И на этом все…

Монасюк А. В. – Из хроник жизни – невероятной и многообразной

Виталий Васильевич Полищук

© Виталий Васильевич Полищук, 2016

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Обращение

Дорогие мои друзья юности – одноклассники!

Выпускники 1966 года из 11 «В» класса Благовещенской средней школы №1!

Это издание я осуществляю специально для вас – моих друзей далекой юности.

Когда-то многие из вас ожидали, что я многого добьюсь в жизни, да что там, вот передо мной лежит фотография Валюши Иванковой с ее пожеланием – «Будущему министру…»

Увы, друзья, не оправдал я ваших надежд. Не добился я социально-значимых высот, да и материального благополучия тоже.

Но глупее я от этого не стал. И вот уйдя на пенсию, стал писать.

И однажды, вспоминая вас (а это почему-то стало происходить все чаще) я решил написать роман о том, а какой бы я хотел прожить свою жизнь. Чего добиться, как по-настоящему стать счастливым…

Да, моя жизнь не удалась такой, какой бы я хотел. Но ведь мечтать не вредно!

И я решил написать роман-мечту, и поделиться ею с вами.

Конечно, в романе гораздо больше вымысла, чем правды жизни, но это ведь – роман, а не воспоминания-мемуары. Поэтому большинство имен я изменил, события – реконструировал и передал так, как это необходимо согласно сюжетной линии.

Так что не ругайте меня за искажение правды, все время, читая, помните, что это – всего лишь роман. Сочинение, вымысел…

Хотя, конечно, так хочется, чтобы все это оказалось правдой. И какое счастье, если бы это все можно было пережить в реальности, вновь.

Снова, вместе с вами, вновь оказавшись юными и молодыми.

Как бы то ни было, помните, что я очень люблю всех вас. И всех вас помню…

ИСКРЕННЕ ВАШ

Просто Виталька Полищук

Действие романа основано на реальных событиях. Но не следует тем не менее искать какого бы то ни было сходства с конкретными лицами, а также проводить аналогии с реальными событиями прошлого и настоящего.

Автор

ШКОЛЬНЫМ СВЕТЛЫМ ГОДАМ, ШКОЛЬНОЙ ДРУЖБЕ И ПАМЯТИ ДРУЗЕЙ ЮНОСТИ ВСЕХ ВРЕМЕН – П О С В Я Щ А Е Т С Я.

ЛЮБЯЩИМ И ЛЮБИМЫМ ЖЕНЩИНАМ – П О С В Я Щ А Е Т С Я

ВСЕМ ИСПОЛНИТЕЛЯМ РУССКОГО ШАНСОНА,

ЛЮБИМОГО МНОЮ ВСЕМ СЕРДЦЕМ П О С В Я Щ А Е Т С Я

В. ПОЛИЩУК

Вступление

Наверное, каждый из нас в какие-то минуты горько сожалеет о том, что не может вернуться назад, в прошлое, и изменить свою жизнь.

Вы скажете, есть люди, которые никогда не сожалеют о прошлом и поэтому не вспоминают о нем? Позвольте с вами не согласиться.

Нет людей, никогда не пожалевших о прошлом – это противно человеческой природе, человеческому разуму, который постоянно неудовлетворен тем, что имеет и ищет что-то, хочет чего-то. Но ведь истоки этого неудовлетворения и недовольства реалиями всегда в прошлом. В ошибках, допущенных на жизненном пути – вот в чем некий дискомфорт настоящего. Так что – не верьте, что есть те, кто не вспоминает свое прошлое.

По крайней мере, я таковых не встречал.

Не все, но многие, кроме сожаления, испытывают иногда желание вернуться в свое «позавчера» и исправить ошибки, и переделав прошлое, изменить свою жизнь.

Уж так случилось, что именно мне предоставилась такая возможность. И я до сих пор в точности не знаю, почему и как все произошло.

Почему это удалось именно мне, (причем не только мне самому, но и кое-чему материальному, что я держал в руках в момент перемещения), я до сих пор не знаю.

Но вот сейчас, когда мне исполнилось почти 60 лет, я волею обстоятельств засел за этот роман, потому что мне хочется теперь проанализировать свою жизнь. И снова вспомнить все, как было…

Сначала – до меня, то есть до переноса сознания 59-летнего Монасюка Анатолия Васильевича в собственное тело в далекий теперь 1965 год. И описать некоторые события собственной жизни до того, как я стал не просто семнадцатилетним юношей, а неким сплавом себя нынешнего – и будущего. Симбиотическим существом, причем – себя с собой же.

Именно с этого я и начну. Итак, время действия – осень 1965 года. Мне было тогда 17 лет.

Часть 1-я. Школьные годы чудесные…

Глава 1-я. Варвара Рукавишникова

Я вышел из школы последним из класса. Просто так получилось, случайно – классный час закончился раньше, чем последний шестой урок, и все быстренько разошлись. А меня оставила Зинаида Петровна, классная руководительница нашего 11 «В».

Впрочем, не только меня. Еще нескольких учеников из класса.

– Вот что, ребята, – сказала она. – Мы посоветовались с Иваном Ивановичем, и вот что подумали…

Иван Иванович Топляков был мужем нашей «Зинаиды». И директором нашей школы. Внешне он был реликтом – всегда носил темно-синего шевиота френч и галифе, а на ногах – хромовые сапоги. Наверное, как он вышел из сталинских времен в такой одежде, так в ней и остался навсегда. Я проучился в школе восемь лет, и лишь изредка видел его в обычном костюме – Зинаида Петровна жаловалась как-то моей маме (мама – тоже учительница, и работала в одной школе с нами), что платяной шкаф у них дома полон костюмов, внизу стоят несколько пар туфель, но Иван Иванович носит только френч и галифе. А когда они начинали стареть и протираться – немедленно заказывает в ателье нашего районного промышленного бытового комбината («Промбыткомбинат») новую пару сталинских времен. И таким образом мы видели его всегда одинаковым.

– Так вот, вы все – имеете возможность получить серебряные медали. Школу вы заканчиваете в этом году, сейчас у вас у каждого какой-то один предмет наверняка будет по итогам и года, и экзаменов с оценкой «четыре». Но вот остальные четверки – при желании вы можете сдать экзамены по этим предметам на «отлично», и тогда у вас в аттестате будет одна оценка «4», а значит – вы имеете право на медали.

Итак, у каждого из вас есть один предмет, который теперь уже не изучается, а по нему у вас в свидетельстве о восьмилетнем образовании – «четыре». Ну, например, у Монасюка – четверка по «Основам государства и права», вы этот предмет изучали в 8-м классе, и теперь оценку за него тебе, Толя, нужно будет исправить. Чтобы иметь пятерку в этом году по обществоведению.

Иван Иванович договорился в районо, нам разрешили создать комиссию и в течение учебного года, в удобное для вас время, вы можете подготовиться и сдать экзамены. И исправить ваши четверки на пятерки. В аттестаты в этом случае вам пойдут новые оценки, а не те, которые были в Свидетельстве об образовании за 8 класс.

Мы сидели, раздумчиво глядя «в никуда». Какого черта – мы не хотели ничего пересдавать, потому что вообще пока ничего не хотели… Еще недавно было лето, мы отдыхали, знакомились с девчонками и мальчишками, и хотя началась уже вторая половина сентября, мы еще не включились полностью в учебу, и нам не хотелось перенапрягаться… Ну, заканчиваем школу, ну, в этом году, но ведь до конца-то учебного года еще так далеко! Целых девять месяцев!

«А-а-а, ерунда какая-то», думали мы, слушая нашу «классную».

– В общем, вы подумайте, и потом подойдете ко мне. Все, можете идти! Кто дежурный сегодня по классу?

– Так убежали они! – хором сказали мы.

– Тогда Куницына и Бобров, остаются мыть полы!

Мы дежурили парами и каждый день после занятий убирали класс. Мыли полы, поливали цветы, вытирали пыль, а также доску от мела.

– Вот, например, тебе, Нелля, – сказал я Куницыной, когда «Зинаида» вышла из класса. – Тебе предстоит поднапрячься, и не только пересдать черчение, но и вымыть полы…

Нелька развернулась в мою сторону, и швырнула в меня набитой меловой пылью «тряпкой от доски», но я уже выскочил за дверь класса и захлопнул ее за собой. Наверное, она все-таки попала тряпкой – в дверь!

Вот так я и оказался в парке один.

Еще шел шестой урок, коридоры нашей школы были пусты, и я спустился по лестнице, держа в руках пальто, на первый этаж. Через узкий тамбур я вышел наружу через обе двери, и пошел по асфальтовой аллее, обсаженной все еще зелеными кустами акации, к выходу за пределы школьного двора. Аллея выходила прямо на улицу Ленина, справа осталась улица Центральная и озеро, которое располагалось в центре поселка, а прямо передо мной была калитка в ограде нашего парка.

Я шел по аллее, по правую руку осталась огороженная деревянным штакетником летняя танцплощадка – сейчас пустая, деревянный пол ее покрывали кое-где осенние листья, которые роняли окружающие площадку со всех сторон высокие клены и тополя.

В парке было пусто. Скоро должен был зазвонить звонок, и тогда по аллее, которой я шел теперь, пойдут, побегут и прошагают, каждый в зависимости от темперамента, мои товарищи – учащиеся средней школы номер один.

А в данный момент здесь было пусто.

Не доходя до выхода из центральных ворот парка, я свернул влево и по тропинке прошел к скамейке. Ее окружали высокие кусты сирени, и листья с них еще не начали осыпаться. Но на самой поверхности скамьи и спинке, из квадратного сечения деревянных брусков, прикрепленных к трем массивным чугунным округлым ножкам, немногие пока еще желтые кленовые листья уже лежали.

Поставив портфель на сидение, я надел на себя, наконец, пальто, и, стряхнув ладонью листья, сел на край скамьи. Я вытянул ноги, развел в стороны руки и сладко потянулся. А потом, откинувшись на спинку, прикрыл глаза и решил посидеть несколько минут. Ни о чем не думая, просто отдохнуть вот так, минут десять-пятнадцать. И подышать напоенным осенней свежей лиственной прелью пряным прозрачным воздухом.

Ни о чем конкретном я не думал. Передо мной был редкий штакетник ограды, за ним, прямо на асфальте улицы Озерной, стояла такая же точно выкрашенная зеленой краской скамейка, как и та, на которой сидел я.

Она была пустой.

Лениво повернув голову, я посмотрел налево. Там, сразу за высокой оградой парка, стоял с края площади памятник Ленину. Ко мне Владимир Ильич стоял спиной. Он смотрел перед собой, в левой руке, прижатой к груди, у него была скомканная кепка, а правой он указывал вперед, к победе коммунизма!

Но это он так думал (если памятники способны думать), что он указывает на дорогу к светлому будущему. А на самом деле – наши боговещенские мужики говорили, что он указывает на дежурный продовольственный магазин, который был прямо на противоположной стороне площади, как раз перед Владимиром Ильичом. Вообще-то для местных алкоголиков, это и был путь «в светлое будущее»…

Именно в дежурном магазине, который открывался в восемь утра, они поправляли здоровье, покупая дешевое плодово-ягодное вино за 1 рубль 03 копейки. И выходя из магазина, прямо тут же, из горлышка, утоляя жажду, они, задирая при этом голову, видели Ленина, рукой указывающего им путь к спасению… Впрочем, они и без него прекрасно знали этот путь, но выпив живительную дозу, не забывали сказать: «Спасибо!» Владимиру Ильичу.

Но на площади частыми обитателями были не только «страждущие живительной влаги». Именно по ней ходили многие из нас в школу – и из школы, особенно – если нужно было убить время. Кроме дежурного магазина, на площади находился районный универмаг, в котором был книжный магазин. Мы ведь все почти читали, читали постоянно, запоем. Поэтому в книжный магазин мы заходили чуть ли не ежедневно – то, что позднее станет дефицитом: фантастика, приключения, детективы, в середине шестидесятых годов продавались на прилавках, а не прятались под них.

А стоили тогда книги от 30 до 60 копеек за одну, и вот увидев нужную книжку, мы с моим другом Миутой просили продавщиц придержать ее на часок, и бежали к родителям.

Его мама была редактором районной газеты, а мой отец – районным судьей. Тот, кто первым из нас выпросит у родителей заветный полтинник, становился обладателем книги. А второй – как говорится, кто опоздал – тот не успел… ну, вы понимаете. Читали же книгу мы все равно оба, по очереди, причем особенно хорошие книги перечитывали по десятку раз. Это было время, когда поднимались на творческий Олимп братья Стругацкие, да и многие другие. После прихода Никиты Сергеевича Хрущева в некоторых сферах жизни произошли серьезные изменения. В частности – в культуре, и вот на содержании книг изменения на вершине власти сказались определенно.

Да, а Валера Миута не только мой лучший друг, но и одноклассник. И жили мы в домах рядом, через ограду, на улице Кучеровых.

Мы были настолько близкими друзьями, что даже проделали калитку в разделяющей наши усадьбы ограде. Чтобы не ходить друг к другу в обход, через уличные ворота.

А прямо рядом с площадью находился РДК – районный дом культуры. Но туда мы ходили только при посещении библиотеки. И вечерами на танцы.

Вот летом танцы были трижды в неделю на открытой танцплощадке в парке, а с наступлением октября – и до мая месяца они переносились в танцевальный зал РДК. Здесь также, как и летом на танцплощадке, всегда играл эстрадный квартет, вход стоил 30 копеек, и молодежь таким образом могла отдыхать круглый год.

А кстати, с площадью и памятником Ленину связан один курьезный случай. Имеющий серьезное политическое значение районного масштаба.

Дело было 7 ноября году эдак в шестьдесят первом или втором – точнее не помню.

Как обычно на 1-е мая и на 7-е ноября, на площади проводились м е р о п р и я т и я. По форме это были нечто среднее между праздничной демонстрацией – и митингом. Делалось это так.

На площадь стройными колоннами выводились учащиеся школы, курсанты ГПТУ, а позднее после того, как было открыто медучилище – студентки училища.

Сюда же прибывали колонны основных промышленных предприятий райцентра, вплоть – до совсем небольших вроде РЭУ, работников райпищепрома и Промбыткомбината. Все выстраивались шеренгами и колоннами по периметру площади.

А возле памятника Ленину к этому дню возводилась трибуна. Из досок, украшенных красными кумачовыми полотнищами с лозунгами.

Часов в 10 утра на трибуну поднимались районные руководители (включая наших с Миутой мамы и папы) и кто-то говорил речь, потом выступали передовики производства. А мы тихонько развлекались. Но это – 1 мая, обычно в этот день было тепло. А вот на 7-е ноября почти всегда было холодно, и мы отчаянно мерзли. Я имею в виду учеников. Потому что в колоннах взрослых грелись старым проверенным способом: употребляли «по рюмочке, по маленькой…» Только пили не рюмочками, а стаканами…

И самое противное, что основную массу митингующих составляли именно учащиеся школы. И поэтому нас на площадь выводили первыми, часов в 9 утра. Как раз в это время начинался восход, и как известно, на рассвете мороз всегда наиболее «продирающий». До костей!

И вот в тот год было холодно, нас вывели рано, мы замерзли и жаждали лишь одного – пусть поскорее все начнется и побыстрее закончится.

Накал нашего ожидания достиг пика примерно через час. К этому времени рассвело, прибыли все участники, которых расставили по местам, вот-вот на трибуну должны были взойти местные вожди. И именно в этот момент, со стороны райкома партии (а он был как раз напротив РДК), на углу улиц Ленина и Кучеровых, кто-то выпустил поросенка.

Нам потом говорили, что это случайность, что он вырвался из свинарника на соседней улице и увидев столько народу, испугался… И тогда я верил этому – мне ведь было лет двенадцать, ну, может на год больше. Но вот сейчас я думаю – если бы он появился на полчаса раньше, или позже, это могло быть случайностью. Но именно в тот момент…

Да нет, точно кто-то выпустил вполне сознательно поросюка!

Как раз из дверей райисполкома, а он находился напротив входа в парк (да я сейчас, сидя на скамейке, мог видеть его прямо перед собой, сквозь ветви кленов прямо через улицу) начали выходить наши руководители. И вдруг – поросенок.

Милиционеры бросились поросенка ловить. И это было ошибкой – если бы они не торопясь, стали оттеснять его в сторону трибуны, а там уже, прижав к парковому ограждению, бросили на него, все бы и обошлось. Ну, похмыкали бы в колоннах, да и все.

Но милиционеры растерялись. А тут еще начальник милиции выбежал на середину площади и как закричит:

– Что это! Убрать свинью, немедленно!

Милиционеры бросились на поросенка. Поросенок завизжал и бросился наутек. Милиционеры – за ним. Кое-кто из них упал, при этом выражаясь нецензурно, начальник милиции кричит, а колонны взорвались хохотом.

Причем симпатии собравшихся были на стороне несчастного поросенка, который от шума одурел и носился по площади, громко вереща и не даваясь в руки милиционеров. Районное начальство тем временем вернулось обратно в здание райисполкома.

Не помню уж, кто и как обезвредил нарушителя, но мероприятие оказалось сорванным. Когда получасом позже был восстановлен порядок, на трибуне стояли те, кому всегда предназначено было на ней стоять, и первый секретарь райкома партии товарищ Астраханцев начал читать доклад, то здесь, то там в колоннах то и дело вдруг вспыхивал беспричинный смех, его душили в зародыше начальники колонн, но он тут же начинался в другом месте.

Доклад был скомкан, выступающих в тот раз не было, и все мы, как обычно, прошли мимо трибуны, махая флажками и выкрикивая «Ура!!!», но даже в этот торжественный момент вдруг ни с того ни с сего начинали хохотать…

И вот после этого раза нас уже на демонстрации не водили. Участвовали только взрослые. Ну, и курсанты ГПТУ-37, а также студентки медучилища.

Так что поросенок сослужил нам, школьникам, недурственную службу.

Вот так я лениво гонял мысли в голове, не открывая глаз. Я не изменил позы и после того, как справа от меня раздались шум и голоса: шестой урок закончился, и мои товарищи расходились по домам, при этом они потоком текли по центральной аллее парка, не сворачивая в мою сторону.

Но тут сбоку рядом со мной послышался шорох.

Я шевельнулся, меняя положение, подвигал начинающими затекать ногами. Засунул руки в карманы своего демисезонного пальто, сжав зябко плечи и, открыв при этом глаза, увидел, что я на скамейке уже не один.

Справа на краешке, на сидении сидела Варвара Рукавишникова, девчонка из параллельного «А» класса. В своем щегольском светлом плаще, с яркой косынкой на шее и белом большом берете, который она носила, сдвинув влево, так, что ее светлые густые пшеничного оттенка волосы прядями прикрывали правое ухо и часть лица.

Это у нее был такой стиль. Обязательно одного тона пальто или плащ, берет, туфли – и контрастирующие с ними косынка или шарф – на шее.

Я вынужден был открыть глаза. И скосить их в ее сторону.

Рукавишникова сидела, вытянув далеко вперед свои длинные ноги в кожаных светлокоричневых ботах и смотрела перед собой. Ноги – это ее гордость. Девочки из нашего класса нам как-то говорили, что Рукавишникова, кроме лета, ходит только в капроновых чулках. Чтобы ее красивые ноги бросались в глаза. Ну, а летом, естественно, как и все, она ходила вообще без чулок.

Наверное, подумал я, она и сейчас смотрит не перед собой, а на ноги.

Однако я ошибался. Она смотрела на листья под ногами.

Потому что то и дело шевелила носком бота шуршащую высохшую листву. И при этом косилась в мою сторону.

Интерес этот был мне непонятен. Все мы Рукавишникову побаивались и избегали. Она была, не как мы, она была другой.

Появилась Варвара Рукавишникова в нашей школе года два назад. Ее отец, инженер, приехал работать к нам на элеватор в «Заготзерно». Так мы называли поселок за железнодорожной линией – наша Боговещенка вся располагалась с одной стороны железнодорожной линии Барнаул-Кулунда, и вокзал – тоже на нашей стороне. А вот в полукилометре примерно, с другой стороны «железки», как раз напротив вокзала, и находился собственно элеватор, цеха по переработке зерна, и поселок, в котором жили рабочие и инженеры. И называли все это одним словом – «Заготзерно».

И в школу ребята из «Заготзерна» добирались так: доходили до «железки», переходили ее, и у вокзала садились на один из кольцевых автобусов. Эти два автобуса ходили навстречу друг другу по круговому шоссе маршрутом: Автовокзал, железнодорожный вокзал, Стройпоселок, районное автохозяйство, и по улице Гаражной – вновь на автовокзал. Мимо улицы Кучеровых, на которой стоял мой дом, и по которой все, кто приезжал автобусом, шли в нашу школу. По площади мимо памятника Ленину, либо через парк, по центральной аллее, минуя танцплощадку.

Отец Рукавишниковой был то ли главным инженером «Заготзерна», то ли еще каким-то начальником. А ее мать – работала на элеваторе. Тоже каким-то руководителем.

Так вот, мы, выросшие в Боговещенке, одевались немного скоромнее. Серовато, что ли, по сравнению с Варварой. Рукавишникова оставалась и по одежде, и по повадкам городской девочкой.

Она была независимой, резкой и капризной. Ее баловали дома – она была единственной дочерью.

И она была очень красивой. У нее были большие голубые глаза, красивого рисунка черные брови и губы, а волосы – копна пшеничного цвета русых волос, из которых она делала частенько умопомрачительные прически. А иногда – заплетала их в толстую косу, которую перебрасывала через плечо на грудь.

Осенью и весной на своих длинных ногах она носила только боты, а вот зимой – сапожки. Наши девочки в морозы носили валенки, да и мы, мальчишки, от валенок не отказались, не смотря на то, что в то время уже были зимние мужские ботинки из войлока, обшитого по низу кожей.

А вот Рукавишникова ходила только в сапожках. И в капроновых чулках.

Только представьте себе – раннее утро. Потоком вливаются в двери школы ученики… Зима, мороз градусов под тридцать, в дверях каждый задерживается – Иван Иванович лично проверяет внешний вид… Мы топчемся в валенках, и девчонки и мальчишки в одинаковых шапках-ушанках на головах, тогда мода такая была – все поголовно носили ушанки. Из цигейки, кролика.

И вдруг появляется Рукавишникова. В сапожках, светлом зимнем пальто. Ушанка на голове как-то замысловато сдвинута набок, часть лица прикрывают пряди волос, на шее – ярчайший мохеровый шарф, на руках – такие же яркие перчатки, причем портфель отчего-то в ее руке смотрится не как ученический реквизит, а навроде дамской сумочки…

И все невольно расступаются, и она идет прямо к двери, а здесь ее останавливает Иван Иванович и говорит дежурную фразу:

– Внешний вид, Рукавишникова! Шапка!

У девочек тогда считалось шиком носить непришитой переднюю часть шапки-козырек, и он как бы свисал вперед под углом 45 градусов. Увидев такой козырек, Иван Иванович выдергивал очередную жертву моды из строя, вручал иголку с ниткой и заставлял тут же козырек пришить.

У Варвары козырек пушистой шапки вызывающе торчал вперед. Но она, не останавливаясь, брала портфель под мышку, снимала шапку и за нитку изнутри подтягивала козырек на место. Надев ее, она принимала вид добросовестной ученицы и вдернув голову, проходила мимо директора внутрь.

– Ну, Рукавишникова! – качал головой Иван Иванович и принимался за прерванное дело – наводить порядок в своей школе. И очередная жертва тут же, на морозе, большой иголкой делала несколько проколов и затяжек и с пришитым козырьком проходила в школу. Чтобы сразу же, за порогом, снять шапку и вновь отодрать ее козырек.

Но главный спектакль у дверей в школу происходил всего один раз в году, но зато повторялся ежегодно.

Числа 10-го мая мы обычно дружно, не сговариваясь, но как-то одномоментно приходили в школу, одетые по-летнему, то есть без пальто и плащей и без головных уборов.

Тем не менее, Иван Иванович по-прежнему встречал нас у дверей, хотя повода, как будто, теперь у него и не было: шапки мы давно сняли, фуражек почти никто не носил.

Но это только кажется, что повода не было.

Иван Иванович вплоть до окончания учебного года контролировал наши прически.

– Подстричься! Завтра проверю, – говорил он своей жертве, и никогда не забывал назавтра проверить выполнение своего требования. И хотя училось нас в школе около тысячи человек, он знал каждого.

И вот идет таким манером процесс, но вдруг в конце очереди, выстроившейся к дверям школы, раздается шум. Все тут же оборачиваются, тянут шеи, чтобы разглядеть причину всеобщего волнения. Это, естественно, Варвара Рукавишникова.

В туфлях на каблуках, в кофте, создающей обманчивое впечатление прозрачности (гипюр на газовом подкладе), в короткой мини-юбке. Причем она всегда носила юбки из клетчатой ткани.

На голове – замысловатая пышная копна с крупной заколкой сзади, на шее ярчайшая газовая косынка.

Выглядит лет на двадцать, а в руке – обыкновенный школьный портфель, что создает ощущение сюрреализма. Абсолютного несоответствия.

И конечно, голова вздернута вверх, смотрит перед собой и, вроде бы, никого не видит.

Апогей этого представление – встреча на пороге школы. Она – и директор школы.

– Это что такое! – Иван Иванович багровеет, начинает заикаться. – Рукавишникова, как ты выглядишь?!!

– А как? – невинным голосом спрашивает Варвара. Она косит глазами по сторонам и уже вполне удовлетворена произведенным впечатлением.

– Что на тебе надето? – не успокаивается директор школы.

– В каком смысле? – удивляется Варвара.

– Завтра! Завтра придешь с родителями!

Варвара, вздернув подбородок, проходит мимо него в школу. На следующий день она приходит в юбке до колен, с косой через плечо, в сопровождении отца.

Не знаю, что говорит в своем кабинете Рукавишникову-старшему наш Иван Иванович, но до конца учебного года, то есть недели две-три Варвара не очень выделяется среди девочек школы. А с наступлением каникул непременно появлялась вечером на Бродвее (так называли мы улицу Центральную, по которой молодежь поселка гуляла по-над озером и около парка) в короткой клетчатой юбке-шотландке и непременно с большой шелковой цыганской шалью на плечах.

Надо отметить, что контраст светлых волос, волнами лежащих на ее черной шали, был потрясающим!

Вот этот эпатаж, какая-то эксцентричность отпугивали от нее и девчонок, и мальчишек. Она была одна – гордая, своенравная и независимая. У нее не было подруг, не было и мальчика-друга.

Как я уже сказал, мы ее побаивались. И сторонились.

И вот посреди вновь опустевшего парка, под шорох то здесь, то там медленно опускающихся на землю листьев, на скамейке сижу я. А рядом – Рукавишникова.

Я был истинным сыном той эпохи – «зажатым», не имеющим представления об отношениях между мужчинами и женщинами кроме тех, о которых с сальными ухмылочками рассказывали мы друг другу. Я жутко комплексовал перед девчонками. Ну, и конечно, не то, что спать с женщиной – я и не целовался еще ни разу!

Ощущение присутствия рядом не просто девочки, а именно Варвары Рукавишникой вызвало мне чувство глубочайшей скованности. Я не знал, что делать, что говорить. Я молчал, застыв, как столб.

Варвара, ковырнув носком модного бота листья, лежавшие перед ней, негромко сказала:

– Здорово все-таки осенью, правда?

Я молчал. Я не знал, что говорить. Да я просто-напросто стеснялся.

«Хорошо Рукавишниковой!, думал я. Она опытная»…

Среди нас о Варваре, как о всех наиболее красивых девчонках, болтали всякое. И что она… И говорят, вот с тем…

И ведь все понимали, что это – ерунда, но слушали ложь – и тут же сами, придумав другую ложь, выкладывали ее с горящими глазами.

Между тем Варвара сказала:

– Я люблю осень. Красиво, и как-то спокойно. А ты?

Я зашевелился, потом пробормотал: «Угу! Мне идти надо!»

И сбежал. Схватил портфель и ушел быстрым шагом, и чувствовал, что Рукавишникова смотрит мне вслед.

И когда я шел с другой стороны ограды парка, я увидел, что она медленно встала со скамейки, поправила косынку на шее, и зачем-то ладошкой стряхнула листья с поверхности скамейки. Потом взяла портфель и как-то медленно пошла к выходу.

А я поспешил домой.

Глава 2-я. Наши учителя

Наверное, обязательно нужно сказать о наших учителях. Прежде, чем рассказывать о своих друзьях, о досуге, о том, чем и как мы тогда жили.

Вообще у нас были очень хорошие учителя. Например, Мария Ивановна Мехова, учительница химии.

Я не знаю, почему она выделила когда-то наш класс. Но сразу после начала изучения химии, в 7-м классе, она уделяла нашему «В» все свободное время.

Она организовала только для нашего класса «В» химический кружок, который посещали человек 25 из сорока. Классы у нас была максимально заполненными, в каждом – 40—45 учащихся.

Каждый день после занятий мы до вечера в кабинете химии проводили химические опыты, слушали рассказы Марии Ивановны. Она любила нас, а мы – ее. Частенько, увлекаясь, она забывала о времени, и тогда мы напоминали ей в конце дня, что нужно забирать ее дочек из детского сада, и кто-нибудь из нас бежал в детсад, одевал девочек и держа их за ручки, приводил к нам в химкабинет.

У Марии Ивановны были потрясающие девчонки. Одной – 5 лет, а другой – 4. И они были совершенно разные.

Старшая – голубоглазая, светловолосая, вселяла надежду, что из нее вырастет новая Рукавишникова. Внешне, только внешне!

А вторая была смуглой брюнеткой. Темноглазой и черноволосой, как Мария Ивановна.

И вот представьте картину – Мария Ивановна что-то объясняет, мы возимся с пробирками, а в конце кабинета в это время кто-то из нас, учеников, возится с девочками – рисует с ними, книжки с картинками рассматривает…

И так – до темна!

В конце 1-го года изучения химии в нашем классе 22 человека имели только пятерки по этому предмету.

Моя мама говорила, что Марию Ивановну частенько критиковали за непедагогические приемы в отношениях с учащимися. За что? Ну, например, вот такой пример.

Идет урок, Димка Романескул разговаривает. Мария Ивановна всегда объясняла учебный материал увлеченно, и ей страшно неудобно отвлекаться от объяснения. Она делает замечание Димке, он не успокаивается, и она тогда нам говорит:

– Монасюк, Миута! Ребята, выбросите его из класса!

И продолжает объяснения, рисуя на доске схемы, пишет формулы…

Мы встаем, «принимаем» под локотки Романескула, и не взирая на его лепет: «Ребята, да вы чего! Да не буду я больше!», подводим его к двери и мощным броском вышвыриваем «неслуха» из кабинета химии… Сами на цыпочках возвращаемся на место, вслушиваясь в объяснение, чтобы не пропустить ни слова…

Кто-то из учителей в коридоре видит вылетевшего снарядом из кабинета ученика. Ну, и в результате на ближайшем педсовете наша любимая учительница получает головомойку…

Но в следующий раз все повторялось примерно так же. Уж слишком увлеченно мы все: и она, и мы, ее ученики, изучали химию…

Так мы с Марией Ивановной занимались химией до 9 класса. А потом учитель по химии у нас сменился (Мария Ивановна вела первоначальный курс химии), мы начали быстро взрослеть, становились ленивыми и беззаботными, и интересовал нас лишь досуг.

Правда, как я уже говорил, почти все мы всегда много читали.

Интересные отношения лично у меня складывались с учительницей биологии Марией Алексеевной.

Можно сказать, что биологию я изучал в е с е л о. В каком смысле? Поясню.

Классе в 6-м и 7-м, например, у нас как-то завязался с Марией Алексеевной спор.

Я доказывал, что могу списать на любой письменной «контрольной» по биологии. Мария Алексеевна считала, что это я сделать этого нипочем не смогу.

«Ударили по рукам» – я обязывался, списав, каждый раз доказывать, что это так, а Мария Алексеевна, если не сможет меня поймать, не смотря на такой вот факт грубейшего нарушения мною дисциплины, обязалась ставить мне «пятерку».

А если поймает – поставит «пару», как и положено за списывание.

Ну, нужно сказать, что биологию я любил и фактически знал этот предмет на отлично.

Так и повелось! После очередной контрольной работы я подходил к учительскому столу и открыв тетрадь, зачитывал из текста выполненной мною контрольной вслух один из абзацев параграфа учебника, который содержал соответствующий контрольной проверке материал. Этот параграф мною слово в слово переписывался из учебника.

Мария Алексеевна, смеясь, ахала и охала, с видимым недовольством ставила мне в журнал пятерку, весь класс, естественно, ликовал, ибо я осуществлял то, о чем мечтает всегда каждый ученик – безнаказанно «сдувал» материал контрольной. И она каждый раз пыталась узнать, как я «списываю», но я молчал, как партизан!

А фокус был прост.

Мы тогда сидели за партами с откидывающимися крышками. Петли, на которых крепилась крышка, находились примерно сантиметрах в пятнадцати от края, и вот эти крышки с петлями образовывали на поверхности парты щель, примерно в полсантиметра шириной. На перемене я открывал учебник на нужной странице и клал его открытым в портфель.

Перед началом контрольной Мария Алексеевна подходила ко мне, проверяла мои карманы, рукава, заглядывала в паз парты, куда мы клали портфели. Мой паз был пуст, как бы приготовлен для проверки, портрфель лежал рядом на сидении.

Мария Алексеевна тщательно проверяла меня. С серьезным лицом, в то время как класс веселился, наблюдая за процедурой. Самой же учительнице была тоже смешно, но она сдерживалась и старалась быть серьезной и строгой.

И вот когда она заканчивала и шла к своему столу спиной ко мне, я должен был успеть бесшумно достать открытый учебник, засунуть его, придерживая коленом, в паз текстом вверх, так, чтобы строчки были видны в щель на парте.

Когда Мария Алексеевна бросала на меня свой взгляд, я уже сидел, сложив руки на парте перед собой, и имел вид умненького и послушного мальчика.

А дальше – дело техники. учебный материал я знал прекрасно, заглянув в щель, я определялся, какое именно место параграфа находится передо мной. И писал по памяти, пока не доходил до абзаца, который нужно было списать из учебника.

Тут я начинал осторожно левой рукой подталкивать учебник вперед, заглядывая и щель и списывая текст строчка за строчкой, дословно и до единой буквы.

А потом быстрым движением закрывал книжку и оставлял ее в глубине парты. И дописывал по памяти материал контрольной работы.

После звонка я подходил с тетрадью к учительскому столу и зачитывал Марии Алексеевне абзац, списанный мной из учебника.

Вот так мы с Марией Алексеевной соревновались до конца учебного года. Ну, а после годовой контрольной работы я подвел ее к парте и объяснил секрет своей победы.

Но пятерки, полученные по химии и биологии, были заслуженными. Я учил материал и знал его.

Чего не скажешь о двух других предметах. О немецком языке и математике.

И к тому, и к другому предмету я не был предрасположен.

Хотя – кое-кто по немецкому языку ухитрился однажды получить несколько пятерок и в результате – пятерку за четверть.

Жаль, что это был не я – иностранный язык очень плохо давался мне. Все придумал Колька Бобров. И было это в том же седьмом классе.

К нам в Боговещенку приехал откуда-то новый учитель немецкого языка, звали его Карл Карлович (в просторечии, как вы понимаете, Карл Карлыч). Он ездил на мотоцикле, обязательно – в кожаной фуражке на голове и ветрозащитных очках. И поэтому получил кличку «Гиммлер». Ну, по аналогии с Гиммлером – тот носил пенсне, а наш – очки при езде.

И еще Карл Карлыч был рыжим, вышагивал, словно немецкий офицер и разговаривал с нами по-немецки отрывисто и резко:

– Гутен таг! Зетцен!! Ауфштеен!!!

И так далее. Так что кличка была ему определена по заслугам.

Мы его побаивались, но в принципе у нашего класса сложились с ним хорошие отношения. Он не лютовал с оценками, а мы старались что-то понять из его объяснений, и запомнить.

Все испортил Бобров (кличка, естественно, «Бобер»).

Стали мы замечать одну странность. Раньше было как?

Вот прозвенел звонок на урок, вот мы все разошлись по местам, стоим на ногах и ждем, пока зайдет учитель. Открывается дверь, заходит Карл Карлыч, говорит «Гутен таг» (или «Гутен морген» – смотря каким по счету стоит немецкий язык в нашем расписании занятий), отвечаем хором то же самое, и после «Зетцен зи!» садимся на места. И – урок начался.

Но с некоторых пор процедура претерпела незначительное изменение.

После звонка на урок сначала все шло по регламенту, как всегда – но до момента открывания дверей. Теперь в нее сначала заходил Карл Карлыч, а сразу за ним – Бобер, который быстро проходил к своему месту.

Вроде – ну и ладно, нам-то что? Следовало приветствие, потом команда «сесть», а вслед за этим…

Карл Карлыч вдруг стал начинать урок с того, что говорил довольным голосом на чистом русском языке:

– Ставлю Боброву «пять», он хороший мальчик..,

Бобров вставал, осклабясь наклонял голову и садился. А мы чувствовали себя полными идиотами.

Около месяца мы ничего не могли понять. За что в начале каждого урока Бобер получал пятерку по немецкому языку? За что, блин?!!

К решительным действиям нас подтолкнул его приятель Вовик Чернявский, наш одноклассник и сын начальника райвоенкомата.

Однажды следом за Карл Карлычем вошли уже двое – Бобер и Чернявский. То есть обычная процедура претерпела новые изменения. Но это было не последнее изменение, потому что отныне урок начинался такими словами:

– Боброву и Чернявскому я ставлю оценку «пять»! Они – хорошие ученики.

«Хорошие ученики» победно оглядывались, только что языки нам не показывали. Или не «делали козу» пальцами…

Тут уж терпение наше лопнуло. И после вторых незаслуженных пятерок было решено отследить происходящее в коридоре непосредственно перед появлением учителя.

Для этого был отряжен Гриня Каминский. Он притаился на лестнице, которая прямо в середине соединяла коридоры первого и второго этажей школы. Наш класс был на втором этаже, в конце коридора, и «Гиммлер» обязательно проходил от учительской мимо лестницы. Задачей Каминскому определили следующее: сразу же, как только по коридору мимо него прошествует, чеканя шаг, наш учитель, Гриня должен был на цыпочках подняться по лестнице и выглянув за угол в сторону нашего класса, увидеть все, что будет происходить у наших дверей.

Каминский все увидел и рассказал нам.

А мы решили воспользоваться информацией и тоже получить по пятерке.

Когда перед следующим уроком немецкого Карл Карлыч подошел к нашему классу, он увидел выстроившуюся у стенки в шеренгу всю мужскую часть 7 «В», которая при виде учителя громко хором поздоровалась:

– Гутен таг, Карл Карлович!

И дружно низко поклонилась остолбеневшему «немцу».

После чего кто-то из нас открыл дверь и сказал:

– Проходите пожалуйста, Карл Карлович!

Он и прошел. Но почему-то не поставил пятерок пятнадцати «хорошим ученикам», а наоборот, вызвал к доске поочередно Боброва и Чернявского и с нескрываемым удовольствием поставил им по единице.

А к нашему классу с тех пор он стал относиться настороженно, и успеваемость по иностранному языку у нас резко пошла вниз.

Впрочем, он учил нас всего лишь один год, а потом женился и они с женой уехали куда-то.

Но историю эту мы вспоминали частенько. И все время выпытывали «Бобра» – как он додумался до этой штуки? Но Бобров в ответ лишь ухмылялся и помалкивал в тряпочку…

Но самым необычным персонажем среди учительского коллектива был преподаватель математики в старших классах Дмитрий Иванович Любавин.

Он учил нас три года, с 9 по 11 классы. И поэтому многие из нас совершенно не знали математику.

И ведь весь педагогический коллектив знал обо всем, но ничего поделать не мог – Любавину было за пятьдесят, и он в свое время учил и Ивана Ивановича, нашего директора, и завучей, и многих учителей. Потому что работал в нашей Боговещенской школе номер один чуть ли не тридцать лет.

И он жил математикой. Он считал все и везде. Он ел с математикой на уме, он ходил по улицам, мысленно что-то считая и решая задачи. Поэтому он никого не замечал и ни с кем не здоровался.

Он очень своеобразно разговаривал – частенько вставлял перед словами букву «и», а после слова – «к». И выдыхал при этом носом, издавая соответствующий носовой звук – чтобы было понятно, я использую буквенное сочетание «Хм-м».

Вот стоим мы с Миутой на нашей улице Кучеровых у его калитки, держим в руках книжки, которые взяли в библиотеке – нам библиотекари откладывали новинки из книжных поступлений.

Стоим, разговариваем, расстаться, блин, не можем… Мимо идет Дмитрий Иванович.

Мы ему:

– Здравствуйте, Дмитрий Иванович.

А в ответ – тишина… И вдруг, сделав несколько шагов, Дмитрий Иванович резко тормозит. Оборачивается, возвращается к нам, и говорит:

– Ну-к, чевой-то вы там и-читаете (Хм-м)?

– Да вот, Дмитрий Иванович, фантастический роман Казанцева «Льды возвращаются», и еще Стругацких новая повесть.

– Давайте-к, давайте-к (Хм-м)! Я и-прочитаю и вам отдам!

Парадокс был в том, что Дмитрий Иванович, наверное, единственный из учителей любил и читал те же книги, что и мы, молодежь. И никогда не забывал принести нам на урок и вернуть книги. И это – при потрясающей общей забывчивости. Которая проистекала из его увлеченности.

Например, во время урока он поднимает «за разговоры» меня и Миуту и говорит:

– Монасюк и Мивута – явные и-хулиганы! Я вынужден и-пригласить в школу ваших и-родителей (Хм-м!)

И тут же забывает об этой угрозе! Можно было к нему подойти после звонка, поговорить о чем-то – он уже ничего не помнил! За все время учебы я не могу припомнить случая, чтобы Дмитрий Иванович вызвал хоть кого-то из родителей в школу…

Он был влюблен в математику. Он был увлечен ею. И он был наивен, словно младенец – он верил нам «на слово» во всем, это нам-то, пройдохам и разгильдяям!

А в результате мы в подавляющем большинстве не знали математики. Ну, кроме тех, кто просто любил этот предмет и постигал его, так сказать – не взирая на особенности преподавания.

Но в чем же, собственно, эти, так сказать, особенности преподавания нам Дмитрием Ивановичем математики заключались?

