на похоронах. Снег на время прекратился, но небо было сердито-чёрным, света так мало, что казалось, будто уже вечер, и ледяной ветер дул в командном пункте, заставляя ткань шатра хлопать и шелестеть. Отпущенное Весту время почти истекло.

Неожиданно он почувствовал почти непреодолимое побуждение повернуться и убежать. Такое нелепое побуждение, что его немедленно сменило другое, такое же неуместное — разразиться хохотом. К счастью он смог удержаться и от того и от другого. По крайней мере, хорошо, что не рассмеялся. На этой войне было не до смеха. Когда стук копыт приблизился, он уже раздумывал, такой ли глупой была мысль о побеге.

Крой яростно осадил чёрную лошадь, спустился, одёрнул мундир, подтянул портупею, резко повернулся и пошёл к шатру. Вест перехватил его, надеясь первым вставить слово и купить ещё несколько мгновений.

— Генерал Крой, прекрасная работа, сэр, ваша дивизия сражалась с огромным упорством!

— Разумеется, полковник Вест. — Крой с насмешкой произнес его имя, словно говорил смертельное оскорбление, а его штаб встал позади него угрожающим полукругом.

— Могу ли я спросить, каково наше положение?

— Наше положение? — прорычал генерал. — Наше положение таково, что северяне отброшены, но не разгромлены. В конце мы их сильно побили, но мои подразделения были истощены, до последнего человека. Слишком истощены, чтобы преследовать северян. Врагу удалось отступить через брод, благодаря трусости Поулдера! Я требую, чтобы он был уволен с позором! Я требую, чтобы его повесили за измену! Я прослежу, чтобы так и было, честное слово! — Он свирепо осмотрел ставку, а его люди сердито переговаривались. — Где лорд-маршал Берр? Требую встречи с лорд-маршалом!

— Разумеется, только не могли бы вы дать мне… — Слова Веста заглушил усиливающийся шум копыт, и вторая группа всадников примчалась к шатру маршала. Кто же ещё, как не сам генерал Поулдер в компании своего огромного штаба. Вместе с ними в ставку въехала телега, узкое пространство заполонили животные и люди. Поулдер спрыгнул с седла и быстро зашагал по грязи. Его волосы были растрёпаны, зубы крепко стиснуты, на щеке виднелся длинный порез. Его алая свита следовала за ним: стучали шпаги, золотые галуны развевались, лица разрумянились.

— Поулдер! — прошипел Крой. — А у вас хватает духу появляться передо мной! Ну и смелость! Единственная смелость, которую вы показали за весь день!

— Да как вы смеете! — завизжал Поулдер. — Я требую извинений! Извиняйтесь тотчас же!

— Извиняться? Мне, извиняться? Ха! Вы один будете сожалеть, я уж прослежу! План состоял в том, чтобы вы напали с левого фланга! Мы словно в котле кипели больше двух часов!

— Почти три часа, сэр, — любезно вставил один из офицеров Кроя.

— Три часа, проклятье! Если это не трусость, то я не могу подобрать определение!

— Трусость? — завизжал Поулдер. Пара офицеров его штаба сдвинулась, положив руки на шпаги. — Вы извинитесь немедленно! Моя дивизия подверглась жестокому и продолжительному нападению с фланга! Мне пришлось лично возглавить атаку. Пешую! — Он выставил вперед щёку и пальцем в перчатке продемонстрировал царапину. — Это мы там сражались! Мы сегодня завоевали победу!

— Будьте прокляты, Поулдер, вы ничего не сделали! Победа принадлежит исключительно моим людям! Нападение? Нападение кого? Каких-то лесных животных?

— Ха-ха! Именно! Покажите ему!

Один из офицеров штаба Поулдера откинул непромокаемую ткань повозки, демонстрируя то, что на первый взгляд казалось грудой окровавленного тряпья. Офицер сморщил нос и спихнул это вперёд. Тварь упала на землю, перекатилась на спину и уставилась в небо выпученными чёрными глазами. Огромная уродливая пасть раскрылась, длинные острые зубы торчали во все стороны. Грубая и жёсткая кожа была серовато-коричневого цвета, а нос представлял собой бесформенный обрубок. Череп был сплющен и безволос, с тяжёлым надбровьем и маленьким скошенным лбом. Одна рука была короткой и мускулистой, а другая намного длиннее и слегка изогнута, на конце обеих — когтистые лапы. Всё создание казалось каким-то комковатым, неестественным, примитивным. Вест вытаращился на тварь, разинув рот.

Определённо не человек.

— Вот! — триумфально завопил Поулдер. — И не говорите, что моя дивизия не сражалась! Там были сотни этих… этих существ! Тысячи, и они сражались, как безумные! Нам удалось лишь удержать наши позиции, и вам ещё чертовски повезло, что нам удалось! Я требую! — кипел он, — Требую! — напирал он, — Требую! — взвизгнул он, и его лицо покраснело, — извинений!

Во взгляде Кроя мелькало непонимание, злость, досада. Его губы скривились, заходили желваки, кулаки стиснулись. Определённо, для такой ситуации не было главы в инструкциях. Он повернулся к Весту.

— А я требую встречи с маршалом Берром! — прорычал он.

— Я тоже! — пронзительно завизжал Поулдер, не давая себя обойти.

— Лорд-маршал… — губы Веста тихо шевелились. Идеи у него закончились. Ни стратегии, ни уловок, ни планов. — Он… — для Веста не осталось путей отступления через брод. Ему настал конец. Скорее всего, он и сам кончит в исправительной колонии. — Он…

— Я здесь.

И, к глубокому изумлению Веста, Берр стоял перед входом в свой шатёр. Даже в сумраке было очевидно, что он ужасно болен. Его лицо было пепельно-бледным, и на лбу блестел пот. Глаза запали, их окружали чёрные круги. Губа дрожала, ноги держали нетвердо, и он схватился за полог для поддержки. Вест увидел тёмное пятно на мундире, которое выглядело очень похоже на кровь.

— Боюсь, мне было несколько… нехорошо во время сражения, — прохрипел он. — Наверное, что-то съел. — Его рука на пологе дрожала, и за его плечом стоял Челенгорм, готовый подхватить его, если он упадет. Но каким-то сверхчеловеческим усилием лорд-маршалу удалось устоять на ногах. Вест нервно глянул на сердитое сборище, раздумывая, что они могут подумать об этом ходячем трупе. Но два генерала были слишком заняты своей враждой, чтобы обращать на это внимание.

— Лорд-маршал, я должен заявить протест в отношении генерала Поулдера…

— Сэр, я требую, чтобы генерал Крой извинился…

Весту показалось, что лучшей обороной будет немедленная атака.

— Согласно традиции! — вмешался он во весь голос, — прежде всего нам следует поздравить нашего главнокомандующего с его победой! — Он начал хлопать, медленно и осторожно. Пайк и Челенгорм тут же к нему присоединились. Поулдер и Крой обменялись ледяными взглядами, а потом тоже подняли руки.

— Позвольте мне первому…

— Самым первым поздравляю вас, лорд-маршал!

Офицеры их штабов присоединились, как и все остальные вокруг шатра, а затем и те, кто стояли ещё дальше, а потом уже отовсюду неслись ликующие крики.

— Ура лорд-маршалу Берру!

— Лорд-маршал!

— Победа!

Сам Берр дёргался и дрожал, одной рукой вцепившись себе в живот, его лицо стало маской боли. Вест скользнул назад, прочь от внимания, прочь от славы. Его всё это не интересовало ни в малейшей степени. Он знал, всё висело на волоске. Его руки дрожали, во рту было кисло, в глазах всё плыло. Он услышал, как Поулдер и Крой снова начали спорить, словно пара яростных крякающих уток.

— Мы должны немедленно выдвинуться на Дунбрек, быстрый приступ, пока они не готовы, и…

— Ба! Глупость! Оборона слишком сильна. Мы должны обойти стены и приготовиться к длительной…

— Чушь! Моя дивизия может занять крепость завтра!

— Бред! Мы должны окопаться! Искусство осады — сфера моей компетенции!

И так далее, и тому подобное. Пробираясь по взбитой грязи, Вест потёр уши пальцами, пытаясь приглушить голоса. Через несколько шагов он взобрался на скалистый выступ, прижался к нему спиной и стал медленно опускаться. Опускался, пока не уселся, сгорбившись, на снегу, и обхватил колени, как делал в детстве, когда отец на него злился.

Он видел, как в долине, в сгущающихся сумерках, по полю битвы шли люди. Они уже начинали копать могилы.

Подходящее наказание

Недавно прошёл дождь, но теперь уже прекратился. Мостовая площади Маршалов уже начала высыхать, плиты светлели по краям, оставаясь влажными в центре. Сквозь облака, наконец, пробился луч бледного солнца, и теперь сверкал на металле цепей, висевших в клетке, на клинках, на крючьях и щипцах инструментов, лежавших на своих стойках. Пожалуй, отличная погода для этого. Событие предстоит исключительное. Если, конечно, вас зовут не Тулкис — тогда, возможно, вы предпочли бы его пропустить.