Да в том, что на его уроках мы веселились. И в силу некоторых особенностей Дмитрия Ивановича учить его предмет нам не было нужды!

Вот скажите – если по какому-то предмету вы можете не учиться, а хорошие оценки, тем не менее, получать, вы будете сами по себе учить уроки? Ну, из-за сознательности, что ли?

Вот сейчас я бы это делал, да и другие, наверное. Но тогда мы были детьми, я имею в виду – 9-й класс, когда на все три оставшиеся обучаться в школе годы к нам пришел учителем математики именно Дмитрий Иванович Любавин.

А к 11 классу, когда мы были уже практически взрослыми, и понимали в большинстве, что к чему, было поздно: я, в частности, настолько отстал, что тригонометрию просто-напросто не понимал, то же было и с алгеброй. В хрущевской школе высшая математика не изучалась, предмет этот так и назывался – «Алгебра и элементарные функции».

Вот эти-то функции мы элементарно и не знали!

Все дело в том, что Дмитрий Иванович был хорошим человеком, но учителем – никаким. История уже знает подобный пример – Николай 2-й Романов, последний император России. Он тоже был хорошим, мягким человеком, но никаким самодержцем.

Несколько примеров из наших уроков математики.

Начался урок. Дмитрий Иванович сидит за столом, мы – за партами, у доски – Вовка Палкин. Вовка – вечный неуспевающий, в отличие от подавляющего большинства – не только по математике. Дмитрий Иванович смотрит перед собой, но не видит ни нас, ни того, что мы кидаем к доске Палкину скомканные листы бумаги с решением теоремы. Но никак не можем попасть точно к его ногам.

В классе стоит легкий гул. Все занимаются, кто чем. А Дмитрий Иванович погружен в свой внутренний мир, мир цифр, линий и геометрических фигур, и пребывает там, то есть – вне класса.

Но вот по прошествии некоторого времени он возвращается к нам. Он поворачивается к Палкину и доске, видит, как мучится Вова, который исписал (исчеркал) половину доски, но все – как-то не так и не тем, чем надо, и встает. Он быстро подбегает (именно не подходит, а подбегает) к доске, выхватывает из руки Палкина мел, несколькими быстрыми движениями пишет правильное решение, и говорит,

– Ну, и чегой-т ты задумался? Вот так и-правильно! И-сядь, чятыре!

После чего он ловким движением хватал сухую полную пыли меловую тряпку, вытирает доску, машинально засовывает тряпку себе в карман и идет к своему столу, чтобы поставить Палкину в журнал «четверку».

Шум затихал. Все внимательно наблюдают происходящее, хотя мы и знали, что будет дальше. Но это зрелище никогда не надоедало нам.

Дмитрий Иванович тем временем вновь полностью растворялся в восхитительном мире цифр, но теперь кроме него в нем присутствовали также и мы.

– Чегой-т и-здесь непонятного, – говорил он, быстрыми движениями заполняя рядами символов и цифр доску. – Можно и таким (Хм-м!) способом и-решить…

Тут ему нужно что-то стереть с доски. Не глядя, он шарит рукой по низу доски, не может нащупать тряпку и лезет в карман.

Он достает носовой платок, быстро стирает ненужное с доски, и кладет платок на место тряпки. Быстро заканчивает писать, осматривает написанное, и поворачиваясь к классу, говорит:

– Вот и-таким способом (Кхм-м!).

Он достает из кармана пиджака меловую тряпку вместо носового платка, высмаркивается в нее, и стоит перед нами с густо измазанным мелом лицом, победно улыбаясь.

А мы все – хохочем. Потом хором говорим:

– Дмитрий Иванович, тряпка!

Он с недоумением через стекла висящих на кончике носа очков смотрит на свою руку, видит не платок, а тряпку, смотрит на доску и, естественно, видит свой платок. Забирает и кладет платок в карман, а тряпку – на место, на низ доски.

И говорит нам:

– Ну, и чегой-т вы и-хохочете? Чегой-т тут и (Хм-х) смешного?

Далее следует объяснение нового материала, затем нам дается домашнее задание. Которое никто, кроме немногих энтузиастов, и не думает делать.

Потому что проверка домашнего задания в начале следующего урока математики будет проводится в следующей форме.

Дмитрий Иванович заходит в класс, мы здороваемся, садимся за парты, и за этим следует первый вопрос,

– Ну, и-кто выполнил и-домашнее задание?

Мы, знакомые с его методами проверки, никогда не поднимаем руки все – перед уроком мы уже договорились, к т о и м е н н о сегодня выполнил домашние уроки.

Поднимается десяток рук. Дмитрий Иванович поверх очков строго осматривает класс.

– И-ты тоже выполнила задание, и-Карасева?

– Да, Дмитрий Иванович!

– И ты тоже, Мивута? И ответ тоже и-сошелся?

Валера Мивута имеет прочную репутацию разгильдяя и матерого троечника. И поэтому на него направлено особое внимание.

– Сошелся, Дмитрий Иванович! Вот!

Миута трясет в воздухе чистой тетрадью и даже порывается, листая ее, найти в ней то, чего нет и никогда не было – аккуратные столбики цифр – выполненное домашнее задание. Чтобы показать Дмитрию Ивановичу.

– Ну, и какой у тебя получился и-ответ (Хм-м)?

– Да вот – 577 целых 37 сотых «Икс», – говорит правильный ответ Миута. Еще бы неправильный – ведь в конце задачника всегда имелись правильные ответы – ну, чтобы ученики, решив задачу или пример, могли свериться и убедиться в том, что они сделали работу правильное.

– И-сядь, Мивута! И у тебя тоже ответ сошелся, и-Монасюк?

– Да, Дмитрий Иванович! – Теперь уже я беру в руки тетрадь и показываю ее.

На этом и заканчивается «проверка облаков» и начинается «раздача слонов».

– Оценки за домашнее задание сегодня получают и-Монасюк – чятыри! Мивута – и-три! Карасева – чятыри! Каминский – и-три!

Таким образом «оцениваются» человек пять-шесть, причем определение количества баллов производится в зависимости от общей репутации ученика (ученицы) – если это «ударник» – четверошник – ставится «чятыри», а если троечник – «и-три» (Хм-м!).

Естественно, выполняя таким образом домашние задания по математике, мы этот предмет не знали. Ну, за исключением, как я говорил, нескольких ребят, которые уже в начале 11-го класса знали, что будут поступать в институты на инженерные специальности, и им предстоит сдавать при поступлении в ВУЗы этот предмет. Это Грабовский Валера, Это Стрелков Коля, наконец, это была Куницына Нелля.

Я выделяю Куницыну потому, что… хотя нет, об этом чуть позже.

Может возникнуть вопрос – а как же мы писали контрольные работы в классе?

Да очень просто! Мы все списывали.

Контрольные работы по математики были в двух частях – первая, теоретическая, часть – какая-нибудь теорема (или алгебраическое правило). Вторая – это практическое решение математической задачи (или примера, уравнения, и пр.).

Таким образом, первую часть можно было списать с учебника. А вот вторую часть не спишешь, тут нужно было решать самому.

Но Дмитрий Иванович ведь был чист, как ребенок. Он искренне и убежденно не верил, что его ученики могут списывать. Не верил – и все! От мамы я знал, что ему в учительской коллеги не раз пытались в сдержанной и необидной форме сказать о том, что его обучаемые, мягко говоря, не совсем порядочны, и без стеснения обманывают его.

Дмитрий Иванович отметал все намеки! Он говорил, что хотел бы увидеть ученика, который спишет на его контрольной работе!

И победно обводил взглядом учителей.

Ну, что ему могли сказать? Разве что – да вы посмотрите на первой же контрольной работе, и увидите, причем ни одного ученика, а множество!

Но учителя ему этого уже не говорили, а он – специально не смотрел, потому что во время контрольной работы по математике в классе царила тишина (еще бы! Мы же не идиоты, шуметь и привлекать внимание, коли каждый вовсю списывал, и делал это осторожно!), слышался только легкий шелест страниц.

Это мы осторожно перелистывали учебник, списывая из него первую теоретическую часть работы. При этом открытый учебник мы клали на сидение парты между собой (за партой сидели по два человека), и время от времени бросая вбок и вниз взгляд, легко списывали то, что нам было нужно…

А вот вторая часть… Тут все обстояло так: пока мы списывали теорию, наши отличники-математики быстро решали на листке и первый, и второй варианты задач. Вслед за тем листки передавались вперед и назад, и, путешествуя из рук в руки, позволяли всем списать правильное решение задачи.

Кто-то подумает – да не может так быть, чтобы на каждом сидении во время контрольной работы лежал открытый учебник, а учитель ходил по классу и не замечал этого!

Представьте себе – может! Во-первых, во время контрольных работ в классе стояла тишина, и ходить по классу учителю, в общем-то, необходимости не было. Все работают, н и к т о н е с п и с ы в а е т… А во-вторых – Дмитрий Иванович мог просто смотреть – и не видеть! Ну, он в это время был как бы не с нами…

И никогда не было потом такого, чтобы все 41 человек в классе выполнили работу на «четыре» – пятерок Дмитрий Иванович не ставил принципиально. Он говорил нам так: «Я сам на пятерку математику и-не знаю (Хм-м)», или: «За пятерку я и с пятого этажа прыгну (Хм-м!)»! Поэтому… проверяя наши работы, он всегда находил какие-то недостатки.

Кто-то, списывая второпях, делал описки и ошибки. Кто-то зачеркивал неправильно написанное, а сверху подписывал правильные цифры и буквы. Так что диапазон оценок за любую контрольную работу был широк – от «чятверок» до «ядяниц» и двоек…

Ну единицы Дмитрий Иванович ставил редко, а двойки случались. Ну, списал с ошибками человек и теорию, и задачку, вот и вполне законная двойка.

А четверки и тройки раздавались в соответствии с общей успеваемостью учеников, я уже об этом упоминал.

И лишь однажды Дмитрий Иванович поймал-таки «списывальщика»! Но как это происходило и в связи с чем – я расскажу чуть позже.

Что касается устных ответов у доски, так это только такие, как Вова Палкин, могли не ухитриться взять с пола брошенный листок с написанным ответом. А все остальные – списывали на доску с листка правильное решение, получали «три-чятыре (Хм-м)» и садились на место с миром.

Невнимательность и рассеянность Дмитрия Ивановича были потрясающими! И частенько вызывали у нас буйный хохот.

Вот два конкретных примера.

Один раз Дмитрий Иванович пришел на урок с полуоторванной пуговицей на пиджаке. Он ходил по классу, а пуговица, словно маятник, раскачивалась их сторону в сторону на уровне ширинки брюк. Все хихикали, а он добродушно говорил нам:

– Ну-к, и чевой-т вы (Хм-м) и-веселитесь? – и продолжал ходить и раскачивать пуговицей, пока я не сказал ему:

– Дмитрий Иванович, у вас на пиджаке пуговица висит!

Он посмотрел вниз, пуговицу оторвал и продолжал расхаживать. «Спасибо» мне он не сказал, но я не обиделся – мы уже знали, что он почти всегда живет в собственном мире. И находится там один, так что и здороваться ему – не с кем.

Второй случай произошел зимой в 1965 году. Дело было так.

В силу времени года и низких температур мы одевали в зимние комплекты – темные пиджаки, свитера. И учителя – тоже.

А Дмитрий Иванович вообще приходил в школу только в черном или темно-сером костюме.

И вот прозвенел звонок, урок был – математика, мы стоим каждый у своей парты, и ждем прихода учителя. Открывается дверь и заходит Дмитрий Иванович.

И на нем модный светлокоричневый пиджак «в искру», а на носу – темные солнцезащитные очки.

А за окном – декабрь месяц!

Естественно, при виде такого зрелища мы «пали в лежку» от хохота.

А Дмитрий Иванович нам и говорит:

– Ну-к, и чегой-т вы и-хохочете? Мишка мои очки куда-то спрятал, его и-в садик увели, и я и-не смог и-найти (Хм-м).

У Дмитрия Ивановича, не смотря на возраст, был сынишка лет пяти от роду по имени Миша.

Вот таким был Дмитрий Иванович. И так проходило обучение нас математике.

Хочется еще отметить учителей физики и истории. Причем, если «физика» мы любили, то «историчку» однозначно и не любили, и боялись.

Учительница истории Нина Ивановна Архангельская была женой 1-го секретаря райкома партии и имела в школе кличку «Орангутанга» (именно «Орангутанга», а не «Орангутанг» – потому что была женщиной). Кличку эту она получила заслуженно, за свою внешность. У нее было лицо со скошенной вперед к низу поверхностью, маленькие голубые глазки сидели глубоко, а сверху над ними нависали массивные надбровные дуги.

И она была идейно и политически выдержанной донельзя, то есть – ортодоксальнее любого ортодокса.

Вот пример. Осень 1964 года, на октябрьском пленуме ЦК КПСС снят с должности и отправлен на пенсию Никита Сергеевич Хрущев. Главой партии и государства на долгие семнадцать лет становится Леонид Ильич Брежнев. На уроке истории я, отвечая у доски по теме «ХХ съезд Коммунистической партии Советского Союза» рассказываю, как Хрущев развенчал культ личности Сталина, как выступил с докладом ХХ съезду партии «О культе личности Сталина», как, тем не менее, не до конца были вскрыты перегибы во времена руководства страной Иосифом Виссарионовичем, и связано это с тем, что Никита Сергеевич сам был в то время…

И тут «Орангутанга» перебивает меня и гневно говорит:

– Ты чего, Монасюк, развенчиваешь один культ, и тут же возводишь другой! Хрущева осудили на пленуме, в частности – за волюнтаризм! Садись, тройка!

Я всегда был отличником по истории, и вот, в 11 классе, я рисковал получить за год по истории «четыре». Если и страдал кто субъективизмом и волюнтаризмом – так это наша «историчка», и если кто-то попадал к ней в немилость… Это был конец!

Потому что если Дмитрий Иванович Любавин был невнимателен и добр к нам, то Нина Ивановна Архангельская была обостренно внимательной и исключительно злопамятной. Мы ее называли между собой просто-напросто «злой».

Садясь на место, за парту, где я сидел в одиночестве единственный в классе (особая привилегия, положенная мне как старосте класса и авторитетному для других ученику), я думал: «Вот и накрылась серебряная медаль! Даже если бы я планировал ее получить,…»

«Орангутангу» мы не любили. Она была не только недоброй, она была столь категоричной, что отвечать учебный материал на ее уроках была очень сложно – обязательно придерется к чему-нибудь! Так что мы ее, как я уже говорил, не любили.

А вот наш «физик» Александр Петрович Брович был и добрым, и требовательным, и справедливым к нам. Аккуратно одетый, всегда гладко выбритый и аккуратно подстриженный, он пользовался у нас и авторитетом, и уважением.

Видите ли, он видел в нас уже взрослых людей. И он никогда не ябедничал.

В сентябре, пока было еще тепло, на «большой перемене» мы бегали курить в парк на танцплощадку.

Ее еще не закрывали на зиму, мы проходили через нее на прикрытую козырьком возвышенность эстрады и там стояли. Одни курили, другие просто стояли и болтали.

И вот один раз, когда мы вот так «перекуривали», мимо площадки проходил Александр Петрович, увидел нас и, укоризненно покачав головой, пошел дальше. Мы, конечно, тут же бросили окурки, затоптали их и пошли на урок, ожидая последствий. А их не было! «Физик» не только никому ничего не сказал, он и нам никогда ничем не дал понять, что помнит об этом случае!

Сейчас я думаю, что он любил нас. Мы ведь и на уроках физики в 11 классе не могли, чтобы как-то не выпендриться.

Припоминается такой случай.

В те времена столовых в школах не было. Был буфет, в нем можно было купить стакан сладкого чая или компота и сдобу.

Да и не было нужды в школьных столовых! Тогда был жесткий порядок проведения занятий – проводить ни в коем случае не больше шести уроков в день! И все мы были дома уже к двум часам и обедали дома. И денег с собой у нас, естественно никаких не было – ну, какие-то копейки, которые могли заваляться в карманах.

Но… Но однажды часов в одиннадцать мы все дружно захотели перекусить. И вот, собрав копейки, на большой перемене мы командировали в «дежурку» (дежурный магазин на площади напротив памятника Ленину) группу, которая должна была купить и принести в класс буханку черного хлеба.

Звонок прозвенел, мы только-только расселись в кабинете физике за столами (в кабинетах химии и физики стояли не парты, а учебные столы – ну, вроде тех, что сейчас в нынешних школах), и в кабинет ввалилась наша делегация с раскрасневшими лицами.

Александр Петрович разрешил опоздавшим сесть на места, не обратив внимания, что под полой пиджака у одного из них что-то было.

За последним столом всегда сидели Заславский и Петров. И Заславский прошептал в никуда – вперед, классу:

– На скольких делить?

Ему кто-то ответил:

– На всех, на сорок одного!

Ножей у нас не было, но у кого-то нашлась в портфеле катушка с черными суровыми нитками. Ее передали Заславскому, он сделал из нее прочную режущую струну и принялся аккуратно резать ниткой булку хлеба, разделяя ее на равные 41 части.

Класс ждал. Урок шел свои чередом, стояла тишина, но никто не слушал объяснения Александра Петровича. Все ждали хлеба. За которым, безусловно, должно было последовать и зрелище…

Вскоре кусочки споро передавались из рук в руки от заднего стола вперед, по классу. И скоро все 41 человек, прикрывая ладошками рот, медленно и по возможности незаметно жевали хлеб. Он умопомрачительно пах, был свежим и вкусным.

Александр Петрович, повернувшись от доски, на которой он писал, не мог не увидеть, что все ученики сидят, прикрывая рот, и что-то жуют.

– Вы чего жуете? – спросил он.

– Хлеб! – хором ответили мы.

Наш «физик», улыбаясь посмотрел на нас – внешне вполне взрослых молодых людей, но на самом деле – еще детей.

– Ну, дожевывайте – сказал он, сел за свой стол, поставил подбородок на ладони упертых в столешницу локтей рук и стал смотреть на нас, улыбаясь и думая о чем-то своем.

Наверное, он вспоминал себя в нашем возрасте, и поэтому улыбка его была немножко печальной. Ведь мы были так молоды, а он, он уже не мог стать таким, как мы. Молодым, озорным и глупым.

А мы быстро доели хлеб, и урок пошел своим чередом.

Такими вот были наши учителя. И вот теперь я думаю, что отношения учителей и нас, учеников в те далекие времена были другими. Они были лучше, чем сейчас!

Да, к нам относились строго, нас целенаправленно воспитывали, но к нам относились у в а ж и т е л ь н о.

Да ведь и мы относились к учителям также. А как же иначе? Я вот попытался вспомнить – и не припомнил ни одного случая, что бы кто-то назвал нас дебилом, идиотом или даже просто дураком. Да даже слово «глупый» старались не употреблять – в самом крайнем случае кому-то могли сказать, что «до тебя доходит с трудом». Могли назвать невнимательным, несобранным. Но по-настоящему грубые и оскорбительного значения слова в лексиконе наших учителей отсутствовали. Я подчеркиваю – н а ш и х учителей. В нашей школе. А о других школах я не говорю. Может быть, где-то факты грубости и были.

И как я уже говорил – мы относились к учителям тоже с уважением. То есть и дисциплина, и уважительность были двухсторонними, взаимными.

Никак по другому я их охарактеризовать не могу. Если рассматривать в общем.

Ну, а «финты» мы, ученики, конечно, выкидывали. Мы ведь были, как уже я говорил, лишь физически, внешне взрослыми. А ум-то у нас был пока еще скорее детский, чем взрослый…

Глава 3-я. Наши родители

Конечно, хотя в 1965 году мы были уже как бы взрослые, на самом деле мы оставались всего лишь детьми. Детьми своих родителей.

А родители наши были очень различными.

Начну с родителей Валерки Миуты. Так как он был самым близким моим другом.

Фамилия у него такая странная потому, что когда он родился, его родители жили в Корее. Я вот до сих пор ломаю голову – какое отношение имеет место жительства к фамилии – ведь Валерка русский. И я неоднократно задавал ему этот вопрос. А он говорил мне в ответ, что все дело не в том, кто родители, а в делопроизводителе войсковой части, офицером которой был его отец, Василий Иванович. Его фамилия – Миут, а когда родился Валерка – кореец-делопроизводитель записал новорожденного на свой лад – Миута.

Буквально через несколько дней часть быстро погрузили на грузовики и горными дорогами сначала до КВЖД (железная дорога на Дальнем Востоке), а потом этой железной дорогой вывезли в Союз. И уже здесь Василий Иванович и Мария Константиновна обнаружили, что у них, Миутов (то есть имеющих каждый фамилию Миут) сын – не Миут, а Миута.

Ну, и не стали ничего переделывать. Кстати, кличка у Валерки как раз Миут – сокращение от Миуты.

Так вот, отец у Валерки был экономистом по образованию и в тот описываемый мною далекий 1965 год был директором Пищепрома – перерабатывающего предприятия, на котором изготавливались лимонад, мороженое и – плодово-ягодные вина.

Мы, например, всегда во время наших вечеринок пили только местные вина. Особенно любили крепленое вино «Черноплодная рябина». Оно было густым, терпким, и стоило всего 1 рубль 20 копеек за бутылку.

Ну, а руководил Пищепромом как раз Василий Иванович – Валеркин отец.

Его мама, Мария Константиновна, была сначала секретарем райкома партии по идеологии, потом – редактором районной газеты «Боговещенская правда».

Интересное у них было правило в семье. Мария Константиновна вставала всегда в шесть часов утра.

Она готовила на весь день: завтрак, обед, ужин. И затем шла к 9 часам на работу и приезжала с работы часов в 9—10 вечера.

И вот если ей говорили, что она слишком поздно приходит с работы, что ее сутками никто не видит, она отвечала:

– Я вам еду приготовила на день? Вот и останьте от меня!

В принципе, так работали все руководители в то время.

Родители еще одного моего приятеля, Чернявского Вовки, тоже были из интеллигентов.

Отец его был начальников районного военного комиссариата (военкомом), а мама – учительница. И вот мама Вовки была народным учителем СССР. Она одна в районе имела такое звание. Как учительницу я ее не знал – она работала в начальной школе.

А вот отец Вовки был фронтовиком, причем не просто фронтовиком, а боевым командиром, и имел орден «Александра Невского». Ну, кроме других орденов – Красной Звезды, «Отечественной войны». Орден был красивым, и когда мы приходили к Вовке то, если не было дома его родителей, мы обязательно просили его показать нам орден. Вовка доставал из шкафа парадную форму отца, и мы любовались и осторожно трогали ордена.

И Вовку, и Валерку, родители чрезмерно не опекали. Правда, Валерка учился на тройки, Вовка – получше. Ну, а я – учился хорошо, почти на одни пятерки. Хотя, конечно, мог схватить и тройку, а то и – «пару», как мы называли двойки.

Что касается меня… Ну, лучше бы меня опекали.

Мои родители были, как я уже упоминал, тоже интеллигентами. Мама – учительница, а папа – народным судьей районного народного суда.

В то время в каждом районе были все по-одному: один прокурор, один адвокат, один судья. Ну, и все они были кто – членами бюро райкома КПСС, кто – членом райисполкома.

Как, кстати, и военком Чернявский и редактор газеты Миут.

Так что во время посевной компании, а также во время уборки урожая наши родители разъезжались в командировки по Боговещенскому району. Каждому члену бюро райкома партии и члену райисполкома определялось одно какое-то хозяйство, и наши родители несли ответственность наравне с председателем колхоза или директором совхоза за проведение весенней и осенней сельхозкомпании.

Такое вот было время. Ну, а мы, ребятишки, росли на воле, и нас без особой нужды не контролировали.

Итак, мой отец судил, а мама – учила в школе ребятишек. Правда, наш класс она никогда не учила.

Ну, а что касается внутрисемейных отношений… Мои родители очень любили друг друга. Любили нежно, трепетно, были внимательны друг к другу. И учитывая их загруженность работой, на меня уже особого внимания не обращали.

Я не чувствовал тепла по отношению к себе в семье.

Вот я помню лишь два факта, который относится к описываемому времени. Я имею в виду факты, касающиеся меня.

Где-то в сентябре 1965 года мама решила меня поднакачать физической силой, и выписала мне книжку по самбо.

Излишне говорить, что самбо невозможно изучать самостоятельно. Нужен либо тренер, либо, на худой конец, спортсмен-самбист.

Ни того, ни другого рядом со мной не было. И книжку забрал себе Валерка Миут, который был разносторонне развитым спортсменом и по крайней мере, мог прочитать ее.

Второй факт – вскоре после книжки мама выписала мне боксерские перчатки. Но одни перчатки ничего не давали – нужно две пары, тогда можно пытаться как-то изучать бокс.

В итоге и перчатки оказались ненужными.

Такие неожиданные и какие-то неуклюжие порывы любви только укрепили меня во мнении – не нужно таким людям, как мои родители, которые т а к любят друг друга, иметь детей. Им просто ни до кого нет дела. Они слишком заняты друг другом.

Нет, отдыхать каждое лето на Юг мы ездили. У нас были родственники в городе Феодосии в Крыму, прямо на берегу моря, и мы были, в принципе, желанными гостями. Но…

Но эти поездки в первую очередь были нужны им, а не мне.

Весь год они копили деньги, и когда ехали летом на юг, на обратном пути останавливались в Москве, где у отца был родной брат. Там они покупали все для себя – зимние и осенние пальто, различную обувь.

Тогда в московских магазинах можно было купить все.

А что касается меня… И в 10, и в 11 классе я ходил с протертыми на ягодицах брюками, которые сам же тщательно и штопал.

А на мои просьбы мне говорили, что вот в Москве купим, позже – летом!

Но купленный в Москве костюм я протирал через полгода, и уже весной вновь ходил с подштопанной попой.

Вообще-то тогда никто не шиковал. И на мои штаны мои одноклассники внимания не обращали, но…

Но почему первые в школе войлочные ботинки появились именно у Вовки Чернявского? А одна из первых «москвичек» (зимнее полупальто с двумя парами наружных карманов – горизонтального разреза с клапанами внизу, и нагрудными косыми, чтобы ходить, держа в карманах на груди руки) появилась у Миуты? А мне купили «москвичку» одному из последних в классе?

Такие вот детальки заставляли меня обижаться на родителей…

Нет, физически меня не наказывали, что называется – не били. Помню, классе в восьмом моя мама однажды вдруг решила меня выпороть ремнем. Я не помню, за что именно, но обращающая внимание лишь изредка на сына, она как-то не заметила, что у меня пробиваются усики, и ростом я с нее саму…

Я не сопротивлялся, упал на живот на диван и закрыв лицо руками, хохотал. А она стегала меня, приговаривая:

– Вот тебе, вот тебе, вот тебе!!!

Но в какой-то момент вдруг заметила, что я не плачу, а хохочу. И, бросив ремень, села на диван рядом и заплакала сама. И больше меня уже никогда не «лупили».

Невнимание проявлялось и в том, что моих родителей не интересовало, куда я пойду учиться после школы, чем хочу заняться… Нет, как-то вяло отец предложил мне помочь с поступлением в институт в Свердловске, но я не вдохновился. А мамино предложение пойти в ее стопам в пединститут я отверг горячо и с негодованием.

– Сами найдем, куда идти учиться! – сказал я. – Не маленькие!

Примерно так же было у других ребят.

Правда, однажды родители вмешались все сразу – Чернявские, Миуты, Монасюки… И еще несколько родительских пар. Это случилось, когда мы перед Новым годом объявили о намерении поступать после школы в Новосибирский университет на геолого-минераловедческий факультет.

Но об этом – чуть позже.

Ну, а чтобы завершить рассказ о родителях, скажу в заключение, что после того, как Рукавишникова подсела ко мне в парке на скамейку, я спросил вечером отца, знает ли он Рукавишниковых из «Заготзерна».

Отец ответил, что да, они с Петром Петровичем вместе бывают на заседаниях исполкома. И маму, Людмилу Олеговну, знает – она главный бухгалтер Боговещенского элеватора.

– Хорошие люди, – сказал коротко мой папа. – Добрые, умные, чувствуются – в семье у них лад. А ты что, с дочкой их учишься?

– Да нет, – ответил я. – Она ведь в «А» классе, а я в «В»!

– Хорошая семья, – добавил отец. – Причем сам Рукавишников почти не пьет.

В то время это было важное дополнение. Тогда все начальство пило, и пило – основательно и качественно. Время было такое – Брежнев ведь приоткрыл шлюзы, ослабил узду всеобщего контроля. Вот начальники и «поддавали».

По крайней мере мой папа приходил с работы пьяный как минимум – раз в неделю.

Но скандалов дома у нас не было, родители меня не «давили», ну, и я к ним относился соответственно.

И с друзьями они мне общаться не мешали. Так что я их, по большому счету – любил!

А про родителей Рукавишниковой я спросил, потому что вдруг вспомнил, как она сидела возле меня, в парке на скамейке. И была какой-то другой, не похожей на себя. И мне просто захотелось понять, какая же она на самом деле, Рукавишникова?

Глава 4-я. Друзья

Я уже говорил, что мой ближайший друг – Валера Миута. И говорил также, что так не понял до конца, каким это образом делопроизводитель воинской части в Корее переделал его фамилию.

Но вообще-то – какая разница? Главное – он был моим верным другом, а я – его.

Валера – прежде всего спортсмен. К концу 1965 года у него было уже семь или восемь спортивных разрядов – в основном третьих взрослых или первых юношеских: футбол, волейбол, баскетбол, лыжи, коньки, легкая атлетика. И даже шахматы. Он постоянно после занятий в школе пропадает в спортзале или на нашем школьном стадионе. Так что физическое развитие у него – на высоте и он его совершенствует постоянно.

А вот остальные предметы… Не любит Валерка учится. Он парень умный, ведь читаем мы с ним вместе, одни и те же книги. А вот направления совершенствования развития у нас с ним диаметрально противоположные. У него – физическое развитие. А у меня – умственное.

Объясню, что я имею в виду.

Сначала – о физкультуре. Так уж получилось, что там, где я родился и вырос (а дело было в субтропиках, на теплом «самом синем море»), лыж и коньков не было, так как не было снега. И вот приехав в Сибирь сразу в пятый класс, я оказался в положении дурацком – мои одноклассники и на уроках физкультуры, и в свободное время не слезают с лыж и коньков, а я не то, что бегать на них – стоять не могу!

Смеялись надо мной зло, тем более, что детей начальников ведь нигде и никогда не любят…

Пару лет я терпел, по физкультуре имел тройки, а потом в новом для меня холодном климате я начал постоянно болеть. Поставили мне диагноз – хронический бронхит.

И я решил самоутвердиться, воспользовавшись этим.

Я симулировал по вечерам сильный кашель, который мешал мне спать, выматывал меня, так что я лежал до утра без сна, в поту. Родители жалели меня и в школу не отправляли. И как-то так получилось, что я пропустил одну четверть, вторую…

Тогда надомного обучения в школах не было, так что я уроки делал дома, задания мне приносил Валерка, да и другие одноклассники помогали. Для проверки я передавал выполненные задания с ними же в школу. А сам тем временем старался добиться высот в том направлении, где мне под силу было стать первым.

Я, конечно, не лежал в постели. Днем я выходил иногда, ходил в библиотеку, и скоро стал самым основным читателем таких изданий, как журналы «Вокруг света» и «Наука и жизнь», научно-популярных книг серии «Эврика!» и тому подобного. И скоро я уже знал много такого, чего мои сверстники не знали, да и не могли знать – у них просто не было столько времени на чтение.

А тем временем фактор моей неполноценности как бы сошел «на нет». Я пропускал занятия четвертями, а выходя после этого в школу, был «на уровне» по всеми предметам, а поскольку изучал их самостоятельно, дома, то меня хвалили. Кроме – физкультуры, и поэтому мне стали ставить «четыре» и по «физ-ре». По итогам одной четверти, потом второй… И постепенно это вошло в правило – оценивать меня по физкультуре как бы условно, в соответствии среднему уровню успеваемости. А он был «4» и «5».

«Болеть» я перестал лишь в 9-м классе, предметы стали сложными, дома их не освоишь, да и записался я в группу шоферов. С 9-го класса у нас началась профессиональная подготовка.

А с преподавателями физкультуры у меня сложились прекрасные отношения. Вот уже второй год я хожу на уроки, но не переодеваюсь, а только снимаю пиджак и обувь и помогаю преподавателю Филиппу Степанычу (или по-простому – «Филе»). Я со свистком во рту сужу на уроках все соревнования – волейбол, баскетбол. Готовлю «Филе» таблицы, в которые потом вписываются спортивные результаты соклассников, и делаю другую вспомогательную работу. Так что каждое полугодие свою «четверку» как бы отрабатываю.

А что касается интеллектуального развития – я добился своего. Я не умнее моих одноклассников, просто знаю больше, причем в той сфере познания, которая всегда определяется учеными как области непознанного либо непознаваемого. Ребята называют такие вещи «интересненьким».

Возращаюсь к Миуте. Вот такой мы были парой – если нужно показать что-то связанное с физической силой (или вообще с физическим развитием), первым был Валера.

Если нужно было «блеснуть интеллектом» – на передний план выдвигался я.

Две противоположности. Дополняющие друг друга. Тандем!

К сожалению, была еще одна сфера, где Валерка Миута превосходил меня неоднозначно. Это – отношения с девочками.

Я был закомплексован и с девчонками робел. Валерка – легко входил в контакт с ними, причем часто этот контакт становился очень тесным. И близким.

Об этом я расскажу чуть позже, а пока мне хочется рассказать о Гемаюне, Бульдозере, Валюхе и Галке.

Брат и сестра Гемаюнские живут на нашей же улице Кучеровых, но через один дом от меня. Саня (кличка Гемаюн) моложе нас с Валеркой на два года, а его сестра Валя – на три. У Вали есть одноклассница и подружка – Галка, она живет на соседней улице. Рядом с ней живет одноклассник Сашки по кличке Бульдозер. Получил свою кличку Борька Санаев за то, что еще в пятом классе залез в стоящий на школьном дворе бульдозер (что-то там копали и сгребали дорожники) и сумел его завести.

Среди учеников были проведены розыскные мероприятия, Санаева нашли, вину его доказали, но наказывать не стали, потому что бульдозерист уверял всех, что трактор сломан.

Я стоял в толпе и лично слышал, как здоровенный усатый дядька удивлялся и говорил:

– Это ж не может того быть… Мотор же вроде заклинило, я вчерась так и не смог его завести… Как же этот малец его завел-то?

«Малец» ничего объяснить не мог. Но обзавелся с тех пор (и думаю, до конца жизни) прозвищем Бульдозер.

Чтобы, характеризуя и иные его достоинства, не возвращаться пока к Борьке, скажу, что к числу его несомненных талантов относятся умение шевелить ушами, сводить глаза к носу, как если бы он был слепым, и виртуозная игра на гитаре. Думаю, он весь свой талант после происшествия с тяжелой техникой обратил в сторону глубокого проникновения в мир звуков посредством овладения гитарой. И когда он со своим дружком, по кличке Моцарт, заканчивающим в этом году музыкальную школу по классу баяна, иногда играют музыкальные композиции дуэтом, мы буквально застываем – играют они просто здорово!

Санька – руководитель банды, как мы называем малолетних своих почитателей – самый физически развитый. Ну, это понятно – иначе он не был бы руководителем. А вот девчонки – тут нужно рассказать подробно.

Как-то так получилось, что росли мы все вместе. Мы подружились с Миутой, когда наши родители получили дома рядом на улице Кучеровых, и было это пять лет назад. Тогда нам было по тринадцать лет. Гемаюну и Бульдозеру – по десять лет, и они сразу стали крутиться возле нас и смотреть нам в рот. А вот девчонки оказались с нами как-то незаметно, просто начали играть с нами – и все. Мы играли тогда летом – в лапту, «штандер» (игра с подбрасываемым вверх мячом), зимой – в войну и прятки.

Постепенно наш диапазон игр расширился. После кинофильма «Три мушкетера» мы сражались на шпагах, а после «Великолепной семерки» – метали ножи и стреляли из револьверов.

Но это уже недавно, года два назад. Мы с Валеркой научились выпиливать из досок револьверы, по форме, «как настоящие», причем сбоку прибивали округлые щечки, имитирующие барабан револьвера. Получалось очень похоже на «взаправдишний», а мы еще и красили их в черный цвет.

Апогеем увлечения револьверами можно считать следующее событие.

Прямо рядом с нашей улицей, на задворках улицы Гаражной было большое пустое пространство. Его использовали как поле для посадки картофеля. С одной стороны этого поля длиной метров 60 велась стройка новой котельной, и это было излюбленное место наших игр. Строители возвели стены, положили крышу и на этом стройку «заморозили». А внутри остались нетронутыми деревянные «леса», и вот по ним-то мы и скакали, как Тарзаны. Здание котельной было высоким, метров десять, и как никто из нас ни разу не свалился – не понимаю. И ведь вместе с ребятами скакал и я с Миутой, два здоровых дурака.

А с револьверами было так.

На другой стороне картофельного поля был какой-то сарай. Я и сейчас не знаю, что в нем находится – но его сторожил хромоногий старик. И вот когда нам надоело воевать друг с другом, пуляя понарошке из револьверов («пх», «пх» или «тух!» «тух!» – примерно так звучали выстрелы), мы с Валеркой решили атаковать этот сарай.

Как раз в то время в аптеке продавались дымовые шашки для травли мух. Мы купили несколько штук и собрались их опробовать. Именно во время атаки.

И вот такая картина маслом: мы с Миутом сидим возле стены котельной, с нами рядом Валюха и Галка, а в сторону сарая двигаются цепочкой Гемаюн, Бульдозер, и с ними еще человек пять их приятелей – они приходили в нашу компанию частенько, нравилось им играть с нами.

Все – с револьверами в руках, слышны команды Гемаюна: «Организованней, ребята!» и «Не разбредаться, цепочкой идем, цепочкой!»

То есть все на полном серьезе.

Мы с Валеркой покуриваем сигареты – понарошку, не-в-затяг, для солидности. Девчонки с восхищением смотрят на нас и на наших «бойцов», которые почти достигли вражьего логова – сарая на противоположном конце поля.

И тут раздается рев, откуда-то выбегает, ковыляя и опираясь на клюку, старик-сторож, и наши с Миутой воины бросаются в позорное бегство. Мы вскакиваем, кричим: «А ну, назад» и «Отступать организованно! Отстреливайтесь, вашу мать!», и порядок восстановлен: вновь на поле реденькая цепочка, наши богатыри теперь отходят медленно, пригибаясь, лицом к врагу, при этом отстреливаются из револьверов. Теперь с поля слышно только «пх!», «пх!» и «тух!», «тух!», а также сочный мат сторожа, который никак не может приблизиться к быстроногому противнику, и это его сильно раздражает, потому что мальчишки не убегают, а повинуясь командам, которые громко отдаю я: «Организованней отступаем! Отстреливайтесь, отстреливайтесь!», отстреливаются, целясь в него из «наганов».

Валерка тем временем деловито раскладывает рядом с собой отравляющие шашки из аптеки. Девчонки хохочут. С поля раздается «Тух! Тух» и «Е… вашу мать! Убью!», и снова «Пх! Тух!»

Мальчишки отступают, не ломая строя, и отстреливаясь! Сторож матерится и от бессилия кидается в них комками земли. Девчонки уже просто визжат от хохота, а мы с Валерой начинаем деловито поджигать кончиками сигарет запальники шашек и, выбегая на поле, бросать их прямо на пространство, разделяющее «наших» и «врага». Вверх через пару секунд вздымаются клубы серого вонючего дыма, и тут уж мальчишки, закрывая носы руками, бегут к нам, мы все вместе укрываемся от дыма в котельной, а что стало со сторожем – нам до сих пор неизвестно. Уковылял назад к себе, наверное…

А если бы и пробрался сквозь дымзавесу – он обнаружил бы нас внутри стройки сидяших на верхотуре на «лесах». Ну, и что бы он мог сделать?

Наши предосудительные развлечения не ограничивались подобными войсковыми операциями. Например, прошлым летом мы решили обследовать некое строение, которое располагалось прямо за нашими усадьбами, то есть – уже непосредственно на нашей улице. В сарае мы обнаружили полуразобранный грузовой автомобиль Газ-66, и мы с Валерой, как будущие шофера-профессионалы, деловито осмотрели его, залезли под капот, и при этом обменивались профессиональными терминами, вроде: «Смотри, карбюратор новый почти!», «А маслопроводы уже отвинтили, заразы!», «И провода все отодраны! «А прерыватель, смотри, на месте!», Ну, и далее в том же духе.

Наши сателлиты стояли вокруг и открыв рты, восхищенно слушали эти реплики. А мы с Валеркой чувствовали, как наш авторитет в их глазах растет, как дрожжевое тесто, то есть – буквально на глазах.

Несколько дней мы играли на крыше этого и соседних брошенных сараев, но однажды днем все закончилось.

Здесь нужно описать диспозицию.

Несколько наших домов были между собой соединены калитками. Дело в том, что питьевая вода тогда была только в колонках на углу каждого пересечения улиц, в домах водопроводов не было.

Но вот в огороде углового дома Гемаюнских, на пересечении Кучеровых и Гаражной, был вырыт колодец, в котором была очень вкусная вода. Вот чтобы вся улица могла ходить к колодцу за водой, и были сделаны калитки в загородках, отделяющих усадьбы друг от друга.

В проемах всех калиток внизу были прибиты доски в виде порога. Это – чтобы летом цыплята не шлялись к соседям и не «травили» посадки.

А вот теперь такая картина. Утро, солнце, тишина. На крыше сарая с грузовиком носятся наши малолетние друзья, мы с Валеркой что-то обсуждаем, рядом, как обычно – Валюха и Галка. И тут вдруг благостный покой разрывает полный тревоги крик «Атас!», и начинаются молниеносные движения: лихо, опираясь лишь одной рукой на высокий (не менее метра в высоту) штакетник, один за другим мальчишки перебросив тело, «махают» через ограду и ногами открывая калитки, несутся через усадьбы вперед, к улице Гаражной.

А за ними бежит здоровенный дядька.