Толпа определённо предвкушала нечто захватывающее. Широкая площадь полнилась гомоном — пьянящей смесью возбуждения и злобы, счастья и ненависти. Места для публики были забиты почти до отказа, и до сих пор заполнялись. Но здесь, в огороженной и хорошо охраняемой правительственной ложе прямо перед эшафотом, места было предостаточно. В конце концов, лучший обзор должен быть у самых лучших и влиятельных. За плечами людей в переднем ряду Глокта видел стулья, на которых сидели члены Закрытого Совета. Если он вставал на цыпочки — а осмеливался на это он не часто — то мог видеть копну белых волос архилектора, которую изящно развевал ветер.

Глокта искоса глянул на Арди. Она мрачно хмурилась, глядя на эшафот, и медленно покусывала нижнюю губу. Подумать только. Было время, когда я брал юных женщин в лучшие заведения города, в милые сады на холму, на концерты в Зал Шёпота, или прямо в свою квартиру, конечно, если думал, что справлюсь. А теперь вожу их на казни. — Он почувствовал, что уголок его рта изогнулся в крошечной улыбке. — Ах, ну что ж, всё меняется.

— Как его казнят? — спросила она его.

— Повесят и выпотрошат.

— Что?

— Его поднимут за запястья и шею на цепях, затянутых не настолько туго, чтобы он умер от удушья. Потом его вскроют клинком и постепенно выпотрошат. Его внутренности продемонстрируют толпе.

Она сглотнула.

— Он будет жив?

— Возможно. Сложно сказать. Зависит от того, насколько качественно палачи выполнят свою работу. В любом случае, долго он не проживёт. — Без внутренностей-то.

— Звучит… чрезмерно.

— Так и должно быть. Это самое дикое наказание из тех, что смогли выдумать наши дикие предки. Оно зарезервировано для тех, кто пытался причинить вред королевской особе. Насколько я понимаю, не применялось лет восемьдесят.

— Потому здесь такая толпа.

Глокта пожал плечами.

— Это любопытно, но из казни всегда получается хорошее зрелище. Людям нравится смотреть на смерть. Это напоминает им, что какой бы жалкой, низкой и ужасной не была их жизнь… по крайней мере, она у них есть.

Глокта почувствовал похлопывание по плечу, с некоторой болью оглянулся и увидел нависшее прямо за ним лицо Секутора в маске.

— Я разобрался. Насчёт Витари.

— Хм. И?

Секутор подозрительно покосился на Арди, а потом наклонился вперёд и прошептал Глокте на ухо.

— Я проследил за ней до дома, возле парка Гейта, неподалёку от рынка.

— Я знаю. И?

— Я заглянул в окно.

Глокта поднял бровь.

— Издеваешься, да? Что там?

— Дети.

— Дети? — пробормотал Глокта.

— Трое маленьких ребятишек. Две девочки и мальчик. И как вы думаете, какого цвета их волосы?

Да ты что.

— Не ярко-рыжие часом?

— В точности как у их матери.

— У неё есть дети? — Глокта задумчиво облизал дёсны. — Кто бы мог подумать?

— Да уж. Я-то думал, у этой суки кусок льда вместо пизды.

Это объясняет, почему она так рвалась вернуться с Юга. И всё это время её ждали три малыша. Материнский инстинкт. Как невероятно трогательно. Он вытер влагу из-под воспалённого левого глаза.

— Отлично, Секутор, это может оказаться полезным. Что насчёт другого дела? Охранник принца?

Секутор на миг приподнял маску и почесал под ней, нервно стреляя глазами по сторонам.

— С этим есть странность. Я пытался, но… кажется, он пропал.

— Пропал?

— Я разговаривал с его семьей. Они последний раз видели его за день до смерти принца.

Глокта нахмурился.

— За день до? — Но он же был там… я его видел. — Бери Инея, и Витари тоже. Достань мне список всех, кто был той ночью во дворце. Каждого лорда, каждого слугу, каждого солдата. Я докопаюсь до правды. — Так или иначе.

— Это вам Сульт приказал?

Глокта резко обернулся.

— Он не приказывал не делать. Просто выполняй.

Секутор что-то пробормотал, но его слова потерялись за шумом толпы, который неожиданно усилился из-за волны злобных насмешек. Тулкиса выводили на эшафот. Он прошаркал вперёд, на его лодыжках стучали цепи. Он не плакал и не вопил, и даже не выкрикивал оскорблений. Он выглядел просто иссушенным, печальным и больным. На его лице виднелись синяки, а на руках, ногах и на груди — следы ярко-красных пятен. Раскалённые иголки невозможно применять, не оставляя следов, но с учётом всех обстоятельств, выглядит он неплохо. Тулкис был обнажён, за исключением тряпки, намотанной на талии. Чтобы пощадить нежные чувства присутствующих дам. Смотреть на то, как вываливаются внутренности человека — это замечательное развлечение, а вот вид его хера — да, это было бы непристойно.

Перед эшафотом вышел клерк и стал зачитывать имя заключённого, характер его преступления, содержание его признания и наказания, но даже с такого расстояния его было почти не слышно из-за угрюмого бормотания толпы и редких яростных выкриков. Глокта поморщился и медленно пошевелил ногой, пытаясь расслабить сведённые судорогой мышцы.

Палачи в масках вышли вперёд и с отработанной точностью подхватили заключённого. Они натянули на голову посланника чёрный мешок, защёлкнули кандалы на его шее, на запястьях и лодыжках. Глокта видел, как перед его ртом двигается ткань. Последние отчаянные вздохи. Молится ли он сейчас? Чертыхается или ярится? Кто знает, да и какая разница?

Они подняли Тулкиса в воздух, растянув на раме. На руки приходилась бо́льшая часть его веса. И часть на ошейник — достаточно, чтобы придушить его, но недостаточно, чтобы убить. Конечно, он немного сопротивлялся. Совершенно естественно. Животный инстинкт карабкаться, корчиться, извиваться и стараться вздохнуть свободно. Инстинкт, которому невозможно противиться. Один из палачей подошёл к стойке, вытащил тяжёлый клинок, изящным жестом продемонстрировал толпе, и бледное солнце коротко блеснуло на лезвии. Он повернулся спиной к публике и начал резать.

Толпа притихла. Наступила почти гробовая тишина, за исключением странного тихого шёпота. Это казнь не терпела никаких выкриков. Казнь, которая требовала благоговейной тишины. Казнь, на которую не могло быть никакой реакции, кроме потрясённых, заворожённых взглядов. Так и задумано. Так что стояла тишина, и только слабое бульканье дыхания заключенного. Поскольку ошейник делает крики невозможными.

— Полагаю, подходящее наказание, — прошептала Арди, глядя, как окровавленные кишки посланника вываливаются из его тела, — для убийцы кронпринца.

Глокта склонил голову и прошептал ей на ухо.

— У меня есть основания считать, что он никого не убивал. Подозреваю, он виновен лишь в том, что он отважный человек, который прибыл говорить правду и протянуть нам руку мира.

Её глаза расширились.

— Тогда зачем его вешать?

— Потому что кронпринц убит. Кого-то надо повесить.

— Но… кто на самом деле убил Рейнольта?

— Кто-то, кто не хочет мира между Гуркхулом и Союзом. Кто-то, кто хочет, чтобы война между нами разрасталась, ширилась и никогда не кончалась.

— Кто может желать такого?

Глокта ничего не сказал. И действительно, кто?

Не обязательно восхищаться характером Фаллоу, но он определённо умеет выбирать хорошие стулья. Глокта со вздохом откинулся на мягкую обивку, вытянул ноги к огню, с щёлканьем крутя больными лодыжками.

Казалось, Арди чувствовала себя далеко не так комфортно. Но с другой стороны, развлечение этого утра — не самое комфортное представление. Она стояла и хмуро смотрела в окно, задумчиво потягивая рукой прядь волос.

— Мне нужно выпить. — Она подошла к шкафу, открыла его и взяла бутылку с бокалом. Помедлила и оглянулась. — Вы не собираетесь сказать мне, что сейчас слишком рано для этого?

Глокта пожал плечами.

— Вы сами знаете, сколько времени.

— Мне просто необходимо выпить, после всего этого…

— Так выпейте. Вы не должны объясняться передо мной. Я не ваш брат.

Она дёрнула головой и сурово посмотрела на него, открыла рот, будто собираясь сказать, но потом сердито поставила бутылку на место, и бокал за ней, и захлопнула дверцы шкафа.

— Довольны?

Он пожал плечами.

— Примерно настолько, насколько это возможно, раз уж вы спрашиваете.

Арди уселась на стул напротив, кисло глядя на туфлю.

— Что будет теперь?

— Теперь? Может, с часок поразвлекаем друг друга досужими наблюдениями, а потом прогуляемся по городу? — Он поморщился. — Медленно, разумеется. А потом, наверное, поздний обед, я подумывал о…

— Я имела в виду наследника.

— Ах, — пробормотал Глокта. — Это. — Он протянул руку и сместил подушку в позицию поудобнее, потом с довольным кряхтением вытянулся ещё дальше. Сидя в этой тёплой и уютной комнате, в такой приятной и милой компании, кто-то может даже притвориться, что у него всё ещё есть нечто вроде жизни. Когда он продолжил, на его лице едва не заиграла улыбка. — Будет голосование в Открытом Совете. То есть, не сомневаюсь, будет разгул шантажа, взяток, коррупции и предательства. Карнавал сделок, разрушения союзов, интриг и убийств. Весёлый танец подтасовок, мошенничества, угроз и обещаний. И будет продолжаться, пока король не умрёт. А потом состоится голосование в Открытом Совете.

Арди криво улыбнулась.

— Даже дочери простолюдинов болтают о том, что король долго не протянет.

— Ну-ну, — и Глокта поднял брови. — Раз дочери простолюдинов начинают о чём-то болтать, то это уж точно правда.

— И кто фавориты?

— А почему бы вам не сказать, кто фавориты?

— Ладно, скажу. — Она откинулась назад, задумчиво потирая пальцем подбородок. — Разумеется. Брок.

— Разумеется.

— Затем, думаю, Барезин, Хайген и Ишер.

Глокта кивнул. А она не дура.

— Это большая четвёрка. Кто ещё, на наш взгляд?

— Полагаю, Мид утратил шансы, проиграв северянам. Как насчет Скальда, лорд-губернатора Старикланда?

— Очень хорошо. Шансы у него невелики, но он будет в списке…

— А если голоса за кандидатов Срединных земель достаточно разделятся…

— Кто знает, что случится? — Они на миг ухмыльнулись друг другу. — Сейчас это может быть кто угодно, — сказал он. — К тому же, незаконнорожденных детей короля тоже нужно принимать во внимание…

— Бастардов? А они есть?

Глокта поднял бровь.

— Думаю, я мог бы назвать парочку. — Она рассмеялась, и он поздравил себя с этим. — Только слухи, разумеется, как и всегда. Карми дан Рот, вы о ней слышали? Придворная дама, считалась исключительной красавицей. Много лет назад она какое-то время была фавориткой короля. А потом внезапно исчезла, и позже говорили, что умерла, возможно при родах, но кто знает? Люди любят сплетничать, а красивые молодые женщины время от времени умирают, даже не вынашивая королевского бастарда.

— Ой, правда, правда! — Арди захлопала глазками и притворилась, что падает в обморок. — Мы определённо слабый пол.

— Так и есть, моя дорогая, так и есть. Похоже на проклятие. Каждый день я благодарю свою звезду, что избавлен от этого. — И он ухмыльнулся своей беззубой улыбкой. — Члены Открытого Совета десятками наводняют город, и, скажу я вам, многие из них ни разу за всю свою жизнь не ступали в Круг Лордов. Они чуют власть и хотят быть её частью. Они хотят что-то получить от этого, пока ещё есть что получать. Возможно, единственный раз за десять поколений знать принимает настоящее решение.

— Но какое решение, — пробормотала Арди, качая головой.

— Действительно. Гонка может оказаться длинной, и в первых рядах соревнование будет жестоким. — Если не сказать смертельным. — Я не стал бы отбрасывать возможность того, что какой-нибудь аутсайдер в последний момент поднимется наверх. Кто-то без врагов. Компромиссный кандидат.

— А что насчёт Закрытого Совета?

— Разумеется, им запрещено выставлять свои кандидатуры, чтобы гарантировать беспристрастность. — Он фыркнул. — Беспристрастность! Чего они страстно хотят, так это навязать народу какое-нибудь ничтожество. Кого-то, кем они смогут управлять и манипулировать, чтобы без помех продолжать свои распри.

— А такой кандидат есть?

— Возможность есть у кого угодно с правом голоса, так что в теории их сотни, но разумеется, Закрытый Совет не сойдётся на одном. Так что они бессовестно дерутся за спинами самых сильных кандидатов, день ото дня перебегая от одного к другому, надеясь обеспечить своё будущее и изо всех сил стараясь остаться на своих местах. Власть так быстро утекла от них к аристократии, что теперь головы у них закружились. И некоторые из них так или иначе покатятся, можно не сомневаться.

— А ваша покатится, как думаете? — спросила Арди, глядя на него из-под тёмных бровей.

Глокта медленно облизал пустые дёсны.

— Если покатится голова Сульта, то моя, возможно, отправится следом.

— Надеюсь, не отправится. Вы так добры ко мне. Добрее всех. Добрее, чем я заслуживаю. — Эту уловку полной откровенности Глокта уже видел от Арди раньше, но всё равно она странно обезоруживала.

— Чепуха, — промямлил Глокта, ёрзая на стуле и неожиданно чувствуя себя неловко. Доброта, честность, уютные гостиные… полковник Глокта знал бы, что сказать, но я здесь чужой. Он всё ещё подыскивал ответ, когда резкий стук эхом разнёсся по коридору. — Вы кого-то ждёте?

— Кого бы мне ждать? Все мои знакомые в этой комнате.

Глокта напряг слух, когда открылась парадная дверь, но не мог расслышать ничего, кроме невнятного бормотания. Повернулась дверная ручка, и в комнату просунула голову горничная.

— Прошу прощения, но там посетитель к наставнику.

— Кто? — резко бросил Глокта. Секутор с новостями об охраннике принца Рейнольта? Витари с посланием от архилектора? Какие-то новые проблемы, требующие решения? Нужно задать какие-то новые вопросы?

— Он говорит, его имя Мофис.

Глокта почувствовал, как вся левая сторона его лица начинает дёргаться. Мофис? — Он уже некоторое время и не думал о нём, но теперь в уме мгновенно возник образ сухопарого банкира, протягивающего Глокте на подпись чёткую и точную расписку. Расписку в том, что я принял дар в один миллион марок. Возможно в будущем представитель банкирского дома Валинт и Балк придёт к вам, запрашивая об… услуге.

Арди хмуро на него посмотрела.

— Что-то не так?

— Нет, ничего, — прохрипел он, стараясь, чтобы его голос не звучал придушенно. — Старый компаньон. Не могли бы вы предоставить эту комнату на минутку? Мне нужно поговорить с этим господином.

— Конечно. — Она поднялась и пошла к двери, шурша платьем по ковру. На полпути она помедлила и посмотрела через плечо, прикусив губу. Подошла к шкафу, открыла его, достала бутылку и бокал. Пожала плечами.

— Мне кое-что нужно.

— Как и нам всем, — прошептал Глокта ей в спину, когда она выходила.

Мофис прошёл в дверь секундой позже. То же заострённое лицо, те же холодные глаза в глубоких глазницах. Однако в его поведении что-то изменилось. Некоторая нервозность. Может даже некоторая тревога?

— А, мастер Мофис, какая, почти невыносимая, честь…

— Можете обойтись без любезностей, наставник. — Его голос был пронзительным и скрежетал, как ржавые петли. — У меня нет самолюбия, которое можно задеть. Предпочитаю говорить прямо.

— Очень хорошо, чем я могу…

— Мои наниматели, банкирский дом Валинт и Балк, недовольны направлением вашего расследования.

Мысли Глокты понеслись вскачь.

— Моего расследования чего?

— Убийства кронпринца Рейнольта.

— Это расследование закрыто. Уверяю вас, у меня нет никаких…

— Говоря прямо, наставник, они знают. Для вас легче будет принять, что они знают всё. Так обычно и бывает. Убийство было раскрыто, с впечатляющей скоростью и профессионализмом, должен сказать. Мои наниматели довольны результатами. Виновный понёс наказание. Никто не выиграет, если вы станете углубляться в это прискорбное дело.

Это он действительно говорит очень прямо. Но почему бы Валинту и Балку возражать против моих вопросов? Они дали мне денег, чтобы расстроить планы гурков, а теперь они, кажется, возражают против моего расследования гуркского плана? Это бессмысленно… если только убийца пришёл совсем не с Юга. Если только убийцы принца Рейнольта не находятся намного ближе к дому…

— Там остались кое-какие мелочи, которые надо подчистить, — удалось промямлить Глокте. — У ваших нанимателей нет причин сердиться…

Мофис сделал шаг вперёд. Его лоб блестел от пота, хотя в комнате не было жарко.

— Они не сердятся, наставник. Вы не могли знать о том, что это может их расстроить. Теперь вы знаете. Если вы продолжите это расследование, зная, что они расстроены… вот тогда они рассердятся. — Он наклонился к Глокте и почти прошептал. — Прошу вас, позвольте мне сказать вам, наставник, как одна пешка на доске другой пешке. Нам не стоит сердить их. — В его голосе слышалась странная нотка. Он не угрожает мне. Он умоляет.

— Вы подразумеваете, — пробормотал Глокта, едва шевеля губами, — что они проинформируют архилектора Сульта об их маленьком подарке на оборону Дагоски?

— Это самое меньшее из того, что они сделают. — Выражение Мофиса было очевидным. Страх. Страх, на этой бесстрастной маске лица. Что-то в этом оставило на языке Глокты некоторую горечь, некоторый холодок в низу его спины, некоторую скованность в горле. Он помнил это чувство из далёкого прошлого. И за долгое время это чувство было самым похожим на страх. Я у них в кармане. Целиком и полностью. Я знал это, когда подписывал. Такова была цена, и у меня нет выбора, кроме как заплатить.

Глокта сглотнул.

— Можете передать вашим нанимателям, что дальнейших вопросов не будет.

Мофис на миг прикрыл глаза и выдохнул с явным облегчением.

— Я буду рад доставить им это сообщение. Хорошего дня. — Он обернулся и оставил Глокту одного в комнате Арди, смотреть на дверь и размышлять о том, что сейчас произошло.