И вот когда он, минуя нас, заносит одну ногу через доску, прибитую внизу калитки, Валерка деловито встает, делает несколько шагов к калитке и ногой отправляет створку ворот вперед. Та ударяет по второй ноге преследователя именно в тот момент, когда он одной ногой уже з а калиткой, а вторая… Вот вторая из-за ловкого удара Миуты блокируется между доской и воротиной, и в результате мужик падает. А когда, матерясь, он встает на ноги, впереди никого нет – все уже успели убежать, а сзади он видит сидящих на крыльце дома двух пареньков, болтающих с двумя малолетними девчонками…

Потом мы выяснили, что когда наши друзья лазали по крышам, они вдруг увидели, что кто-то с мешком в руке зашел в сарай. Они по крыше подкрались, заглянули сверху в дыру и увидели, как какой-то мужчина принялся отворачивать от грузовика детали и совать их в мешок. Гемаюн решил пошутить, сказал громко: «Нехорошо воровать, дяденька!», и получил свое – мужик выскочил наружу, мальчишки градом ссыпались с крыши, и дядек бросился их ловить.

Продолжение вы знаете.

Способности Бульдозера мы также использовали.

В соседнем со мной доме жил второй секретарь райкома партии с семьей, и у него была мать-старушка. Была она злой, и когда мы стайкой шли напрямую через три усадьбы к колодцу, она, услышав скрип открываемой калитки, тут же выходила на крыльцо и начинала нас ругать.

И так каждый божий день. Нам с Валеркой это надоело, и мы решили старушку проучить. И вот когда в очередной раз скрипнула калитка и тем самым подала сигнал старухе о необходимости выйти на крыльцо, бабуле предстало следующее зрелище.

По двору медленно шел мальчик со скошенными к носу глазами. Он вытянул вперед руки, как бы пытаясь нащупать что-то перед собой, уши у него шевелились, словно локаторы, которые заменяли ему зрение.

Вообще-то зрелище было жутковатое.

Старушка не могла не пожалеть «инвалида».

– Ах ты, бедненький мой, откуда же ты взялся!.. – запричитала она. – Сейчас я, подожди.

Она шустро вынесла из дома большую тарелку со свежеиспеченными пирожками и поставила на крыльцо со словами:

– Съешь пирожочек, мальчик! А я сейчас тебе компотика принесу…

Непонятно, почему она сказала о пирожках в единственном числе, потому что когда она через минуту вышла на крыльцо, тарелка была пуста, «убогий» исчез, а метрах в двадцати, на территории соседней усадьбы у колодца весело гомонила наша компания.

Мы ели пирожки, которые были такими вкусными! Как все, что удается стащить…

– Ах вы, нехристи! – Старушка грозила нам рукой. – Вот погодите!

Мы действительно все были нехристи, тогда ведь почти никого не крестили в детстве. И вели себя соответственно.

А вообще мы ежедневно все лето купались на озере в центре Боговещенки, а когда стали взрослеть – компания стала распадаться – мы с Валеркой каждый вечер ходили на Бродвей, на танцы, а наших верных вассалов на танцплощадку пока не впускали – танцы считались молодежным мероприятием, и на них пускали лишь с 16 лет.

Так что мы отдыхали по-взрослому, а наши друзья… ну, они обычно торчали за оградой танцплощадки и смотрели сквозь реденькое ограждение на нас.

И вот этим летом, по-моему, наши девочки стали нас ревновать.

Тут самое время поговорить о «женской» части нашей дружеской компании.

Валюха и Галчонок были для нас своими, мы ведь вместе росли, вместе играли, и мы с Валерой долгие годы не замечали отношения девочек к нам.

С моей легкой руки мы называли их амазонками. А они меня с Валерой, малолетние глупышками, называли «амазонами». А мы ухмылялись – и не поправляли их.

Вот сейчас я понимаю – наши девочки были ведь влюблены в нас. Знаете, как могут любить девчонки-ученицы своего молодого учителя. Они смотрят ему в рот, ловят каждое слово, стараются быть все время рядом с ним и стараются услужить во всем.

Вот для Валюши и Галочки мы и были такими учителями. Они верили нам во всем, они старались быть рядом. Они так любили нас! И вот прошедшим летом мы это почувствовали. Каждый раз, когда мы, разодевшись, шли вечером на Бродвей, они возникали как бы ниоткуда, и шагая рядом с нами, говорили:

– На танцы пойдете?

– Да! – отвечали мы.

– С Ленкой и Машкой танцевать будете?

Мы с Валерой переглядывались.

– Ну, может быть и будем… – говорили мы.

– Жених и невеста! – они отбегали и показывали нам языки.

– Брысь! – говорили мы, и с достоинством, как подобает взрослым уже мужчинам, шли дальше.

А недавно я вдруг рассмотрел их и понял, что наши девочки становятся взрослыми. Валюша была чуть ниже, Галка – повыше. Валя была смуглой и черноволосой, а Галя – светленькой.

И я увидел, что у обеих тоненькие и почти взрослые фигурки. И сразу бросились в глаза красивые ноги, маленькие пока грудки, тонкие изящные руки.

Я понял, что наши подружки выросли.

Этим же вечером, когда мы возвращались с Валеркой с танцев, я сказал ему об этом. Он оглянулся – вся наша компания, вся четверка (Гемаюн, Бульдозер и девочки) шли сзади. Они весело болтали, были беззаботны и очень счастливы – их «повелители» шли впереди и не подцепили девчонок. А значит – принадлежали им, как они сами принадлежали нам.

Они были на вид почти как мы. Почти взрослыми…

И что-то вдруг сжалось у меня внутри. Я впервые осознал, как быстротечно время. И почему-то мне стало жалко их, себя. Ведь с каждой минутой все дальше позади оставалось все детское и чистое. А впереди ожидала жизнь, полная неизвестностей.

Но говоря о друзьях, хочется рассказать также и о Нелли с Надей.

Нелля Куницына и Надя Лишайникова – наши с Валеркой одноклассницы. И наши друзья.

Первой из них двоих в нашем классе появилась Нелля. Это было в сентябре 1963 года.

Она была не то, чтобы красивой – черноглазой, с кудрявыми волосами и точеными ножками. Я ее сразу назвал миниатюрной.

Как известно, все новое – привлекает. И Нелля сразу привлекла внимание не только нашего тандема, но и кое-кого еще. Однако всех иных моментально отсек Миута. Он подошел, закрыл Неллю спиной, и сказал двум жаждущим знакомства с «новенькой»: «А что это такое? А кто это сюда лезет? А кто это хочет получить по роже? А?»

Страждущие познания «новенькой» улетучились, а Миут повернулся и собрался было представиться, но Нелля фыркнула и, дернув носом и задрав подбородок, прошагала мимо нас в школьную дверь. Кстати, вздернутый нос был единственным ее недостатком.

Мы переглянулись и тоже пошли в класс. Это было 1 сентября.

А через пару минут после начала классного часа завуч привела к нам в класс Куницыну и представив ее, сказала, что Нелля приехала к нам в связи с переводом ее папы – адвоката Куницына, в Боговещенский район. И теперь будет учиться в нашем классе.

Миута шепнул мне: «Наша будет, Толя!»

Кто бы сомневался…

Нужно сказать, что осаду мы вели вдумчиво, расчетливо, отрезая поползновения одноклассников втянуть Нельку в свою компанию. И уже с первым снегом мы частенько вышагивали втроем по улицам, болтая обо всем.

Такая вот дружная троица…

Но где-то после после прошлого Нового года нам пришлось что-то в отношениях с Нелькой решать – мы так и ходили втроем, и домой после кино провожала ее мы вместе с Миутой. Но нам было уже по семнадцать, и пора было переходить от стадии простой дружбы к следующей стадии – начинать «дружить». Это означало – ухаживать, целоваться, ну, и возможно – все прочее.

Что закономерно следует за поцелуями.

Да, об этом следует рассказать подробно, и я это сделаю, но – чуть позже.

И, наконец, Надюха Лишайникова.

Она приехала к нам прошлой зимой. Дело было так.

Первым уроком в тот день у нас была история. И вот вместе с Орангутангой в класс заходит завуч и рядом – высокая, в школьной форме девчонка (я не говорил, что чаще всего мы вплоть до окончания школы носили школьную форму?). Ну, девчонка и девчонка – так себе – обыкновенная… Вот только на голове взбитая высокая прическа. Из светлых волос. Прям как у Рукавишниковой…

Завуч говорит:

– Знакомьтесь, это Надя Лишайникова, приехала к нам из города Камня. Будет учиться в вашем классе. Так, Надя…

Завуч осматривает взглядом класс, видит, что свободное место лишь за моей партой, и говорит:

– Проходи, садись рядом с Толей Монасюком.

Лишайникова проходит ко мне, садится рядом, и мы так и сидим молчком весь урок истории.

Все поглядывают в нашу сторону, пацаны, когда я смотрю на них, показывают мне большой палец: мол, давай, девка нормальная! Девчонки смотрят в основном, на Надю, шепчутся, гримасничают – что-то, видать, им в новенькой не нравится. Одна Нелька тоже мне подмигивает и, сжав губки, кивает головой – мол, не теряйся!

Вот так и прошел урок истории. А следующим был урок алгебры, и должны были мы писать текущую контрольную работу.

И когда Дмитрий Иванович расписал на доске оба варианта контрольной работы, а я уже, как и все другие, достал учебник и собрался положить его на сидение, чтобы начать списывать теорему, Дмитрий Иванович взял – и отчебучил невероятное – вместо того, чтобы сесть за свой стол и делая вид, что он поверх очков смотрит на нас, уйти на самом деле в свой блистательный мир цифр и формул, вдруг благожелательно говорит:

– Ну-к, и ктой-то у нас здесь и новенькая (Хм-м)?

Лишайникова встала, ответила, что это она, и фамилия ее – такая-то, а зовут – Надя.

– Давай-к и-впишем тебя и в журнал!

Дмитрий Иванович записал в журнал Лишайникову, а потом вдруг встал – и подошел к нашей парте! Это было невозможно, невероятно, из ряда вон!!!

Я быстро сунул «Алгебру» в парту, и принял задумчивый вид. Вот только писать с этим видом я ничего не мог, и поэтому я пропустил пол-страницы под теорему и записав уравнение, попытался его на черновике решать.

А Дмитрий Иванович наклонился над Надькой, и принялся, листая ее учебник алгебры, выспрашивать, что сейчас изучают по алгебре в каменских школах, да какую тему она, Лишайникова, изучала последней…

Класс наблюдал за мной. За исключением нашей математической четверки – они лихорадочно решали уравнения обоих вариантов, чтобы запустить машину списывания в ход и самим успеть написать контрольную работу.

Передо мной сидел Гриша Каминский с Бубликовым. И у них на сидении лежал открытый учебник. Они, правда, застыли, так как боялись шевельнуться и привлечь внимание Дмитрия Ивановича. Он, конечно, никогда никого не ловил на списывании, но ведь он и не ходил по классу.

Гриня надеялся, что пронесет и на этот раз. Но бог был сегодня не на его стороне…

Когда Дмитрий Иванович наклонился в очередной раз к Лишайниковой и учебнику перед ней, взгляд его случайно упал на парту впереди, и прямо перед его глазами оказалось сидение и открытый учебник на нем.

Дмитрий Иванович не поверил своим глазам.

Полусогнувшись, как был, он тихонько, не отрывая взгляда от сидения с учебником, сделал по проходу между партами несколько шагов назад.

Учебник не исчез!

Не веря своим глазам, Дмитрий Иванович быстро прошел по проходу вперед, обернулся и резко присел на корточки.

Это невероятно, но… Учебник был перед его глазами!!!

И тогда буквально подпрыгнув на месте, он даже не выкрикнул, а почти взвизгнул:

– Каминский! Встань! Ядяница за списывание!

И бегом припустил к учительскому столу.

Он влепил Грине в журнал единицу, а класс взорвался от хохота.

Боже, как мы смеялись!

Но прошла уже половина урока, так что контрольную нужно было писать.

Надюха посмотрела на мою тетрадь, потом по сторонам и увидев, как почти все списывают из учебников, которые лежали на сидениях парт, все поняла.

Она открыла учебник и сделав вид, что что-то там читает (ей было можно – она ведь контрольную работу не писала!), сказала мне пренебрежительным шепотом:

– Пиши, горе мое! «ad + bc +3x»… И скоро под ее диктовку теорема была написана, чертеж синусоиды перерисован – Лишайникова повернула учебник в мою сторону, и я все перерисовал в тетрадь, а когда ко мне «прибыло» решение уравнений, Надя читала мне его вслух, так что я буквально в три минуты завершил контрольную.

А на перемене мы уже стояли все вместе – Миут, Куницына, я и Надя, и весело болтали.

Мы приняли новенькую в свой круг.

А над Гриней Каминским смеялась вся школа, думаю, если кто-то и сейчас вспомнит тот случай, обязательно рассмеется.

Чуть позже, ближе к Новому, 1966, году, мы с Валеркой сошлись с новыми друзьями – Вовкой Чернявским из нашего класса, Колькой Иванковым из параллельного 11 «Д» и Ратгаром Белоперовым.

Ратика назвали так родители в честь одного из викингов. Его мама была библиотекарем, любила времена викингов и много читала о них, вот Ратик и пострадал. А школу он закончил в прошлом году, но по зрению его в армию не взяли, и он в то время определялся в мыслях относительно собственного будущего.

И был безнадежно влюблен в Рукавишникову.

Вот такой компанией мы и стали готовиться встретить Новый 1966 год.

Глава 5-я. Как мы «дружили»

Наверное, через далекие годы э т о буду называть поиному. Но в наше время словом «дружили» определяют процесс ухаживания за девушкой.

Это выглядит так. Вот вы познакомились с девушкой. Вот встретились еще раз, потом еще раз. Но это еще вы не «дружите». Это вы пока встречаетесь.

Но вот вы начинаете постоянно ходить с одной и той девушкой – в кино, на Бродвее в теплое время года, а в холодное – бываете вместе на танцах в РДК. Вас видят почти всегда – вместе, и вот тогда о вас окружающие будут говорить – они «дружат».

Это – широкое понятие, оно включает как чисто дружеские отношения, без интимных, так и поцелуи, первые робкие попытки о щ у т и т ь друг друга, и возможно – отношения близкие, интимные. Главное условие – это образование пары, состоящей из мальчика и девочки. А уж как они там «дружат» – в каждой паре это происходит по разному.

А если говорить по-литературному, то слово «дружить» мы просто-напросто употребляли не в прямом, а в переносном смысле.

«Дружить» обычно начинали класса с 9-го, ну, а уж в десятом-то классе «дружили» друг с другом многие.

Но – не я. Как я уже писал, я был с девочками робок, терялся, и по большому счету – избегал их. Хотя и нравился многим. Так что думаю, что со временем у меня наверняка может получиться что-то разве что с Валюхой или Галкой, потому что там не нужно чего-то бояться, не нужно вздыхать и ухаживать, ломать голову, как сказать это или то. Ведь девчонки настолько хорошо знают меня, что мне кажется, эдак через год либо та, либо другая сами мне все скажут.

Ну, а чего стесняться? Мы выросли вместе, мы рассказывали друг другу все, да мы и знаем друг о друге, наверное, все.

Только не надо думать, что я просто начну с кем-то из них спать. Да я притронусь к ним, как к взрослым, только после свадьбы!

Потому что они сейчас нам с Валеркой – как сестры, а кто же обижает сестру? И не нужно говорить, что сравнение неуместное, я и не пытаюсь сказать сейчас, что брат может «спать» с сестрой! Просто мне хочется привести пример отношений тепла, сердечности и нежности, которые испытывают друг к другу близкие люди. Ну, как брат к сестре!

Я вот сейчас пишу и представил Валюху и Галку. Их лица, глаза – как они смотрят на меня! Да вы что, даже представить себе невозможно – какие-то животные отношения с такими, как они. Они же чистые, и главное – верят во всем нам, своим кумирам! Мы для них – не просто авторитеты, мы для них все! Потому что, если я не ошибаюсь, и это у них первая любовь, я их понимаю! У меня самого… но об этом чуть позже!

Перечитал написанное, и подумал – все хорошо, но их ведь – две! И ни одна на Валерку т а к не смотрит…

Да, Валерка… Этот «дружит» напропалую, даже не смотря на их отношения с Нелькой Куницыной. Вот об этом самое время рассказать подробнее.

Валерка до Нельки, и после нее каждое лето резвится вовсю. Уж так получалось, что я каждый год почти на все лето уезжал на юг – в Крым, где у моей семьи живут в городе Феодосии близкие родственники.

И пока я купался в водах «самого синего в мире» Черного моря, Валерка купался в волнах сексуального блаженства.

Наш районный центр – один из самых крупных в крае. Поэтому к нам приезжали на практику медицинские сестры, курсантки ПТУ и каждое лето – новые молодые специалисты. Ну, нас сейчас интересуют больше молодые специалистки.

Мой неразборчивый друг мог обихаживать любую из них – несовершеннолетнюю – и девушку старше его по возрасту, агрономшу или студенту-медсестру. Главное – чтобы объект был в юбке. И по-возможности, симпатичным.

Не все поддавались чарам молодого Дон Жуана, но обычно к моему приезду список жертв был от двух – до пяти. Всех их Валере удавалось умаслить и в постель уложить.

Меня он обязательно посвящал в подробности, и нужно сказать – только меня. Он никогда не болтал о своих победах, не компрометировал девочек. И никогда не «спал» с ними более одного раза.

Этого я не понимал, да понять и не старался. И не осуждал его за легкомысленность – кроме только за одно: мне не нравилось, если он лишал девочку невинности. Узнав об этом (а Миут каждый год забывал, что о т а к и х победах мне рассказывать не нужно!) я всякий раз злился.

– Тебе что, гад, обязательно девчонок «портить»? – орал я. – Ты, может быть, жизнь девке сломал!

– А я что, блин, виноват? – орал в ответ он. – Я же узнаю об этом, когда уже все произошло!

– Ну, так узнать надо было!

– Как, на фиг, это узнаешь? Я что, спрашивать должен? Это как можно? Вот когда сам начнешь с бабами е… ся, сам узнаешь – там в запале не до расспросов!

Ну, вот примерно, так. И каждый август!

А потом в сентябре один-два раза он обязательно прибегал ко мне с белыми глазами с очередным письмом от бывшей своей пассии. В котором она сообщала, что Валера, возможно, станет папой.

– Сочини что-нибудь, ты же умеешь! – упрашивал он меня с умоляющими глазами.

И я сочинял! И сочиняю теперь! Ведь он мой ближайший друг, куда же от него денешься.

И я писал ему черновик письма примерно такого содержания:

«Дорогая Надя (Клава, Маша, Оля)!

Письмо я получил…, и так далее.

Но думаю, нельзя нам сейчас иметь ребенка, потому что ни ты, ни я к этому не готовы.

Я – школьник, несовершеннолетний, ты – …, и тому подобное.

Думаю, нельзя допустить рождения ребенка, так как у нас еще все впереди, и все может быть в будущем. Когда мы выучимся, получим возможность зарабатывать на жизнь, получим квартиру. Вот тогда…» – и далее много еще всякой обволакивающей лабуды.

Мне было противно – но я сочинял все это.

Впрочем, думаю, что Валерку «брали на испуг» – не было никаких беременностей, потому что ни разу второго письма от девушки не приходило. Так что его, скорее всего, просто прощупывали. Когда узнавали, кто его папа и мама.

Вот отчасти чтобы сбить сексуальную агрессию Миуты, я и свел их с Нелькой. Ровно год назад, то есть – когда мы учились в 10 классе.

Дело было так.

Как я говорил, долгое время Куницына, я и Валера ходили вместе. Именно – ходили, а не «дружили» – я ведь выше объяснил значение слова «дружить».

Но в какой-то момент я понял, что так дальше продолжаться не может – ну, мы же были достаточно взрослые, и развивались тогда быстрее, чем раньше. И каждый из нас понимал, что есть отношения иные, чем дружеские. В прямом смысле этого слова.

И вот однажды сидим мы у меня на кухне, поели борща, который варила моя мама, а она варила настоящий украинский борщ. Мария Константиновна, Валеркина мама, варила щи, борщ не готовила, и Валерка с наслаждением вкушал борщ за моим столом.

Вот так мы с ним пообедали, и теперь пьем чай с вареньем. Варенье Миут любил не меньше борща – был сладкоежкой, а тогда в Сибири только начинали разводить плодово-ягодные культуры.

Мы же привозили с собой с юга такие сорта варенья, как вишневое, кизиловое, малиновое.

В общем, для нашей Боговещенки, где варили варенье в основном из яблочек местных сортов, ну и кое-кто – из лесных ягод, наши варенья были экзотикой.

Валерка мог сожрать за раз полбанки этого сладкого лакомства. Поэтому перед чаепитием я накладывал ему большую розетку варенья и он знал – больше сегодня варенья не будет!

И с тоской поглядывал в сторону буфета, в котором стояла поллитровая банка. Недоступная, увы, для него…

Пьем мы чай, и я завел разговор.

– С Нелькой что-то решать надо… – говорю я.

– Угу! – отвечает он, занятый вареньем.

– Ну, и кто «дружить» с ней будет?

– Ты! – говорит Валерка. – На фиг мне, блин? Ее и за грудь-то не потрогаешь!

– Вот и потрогай! – цинично говорю ему я. – Грудь у нее красивая!

– Это точно! – отвечает упрямый Миута. – Только мне это на фиг не надо! Мне баб хватает и так! Давай – ты!

Но я, закомплексованный и по-прежнему робеющий перед девчонками, просто не мог согласиться.

– Не-ет, – говорю. – Давай ты!

– Не хочу! – отвечает нахальный Миут. – Не надо это мне, Толя, понимаешь?

Я смотрел, как он выскребывает ложечкой розетку, выбирая варенье до капельки, и неожиданная мысль пришла мне в голову.

– А за банку варенья?

– Не-ет! – отвечает мой нахальный друг.

– Ну, а за две?

И увидев, что он заколебался, я добавил, цинично выделяя голосом каждое слово:

– Малинового! Две банки малинового варенья!

И Миут не устоял. Пал бастион!

– Ладно, Толя. Две банки варенья! Давай сюда!

– На фиг, на фиг, Валера! Когда «задружишь», когда назад сбежать не сможешь, вот тогда и получишь! Частями, за четыре раза! По пол-банки! Меня иначе мать съест самого – как я ей скажу, куда варенье подевалось? Сразу две банки?

– А тогда как?

– А вот так! Сейчас – сентябрь, два месяца дружишь, и в декабре получаешь варенье! По половину банки каждую неделю!

Вот так Валера начал дружить с Неллей. Они вместе встречали прошлый Новый год, но в нынешний Валерка собирается от Нельки сбежать.

Чтобы встречать новогоднюю ночь с нами, в сборной компании. Тем более, что Нелька сама дала ему такую возможность.

Вообще-то у нас в классе «дружили» человек десять. Нет, не друг с другом, то есть – одноклассники. Как раз одноклассников было двое – Валерка и Нелька.

Но Валерка всегда оставался в первую очередь – моим верным другом. И когда Нелька перед Новым годом решила выпендриться, и воспользовавшись дурацким поводом, затеяла ссору, Валерка это доказал.

Дело было так.

Накануне ссоры мы с Валеркой сидели у меня и затеяли спор, каких больше военных кораблей писатель Степанов описал в своем романе «Порт-Артур» – японских, или наших, российских.

Негодяй Миута всегда читал книги от корки – до корки. А я – лишь основную часть. Я никогда не читал послесловий, примечаний, справочных материалов, обычно помещенных в конце книги.

Был вечер, мы одновременно азартно листали книги: он – первый том романа, а я – второй. Потом мы поменялись. Мы выбирали из текста упоминания различных военных кораблей времен осады крепости Порт-Артур японцами в 1904 году.

Валерке нужно было бежать на свидание, но какое же свидания, когда он готовился так ловко «умыть» меня?

Он позвонил Нельке по телефону (у районного начальства дома были телефоны) и сказал, что не придет. И не стал объяснять причину.

Вечер кончился тем, что он предъявил в конце второго тома романа набранные мелким шрифтом полные списки японского – и нашего военных флотов.

А ведь вместе со мной выискивал весь вечер в тексте упоминания о названиях кораблей, подлец!

Ну а как иначе? Иначе было бы не интересно…

На другой день Нелька, выпытав у Валерки причину, по которой он не захотел встретиться с ней, устроила ссору и заявила, чтобы он выбирал – либо она, либо Монасюк!

Валера, не долго думая, сказал: «Толька!», и ушел.

Нет, ну а чего – «дружил» он с Нелькой из-за принуждения, а выспоренное варенье уже доедал – шел декабрь месяц.

Ну, а что касается меня, то как раз этой осенью у меня случилась первая любовь.

Глава 6-я. Первая любовь

Ее звали Валя, Валюша Разина, и была она студенткой Славгородского педагогического техникума.

Мы познакомились с ними весной – гуляли по Бродвею, уже – в легких одеждах. Мы, мальчишки – в брюках и рубашках с длинными рукавами, на плечах – пиджаки (поздними вечерами было еще прохладно – с поверхности озера тянуло холодком), а девушки – в платьях, по летнему ярких, с косынками на плечах.

Ну, а если они припозднялись – это уже наше дело было их согревать. Отдавая им пиджаки.

Вот так мы с Миутой и гуляли прошедшей весной (Нельки почему-то с нами не было), потом услышали музыку и подошли к лавочке, что стоит напротив райисполкома.

И, естественно, увидели Бульдозера и его дружка, Моцарта. Они исполняли дуэтом что-то быстрое. Причем сначала мелодию вел гитарным перебором Бульдозер, а Моцарт протяженными звуками баяна создавал музыкальный фон. Потом они менялись – основной рисунок вел Моцарт, а Борька гитарным боем очерчивал ритм.

Народу собралось – человек пятнадцать, мы подошли и тоже постояли, послушали. Нас тут же окружили Гемаюн и наши девчонки. От радости, что мы пришли, Валюха и Галчонок дергали нас за рукава, подпрыгивали вокруг нас, что-то шепотом говорили, ну, а Сашка, как и подобает всякому командиру, старался быть серьезным, но удавалось ему это плохо. На его добродушной физиономии то и дело пробивалась улыбка.

Вот тут-то мы и увидели два новых лица. Это были Валя и Оля, ее подруга.

Когда Бульдозер и Моцарт собрали инструменты и пошли домой, все стали расходиться, и Валерка решил попробовать «склеить» новеньких.

Мы догнала девушек, заговорили с ними, потом предложили свои пиджаки – стало действительно прохладно. А далее, естественно, мы пошли их провожать.

По пути познакомились – черненькую звали Валя, а беленькую – Оля.

Мы довели их до дома, в котором они снимали квартиру на время практики. Весеннюю практику они проходили в нашей новой средней школе – номер два. Поэтому мы их раньше и не встретили.

Договорились увидеться завтра же, вечером, у кинотеатра.

Но вести в кино обеих девушек пришлось мне. Потому что Валерка пришел в кинотеатр вдвоем с Нелькой.

Зная, что я приведу девчонок в кино, он не взял наши обычные места – крайние сбоку от прохода на последнем ряду. Он купил места чуть впереди, а перед сеансом встал, повернулся к нам и помахал рукой. Я ответил ему тем же. Нелля, конечно, повернула голову и посмотрела, кому это Миут машет рукой – ей ведь была известна репутация Валерки. Кроме того, она наверняка была удивлена – в кино всегда мы ходили втроем, а тут меня нет. Но увидев, что я с девушками, она тоже помахала мне рукой.

Валя и Оля, естественно, поняли, что у Валерки есть постоянная подруга, и вплоть до их отъезда домой, после практики, я гулял вечерами с ними один.

А когда они уезжали, я дал им свой крымский адрес, сказал, что буду в Феодосии все лето, и пообещал, что той, кто напишет мне, я отвечу. Напишу обязательно! И из Феодосии, и затем, после возвращения назад, из Боговещенки.

Написала мне Валя. Обычное дружеское письмо, я ответил, потом написал ей уже из Боговещенки.

Так начался наш «почтовый роман».

Одноклассники первыми узнали о нем. Самым простым образом – в комнате у меня на столе теперь стояла застекленная фотография Вали. Как-то ко мне пришли девчонки-одноклассницы, увидели, стали расспрашивать. Я отшутился, тогда они все выпытали у Миуты.

Но остроту внимания к моему роману со стороны боговещенской молодежи подстегнуло следующее обстоятельство.

Именно начиная с осени 1965 года я начал пользоваться особым вниманием девочек. Причем обычно это были особенные девчонки.

Например, я очень нравился весьма авторитетной одиннадцатикласснице из КСК (Кучукский сульфатный комбинат) Тамаре. В поселке КСК была своя средняя школа, там она и верховодила. Увидели мы друг друга на районной комсомольской конференции, и… Я – увидел и забыл, Томка – начала долговременную осаду.

А уж когда Рукавишникова оказалась со мной на скамейке, да в затененном кустами сирени уголке, да один на один… Вы думаете, то наше случайное, как я считал, свидание осталось незамеченным? Щас! Боговещенка – поселок маленький, а ведь со мной была ни кто иная, как сама Рукавишникова! И молва гласила, что мы даже перебросились с ней несколькими фразами!

Молодежь настороженно наблюдала за мной. Я это чувствую и сейчас. И когда страшная для меня весть стала известной всем наши пацанам, они принялись мстить.

Но – по порядку.

Валя Разина аккуратно писала мне, но вот встретиться нам как-то все не удавалось. Я был школьником, и поехать в Славгород родители мне не разрешали. Хотя там и жили моя бабушка и дядя.

– На новогодние каникулы поедешь, – сказала мне мама. – А раньше – и не думай! У тебя выпускной класс!

Я упорно приглашал Валю, Нелька сказала, что Разина может переночевать у нее. Так что проблем с жильем не возникло бы, но Валя… То у нее бабушка болеет, то брат, и нужно съездить на выходные в Озерки (она была не из самого Славгорода, а из села Озерки, километрах в семидесяти от города). А то – важный зачет и нужно учить…

И я заподозрил неладное. И решил подозрения проверить.

В Славгородском педтехникуме училась наша боговещенская девочка.

Но нужно было найти к ней подход! Ведь не спросишь вот так, «с бухты-барахты», человека – ты не знаешь, твоя однокурсница «дружит» с кем-нибудь? В Славгороде?

Подход имел Вовка Чернявский. Но он сказал, что знает Женьку (так звали нужную нам девушку) – просто так ничего не скажет! Нужно подпоить!

Когда Женя приехала на выходной в Боговещенку, я организовал дома вечеринку, в которой приняли участие Валерка, Нелля, я и Вовка с Женей.

Валерка с Вовкой ловко подпоили Женю, и Чернявский пошел ее провожать. А мы ждали результата.

Вовка вернулся через час и рассказал нам следующее.

У Валентины действительно последние несколько месяцев появился друг – молодой агроном из близлежащего совхоза. У него – автомашина «Москвич», так вот Женька достоверно знает, что Валя с агрономом на «Москвиче» каталась, и не раз.

Было у них что-то еще, или нет – Женька не знает, но соседки из комнаты, в которой жила Разина, рассказывали, что она однажды вернулась поздно, и чуть по полу не каталась, бормотала: «Что я делаю, я же Толика люблю…»

– Все! Больше ничего она не знает, – завершил рассказ Чернявский и потребовал «налить ему стакан винца – заслужил»!

Мы выпили винца, причем я – даже не чувствуя вкуса.

Вовка Чернявский всегда был треплом, я его забыл предупредить, чтобы он не болтал, и в результате наша молодежь уже через несколько дней принялась лупасить всех славгородцев, выманивая их из автобуса.

Пока об этом не узнал я и не запретил эту дурь. Причем тут славгородцы, когда агроном был из пригородного совхоза?

Но сделал это уже после возвращения из Славгорода.

Ну, а что – я, конечно, засобирался в Славгород. Чтобы все выяснить. И определиться.

Валя уже жила на частной квартире, у нее был выпускной год, и наверное, к экзаменам она хотела подготовиться получше. В случае получения ею красного диплома с отличием она имела право на льготное поступление в мединститут.

На этот раз мама даже не пыталась меня отговорить – наверное, узнала все. Она ведь работала в нашей школе, с ней вместе – мама Чернявского, да и других учителей, которые могли узнать об этой истории от своих детей, было достаточно.

Я написал письмо Вале, предупредил, что приеду, и назначил свидание у дверей ее техникума. Но она не пришла, а какая-то девочка передала мне записку от Разиной. Она писала, что вынуждена срочно уехать в Озерки – заболела мама. Но приедет на следующий день.

А на следующий день мне нужно было возвращаться. Я купил билет на поезд и за два часа поехал к ней на квартиру. И – о чудо! Я застал Валю дома.

Разговор у нас вышел скомканным. Я не решился прямо задать вопрос – есть ли у нее кто-то, а лишь спросил – может быть, она не хочет мне писать и встречаться со мной? Она ответила – ну что ты! Конечно, хочу. Вот только экзамены на носу, и мама часто болеет…

И я не решился ни на что. Ни порвать наши так и не начавшиеся отношения, ни утвердиться во мнении, что нужно их продолжать.

Я ехал в поезде и думал – что же мне делать? Как быть? Это ведь была первая моя любовь, и при мысли, что моя Валя сейчас с кем-то… мне хотелось умереть!

Вот с таким настроением я и приблизился к Новому, 1966, году. И я не хотел иди на ночную новогоднюю вечеринку, но мы так готовились, столько потратили сил и денег…

Так что идти было нужно…

Глава 7-я. Одноклассники

Конечно, нельзя не сказать несколько слов об однокласниках. Как-никак, кое с кем из них я учился в классе вот уже седьмой год.

Но… В нашем классе до появления Нади Лишайниковой был 41 ученик, а теперь стало 42. И обо всех я рассказать не могу.

Но вот о наиболее интересных, тех, с кем я общался чаще, чем с другими, я не могу не написать.

Начну с первого ряда парт, того, что был у окна.

Здесь за второй по счету партой сидела Карасева Света. Света многие годы была лидером наших девочек. А девчонки в нашем классе были – ох, какие боевые!

Именно Света всегда направляла ход наших вечеринок и руководила на них. Как-то так получилось, что на этих вечеринках старшими были наши девочки, а мы, мальчишки, им подчинялись.

Что это были за вечеринки? Ну, тут все просто!

После 1-го сентября 1965 года мы решили отметить начало нашего последнего года обучения в школе. И в ближайшее воскресенье собрались у одного из нас дома потанцевать, выпить и закусить.

Девчонки приготовили поесть, кто что мог, и принесли еду. Мы, пацаны, купили спиртное (вино производства нашего Райпищепрома), а также озаботились граммпластинками для радиолы.

Мы прекрасно провели день! Мы танцевали, болтали, вспоминали недавнее лето.

И нам так понравилось, что в следующую субботу, утром, перед началом занятий, кто-то достал календарь и, листая его сказал:

– А что это у нас завтра за красный день? Ого, день мелиоратора! Ребята, так ведь нужно отметить День мелиоратора! Праздник-то – значимый, важный для народного хозяйства, и для нас – тоже! У кого дома никого из взрослых завтра не будет?

Опять нашлось свободное помещение, моментально по классу пролетел листок бумаги, на котором записывались все желающие, и все перемены между уроками в эту субботу были посвящены оргмероприятиям по проведению воскресной встречи.

Опять мы славно повеселились, и вот тут-то девчонки показали зубки.

Они обвинили нас, мальчишек, что мы приносим слишком много спиртного и заявили, что отныне на таких мероприятиях бутылки будет принимать Карасева, Мы должны ей спиртное предъявить, а она лишние бутылки будет забирать с собой «до следующего раза».

Норма, которую нам определили Светка и девичий актив, нам показалась до обидного малой и просто смешной. И тем не менее…

Вот с того дня и пошло – как воскресенье – так 11 «В» отмечает день шофера, день работников химической промышленности, а также день взятия Бастилии, день рождения Маркса, и так далее и тому подобное. И честно говоря, я пока не припомню, чтобы мы не собрались два воскресенья подряд.

Иногда собраться не получалось по техническим причинам – это – да! Главная такая причина – не оказывалось в воскресенье свободного от взрослых помещения.

А что до верховенства… Я думаю, что девчонки взяли власть в руки не потому, что контролировали потребление нами спиртного. Просто основная тяжесть подготовки наших встреч ложилась на них.

Они обеспечивали еду, накрывали стол, а потом убирали за нами и мыли посуду, а мы – что мы? Спиртное нам продавали свободно, а пластинки дома были почти у каждого. Подумаешь, заранее выспросить, кто такую пластинку хочет послушать…

Так что командовали парадом они, наши девы, заслуженно…

А что до спиртного – то это им только казалось, что они контролируют количество выпитого.

Мы ведь – русские мужики, и плохи бы мы были, если бы не нашли выхода!

В каждом доме всегда вход в жилое помещение предваряют сенки (или сенцы). И всегда часть их отгорожена под холодную кладовую. Мы быстро поняли, как можно использовать такую особенность архитектуры наших боговещенских «хат», и стали действовать так.

Часть бутылок с вином мы, конечно, заносили в дом и вручали Светке. Причем всегда – на одну-две бутылки больше «нормы». Чтобы не вызвать подозрений, а она, значит, могла довольно сказать: «Опять притащили лишнее…», и избыток запрятать «до следующего раза».

Но большую часть спиртного мы, заходя в сенки, прятали в кладовой. И в течение нашего вечера, когда выходили покурить в сенки, потягивали винцо из горлышка и постепенно доходили до состояния благостности и доброты. Проще говоря, до невысокой стадии опьянения.

Девчонки терялись в догадках. Вроде выпиваем все вместе, не очень-то и помногу, но к концу вечеринки одни – трезвые, другие пьяные.

Как так? Но мы секрет свой не выдавали.

Карасева руководила многими мероприятиями, которые подготавливали и осуществляли наши девчонки.

Например, прошлой весной мы, парни, по мнению наших «дев» слегка подразболтались и с наступлением тепла протоптали тропку не туда, куда нужно. А именно – в общежитие медучилища, которое располагалось по улице Кучерова на противоположной от моего дома стороне, то есть если идти, минуя площадь дальше, то – почти на окраине поселка.

И вот теперь вечерами в воскресные дни мы ходили в общежитие, и могли даже пропустить танцы на танцплощадке. И это все очень не нравилось нашим девочкам.

Однажды, часиков примерно в семь вечера, мы, в белых нейлоновых рубашках, парадных брюках и туфлях вышли на площадь, двигаясь неспешно по улице Кучеровых, и было нас человек пять. Ну, я, Миут, Чернявский, Бобров, еще кто-то…

И вот прямо на площади мы натыкаемся на наших девчонок! Причем они в темных спортивных трико, со штакетинами в руках, а на двух из них – мужские шляпы! Воинственные на вид, прям бабье войско, блин!

И идут они со стороны улицы Кучеровых, а впереди всех вышагивает Светка Карасева!

Встретились, остановились, заговорили.

– В общежитие топаете? – осведомляется Светка.

– Топаем. И чего?

– Идите, идите! – это уже говорит Надька Лишайникова. Она в шляпе, сдвинутой набок, раскраснелась, и вид у нее самый что ни на есть боевитый.

– И пойдем! – говорит Миут.

– Идите, идите! Вас там ждут!

– Ну, и ждут! – это уже Чернявский Вовка присоединяется к полемике.

И мы идем дальше. Чувствуем, как нам смотрят вслед. Тяжелые недоброжелательные девчачьи глаза.

Мы пришли – и вынуждены были уйти! Нам не открыли двери в общежитие! Как мы не просили – в форточки девчонки нам заявили, что они нас больше пускать не будут, мол, ваши девки приходили и сказали, что если хоть раз мы вас пустим – они ночью нам все стекла в окнах повыхлестывают!

Ну, больше мы в общежитие не ходили, тему эту в разговорах с одноклассницами не поднимали, но вечерами, когда в парке мы иногда бросали свои взоры в сторону общежития, мы частенько ловили злорадные взгляды одноклассниц.

И хоть бы сами они с нами дружили! А так… ни себе, ни людям. Собственницы фиговы!

А организовала все это Карасева – потом нам Нелька сказала.

Такой вот атаманшей была Светлана Карасева. А вообще, по особенностям характера, она была не по годам мудрой, уверенной в себе и – настоящим другом. Если Света бралась помочь – она помогала.

И поэтому ее уважали в классе.

Дальше, за Карасевой, сидела за следующей партой Куницына, но о ней я уже говорил достаточно. А с ней сидела Маслова Люда.

Людка Маслова была девчонкой некрасивой, но спортивной, активно участвующей во всех классных «мероприятиях».

Это ей принадлежит фраза, сказанная обо мне, когда за мной начали бегать Тамарка из КСК, и еще кое-кто. Людка тогда однажды сказал во всеуслышанье: «Толька Монасюк всегда будет нравиться только распутным женщинам. У него лицо такое!»

Я до сих пор не знаю, что она имела в виду. Во-первых, под «таким моим лицом» – какое такое у меня особенное лицо? И во-вторых – какие такие распутные женщины имелись в виду? Тамарка? Да она была в своей школе вроде Светки Карасевой в нашем классе, а уж Карасева всегда себя блюла…

Люда не пользовалась таким уважением, как Карасева, она была слишком категоричной. Но по большому счету – на нее можно было положиться.

И еще она была такой же фанаткой спорта, как Валерка Миута.

За Кунициной и Масловой, на следующей парте, сидели Вова Смертин и Ваня Репетун.

Отец Вовки был заведующим районным отделом образования, то есть главным начальником школ района. Ну, и поэтому Вовке в школе кое-что сходило с рук, такое, за что всех остальных наказывали.

Но это – ерунда! Главная беда Вовки была не в этом.

Из нас всех (а Вовка тоже входил в нашу компанию – я имею в виду дружеский круг: Миута, я, Чернявский, Куницына, Лишайникова и еще кое-кто), так вот, из нас Вовка был самым пьющим.

В одиннадцатом классе, в том же сентября, с которого я начал свой рассказ, Вовка, выходя из класса и школы, домой сразу не шел. Мы не раз видели, как он тут же, разжившись вином, сидел на одной из лавочек сразу после занятий, и вместе с несколькими алкашами пил вино прямо из горлышка бутылки.

Не нужно думать, что мы молчали. Мы убеждали его, говорили ему, был случай – били физиономию. Но что толку?

Проблема была в том, что пил люто и его отец. А Вовка… на наших вечеринках почти каждый раз его приходилось нам, пацанам, тащить домой на своих плечах.