Обитель камней

Нос лодки сильно врезался в каменный берег, камни заскрипели и заскребли по дну. Два гребца выбрались в набегающий прибой и вытащили лодку на несколько шагов. Когда она встала твёрдо, они быстро влезли в неё, словно вода причиняла им сильную боль. И Джезаль не мог их винить. Остров на краю мира, конечная цель их путешествия, место под названием Шабульян, выглядел действительно непривлекательно.

Холодные волны цеплялись в острые выступы и грызли голые берега огромной насыпи пустых бесплодных камней. А над ней возвышались зубчатые утёсы и склоны с коварными осыпями, круто громоздившиеся вверх в грозную гору, черневшую на фоне тёмного неба.

— Не хотите сойти на берег? — спросил Байяз у моряков.

Четыре гребца не пошевелились, а их капитан медленно покачал головой.

— Мы слышали нехорошее об этом острове, — проворчал он на общем с таким сильным акцентом, что его едва можно было понять. — Говорят, он проклят. Мы подождём вас здесь.

— Это может занять некоторое время.

— Мы подождём.

Байяз пожал плечами.

— Тогда ждите. — Он сошёл с лодки и побрёл по колено в прибое. Остальные медленно и не очень охотно последовали за ним по ледяному морю на берег.

Это было промозглое и ветреное место, которое подходило лишь камням и холодной воде. Пенные волны жадно набрасывались на берег и ревностно всасывались назад по гальке. Безжалостный ветер пронзал эту бесплодную землю и задувал прямо в мокрые штаны Джезаля, хлестал его волосами в глаза и пронизывал холодом до костей. Ветер унёс все следы возбуждения, которые могли бы остаться у Джезаля по достижении конца их путешествия. Ветер отыскивал щели и дыры в валунах, заставляя их петь, вздыхать и завывать унылым хором.

Растений тут почти не было. Какая-то бесцветная трава, больная от соли, какие-то колючие кусты, скорее мёртвые, чем живые. Редкие заросли иссохших деревьев в стороне от моря, отчаянно цеплявшихся за твёрдый камень и так искривлённых и изогнутых ветром в одном направлении, словно в любой миг их могло вырвать с корнем. Джезаль чувствовал их боль.

— Очаровательное место! — крикнул он, и слова улетали в бурю, как только срывались с губ. — Для тех, кому нравятся камни.

— Где мудрец спрячет камень? — бросил ему Байяз. — Среди тысячи камней! Среди миллиона!

Камни тут точно были в избытке. Изобильные запасы булыжника, валунов, гальки и гравия. Здесь сильно недоставало всего остального — отчего остров казался особенно неприятным. Джезаль глянул назад через плечо и почувствовал внезапный укол паники, представив, что четыре гребца выталкивают лодку обратно в море и оставляют их на берегу.

Но те сидели на том же месте, их ялик по-прежнему покачивался у берега. А позади них, в пенящемся океане, на якоре стоял корабль — корявая лохань, которую дала им Конейль. Паруса были спущены, чёрная линия мачты на фоне штормового неба медленно покачивалась от движений беспокойных волн.

— Надо найти место, где нет ветра! — взревел Логен.

— А такое есть на этом чёртовом острове? — крикнул в ответ Джезаль.

— Должно быть! Нам нужен костёр!

Длинноногий указал на утёсы.

— Возможно там мы найдем пещеру или укрытие. Я проведу вас!

Они карабкались по берегу, сначала скользили по гальке, потом скакали с одного шаткого камня на другой. Не было похоже, что край мира стоил всех затраченных на путешествие усилий. Холодные камни и холодную воду они могли отыскать в любых количествах, не покидая Север. У Логена было паршивое чувство насчет этого места, но не было смысла об этом говорить. Паршивое чувство у него было последние лет десять. Вызвать этого духа, найти это Семя, и убираться, да побыстрее. Но что потом? Назад на Север? К Бетоду с его сыновьями, к старым долгам и рекам давней вражды? Логен поморщился. Всё это его не привлекало. Как говорил его отец, лучше сделать дело, чем жить в страхе перед ним. Но его отец говорил много чего, и далеко не от всего была польза.

Логен посмотрел на Ферро, и она посмотрела в ответ. Она не хмурилась и не улыбалась. Он, конечно, всегда не особо понимал женщин, да и вообще кого угодно, но Ферро была какой-то новой загадкой. Днём она оставалась такой же холодной и сердитой, как всегда, зато ночью по большей части забиралась к нему под одеяло. Он этого не понимал, и не смел спрашивать. Как ни печально, но она была лучшим, что с ним случалось за долгое время. Он надул щёки и почесал голову. Теперь, когда он об этом подумал, казалось, что это говорит не в пользу всей его жизни.

У подножия утёсов они нашли пещеру. На самом деле скорее выемку под защитой двух больших валунов, где ветер хлестал не так сильно. Так себе место для беседы, но остров был пустошью, и Логен видел не много шансов отыскать что-то получше. В конце концов, надо быть реалистом.

Ферро отправилась с мечом к чахлому деревцу поблизости, и вскоре у них было достаточно щепок, чтобы попытаться развести костер. Логен склонился и вытащил трут онемевшими пальцами. Из-за валунов долетали порывы ветра, и дерево было влажным, но после многих проклятий и возни с кремнем, ему наконец удалось развести огонь, которого хватало для их цели. Все собрались вокруг него.

— Принеси ящик, — сказал Байяз. Логен вытащил тяжёлую штуку из своей котомки и, кряхтя, поставил рядом с Ферро. Байяз ощупал пальцами край, нашёл какую-то скрытую защёлку, и крышка тихо поднялась. Внутри со всех сторон к центру сходилось множество металлических спиралей, оставляя посередине место размером с кулак Логена.

— Для чего они? — спросил он.

— Чтобы содержимое не тряслось и не билось.

— Нужно, чтобы оно не билось?

— Канедиас думал, что да. — От этого ответа Логену лучше не стало. — Положи его внутрь, и чем скорее тем лучше, — сказал маг, повернувшись к Ферро. — Мы не должны находиться перед ним дольше, чем необходимо. А вам всем лучше держаться на расстоянии. — И он махнул остальным руками. Луфар и Длинноногий так хотели поскорее убраться, что едва не посбивали друг друга с ног, но Ки во все глаза следил за приготовлениями и почти не сдвинулся с места.

Логен сел, скрестив ноги, перед мерцающим пламенем, чувствуя, как бремя тревоги в его животе становится всё тяжелее. Он уже начал жалеть, что решил ввязаться в это дело, но передумывать было уже немного поздно.

— Хорошо бы предложить им что-нибудь, — сказал он, оглядываясь вокруг, и обнаружил, что Байяз уже протягивает ему металлическую фляжку[43]. Логен вытащил пробку и понюхал. Запах крепкого алкоголя приветствовал его ноздри, как давно потерянный возлюбленный. — И оно было у тебя всё это время?

Байяз кивнул.

— Как раз для этой цели.

— Жаль, что я не знал. Нашёл бы ему лучшее применение, и не раз.

— Можешь найти ему применение сейчас.

— Это не совсем то же самое. — Логен поднял фляжку, набрал полный рот, подавил сильное желание проглотить, надул щёки и выплюнул алкоголь посредине костерка, подняв клуб пламени.

— А теперь? — спросил Байяз.

— Теперь ждём. Ждём, пока…

— Я здесь, Девятипалый. — Голос был похож на ветер среди скал, на камни, падающие с утёсов, на море, утекающее через гальку. Дух нависал над их мелкой пещеркой среди валунов — движущаяся груда камней высотой с двух человек, не отбрасывающая тени.

Логен поднял брови. Духи никогда не отвечали быстро, если вообще отвечали.

— Это было быстро.

— Я ждал.

— Давно, наверное. — Дух кивнул. — Ну, э-э-э, мы пришли за…

— За предметом, который доверили мне сыновья Эуса. Должно быть, плохо дело в мире людей, если вы пришли за ним.

Логен сглотнул.

— А когда было иначе?

— Ты что-нибудь видишь? — шептал позади него Джезаль.

— Ничего, — ответил Длинноногий. — Это действительно самый выдающийся…

— Заткнитесь! — прорычал Байяз через плечо.

Дух склонился над ним пониже.

— Это Первый из Магов?

— Он самый, — сказал Логен, не желая отклоняться от темы разговора.

— Он ниже Иувина. Не нравится мне, как он выглядит.

— Что он говорит? — нетерпеливо рявкнул Байяз, таращась в небо слева от духа.

Логен почесал лицо.

— Говорит, что Иувин был высокий.

— Высокий? К чему это? Возьми то, за чем мы пришли, и пошли отсюда!

— Он нетерпелив, — проворчал дух.

— Мы прошли долгий путь. И у него посох Иувина.

Дух кивнул.

— Эта сухая ветка мне знакома. Я рад. Я хранил этот предмет много зим, и это тяжёлое бремя. Теперь я посплю.

— Хорошая мысль. Не мог бы ты…

— Я отдам его женщине[44].

Дух сунул руку в каменное брюхо и Логен тревожно отпрянул. Появился кулак, в котором было что-то зажато, и Логен задрожал, увидев это.