Но не гнать же его, как шелудивого пса, от себя? Мы все – одноклассники, мы каждый раз, когда он напивался и нам приходилось с ним возиться, ругали его, он каялся, обещал, но все – до следующего раза! И он наступал, этот следующий раз, и мы вновь брали с него слово – не пить! Он в очередной раз давал его, а потом втихаря бегал в сенки и глотал вино, пока к концу вечера не оказывался пьяным в умат.

На следующий день он опять просил у нас прощения, и с этого начинался новый круг.

Но по большому счету мы Вовку любили. Он ведь был очень добрым. И никогда никого не предавал – но вот по характеру был, наверное, слабым.

Ваня Репетун был учеником, который жил в интернате. Его родители жили в каком-то маленьком селе, где была только начальная школа. Так вот, Ваня – воистину человек «от земли».

Возможно, кто-то скажет, что он был ограниченным. Возможно, он не знал ничего «интересненького». Все это так и было.

Но пожалуй, уже в то время Ваня был одинственным из нас, кто всегда знал, чего он хочет. Он освоил в школе профессию тракториста, работал в совхозе, и уже в 1970 году получит по итогам сельскохозяйственных работ высший орден СССР – Орден В. И. Ленина.

А в школе – в школе он был тихим, старался оставаться незаметным, всегда улыбался как-то виновато. Он не участвовал в наших вечеринках – мы ведь не понимали тогда, что у него просто не было денег на такие забавы.

А учился Ваня средне. Но никогда двоек не получал.

Второй, средний, ряд парт. Прямо перед учительским столом сидел Виталик Соколовский. Он, как Чернявский, Бобров и мы с Миутой – тоже осваивал профессию шофера.

С ним рядом – Валюша Иванкова. Это – наша певица. У нее сильный голос, и она участвовала от нашего класса у художественной самодеятельности школы.

На следующей парте сидели Чернявский Вовка и Бугров Коля.

О Вовке Чернявском я уже упоминал, и не раз. Он был неплохим парнем, но баламутом, легко хватался за какое-нибудь дело, и так же легко его бросал. Без сожаления! Именно он, когда меня начнут «осаждать» девчонки, причем – сплошь необычные, «не как все», будет постоянно «гундеть» мне:

– Толик! Вые… и ты их, это ведь для здоровья полезно! Вот я, после того, как…

Он по осени переспал с одной из девочек из медучилища, лишился невинности и чувствовал себя на седьмом небе – еще бы! Мужиком стал! И всем нам теперь давал советы, как это здорово. И кроме того, еще и научную базу подводил – мол, для здоровья половая жизнь полезна, способствует взрослению и умственному развитию!

Враки! Если бы эта жизнь была полезна в этом смысле, Миут был бы гением – сгустком интеллектуальной квинтэссенции.

Так что я от Вовки отмахивался.

А вот Коля Бугров был тихим, спокойным мальчиком. Но – всегда как бы «в себе» – мог отчебучить в любой момент такое!

Например, недавно мы писали в классе сочинение на тему: «Поэма В. Маяковского «Владимир Ильич Ленин».

Чернявский, сидя рядом, говорил нам потом, что Бугров записал в тетрадь тему сочинения «Образ В. И. Ленина в поэме В. Маяковского «Владимир Ильич Ленин», после чего застыл, уставившись в одну точку. Вовка писал тему «Образ пролетариата в поэме», и, конечно, поинтересовался, что собирается писать Бугров. Колька от него отмахнулся, написал посреди строки в тетради: «План работы», и вновь застыл в прострации.

– Молчит и не двигается, на фиг! – говорил нам Вовка. – А потом написал одну фразу: «Ленин не понимал стихов Маяковского и не любил поэта». И опять, блин, уставился в одну точку – и замолчал.

Как нам стало известно позже (мне – от мамы), через какое-то время Бугров написал в тетради не очень-то складные, но полные меланхолии и неизбывной тоски стихи:

ТЕЧЕНЬЕ ЖИЗНИ ВСЕ БЫСТРЕЙ,

В ДВЕРЯХ И ОКНАХ —

ЛИЦА ТАМ И ТУТ…

ВОТ ТОЛЬКО ЧТО-ТО НЕТ ДВЕРЕЙ,

ТЕХ САМЫХ, ЗАПОВЕДНЫХ —

ГДЕ ТЕБЯ ЛИШЬ ЖДУТ…

В конце урока он написал ниже стихотворного «шедевра» еще всего одну строку: «Ну, не понимал Ленин стихов Маяковского! И я их не понимаю»!

И сдал тетрадку на проверку нашей преподавательнице по литературе Клавдии Павловне Гутиной.

На следующем уроке Бугров получил тетрадь обратно, а ниже его откровений стояла написанная красными чернилами оценка «5», а рядом в скобках – («условно»).

Фига с два! Нелька и Надька подсмотрели в журнале, что Бугрову наша Клавдия поставила вполне конкретную пятерку. А никакую ни условную…

За третьей партой среднего ряда сидел «его величество» Миута и рядом – Алька Соколова.

Алька – отличная девчонка и надежный товарищ. Иногда она тоже примыкала к нашей компании, но чаще держалась сама по себе.

С льняными прямыми длинными волосами, вздернутым носиком и улыбчивыми ямочками на щеках она была неисправимой хохотушкой. Этим пользовался Миут, он, подлец, все-таки был шкодливым пацаном. Ему ничего не стоило сорвать урок. Правда, делал он это не часто, но мог, мог… В прошлом году я сначала сдуру сел с ним за одну парту. К сожалению, я тоже смешлив, и он принялся этим пользоваться. Рассмешит – а сам сидит с видом пай-мальчика. Мне делают замечание, в классе – тихонько похохатывают, а Миут сидит довольный. И вот уже в конце первой недели мне все это надоело, и я сказал Валерке – все! Ты хоть лопни, а я смеяться не буду.

Он изощрялся два урока. То и дело он наклонялся к моему уху, нашептывал то новые анекдоты, то рассказывал, как вчера Смертин напился и его мать веником лупила, а он закрывался руками и говорил: Ма-маня! Ма-маша! Прекратить! Я требую – прекратить!»

И вот в таком духе. Я внутренне давился от смеха, но терпел. До третьего урока – физики.

Вела «физику» в то время в нашем классе практикантка. И тема была – что-то с электромагнитными силами, действующими на тело, помещенное в электромагнитное поле.

Уже с самого начала урока я насторожился. Миут был непривычно серьезен, спокоен и собран – словно готовился к разбегу перед прыжком в высоту. И я насторожился – мы ведь столько лет были с ним вместе, как говорится, «не разлей вода», что я просто не мог не знать его натуру.

Он определенно готовил какую-то гадость…

И вот когда практикантка рассказывала нам о действии сил на тело, Миут понял руку.

– Да, пожалуйста! – вежливо сказала практикантка.

Лучше бы она не делала этого. Но она ведь не знала натуру Валерки!

– Вот я не понимаю, – доверительно и негромко начал Миут. – Вот эти силы… Это как? Как они действую? Где они? На веревочках подвешены, что ли?

В классе стояла тишина. Вопрос был столь дурацким, что никто в классе пока не осознал, не прочувствовал юмора.

Конечно, опытный Александр Петрович, наш «физик» мигом бы понял, что Валерка валяет дурака, и просто бы сказал:

– Вопрос ясен. Садись, Миута, я сейчас отвечу.

И тем самым просто спустил значение вопроса на тормозах.

Но фокус в том, что ему такого вопроса Валерка бы никогда не задал. Не зря о Миуте сказал как-то в кинотеатре Вовка Очнев, ученик классом старше, когда однажды Миут принялся «выеживаться» во время киносеанса:

– Ох, и шкодливым же бывает Миут, когда чувствует себя безнаказанным…

Но вернемся к уроку физики и вопросу, заданному Миутой.

Итак, ученик не может понять, что представляют из себя невидимые силы – это что, ниточки такие?

Попробуйте объяснить ученику, какие они – физические силы? Ни каково их действие, а что это такое?

Практикантка вместо того, чтобы Валерку одернуть, углубилась в объяснения, и стала запутываться в них. Миут настаивал, что не может понять – они на ниточках, силы эти, или на невидимых проволочках? При этом он держал в руках открытый учебник «физики» и тыкал пальцем в рисунок, где изображалось подвешенное в электрическом поле тело.

Я не выдержал и расхохотался. Как и весь класс. А Миута был доволен – меня рассмешил, урок сорвал – в общем, он на виду и так далее.

На перемене я собрал портфель и пересел на третий ряд за пустую парту – в том году у нас подзадержались интернатские ребята, и свободных мест в классе пока было много.

Миута несколько дней упрашивал меня вернуться, сулил всякие блага и обещал, что не будет смешить – дудки! Я не поддался, и так и сидел на этом месте, один за партой. Пока Надька Лишайникова в нам из Камня не приехала…

Так вот после меня к Валерке посадили Альку Соколову. И Миут обрел объект для юмористических изысков – Алька постоянно смеялась. Пока однажды на на уроке литературы, получив несколько замечаний за «неуместный смех», не встала и не заявила:

– Клавдия Павловна! Пересадите меня от Миуты! Он меня расхохатывает!

После этого Валерка потерял интерес к своей соседке.

На последней парте сидели Пугачев с Заславским.

Заславский был одним из наших «математиков» – он входил в четверку тех, кто на контрольных работах обеспечивал классу решение задач и уравнений. Он, в отличие от нас, был человеком целеустремленным и прогматичным: понимал необходимость знание курса математики. И позже он с первого раза поступит в Новосибирский институт НИИГАиК (институт геодезии и картографии).

Я еще расскажу позже, как и наша компания собралась учиться, только на геологов. И что из этого вышло.

А Заславский просто взял – и выучился на геодезиста.

Но это, конечно, позже. А с его соседом Саней Пугачевым связана особая история. Но о ней не стоит говорить сейчас – это тема особая.

Третий ряд парт располагался у стены с дверью класса. И – с вешалкой, тогда все ученики раздевались в своих классах.

За первой партой здесь сидел «Бобер» – Бобров Толька. Тот самый, что в 7-ом классе ухитрился получить четвертную пятерку по немецкому языку – «за просто так».

А вот за третьей партой, передо мной, сидели Гриша Каминский и Беликов Саша.

Каминский прославился на всю школу тем, что его единственного за все время своего преподавания поймал на списывании из учебника во время контрольной работы наш учитель математики Дмитрий Иванович. А вот Беликов Сашка – о нем стоит рассказать подробно.

Он был исключительно талантлив. Он великолепно рисовал и писал стихи.

Представьте себе такое.

Идет урок. Тихо, лишь шелестят страницы, да звучит в классе голос учителя, объясняющего новый материал.

А по классу гуляет, передаваемая потихоньку пацанами из рук в руки, выполненная карандашом на тетрадном листке карикатура.

На ней изображен Гитлер, со сбитой набок фуражкой, со спущенными штанами, загнутый «в третью позицию».

Его «снашает» в задницу советский солдат, в форме, пилотка сбита на затылок, с лица градом катится пот.

Поражает величина полового органа (причем и сам член, и генеталии выписаны тщательно и очень реалистично)…

У рта Гитлера – в традиционном для карикатуры овале стихи:

О доннер ветер, руссишь швайн

Что б ты издох… О, нихте, найн!

Советский солдат отвечает ему: в овале у рта солдата «Не ходил бы ты, кувшин, по-воду гулять…»

То здесь, то там пацаны прыскают от смеха и, толкнув в спину впередисидящего, передают карикатуру дальше.

А сам Сашка сидит с серьезным видом.

Он рисовал все время. Например, после той знаменитой контрольной Сашка пустил по классу карикатуру, на которой были изображены Дмитрий Иванович, который завис в воздухе во время прыжка со словами: «Каминский! Ну-к, и встань! Ядяница!!!», и наш Гриня, стоящий у парты с выпученными глазами и всплескивающий руками.

Что интересно, ни одна карикатура, по большей части – «скабрезного» содержания, так за все годы в учительские руки и не попала.

Ну, и наконец, наша с Лишайниковой парта – четвертая в этом ряду.

О себе я расскажу подробно попозже, а Надька – Надюха была своя в доску! Она тоже увлекалась спортом, но училась хорошо, и вскоре делила «терки» в нашей компании – с «дружбой» с «Берликом» – Бериковым Женькой, работавшим сначала в РДК, а потом дежурным электриком на поселковой подстанции, подающей электроэнергию Боговещенке.

Если рассказывать коротко, и лишь о некоторых – то вот, пожалуй, и все, что я могу сказать о своих одноклассниках.

Глава 8-я. Наш досуг

Если говорить о нашей повседневной жизни, то начинать, конечно, нужно с учебы.

В 1965—66-х годах в школах был лишь один выходной день – воскресенье. Так что отдыхали мы один раз в неделю, и так – с 1 сентября и до 30 мая. Потом была летняя практика – это две недели работы в школьном саду либо на полях нашего колхоза «Светлый путь».

Но зато занимались мы в первую смену, за исключением начальной школы и 4—6-х классов. И как я уже упоминал, начинали мы занятия в 8 часов утра, и заканчивали в половине второго.

Но это – старшие классы. А все остальные после занятий попадали домой гораздо раньше.

Я имею в виду, естественно, первую смену занятий.

В школе у нас не было изобилия кружков, но их было достаточно, чтобы желающие могли развивать свои творческие способности.

А вот спортивных секций было множество. И в теплое время наш школьный стадион, (а в холодное – спортивный зал) были заполнены детьми и молодежью.

Но не нужно думать, что мы только учились. Наш досуг – это время, когда мы были предоставлены сами себе, и могли заниматься всем, чем угодно, был может быть и не слишком ярким, но нам он – нравился!

Мы много читали, вечерами – ходили в кинотеатр. Тогда каждые два дня шел новый кинофильм, и я не помню, чтобы это правило хоть бы раз нарушалось. Конечно, в теплое время мы частенько предпочитали возможности потанцевать на танцплощадке – посещению кинотеатра, но вот зимой – зимой мы дружно ходили в кино на все новые кинофильмы.

В нашем кинотеатре «Победа» сеансы начинались в 19 часов и в 21 час. И, естественно, в школе нам запрещали посещать последний сеанс, и так же естественно, что мы старались пойти на сеанс именно девятичасовый.

Ну, если нас замечали учителя – на следующий день нам «мылили холку». Но это – до последнего года обучения, а в нынешнем году на посещения кинотеатра в неположенное время все уже смотрели сквозь пальцы. Нам ведь всем исполнялось в этом году по 18 лет.

В связи с кино и нашим кинотеатром припоминается интересная история.

В позапрошлом году райком комсомола решил создать детский кинотеатр. И в него от нашего класса попали я и Гриня Каминский.

Все было организовано по-взрослому: был директор кинотеатра, администраторы, киномеханики.

Например, Каминский освоил специальность киномеханика и работал с кинопроекторами.

А я – я вместе с другими иногда стоял на входе в кинозал. И отрывал у ребятишек корешки билетов.

Детские киносеансы были по воскресеньям, начинались в десять часов утра, билет стоил 5 копеек.

Моя предприимчивость нет-нет, да и проскальзывала даже в те годы. И я решил организовать снабжение бесплатными билетами на детские киносеансы для нашей компании.

Сделать это оказалось весьма просто.

Мимо меня перед началом сеанса потоком шли ребятишки, суя мне в руку билеты. Вообще положено оторвать контрольный корешок и остаток билета вернуться зрителю. Но я стал иногда (чисто машинально!) некоторые билеты не рвать, а забирал их у ребятишек, сминая в ладони и кивал головой – мол, проходи! А неразорванный билет, зажатый в руке, незаметно совал в карман.

Дома я выгребал из кармана эти билеты, а далее «работали» девчонки – они расправляли билеты, разглаживали их утюгом, и вскоре наловчились придавать им вид новеньких!

И наша компания ходила в кино бесплатно!

Но такую практику мне пришлось забросить буквально через пару месяцев – наши сателлиты принялись раздавать билеты на посещение кинотеатра налево и направо – друзьям и подружкам. Когда я узнал об этом – я пришел в ужас! Афера не могла не вскрыться – я уже упоминал, что наша Боговещенка – поселок маленький, так что такие вещи быстро становятся известны всем. Причем – и нежелательным лицам – также.

Так что я билеты притаскивать домой перестал, а вскоре и из администрации детского кинотеатра ушел – надоело!

Вот так мы и жили: ходили в кино, танцевали, дружили и влюблялись…

Но хочется вспомнить и еще кое-что. Из того времени, когда нам было лет по четырнадцать-пятнадцать.

Если идти по улице Кучеровых в западном направлении за поселок (мимо общежития медучилища), вскоре за последними домами открывались степные просторы. Бескрайние, лишь кое-где виднелись небольшие березовые рощицы.

Классе в 7—8-м мы частенько с Миутом, иногда – с Гемаюном, а то и с нашими девчонками уезжали сюда в степь на велосипедах.

Мы брали с собой картофель, и доезжая до края горчины, собирали лепешки овечьих кизяков и разжигали костер. Кизяки давали сильный жар, но быстро прогорали, так что нам требовалось около часа, чтобы набралось достаточно «углей» для того, чтобы спечь картошку.

Вот сейчас вспомнилось, что мы могли часами сидеть на краю горчины и смотреть вдаль. Горчина – это разновидность солонцовой трясины. Солонцы – засоленная почва, на которой не росло ничего, кроме редкой и жесткой травы. Такая почва представляет из себя серую поверхность с выступившими разводами белесых солей. А сама горчина была волнистой, коричневого цвета, и на всем ее протяжении не росло ни травинки.

Вот эта обширная неподвижная мертвая зыбь почему-то тянула к себе, привлекала внимание, и мы частенько, уставившись вдаль и замерев так, забывали о картошке и она сгорала.

Почему нам так нравилось приезжать сюда и сидеть, молча, ковыряя в зубах травинкой, смотреть на поверхность трясины, я не знаю до сих пор. Но ездить сюда мы перестали, наверное, только лишь после девятого класса.

Гораздо дольше мы посещала лесопосадки (лесополосы), расположенные к северу от поселка. Лишь только нынешним летом, перед последним учебным годом, мы стали слишком взрослыми, чтобы на велосипедах просто так, без дела, ездить за поселок в посадки километрах в двух от окраины Боговещенки.

А раньше… Раньше мы ездили сюда за ягодой.

Здесь недавно были разбиты плантации малины. Кустики ее были еще молодыми, ягод почти не было, и поэтому сбор ее не производили. Ну, а нам доставляло удовольствие ходить с кружками в руках и собирать ягодки по одной то тут, то там. Иногда удавалось набрать поллитровую банку, и тогда мама варила фруктовые вареники с малиной.

До которых был очень охочь все тот же Миута.

Но плантации стали охранять, и это совпало с временем нашего взросления.

И конечно, мы купались в нашем озере.

В Боговещенке озеро располагается прямо в центре поселка. На его берегу расположены кинотеатр «Победа», наша школа и наш районный парк.

Когда-то, в младших классах, во второй половине мая мы купались в озере прямо во время занятий.

На большой 15-минутной перемене, которая была около 11 часов, сразу после звонка мы пулей летели из школы. Уже перебегая через улицу Ленина, которая выходила прямо к озеру, мы на ходу снимали с себя рубашки, и размахивая ими над головой, на берегу быстро снимали с себя брюки и бросались в воду.

По весеннему холодная вода обжигала тело, но мы плескались, орали, ныряли, и уже через пять минут одевались на берегу.

В класс мы заскакивали сразу после звонка на урок и потом сидели на мокрых сидениях парт – выжать после купания трусы у нас возможности не было, так что до конца занятий в этот день мы ходили по школе с мокрыми задницами.

Я говорю, конечно, о мальчишках.

Ну, а на летних каникулах мы не вылезали из воды. Тогда летом было очень жарко, и спасение было одно – плескаться в воде.

Вода в озере была чистой, так как на южном берегу, где никогда не купались – земля здесь солонцовая и жесткая, была пробурена скважина, и круглые сутки в озеро текла чистая пресная вода. Так что озеро даже в жаркое лето не пересыхало.

Мы плавали на камерах от грузовых автомобилей, причем делали из них подобие резиновых лодок. Для этого накачанная воздухом камера перетягивалась посередине широкой полосой из резины. И тогда на ней можно было лежать, покачиваясь на воде, и даже вздремнуть.

Дожди летом были редки, а если и шли – то в виде гроз. И после них почва парила, высыхая, а через пару часов мы ходили прямо в поселке и срезали на обочинах улиц молоденькие шампиньоны (у нас их называют «печерицами»).

На озере мы не только купались. Мы пускали также кораблики.

Их вырезали ножом из толстых слоев коры сосны. Вырезанный корпус был легким, в нижней его части укреплялся киль из деревянной линейки, а сверху делались из палочек мачты, на которых нанизывались обычные бумажные паруса.

Мы шли с корабликами в руках на берег озера и отслеживали направление ветра. Тут важно было не ошибиться – иначе кораблик мог где-нибудь на середине озера перевернуться.

Но если нам везло и мы правильно угадывали направление легких дуновений ветерка, то запустив кораблик, мы могли встретить его через полчаса или час на противоположном берегу нашего «моря». И вот если все получалось, как надо, при приближении кораблика к берегу и владелец, и зрители начинали прыгать на берегу, размахивать руками и кричать.

Убежден, индейцы на Карибских островах встречали корабли Колумба с гораздо меньшим энтузиазмом.

Что касается меня, то я ездил почти каждое лето на море. Либо в Крым, на Черное море, либо в Азербайджан – на Каспий.

Может быть, когда-нибудь я напишу и об этом. Пока лишь скажу, что и там у меня были друзья, поэтому каждый год меня ждали и мне были рады.

Вот с тех пор я люблю ездить на поезде. И всегда пользуюсь поездами при первой возможности.

Уже с прошлого года мы почувствовали себя взрослыми. И эти детские забавы сначала отошли на второй план, а затем как-то незаметно просто сменились другими занятиями.

Мы теперь гуляли по нашему Бродвею, обязательно ходили вечерами на танцы либо в кино. А днем – перезванивались по телефону, встречались с девочками, большинство посещали стадион либо спортзал.

Молодежь поселка делилась на группы. Была, например, «золотая молодежь» – они носили демисезонные пальто цвета морской волны либо темнозеленые, весной и осенью – шляпы (невиданная вещь для нас, простых смертных!).

Насколько я знаю, группировались они вокруг работников райкома комсомола и считали себя молодежной элитой. Правда, они были постарше нас, а многие даже уже отслужили в армии.

Впрочем, их было не так уж и много – человек пять-семь.

Что касается нас, одиннадцатиклассников, то мы тоже зимой 1966 года решили «выпендриться». И побить выпендреж «золотых».

С этой целью мы попросили наших мам сшить нам галстуки-бабочки.

Мама Вовки Чернявского хорошо шила, она-то и сделала выкройки этих вроде и незатейливых, но ведь новых для нашего поселка швейных изделий!

По ее вырезанных из бумаги лекалам и другие мамы сшили «бабочки» и мы опробовали их в танцах в соседнем райцентре Патриотово – у Миуты здесь жили близкие родственники, и как-то мы втроем: Миута, я и Вовка Чернявский поехали на выходные туда в гости.

Вечером в субботу мы пошли в местный РДК на танцы.

На нас были белые рубашки, черные костюмы и бабочки, мы вели себя сдержанно и с большим достоинством. Это не могло понравиться местной молодежи, но у нас нашлись почитатели! И когда объявили последний танец, к нас подошли несколько ребят и вывели наружу черным ходом.

Они же вынесли нам пальто – дело было в начале декабря.

– Бегите! – сказали они нам. – Вас бить собираются!

Мы с хохотом унеслись от темных задворок РДК по снежным улицам к дому родственников Миуты, где переночевали, а наутро уже ехали в автобусе назад, домой.

Вот этот-то успех и привел нас к мысли, что наш последний Новый год (а мы понимали, что скорее всего – разъедемся летом, и может быть, больше не увидимся) нужно провести как-то необычно.

А домашние задания в тот год мы почти не выполняли. Точнее, выполняли, но «спустя рукава».

А если выполняли старательно – это порой принимало странную форму и приводило к весьма далеким от обычных результатам.

В конце сентября (как раз в ту пору, которую именуют «бабьим летом»), как-то в субботу мы с Миутом пошли в Пищепромкомбинат. (или в просторечии – Райпищепром).

Руководил этим перерабатывающим предприятием отец Валерки – Василий Иванович Миут.

Зачем же мы сюда шли? Ну, все дело в домашнем задании, которое нам дали на уроке обществоведения.

Мы знакомились с понятием «социальная сфера». И вот всем нам поручили задание изучить социальную сферу какого-нибудь предприятия нашего поселка. Их распределили между нами. А так как предприятий было немного, на каждое были направлены по два ученика.

Все, что нам было нужно – это придя на предприятие, в отделе кадров взять сведения о средней зарплате работников предприятия, их количестве, о возрасте работающих, количестве инвалидов. И в частности – о бывших фронтовиках, о том, какие награды они имеют, ну, и все прочее.

Мы с Валеркой все тянули с выполнением задания, но вот уже оставалось всего несколько дней, и нужно будет сдать записанные данные нашей «Орангутанге».

А поскольку учитель по обществоведению был требовательным и с ним «на дурачка» «прокатить» не могло, мы с Миутом решили пойти в Пищепром в субботу. По субботам у нас были занятия «шоферского дела» – мы изучали в специальном помещении весь день (не совсем весь, а лишь до обеда, конечно) устройство автомобиля, правила движения, и так далее.

Напоминаю – выходной день в 60-е годы был один – воскресенье, и это касалось не только учебных заведений.

Николай Иванович, наш преподаватель автодела, был человеком либеральным – это с одной стороны. А с другой – Пищепром находился прямо рядом с нами – на пересечении улиц Кучеровых и Степной, то есть – буквально в полусотне метров от наших с Миутом домов, и было просто глупо не зайти с утра на предприятие, а уж затем идти на занятия. Ну, с опоздание на час-два, так и что?

И вот мы с Валеркой зашли на завод (а фактически Пищепром – мини-завод по изготовлению вин, фруктовых соков, мороженого).

Сразу, как только мы вошли, Валерка сказал мне:

– Толя, ты иди в отдел кадров, а я пойду по цехам пройдусь.

Я и пошел. Встретиться с начальником отдела кадров, переговорить с ней, затем – с работницей, которая и дала мне все необходимые сведения из ежегодных отчетов, было делом получаса. Я все записал и пошел искать Миута. Я заглянул в один цех, другой, и нашел его в цехе готовой продукции.

Он дегустировал продукцию комбината.

– Толя, смотри! – он показал мне на свет рубинового оттенка жидкость в стакане.

– Ну, и что это? – спросил я.

– Говорят, лимонад! – ответил Миута, отхлебывая из стакана.

– Лимонад, лимонад! – подтвердила улыбчивая работница, наливая в стакан жидкость и подавая мне.

Я отхлебнул – было вкусно. И я допил содержимое стакана до конца.

– А вот – из облепихи… – подвела нас работница к следующей емкости.

И мы попробовали жидкость теперь уже золотистого цвета.

– А вот здесь у нас…

Экскурсия продолжалась.

Часом позже мы с Валеркой шли по школьному двору, покачиваясь и придерживая друг друга. Было пусто – шел урок. Нам повстречалась лишь пионервожатая Жанна – и увидев нас, шарахнулась в сторону.

Дегустирование продукции Пищепрома не прошло для нас даром – мы были пьяными в зюзю!

Зайдя в класс автодела (он помещался позади школы, в здании бывшей мастерской), мы на пороге остановились.

– А вы где были? – спросил Николай Иванович, сквозь стекла очков разглядывая наши покачивающиеся фигуры.

И наша группа в количестве 25 человек хором ответила:

– В Пищепроме!

– Садитесь! – махнул, смеясь, рукой Николай Иванович.

В момент, когда я садился на табурет, я прекрасно видел, что Чернявский вытаскивает его из-под меня, но остановить движение не мог. И сел на пол, валясь на спину и задирая ноги.

Все захохотали. А я встал, ухватил табурет за ножку и занес его над головой, с целью опустить его на голову Вовки.

Тут все повскакивали, меня скрутили, Миута, бросившегося мне на помощь – тоже, и Николай Иванович отрядил четырех человек отвести нас домой.

– Пусть проспятся! – смеясь, сказал он.

Вот такое вот изучение социальной сферы промпредприятия у нас с Миутом получилось!

Да, а оценки за это задание по обществоведению мы получили хорошие. И Жанна никому не сказала, какими она нас видела после выполнения здания.

Глава 9-я. Наши мечты

Не могу сказать, что у нас были какие-то особенные, тем более – возвышенные, мечты.

Нет, никто из нас, парней, не собирался становиться космонавтом. А наши одноклассницы – киноактрисами.

Мы ведь не были городскими, а значит – были проще. И мечты наши были простыми и насквозь приземленными. Медицинский, сельскохозяйственный, педагогический – к крайнем случае – политехнический институты. Кое-кто хотел поступить в университет, а Валя Иванкова – попробовать выучиться вокальному пению.

Так что…

Впрочем, влияние романтики не минуло и нас. Коснулся-таки нас романтический флер, ну что вы хотите – время было такое…

Дело было так.

Где-то в октябре 1965 года я, Миута, Чернявский, Бобров и Вовка Смертин однажды вдруг решили после школы стать геологами.

Скорее всего, на нас подействовала песня «Верность». Помните – «Буря смешала землю с небом, серое небо – с белым снегом, шел я сквозь бурю…», ну и так далее.

А тут как раз в Боговещенку вернулась аж из Ленинградского университета студента факультета журналистики Женька Спарчак. Она взяла академический отпуск на год, и вот тот год-то мы с ней тесно и задружили.

О, она была такая!.. У нее был магнитофон «Айдас» с записями песен Сальваторе Адамо и туристическими песнями, и она обожала нам рассказывать, как она училась, как проводила время, и самое главное – к а к и е это о т л и ч н ы е парни студенты-геологи… Они дружные, они помогают другу другу, ведь жизнь геологов, полная трудностей и опасностей, сплачивает людей, у них проявляются настоящие мужские качества.

Она нас заразила этой геологией, и мы всерьез засобирались поступать после окончания школы на геологический факультет.

Мы стали читать книги о геологах, слушать песни о таежной романтике…

Да что там – слушать! Те из нас, кто играл на гитаре, пели такие песни, а мы подпевали.

Вспоминаются, например, такие слова:

Оставь свою печаль

до будущей весны,

На север улетают самолеты…

Гремит ночной полет

по просекам лесным,

Ночной полет – не время для заботы.

Таятся в облаках

незримые дожди,

Не время подводить еще итоги…

У этих облаков

все грозы впереди —

Вдали у нас – дороги, да дороги…

Мы бросили к чертям

пшеничные хлеба,

Сменили на махорку сигареты,

Теперь у нас с тобой

единая судьба,

Один рассвет, ладонями согретый.

Простите города,

простите вновь и вновь,

Но должен кто-то на Земле дежурить…

Ни деньги, ни уют,

ни чья-нибудь любовь,

Уж не вернут нас к желтым абажурам.

Ни мартовская льды,

ни летняя жара,

Ни обелиски под звездой жестяной,

Не оборвут следов

к пылающим кострам,

К непройденным вершинам безымянным…

Не правда ли, трогательные слова? Правда, к будням настоящих геологов все это отношения почти что не имеет (разве что обелиски со звездочками вверху), но тогда мы об этом не знали. И всерьез все (Миута, Чернявский и я) собрались поступать на факультет геологии в Новосибирске.

Мы собирались вместе, мы только и делали, что разговаривали о том, как это здорово – лазить по горам и открывать новые месторождения. Мы бредили геологией, и болтали об этом, в отличие от того же Заславского.

Который никому ничего не говорил, а просто после школы взял – и поступил в институт геодезии и картографии.

А мы слишком уж размечтались. И вот когда начали узнавать, где, кроме Новосибирска, есть еще факультеты минералогии и геологических изысканий, до наших родителей донеслась тревожная весть! Их чада собираются сгинуть где-нибудь в тайге или песках…

И наши родители взяли нас в жесткую обработку.

Не знаю, что говорили родители Чернявскому и Боброву, но меня они убеждали, что у меня здоровье слабое, я ведь вон и школу сколько пропускал из-за хронического бронхита, а там – там ведь нужно зимой жить в палатке, и я обязательно простыну и наверняка в результате помру.

Я, как мог, отбивался. Ни фига подобного, говорил я, другие могут – и я смогу!

Но в конце концов не выдержал прессинга и уступил. И отказался от такой заманчивой мечты… И Чернявский, и Бобров – тоже.

А Миута, оставшись в одиночестве, на геолога учиться тоже передумал.

Так что к Новому году мы подходили без мечты в голове. А ведь известно, как Новый год встретишь, так весь год и…

Глава 10-я. Каким же я был?

Ну, прежде всего, я, наверное, все-таки был каким-то необычным.

Видите ли, тогда мы ни в бога, ни в черта не верили. А об экстрасенсах никто в нашей Боговещенке и слыхом не слыхивал. Даже слова такого мы не знали.

Так что в мистику и подобное ей мы не верили.

Однако трудно объяснить с позиций материализма некоторые факты моей жизни.

Сейчас, когда мне вот-вот исполнится восемнадцать лет, я припоминаю некоторые странности, которые трудно объяснить вот так вот, сходу – отвергая ту же мистику.

Например, эпопея с китайским фонариком.

Примерно году в 1962, когда я учился в 5 классе, у нас с поселке началось повальное увлечение китайскими круглыми фонариками, которые были необходимым атрибутом наших игр поздними вечерами.

Фонарики эти были такими.

В круглый серебристого цвета корпус вставлялись две круглые батарейки диаметром сантиметра три. Отражатель был зеркальный, а лампочка – с точечной спиралькой, и благодаря этому можно было отрегулировать световой поток так, что свет фонарика фокусировался в точку, и тогда луч светил далеко – метров на тридцать!

При игре в темноте в войнушку, в прятки такой фонарик был просто необходим! И поэтому он был мечтой любого пацана.

И вот этот фонарик буквально не давался мне! Вот что я имею в виду.

Первым фонариком я обзавелся в столице. Когда мы поехали в Крым и остановились на пару дней в Москве, я спросил у своего дяди, можно ли купить здесь такой фонарик. Тот позвонил своему родственнику, дяде Леше, который служил в милиции. И вот Леша взял меня с собой и мы поехали по городу искать для меня этот фонарик.

Где мы только не были! И в крупнейших магазинах, и на ярмарке в Лужниках, и в конце концов дядя Леша нашел-таки мне этот фонарик, купил и подарил его мне!

Все лето (в Крыму) я каждый день брал его в руки и предвкушал, как буду хвалиться фонариком перед Миутом.

Но на обратном пути, в поезде, я засунул его под подушку на полке и когда мы выходили – наверное, забыл его там.

В общем, дома после того, как мы разобрали вещи, его не оказалось. Горе моему не было предела.

Следующий такой фонарик мне через несколько месяцев подарил мой другой дядя, муж маминой сестры. Они жили в Казахстане, он был директором сельского ПТУ, и – членом правления местного коопторга.

Мы приезжали к ним на Новый год и я попросил дядю помочь с фонариком. Он сходил на склад торгового кооператива и купил мне фонарик.

В поезде, на пути домой, я вез его в мелкоячеистой сетке. И как он выпал по дороге – я не представляю. Но по приезде его в сетке не оказалось.

На этот раз я уже не горевал – я рассердился! И поклялся, что фонарик у меня будет.

Третий фонарик достал мне отец – он был в нашем районе в командировке – по линии райисполкома. И ему подарили такой фонарик. И я его потерял в первый же вечер, когда мы бегали на улице.

И лишь весной тот же Миута выручил меня. Так уж получилось, что у него оказалось два фонаря. И я выменял его на одну из своих книг, которую Валерка жаждал иметь в личном пользовании.

Когда через пару лет появились первые авторучки со стержнями с пастой и шариком вместо пера (их назовут позднее «шариковыми ручками»), началось то же самое.

Я вез из Москвы такую ручку с четырьмя разноцветными стержнями! В Боговещенке все должны были ахнуть! И потерял ее снова в дороге.

Мне привозит такую ручку из Барнаула отец – ее у меня воруют…

И так далее.

Такие вот странности сопровождали мое детство.

Но наиболее странные и неприятные вещи со мной начали происходить именно нынче, в декабре, перед Новым годом.

Все началось несколько раньше, еще в ноябре. В одну из ночей я проснулся и вдруг почувствовал, что рядом со мной в комнате есть н е ч т о. Оно было опасным, страшным, и я сжался под одеялом. Потом набрался храбрости, собрал все силы в комок и рывком бросил себя к двери, где возле косяка находился выключатель. Я ударил по нему рукой, включил свет, и ничего в своей крохотной комнате не обнаружил.

Часы на стене показывали пять минут третьего.

Я выключил свет, спокойно лег под одеяло и уснул. А утром все прекрасно помнил – не «заспал» за ночь.

На следующую ночь все повторилось. Причем точно в то же время. В два часа.

Я испугался. И на следующий же день пошел и купил в хозяйственном магазине садоводческий складной нож (с кривым лезвием, для обрезания веток деревьев).

Теперь я стал на ночь класть открытый нож под подушку. Ведь это ощущение присутствия чего-то в комнате не исчезало – и теперь, просыпаясь в два часа, я сначала медленно, украдкой совал руку под подушку, брал нож за рукоять, и затем рывком бросался к выключателю с ножиком в руке.

А дальше все текло словно бы по регламенту – взгляд на часы – «два часа ночи с копейками», беглый осмотр комнаты – пусто, и я ложусь спать.

Странным было то, что ложась после всего этого в постель, я ничего не боялся, и уже через пять минут крепко спал. До утра!

Так продолжалось недели две. Потом это все прекратилось, и сменилось странными снами.

Сны были цветными, и какими-то сюрреалистичными, что ли…

Например, сон о некоей планете.

Я – вождь. Я сижу на каком-то животном (совершенно не вижу, каком именно, но знаю точно – именно на животном!) и смотрю на свою армию, которая длинной колонной, словно река, течет мимо меня, поднимаясь снизу на гору, при этом петляет между скалами и странными приземистыми растениями темно-красного цвета. Мои бойцы – не люди. Я также это знаю, но вот что они представляют из себя – описать не могу. Знаю только, что я – полководец, и что мимо меня двигаются мои славные воины.

Я просыпаюсь – утро, прекрасно помню сон, но именно лишь то, что я только что рассказал.

Или – другой сон. Какое-то странное место. Низкое багровое небо, покрытое тучами. Какие-то строения. И я прячусь. От чего-то жуткого. И вот вдали раздается рев, он быстро приближается, и я начинаю убегать. Я петляю в каких-то проходах, вбегаю под арки, но рев все ближе, и он за спиной.

В последний момент я прячусь за выступ стены, и рев, минуя меня, удаляется. Я перевожу дыхание. Но ненадолго. Рев приближается ко мне снова, я опять бегу, и опять удачно прячусь.

И так – всю ночь.

И главное, что никого, кроме меня, т а м нет. Ни людей, ни животных: только строения, низкое багровое небо, и это нечто.

Яркие красочные сны сменили сны, несущие с собой весьма неприятные и в высшей степени реалистичные ощущения. Вот один из них.

Я бегу изо всех сил. Некто гонится за мной. И я никак не могу убежать. И вот о н догоняет меня и я чувствую, как под лопатку мне вонзается лезвие ножа.

И просыпаюсь, корчась от боли, с ножом под лопаткой. Я лежу на постели, изогнувшись дугой, так как боюсь, что если опущусь на спину – надавлю тем самым на рукоятку и нож вонзится в меня еще глубже. И вот так я лежу, и боюсь пощупать спину рукой, так как мне страшно – а если я нащупаю и взаправду рукоятку ножа?

А боль не ослабевает…

Но вот я тихонько просовываю руку под спину, тяну кисть и – раз! Рукой прижимаю больное место – там пусто, и боль тут же исчезает как по волшебству…

Вот такие вот сны. С весьма реалистичными ощущениями…

Но апогеем послужил сон «с протяженностью в реальность», когда я проснулся и, уже будучи совершенно в бодрствующем состоянии, почувствовал некий дискомфорт.

Я повернул голову вправо – рядом была стена. Повернул голову влево – и не сразу, но обнаружил несоответствие.

И оно меня ужаснуло. Дело в том, что я привык, что прямо мимо моего лица лунной ночью всегда светил призрачный голубой луч. Было как раз полнолуние, и луч светил, но был далеко внизу, а не возле моего лица.

И тогда я посмотрел на потолок – он оказался прямо перед моими глазами. И я понял – я завис над кроватью! Высоко, метрах в двух над постелью.

И как только я осознал это, я упал вниз, и некоторое время раскачивался на сетке постели. Я мигом вспотел, волосы мои встали дыбом от страха.

Но я уверен – мне это не померешилось, все так и было! Я ведь проснулся и все это обнаружил, когда уже не спал.

И вот с этой ночи, словно бы по волшебству, прекратились мои ночные н е п о н я т к и.

Было это примерно числа 25 декабря.

К явлениям необычным, касающимся меня, я отношу и интерес, который начали проявлять именно в то время ко мне девочки необычные. Я ведь не был красавцем – Миута, на мой взгляд, был гораздо симпатичнее. Да и других ребят вокруг с довольно красивой внешностью было много.

Но что-то ведь тянуло почему-то ко мне именно девочек необычных – лидеров, наших капризных красавиц. Атаманша молодежи КСК Тома или китаянка Лара, безусловный лидер молодежи Базы в Азербайджане, были и еще кое-кто… Та же Рукавишникова – что она могла во мне найти? Что же, как говорится, подобное стремится к подобному? А почему?

Да, с точки зрения развития интеллекта я был, конечно, «на высоте». Но по складу характера был упрям, перед девчонками робел. А если говорить об идеале, то моим идеалом был Д’Артаньян из «Трех мушкетеров» Александра Дюма. Человек хитрый, склонный к интригам. Честолюбивый, но не стремящийся выдвинуться на передний план.

Заметили, что все во мне было противоречивым?

Мне было склонно также некое мессианство – я стремился помогать людям, и защищать тех, кого, как я считал, нужно было защищать. Помните мои скандалы Миуте из-за дефлорации девочек?

Прошедшим летом в Азербайджане, на пляже, мой друг Надир усмотрел красивую девочку лет шестнадцати. Это была блондинка с голубыми глазами и дивной белой кожей.