— Протяни руки, — пробормотал он Ферро.

Джезаль невольно охнул и отпрянул, когда эта штука упала в протянутые ладони Ферро, и поднял руку, чтобы закрыть лицо, раскрыв рот от ужаса. Байяз вытаращился круглыми глазами. Ки жадно вытянулся вперёд. Логен сморщился и отшатнулся. Длинноногий попятился почти до самого выхода из пещеры. Долгий миг все шестеро смотрели на тёмный предмет в руках Ферро, никто не двигался, никто не говорил, не было никаких звуков, кроме завывания ветра. Вот оно, перед ними. Вещь, ради которой все они зашли так далеко, и преодолели столько опасностей. Предмет, который Гластрод выкопал из земли так много лет назад. Предмет, который обратил в руины величайший город мира.

Семя. Другая Сторона во плоти. Сама суть магии.

А потом Ферро медленно нахмурилась.

— И это всё? — с сомнением спросила она. — Эта штука обратит Шаффу в пыль?

На самом деле теперь, когда Джезаль справился с потрясением от внезапного появления, этот предмет выглядел, как обычный камень. Обломок непримечательного серого булыжника размером с большой кулак. Из него не исходило чувство неземной опасности. Не ощущалось никакой смертоносной силы. Никаких губительных лучей или молний. На самом деле он выглядел как обычный камень.

Байяз моргнул. Подполз ближе на четвереньках. Пристально посмотрел на предмет в ладонях Ферро. Облизал губы, очень медленно поднял руку — Джезаль наблюдал, и слушал, как громко стучит сердце. Байяз коснулся камня мизинцем и мгновенно его отдёрнул. Он не высох и не испарился. Маг снова потрогал его пальцем. Никакого громового взрыва. Прижал к нему ладонь. Сомкнул вокруг него толстые пальцы. Поднял его. И по-прежнему этот предмет выглядел как обычный камень.

Первый из Магов уставился на предмет в своей руке, и его глаза раскрывались всё шире и шире.

— Это не оно, — прошептал он, и его губа задрожала. — Это просто камень!

Повисла напряжённая тишина. Джезаль уставился на Логена, а северянин смотрел в ответ, и его покрытое шрамами лицо недоуменно осунулось. Джезаль вытаращился на Длинноногого, и навигатор лишь пожал в ответ костлявыми плечами. Джезаль уставился на Ферро, и та хмурилась всё сильнее и сильнее.

— Просто камень? — пробормотала она.

— Не оно? — прошипел Ки.

— Значит… — Значение слов Байяза только сейчас начало доходить до разума Джезаля. — Я прошёл весь этот путь… впустую? — Подул внезапный порыв ветра, погасил жалкий язычок пламени и швырнул песок ему в лицо.

— Возможно, произошла какая-то ошибка, — попробовал Длинноногий. — Возможно, есть другой дух, возможно есть другой…

— Никакой ошибки, — сказал Логен, сильно мотая головой.

— Но… — Глаза Ки выпучились на пепельно-белом лице. — Но… как?

Байяз его проигнорировал, на его лице заходили желваки.

— Канедиас. Чувствуется его рука. Он нашёл способ обмануть братьев, подменил Семя на эту дрянь и оставил его себе. Даже после смерти Делатель мешает мне!

— Просто камень? — прорычала Ферро.

— Я оставил шанс сражаться за свою страну, — пробормотал Джезаль, и в его груди начинало кипеть негодование, — Тащился сотни миль по бесплодным землям, меня били, ранили, оставили шрамы и всё… впустую?

— Семя. — Бледные губы Ки скривились, он часто задышал носом. — Где оно? Где?

— Если бы я знал, — рявкнул его учитель, — думаешь, сидели бы мы здесь, на забытом острове, болтая с духами о куске бесполезного камня? — Он поднял руку и яростно швырнул камень на землю. Тот раскололся и рассыпался на части, которые отскочили и с грохотом попа́дали среди сотен других, тысяч, миллионов точно таких же камней.

— Оно не здесь. — Логен печально покачал головой. — Хочешь сказать одно про…

— Просто камень? — прорычала Ферро, переводя взгляд с упавших обломков на лицо Байяза. — Старый ёбаный лжец! — Она вскочила, сжав кулаки по бокам. — Ты обещал мне месть!

Байяз повернулся к ней, и его лицо исказилось от ярости.

— Думаешь, мне не о чем больше беспокоиться, кроме как о твоей мести? — Взревел он, и капли слюны слетали с его губ в порывы ветра. — Или о твоём разочаровании? — вскричал он в лицо Ки, и вены вспучились на его шее. — Или о твоём ёбаном лице? — Джезаль сглотнул и отступил назад, пытаясь казаться как можно менее заметным. Перед нарастающей яростью Байяза гнев Джезаля угасал так же быстро, как жалкий огонёк от порыва ветра минутой раньше.

— Обманут! — взревел Первый из Магов, и его кулаки сжимались и разжимались в бессильной ярости. — Чем теперь я буду сражаться с Кхалюлем?

Джезаль сморщился и съёжился, уверенный, что в любой миг кто-нибудь из них будет разорван на куски или взлетит на воздух и рухнет на скалы, или вспыхнет ослепительным пламенем — и вполне возможно это окажется сам Джезаль. Брат Длинноногий выбрал этот неудачный момент, чтобы попытаться всех успокоить.

— Не стоит падать духом, друзья мои! Путешествие уже само по себе награда…

— Скажи это ещё раз, бритый болван! — прошипел Байяз. — Только раз, и я от тебя даже пепла не оставлю! — Навигатор задрожал и отпрянул, а маг схватил свой посох и пошёл прочь из выемки в сторону берега, его плащ хлопал у него за спиной от яростного ветра. И такой ужасной была его ярость, что на краткий миг мысль остаться на острове казалась предпочтительнее, чем сесть с ним в лодку.

По этой вспышке ярости Джезаль понял, что их путешествие потерпело полный крах.

— Ну, ладно, — пробормотал Логен, после того, как они ещё немного посидели на ветру. — Пожалуй, это всё. — Он захлопнул крышку пустого ящика Делателя. — Нет смысла об этом плакать. Надо быть…

— Завали ебало, болван! — прорычала ему Ферро. — И не говори тут, кем мне надо быть! — И она зашагала из выемки в сторону шипящего моря.

Логен поморщился, убрал ящик в свою котомку, и вздохнул, взваливая её на плечо.

— Реалистом, — пробормотал он, и пошёл вслед за ней. Длинноногий и Ки молча пошли следом, полные угрюмого гнева и разочарования. Джезаль пошёл в хвосте, шагая от одного зазубренного камня к другому, почти закрыв глаза от ветра и прокручивая всё в голове. Настроение может и было смертельно угрюмым, но пробираясь к лодке, он заметил, к своему удивлению, что с трудом сдерживает улыбку. В конце концов, успех или крах, это безумное путешествие никогда по-настоящему ничего для него не значило. Важно было лишь то, что теперь он на пути домой.

Вода плескалась о нос корабля, поднимая в воздух холодные белые брызги. Парус надувался и хлопал, мачты и верёвки скрипели. Ветер хлестал Ферро по лицу, но она прищурилась и не обращала на него внимания. Байяз в ярости спустился в трюм, и остальные один за другим последовали за ним. Только они с Девятипалым стояли здесь, глядя на море.

— Что будешь делать теперь? — спросил он её.

— Свалю куда угодно, где можно убивать гурков. — Резко бросила она, не думая. — Найду другое оружие, и буду сражаться с ними, где смогу. — Она даже не знала наверняка, правда ли это. Сложно было чувствовать ненависть, как раньше. Теперь её уже не слишком волновало, если гурки будут заниматься своими делами, а она своими, но сомнения и разочарования лишь заставляли её рявкать ещё яростнее. — Ничего не изменилось. Мне по прежнему нужно отомстить.

Она глянула в сторону и увидела, что Девятипалый хмуро смотрит на бледную пену на тёмной воде, словно она ответила не так, как он надеялся. Это легко было изменить.

— Я пойду, куда и ты, — могла бы сказать она, и кому бы стало от этого хуже? Никому. Уж точно не ей. Но Ферро не могла вот так отдаться в его власть. На поверку оказалось, что между ними невидимая стена. Стена, которую не преодолеть.

И так было всегда.

Ферро могла лишь спросить:

— А ты? — Казалось, он раздумывал об этом некоторое время, сердито глядя вдаль и покусывая губу.

— Мне надо вернуться на Север. — Он сказал это нерадостно, даже не глядя на Ферро. — Там есть дело, которое я никогда не должен был бросать. Тёмное дело, которое надо сделать. Думаю, туда я и отправлюсь. Назад на Север, и сведу кое-какие счёты.

Она нахмурилась. Счёты? А кто говорил ей, что нужно нечто кроме мести. А теперь сводить счёты это всё, что ему надо? Лживая сволочь.

— Счёты, — прошипела она. — Ладно.

И это слово царапало язык, словно песок.

Он долго смотрел ей в глаза. Открыл рот, словно собирался заговорить, но так и стоял. На губах застыло слово, одна рука приподнялась в её сторону.

Потом он неожиданно обмяк, выпятил челюсть, повернулся к ней боком и прислонился спиной к поручню.