– Сегодня я ее вы… у! – заявил он, и принялся ухаживать.

«Черта с два!» – сказал я себе. «Такие девочки должны счастливо выходить замуж чистыми и рожать детей».

И я ходил за ними следом. И так и не дал Надиру ничего сделать.

– Ара, зачем так делаешь? – сказал он мне позже, уже вечером. – Сам не е… шь и мне помешал?

Я ему объяснил свой взгляд на ситуацию, он лишь махнул рукой.

Но если закончить характеристику своего психологического портрета, скажу так. Думаю, я был скорее слабым человеком, чем сильным, и трусом, а не храбрецом.

Ну, вот, примерно – так…

Глава 11-я. Новый 1966-й, год – и вновь Рукавишникова

Как я уже говорил, этот Новый год был нашим последним новогодним праздником, через полгода мы должны были закончить школу и почти все разъехаться.

К этому времени мы с Миутом сдружились с Чернявским, Бобровым, Белоперовым, еще кое с кем. Эти ребята закончили школу в прошлом году, и по разным причинам остались в Боговещенке.

И вот наша компания решила отметить новогоднюю ночь необычно, в высшей степени экстравагантно.

После нашего потрясающего успеха с галстуками-бабочками мы стали думать, что еще новенькое можно придумать в качестве декорации новогодней ночи? И, кстати, как решить вопрос с девчонками – ведь одноклассниц приглашать мы не хотели, а без девочек – какой же Новый год? Пьянка – да и все!

Лишь одного меня не интересовала эта сторона праздника. Я, как вы помните, был влюблен в Разину из Славгородского педагогического техникума. И как раз в это время она в очередной раз сообщила мне в письме, что на Новый год приехать не сможет. Опять неотложные дела дома.

Так что я был в подавленном настроении и вопрос о девчонках меня совершенно не волновал.

Однако если этот вопрос не волновал меня, то вопрос о достойнейшем проведении праздничной ночи остальных моих товарищей волновал. А в нашей компании генератором идей был я. И Миут начал меня убеждать, что «мол, надо!», давить всячески на меня: «Давай, не раскисай, ну, чего ты, не мужик, что ли?» и так далее в подобном же духе. От него не отставали и остальные.

И они раскачали меня. И сначала я включил фантазию, потом и мои друзья – также, и совместными усилиями был выработан следующий план.

Наш внешний вид – кроме галстуков-бабочек на нас должны были быть темные костюмы, на руках – кожаные перчатки, на лице – темные очки. А чтобы нашему внешнему виду соответствовал окружающий антураж, было решено использовать в светильниках только разноцветные лампы.

На эту мысль навела как раз в то время (и весьма кстати!) попавшая кому-то из нас в руки синяя электролампочка.

Меню праздничного стола нас интересовало мало, да и жизнь 60-х годов была в основном скромной, так что решили, что нам вполне будет достаточно того, что приготовят нам мамы. Коих мы заранее начали всячески подготавливать: я, например, «капал на мозги» маме, постоянно напоминая, что это – наш последний Новый год, что скорее всего – мы не увидимся больше никогда на Новогодних праздниках, ну, и прочее в этом же духе.

Все остальные действовали, думаю, примерно в том же ключе. И в итоге наготовили нам родители еды более чем достаточно.

Но если ассортимент съестного нас не интересовал, то напитки – весьма и весьма заботили.

Водку в то время мы не пили. А вина в наших магазинах были лишь местного изготовления – ну, вроде тех, что мы с Миутом дегустировали в Пищепроме в сентябре.

Ладно, решили мы, экзотика, так экзотика! И решили приготовить в качестве основного напитка на праздничный стол коктейль «мартини».

Но для этого, как известно, необходимы такие ингредиенты, как джин и настоящий вермут. Ну, а также лимон.

Вещами для нас недоступными были вишенки и оливки, которые, как известно, помещаются в бокал с мартини. Этими буржуазными излишествами мы единогласно решили пренебречь!

Требовались также сигареты – что-то необычное и дорогое. Деньгами, кстати, мы стали запасаться задолго до праздника – копили, выпрашивали при малейшей возможности у родителей. А у меня была также возможность разжиться «малой толикой» денсредств у своих дедов – примерно в ноябре к нам в Боговещенку приехали на постоянное жительство родители мамы – они продали дом и сад в Азербайджане и теперь намеревались, пожив у нас немного, сразу после новогодних праздников уехать в Казахстан – там у маминой сестры и дом был побольше, и работала моя тетка неполный рабочий день – дядя был директором ПТУ и неплохо зарабатывал.

Так что я вовсю пользовался временным присутствием любимых дедушки и бабушки и при первой возможности клянчил у них то рубль, а то и трешку.

Но наверное, вы думаете, а где это мы «во глубине алтайских дыр» (а наша Боговещенка была самой настоящей провинциальной дырой, чего уж там!) собирались достать дорогие сигареты, а также джин и вермут для «мартини».

Да в вагоне-ресторане скорого поезда «Москва-Барнаул»!

Мы еще с лета приспособились отовариваться в вагоне-ресторане этого элитного поезда, товарами и продуктами который снабжался в Москве.

Мы делали это так.

По прибытии поезда на нашу железнодорожную станцию, где он останавливался на пять минут, мы стремительно с возгласом: «В вагон-ресторан!», предназначенным проводнице ближайшего к ресторану вагона, заскакивали в вагон, и, миновав соединительные тамбуры, подбегали к ресторанному буфету.

Один взгляд на полки – и мы определялись с нашими потребностями и возможностями – соотносили то, что в ресторане б ы л о с тем, сколько денег имелось в наших карманах.

Быстро совершались покупки – буфетчики уже привыкли к такому стремительному посещению ресторана и обслуживали нас без очереди и быстро.

Тем временем один из нас стоял на перроне у вагонных ступеней и был готов в случае, если мы задержимся, дать отмашку дежурному по станции – поезд отправлялся по сигналу желтым флажком, который подавал дежурный с перрона.

Но перед этим он бросал взгляды вправо-влево – все ли в порядке и можно ли отправлять состав. И достаточно было помахать ему рукой, чтобы задержать поезд секунд на 15—20.

Но я не помню, чтобы мы не успевали и в такой задержке была необходимость.

Так вот, мы уже несколько раз покупали в ресторане западногерманские сигареты «Лорд», ароматизированные и очень вкусные – напомню, что почти все мы не курили тогда по-настоящему, а лишь пускали дым.

Видели мы также на полках ресторанов поезда и венгерский вермут, и другие напитки.

Стоило это все, конечно, дорого. Но мы ведь во-первых, хотели экзотики, а во-вторых – как я уже упоминал, деньги мы копили заранее, и запас у нас образовался нешуточный. По крайней мере, рублей по десять на брата имелось, а в наше время, когда пачка болгарских сигарет стоила 14 копеек, а бутылка водки – 2 рубля 87 копеек – это были деньги!

И вот с середины декабря, когда мы определились уже с местом проведения праздника – это был дом, где жили Белоперовы (родители Ратика уезжали в Барнаул утром 31-го декабря), мы вплотную приступили к подготовке.

Трое из нас ездили ежедневно к поезду «Москва-Барнаул». Задачей им определили закуп напитков и сигарет. К поезду ездили Чернявский, Миута и я.

Ратик занимался оформлением помещения. Он должен был найти разноцветные электролампы (Саня Бериков по кличке «Берик», работавший дежурным электриком районного электроузла, был нашим другом). Белоперову также поручили написать на длинных белых полосах бумаги праздничные лозунги и призывы – он неплохо рисовал.

Ну, а девочек было решено пригласить из медучилища – поднять старые связи, корнями уходящими в наши прошлогодние посещения общежития училища, вспомнить старых знакомых – и из их числа обеспечить женскую часть новогодней компании.

И подготовка закипела!

Нашей троице пришлось съездить на станцию несколько раз. Сигареты мы купили, вермут – тоже, а вот бутылку джина нам пришлось заказывать буфетчику специально!

Джин в ассортимент вагонов-ресторанов не входил, но по нашей просьбе ровно через шесть дней нужный нам состав прибыл на станцию «Ново-Боговещенка» и мы получили желанную бутылку, заплатив за нее целых 20 рублей!

Там же мы купили и две бутылки шампанского.

После этого Чернявский принялся клянчить у отца елку.

В Боговещенке, расположенной в степной зоне, к новогодним праздникам если и завозили, то сосны. Но райвоенкомат обычно посылал в Барнаул свой грузовой автомобиль, и наши военные привозили для себя настоящие ели.

Но они были строго учтены, и распределялись согласно заказам. Но всегда для запаса (на всякий случай!) елей привозилось на одну-две больше, чем нужно. Вот Вовка и клянчил для нас эту резервную ель.

27 декабря мы (то есть все та же наша троица – я, Миут и Вовка) торжественно притащили пушистую ель домой к Ратику Белоперову и до 31 декабря поставили ее в сенках дома.

Украшение елки мы решили сделать частью ритуала.

28 декабря Бобров и Смертин принесли Ратику стопку грампластинок – все наиболее популярные тогда грамзаписи ребята собирали среди знакомых и друзей, а также используя знакомства родителей. В наличие были твисты в исполнении Магомаева, а также медленная музыка, в частности – лирические песни Ларисы Мондрус.

31 декабря днем мы принесли салаты, колбасы и другие продукты. Готовить «горячее» должны были две девочки-медички, которые согласились прийти часам в семи вечера.

Ратик отказался от нашей помощи в оформлении праздничного помещения – он таинственным голосом сказал, что «девчонки не только приготовят стол, но и помогут мне все развесить».

Под «развесить» подразумевалась, в частности, наглядная агитация.

Так что мы установили елку, проверили наличие игрушек и электрогирлянд и пошли по домам. Отсыпаться и готовиться к новогодней ночи.

Миут в очередной раз уклонился от телефонного разговора с Куницыной – наши одноклассники собирались отмечать Новый год на квартире у Гришки Каминского. Так что Валерка делал вид, что находится в состоянии глубокой обиды на подругу – как она могла поставить его перед выбором: она или ближайший друг?

Миут вовсе пожинал плоды ошибки Нельки, и всячески уклонялся от разговоров с ней, которые могли привести к примирению – а значит, к краху надежды провести ночь в компании с малознакомыми девочками.

Что могло иметь, как вы понимаете, самые приятные последствия для нашего Дон Жуана.

Для этого, кстати, Ратик приготовил спальню родителей.

Итак, 31 декабря около 21-го часа каждого, кто входил в дом Белоперовых, уже в сенках поджидала неожиданность.

Здесь горела лампочка красного цвета (вроде тех, что используются в фотолабораториях), которая освещала призыв и пожелание, выполненные на белейшей бумаге цветными красками.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

ВЫ МОЖЕТЕ ПРИВЕСТИ С СОБОЙ ХОТЬ КОРОВУ,

ЕСЛИ ДОКАЖЕТЕ, ЧТО ЕЙ 16-ть ЛЕТ!

Такой вот, обращенный к нам, мужчинам, ободряющий лозунг!

Проходившие далее в помещение дома оказывались в атмосфере дружеского участия и всемерного ободрения.

В прихожей горела низко висящая синяя лампа. На стенах висели плакаты:

«С НОВЫМ, 1966, ГОДОМ!»

и

«ОСТАВЬ НАДЕЖДЫ, ВСЯК СЮДА ВХОДЯЩИЙ,

УЖ ЛУЧШЕ ТЫ УВЕРЕН БУДЬ!

ОСТАВЬ ЗАБОТЫ С ГОДОМ УХОДЯЩИМ

ПЕЙ, ВЕСЕЛИСЬ, И ОПАСЕНИЯ ЗАБУДЬ!»

Ратик постарался, блин, на совесть, поэт доморощенный!

А в комнате горел приглушенный свет, низко опущенный абажур освещал накрываемый суетящимися девочками стол.

Мы, мальчики, заходили и с достоинством раздевались. В темных костюмах, при галстуках-бабочках, мы хлопали себя по карманам, проверяя, не забыли ли мы чего дома.

И включались в предпраздничную суету.

Кто-то чистил картофель для горячего блюда, кто – наряжал елку, а кто-то расставлял посуду.

Мы с Миутом доставали из сумки принесенные бутылки, сигареты, лимоны.

Все это было куплено в ресторане поезда.

Ратик дал нам большой кувшин, мы сливали в нужных пропорциях и смешивали джин и вермут. Попробовав, от себя добавили в кувшин пяток кусочков сахара-рафинада и дольки лимона.

– Нужно взбивать! – заявил Миута.

– Нафига? – спросил его я.

С приближением Нового года у меня все больше портилось настроение. Чем больше настроение поднималось у ребят, которые суетились, шутили и веселились, тем оно делалось хуже у меня.

Где-то за триста километров отсюда моя Валюша Разина тоже, наверное, раскрасневшись, предвкушает Новогоднюю ночь.

– Коктейль положено взбивать! В шейкере! – просветил меня Миута, словно я этого не знал.

А мне это было «по-барабану», то есть – все равно.

Дегтя добавил Чернявский – он потащил меня показывать оформление спальни, предназначенной для тех, кто, возможно, сможет затащить сюда свою девочку.

«В Славгороде тоже, наверное, спальни готовят…», мелькнула у меня мысль.

Нас, мальчиков, кстати, было пятеро, а девчонок четверо.

«Хотя бы с девой мне возиться не придется», – подумал я. Но ошибся.

Ратик, выдав нам трехлитровую банку с плотной крышкой, чтобы мы могли перелить в нее жидкость и затем взбивать коктейль, оделся и куда-то убежал.

Я стоял возле стола и меланхолично встряхивал банку. Миута и Смертин колдовали у радиолы. Они копались в пластинках.

– А где часы? – спросила кто-то из девочек. – Надо проверить часы!

– А вот об этом не надо беспокоиться, – негромко сказал ей Вовка Чернявский. – Мы обязательно узнаем о начале Нового года!

Зазвучало «Танго Рима», и все принялись наносить завершающие штрихи – наряжали елку.

Время было около 23 часов, я переливал наш «мартини» обратно в кувшин и бросал туда кусочки льда, Миута распечатывал пачки «Лорда» и выкладывал сигареты в специальную шкатулку, девчонки отправились в спальню, чтобы переодеться в праздничные платья, а все остальные заканчивали наряжать наше зеленую новогоднюю красавицу.

– А вот и мы! – раздался из прихожей радостный голос Белоперова.

Некоторое время в прихожей раздавалось шуршание от снимаемой верхней одежды, потом – невнятные голоса, и вот в открывшуюся дверь вошли Ратик и Рукавишникова.

На ней была клетчатая юбка, синяя кофточка из шелка, на плечах – пушистая белоснежная шаль.

Ну, а на длинных ногах в капроновых чулках – модельные туфли-лодочки на высоком каблуке.

А на голове – что-то невероятное из копной уложенных золотистых волос.

Ну-у, мне следовало догадаться! Белоперов ведь грезил Рукавишникой, был влюблен в нее.

«Как это он ее уговорил прийти? – подумал я. – Она, говорили, на Ратика внимания не обращает? А впрочем – мне-то что?»!

– К столу, к столу! – тем временем запел Ратик. Он, придерживая под локоток Рукавишникову, провел ее к почетному месту во главе стола.

Это, значит, мы все тут суетились, готовились, чтобы он мог блеснуть перед Рукавишниковой, которая палец о палец не ударила, новогодним столом и убранством!

Начались проводы Старого года.

Мы выпивали, кушали, смеялись. Даже я на какое-то время забылся. Коктейль наш всем понравился.

И все чувствовали себя раскованно, даже приглашенные девочки. Поначалу они стеснялись: все-таки компания была новая, да и выпендривались ведь мы, и все это было очень непривычно для них. Эти цветные лампы, наши лозунги.

Но постепенно, по мере того, как мы все поднимали тосты за любовь, за наших девочек, за приближающийся Новый год, скованность проходила, и скоро одна из девчонок, которая, судя по тому, что ее посадили рядом со мной, должна была быть моей подругой на сегодняшнем празднике, пригласила меня потанцевать.

– Толя, ты не тушуйся! – шепнул мне на ухо сидевший по другую руку Валерка. – Я тебе девочку лично подбирал!

Мы танцевали с Любой (так звали мою партнершу по танцу), о чем-то говорили. И тут я обратил внимание, что на меня неприязненно смотрит Рукавишникова.

Она была хороша сегодня! Тогда у девочек было модно густо мазать тушью ресницы и сильно подводить глаза черным карандашом. А вот Варвара – у нее голубые глаза были лишь слегка обведены черным, тени под глазами были какого-то розоватого оттенка, и мастерство в нанесении косметики было, конечно, на голову выше, чем у остальных девочек.

«Чего она злится?» – подумал я.

Тем временем танцевали уже все. Даже Ратик уговорил выйти из-за стола Варвару, и теперь пытался во время медленного танца прижать Рукавишникову к груди, но Варвара отталкивала его.

Затем загремел твист, и мы отплясывали вовсю, не боясь никого. Этот танец был запрещен у нас, как десятилетием раньше – был запрещен рок-н-ролл. То есть на танцах твист танцевать было нельзя – сразу выведут с танцплошадки.

Тем временем приблизилось заветное время, и мы принесли из сенок холодные бутылки с шампанским.

Мы, пацаны, надели кожаные перчатки, темные очки, я – надел поверх перчатки на безымянный палец кольцо с рубинового цвета камнем.

Вылитый американский гангстер, блин!

Это и были последние части нашего новогоднего облачения. Теперь мы были готовы к встрече Нового, 1966. года!

А вскоре погас свет.

Ратик тут же зажег свечу и мы принялись быстро откупоривать бутылки с шампанским. Радиола, переключенная на прием московской радиостанции, должна была начать передавать сигналы точного времени. Когда свет загорелся, как раз били куранты кремлевской Спасской башни. В момент последнего удара мы и соединили бокалы с возгласами: «С Новым годом!»

Свет, как и обещал нам наш друг Бериков, он выключил в момент наступления Нового года. Ему не повезло – он дежурил в эту ночь на районной электроподстанции, и таким вот образом обещал нам высказать свое негодование!

– Я же говорил, что Новый год мы не пропустим! – смеялся Чернявский.

Мы веселились, ели, пили и танцевали. Мы были беззаботны, радостны, и уже забыли, что это – наш последний Новый год вместе… Нам было так хорошо!

Даже я перестал думать о своих огорчениях. Я прижимал во время танца к себе Любу, мы болтали, хохотали. На какое-то время я выпустил всех остальных из виду. Да и все остальные – друг друга тоже.

Мы были юными и нам было так хорошо! И постепенно мы сняли и перчатки (в них рукам было жарко!), и очки (в полумраке сквозь темные стекла было плохо видно происходящее).

Но так хорошо, как оказалось, было не всем…

В разгар веселья, примерно часа в три – три с половиной из спальни донесся шум, громкие голоса.

Мы остановились, кто-то снял иглу звукоснимателя с пластинки, и наступила тишина.

Потом распахнулась дверь и через нее из спальни выскочил взъерошенный Ратик. А в глубине покинутой им комнаты раздавался гневный голос Рукавишниковой, потом послышался звук разбиваемого стекла – Варвара, скорее всего, швыряла на пол бокалы с вином.

Потом раздались звуки плача.

– Девы, вперед! – скомандовал Валерка нашим партнершам из медучилища.

Рукавишникова долго не успокаивалась. Потом наступила тишина, и вскоре кто-то вновь включил радиолу. И веселье продолжалось.

Ну, а какого черта, блин! Ведь Новый год, елки-палки!

И мы вновь танцевали, выпивали и закусывали. А потом кто-то подошел сзади ко мне и тронул за плечо.

Я обернулся – сзади стояла Рукавишникова.

– Можно тебя, Толь? – негромко сказала она. В атмосфере гремевшей музыки ее услышал только я.

Ну, и сидевшая рядом Люба, конечно.

Я встал, глядя на нее.

– Пойдем, выйдем в прихожую! – попросила она, беря меня за руку. Рядом зазвенело что-то упавшее на пол – это Ратик уронил из руки бокал с шампанским.

– Толик, проводи меня, пожалуйста! – Варвара смотрела на меня с мольбой, а я стоял, и не знал, что делать?

Она была девушкой Ратика – по крайней мере, на сегодняшнем празднике. У нас нельзя было уводить девушку друга – не по-мужски, не по-дружески, знаете ли!

– Ну пусть Ратик тебя проводит! – неуверенно сказал я. И попытался освободить свою руку из ее.

– Нет, – глаза ее стали наполняться слезами. – Нет. Если ты не согласишься – я пойду одна!

Она жила далеко – до поселка Заготзерно была идти около часа, километров пять. Одна, ночью – я, конечно, не мог отпустить Рукавишникову.

– Ты одевайся, Варь, а я сейчас приду! – сказал я.

– Нет, не уходи! – она схватила меня уже обеими руками. – Пожалуйста!

– Варь, я не один! – сказал я. – Любу кто-то должен проводить, как ты думаешь?

– Да, конечно… – ее голос как-то потух. – У тебя ведь здесь твоя девочка.

– Да не моя она девочка! Но она была со мной, значит, я за нее отвечаю!

Я зашел в комнату. Нашего исчезновения никто, кроме Белоперова, даже не заметил. Я похлопал по плечу Миута, танцевавшего среди остальных, и сказал ему на ухо:

– Валер, проводишь Любу!

– Ну, ты чо, блин… – заныл Валерка. – У меня же…

– Проводишь, я сказал! Я тебя не просил приглашать мне девчонку! Так что – не вздумай одну Любу бросить!

– Ладно! А ты сам куда?

Он был-таки самым опытным среди нас – ему хватило мельком брошенного взгляда и он сразу все понял.

– Чо, Рукавишникова, что ли?

Я лишь молча пожал плечами.

– Ну, ты не теряйся! – напутствовал меня Валерка.

– Давай туфли! – сказал я Варваре, снимая свои и укладывая их в сумку.

Мы переобулись, потом я помог ей надеть пальто и надел свою «москвичку».

Мы шла по улице Гаражной, прямо посреди пустой проезжей части – ни одной машины не было видно. Шел крупный новогодний снег, в свете горевших уличных фонарей снежинки медленно, кружа и раскачиваясь в воздухе, опускались на землю и на нас.

На белой шали Рукавишниковой их не было видно, а моя шапка, наверное, напоминала шапку Деда Мороза.

Было тихо. Лишь скрипел под подошвами Варвариных сапожек и моих ботинок снежок. Да сзади раздавался мат Белоперова.

Он шел в полусотне метров за нами, матерился и бросал в нас бутылкой. Бросит, дойдет до нее, поднимет – и снова бросает. И так опять и опять.

Пока мы не дошли до улицы Центральной и не свернули направо, на шоссе на Патриотово. Только после этого Ратик отстал.

Когда минут через пятнадцать мы свернули на дорогу, ведущую к вокзалу, я спросил Варвару:

– Рукавишникова, ты зачем пришла в нашу компанию, если тебе Ратик не нравится?

Она повернула голову и посмотрела на меня.

– А я пришла в вашу компанию вовсе не из-за Ратика, – сказал она.

Мы шли по темному шоссе, здесь, за поселком, оставшимся слева, дул небольшой ветерок, и снежинки летели, обгоняя нас.

Рукавишникова, ухватив покрепче меня под локоть, вдруг прижалась ко мне и шепнула на ухо:

– Я тебя ровно в шесть часов поцелую, только пожалуйста, проводи меня до дома!

– Я и не собирался бросать тебе на вокзале! – сказал я.

Предложение меня насторожило. Если у нее никого нет дома, это могло закончиться по-всякому…

Мы молчали. Она так и прижималась к моему плечу, а ее шаль при ходьбе щекотала мне щеку.

Когда через полчаса мы подошли к ее дому с темными окнами и остановились возле калитки ограды, я сказал ей, доставая свои туфли из сумки:

– Ну, целуй, и я пошел! – И подставил ей щеку.

– А сколько времени? – спросила она.

Я достал спички и зажег одну из них. Не ее часиках было без двадцати пяти минут шесть.

– Я обещала в шесть часов тебя поцеловать, хочешь – жди!

Она выхватила из моих рук сумку со своими туфлями, открыла калитку, заскочила во двор и уже с крыльца крикнула:

– Я выйду ровно в шесть!

И заскочила в дом. А я плюнул в сердцах, засунул по туфле в боковые карманы и, глубоко погрузив руки в нагрудные карманы своей «москвички», побрел домой.

Когда я пришел – было уже половина седьмого утра.

Дедушка с бабушкой спали в зале, родители, по всей видимости, еще не пришли из кампании, в которой встречали Новый год.

Я побарабанил в дверь, дедушка вышел и открыл мне.

Я лежал в постели, и жалел сам себя. Я был одинок, одна моя девушка не приехала ко мне, другую – сейчас провожал Миута.

«Я не хочу жить! – думал я, засыпая. – Так жить невозможно! Я хочу, чтобы у меня все изменилось к лучшему! А иначе – лучше уж умереть»!

Вот с такой глупой мыслью я и заснул.

А за окном шел новый, 1966, год.

Часть 2-я. Одно лишь счастье впереди…

В тексте романа использованы стихотворения С. Есенина, Ю. Энтина, Б. Окуджавы, а также тексты песен исполнителей русского шансона:

С. Михайлова,

А. Малинина,

М. Шуфутинского,

В. Петлюры,

Т. Тишинской,

Т. Кабановой,

И. Слуцкого,

А. Дюмина,

и др.

Глава 1-я. Новый, 2007-й, год

январь 2007 г./январь 1966 г.

Этот год был для меня особо значим – я готовился через год выйти на пенсию.

Поэтому я не пошел к дочери, которая приглашала меня, делая упор на то, что мол, как Новый год встретишь, так и… Будешь один весь год потом…

Но что-то не хотелось мне никуда идти.

После 10 часов вечера я почитал свой философский труд, выпил коньяка, закусил. Потом включил телевизор и принялся смотреть Новогодние передачи.

Но смотрел я вполглаза. Я размышлял о себе, о прошедшей жизни, о том, что ожидает меня впереди. И по каждому пункту своих размышлений приходил только к неутешительному выводу.

Жизнь моя прошла как-то ломано и по большому счету – скверно. Нет-нет, кто-то может сказать о моей жизни, что все совсем неплохо. Но когда собственную жизнь оцениваете вы сами, главное – не внешняя видимость, а ваше внутреннее собственное ощущение. И если оно говорит вам – парень, ты спустил свою жизнь в унитаз – можете с уверенностью верить такому выводу: жизнь вы прожили зря!

Это – по второму пункту.

А по третьему… Ну, что меня может ждать впереди? Что хорошего?

Нет-нет, иногда у меня вдруг появлялось какое-то предчувствие грядущих грандиозных изменений, но ведь такое чувство возникает почти у каждого, из тех, кто недоволен своей жизнью и имеет богатое воображение. Называется это – самообман и самоуспокоение. Это свойственно всем, уходящим на пенсию.

Вот теперь можно сделать вывод. Кто же я? Да неудачник, в определениях и терминологии современного мира. И это ответ на пункт первый!

Но – по порядку.

Почему я считаю, что жизнь не удалась? Потому, что шансы которые мне она предоставляла, были часты и очень масштабны.

Кем только я мог бы стать! И ученым, и начальником, и писателем… А кто я есть? Жалкий учитель с перспективой грошовой пенсии…

Но может быть, вокруг меня – люди, которые поддержат меня в трудную минуту? Те, кому я в той или иной степени дорог, кого называют «плечо, на которое можно опереться в трудную минуту»?

Нет! Родители мои давно уехали на Украину, в Херсонскую область. Много лет назад именно оттуда переехала на Алтай одна из ветвей семьи Когаличенко, а потом связи между алтайской ветвью и херсонской прервались. Но вот уже лет десять, когда родители мои были уже давно пенсионерами, их разыскали представители украинской Инюрколлегии и сообщили, что моему отцу в Херсонской области завещано наследство в виде дома на берегу Черного моря с садом. Родители съездили, им понравилось, и они переехали жить на Украину. И теперь наши связи ограничивались телефонными переговорами да денежными формальностями: на мою сберкнжку «идут» пенсии родителей, а я раз в два месяца снимаю эти деньги, перевожу в конвертируемую валюту и отправляю валютный перевод в Херсон.

Родителям их пенсии вполне хватает на налоги, поддержание дома и сада в порядке и на жизнь.

Моя дочь с сыном живет отдельно, и у дочери давным-давно своя жизнь, честно говоря – не совсем понятная мне.

А более родственников у меня нет. С женами мне как-то не повезло. А возможно, каждая из них считает, что ей не повезло с мужем – и каждый из нас прав.

Есть один надежный друг. Но – именно, что всего один.

Это – философический подход, как говорили в обиходе 19-го века. Я хотел бы одного, каждая из жен – другого, и в итоге мы все были несчастливы.

Да, а женат я был пять раз.

Скажете, я сам не знаю, чего хочу? В том-то и дело, что прекрасно знаю! Причем женившись в очередной раз, я быстро понимал, что ничего хорошего и на этот раз для меня не получится…

Вот сейчас, на склоне лет, ясно, что мне всегда нужна была рядом со собой женщина хотя незаурядная и сильная, но непременно – мягкая и добрая, которая не только любила бы меня, но прежде всего – очень уважала. И требовала бы этого и от наших детей, и вообще от всех окружающих.

При таком же отношении с моей стороны.

Если говорить высоким слогом, мне нужна была женщина-защита от окружающего мира, которую я, в свою очередь, также защищал бы от всех невзгод и бед.

Этого я так и не получил. И каждая моя жена – наверное, тоже чего-то не получала от меня. Так что…

Как говорится, радости могут быть у супругов и разными, а вот беды – всегда одинаковые.

Я размышлял, приходил к неутешительным выводам, и все прихлебывал коньяк, забывая закусывать. На экране тем временем гримасничали знакомые лица (одни и те же «звезды»), звучали все те же пустенькие тексты в шумном музыкальном обрамлении, и главное – сверкали огни, периодически на телесцене вверх «пыхало» пламя, а внизу начинал растекаться туман…

Какое дерьмо!..

И мои мысли приняли еще более обобщенный характер.

Да, способности у меня и возможности на жизненном пути – б ы л и. Но я их не использовал.

Двадцать лет назад, когда все в стране начало медленно, но вся убыстряясь, переворачиваться с ног на голову, я совершил главную ошибку. Во-первых, я оказался не готов к переменам. Но таких было в нашей стране процентов 90.

Во-вторых, я не захотел принять перемены, и отгородился от них, и в результате сейчас я просто не понимаю окружающей жизни. Вообще!

Я не знаю, как правильно реагировать на происходящее вокруг. Я нахожусь в положении животного средней полосы, который вдруг оказался в тропическом лесе. Где все вокруг чужое. И между прочим – пища незнакомая и неясно, что есть можно, а что – нет, а хищников вокруг – полно, и они-то тебя съедят с удовольствием.

Тут мне стало так тошно, что я решил отвлечься и расслабиться единственным приемлемым для себя способом – послушать музыку.

Был я порядком пьян. Поэтому я свалил в полиэтиленовый пакет несколько десятков аудиокассет, взял с полки переносной двухкассетник «Панасоник» и направился в спальню. Подключив стереонаушники, я завалился на постель, закрыл глаза и скоро под звуки спокойной музыки растворился в ее мире, а сознание мое «поплыло»… Я вдруг вспомнил далекий 1965 год, и тот странный Новый год. И Рукавишникову…

«Какой дурак! – думал я. – Варюха, наверное, так бы любила меня… А я – счастье было рядом, нужно было всего лишь протянуть руку…»

«Эх, если бы можно было все вернуть… Как разумно бы я построил свою жизнь… И как бы я любил тебя, Рукавишникова!…»

Наверное, если бы я тогда уснул, ничего бы не произошло. Но нет – я решил поберечь аппарат. Заставил себя встать, и полусонный, взял в одну руку «Панасоник», в другую – пакет с кассетами и как был, с наушниками на голове, побрел в гостиную, чтобы поставить магнитофон на место – на настенную полку. И шел, качаясь и думая – эх, оказаться бы сейчас там, на улице Кучеровых, в 1966 году…

И вдруг ничего не стало. Наверное, я просто-напросто «отрубился» по дороге.

Проснулся я от звука голоса, который не слышал уже много-много лет.

– Эхей, внучек, давай вставай!

Это был полузабытый мною голос умершего дедушки Ильи – материного отца.

Я приоткрыл один глаз. Возле меня, склонившись над моей постелью, стоял он! Мой дед, который, вроде, давно ведь умер!

– Ну и бардак у тебя! – сказал дедушка, окидывая взглядом мою маленькую комнату.

Я ничего не мог понять. Вроде, как я дома – а вроде, как и нет!

Одна часть меня прекрасно осознавала – да дома я, дома! Сегодня встречали Новый год у Ратика Белоперова, потом я провожал Рукавишникову, и она меня обманула – не поцеловала, зараза!

Но – как же моя квартира в Барнауле, Новый 2007 год… Стоп! Какой 2007-й? Ведь встречали 1966-й год?

Тут дверь моей комнаты вновь распахнулась, и молодые веселые лица отца и матери уставились на меня.

– Ну, сын, ты как – жив? Ну, что за беспорядок у тебя!

Я, не двигаясь, перевел взгляд на письменный стол и стул – а больше, кроме кровати, у меня ничего в комнате и не было. Ну, еще тумбочка у окна.

Мой костюм, рубашка, майка, носки – все было разбросано по комнате. Часть висела на стуле, лежала на столе, а часть – валялась на полу.

Это я, значит, такой раздраженный вернулся домой под утро.

И вдруг я чуть не застонал.

На столе стоял, отсвечивая черным, «Панасоник». Рядом с ним лежали наушники, а на тумбочке валялся пакет с кассетами.

Полиэтиленовый пакет с яркокрасными, буквально бьющими по глазам, буквами.

Однако мои родители, как и дед перед этим, похоже, ничего необычного в моей комнате не замечали!

– Ладно, Толик, – сказала мама. – Мы пойдем с папой поспим, а то нам еще вечером идти праздновать…

Она пошла по коридору, остановилась возле печи, и я слышал, как она открыла и закрыла чугунную дверцу.

– Мама! Это ты печь растопила? – это она, скорее всего, обращалась к моей бабушке. Ну, а что – раз дедушка жив, так почему бы и бабушке не быть живой?

– Однако, с Новым годом! – когда мой папа выпивши, он всегда добрый. – На вот!

И он достал из кармана и протянул мне 10 рублей. И пошел вслед за мамой в спальню.

А я соскочил с кровати и закрыв дверь, задвинул защелку. И прыгая назад под одеяло вдруг увидел свое тело.

Ну, не все – руку, голые ноги, часть плеча и груди.

И это было не мое тело… Не тело Монасюка Анатолия Васильевича, 59 годов от роду…

Но может быть, я сплю? Или все это мне привиделось с похмелья? И сейчас я усну – и снова окажусь у себя в постели на диване в барнаульской квартире?

Я закрыл глаза. Я посчитал про себя до десяти, сильно ущипнул себя за руку и открыл их.

Ничего не изменилось.

В дверь постучали, раздался голос бабушки Тины:

– Толик! Тебе дружок твой звонит!

Я встал, накинул на себя одеяло и сунул ноги в тапочки. Пол был ледяным – пока теперь не прогреют дом обе печи, будет холодно.

Я пошлепал в гостиную, где был телефон. Войдя, я окинул большую комнату взглядом – все как и было когда-то! Диван (на нем была постель – как я понимаю, здесь спят бабушка с дедушкой). Шифоньер, круглый стол посередине, вокруг него стулья.

Сервант в углу, в другом – тумбочка со стоящей на ней радиолой. А рядом с ней – телефон, трубка снята.

Я взял ее и приложил к уху.

– Алло! – сказал я. – Слушаю!

– Ну, ты как? – раздался в трубке голос, и я почему-то сразу узнал его. Это был Валерка Миута, мой друг, к 2007 году – также давно умерший.

– Нормально… – осторожно ответил я. – А что?

– Ну, как Рукавишникова? Как ты с ней?

– Да никак! – О том, как было с Рукавишниковой, я также помнил. Как и всю новогоднюю ночь.

Точнее – две новогодние ночи.

– Я к тебе сейчас приду! – крикнул Валерка.

– Погоди!… – Но в трубке уже пищали сигналы разъединения.

И я выразился про себя нецензурно относительно ситуации.

Я прошел в коридор. Справа от меня раздавался треск – это в печи разгорался огонь. Рядом стояла полное каменного угля ведро и совок.

Я задумчиво открыл дверцу, посмотрел на бушующее пламя горевших дров и совком принялся закладывать внутрь уголь. Попадая на пламя и тлеющие дрова, уголь шипел, от него шел пар – он был промерзшим.

Мое тело помнило все нужные движения!

– Уже разгорелось?

Я повернул голову – позади меня стояла в дверном проеме кухни бабушка Тина.

– Кушать будешь? – спросила она. И я услышал, как и в кухне, потрескивая, во второй печи также разгорается огонь.

– Нет! – сказал я. И тут мне в голову пришла одна мысль.

Я зашел к себе, взял в руки «Панасоник» и пошел на кухню.

В отличие от моей комнаты размером не более семи квадратов, наша кухня было большой. Здесь стоял буфет, стол со стульями, была печь, и еще оставалось много места.

– Баб! – сказал я. Она повернула голову от кастрюли, стоящей на плите (бабушка что-то помешивала в ней):

– Чего тебе?

Я воткнул штепсель в розетку (я все помнил! И где электророзетка на кухне, и где вообще все – как это может быть?) и нажал на клавишу. Загремела громкая музыка, и я торопливо убавил громкость.

– Ну, так чего тебе? – спросила, поворачиваясь ко мне, бабушка. – Скоро уже обед будет.

Она не видела магнитофона и не слышала издаваемых аппаратом звуков!

Я максимально увеличил громкость. Ничего!

– Что там руками шевелишь? – спросила бабушка.

Нет, она ничего не видела. И – не слышала!

Загремели двери в сенках, тут же распахнулась входная дверь, впустив в коридор клубы морозного пара.

Миута!

Валерка заскочил, как обычно, без стука, когда был уверен, что я его жду.

– Ну, ты как? Пошли, расскажешь! – Он ухватил меня за одеяло – я все еще был раздетым, в трусах и майке, и с одеялом на плечах!

Миута тоже не видел «Панасоник» и не слышал издаваемых магнитофоном звуков!

Но меня он видел и о щ у щ а л прекрасно – он же за руку тащил меня в мою комнату!

– Чай будешь? – спросил я его.

– Угу! – он уже копался в стопке моих книг на тумбочке. Лежавшего рядом пакета с кассетами он не замечал. Как и наушников! – С вареньем!

– Кто бы сомневался! – буркнул я и вдруг с ужасом осознал – это не я здесь сейчас – это тот Толя, из далекого 66-го года! Его голос и интонации, и Миута ничего не замечает!

– Тащи варенье, Толя, тащи! – как обычно, скороговоркой, проговорил он, уже читая что-то. Он не глядя, смел с сидения стула мои одежды, уселся с книжкой в руках и приготовился к чаепитию.

На кухне я достал из буфета чашку с блюдцем, розетку, банку с вареньем. Наложил вишневого варенья в розетку, налил чаю покрепче. Руки помнили все – где стоит чайничек с заваркой, где на плите – чайник с кипятком. Я брал все не глядя, на память, но вот только ч ь я это была память?

– Ну? – спросил меня Миут, прихлебывая чай. – Как все было? Рассказывай!

– Да ничего не было! Ну, довел ее до дома в пол-шестого, и пошел домой!

– И чо, даже не полапал? Не поцеловал ни разу, что ли?

– Отстань! – сказал я в пространство.

– Ты, Толя, лопух! Она точно из-за тебя приходила!

Он имел в виду – на нашу Новогоднюю вечеринку.

– Отстань, говорю! Голова болит!

– Ладно! – Он выскреб, как всегда, розетку, облизал ложку. – Пошли, мне Чернявский уже звонил, нас ждут! Догуливать будем! Все же осталось! И девы обещали придти!..

– Ты-то как? – спросил его я. – Как управился с двумя?

– Ну, а чего? Довел до общаги, договорился на сегодня!

– Ты что, и Любу пригласил?

– А чо? Она хорошая девка!

– А то, что я никуда не пойду! Сейчас – это точно!

– Ну и ладно! Берик сменился, обещал придти (Берик – тот, кто перед Новым годом выключал во всем поселке электричество).

– Ну, вот и славно! Вот и славно! – сказал я, а Миут вдруг вытаращил глаза.

– Чего – славно?

Я спохватился: оборотец этот речевой – из будущего! Нужно быть осмотрительнее.

Знаете, к этому моменту я уже все понял. Не в деталях – в главном! Я – в теле себя самого, в возрасте 17 лет. И мне придется теперь с этим жить. Т а к жить…

– Ладно! – сказал Миут, вставая. – Я – переодеваться, и пошел к Ратику. Ох, он вчера и злой вернулся!

– Ну, скажи ему, что ничего не было. Я просто довел Варьку до дома!

– Он – не поверит!

– Его проблемы! – ответил я, и вновь озадачил друга.

– Чего? Ты откуда слов таких нахватался?

– Иди! – раздрай во мне нарастал, нужно было хорошо все обдумать, а он мешал. А я совершенно не способен был контролировать ни свою речь, ни вообще ничего.

– Ты приходи! – сказал он, открывая дверь и запуская еще одну волну белого холодного воздуха. – Любка о тебе наверняка спрашивать будет!

– Иди-иди, не холоди! – сказал я ему.

Однако подумать мне не пришлось – буквально через несколько минут к нам в дом ввалилась в полном составе моя компания – Сашка Гемаюн, Борька Бульдозер, Валюха и Галка.

– С Новым годом! – верещали девчонки, дергая меня за тенниску – я хотя бы одеться успел! Борька тоже что-то говорил, а Сашка, как обычно, лишь чуть виновато улыбался.

Как все очень сильные физически мальчишки, он был немногословным. И очень добрым по характеру.

– Тихо! – выглядывая из кухни, сказала бабушка. – Взрослые еще спят!

Пришлось всех моих друзей поить чаем и кормить праздничным пирогом с черносливом…

Глава 2-я. Мне, как воздух, нужен план!

январь 1966 г.

Был поздний вечер. Давно вернулись родители, и угомонились, и уснули. Давно спали уже и мои дед с бабушкой. Догорала печь, и поэтому у меня в комнате было жарко.

Я смотрел на угол письменного стола – придвинутый к наружной стене дома торцом, он из-за боковых ящиков был расположен весьма своеобразно: чтобы дотянуться до дальнего угла, нужно было наклониться над крышкой стола. Потому что подойти напрямую мешала тумбочка.

У меня ведь четверть комнаты занимала печь, которая отапливала гостиную-зал, где сейчас спали деды, но основное «тулово» печи находилось в моей комнате. А между печью и стеной, у которой торцом стояла кровать, была дверь.

Это – со стороны коридора. А напротив него была наружная стена с окном. Под ним стояла тумбочка. А впритык к ней, между печью и стеной с окном – письменный стол.

Кроме этого, никакого пустого пространства в комнате не было. Только узкий проход шириной метра полтора между столом с придвинутым к нему стулом и моей кроватью.

Так что «Панасоник» я поставил в единственном малодоступном (всего лишь малодоступном – не более!) месте.

А наушники и аудиокассеты в пакете я засунул во внутренне пространство письменного стола, на нижнюю полку.

По крайней мере, если я буду сидеть за столом – писать, читать, кушать – и магнитофон, и кассеты не будут ни для кого доступны. Я ведь не знаю – эти предметы из будущего просто для всех невидимы, или и н е о с я з а е м ы тоже?

Жара в комнате стояла – градусов 35. И так будет почти до утра – печь начнет выстывать лишь часов после трех.

Я лежал на кровати, и думал. Свет был выключен, так что помешать мне никто не мог.

Итак, я очутился в прошлом. Это – факт. Почему я очутился здесь – в общем-то, неважно. Так как я теперь здесь, скорее всего – навсегда. Но это уже не факт, а лишь предположение. Примем его в качестве допущения, и тогда передо мной встает вопрос: что делать?

Ответ, в общем-то, не блещет изяществом и сложностью – жить! Причем ничем не выказывая, что я – в общем-то, не совсем Я.

Но коли уж так получилось, и нечто (или некто?) выполнил мою просьбу и перенес меня в прошлое, невредно вспомнить, для чего это я так сильно хотел вернуться назад, в прошлое.

Чтобы иметь возможность переделать свою жизнь.

Тогда мне нужен план. План, выполняя который, я смогу прожить иную жизнь. По-настоящему счастливую. План, который поможет избежать жизненных ошибок.

Думаю, я не случайно оказался именно в этом моменте прошлого. Где-то здесь я должен начать перекраивать прошлое, потому что из него и начинает вырастать то, что потом будет способствовать моим многочисленным жизненным ошибкам.

Но ведь не все из того, что я пережил, я хотел бы избежать. Значит, начинать нужно не с плана, а с разделения узловых жизненных пунктов на нежелательные и необходимые.

Я встал с кровати, включил свет и босиком (пол был теплым) подошел к столу. Достал чистую тетрадку, авторучку, и сел за стол.

Для начала я разделил листок на две половины. А затем написал на каждой из них:

НУЖНО ИЗБЕЖАТЬ: I НУЖНО СОХРАНИТЬ

1. Срочную службу в С. А. I 1. Службу в Железнодо-

I рожном райотделе мили-

I ции г. Барнаула

2. Учебу в пединституте I 2. Жилье родителей в Бар-

I науле

3. Первичный путь I

личной жизни – «нет» I

женам! I

ЧТО НЕОБХОДИМО СДЕЛАТЬ

1. Если я не хочу (а я категорически не хочу) проходить службу в армии, то мне необходим для обучения факультет института или университета, где имеется военная кафедра. Скорее всего – мне подойдет юрфак Барнаульского университета.

Кстати, это позволит после окончания юрфака работать следователем в Железнодорожном райотделе.

2. Гарантию поступления на юрфак может дать только серебряная медаль. В этом году будет два выпуска (10 и 11 классы), а значит – конкурс во все вузы будет ровно в два раза больше, чем обычно.

3. Для получения медали нужно в первую очередь пересдать экзаменационно «Основы государства и права» за 8-й класс, и как-то нейтрализовать неприязнь Орангутанги. Дмитрий Иванович пятерок не ставит, а значит по математике одна четверка в аттестате – гарантирована. Ну, а геометрию за 9-й класс я пересдам – ее будет принимать Эльвира Георгиевна, а не Дмитрий Иванович. Она нас учила в девятом классе, а не он…

Мне нужна пятерки по истории и по литературе/русскому языку, потому что «серебро» можно получить, имея не более одной четверки. А четверки от «Дмитрия» – не избежать, так что тут и суетиться нечего…

Что делать с литературой – я знаю. Но нейтрализовать Орангутангу можно только с помощью ее мужа.

Вопрос – как можно понравиться ее мужу – первому секретарю райкома партии?

Я задумался. Потом взгляд мой упал на «Панасоник», выглядевший в обстановке моей комнаты чужеродно, и я подумал…

А если перенос магнитофона – не случайность? Если всему, что попало сюда со мной, кем-то определена некая роль?

Тогда… Внезапно мне пришла в голову мысль – уличный оркестрик! И я в качестве солиста. У меня ведь был (да что это я – есть!) сильный голос, так что…

Я записал:

4. Организовать из Бульдозера, Моцарта и девчонок уличную рок-группу.

Для чего из моих записей выбрать песни для репертуара.

Но – как я буду проигрывать их ребятам? Не на «Панасонике» же – да и попробуй я, ничего не выйдет – они и не увидят магнитофон, и не услышат ничего… Значит, мне нужен магнитофон нынешней эпохи.

Тут я вспомнил, что вот уже с полгода, как в районный универмаг завезли первые тогда катушечные магнитофоны. Это была «Чайка-М», стоимостью 114 рублей (деньги по тем временам огромные – мой папа-судья получал 130 рублей в месяц).

Но проблема решалась, и, возможно – отнюдь не через папу…

Я записал под следующим пунктом:

5. Выпросить у деда магнитофон и десятку на гитару.

И принялся размышлять дальше.

Через полгода отца переведут в Барнаул – заместителем председателя краевого народного суда.

А в сентябре 1968 года отцу предложат перевод в Волгоград – на высокую должность председателя Волгоградского областного нарсуда.

В моей прошлой жизни он не поедет из-за меня. Значит, я сделаю все так, чтобы они с мамой уехали, оставив жилье нам с женой.

Но жена должна быть… Тут я не думал – я ведь здесь оказался, чтобы жениться на Варьке.

Но сделать это необходимо лишь в августе 1968 года, причем Варвара должна быть студенткой, у нас не должно быть детей, мы должны КРЕПКО СТОЯТЬ НА НОГАХ (материально!) и быть прекрасной парой.

Тогда родители уедут, а нам останется наша общая квартира. В советское время это было самой в общем-то, обычной практикой.

Потому что чиновникам ранга отца при переводе всегда предоставлялось жилье – из фонда номенклатурного жилья обкома партии.

Должность отца была номенклатурной.

Из вышеупомянутого я не знал лишь одного – каким образом, будучи студентом, я смогу не просто как-то обеспечивать семью, а крепко стоять на ногах?

Я отложил эту проблему в памяти. Как говорится, до срока еще два с половиной года, так что – жизнь покажет…

Что еще я бы хотел изменить? Я хотел бы измениться сам.

Я – слабак, поэтому – трусоват, хотя, конечно, меня уважают за интеллект. Но интеллект – вот он, при мне. А физическое развитие мне может обеспечить быстро… занятие каратэ.

В прошлой жизни я изучал его в 70-е годы, неплохо владел тогда приемами, но навыки утратил с возрастом. Но теперь у меня было молодое тело, значит, нужны тренировки.

Я быстренько прокрутил в голове – что мне нужно?

Во-первых, снаряды. Из всех моих знакомых боксерская груша и мешок были лишь у Вовки Глазина. Но Вовка закончил школу в прошлом году и учился теперь в сельхозинституте в Барнауле.

Стоп! Он же наверняка приехал на праздник домой, в Боговещенку!

Значит, утром я беру за попу Миута (они с Глазиным дружили), и мы идем к Вовке. И я уверен – он не откажется одолжить свои снаряды всего на полгода! Все равно они висят у него здесь без дела.

Рассуждаем далее – нужно разрешение родителей на некоторые изменения в доме – пропустить через потолок крюк, и натянуть нитки на потолке в гостиной.

Деды на днях уезжают в Казахстан, и по всей видимости – надолго. Так что – уговорю, блин!

Предположим, все это удалось. Каков же план моих действий?

Итак, я пообещаю родителям, что закончу школу с медалью, но взамен мне нужно:

– Согласие на изменения в доме;

– Магнитофон и гитара;

– Разрешение на репетиции у нас дома днем, в их отсутствие;

– Возможность жить согласно пунктам «Режима дня».

Для начала набросаем этот «Режим дня».

Я вырвал пару листков из тетради и долго писал, черкал – и снова писал… А в конце концов аккуратно написал его и тут же прикрепил кнопками на стенке печки – то есть на самом видном месте! Так, что «Режим…» был виден мне с кровати, а родителям – при входе в дом от двери из коридора.

Родители должны знать своих детей-героев! И если что-то им способно об этом все время напоминать – грех не использовать.

РЕЖИМ ДНЯ

Б У Д Н И:

1. 8—00 – 14—00 – посещение занятий в школе;

2. 14—00 – 15—00 – тренировка;

3. с 15—00 – обед;

4. 15—30 – 16—30 – выполнение домашних заданий

5. 16—30 – 18—00 – репетиция оркестра;

6. 18—00 – 19—00 – домашние задания;

7. 19—00 – ужин

8. После ужина – свободное время!!!

В О С К Р Е С Е Н Ь Е:

1. 8—00 – 9—00 – тренировка;

2. с 9—00 – завтрак;

3. 9—30 – 11—00 – домашние задания;

4. 11—00 – 13—00 – посещение библиотеки и личное время.

5. 13—00 – обед.

6. И – (УРА!!!!) – свободен, как сопля в полете!!!!

После этого на маленьком листке я написал убористым почерком план действий на два года вперед. Этот документ не должен был и не мог увидеть никто, кроме меня. Поэтому я достал из стола пластилин, размял тюбик и отщипнул от него четыре кусочка.

Я повернул магнитофон обратной стороной, открыл панель, закрывающую пространство внутри «Панасоника» – там должны были быть шесть круглый батарей, но было пусто, – и прикрепил листок на пластилине на задней крышке батарейного отсека, а потом защелкнул его на место.

Часы на моем столе показывали половину четвертого. Рядом с ними стояла фотография – Валюха Разина со снимка смотрела на меня.

«Прощай, Валюша!» – негромко сказал я, вставая со стула и подходя к выключателю.

Я выключил свет, поворочался и, наметив план на завтрашний день, вскоре уснул.

Утро 2-го было еще выходным днем. Проснулся поздно, печи уже вовсю шумели – в них горел уголь.

Я спросил родителей, не собираются ли они уходить, получил ответ: «Нет», и договорившись о том, что мне нужно сделать им чрезвычайное сообщение, пошел к бабушке на кухню.

Там я позавтракал, позвонил Миуту и надевая «Москвичку», сказал родителям, чтобы они посмотрели на стенку печки в моей комнате.

– Вам это понравится! – крикнул я уже из-за порога.

Миута пришлось дожидаться у него дома – он еще не ел. Я поболтал с его мамой и отцом – на удивление мне далось это легко, словно я и не был гибридом шестидесятилетнего мужчины и подростка. Они ничего не заметили, потому что разговаривали, как обычно – а я помнил памятью 17-летнего Толика, как они обычно с ним говорили.

Я вообще очень многое помнил его памятью – хотя не исключено, что память просто вернулась ко м н е с а м о м у. Став 17-летним, я просто все вспомнил, что было со мной за семнадцать когда-то прожитых лет.

С Глазиным мы тоже договорились быстро – я пообещал, что он получит свои спортивные снаряды в целости и сохранности, и вместе с Валеркой мы вернулись и принесли снаряды ко мне, но в дом пока я заносить поостерегся – мы спрятали их в темной кладовой на веранде.

Потом мы зашли ко мне, и я принялся при Валерке названивать по телефону: на номер 3—93 – Вовке Чернявскому, на 5—17 – Нельке, поздравил ее с Новым годом. Позвонил Надьке Лишайниковой, не поленился вспомнить свой собственный номер – 3—68 (тоже не забыл!!!).

Я старался болтать легко, и сначала я чувствовал некоторое напряжение – мне казалось, что вот сейчас кто-нибудь меня заподозрит… Но ничего подобного, все прошло, как по-маслу.

Так я начал адаптироваться – то есть врастать в среду, говоря терминами далекого будущего…

Глава 3-я. Начало положено: с богом!

все тот же январь

После обеда я попросил всех задержаться на кухне.

– Имею чрезвычайной важности сообщение! – сказал я.

И принялся самолично разливать всем чай. Кроме бабушки – она мыла у таза с горячей водой посуду.

– В общем, мам, папа – я решил с Валей порвать! – сказал я.

– Сла-ва богу! – сказал дед Илья. Он был всю жизнь отчаянным ловеласом-бабником, в отношения с женщинами входил легко и, что всегда поражало меня и чему я не верил – за всю жизнь ни разу не подрался из-за женщины. Хотя гулял напропалую с замужними.

Легко общаясь с дамским полом, дед никак не мог понять моих страданий относительно Валентины Разиной. И всячески меня осуждал, стыдил и даже ругал. Матом, когда родителей не было дома.

– Де-ед! – оборачиваясь, сдержала его бабушка Тина.

– Правильно сделал, наверное! – поддержал тестя мой папа.

Мама тоже выразилась в том же смысле, что, мол, порвал – и хорошо. И славно! Будем жить себе дальше, без хлопот…

Но я тут же опроверг ее мнение. Насчет жизни без хлопот.

– Вы режим дня почитали? – негромко спросил взрослых я.

Мне подтвердили: да, мол, прочитали, молодец!

Но я ожидал не этого. Я надеялся, что кто-нибудь из них подставится. И не ошибся – подставилась мама, у нее всегда было потрясающее чутье.

– Толик, а что это за репетиции оркестра? Какого оркестра? И почему – у нас дома?

– Мам! Ты всегда говорила, что у меня хороший голос и я в тебя пошел. Я хочу попробовать петь. А оркестр – это Борька Бульдозер и Жека Моцарт. Ну, и девчонки. Так вы разрешаете? Репетиции и тренировки?

– Ну, хорошо, по времени все сходится – мы же до шести вечера на работе. Зачем тебе разрешение?

Мама работала в нашей школе, а после обеда (она приходила домой около часа дня) она работала до вечера еще и в нашем профтехучилище – там она преподавала, как и в школе, русский язык и литературу.

– Действительно… Да и разрешение на тренировки – тренируйся себе, что мы тебе должны разрешить?

– Пап! Мне для тренировок нужно повесить в проем двери грушу, а в гостиной – крюк для мешка.

– Это ему нужно потолок пробить! – мигом сообразил мой многомудрый дедуля. – Чтобы крюк мешок с песком мог выдерживать!

– Не может быть и речи! – сказала мама. – Ты всю квартиру изуродуешь!

– Мне еще нитки нужно натянуть прямо под потолком! – сказал я. – Через всю комнату!

– Какие нитки? – поинтересовался дед.

– Белые!

– Ну, если белые… – пробормотал дед Илья, соглашаясь, но не тут-то было!

– Ни в коем случае! – сказал мой перестраховщик-отец. – Ты же изгвоздаешь квартиру!

– Нет, ну нитки-то что – пусть повесит… – вносил разлад в единое мнение дружной компании мой дед.

Я всегда любил его – за бесшабашность, широту души, абсолютное бескорыстие. И он всегда был на моей стороне. Вот и сейчас он делал главное – вносил диссонанс в стройную шеренгу моих любимых родственников.

И я немедленно воспользовался этим.

– Пап, ты говорил, что тебя переводят в Барнаул – примерно через полгода, как только освободится место в краевом суде. Так?

– Так! И что?

– Ну, и что тебе до того, что полгода на потолке в комнате будет крюк? Перед отъездом я тебе обещаю – крюк отверну, отверстие замажу. Ну, а нитки сниму!

– Зачем тебе нитки?

– На них будут подвешиваться перед тренировкой шарики, ну, а я буду попадать в них руками и ногами! Мам, ты выписывала позапрошлый год мне книгу по самбо, потом – боксерские перчатки! Хотела, чтобы я стал физически крепким, ну, так и делай все до конца!

Кстати, тренироваться я буду, начиная с апреля, на веранде. Так что нитки сниму. Ну, и крюк ликвидирую!

– Ладно! – сдалась мама. – Если только на несколько месяцев…

– Мам! – я соскочил с табурета, подбежал и, наклонившись, поцеловал ее в щеку.

– Но это не все! – я приступил к самому главному и самому трудному. Родители были скуповаты, копили целый год на поездку на юг, да и зарплаты в 60-е годы были маленькими.

Впрочем, в этом году ведь они не могли ехать на юг – сначала мои выпускные экзамены в школе, потом переезд в Барнаул, потом мои вступительные экзамены в ВУЗ…

– Родители, мне нужно рублей 120—130! Вот поэтому мне и необходимо для репетиций оркестра и согласие, и помощь!

– Да ты что! – папа аж начал хватать ртом воздух.

– Внучек, да это же такие деньги! – бабушка перестала мыть посуду и, вытирая руки полотенцем, подошла к столу.

– Баба, дед! – Я перенес направление удара в их сторону. – Сколько я помогал вам в саду? Обрабатывал виноградник, торговал фруктами… (Я действительно прежние годы каждое лето ездил к ним в Азербайджан, где они еще недавно жили, и помогал в саду). Ну, и вы помогите мне!

Пришло время нанести основной удар. Главным калибром!

– Через два месяца у меня день рождения, – сказал я. – Мне ведь восемнадцать исполняется! Ну, пусть это будет подарок мне на совершеннолетие! Мама, дедушка!

Невооруженным глазом было видно, что они заколебались. И я нанес завершающий удар:

– Я обещаю, если вы сейчас поможете мне, я закончу школу с медалью!

Это было еще то! Мечта моих родителей, и до сих пор – совершенно не интересовавшая меня деталь завершения школьной учебы.

– Я обещаю! – я бил и бил в нужное место.

– Но зачем тебе такие деньги? – папа почти согласился, но продолжал искать лазейку для отступления.

– Я куплю магнитофон и гитару! И кое-какие оборудование!

Я имел в виду микрофон и бобины с магнитной лентой для «Чайки-М».

– Гитара – понятно, – вмешалась в разговор мама. – Но магнитофон – это ведь роскошь! Нет, Толянчик, это слишком дорого.

– Ну, все! – сказал, вставая, дед. – Мы тебе, внучек, подарим. Мы на день рождения не приедем, так что заранее тебя поздравляем!

– Де-ед! – всплеснула руками бабушка.

– Все. Хватит, бабка! Пошли, внук, одеваться…

– Подожди, деда! Так а как с тренировками? С крюком, нитками?

– А-а-а! – махнула рукой мама. – Чего уж, тренируйся!

И папа что-то промычал под нос – типа, вот ведь хитрый какой пацан получился! Всего добьется!

Вслух же он сказал:

– Медаль что б была!

На что я ему ехидно ответил:

– Отчитываться буду перед дедом!

Хоть день был и праздничный – почта, банк и магазины работали – по три дня эти структуры тогда не отдыхали. А нынче 31-е было воскресеньем, так что мы дедом Ильей что называется – «оттянулись по полной».

В течение часа мы сходили в сберкассу, он снял деньги и мы тут же пошли в универмаг. Мы купили магнитофон, несколько катушек с лентой для него, затем в отделе «хозтоваров» – паяльник и «припой» – олово для паяния.

А вот с гитарой я решил повременить – все же следовало посоветоваться с Бульдозером. Он разбирался в гитарах.

Всю вторую половину дня я сидел, закрывшись в комнате – от того, что мне предстояло сделать, зависело почти все.

Для начала я безжалостно отрезал соединительный штеккер с куском шнура от шнура стереонаушников. И затем, очистив оба конца, я принялся соединять стереошнуры с монофоническим шнуром для перезаписи на древнюю «Чайку» – это была ювелирная работа! Соединить две «минусовые» оплетки и спаять их воедино. Соединить два тоненьких «плюсовых» проводка шнура со штеккера и также спаять их.

Теперь освободить от изоляции шнур записи «Чайки» и спаять все это в нужную мне систему соединения стереовыхода «Панасоника» с монофоническим входом катушечного магнитофона.

Для непосвященных: магнитофоны «Панасоник» данной модели не имеют выхода «Out» и не предназначены для записи с них на другие аппараты. Но у них есть выход для наушников. Вот я и изобретал систему перезаписи, отрезав от наушников кусок шнура с соединительным штеккером.

Я возился часа два. Но в конце концов, когда я, отключив звук (на всякий случай!) «Панасоника», соединил его стереовыход наушников с «Чайкой» и включил на катушечнике режим «запись» – ура! Все получилось!

Катушка начала вращаться, а в зеленой электронной лампе-индикаторе записи зашевелились беловатые лепестки – показатели уровня поступающего в магнитофон «Чайка-М» наружного сигнала.

Ручкой на панели «Чайки» я отрегулировал движение «лепестков» индикатора и включил звук – голос Стаса Михайлова негромко зазвучал в комнате.

Я решил главную проблему будущего нашего трио – я мог давать прослушивать ребятам песни, ну, а дальше все зависело от Моцарта – он заканчивал музыкальную школу и должен был уметь подбирать звуки и расписывать затем партитуры для нас.

Для пробы я решил записать одну сторону пленки.

Меня позвали на ужин – а аппараты бесшумно делали свое дело – один «выдавал» звуковой сигнал, другой – фиксировал его на ленте.

После ужина я опять закрылся в комнате.

Я писал письмо в Славгород. И это заняло у меня почти весь вечер.

Я прервался лишь один раз – мне позвонил Валерка и предложил «пойти прошвырнуться». Я ответил, что завтра, сходим на танцы в РДК.

А послезавтра – в кино, я сегодня уже видел афишу, в «Победу» привезли детектив ГДР. Из серии «В полицию звоните 110».

На том и порешили. И в этот вечер меня больше никто не беспокоил.

Письмо получилось неуклюжим, но главное – полностью характеризовало ситуацию.

«Дорогая Валя!»

Пишу тебе последнее письмо, потому что смысла в переписки у нас с тобой нет.

Ты уклоняешься от встреч, не приезжаешь, и мне кажется, тебе просто все это не нужно.

Я долго верил и надеялся… (Далее – лепет влюбленного пацана на полстраницы).

Но дело в том, что начинается подготовка к экзаменам. Потом мы переезжаем в Барнаул. Сразу же – нужно поступать куда-то, иначе – армия.

Так что ты прости, но больше я писать не буду.

Вот если бы (несбыточные надежды сопливого влюбленного мальчишки еще на полстраницы), то тогда, конечно…

А так…

Прощай!

02.01.66 Анатолий

Я переписал все это на чистовик, перечитал и запечатал конверт. Потом подписал его и лег в постель с книжкой в руке.

Нужно было продолжать адаптироваться. Мы с Миутом в то время читали роман Штильмарка и Василевского «Наследник из Калькутты» (потрясающе интересная книга!), и назавтра Валерка мог спросить меня: «сколько я прочитал, что там было и как мне понравилось».

На следующий день родители пошли на работу, деды начали собираться в дорогу, а я, чтобы не мешать, пошел с утра к Бульдозеру.

Нужно было решать вопрос с гитарой.

Я правильно сделал, что не купил инструмент в универмаге. И после того, как я все объяснил Бульдозеру – и про свою задумку, и про гитару, он сразу загорелся моей идеей.

– Слушай! – сказал мне Борька. – Мне предлагают гитару – цыганскую, струны просто звенят! Но стоит она 15 рублей. А у меня только пятерка. Если ты достанешь десятку, я куплю себя ту гитару, а тебе отдам свою. Ты же знаешь – у меня хорошая гитара! А тебе все равно нужно будет только ритм «давать» – сольную партию буду «делать» я, а Моцарт клавишную…

У меня была лишняя десятка. Если помните, утром 1-го мне подарил ее отец.

– Держи! – сказал я. – И гони свою гитару! Я только что как бы купил ее у тебя!

Так что я вернулся домой с гитарой и согласием Бульдозера на участие в нашем оркестровом трио.

Он пообещал сегодня же встретиться с Моцартом и девчонками. Относительно наших девочек у меня была одна задумка, но вот получится что-то из нее, или нет – могло показать лишь время.

Вечером мы с Миутом были на танцах в РДК. И впервые встретились с одноклассниками – у нас были каникулы, так что танцзал сегодня был полон! Многие из старшеклассников пришли на танцы.

С нашими девами мы встретились в этом году впервые…

– Как Новый год? – спросила меня Карасева, когда мы столкнулись во время танца.

Я танцевал с Надькой Лишайниковой, Миут – с Нелькой. Он решил, что пора мириться – и перед танцами озвучил мне эту ценную мысль.

А вот мое намерение порвать с Валей он одобрил – увидел, что я бросаю письмо в почтовый ящик возле магазина рядом с автовокзалом, выслушал мои доводы, и сказал:

– Давно пора, Толя! Ну, чо ты маешься, переживаешь… Проще будь с ними, с бабами…

Так что мы медленно двигались под звуки музыки ансамбля РДК – с эстрады нам подмигивал Берик – он играл в ансамбле на трубе, кларнете, саксофоне.

Одним словом – «на духовых» инструментах.

Периодически пары сталкивались во время танца – как я говорил, зал был полон.

– Так как Новый год? – ехидным голосом спросила меня Карасева, когда наши пары сблизились во время танца.

– Нормально! – ответил я.

– А как же твоя Валя? – не унималась Светка. Она придерживала партнера на месте, чтобы иметь возможность «излить на меня желчь» – ревновали нас наши девы!

– Не приехала! – ответил я.

– И правильно сделала!

– Это – точно! – пробормотал я, несколькими движениями уводя в сторону Лишайникову и тем самым отдаляясь от Карасевой.

– Ты не переживай! – сказала сердобольная Надька. Она была хорошим другом – бескорыстным и преданным.

– Да я и не переживаю! – ответил я. – В кино завтра пойдем? Гедеэровский детектив!

– Ага! – согласилась Лишайникова. – Билеты возьмешь?

– Само собой! Вон и Нелька с Миутом, видно, помирились – смотри, Куницына сияет, как начищенный пятак! Как Новый год-то прошел?

– Хорошо! Никто не напился, на елку ходили! Но лучше бы и вы, ребята, с нами были… Последний год все-таки вместе!

– Надь, ну не капай на мозги, ладно? Сам думаю, что вместе с вами было бы веселей!

– И хорошо! – И Надька на мгновение прижалась ко мне упругой грудью, а потом отпрянула и засмеялась.

Это ничего не означало – шутили мы так с ней! Могли и поцеловаться, шутя, без эмоций!

Танец закончился.

И мы еще долго беззаботно танцевали, болтали, шутили. Мы любили друг друга по большому счету, и были очень дружны.

Вечером на следующий день мы были в кино.

Перед началом сеанса я почувствовал, что на меня кто-то смотрит. Поискав глазами, и сумел «зацепиться», не взирая на то, что она торопливо повернула голову. Это была незнакомая мне женщина. Потом, выходя из зала после окончания сеанса, я ее рассмотрел – у нее было некрасивое лицо. Даже не так – некрасивой была кожа. Сероватого оттенка, неровная, как бы в оспинах. Глаза, нос, губы были вполне миловидны, волосы – пушистые, темные, длинные, волной падали на плечи из под песцовой шапки.

Она вообще была одета небедно – светлое пальто с песцом, кожаные сапожки.

На вид – лет двадцати пяти-тридцати. И я ее раньше как-то не замечал.

– Кто это? – спросил я у наших дев. Мы шли вчетвером, а чуть впереди – эта дама.

– Это Жанна Игоревна, – сказала все знающая Нелька. – Преподавательница из медучилища. Вы-то с Миутом должны ее знать – считай, почти что сами студенты медучилища.

Она все еще злилась на нас с Валеркой за Новогоднюю ночь, проведенную нами вместе с девочками из училища. Боговещенка – маленький поселок, и я уверен, что все, кто хотели знать, уже знали все подробности нашей праздничной ночи. Включая и скандал с Рукавишникой.

Варька, кстати, тоже была в кино, смотрела на меня украдкой, и сейчас шла в толпе зрителей где-то впереди.

– А ты откуда знаешь эту Жанну Игоревну? – перевел разговор «на конкретику» я.

– Она после мединститута приехала к нам преподавать. А потом разводилась с мужем, и мой отец был ее адвокатом на суде. У нее здесь родители и кажется, маленький сын.

Через день мы с Миутом и моей мамой провожали наших дедов в Казахстан. Через нашу станцию проходил поезд «Барнаул-Днепропетровск», на нем они и уезжали от нас.

Наша с Миутом задача была погрузить в багажный вагон поезда дедов сундук.

Сундук был большой и тяжелый. Дубовых досок, размером примерно метров эдак 1,5 х 1,0 х 1,0. И весом – килограммов 65—70.

Между прочим, когда-то на нем спал я. Я родился в Азербайджане, и в возрасте 3—7 лет вот на нем и спал.

А теперь в сундуке были все пожитки моих дедов…

Мы с Валеркой справились с задачей – погрузили сундук. А когда подошли к вагону, я успел только расцеловаться с дедами, и они сели в тронувшийся вагон. Мама всплакнула, но я сказал:

– Мам, ну что ты? Они ведь не навсегда едут, да и мы будем к Гале ездить!

Галей звали мою тетку и мамину сестру.

Ну, а на следующий день я вышел часиков в 12 из дома и направился «пошариться» – погулять по улице. Хотя какой черт «погулять» – на улице было холодно и мела поземка!

Но я, подняв воротник «Москвички», упорно шел сквозь ветер по улицам, заходя в магазины.

Честно говоря, я искал Рукавишникову. Ведь если меня не обманывала интуиция, как вот я Варьку сейчас – так и она должна была искать ну, как бы случайной встречи со мной. В кинотеатре я заметил – она сидела примерно на нашем ряде, но у противоположной стены зала, и смотрела больше в нашу сторону, чем в сторону экрана.

Вы скажете – а школа? Так ведь каникулы, блин, последние школьные зимние каникулы нашей жизни…

Поэтому, думаете, я один шатался по улицам? Щас! То и дело я сталкивался с ребятами из нашей школы – старшеклассниками. А младшие, не смотря на пургу, носились по улицам, проваливаясь в глубокие сугробы на обочинах, и что-то верещали, кричали…

Я здоровался со встречными, уклонялся от приглашения «пойти и принять по маленькой за Новый год», и вспоминал вчерашнюю встречу с будущими эстрадными коллегами.

Был вечер, родители ушли в кино на 19-часовый сеанс, и никто не мешал встретиться у меня дома мне, Борьке-Бульдозеру, Женьке-Моцарту и девчонкам.

Я изложил им свою задумку. Потом притащил в гостиную магнитофон (естественно, не «Панасоник») и, включив его, проиграл несколько песен. Которые планировал подготовить с ребятами к исполнению.

– Не, ну чо, – сказал Моцарт. Мы смотрели на него с надеждой – от него зависело все. Он должен был стать нашим аранжировщиком – адаптировать музыку магнитофона к исполнению на баяне и гитарах. – Сделать можно. Ты, Толян, ритм будешь задавать, Борька – соло-гитара, ну, а я обеспечу мелодический рисунок… Нам бы ударника еще…

– А если девочки на маракасах будут шуршать? – спросил я. – Ну, вместо ударных?

– А где мы возьмем маракасы?

– Сделаем! – сказал я. – Купим четыре больших «калейдоскопа», стекляшки из них вытряхнем, насыплем внутрь горох. Примитивно, конечно…

– Да ерунда! – загорелся Моцарт. – Мы же не на конкурс исполнителей собираемся, а на Бродвее играть! Сойдет!

– Мы не хотим на маракасах шуршать! – заявили в один голос девчонки. – Мы тоже петь будем!

– Не будете! – отрезал я. – Подпевать можно, голосовой фон создавать: «А-а-а-а» там, и тому подобное. Можете танцевать!

– Танцевать? – Галка задумалась. – Толь, включи музыку!

Я включил магнитофон. Голос Михайлова запел: «Покраснела рябина, посинела вода…», а Галка…

Она встала перед нами, подняла над головой тонкие руки и соединила кисти кончиками пальцев. И вдруг стала томно изгибаться, и словно бы волна пошла по ней вниз от головы – к ногам, и обратно.

«Вот зараза!» – подумал я, и тут… Рядом к Галке пристроилась Валюха, и, глядя на меня, принялась тоже изгибаться, держа руки над головой… А вскоре обе девчонки, наблюдая друг за другом, двигались почти синхронно, а я, смотря на них, вдруг живо вспомнил двухтысячные годы и тех, еще не родившихся, девчонок, что будут работать в подтанцовке на сценах…

– Стоп! – сказал я. – Запоминайте, и выучите, дома вместе будете тренироваться, если хотите танцевать. Но маракасы все равно на вас.

– Хорошо! – в один голос сказали они, а я принялся показывать основные движения «подтанцовывающих», насколько я их запомнил.

– Вот это передвижение назовем «один – три», это – «один – четыре». А это «два – четыре», запоминаете?

– Конечно… – Девочки тут же пытались повторять движения, переступая ногами, и что-то у них получалось хорошо, что-то – пока не очень. Но я видел – у них получится!

И, представив нашу группу на Бродвее, я мысленно захохотал от восторга – настолько это должно было зрителей впечатлять!

Вот с этой мыслью я почти что «лоб в лоб» и столкнулся с Рукавишникой.

Я шел «под ветер», а она – «на-», и поэтому я рассмотрел ее хорошо.

На ней была все та же белая шаль, светлое пальто с беличьи воротником, а на ногах сегодня – белые женские «бурки» – войлочные сапожки, обшитые внизу и по швам светло-коричневой кожей.

А выше их голенищ, как обычно, виднелись «капроновые» ноги…

Увидев меня и разглядев, Варвара встала. Ее лицо было залеплено снегом – видно не успевала сбивать варежкой, и вот теперь она это и делала – снимала снег с ресниц, лица, волос на лбу.

– Здорово, Рукавишникова! – сказал я. – Ты мне кое-что задолжала, между прочим!…

– Ну, ты же не дождался тогда… – Лицо у нее раскраснелось от мороза и уколов снежинок, и теперь пылало, непонятно, правда, отчего – то ли от смущения, то ли просто от холода.

– Да ладно! – махнул я рукой. – Я что – не понимаю, что ты меня сроду не поцелуешь! Пошли-ка ко мне, приглашаю тебя в гости. Чаем напою с вареньем, отогреешься!

– Да ты что? Неудобно…

– Да ладно! – махнул я рукой. – Ну, раз уж встретились возле моего дома…

Мы стояли на обочине улицы Гаражной, и мой дом находился буквально минутах в пяти ходьбы.

– Пойдем, пойдем! Посмотришь, как я живу. Ну, не съем же я тебя! Ты же замерзла совсем!

– Ну, не знаю… – Рукавишникова заколебалась. – А кто у тебя дома?

– Да никто! Все на работе. А я печи с утра затопил и пошел пройтись.

– Я тоже – пройтись!

«Ага!, подумал я. Шла по пурге из Заготзерна! Чтобы пройтись!»

– Пошли, пошли! – Я взял ее руку в пестро-алой варежке и потащил за собой. – Вареньем угощу кизиловым.

– А какое это? – Она шла за мной, не очень упираясь, а я – впереди, таща ее за руку.

– Попробуешь сейчас… – Мы уже подходили к моей калитке.

Войдя во двор, я отпер замок дверей в сенки, и здесь мы обмахнули веником друг друга и сбили снег с обуви.

А потом я открыл входную дверь и вместе с белыми клубами холодного воздуха мы вошли внутрь.

– Давай пальто, – сказал я замершей на пороге и прислушивающейся Варваре. – Да не робей так, Рукавишникова! Ты же боевая дева!

Меня понесло. Сплав двух Толиков оказался не просто жизнеспособным, но и активным и бесстрашным в обращении с девушками.

И я заставил себя угомониться.

– Проходи ко мне в комнату, вот сюда, осмотрись, а я пойду чайник поставлю.

Она свернула налево, в мою комнату, а я – на кухню, то есть в дверь направо.

Открыв конфорки, я быстренько поставил чайник на горячую плиту, потом поставил на стол чашки и положил в розетки кизилового варенья.

И тихонько вышел из кухни.

Я стоял на пороге комнаты и смотрел на Варьку. А Варвара, стоя ко мне спиной, смотрела на фото Вали под стеклом, которое она держала в руках.

Вот так мы и простояли молча некоторое время.

Рукавишникова все же была хороша! На этот раз на ней был вязаный белый комплект – юбка и кофточка с высоким воротом. Но даже шерстяное изделие, которое у всех женщин скрывает очертания фигуры, у Варвары подчеркивало все ее линии.

– Это она? – негромко спросила Варя, поворачиваясь ко мне. Значит, почувствовала мой взгляд.

– Да, но это теперь не имеет значения…

Я вошел, взял у нее из рук рамку и, достав фотографию Разиной из-под стекла, бросил фото в ящик стола.

А опустевшую рамку поставил на стол.

– А это что? – услышал я за спиной.

– Ты о чем? – спросил, оборачиваясь, я.

– Да вот! – она указывала рукой на черный «Панасоник». А потом наклонилась и провела пальцем по его панели. – Что это?

Если бы Варвара могла видеть мое лицо, она бы… Впрочем, она стояла ко мне спиной, и не могла увидеть моего лица.

А когда повернулась – я уже справился с собой.«Значит, она видит?, подумал я. Но к а к, почему? Может быть, она и слышать может музыку «Панасона»?

– Это – магнитофон, Рукавишникова, – сказал я. Я специально не назвал ее по имени – душевность исключалась, нужно было ее взбудоражить, мне предстояла сейчас нелегкая задача. – Видишь этот магнитофон?

Я ткнул пальцем в стоящую на столе рядом «Чайку».

– Это – катушечник, – продолжал я. – Записывает на пленку, которая наматывается на катушку. А это – японский аппарат, кассетник. Ну, ты же знаешь, у них все передовое…

Я нажатием кнопки открыл отсек для аудиокассеты и достал ее.

– Вот, смотри – здесь те же катушки – только маленькие. И запрессованы в корпус из пластмассы… – Я дал Варваре в руки кассету.

Она посмотрела и вернула мне.

– Здорово… – сказала она. – А как он играет?

– Сейчас послушаем… Пойдем чай пить! Пошли-пошли!

И я взял ее за руку – ладошка была холодной.

– Ну, вот видишь? Руки ледяные!

Мы пили чай, варенье из ягод кизила Рукавишникой понравилось. Она хвалила, а я сидел, смотрел на нее, и у меня было ощущение, что мы уже много раз сидели вот так – в теплой кухне и пили вместе чай… Или – что будем еще так сидеть…

– Ну, пошли слушать музыку…

– Толь, а откуда он у тебя? – спросила она, пока я перебирал кассеты, подыскивая что-нибудь подходящее.

– В Москве, родственники купили в магазине «Березка», – сказал я. – Они работали за границей, привезли валюту. Знаешь, что это за магазины – «Березка»?

– Знаю. Папа рассказывал – он в Москве учился.

– Ну, вот эти родственники приехали на Алтай погостить, привезли, оставили нам на время… А сами поехали по родне – в Барнаул, Славгород. Потом заберут…

Я нашел кассету Гриши Димона и поставил ее.

– Садись на кровать, рядышком, – предложил я. – Вот здесь, на краю, твердо и сетка не проваливается…

Сам я завалился на постель, подложив у стенки под голову подушку и прикрыв глаза.

– А это что, Толь? – спросила Рукавишникова. – Странный какой-то у тебя режим дня…

– А это и не режим дня, это фактически план боевых действий, – пробормотал, не открывая глаз, я.

Рукавишникова села рядом, и я теперь слегка чувствовал плечом ее бедро.

Гори, гори, моя звезда,

Звезда любви приметная.

Ты у меня – одна заветная…

Димон пел, эффект стерео был отчетливым. Излишне говорить, что Варвара слышала звуки также хорошо, как и я.

«Это – судьба, – думал я, растворяясь в звуках музыки. – Значит, я не ошибся – это Варька…»

К несчастью, или к счастью – истина проста,

Никогда не возвращайся в прежние места…

Это была уже следующая песня, и я почувствовал движение и, открыв глаза, поймал Рукавишникову за кисть руки, кончиками пальцев которой она хотела коснуться моего лба.

Она тут же густо покраснела, попыталась вырвать руку.

– Прости! – сказал я, вставая и не выпуская ее кисти. – Мне самому следовало догадаться… Дама позволит пригласить ее на танец?

И я поднял ее с кровати, вывел в коридор, но когда попытался положить руки ей на плечи, она отстранилась.

И тогда я улыбнулся, взял ее обе руки и положил их себе ладонями на грудь.

– Вот так держи руки, и я ну, никак не смогу к тебя прижаться. Угу?

Я положил руку ей на плечо, другой слегка обнял за талию.

Мы двигались неспешно в такт музыке, и она лишь слегка касалась меня. Я видел прямо перед собой ее лицо с нежной кожей, голубыми глазами, и мне вдруг страшно захотелось коснуться пальцами завитка волос над ее левым виском, и я его коснулся – ласково так провел пальцами по пушистому локону, наклоняясь и вдыхая запах духов…

Но по мне вдруг прошла волна возбуждения, какого-то желания, и я понял – а ведь мне нужна женщина… Мне теперь ведь не семнадцать, а гораздо больше лет, так что…

Наверное, Рукавишникова это поняла. Или сама испытала что-то подобное, только она вдруг оттолкнулась от меня обеими руками, и сказала:

– Ладно, мне идти пора! Спасибо тебе за чай!

– Да ради бога в любое время, буду только рад! – чтобы скрыть свои мысли, не сказал – а протараторил я в ответ.

Я помог ей одеться, потом снял с крючка вешалки и накинул на плечи фуфайку. Когда я уже почти закрывал наружную дверь, Варвара вдруг придержала ее рукой и спросила, оборачиваясь ко мне:

– Толь, можно я еще как-нибудь к тебе зайду?

– А зачем? – спросил, провоцируя ее, я.

– Чай понравился! – отрезала она. – И варенье!