— Ладно.

Вот так просто всё между ними закончилось.

Ферро насупилась и отвернулась. Яростно сжала кулаки и почувствовала, как сильно ногти врезаются в ладони. Она проклинала себя, горько ругала. Почему она не могла сказать другие слова? Всего лишь вздох, всего лишь форма губ, и всё бы изменилось. Это было бы так просто.

Только Ферро не могла так, и знала, что никогда не сможет. Гурки убили в ней эту часть, далеко отсюда и давно, и оставили её мёртвой внутри. Она была дурой, что надеялась, и в душе знала это всё время. Надежда для слабых.

Назад в грязь

Ищейка и Доу, Тул и Молчун, Вест и Пайк. Они вшестером стояли в кругу и смотрели на две кучки холодной земли. Ищейка видел, что внизу в долине Союз хоронит своих мертвецов. Сотнями, в ямах по дюжине за раз. В общем, это был плохой день для людей и хороший для земли. Как всегда после битвы. Только земля побеждает.

Трясучка и его карлы стояли за деревьями, склонив головы, и хоронили своих. Уже двенадцать в земле, и ещё трое ранены так тяжело, что, скорее всего, до конца недели отправятся следом. Ещё один потерял руку — может выживет, может нет, зависит от удачи. Удачи в последнее время было маловато. Почти половина от их числа умерла за день работы. Смело с их стороны остаться после такого. Ищейка слышал их слова. Печальные слова, и гордые, за павших. Какими они были хорошими людьми, и как хорошо сражались, и как их будет не хватать, и всё такое. Как всегда после битвы. Слова для мёртвых.

Ищейка сглотнул и снова посмотрел на свежевскопанную землю у своих ног. Копать — тяжёлая работа, на холоде, и земля сильно промёрзла. Но всё же лучше копать, чем быть закопанным, как сказал бы Логен, и Ищейка считал, что так оно и есть. Он только что похоронил двоих человек, и две части самого себя вместе с ними. Катиль глубоко под землёй, вытянувшаяся, белая, холодная, и никогда уже не будет тёплой. Тридуба неподалёку от неё, и его сломанный щит у него на коленях, а меч в руке. Ищейка положил в грязь две надежды — надежды на будущее, и надежды из прошлого. Теперь всё кончено, никогда не исполнится, и они оставили в нём пустоту и боль. Как всегда после битвы. Надежды в грязь.

— Похоронены там, где умерли, — тихо сказал Тул. — Это правильно. Это хорошо.

— Хорошо? — рявкнул Доу, злобно глядя на Веста. — Хорошо, да? Самое безопасное место во всей битве? Самое безопасное, так ты им сказал? — Вест сглотнул и с виноватым видом опустил взгляд.

— Ладно, Доу, — сказал Тул. Ты отлично знаешь, что его нечего за это винить, да и кого угодно. Это битва. Люди умирают. Тридуба хорошо это знал, как никто другой.

— Мы могли быть где-нибудь в другом месте, — проворчал Доу.

— Могли бы, — сказал Ищейка, — но не были, вот и всё. Ничего не изменить, так ведь? Тридуба мёртв, девчонка мертва, всем и так плохо. Не надо добавлять ничего к этому грузу.

Доу сжал кулаки и глубоко вздохнул, словно собирался выкрикнуть что-то. Потом выдохнул, его плечи обвисли, и голова поникла.

— Ты прав. Теперь уже ничего не поделаешь.

Ищейка протянул руку и коснулся Пайка.

— Хочешь сказать что-нибудь за неё? — Обожжённый человек посмотрел на него, потом покачал головой. Он был не силен в разговорах, и Ищейка не мог винить его. Вряд ли Весту есть что сказать, так что Ищейка прокашлялся, поморщился от боли в рёбрах и постарался сказать сам. Кто-то же должен.

— Эта девушка, что здесь похоронена, Катиль её звали. Не могу сказать, что долго знал её, да и вообще… Но то, что знал, мне нравилось… если это чего-то стоит. Не много, наверное. Не много. Но у неё был характер, наверное, все это видели по пути на север. Переносила холод и голод, и всё остальное, и никогда не ворчала. Хотел бы я знать её получше. Хотел бы, но… ну, не часто получаешь то, чего хочешь. Она не была одной из нас, на самом деле, но умерла с нами, так что, наверное, все мы гордимся, что она в земле вместе с нашими.

— Ага, — сказал Доу. — Гордимся.

— Точно, — сказал Тул. — Земля всех принимает одинаково.

Ищейка кивнул, глубоко и неровно вздохнул, и выдохнул.

— Кто-то хочет сказать за Тридубу?

Доу дёрнулся и посмотрел на сапоги, переминаясь на грязи. Тул, моргая, смотрел в небо, и казалось, что в его глазах стоят слёзы. Ищейка и сам едва не всхлипывал. Он знал, что если бы ему пришлось говорить ещё одно слово, то он разревелся бы, как дитя. Тридуба нашёл бы, что сказать, но в этом-то и состояла проблема — его больше не было. Похоже, ни у кого не находилось слов. Тогда Молчун сделал шаг вперёд.

— Рудда Тридуба, — сказал он, оглядывая всех, одного за другим. — Скала Уфриса, как его называли. По всему Северу не было имени громче. Великий боец. Великий вождь. Великий друг. Вся жизнь в битвах. Он стоял лицом к лицу с Девятью Смертями, а потом плечом к плечу с ним. Никогда не выбирал лёгкий путь, если считал, что тот неправильный. Никогда не отступал из боя, если думал, что надо сражаться. Десять лет я стоял с ним, ходил с ним, сражался с ним по всему Северу. — На его лице появилась улыбка. — И не жалуюсь.

— Хорошие слова, Молчун, — сказал Доу, глядя вниз на холодную землю. — Хорошие слова.

— Таких, как Тридуба, больше не будет, — пробормотал Тул, вытирая глаз, словно в него что-то попало.

— Ага, — сказал Ищейка. Это всё, что он смог выдавить.

Вест повернулся и с трудом пошёл по лесу, сгорбив плечи, и не сказав ни слова. Ищейка видел, как на его лице ходят желваки. Винит себя, скорее всего. По опыту Ищейки, люди очень любят это делать, когда другие умирают, а Вест, похоже, как раз из таких. Пайк пошёл за ним, и они оба прошли мимо Трясучки, который направлялся в другую сторону.

Он встал перед могилами и хмуро посмотрел вниз, волосы висели вокруг его лица. Потом он поднял взгляд.

— Не сочтите за неуважение. Ничего такого. Но нам нужен новый вождь.

— Земля его только приняла, — прошипел Доу, глядя ему в глаза.

Трясучка поднял руки.

— Так, думаю, лучшее время обсудить это. Чтобы не было путаницы. Если честно, мои парни нервничают. Они потеряли друзей, и Тридубу, и им нужен кто-то, на кого они будут равняться, это факт. Кто это будет?

Ищейка потёр лицо. Он ещё даже не думал об этом, а теперь, когда подумал, даже не знал, что ему и думать. Тул Дуру Грозовая Туча и Чёрный Доу — у обоих большие, суровые имена, оба прежде вели за собой людей, и у них неплохо это получалось. Ищейка посмотрел на них — Тул и Доу стояли и хмуро смотрели друг на друга.

— Мне всё равно, кто из вас это будет, — сказал он. Я пойду за кем угодно. Но яснее-ясного, что это должен быть один из вас.

Тул свирепо посмотрел на Доу, а тот сердито посмотрел в ответ.

— Я не могу идти за ним, — прогремел Тул, — а он не пойдёт за мной.

— Это точно, — прошипел Доу. — Мы это уже обговорили. Не сработает.

Тул покачал головой.

— Вот почему ни один из нас не может быть вождём.

— Да, — сказал Доу. — Ни один из нас. — Он втянул воздух через зубы, отхаркнул сопли и сплюнул на землю. — Вот почему это должен быть ты, Ищейка.

— Вот почему чего? — сказал Ищейка, выпучив глаза и уставившись на него.

Тул кивнул.

— Ты вождь. Мы все согласны.

— Угу, — сказал Молчун, не поднимая взгляда.

— Девятипалого нет, — сказал Доу, — Тридубы нет, остаёшься ты.

Ищейка поморщился. Он ждал, что Трясучка скажет: "Чего? Он? Вождь?". Ждал, что все они рассмеются, и скажут, что пошутили. Чёрный Доу, и Тул Дуру Грозовая Туча, и Хардинг Молчун, не говоря уже о двух дюжинах карлов — все будут принимать его решения. Глупее идеи он не слышал. Но Трясучка не смеялся.

— Думаю, хороший выбор. Говоря за своих парней, это то, что я собирался предложить. Дам им знать. — Он повернулся и пошёл между деревьев, а Ищейка смотрел ему вслед, разинув рот.

— А что насчёт этих, остальных? — прошипел он, морщась от приступа боли в рёбрах, когда Трясучка ушёл за пределы слышимости. — Там двадцать ёбаных карлов, да ещё нервных! Им нужно имя, за которым можно идти!

— Ты и есть это имя, — сказал Тул. — Ты пришёл из-за гор с Девятипалым и все эти годы сражался с Бетодом. Из оставшихся в живых нет имён серьёзнее твоего. Ты видел битв больше любого из нас.