И тогда я засмеялся и сказал, проведя рукой по ее плечу:

– Приходи, Рукавишникова! Хоть завтра. Буду рад.

И добавил, выходя вслед за ней на крыльцо:

– Варь! Я правда буду рад!

И когда она обернулась, я поднял руку и пошевелил пальцами – ну, мол, чистая правда!

Надеюсь, она мне поверила…

Глава 4-я. К сожаленью – день рожденья…

февраль 1966 г.

Февраль я встречал уже буднично.

Вот обычный мой день. Завтракал я что-то плотное. Любил консервы «Бычки в томате» – дешевые, которых в будущем уже не будет. С отварной картошечкой – оченно даже ничего…

Или – горбуша. Эта рыба привозилась с Дальнего Востока, засоленная в бочках. Стоила она – копейки, но с той же картошечкой – и очень вкусно, и сытно.

Запивал чаем. Чай тогда в магазинах продавался черный грузинский, плиточный – настоянный в заварном чайнике на плите, он был душистым, терпким, красноватого цвета.

Я любил его пить большим бокалом с сахаром. Варенье я как-то не очень, но мне помогал его «уничтожать» Валерка Миута.

К этом времени дыра в потолке была пробита, крюк – пропущен через потолок и закручен гайками, и это была заслуга Миута. Он вообще парень мастеровой, и в этом деле мой номер в сравнении с ним – шестнадцатый.

А вот нитки по-над потолком растянул я сам. На них я подвешивал привязанные к канцелярским скрепкам нитки же, с пластилиновыми шариками на конце.

Свисали они во время тренировки в хаотичном порядке, и заканчивались на разной высоте.

Опишу весь ход моей тренировки подробно, чтобы в дальнейшем уже не возращаться к этому.

Начиналась тренировка со спецзарядки. Я разминал все группы мышц упражнениями вроде поворота туловища, прогибов, приседаний. Затем выполнялись специальные упражнения: растяжки, отжимы на руках и хождение «гусиным шагом».

Растяжки – это упражнения на тренировки суставов и сухожилий ног. Выпрямленную ногу я поднимал и клал внутренней стороной стопы на холодильник, затем прогибался назад и нагибался вперед вниз до пола сначала медленно, потом все быстрее. И так поочередно – левая нога наверху, правая… И снова, и снова.

Это упражнение позволяло затем наносить удары стопой ноги прямо в лицо противнику. Цели тренировки ног служил и «гусиный шаг» – хождение в положении «полного приседа».

Ну, а отжимание на полу на руках имело отличие в одном – отжиматься следовало на плотно сжатых кулаках.

Вот после таких упражнений, которые выполняются минут пятнадцать, я работал сначала с боксерской грушей (отработка частоты и точности удара), а потом с боксерским мешком (тренировка силы удара).

Что касается свисающих с потолка на разной высоте в беспорядке шариков – то это приспособление я использовал в конце тренировки, выполняя к а т а – условные бои с несколькими противниками.

Делается это так.

Сосредоточившись, я начинал бой, состоящий из условного отражения наносимых мне ударов и сразу же – серии ударов на поражение. Важно было при этом каждый раз попадать рукой или ногой по какому-либо шарику.

Единственное, что мне было бы трудно тренировать и я поэтому это сторону каратэ не использовал – это нанесение ударов в прыжке. Высота потолка не позволяла мне этого. Для тренировок таких ударов нужен был спортивный зал.

Излишне говорить, что свои тренировки я держал в тайне (это было особенно трудно осуществить в отношении Валерки). Для всех я просто осваивал боксерские удары. Как одного из видов общефизического развития.

Завершалась тренировка обкупыванием в жестяной ванне, воду для чего я заранее грел на плите.

Но это все – по приходу из школы с занятий. Я теперь был внимателен на уроках, аккуратно выполнял все домашние задания. Впрочем, уже начиная с конца марта, мы изучали в основном экзаменационные билеты.

Я особое внимание постоянно уделял истории и немецкому языку. И по одному, и по другому предмету четверки у меня чередовались с пятерками, но если историю мне Орангутанга по-прежнему занижала, то немецкий язык просто плохо мне давался. И не смотря на усердие, мне было трудно. Но я был уверен, что после того, как станет известно, что я начал борьбу за медаль, ко мне отношение со стороны учительницы немецкого языка изменится – станет полегче. Ведь каждый медалист-выпускник – это как бы медаль и школе тоже – награда за то, что школа воспитала такого ученика.

Так что педколлектив будет заинтересован помогать мне, а не вставлять мне палки в колеса. И думаю, нашей «немке» Эльзе Ивановне мягко укажут, что надо бы помочь… и так далее.

Мне следовало также укрепить позиции по литературе и русскому языку. Здесь у меня тоже чередовались четверки и пятерки. И я сделал вот что.

В конце января я подошел к нашей учительнице «по русскому» Клавдии Павловне и попросил прочитать и дать свой отзыв о рассказе, написанном мной.

– Это мой первый опыт, – сказал я. – Вот не знаю, куда поступать учиться после школы: то ли на юридический факультет, то ли на журналистику.

Это был безошибочный ход. Если учесть, что рассказ написан 60-летним учителем и герой его – тоже учитель. Он отдает себя всего своим ученикам, но его никто не понимает – у него проблемы с ребятами и родителями, а также дома в семье. Но он по-прежнему весь в работе с детьми.

Чтобы рассказ походил на написанный одиннадцатиклассником, я после его написания специально внес с десяток оборотов, свойственных школьнику и примитизировал текст.

Конечно, рассказ понравился. И последовал вопрос: «А нет ли еще чего-нибудь?»

Я ответил, что нет, но я собираюсь писать, да вот времени все нет – готовлюсь к экзаменам. И случилось то, что и должно было случиться – Клавдия Павловна предложила мне вместо домашних сочинений по литературе писать какой-либо рассказы. Я сказал, что предпочел бы фантастику, и Клавдия Павловна согласилась. Но выдвинула условия – понравившейся ей рассказ я обязался после проверки его учительницей и оценивания на «отлично» переписывать из своей тетради в ее специальный альбом.

Я согласился. Написать рассказ мне ничего не стоило, но теперь я гарантировал себе оценку за полугодие – «пять», так как обеспечил себе минимум пять-шесть лишних пятерок…

А вот история и Орангутанга… За первое полугодие она поставила мне четверку по истории. И если не получится пятерка за второе полугодие – не видать мне медали! По математике у меня обязательно будет четверка… А для получения «серебра» нельзя было иметь больше одной четверки в аттестате…

И как я историю не учил, Орангутанга упорно чередовали против моей фамилии в журнале четверки с пятерками…

Одна надежда была на товарища Астраханцева. Против первого секретаря райкома партии не попрет ни одна учительница, даже собственная жена.

Вот только нужно было, чтобы этот секретарь захотел, чтобы у меня была пятерка…

Ну, а относительно математики скажу одно: я не забыл, как сдам этот предмет на экзаменах – по прошлой жизни помню…

В начале февраля регулярно начал собираться на репетиции и наш маленький оркестр. Я не спеша подобрал песни для репертуара, переписал все их с «Панасоника» на катушки магнитной ленты, и разделил их на три группы:

а) те, что можно исполнять лишь на улице (на Бродвее);

б) предназначенные для запланированного мною концерта для ветеранов войны, и

в) песни для выпускного вечера.

Был также резерв песен, которые можно было исполнять то там, то здесь, но в любом случае они годились для количества.

Две недели я учил тексты и запоминал манеру исполнения и под гитару осваивал мелодии. И затем однажды пригласил к себе свою четверку.

Конечно, когда мы начали регулярно репетировать, скрыть от того же Миута или Нельки с Надькой наши музыкальные занятия было невозможно, и иногда они поначалу тоже приходили к нам. Но скоро им наскучило – изучение песни, манеры и движений в подтанцовке – смотреть на все это не интересно. Вот конечный результат – ну, они-то знали, что, когда придет время, как говорится, «без них не начнут».

Работали так: я включал магнитофон, прокручивал песню, и мы обсуждали особенности исполнения, необходимой оранжировки, адаптации под наши инструменты. Девочки пробовали движения, потряхивали маракасами. А я – я через некоторое время уходил делать уроки – оставлял их одних. Мне предстояло примерно через час прийти и включиться непосредственно в процесс – тут уж мы соединяли исполнение песни с «музыкалкой». Ну, и подтанцовкой.

Обычно, когда я выходил из своей комнаты, где я сидел за письменным столом и делал уроки, все было готово: девчонки приплясывали от нетерпения, тихо звучали мелодия баяна и перебор гитарных струн.

Гитарой Бульдозер обзавелся действительно классной – звон обычных струн не было нужды усиливать через электросниматель – гитара играла и чисто, и громко.

Я просил задать мне тональность – звучал аккорд баяна и гитары, и мы начинали. Я пел раз, два, три – иногда до десятка раз. Пока наш художественный руководитель не оказывался удовлетворенным.

Ребята оказались и талантливыми, и трудолюбивыми. И поэтому работа ладилась.

За одну репетицию мы изучали одну новую песню, повторяли несколько изученных на предыдущих встречах, если что-то забывали – тут же откладывали в сторону все новое и занимались старым.

Иногда нам все удавалось легко и быстро. И тогда мы садились рядком все вместе на диван, я откладывал гитару, девочки – маракасы, и мы пели хором наиболее нравившиеся всем нам песни. Тихо, вполголоса, что называется – душевно. Под баян и гитару.

У Жени Моцарта оказался приличный баритон, поэтому при необходимости он пел со мной вторым голосом, а также изображал эффект «эха» – в некоторых песнях Михайлова используется этот прием, и мы его позаимствовали.

Очень талантливыми оказались девочки. И мы все вместе собрали деньги, чтобы они могли купить ситец и пошить себе одинаковые платья. И купили себе одинаковые капроновые банты красного и белого цветов.

Всех их, конечно, не могло не интересовать, откуда у меня эти песни? Где я взял записи?

Я удовлетворил общее любопытство, сказав, что это кустарная запись конкурса молодых исполнителей, которую мне прислали родственники из Москвы. А точнее – я и сам не знаю…

Я планировал за февраль-март освоить весь нужный репертуар, и затем до наступления тепла только повторять изученные песни. Чтобы не забылись.

Я предпринял кое-что и для семьи.

Чтобы разгрузить немного маму, которая работала в двух местах, я теперь иногда готовил обеды и ужины. Мяса у нас было много – отец, выезжая в командировки в район, привозил и баранину, и говядину, и свинину.

И я готовил то плов из баранины, то ростбиф из телятины, а то и запеченную в духовке свинину.

Первые блюда готовить я не любил, и это была уже постоянная обязанность мамы.

Делал я это в те дни, когда мы не собирались на репетиции. Но и тут один я оставался редко – девчонки прибегали, как только выполняли домашние задания, и лезли с предложением «помочь».

Ну, помогали, конечно. Но приходилось за это их кормить и поить чаем с вареньем – впрочем, делал я это с удовольствием.

Забегали Миут, иногда – Нелька или Надя. Лишь одна Рукавишникова как пришла еще один раз в начале февраля – так больше и не заходила. Обиделась!

Дело было так.

Я пришел домой после занятий, успел потренироваться, затем – обкупнуться и сидел обедал, когда кто-то открыл дверь сенок (я ее не закрывал зимой – была охота на каждый стук в дверь надевать фуфайку и выходить на мороз!), и затем раздался стук в коридорную дверь.

Я встал, открыл дверь и увидел знакомое до боли лицо, светлые одежды и капроновые ноги. Вот ведь неугомонная – всю зиму в капроне!

– Здорово, Рукавишникова! – сказал я. – Давай заходи, ты как раз к чаю!

Варвара зашла, сняла пальто и я провел ее на кухню. Усадил за стол и быстро убрал свою обеденную посуду. Затем сервировал стол к чаю, поставил розетки с вареньем и чашки. Налил чай, и мы стали пить. Аккуратно прихлебывая и орудуя маленькими ложечками для варенья.

Когда мы закончили чаепитие, Варвара изъявила желание помыть посуду. И вот когда она собирала чашки, и наклонилась надо мной, я руками поймал ее сзади и притянул к себе, прижав ее грудь к своей голове.

– Ага, попалась! – сказал я. – Давай, целуй меня, Рукавишникова, шесть часов уже не только исполнилось, но и офигенно умножилось!

Она вырвалась, выскочила в коридор и стала быстро одеваться. Потом, не глядя на меня и не говоря ни слова, хлопнула одной дверью, другой – и ушла.

И потом три недели не давала о себе знать, а при встрече со мной в школе надменно задирала нос и молча проходила мимо.

Ну, и ладно!

Из общественно-политических событий районного масштаба можно отметить районную комсомольскую конференцию учреждений образования. Делегация от нашей школы была небольшой, человек восемь, но мы с Миутом в нее попали: я – как интеллектуал, а Миута – как один из лучших школьных спортсменов.

Говорили о многом, упор делали на новые формы воспитания и обучения. Нас с Миутом заинтересовал, в частности, опыт одной из школы по внедрению систему школьного самоуправления.

При этом функции администрации школы значительно сужались, а школьный комитет распоряжался организацией учебного и воспитательного процесса чуть ли не единогласно.

– Слушай, – шепнул мне мой неугомонный друг. – На тебя глаз положила Томка Грунская из КСК.

КСК – Кучукский сульфатный комбинат. Он находился в семи километрах от Боговещенки и был крупным поселком городского типа. Комбинат подчинялся непосредственно Москве, и поэтому и внешне (кирпичные жилые пятиэтажки) и снабжением был на райцентр непохож.

Здесь была своя средняя школа – крупная, современная.

Я посмотрел в сторону, куда показывал Валерка – на меня, почти не скрываясь, смотрели дерзкие (я бы даже сказал – наглые!) черные глаза. Они принадлежали жгучей брюнетке, судя по сидящей фигуре – девушке высокой и, что называется, крепенькой.

– Кто она? – спросил я. Мои мысли все последнее время занимала лишь одна женщина, и это не была какая-то там Грунская.

– Одиннадцатиклассница из КСК. Она там молодежный вожак. Секретарь школьного комитета комсомола, между прочим – перворазрядница по гимнастике.

– Юношеский первый? – уточнил я.

– Ты чо! Взрослый первый разряд!

– Здорово… – не проявил интереса я. – Правда, здорово!

– Подойдем? – предложил Валерка во время перерыва, когда молодежь гуляла по танцзалу. Играл ансамбль РДК, Берик как всегда, подмигивал нам с эстрады. А Грунская в этот момент оказалась рядом.

– Да ну… – протянул я. – Ну чо ты, Валер, меня в новую авантюру втягиваешь? В КСК этот ездить… Нет, на фиг!

– Ну как хочешь… – Миут откровенно рассматривал Тамару, глаза его масляно блестели, и он по-моему, мысленно спортсменку раздевал. Вот ведь паразит, она же не на него, а на меня посматривает?

После перерыва вместо концерта нам показали спектакль. Что-то о проблемах школьной жизни. И тут случился конфуз.

– Но кто сможет разобраться во всем этом? – раздавалось со сцены. – Кто сможет помочь нам?

И вот в наступившей на несколько секунд тишине в зале кто-то громко прошептал:

– Пе-лютя!

Это было прозвище одиннадцатикласника из паралленльного класса по фамилии Пелютин.

«Пе-лю-тя!!!» разнеслось по залу, и вдруг зал разразился гомерическим хохотом. Выходит, этим, на сцене, мог помочь только лишь наш Пелютя…

Ну, и до конца спектакля то там, то здесь в зале раздавались приглушенные взрывы хохота.

Но главное, о чем я постоянно думал всю первую половину февраля – это как мне познакомиться с Жанной Игоревной. Я знал, как можно понравиться симпатичной мне врачице-преподавательнице, но не знал, как познакомиться с ней. Наши жизненные орбиты не то, что не касались друг друга – они проходили совершенно в разных плоскостях. Трудность была также в том, что я никого не мог привлечь себе на помощь – возможные в дальнейшем свидания должны были осуществляться при режиме строжайшей секретности.

Выход подсказала мне мама.

Она как-то пожаловалась, что зарплата выдается одновременно всем педагогам райцентра – и учителям, и всем другим, и ей приходится бежать, чтобы успеть получить деньги, с одного конца поселка – на другой. Ну, то есть из нашей школы – в ПТУ.

– А что, и медучилище получает вместе с вами? – небрежно спросил я.

– Я же говорю – все педагоги!

«Ага! – сказал я себе. – Вот как мы поступим…»

16 февраля, в день выдачи аванса, я прямо из школы вышел на тропу слежения. Я зашел в универмаг, который находился рядом со зданием училища, и через стекла огромных окон некоторое время наблюдал за всеми выходящими из него.

Я ждал, когда Жанна Игоревна выйдет с деньгами и зайдет в дежурный продмаг за покупками.

Темнело все еще рано, и часов в шесть я вышел из универмага и вынужден был стоять на морозе; иначе я мог пропустить свой объект!

Жанна Игоревна вышла из училища около восьми часов и, как я и думал, зашла в продмаг.

Я оставался снаружи. И дождался того, чего ждал.

Она вышла с сумками, полными продуктов, и тут мне повезло. Спускаясь по скользким ступеням, она поскользнулась, но я был рядом и подхватил ее за локоть, не давая упасть.

– Что же вы! – сказал я, помогая ей спуститься по ступеням. От нее приятно пахло какими-то незнакомыми духами. – Ну-ка, давайте-ка сюда сумки!

Я забрал из рук оторопевшей от такой настойчивой галантности женщины обе сумки и сказал:

– Пойдемте, таким женщинам не пристало самим носить тяжести! С ними рядом должен быть паж!

Она сказала, искоса глядя на меня:

– Это вы в смысле моего возраста? Мол, самой не донести?

– Это я в смысле своего возраста! Мол, не тяну ни на что более, как быть вашим пажом!

Она улыбнулась. Мы уже шли, свернув с площади, по улице Ленина. Фонари еще не горели, и мы не видели лиц друг друга.

– Ну, коли так, давайте знакомиться. Меня зовут…

– Жанна Игоревна! – закончил за нее я. – Кто же не знает такую симпатичную и молодую женщину! А я – Анатолий!

– Ну, тогда и вы называйте меня просто Жанной, – судя по голосу, она улыбалась. – А то я буду думать, что вы и вправду считаете меня старушкой.

– Только наедине, Жанна! Я все-таки пока еще школьник, и не могу компрометировать преподавателя. Хотя восемнадцать мне уже исполнилось, точнее – исполнится ровно через пять дней.

– Так вы родились 21 февраля?

– Да.

– Неудачный день рождения, верно? Как бы сводит «на нет» мужской день – 23 февраля…

Мы шли не торопясь, потому что только что вспыхнули фонари, белый-пребелый снег искрился под ногами и так приятно похрустывал под нашими подошвами. И мне казалось, что я давным-давно знаком с этой женщиной…

Так мы и подошли к ее дому. Он оказался не очень далеко – на пересечении Чапаевского переулка и улицы Ленина.

– Давайте сумки, – сказал Жанна, открывая калитку. – Спасибо за помощь.

– Не за что! – Я передал ей одну сумку, потом взял в свою ее свободную руку и, сняв варежку, легким поцелуем прикоснулся к тыльной стороне маленькой ладошки. – Думаю, еще увидимся!

И, отдав вторую сумку, я пошел домой. Не оглядываясь.

Во мне все ликовало! Свой следующий шаг я уже давно знал.

Слежка и стояние на морозе не прошли для меня даром – я простыл, и три дня пил таблетки от кашля «кодеин». Никто в то время не знал, что это – опиат, легчайшая фракция опия. Сначала из опия-сырца получают кодеин, потом морфин, и затем – героин.

Я-то это знал – в моей прошлой жизни кодеина в продаже давным-давно не было. А это было просто волшебное средство – уже на третий день я почти не кашлял и смог пойти в школу.

Нужно было решать вопрос о дне рождения.

Договорились так – день рождения я отпраздную в два этапа.

Первый – 21 февраля, дома, с близкими друзьями. Сюда я отнес (и пригласил) Миута, Чернявского, Боброва, Нельку, Надьку, и свою эстрадно-инструментальную группу: Женьку, Борьку и девчонок.

Родители обещали приготовить все и уйти, так что мы могли веселиться как хотели.

А в ближайший выходной у Миута была свободной квартира – его родители уезжали на сутки в Патриотово (если помните, там у Миутов жили родственники, и мы с Валеркой именно у них останавливались, когда дебютировали в тамошнем ДК в бабочках на танцах).

Валерка пригласил желающих из нашего 11 «В» устроить складчину и отпраздновать мой день рождения. Теперь уже – классом.

Так и порешили! И никто не был обижен! Ну, не мог я разместить человек тридцать у себя за столом!

Итак, мой день рождения наступил.

И 21 февраля вечером, я откупорил бочонок с настоящим азербайджанским красным виноградным вином, сделанным моим дедом и привезенным специально для празднования моего восемнадцатилетия еще осенью. Когда деды переехали жить к нам.

Стол был накрыт, горели 18 свечей – гигантский шандал сделал Валерка.

Мне преподнесли коллективный подарок – сверхплоские часы «Слава».

А Миута отвел меня в коридор и сказал, доставая из внутреннего кармана своей «Москвички» длинный сверток.

– Тебе Любаня из медучилища велела передать!

Я развернул бумагу, Внутри был футляр и открытка в виде удлиненной полосы. На ней были рисунок – цветы, и надпись:

С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ! ЛЮБВИ, СЧАСТЬЯ, УСПЕШНОГО ОКОНЧАНИЯ ШКОЛЫ!

21 февраля 1966 г ЖАННА

А в футляре оказалась авторучка с золотым пером.

– Это от кого? – спросил любопытный Миут.

– Потом! – я махнул рукой. – Давай-ка к столу!

Так что мы пили виноградное вино, кушали приготовленное мною и девчонками печеное мясо (кстати, наша несовершеннолетняя «четверка» пила лимонад), и танцевали.

А потом наш оркестрик и я спели несколько песен. Причем девочки вместе с нами танцевали, работали маракасами, и было так здорово! Нам хлопали, как бешенные. А Миута даже засвистел, сунув пальцы в рот.

Часов в девять к нам домой зашли мои родители – проверить, как обстоят у нас дела – нет ли каких-нибудь безобразий?

– Нет! – заверил их Миут.

– А что же вы держите на улице гостей? – спросил меня папа. Он налил себе стакан вина и с удовольствием потягивал его. – Подходим к дому – у калитки стоит девочка, замерзла вся. Увидела нас – и пошла направо, в сторону вокзала…

Мы все переглянулись. Но самыми сообразительными и быстрыми оказалась наша четверка.

– Мы щас! – пробасил Саня Гемаюн и кивнул остальным: – Пошли!

Их не было минут пять. И когда в сенках раздался шум, голоса, мы все замолчали. Кто это мог быть, думали все. Кроме меня.

Дверь открылась и наша четверка буквально затащила упирающуюся всю заснеженную фигуру.

Ну конечно, Рукавишникова, блин!

Я медленно встал.

– Ребята, танцуйте, я сам! Мама, папа, садитесь за стол!

Я вышел и закрыл за собой дверь, отделяющую гостиную от коридора.

– Спасибо, ребята, – сказал я.

– Она не хотела идти, ну, мы притащили ее! Толь, она совсем замерзла, блин!

Я взял за ледяные руки Варвару. Ресницы ее были в инее, который быстро таял в тепле. И я молча принялся ее раздевать.

А потом затащил даже не упирающуюся Рукавишникову и посадил на кровать. Снял с уже не красных, а почти багрового цвета ног (в капроне ведь опять, а на ногах – даже не бурки, а меховые боты) и взялся за ногу, чтобы растереть ее, но она тут же проявила характер – схватила мои руки.

– Ты что ли дура, Рукавишникова? – спросил ее я, но она лишь молча пыталась оторвать мои руки от свой ноги.

– Девчонки! – крикнул я.

Галка и Валюха тут же выросли на пороге.

– Закройтесь, и растирайте ей ноги, пока она не заорет от боли! А будет сопротивляться – разрешаю скрутить и тереть насильно! Прямо вот отсюда начинайте! – я ткнул себя пальцем в низ живота в то место, откуда, по-моему, ноги растут.

Одна из них моментально вытолкнула меня за порог, щелкнула задвижка и тут же за дверью раздалось азартное сопенье и почти сразу за этим – мычание.

Это Рукавишникова, надо полагать, приходила в себя. А может быть, девчонки ее скручивали… Эти – могут!

Я вернулся в гостиную, предложил налить всем стаканы. Мама встала и поздравила меня, мы выпили, и тут меня за плечо тронула Галка.

– Пойдем, она уходить хочет!

Я налил вина в чистый стакан и сказал Галке:

– Сходи на кухню и принеси в мою комнату чашку крепкого и горячего чая! Я сейчас, ребята!

Ребята, улыбаясь, начали переглядываться. А мама спросила:

– Кто это, Толик?

– Потом, мам! – ответил я и вышел со стаканом вина в руке.

В дверях моей комнаты стояла Валюха, и упираясь в стороны проема руками, не выпускала Варвару.

– Все-все, девчонки, – я принял из рук Галки блюдце с чашкой чая, – идите. Теперь я сам!

И я закрыл за ними двери на защелку.

– Сядь, Рукавишникова, ты в доме у друзей! – И я насильно посадил ее за письменный стол на свой стул. – На вот, выпей!

– Не буду! – она замотала головой.

Я присел возле ее коленей на корточки, коснулся пальцами ноги – жарко! Девочки мои все всегда делали от душа – то есть качественно!

– Варь, – сказал я. – Ну ты показала уже характер, не дала опять мне до себя дотронуться, ну, и хватит! Выпей вина и пей чай – это тебе нужно! Ну, давай! За мое здоровье!

Она как-то неуверенно поднесла стакан ко рту.

– Пей! – я своей рукой помог ей постепенно до конца опрокинуть стакан и выпить содержимое до дна. – Это хорошее вино!

– Да-а! – сказал она.

– А теперь пей чай. Ты думаешь, я буду считать свой день рождения удачным, если ты в результате заболеешь? Ну почему ты не зашла сразу? Ведь на день рождения не приглашают!

– Ты меня и не пригласил… – Она пила чай и одновременно всхлипывала и дрожала всем телом. – С днем рождения…

– Но ведь ты мне как бы и не друг? – ответил я. – Вон, по школе бегаешь задрав нос, даже не поздороваешься…

– Да, не друг… – она опять всхлипнула.

И я не выдержал. Я взял в свои руки ее лицо, повернул к себе и…

– Ну что? – дверь распахнулась – видно, впопыхах я не задвинул щеколду как следует. – Оттаяла мерзлянка?

В дверях стояла моя мама.

Ей не потребовалось много времени, чтобы кое о чем догадаться.

– Ей нельзя сейчас на мороз! Пусть, если что, ночует здесь!

– Нет-нет, я домой! – Варвара попыталась встать.

– Ну, пойдем к ребятам, поешь, отогреешься до конца… – попытался я привести ситуацию к компромиссной.

– Нет, мне надо идти!.. – Рукавишникова настойчиво пыталась встать.

– Ладно, – сказал я. – Мам, вы уходите? Дай мне, пожалуйста, трешку. Я ее провожу.

Моя мама, не говоря ни слова, вытащила из сумочки три рубля и дала мне.

Я заглянул в гостиную – веселье было в разгаре! Играла радиола, четыре пары медленно двигались в середине комнаты. Галя и Валя сегодня выступали как взрослые девы, и были нарасхват!

Я сказал, что выйду минут на сорок, и пошел одеваться сам и одевать Рукавишникову.

– Ты хоть отогрелась, горе мое? – спросил я Варвару, помогая ей надеть пальто.

Она кивнула, не поднимая головы. Моя мама все еще стояла рядом и смотрела на нас.

У автовокзала, как обычно в это время, стояло несколько легковых автомашин. Мне не составило труда договориться, чтобы нас отвезли в Заготзерно и тут же – меня обратно.

За три рубля.

Мы сидели в полутьме салона на заднем сидении. Я смотрел в окно, и вдруг почувствовал, как маленькая горячая ладошка нащупала мою руку и сжала ее. И так и держала до конца, пока мы не доехали до ее дома. И все это время я боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть ее. И был так благодарен ей за это робкое проявление нежности ко мне!

Машина остановилась.

– Я сейчас! – сказал я, выходя и подавая руку Варваре.

Я так и держал ее за руку. Подвел к крыльцу. Потом повернул ее к себе и легонько коснулся губами ее теплых и нежных губ.

– Спасибо, что пришла! – шепнул я.

И побежал к машине.

Когда я вернулся, то увидел, что ничего как бы и не изменилось. Ребята также танцевали, но лишь две пары – девчонки шустро уносили посуду и сервировали стол к чаю.

Я сел в сторонке, на диван и вытянул далеко вперед ноги. Они гудели.

– Ну, как она? – спросила, подсаживаясь ко мне, Надя.

– Да ничего… – я прикрыл глаза. – Довез ее до дома, может быть, и обойдется – не простынет…

– Капризная она, – сказал Надюха. – И гордая слишком – это же надо, готова замерзнуть – а не зашла! Намаешься ты с ней, Толька!..

– Не боись, обломаем! – буркнул я.

Тут на столе появился торт с горящими свечками, все закричали – давай, туши! И я встал с дивана.

Я налил всем вина, и поднял свой стакан со словами:

– Этот тост – за вас, моих друзей! Спасибо, что пришли!

Я выпил стакан до донышка, поставил на стол и сказал:

– Тушу свечи! – набрал воздуха и принялся дуть.

– Ну давайте есть торт! – сказал я, задув свечи и садясь на место.

Миута ловко разрезал торт, и вскоре все забыли о происшествии с Рукавишниковой.

А через несколько дней мы с неменьшим энтузиазмом отметили мой день рождения еще раз, вместе с моими одноклассниками.

И суетился теперь – Миута, а я был на положении гостя. Хорошо, блин!

Ну, а 23 февраля – день, как известно, не красный – обычный, рабочий. Ну, а у нас – учебный. И, конечно, день, когда пацанов поздравляют девушки.

Скромно, но трогательно – хотя и по стандартной схеме. Утром мы, мальчишки, пришли в школы и зайдя в свой класс, каждый обнаружил в парте книжку с надписью.

Но не все. В смысле – книжку. Я обнаружил две книжки.

Одна была скромной, как у всех. А вот вторая…

Это был богато иллюстрированный том «Путешествия. Экваториальная Африка».

Я такие книги листал в библиотеке, а покупать – нет! Она стоила около 10 рублей.

Необычный подарок! И надпись была сделана не нашими девами.

ДОРОГОЙ ТОЛИК!

ПОЗДРАВЛЯЮ ТЕБЯ С ДНЕМ ЗАЩИТНИКА

ОТЕЧЕСТВА! СЧАСТЬЯ И ЛЮБВИ ТЕБЕ!

23.02.66 ВСЕГДА ТВОЯ…

И – размашистая подпись, из которой невозможно понять ни имени, ни фамилии дарительницы.

Я было открыл рот, чтобы начать открытое расследование – ведь книгу положил мне кто-то из наших, от кого бы ни был подарок. А потом подумал – не стоит.

Одно точно – почерк был не Жанны. А тогда – чей? Ну, прям тайны индийской гробницы, блин!

Глава 5-я. Весна-а-А!.. и дамы…

март 1966 г.

Будни я описывать не буду – я всячески выдерживал свой режим (план), и это почти всегда мне удавалось.

В школе у меня резко поднялась успеваемость. Еще бы! Представьте, как учится ученик, ежедневно аккуратно выполняющий домашние задания!

Кроме того, у меня повысился авторитет в классе. Я постепенно становился признанным своеобразным третейским судьей.

У нас постоянно возникали какие-то мелкие конфликты, споры, ссоры. Как на уровне школьно-учебном, так и на внутренне-бытовом. Как исправить оценку по химии, если преподаватель… Шли ко мне, мы вместе садились и придумывали, на каком уроке, каким именно способом решить проблему. И почти всегда я в своих советах оказывался прав.

Или – назревает групповая драка между классами, а зачем она нужна? Миута влезает в конфликт, предлагает разобраться, я анализирую ситуацию, нахожу и с т о к и вражды, и предлагаю не всем! а лишь двум пацанам разрешить между собой спор в схватке один на один. А уж драку будет судить Миут, он и любит это, и является авторитетом в силовых спорах.

И вот так потихоньку я стал общепризнанным арбитром. Ну, а что вы скажете, ведь жизненный опыт не пропьешь…

Что касается нашей «вокально-инструментальной группы», то репетиции продолжались, и без срывов. Даже когда один раз простыл Бульдозер и дважды пропустил наши встречи, мы продолжали репетировать без него. А Борьку посещали Моцарт и девочки и «подтягивали» до нашего общего уровня.

Мне очень нравились девчонки. Наверное, они теперь танцевали дома каждую свободную минуту, потому что синхронности движений, красоте пластики, какой-то особенной женственности (откуда она в четырнадцатилетних подростках?) можно было только завидовать.

К празднику «8 марта» я подошел во всеоружии.

Как обычно, перед праздником райвоенкомат отрядил автомашину в Барнаул за цветами и подарками. И Чернявский заказал и оплатил отцу тюльпаны для поздравления наших девочек. Ну, и все его друзья попросили для себя тюльпанов, сколько можно.

Конечно, того количества, сколько бы нам получить хотелось, – столько цветов просто не привезли, не привезли, но лично мне достались днем 7 марта четыре роскошных палевого цвета тюльпана.

Пришлось отдать все деньги, что остались у меня со дня рождения. Но теперь я мог начать штурм Жанны Игоревны!

А что цветков было четное количество, так не беда – один цветок я подарил утром 8 марта маме. Ну, и духи, которые я купил еще в феврале.

Часов в двенадцать я прогуливался с закутанными в несколько газетных слоев цветами возле дома Жанны Игоревны и дожидался удобного случая. Случай в виде соседского пацана, вышедшего из калитки соседнего дома, предоставиться не замедлил, и скоро мы беседовали:

– Знаешь меня? – спросил я.

– Знаю. Ты – Толян, из нашей школы, живешь на Кучеровых.

– Молодец! Поручение мое выполнишь?

– Ага! Чего делать?

Я объяснил ему, что нужно сделать и вручил ему букет. И отправился домой.

Дома мы только-только приготовились обедать (я накануне приготовил плов, а мама испекла пирог с черносливом), как загремела сначала наружняя дверь в сенках, потом постучали в дверь дома.

«Миут!, подумал я. Вот ведь гад! Запах сладкого пирога учуял!»

И подошел к двери, открыл – а там был не Миут, а мой давешний посыльный, которого я направлял к Жанне Игоревне.

– Давай заходи! – сказал я. – Ты чего ко мне пришел?

Доверенный высоких сторон, сопя, сунул мне в руки записку.

– Подожди! – сказал я. Вдруг нужно будет написать ответ?

ТОЛЯ!

Я ХОЧУ ПРИГЛАСИТЬ ВАС ОТМЕТИТЬ ПРАЗДНИК.

В 14 ЧАСОВ, ОБЕДОМ У МЕНЯ,

Ж.

Я посмотрел на свою новенькую плоскую «Славу» – на циферблате стрелки показывали четверть второго.

– Ладно, беги! – сказал я посыльному. – Хотя стой!

Я пошел на кухню и отрезал кусок пирога. Завернул его в газету и отдал пацану со словами:

– На улице не ешь – холодно, дома покушай, с чаем!

– Спасибо, Толь! – просиял малец, и исчез – только двери загремели!

А я пошел клянчить у мамы какие-нибудь духи – ей на «8 марта» их всегда надаривали чуть ли не десяток флаконов.

Проблем не возникло – и через четверть часа я с духами в кармане не спеша двигал в сторону улицы Ленина.

На улице тем временем бушевала весна!

Солнце не просто светило, оно грело и это вызывало первое таяние снега. Везде были лужи, пока еще – неглубокие, но зато со скользким дном, так что по дорогам приходилось ходить осторожно, чтобы, поскользнувшись, не упасть.

По-весеннему чирикали воробьи и синички – они прыгали с ветки на ветку, переговариваясь во весь голос и тоже, наверное радовались наступившей весне. Конечно, им ведь не нужно идти по скользкой дороге – у них вон крылья…

Но это я не брюзжал – я так себя успокаивал перед свиданием. Волновался, конечно!

Но зря – Жанна встретила меня у дверей, подставила щеку для поцелуя и тем самым сразу сняла мое напряжение – я почувствовал себя с ней «на равных».

Стол был накрыт – стояла бутылка шампанского, в вазе – яблоки, посередине – праздничный пирог. Ну, а центром композиции служили три мои тюльпана в высоком узком вазоне.

– Садись, я сейчас жаркое принесу! – Жанна выбежала на кухню.

А я осмотрелся.

Жанна занимала половину дома, по всей видимости – это было служебное жилье медучилища. Две комнаты, кухню и обязательные сенцы при входе.

Одна комната была спальней – в ней стояли две кровати, причем одна – небольшая. «Детская, сынишкина…» – подумал я.

А в гостиной был шифоньер, сервант, обязательная тумбочка с радиолой, круглый стол, с отодвинутыми стульями. И, конечно, диван.

На двух окнах были веселенькие уже весенние шторы – по виду, из повесили на днях.

Ну, а на полу лежали шерстяные дорожки, так что я при входе разулся и моим ногам холодно не было.

Мужских тапочек я у дверей не обнаружил.

Это меня порадовало…

Тем временем Жанна Игоревна поставила тарелки с жарким и села за стол сама.

На ней было красивое платье из легкой ткани с вырезом, подпоясанное красным поясом «под кожу». На шее – красного же цвета бусы. И помада на губах была красной, и ногти на руках.

Длинные пряди волос максимально закрывали лицо, так что она поглядывала на меня как бы одним глазом.

– Открывай шампанское! – сказал она.

Я аккуратно развинтил проволоку, с гулким выхлопом вырвал пробку и разлил искрящийся и пенящийся напиток по бокалам.

– С женским праздником, Жанна! – сказал я, поднимая бокал.

И пригубив вместе с ней вино, я продолжил:

– Если и есть в этом поселке женщина, о которой я думаю последнее время, то это ты!

Честное слово, ребята, Жанна Игоревна покраснела!

– Спасибо, Толя! – сказал она. – И за цветы спасибо! Где же ты их взял?

Она пила шампанское маленькими глоточками из бокала и смотрела на меня, чуть склонив голову набок. И честное слово, кожа ее лица не бросалась в глаза.

Я махнул рукой, мол, места надо знать, и предложил выпить еще.

Мы выпили, а потом поели.

Я налил еще по немногу вина и встал, держа свой бокал в руке.

– Жанна, я не поблагодарил за роскошный подарок ко дню рождения. Там даже надпись есть – а я сразу не заметил…

– Не стоит! С совершеннолетием!

Она подняла бокал знаком салюта, и мы выпили.

– За мной танец! – сказал я.

Жанна встала и подошла к радиоле. И я смог рассмотреть ее, пока она выбирала пластинку.

У нее все было точеным – фигурка, ножки, обтянутые капроном, прямые узкие плечи. И в целом она была, как иногда говорят – миниатюрной, хотя я не сказал бы, что низкорослой – пожалуй, где-то метр – шестьдесят. Или чуть выше…

Как бы то ни было, она была из тех женщин, которых хочется все время закрывать собой и защищать… И меня вдруг обдало теплой волной нежности к ней, Жанне Игоревне…

Зазвучало танго, это был знаменитый «Аист»:

«Ах, здравствуй аист,

Мы наконец тебя дождались…

Спасибо аист, спасибо, птица,

Так и должно было случи-и-и-иться…», —

пела Миансарова.

Мы танцевали, держа руки на плечах друг у друга. Меня опять поразил запах ее духов – это были какие-то непривычные духи. И скорее всего – дорогие. И я не стал доставать из кармана «Москвички» принесенный мною флакон.

В какой-то момент Жанна положила голову мне на плечо. А я опустил свою и прикоснулся губами к нежной коже ее шеи. Она теснее прижалась ко мне, и я стал целовать смелее ее шею, потом руками поднес ее лицо к своим губам и принялся целовать ее глаза, губы… Она отвечала мне.

«…Здравствуй аист, мы наконец тебя дождались…» – пела по-прежнему певица, а я подхватил Жанну на руки и отнес ее к дивану. Я усадил ее, сел рядом и продолжал покрывать мелкими легкими поцелуями ее шею, грудь в глубоком вырезе платья.

Но когда я только взялся за пуговичку, чтобы расстегнуть платье, Жанна оттолкнула меня.

– Не нужно, – каким-то охрипшим голосом сказал она негромко и встала, оправляя платье. А я почувствовал себя в дурацком положении.

И чтобы прийти в себя, я встал и разлил остатки шампанского по бокалам.

– Ну, что ж, – сказал я. – Как еще скажут когда-нибудь стихами: «Уж выпито вино, и торт не съеден…»

Я выпил вино, Жанна подошла к столу и тоже взяла в руки бокал.

– Я пожалуй, уже пойду. – Я сделал паузу и произнес негромко, слегка качнув головой: – Угу-у?

Я пошел к двери.

Оделся я быстро, а когда обувался – увидел, что Жанна стоит рядом и смотрит на меня.

И когда я взялся за ручку двери, она негромко сказала:

– Подожди! – Подошла ко мне, обняла за шею и крепко прижалась ко мне.

– А теперь иди! – она оттолкнула меня.

Через полчаса я подходил к дому Боброва – здесь вскладчину была организована наша классная вечеринка. Я тоже был в доле.

Я шел, думал о Жанне, и напоминал мне об этой непростой женщине тонкий аромат ее духов, оставшихся на мне.

Когда я вошел к Боброву, на меня накатили звуки включенной на полную мощность радиолы.

«Ах, здравствуй аист!» – услышал я и сплюнул на пол в сердцах – да что же это такое!

Ко мне подскочила Нелька.

– Хорошо, что ты пришел, давай, разбирайся со своими девушками! – ехидно сказал она.

– А их скоко? – спросил я, снимая «Москвичку» и доставая из кармана духи. – Держи! Загадал – первой попавшейся девушке!

– Спасибо… – Нелька с флаконом вошла в комнату, где в наступившей тишине (Аист, наконец, прилетел) я мог слышать ее голос: – Подарок от Монасюка! Первой и лучшей девушке! Как?