— Видеть-то видел…

— Ты вождь, — сказал Доу, — вот и всё. Может, ты не самый сильный убийца со времен Скарлинга, и что? У тебя крови на руках достаточно, чтобы я шёл за тобой, и среди живых нет разведчика лучше. Ты знаешь, как командовать. Видел самых лучших вождей. Девятипалый, Бетод и Тридуба — ты наблюдал за всеми, ближе некуда.

— Но я не могу… в смысле… Я никого не смогу заставить идти в атаку, так как мог Тридуба…

— И никто не сможет, — сказал Тул, кивая на землю. — Но, как это ни печально, Тридубы больше нет. Теперь ты вождь, и все мы встанем за тебя. И любому, кто не будет делать, как ты скажешь, придётся поговорить с нами.

— И это будет охеренно короткий разговор, — проворчал Доу.

— Ты вождь. — Тул повернулся и пошёл к деревьям.

— Решено. — И Чёрный Доу пошёл за ним.

— Угу, — сказал Молчун, пожал плечами и пошёл за остальными.

— Но, — пробормотал Ищейка. — Погодите…

Они ушли. Получается, решил Ищейка, что теперь он вождь.

Он постоял там некоторое время, моргая и не зная, что делать. Он никогда раньше не был командиром. И никаких перемен в нём, вроде, не ощущалось. Внезапно у него в голове не осталось никаких мыслей. Он понятия не имел, что приказать людям сделать. Чувствовал себя идиотом. Даже больше обычного.

Ищейка встал на колено между могилами, сунул руку в землю и почувствовал её холод и влагу между пальцами.

— Прости, девочка, — пробормотал он. — Ты этого не заслужила. — Он крепко сжал землю в своей ладони. — Прощай, Тридуба. Я постараюсь делать то, что делал ты. Возвращайся в грязь, старик.

Он встал, вытер руки об рубашку и пошёл прочь, назад к живым, а этих двоих оставил в земле.

Примечания

1

В сборнике мыслей и афоризмов Гейне в переводе К. Душенко целиком мысль звучит так: "Я человек самого мирного склада. Вот чего я хотел бы: скромная хижина, соломенная кровля, но хорошая постель, хорошая пища, очень свежее молоко и масло, перед окном цветы, перед дверью несколько прекрасных деревьев, и, если господь захочет вполне осчастливить меня, он пошлет мне радость — на этих деревьях будут повешены этак шесть или семь моих врагов. Сердечно растроганный, я прощу им перед их смертью все обиды, которые они мне нанесли при жизни. Да, надо прощать врагам своим, но только после того, как их повесят".

2

Напомню, что Ищейка в оригинале — Dogman, т. е. букв. "человек-собака".

3

В оф. переводах тут написано "инглийцы", но надо быть последовательными — раз уж "Инглия" (см. сноску в КиЖ), то и "ингличане".

4

land walls — дословно "наземные стены". В оф. переводе ПЧИП изначально было переведено как "городские стены" — что не совсем верно, поскольку "land walls" в Дагоске перегораживают перешеек (и вовсе не факт, что город занимает весь полуостров за стенами), а "городскими стенами" скорее являются стены, отделяющие Нижний Город от Верхнего. В ПЧИП 2013 года они уже стали "крепостными", что уже совсем неверно — ведь единственная крепость в Дагоске — Цитадель, и к ней "land walls" не имеют никакого отношения.

5

Stride (шаг) — мера длины в Земном круге. Можно предположить, что в нашем мире он примерно соответствует двойному римскому шагу (он же great stride у англичан), т. е. примерно 1,5 метра. Т. е. внешние стены Дагоски высотой примерно в 30 метров.

6

Те, кто уже прочитали роман "Лучше подавать холодным", четвёртую книгу Аберкромби (или хотя бы аннотацию к нему), знают, что дьяволица Монцкарро Меркатто — его главная героиня.

Интересно, что по словам Аберкромби, имя появилось из-за фильма "Фицкаральдо" с Клаусом Кински. Ему просто понравилось звучание, он поменял несколько слогов, и вуаля…

7

Unfriendly trick — в оф. переводах написано: "мерзкие приемы у этой суки" и "Чертовски подлая уловка! С-сука". Оба варианта формально правильные, но после выхода книги "Лучше подавать холодным" стало ясно, о чем именно говорил здесь Коска, и почему характеризует поступок Меркатто именно как "unfriendly" (недружелюбный, враждебный) — он-то в тот момент ждал от неё дружественного поведения…

8

long fire — по видимому, северяне в походах раскладывали именно длинные костры, вокруг которых, как вокруг стола, могли рассесться все участники отряда. В оф. переводах пишут хаотично: то "большие костры", то ещё какие, то просто костры.

9

Не вполне понятно, что именно передал Эус своим детям.

Сначала написано: "to each he gave a gift" — "наделил каждого особым даром", а потом: "He taught the other three their share of his secrets" — обучил каждого порции своих тайн. Так что же конкретно дал Эус своим сыновьям? Является ли порция тайн тем самым даром? Или же под даром понимается некое приобретённое свойство организма, которым можно пользоваться при помощи порции тайн? И чуть выше говорилось о дарах, которые даёт кровь бесов — но здесь уже сам Эус раздаёт сыновьям дары.

Скорее всего, всё-таки под даром Эуса понималась порция тайн (и чуть дальше этому будут подтверждения), поскольку, например, Байяз — изначально человек — смог овладеть и искусством Иувина, и мастерством Канедиаса и способностями Гластрода. С другой стороны, только Логен мог видеть духов и разговаривать с ними, и в книге нет сведений — он мог делать это от рождения, или же от кого-то научился, причем Байяз утверждает, что у него самого такого дара нет…

10

"and left" — от "leave" (покидать, уезжать, оставлять). В обоих переводах здесь написано: "и покинул мир", хотя в оригинале ничего не говорится о том, что Эус покинул этот мир и вообще о том, куда он делся.

11

Все трое отказали, но, видимо, физически им ничто не препятствовало. Кроме того, написано так, что дары и секреты — в данном случае одно и то же. (He begged all three brothers for a share of their secrets, but they were jealous of their gifts, and all three refused him).

Но, опять же, Байяз даже не попытался узнать у Логена, как тот общается с духами — как будто это невозможно без некого врожденного дара (или без длительного обучения), и прямо сказал: "у меня нет такого дара", словно для общения с духами нужно некое свойство организма.

12

Как нетрудно заметить, Гластрод всё-таки получил свой дар, и даже без помощи Эуса и братьев.

13

Кажется, это единственное место, где упоминается, что у Доу есть (был?) брат…

14

Ни до, ни после этого пассажа Байяза не сообщается, что стало с третьим сыном Эуса, Бедешем. И вообще, о его смерти в книжке говорится только устами Байяза…

Впрочем, Аберкромби говорил, что потом, в будущих книжках, возможно этот вопрос будет освещён.

15

Глава в оригинале называется "And Next… My Gold" — со слов "Good morning to the day; and next, my gold" (День, здравствуй! — Здравствуй, золото мое!) и последующей оды золоту начинается пьеса английского драматурга Бена Джонсона (современника и соперника Шекспира) «Вольпоне, или Хитрый Лис». Перевод П. Мелковой.

16

One Hundred Words — в первом оф. переводе ПЧИП с непонятной целью вместо "сотни слов" появилась "Тысяча Слов" (и перекочевала в ПДК) и, как показали длительные споры на форумах, этот факт некоторых ввёл в заблуждение. В переводах после 2013 года эта ошибка исправлена.

17

В оф. переводе 2013 года написано: "Если заимствуешь слишком часто, то рано или поздно касаешься нижнего мира, и тогда оставляешь там часть себя", как будто часто практикующий маг обязательно рано или поздно коснётся нижнего мира и обязательно оставит там часть себя. В оригинале Ки говорит лишь о такой вероятности (а на самом деле, скорее всего, вообще о себе…).

18

Напомню, что Ищейка в оригинале "Dogman", т. е. "человек-собака" — и еду он нюхает, "like… a dog", т. е. как собака. Т. е. Веста здесь удивляет соответствие его имени и повадок.

19

Здесь — наглядный пример путаницы с переводом названия армии (King's Own). В переводе В.Иванова написано "не считая офицеров личной королевской охраны" — что неверно, поскольку Вест говорит и не об офицерах, и не о королевской охране (которая называется "Knights of the Body" — "рыцари-телохранители"). А в переводе 2013 года написано "за исключением Собственного королевского полка", что уже ближе к сути — поскольку с Ладиславом остался только один полк из армии, — но во всём тексте этого перевода всю армию называют то "Собственный королевский полк", то "личная королевская охрана", как будто речь идёт о разных формированиях.

20

В оригинале здесь написано "fire" — "огонь", что есть очевидный косяк Аберкромби, ведь огнестрельного оружия на поле нет (и он говорил, что ему указывали на эту ошибку). В первой версии оф. перевода здесь также фигурирует огонь, а в переводе 2013 года уже исправлено на "обстрел".

21

Почему-то в первом оф. переводе ПЧИП данная глава начинается с этого предложения, потом тело Джезаля обмякло и только потом Арди ему улыбнулась. В ПЧИП 2013 года уже всё как в оригинале.

22

Роджер Ховеденский (он же Рождер из Ховедена, он же Роджер Говеден) — английский историк XII века. Увы, в электронном виде русского перевода его сочинений мне найти не удалось, поэтому здесь эпиграф, видимо, в переводе В.Иванова (из первой версии оф. перевода ПЧИП). Сомневаюсь, кстати, что Аберкромби взял этот эпиграф непосредственно из сочинений Роджера Ховеденского. Как он говорил по поводу эпиграфа к первой книге: "Всё ценное, что не сможешь узнать из Total War, узнаешь из Street Fighter II" — так вот, в оригинале эта цитата отчего-то чаще сего встречается на форумах по каким-то восточным единоборствам…

23

В оф. переводе В.Иванова весь этот абзац почему-то отсутствует. В переводе 2013 года всё уже на месте.

24

Arch Priest. В оф. переводах — "верховный жрец" или "верховный священник". Не вполне понимаю, почему так, если Arch Lector переводят как "архилектор" — а не "верховный чтец" или "верховный лектор".

25

В книгах практически нет упоминаний об этих машинах. Собственно, известно только устройство в Доме Делателя из множества колец; вероятно "Разделитель", и, возможно, дракон из "Красной Страны". Если у Канедиаса и были ещё осколки нижнего мира, и он встроил их в какие-то устройства, то пока о них ничего не известно.

26

Furious — так что скорее "бешеный", чем "свирепый". А "свирепый" это скорее "fierce" или "ferocious". В переводе В.Иванова он Свирепый, а в переводе 2013 года — Бешеный. В целом в данном контексте слова близки по значению, и на мой взгляд, несмотря на то, что "свирепый" — менее точный вариант, здесь он подходит лучше.

27

Интересно, что по словам Аберкромби, на описание осады Дагоски его вдохновила осада Константинополя.

28

В оф. переводе почему-то на двести миль. В издании 2013 года уже исправлено.

29

Получается, граждане Империи при Иувине молились неким "сердитым богам", а не единому Богу, как гурки и прочие южане. Во всяком случае, никаких других сведений о верованиях в Старое Время в трилогии нет.

30

Не стоит думать, что это название имеет какое-либо отношение к наставнику Калину. Проспект в оригинале пишется как "Caline Way", а имя наставника — Kalyne. При этом произносятся они практически одинаково: "Кейлайн".

31

В оф. переводе 2013 года написано: "Это субстанция, созданная на другой стороне". В оригинале: "It is the Other Side made flesh". Т. е. это не субстанция, созданная на другой стороне, это буквально часть, воплощение Другой Стороны. Именно поэтому даже просто прикосновение к Семени — уже нарушение Первого Закона.

32

К слову, этот Фаллоу ещё встречается в рассказе "Tough time all over".

33

Paying homage — в обоих оф. переводах лорды свидетельствуют свое почтение Гароду, однако это современное значение слова "homage". А в историческом оно значит "принесение феодальной присяги". Полагаю, с учетом контекста, в данном случае лорды на картине не просто выражали уважение, но именно приносили присягу.

34

В обоих оф. переводах здесь написано "благослови его бог" или "храни его Бог". В оригинале написано "bless him", т. е. бог напрямую не упоминается (хотя выражение происходит от фраз вроде "may God bless him", т. е. "да благословит его Бог"). Но жители Союза не верят в бога (в отличие от гурков, например), и потому в оригинале его почти никогда не упоминают. В наших переводах же фразы вроде "bless him" традиционно переводятся с упоминанием бога, что в отношении жителей Союза не совсем корректно, и уже не раз путало некоторых наших читателей. В этом переводе я старался избегать междометий или наречий вроде "ей-богу", "боже мой" и т. д. в речи граждан Союза, хотя у южан или, скажем, у брата Длинноногого они на мой взгляд вполне уместны.

Схожая ситуация с использованием чертей в мягких ругательствах ("чёрт", "чёрт возьми" и т. д.) — в оригинале в таких случаях люди обычно говорят "damn it", или "hell" и т. д. — т. е. тоже чертей напрямую не упоминают (хотя и используют определения, напрямую с ними связанные). Но здесь, на мой взгляд, есть отличие: все-таки Союз основал человек, который о существовании чертей (демонов, бесов) знает из первых рук, так что при переводе поминание их в речи вряд ли можно считать очень уж некорректным.

35

"Friends in high places". Интересно, что "High Places" это не только "высшие сферы", но ещё и "Высокогорье" — так что буквально в следующей главе наглядно показано, в каких конкретно верхах друзья Джезаля (в обоих оф. переводах здесь "высокопоставленные друзья").

36

Если верить свитку адепта-историка в КиЖ, маги во главе с Байязом не знали об этом факте после убийства Канедиаса, поскольку там сказано: "Маги везде и всюду [в Доме Делателя] искали Семя, но не смогли его найти". Вероятно, Байяз узнал об этом уже значительно позже…

37

Здесь Байяз намекает на выражение "have a big head" или "swelled head" (большая или раздутая голова, если дословно), которое означает раздутое самомнение. Т. е. ему не встречалось драгоценного камня размером с самомнение Джезаля.

38

Подробнее об этом — в рассказе "Создал монстра".

39

Если верить хронологии, указанной в сборнике рассказов "Sharp Ends", это происходило за 6 лет до описываемых здесь событий. Однако, как подтвердил мне по почте Аберкромби, в сборник закралась ошибка, и действие рассказа "Создал монстра" происходит несколько раньше. Можно предположить, что примерно за 11 лет до описываемых событий.

Подробнее о хронологии в Земном круге:

http://bydloman.livejournal.com/648536.html

40

Один из самых многострадальных в плане перевода имён персонажей. Сначала он был Трясучкой, потом в ПЧИП 2013 года стал Лихорадкой. В обоих версиях ПДК, в "Лучше подавать холодным" и в "Красной Стране" он снова Трясучка. А в Героях — Хлад (из-за чего некоторые даже не поняли, что это тот же персонаж).

На мой взгляд, изначальный выбор варианта "Трясучка" довольно неудачен — хотя формально перевод верен ("Shivers" от слова "shiver" — дрожать, трястись). По-русски "Трясучка" звучит нелепо и смехотворно, тогда как в оригинале вполне грозно и даже зловеще. Есть даже фильм ужасов Д.Кроненберга "Shivers" (у нас переводили как "Судороги"). Плюс, как верно замечали читатели, "Трясучка" навевает ненужные ассоциации с сучкой (да ещё и женского рода!). А этот герой всем на полном серьёзе рассказывает, что такое прозвище у него оттого, что его враги трясутся от страха. В сочетании с "Трясучкой" эти рассказы звучат абсурдно — чего нет в оригинале.

41

В вышедших на данный момент книгах из мира Первого Закона упоминаются три великие библиотеки — Северная (в которой на момент начала трилогии жил Байяз), Южная (куда в своё время Иувин отправил Кхалюля) и Западная, в которой живёт Конейль. Логично предположить, что есть и Восточная, но в книгах о ней нет никаких сведений — ни где она (Тхонд? Сулджук?), ни кто в ней живет (Леру? Карнольт? Кто-то из трёх неназванных магов?) ни вообще цела ли она до сих пор…

42

Тонкость тут в игре слов оригинала. Конейль говорит, что на невинность она никогда не претендовала ("I have never laid claim", где "lay claim" — "претендовать"), а Байяз отвечает: "Perhaps then, sister, the one thing you have never laid?", остроумно сократив "lay claim" до "lay" (в данном случае "переспать"), намекая таким образом, что Конейль спала со всеми подряд.

43

Байяз, очевидно, осведомлён — по крайней мере частично — о процедуре вызова духов. Интересно, была ли у него чисто физическая возможность научиться самому вызвать духов (т. е. овладеть искусством Бедеша) так же, как он овладел искусством других сыновей Эуса? Сам он в КиЖ утверждает, что у него "нет такого дара" — но странно, при этом, что никакой особый дар ему не понадобился, чтобы овладеть, по крайней мере частично, искусством Канедиаса…

44

Некоторые читатели считают, что у Логена, или даже у Байяза тоже среди предков были демоны, однако дух безошибочно выбирает именно Ферро…

Content

Джо Аберкромби
Прежде, чем их повесят

Карта Земного круга

Часть I

Великий уравнитель

Продуманные планы

Вопросы

Старые раны

Состояние оборонных сооружений

Кое-что о доверии

Союзники

Костровая политика

Мелкие преступления

Дождь

Кровожадная свора

Длинные тени

Здравствуй… золото моё

Страх

Сотня слов

Слепой ведет слепого

Военная хитрость принца Ладислава

До заката

Неравные шансы

Дорога к победе

Неизбежное зло

Среди камней

Плоды отваги

Кто на обед

Один из них

Часть II

На север

Без пощады

Вот что такое боль

Один шаг за раз

Остальное — слова на ветер

Вопрос времени

Шрамы

Свирепый

До последнего человека

Жемчужина городов

Удача

Под развалинами

Обоим только хуже

Встреча героя

Слабое утешение

В верхах

Перебежчики

По дешёвке

На край мира

Перед бурей

Вопросы

Держать строй

Подходящее наказание

Обитель камней

Назад в грязь

Примечания