И тут я услышал звук разбившейся о пол тарелки…

За час примерно до моего прихода в нашу компанию заявилась Рукавишникова. Она спросила меня, ей сказали, что пока я не пришел, но обязательно скоро буду, и поскольку все были уже слегка выпивши, и вследствие этого – добрыми, то предложили Варваре пройти и меня подождать.

И Варвара прошла! И сидела в уголке, наотрез отказываясь «чуть-чуть выпить и закусить». И ждала меня.

Ну, и дождалась – приятного известия, что лучшая девушка здесь – Нелька, и поэтому именно ей вручены духи…

И тогда она принялась за свое – бить посуду.

Все это мне в нескольких словам рассказал Миута прямо на пороге комнаты. И я не стал дожидаться, пока на пол полетит вторая тарелка и увести Рукавишникову мне п р е д л о-

ж а т.

Я просто молча подошел к ней, взял ее за руку и повел за собой. Она шла, не упираясь, и одноклассники молча провожали нас взглядами.

Я продолжал молчать и тогда, когда помогал ей надеть пальто, потом, присев, надел на ее ноги боты, а после стал одеваться сам. Она молчала, застыв словно в ступоре, и я ее понимал сейчас, и жалел. Ну что же она невезучая такая…

Мы вышли за калитку, шли рядом… И я сказал:

– Варь, ты извини меня. Я ведь не знал, что ты пришла и ждешь меня…

– Значит, она самая лучшая девушка… – негромко сказала Варвара, и я остановился, схватил ее за обшлага пальто и притянул к себе:

– Ты меня слышишь вообще, Рукавишникова? Я не знал…

Но тут она вдруг сильно оттолкнула меня.

– Ты чего? – ошеломленно спросил я.

– Ты… ты… – Ее глаза стали наполняться слезами. – От тебя духами пахнет… Женскими…

Я не знал ни что сказать, ни что делать.

– Я тебя ненавижу! – выкрикнула Рукавишникова и побежала, спотыкаясь, по улице.

А я следом не пошел – куда я мог деть запах духов, действительно?..

Я возвращался к ребятам и думал, что не испытываю чувства вины перед Варькой. Или какого-то стыда. Я ведь знал свой характер, свою влюбчивость. Мне что, нужна история с новой Разиной? Вздохи, стоны и переживания? У меня – план! У меня – цель! И я ее добьюсь, потому что цель эта – возвышенная и святая: сделать счастливым не только себя, но и Рукавишникову!

Так что пусть терпит! И потихоньку расстается со всем наносным – капризностью, гордыней, верой в свою исключительность.

Мне не нужна ее сиюсекундная влюбленность – я хотел, чтобы она полюбила меня сильно и надолго.

А я – я ведь ее давно заочно люблю, но заставляю себя даже и на секунду не вспоминать нежные губы, шелковистые волосы, упругую грудь… Тп-р-р!, Монасюк!

Об этом всем – ни слова!

Эта девочка пока – не для меня. Так надо, и так будет!!!

И я толкнул дверь дома Боброва и окунулся в атмосферу радости и какой-то бесшабашной веселости. Мы танцевали, пели, пили – и я постепенно «нарезался» от души.

Наутро дома меня разбудила мама, позвала завтракать и слегка попеняла мне – ну, нельзя так пить! И папа сказал: «Угу!», в смысле – что же ты, сынок?

А я и не спорил… Только… я что, один такой вчера был?

Перед первым уроком у многих из нас были помятые лица. Зато девчонки цвели и пахли – они получили от нас к празднику не давно уже привычные книжки, а по открытке и живому цветку! Так что они были счастливы. Ну, и следов похмелья на их лицах, конечно, не было…

Так незаметно прошла эта короткая неделя, в субботу мы с Миутом, как делали это каждую субботу вот уже не один год, пошли днем сразу после школы в баню, где после парилки – посидели в предбаннике и попили холодного пивка – нам теперь спиртное отпускали в полном соответствии закону.

А вечером пошли в кино – в нашем кинотеатре «Победа» повторяли комедию «Зигзаг удачи», а мы ее любили. И мы пошли не на последний, а на семичасовой сеанс и взяли с собой наших девчонок.

Галка и Валюшка сидели рядом с нами, хохотали и то и дело хватали нас за руки, а мы смотрели на них и были счастливы за наших девчонок. Мы разделяли их радость, мы понимали их, и мы так любили их в такие вот минуты!

А на следующий день я получил с уже хорошо знакомым мне посыльным записку.

ТОЛЯ!

КАК-ТО СКОМКАНО ПРОШЛА НАША ВСТРЕЧА. МОЖЕТ БЫТЬ, МЫ ПОВТОРИМ ЕЕ И ПОПЫТАЕМСЯ НЕ СДЕЛАТЬ ОШИБОК, КОТОРЫЕ ДОПУСТИЛИ ПРОШЛЫЙ РАЗ?

ЖДУ КАК И ТОГДА, К ЧЕТЫРНАДЦАТИ ЧАСАМ. НАКОРМЛЮ!

Ж.

– Что эта за «Ж»? – спросила меня мама.

– Мам, я взрослый! – веско сказал я. – Ты не беспокойся – о медали я помню, думаю – получу ее, а глупостей я не наделаю.

– Но эта «Ж»…

– «Ж» – это знакомая женщина, это ж понятно, мам! – сказал я. И принялся готовиться к новому свиданию.

Я проник перед уходом в спальню родителей и вытащил из шкафа в спальне некое изделие из тайных запасов папы.

Но это он думал, что – тайное. А на самом деле – где он хранил контрацептивы – я давным-давно знал.

На этот раз Жанна была в шерстяной серой юбке, светлой блузке и алой косынке на шее, завязанной как пионерский галстук. А ее красивые волосы были стянуты сзади в узел и перевязаны шелковым алым бантом. Она не стеснялась сегодня своей серой кожи, она просто нанесла косметику блеклых тонов, и это очень скрадывало единственный ее недостаток.

Прямо пионерка, ей-богу!

– Я не догадался узнать прошлый раз, а где твой сынишка? – спросил я, раздеваясь.

– Его по воскресным утрам забирает у меня мама, а в понедельник она уводит Коленьку в садик.

Я зашел в комнату. Стол был пуст!

– Иди ко мне! – сказала Жанна, садясь на диван.

Я подошел к ней, сел рядом и привлек ее к себе. Я целовал ее, она отвечала мне, и это выходило у нас как-то судорожно. В какой-то момент она начала снимать с меня пиджак, а я с ее шеи – косынку, а потом я уже плохо контролировал себя – мы раздевали друг друга быстро, бросая детали одежды тут же, рядом с диваном.

А потом в подхватил ее на руки и понес в спальню. И она показалась мне невесомой.

Одеяло было откинуто, белье в постели – белоснежное.

Я аккуратно уложил полураздетую Жанну на простыню, и какими-то скомканными движениями достал из кармана брюк резинизделие и начал разрывать обертку.

Жанна тронула меня за руку:

– Не надо, нет нужды… – хриплым голосом прошептала она. – Иди ко мне!

И мы вновь целовались, раздели друг друга донага, и не смотря на жар желания, я не мог не отметить, какая красивая фигура у моей девочки!

Да-да, я называл ее девочкой! Своей девочкой!

Мы соединились, и все прошло как-то быстро. Не только у меня, но и у нее по всей видимости, давно не было никого.

И поэтому мы отдыхали недолго.

Я целовал ее нежно и медленно. Я добивался ее возбуждения, а сам был уже возбужден! Я целовал ее и шептал на ухо: «Моя девочка, моя единственная и неповторимая… Радость моя, желанная моя…»

Она вдруг вся изогнулась в судороге желания, и, крепко обняв меня, прошептала:

– Скорее, скорее…

А когда я медленно вошел в нее, она прижалась своей щекой к моему лицу и прошептала:

– Не торопись, Толенька… Постарайся не спешить…

Ну, я и не спешил. Я любил ее нежно и неторопливо, соединяясь с ней и разъединяясь, причем она движениями бедер и легким постаныванием все время возбуждала меня и мне приходилось сдерживать себя, чтобы не сделать все сильно, быстро и грубо…

И я сумел-таки сдержаться – она застонала в экстазе, и только тогда закончил и я.

Потом мы лежали и курили. Так, понарошку.

– Толик, ты полежи пока, отдохни. На вот полотенце. А я – в кухню на водные процедуры. И стол накрою – я ведь обещала тебя покормить!

А за столом через полчаса она была в пеньюаре. И поэтому когда мы отобедали, я был готов, и мы вновь оказались в спальне.

И на этот раз она любила меня. А я лежал, расслабившись, и, закрыв глаза, получал удовольствие…

Вот так прошло наше второе свидание. И теперь после этого я каждое воскресенье уходил из дома в половине второго и возвращался около пяти часов.

Конечно, мама догадывалась, в чем дело, да и как можно скрыть тонкий и стойкий аромат французского парфюма?

А вот примерно с середины марта я приступил к борьбе за серебряную медаль.

Я зашел в директору школы и сообщил ему о своих намерениях. Он сказал мне, что наконец-то я стал взрослым…

Зинаида Петровна тоже одобрила мое намерение и предприняла некоторые шаги, как я подозреваю… По крайней мере, требовательность ко мне со стороны нашей «немки» сильно поуменьшилась, и я сразу стал получать гораздо больше пятерок.

И я взял в библиотеке учебник по основам государства и права для юридических факультетов и начал его читать.

Я готовился к следующему шагу, должному приблизить меня к цели.

Однажды вечером я достал «Панасоник» из глубины письменного стола и, открыв заднюю панель, перечитал свой стратегический план. Пока все шло в полном соответствии его пунктам.

А Варвара Рукавишникова, встречаясь со мной в школьном коридоре, по-прежнему не здоровалась, но при встречах теперь замедляла шаг и старалась пройти рядом. И если, как ей казалось, она чувствовала запах духов, глаза ее наполнялись ревностью, и она, фыркнув, уносилась от меня прочь…

Глава 6-я. Славный дебют

апрель 1966 г.

Главное событие апреля – это сдача экзамена по «Основам государства и права».

Вообще-то это было не только знаковое событие в моей жизни. Это было не менее важным событием в жизни школы.

Кроме меня решили побороться «за серебро» еще двое ребят из параллельных классов. Один собирался исправить оценку по тригонометрии, другой – по черчению.

Мой предмет так сказать, в чистом виде, в аттестате отражен не был, но являлся составной частью «обществоведения», и преподавал у нас обе эти дисциплины один преподаватель – Эдуард Владимирович.

В начале года он сказал, что на оценку по обществоведению за год окажет влияние полученная в 8 классе по обществоведческой дисциплине оценка, а она у меня была «три».

Если бы оценка за этот предмет напрямую «шла» в аттестат, в отношении меня не могло бы и речи идти о возможности получения медали…

Но в том-то и состоял н ь ю а с – ухаба на моей дороге по пути к подиуму, на котором нам будут вручать медали, была как бы условной. И администрация школы еще в начале года, рассматривая возможные кандидатуры, которые можно будет допустить участвовать в «медальных гонках», включила сюда и меня.

Моя задача была проста – если я сумею получить «отлично» по ОГиП, мне можно будет пересдать геометрию, а это уже предмет с оценкой, выставляющейся в аттестат о среднем образовании.

Так что, коль я был первым, на мне администрация школы репетировала процедуру подготовки возможных медалистов.

Все прошло, как по маслу. Возглавил комиссию Сергей Сергеевич, членом комиссии, кроме Эдуарда Владимировича, была наша «классная» Зинаида Петровна.

Экзамен принимали в помещении нашего, 11 «В», класса.

Я отказался отвечать по билетам. Я сказал, что сообщу основную информацию по сути, а потом пусть мне задают вопросы. Любые!

В портфеле у меня лежал курс ОГиП для юридических факультетов ВУЗов.

– Государства возникают тогда, когда в обществе возникает неравенство, – начал я. – Главный материальный признак возникшего и крепнувшего государства – появление и рост могущества городов.

Не бывает городов, если развитие человеческого общества не вступило в стадию образования государства…

Главные признаки государства…

По лицам членов комиссии я видел, что они были приятно удивлены. Эдуард Владимирович буквально сиял, ведь уровень моих знаний говорил всем о качестве обучения и уровне знания преподавателя данного предмета.

Я говорил примерно с полчаса. Когда я давал обзорную информацию о сути и структуре права, сидящие за столом преподаватели переглядывались с победным видом.

– …Структура права следующая: право состоит из отраслей права. Это – отдельные виды права, например, государственное (или конституционное) право, административное право, трудовое право, брачно-семейное право, гражданское право, уголовное право и другие отрасли.

А каждая отрасль, в свою очередь, состоит из правовых норм, или – законов. Например,…

– Достаточно! – сказал наш обществовед «Эдик». – Ну, как, товарищи? Задаем дополнительные вопросы?

– Знаете что, – сказал Сергей Сергеевич. – Пусть Анатолий передохнет. Выйди, Монасюк, мы переговорим, а ты зайдешь через 10 минут.

Я снял с вешалки пальто и вышел.

Я стоял у дверей школы вместе с Валеркой, Неллей и Надей. Чуть позже подошел и Чернявский, от которого приятно пахло табаком – ходил в парк покурить.

– Ну, как у тебя? – сходу спросил меня Вовка.

– Да я уже ребятам рассказывал. Нормально!

– А чего ждем? – спросил Валерка Миут. – Пошли ко мне, у меня бутылка после твоего дня рождения, Толь, осталась – выпьем по чуть-чуть!

– Нет! – сказал я. – У меня перерыв. Кстати, идти нужно!

Когда я зашел в класс, кроме комиссии здесь была также наша преподаватель математики в 9-х классах Эльвира Георгиевна – молодая учительница, и если бы она вела у нас математику и в старших классах, наверное, со знанием математических дисциплин у меня было бы совсем другое положение. Но, увы!

– Садись, Толя! – сказал мне Сергей Сергеевич. – Поздравляем, экзамен ты сдал, и оценка по обществоведению у тебя, я думаю, за 11 класс теперь будет «отлично». Как, Эдуард Владимирович?

– Думаю, да! – «Эдик» открыл наш классный журнал. – За первое полугодие у Анатолия была пятерка, а сейчас у него такие текущие оценки… так, две четверки и четыре пятерки. И если до конца года он не получит три четверки или, тем более – две тройки, то… Учитывая результаты экзамена…

Он закрыл журнал и обратился ко мне.

– Каким учебным пособием ты пользовался, Монасюк?

Я достал из портфеля и показал ему толстый том.

– Понятно! – сказал он, листая вузовский учебник. – Ответственно подходишь к делу, Анатолий, нечего сказать!

– Толик, – обратилась ко мне до того молчавшая «классная». – А как дела с геометрией?

– Да я теорию уже повторил, – сказал я. – А как мне сдать письменную работу?

– Мы вот и пригласили Эльвиру Владимировну, и она считает, что если ты решишь до конца недели три задачи, которые она тебе даст, то после проверки она и определит, собирать ли еще раз нам комиссию, или мы все оформим комиссионно вот в этом составе. То есть – без твоего участия.

– Толя, – сказала «Эльвира». – Я решила подойти к тебе неформально только потому, что помню, как ты три года назад сдавал экзамен по геометрию в 8 классе. Товарищи! – это она уже обращались к директору и членам комиссии. – Монасюк получил четверку чисто случайно, вы должны помнить…

Сергей Сергеевич кивнул.

– Помним, конечно. В общем, вы оставайтесь, а мы пошли. Поздравляем, Монасюк, с пересдачей первого учебного предмета, ну, и желаем тебе справиться с задачками! До свидания, Эльвира Владимировна!

Они ушли, а «Эльвира» принесла из учительской какой-то задачник, и продиктовала мне тексты задач, а потом дала книжку мне и я перерисовал чертежи к задачам.

На первый взгляд – задачи были несложные. Но посмотрим дома!

А вот дома – оказалось, не так задачки и просты! Так что две я решил сам, а для решения третьей позвал на помощь Нельку. И вдвоем, хотя и не без труда, мы с задачей разобрались.

А в субботу я на перемене вызвал из учительской Эльвиру Владимировну и отдал ей все три готовые решения.

И поскольку меня до конца месяца больше не приглашали, на этом моя эпопея с выходом на финишную прямую, в конце которой маячила заветная медаль, думаю, закончилась.

А перед Первым мая мама поздравила меня – она сказала, что районо утвердил результаты пересдачи всеми тремя учащимися нашей школы учебных дисциплин, оценки за которые не позволяли нам претендовать на медали по результатам обучения в средней школе.

Фенита ля… И, соответственно, ура-а-а!!!

Продолжалась текушая работу по укреплению позиций и в области филологии. Я переписал в альбом нашей учительницы три своих фантастических рассказа, и сейчас писал четвертый, и – последний. Потому что май месяц – это уже подготовка к экзаменам и изучение экзаменационных билетов. Так что домашних сочинений больше не будет.

А тем временем вокруг бушевала ранняя весна. Она была настолько дружной в этом году, что мы с ребятами всерьез подумывали – а не выйти ли нам с нашим репертуаром на Бродвей уже в конце апреля? Ну, коли погода позволяет?

А она нынче не просто позволяла – требовала! Уже в третьей декаде месяца снег почти сошел и черная влажная земля буквально на глазах покрывалась молодой зеленой травкой. Фактически немного снега оставалось лишь вокруг деревьев парка, ну, и нашего школьного двора, всего заросшего старыми кленами.

Солнце грело все жарче, на деревьях набухали почки, а кое-где начали пробиваться и молодые клейкие листочки.

Очень красив в это время года сквер нашего железнодорожного вокзала. Когда мы когда-то переезжали в Боговещенку (было это в конце 50-х годов) я обратил внимание – здание вокзала и все вокруг было покрыто только что посаженными саженцами деревьев. Ну, так вот совпало – наш приезд, и посадка молодых деревцев у вокзала.

А теперь они выросли, и в короткие дни, когда начинали выбрасывать листву, под деревьями было здорово – остро пахло клеем молодых листочков, а сами листочки всегда шуршали – вокруг вокзала начинались степи, а потому воздух никогда не оставался неподвижным.

Ну, а асфальт улиц был сухим уже после 15 апреля. Так что мы теперь, собираясь у меня дома чуть ли не ежедневно, не столько репетировали, сколько обсуждали и чуть ли не каждый день «перекраивали» наш репертуар.

С которым, если не испортится погода, собирались начать выступления на Бродвее.

– Девочки, – сказал я Галке и Валюхе. – Ваш выход – только в мае! Холодно пока, а без одинаковых платьев подтанцовка будет выглядеть бледно!

– Тогда мы с маракасами! – согласилась Галка.

– Ага, мы маракасами пошуршим!

Это уже – Валюха. Они и правда наловчились настолько мастерски встряхивать маракасы, что шуршание гороха очень напоминало негромкую работу ударных.

Я по-прежнему каждое воскресенье встречался с Жанной. Теперь мы любили друг более сдержанно, без того азарта, что был нам присущ в ту нашу первую встречу. И тем не менее мы были довольны друг другом. Она – тем, как я вел себя в постели: я был нежен с ней, и собственно соитие стало для нас не целью, а завершением нашей взаимной физической любви.

Потому что я старался как можно больше ласково целовать ее лицо, груди, тело, ласкать его руками, и обязательно шептать ласковые глупости. Она отвечала мне не менее приятными и будоражащими тело ласками, поэтому и наше взаимное проникновение имело целью только лишь вывести нас на пик наслаждение – достижения обоими оргазма.

И мы всегда лежали после этого на спинах рядом, закуривали одну сигарету на двоих и пускали дым. Именно что пускали – ни она, ни я не курили, а вот, как дети, сделали курение частью любовного ритуала.

А потом Жанна обязательно угощала меня обедом. Она хорошо готовила, и все время старалась приготовить для меня что-нибудь очень вкусненькое – то есть побаловать меня. Она подкладывала мне в тарелку, сидела рядом, и мы болтали обо всем на свете. Причем – на равных!

И мы никогда не пили спиртного.

Она была бы прекрасной женой. Потому что была скромной, сдержанной, и ко мне, сопляку, ухитрялась относиться уважительно. И если бы не разница в возраста в десять лет и ни иное мое предназначение…

Это я так думал, когда шел от нее домой…

В общем, я любил бывать у Жанны, и не только из-за плотских утех.

Весна совершенно не подействовала на Рукавишникову. Она по-прежнему игнорировала меня, проходила мимо, не здороваясь и задирая нос, которым не забывала принюхиваться. Так что я старался по понедельникам с ней не встречаться.

Хотя сказать, что она вовсе уж не изменилась – не могу.

Дело в том, что мы перешли в этом году на «летнюю форму одежды» не после 9-го мая, а в самом конце апреля. Так вот, ежегодный весенний спектакль «а-ля Рукавишникова» возле входа в школу на этот раз почему-то не состоялся – Варвара пришла в этом году в школьной форме. Правда, на ней был праздничный белый фартук, а не черный, будничный, и вместо кос с бантами она не удержалась и сделала себе прическу.

Правда, без знаменитой огромной заколки.

Ну, а на остальных весна подействовала, как всегда.

Мы теперь реже ходили в кино. Вечерами мы предпочитали гулять по Бродвею. В начале апреля – еще одетые в пальто и плащи, ближе к маю – в рубашках и костюмах.

Правда, вечерами было еще прохладно. И все-таки природа брала свое – везде с наступлением сумерек видны были обнявшиеся парочки, то здесь, то там слышались шепотки и приглушенный смех, а то и томные вздохи.

На открывшейся в парке в конце апреля танцплощадке теперь гремела музыка и слышалось шарканье подошв по деревянному полу площадки…

И везде влюбленные, влюбленные, влюбленные… Взрослые, юнцы, а также шныряющие вокруг них допоздна подростки.

Весна, весна!

Говоря об апреле, нельзя не рассказать, как во второй половине месяца Миута подбил меня на совершение глупости. Правда, в результате меня стали называть в нашем классе, да и кое-где в параллельных, по имени-отчеству, но…

Дело было так.

Ранним утром мы с Миутом шли в школу. И вот когда мы шли, перепрыгивая через лужи, по центральной аллее парка, Миута мне и говорит:

– Чо-то скучно как-то, Толя! Уроки эти, домашние задания… Нелька забодала – води ее на Бродвей каждый вечер… И новых девок что-то еще нет, не приехали – рано… Ну давай, придумай что-нибудь! Ну, чтобы класс поднять! Пошуметь, блин! Ну надоело все, Толька, понимаешь?

Я не долго думал. Мне ведь, дураку, было известно, что «в той жизни» придумал мой предшественник – я помнил это. И поэтому сказал:

– Са-мо-уп-равление! Помнишь комсомольскую конференцию?

Миут схватывал все на лету, и когда мы минут через пять-семь вошли в класс, он прямо с порога завопил:

– Парни! Девы наши! Есть идея! Нам нужно перейти на самоуправление! Давай, Толя, рассказывай!

Я ввел всех в курс дела. Мы отказываемся от классного руководителя и переходим на самоуправление. То есть выбираем администрацию класса, сообщаем об этом директору школы – и вперед, к славным свершениям!

И я напомнил об опыте, который нам озвучили на районной комсомольской конференции в начале года. На той самой, где во время спектакля выяснилось, что все проблемы должен решить «Пе-лю-тя-ааа!» (Пелютин из соседнего класса).

Посмеялись. И не долго думая, решили – переходим на самоуправление.

Меня выбрали руководителем, и мы с Миутом пошли к Сергею Сергеевичу. Мы сообщили ему о решении класса и напомнили, что на комсомольской конференции рекомендовали использовать формы передового опыта в воспитательной работе школ.

Директор переубедить нас не смог. Наша классная Зинаида рыдала в учительской. По старшим классам шел шум. Миута радовался – скуки как не бывало! А меня принялись именовать по имени-отчеству – сначала в шутку, а потом как-то привыкли, что ли… Кое-кто так и называл меня до окончания школы.

Но это, как оказалось, было единственным моим достижением. Если, конечно, это можно было называть достижением. Мы продержались две недели, а потом стали срываться еженедельные классные часы, не прошли во-время комсомольское собрание и несколько других мероприятий, и решением малого педсовета наше самоуправление аннулировали.

И в школьной стенгазете на меня поместили карикатуру – «Заяц-трепач»: нарисовали в виде зайца, размахивающего руками.

Мне было стыдно, Миута ликовал, подлец, а Жанна, когда мы с ней встретились в воскресенье и я рассказал ей все это, долго хохотала.

Эта история, конечно, получила известность в школах района.

Мне даже звонили несколько раз по телефону. Причем один раз – с предложением встретиться и познакомиться.

Дело было так.

После обеда раздался звонок, я как раз тренировался, поэтому взял трубку сразу и запыхавшимся голосом сказал:

– Алло! Слушаю!

– Это Анатолий? – услышал я низкий женский голос.

– Анатолий, Анатолий… – Мне очень не хотелось выходить из ритма движений.

– Меня зовут Яна. Я из Новосибирска, приехала в Боговещенку к тете. Мне хотелось бы встретиться и познакомиться с вами…

Не было у меня желания с ней встречаться, но всегда было чувство обязательности перед женщиной. И я согласился.

Договорились встретиться вечером возле памятника, на площади.

Было начало месяца, вечерами прохладно, и я надел пальто. А когда увидел ее – понял, что зря согласился на встречу.

Девчонка была ничего себе, но какая-то вульгарная, что ли! Глаза обведены черным, туши на ресницах – килограмм, и вдобавок при разговоре она все время закатывала глаза.

И говорить с ней было мне не о чем. Таких девчонок нужно вести в помещение, и пытаться осуществить «тесный контакт близкого рода»… Очень близкого, теснейшего, так сказать!

Но дело не только в том, что вести ее было некуда, но главное – мне это было совсем ненужно. Я представил себе секс с этой девчонкой, вспомнил утонченную чистюлю Жанну, и…

Я быстренько свернул разговор, весьма споро довел ее до дома тети (это оказалось в получасе ходьбы от центра) и уже в десятом часу был дома.

В конце месяца дневная температура поднялась до 25 градусов, и наша вокально-музыкальная группа решила – выходим числа 29-го! Это – среда, молодежь будет на танцах, и мы сможем начать при почти полном отсутствии слушателей.

По крайней мере – минимуме. Будут, конечно, Нелька и Надька, Миута, Чернявский, Бобров и приятели Гемаюна и Бульдозера.

Я даже одноклассников этот раз приглашать не стал.

И вот за несколько дней мы начали подбирать репертуар своего первого выступления.

Я решил, что первая наиболее подходящая песня для дебютного концерта – «Вязаный жакет, или День рождения». У песни проникновенные слова, и это не может не привлечь к нам зрителей и настроит их на нужную лирическую волну.

В день, когда исполнилось

мне семнадцать лет,

Подарила мама мне

вязаный жакет…

И куда-то в сторону

отвела глаза…

«Принесли посылку нам

это – от отца!»

ПРИПЕВ:

Ты о нем не подумай плохого,

Подрастешь – сам поймешь все, с годами!

Твой отец тебя любит и помнит,

Хоть давно не живет вместе с нами…

2.

Вечером на улице

мне сказал сосед:

«Что же не наденешь ты

новый свой жакет?

Мать всю ночь работала

что б его связать»…

И тогда я понял вдруг

что такое – «МАТЬ»…

3.

Я рукою глажу

новый свой жакет…

Не скажу я маме

про ее секрет.

Лишь любовь безгрешная

лишь родная мать,

Может так доверчиво

и так свято лгать.

Это – фольклор, но не смотря на примитивные стихи, я был уверен, что песня тронет сердца. Кроме того, музыкальный рисунок здесь несложен: Бульдозер ведет мелодию, перебирая струны гитары, а второй план создает негромкое звучание баяна.

Мне же предстояло лишь для вида проводить пальцами по струнам своей гитары. Ритм здесь задается собственно исполнением певца.

Далее мы думали исполнить «Чайный домик», затем – сложную и в музыкальном исполнении, и в вокальном песню «Небеса, небеса! Дайте силу бродяге!»

Затем мы передохнем, и под две гитары и маракасы я спою «Январский снег».

Ну, а далее последуют «Журавли», несколько фольклорных дворовых песен, вроде «Жил на свете славный паренек», «В городском саду» и прочее, и все закончим двумя очень сложными вещами – песней на стихи Есенина «Я люблю под вечер помечтать» и «Я не первый, кто хотел бы возвратиться…»

Вот в таком порядке мы и репетировали два дня, убедились, что находимся вполне «на уровне», и…

И вот 29 апреля, в среду, после того, как молодежь разогрелась на танцах и вошла в раж, мы подошли к скамейке, стоящей на Озерной, напротив задания райисполкома и рядом с центральным выходом из парка. Отныне это место было нашим!

Расчехлили инструменты, девчонки взяли маракасы. Моцарт пробежался пальцами по кнопкам, пробуя лады, Бульдозер с этой же целью взял несколько аккордов на гитаре.

– Не страшно? – спросил я, усаживаясь поудобнее и тоже пробуя струны своей гитары.

– Чуть-чуть! – сказал Моцарт. А стоящий тут же Санька Гемаюн лишь молча улыбнулся.

– «День рождения!» – сказал я.

Зазвучал гитарный перебор, едва слышно запел баян. Девочки зашуршали маракасами.

«В день, когда исполнилось мне семнадцать лет…» – запел я. На удивление, страха не было, кроме того, чуть позже, когда я «входил во вкус», я пел обычно с закрытыми глазами, и поэтому мог полностью растворяться в песне.

Уже к концу этой песни возле нас стали собираться люди. Действительно, зрелище было и удивительное, и непривычное.

– «Чайный домик! – тем временем скомандовал я.

И мы исполнили дворовую песню о несчастной японке, которая родила и воспитала сынишку одна, в то время, как отец – английский моряк, прохлаждался себе в Лондоне, ничего о сыне не зная.

Песня была несложной, чего не скажешь о следующей.

– «Небеса, небеса!» – негромко сказал я, и сразу начал:

Небеса, небеса, дайте силу бродяге…

Здесь вступили гитара и баян, и девочки ритмично стали встряхивать маракасы.

Небеса, небеса, я так сильно устал…

По ходу исполнения голос мой забирал все выше и выше, и апогея достиг на словах:

Заберите меня, где нечерные тени,

Где все ангелы в белом, где царство любви.

Баян повел партию, исполняя проигрыш, Бульдозер перебором струн сохранял ритмический рисунок.

Завершая песню, я уже как бы устало, повторил: «Небеса, небеса – дайте силу бродяге…»

И в наступившей тишине раздались первые аплодисменты. Сначала единичные, потом хлопало все больше слушателей. А их собралось уже десятка два.

Мы решили немного порезвиться, и исполнили несколько дворовых песен – в принципе, в той или иной степени слова этих песен наша молодежь знала. И напевала про себя.

В городском саду девочку одну

Развлекал я звуками гитары.

На колени клал, нежно целовал

И глядел влюбленными глазами…

Борька выбивал на струнах «восьмерку», Моцарт отрывистыми аккордами поддерживал музыкальный рисунок песни, а мелодию вел я.

Затем последовала песня из этого же ряда «Девушку красивую парень обнимал», затем мы решили внести нотку душевности и некоей ностальгии.

– Январский снег! – шепотом сказал я. И начал вступление перебором гитарных струн.

По ходу в мелодию вплелось звучание баяна, а когда я запел, основную партию повел Бульдозер, трогая струны свой гитары медиатором.

Белый снег – пушистый, легкий, чистый,

падает на землю, чуть кружа.

Сердце так изнылось, изболелось,

наплывает горечь и тоска.

Этот снег – он так напоминает

образ твой в тот вечер января.

На твои реснички, исчезая,

падал снег с кудрявого вихра.

О тебе я больше не мечтаю, —

лишь грущу порой в полночный час.

О тебе я ничего не знаю —

ты ушла, любимая, из глаз…

Девочки шуршали маракасами, голос у меня был душевный, и я не старался, чтобы меня услышали многие – пусть напрягают слух, зато разговаривать не будут.

Слушатели, которых значительно прибавилось, и не разговаривали.

Настало время показать себя.

Две следующие песни были сложными по вокальному исполнению голос должен был метаться, то поднимаясь на немыслимую высоту, то опускаясь вниз, становясь при этом мягким и доверительным. А при исполнении припева первые две строчки мы пели на три голоса, а затем следующие две строчки каждая завершалась «эхом», например:

«дороже…»

«дороже…»

Я: «…в оценке, что дороже»

Ну, где-то так!

Вступление исполнил перебором струн Бульдозер, а затем мелодический рисунок обеспечивал на баяне Моцарт.

Я НЕ ПЕРВЫЙ, КТО ХОТЕЛ БЫ ВОЗВРАТИТЬСЯ,

И С НЕБЕС СКАЗАТЬ, НО ВИДНО – НЕ ДАНО…

Я СКОРБЛЮ – А ВЕДЬ МНЕ ТОЛЬКО СНИТСЯ,

ВПОПЫХАХ УШЕДШЕЕ ЛИЦО…

Припев:

МНЕ БЫ ДУШУ ВАШУ НЕ ТРЕВОЖИТЬ,

Я СМОТРЮ НА ВАС С БЕЗМЕРНОЙ ВЫСОТЫ,

ВАМ БЫ РАЗУМА, В ОЦЕНКЕ – ЧТО ДОРОЖЕ?

НЕ В СЛОВАХ ПРОЖИТЬ, А БОЛЬШЕ —

ДЛЯ ДУШИ…

2.

ЗДЕСЬ ДРУГОЕ – И НЕ НАДО ТЕЛА,

ЧТОБЫ ВАМ ВСЕ ЭТО ПЕРЕДАТЬ,

ВАМ ВСЕ КАЖЕТСЯ, ЧТО Я ЛЕТАЮ ГДЕ-ТО

А Я РЯДОМ, НО НИКАК ВАС НЕ ОБНЯТЬ…

3.

МОЙ СОВЕТ – НЕ НАДО ИЗОЩРЯТЬСЯ,

ЗДЕСЬ ВСЕ ВИДНО, И НЕ НАДО ЛГАТЬ,

ПОЖЕЛАТЬ ХОЧУ – ХОЧУ И ПОСМЕЯТЬСЯ,

ТОЛЬКО БОГОМ ВЫПАЛО МОЛЧАТЬ…

Судя по реакции, народ не совсем осознал, что его знакомят с классикой русского романса. Дворовые песни он воспринимал не в пример живее. Но для моих целей мне нужно было исполнять именно серьезные вещи.

– «Я люблю под вечер помечтать…» – сказал я.

Моцарт легким движением мехов баяна задал тональность.

Припев здесь я исполняю, забирая голосом на октаву выше, что называется – «жилы рву». Так что сейчас меня многие услышат…

Я ЛЮБЛЮ ПОД ВЕЧЕР ПОМЕЧТАТЬ,

В ПОЛЕ ВЫЙТИ – ДА В ТРАВУ УПАСТЬ,

ШИРЬ СТЕПЕЙ ДА ЧИСТОТУ ОЗЕР

ВСЕ УСПЕТЬ ЛЮБИТЬ, ПОКА ВДРУГ НЕ УШЕЛ.

Припев:

МНЕ БЫ НЕБА ТОЛЬКО ДА ВОДЫ ГЛОТОК,

ПОЛЮБИТЬ ВРАГОВ, ДА НЕ ДАВАТЬ ЗАРОК!

ВСЕ УСПЕТЬ СКАЗАТЬ, А ТО – НЕРОВЕН ЧАС,

СТАНЕТ ЛУЧШЕ ЖИЗНЬ, ДА УЖЕ БЕЗ НАС!

Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ – РОССИЯ-МАТЬ,

ЗДЕСЬ КРЕСТИЛИ НАС И ЗДЕСЬ СТРЕЛЯЛИ ВРАЗ!

ЗДЕСЬ УСВОИЛ В ЖИЗНИ ПЕРВЫЙ СВОЙ УРОК,

ЗДЕСЬ В ЗЕМЛЕ СЫРОЙ ЛЕЖИТ РОДНОЙ БРАТОК!

Мы повторили второй куплет припева: «Я люблю тебяе – Россия-мать…», причем последние строчки его мы с Моцартом пели на два голоса.

После проигрыша я тихо и задушевно продолжил:

Я ЛЮБЛЮ ПОД ВЕЧЕР ПОМЕЧТАТЬ,

В ПОЛЕ ВЫЙТИ ДА В ТРАВУ УПАСТЬ…

А заканчивали мы песню словами: «Станет лучше жизнь» с использованием эффекта голосового эха, а слова «Да уже без на-а-ас!» я вновь спел, поднявшись на октаву вверх и тянул «нас…» сколько смог.

Ну, похлопали. И потихоньку начали расходиться.

И тогда я решился.

– Трамвай последний! – сказал я.

Это была вещь на стихи Есенина, малоизвестные, почему – вы поймете сейчас сами. Исполнял я ее «на надрыве», очень громко, причем все наши инструменты также выкладывались полностью.

КАК ТРАМВАЙ ПОСЛЕДНИЙ, УХОДЯЩИЙ В ПОЛНОЧЬ,

НЕ ПРИШЕЛ – ОСТАЛСЯ, ВОТ КАКАЯ ШТУКА,

ЖИЗНЬ ТАКАЯ МЕРЗОСТЬ, ЖИЗНЬ ТАКАЯ СВОЛОЧЬ,

ВСЕ В НЕЙ ПРОДАЕТСЯ, КАК В БОРДЕЛЕ – СУКА!

ОБОРВУТСЯ РЕЛЬСЫ У ВОРОТ ПОГОСТА.

ПИР ЧЕРВЕЙ МОГИЛЬНЫХ – ТРАПЕЗА НАМЕДНИ

КОНЧИЛАСЬ – И БАСТА! ЯСНО ВСЕ И ПРОСТО,

ОПОЗДАЛ ВСЕГО ЛИШЬ НА ТРАМВАЙ ПОСЛЕДНИЙ…

И НЕМЫТА ДЕВКА, С НЕПРИКРЫТЫМ СРАМОМ,

ГОТОВА ОТДАТЬСЯ ЗА СТАКАН ПОРТВЕЙНА!

КАК ЧЕРДАК ЗАБЫТЫЙ ВЕСЬ ЗАБРОШЕН ХЛАМОМ,

ЖИЗНЬ БРЕДЕТ ПО ШПАЛАМ – ТУПО, БЕЗЫДЕЙНО…

ОБОРВУТСЯ РЕЛЬСЫ… и так далее.

Мы допели припев, и в полной тишине стали собирать инструменты. Нам не потребовалось много времени, и когда в толпе начались перешептывания и разговоры, мы уже шли домой.

Я мог быть доволен – мы наверняка привлекли к себе внимание.

Дело было за немногим – выследить, когда нас придет послушать наш секретарь райкома комсомола Гоша Герлах…

Глава 7-я. Был месяц май…

1—9 мая 1966 г.

Именно в эти дня бродвейские выступления заняли все наше время и наши мысли.

Мы не пели каждый день; назавтра после каждого концерта мы собирались у меня и анализировали выступление. Женя Моцарт, который, играя на баяне, мог наблюдать реакцию публики, делал это. Но как художественный руководитель он также внимательно анализировал нашу «работу» – он фиксировал ошибки, допущенные упущения и недочеты – определял наши ф а л ь ш т о ч к и.

Именно поэтому после первого вступления на следующей день нам было о чем поговорить. Тем более, что назавтра мы собирались выйти на Бродвей вновь, причем, учитывая, что это праздник трудящихся, мы собирались значительно политизировать репертуар.

Женя указал нам на основные ошибки.

Мне – пока еще недостаточно в унисон звучит мое пение – и игра остальных на инструментах.

– Вы все должны следить за баяном, – говорил он нам. – Именно я, вне зависимости, какую партию веду – сольную или лишь создаю музыкальный фон, задаю ритм. И в такт моему исполнению должен работать и ты, Бульдозер, и в особенности ты, Толь. Голос у тебя сильный, поешь ты легко…

– Что, и «Трамвай последний?» Я думал, голос сорву…

– Это тебе кажется! На самом деле пел ты легко, естественно, но иногда теряешь ритм мелодии. Совсем чуть-чуть, народ, конечно, вряд ли заметит, но мы ведь не халтурщики! Так что давайте сейчас полностью пройдем завтрашний репертуар! Что будем петь?

Обсудили репертуар, «прогнали» новые для нашего репертуара комсомольские песни, решили, что «пустим» их под гитару.

А вот девочкам замечаний от нашего худрука не последовало. Впрочем, из нас троих «класс» девочек мог определять лишь я – о такой части художественного исполнения, как подтанцовка, ребята узнают лишь через 20 лет…

Мы вышли засветло, когда солнце только начало клониться к закату. И собирались закончить в сумерках – сегодня девочки были в «униформе» – в ситцевых белых платьицах с голубыми цветочками, каждая с белым и красным бантом в пушистых волосах. А поскольку было прохладно, мы не собирались «морозить» наших девчонок.

Перед выходом я определил особую задачу Гемаюна.

Мы еще только расчехляли инструменты, девочки, сняв шерстяные кофточки, разминались, с серьезным видом то притоптывая на месте, то вдруг выбивая на асфальте чечеточную дробь, а народ уже стал собираться. Пока, правда, была молодежь, и мы для разминки спели им «В деревеньке маленькой…»

Ну, а заранее пришли и уже ждали нашего прихода мои одноклассники во главе с Миутом…

В деревеньке маленькой, в доме на окраине,

Печь всегда истоплена, и готов обед.

Но обедать старые не спешат хозяева,

Сына ждут любимого, а его все нет…

Год за годом тянется, он не возвращается,

И сердца родителей извелись тоской,

Вечерами зимними часто им мечтается,

Что приедет в гости он с сыном и женой…

Вот только где-то

Там, по белому свету,

Парнишечку «квасит» воровская судьба…

Удача шальная

Наколка блатная,

Сегодня «малина», а завтра – тюрьма…

Гитары звенели, баян тихонько задавал фон, девочки встряхивали маракасами, притоптывая на месте.

После «вот только где-то…» припев мы запели на два голоса, и по-моему, получилось здорово.

Толпа заметно прибавилась, позади нее маячил Гемаюн, выполняющий мое задание – отслеживать слушателей и найти мне… Но о том, кто именно меня интересовал, вы сами поймете чуть позже.

Поскольку среди слушателей было много людей среднего возраста, некоторые – с красными бантиками «маевщиков» на груди, мы спели «Гренаду», потом комсомольский марш «И вновь начинается бой…», слегка изменив слова:

И вновь начинается бой…

И сердцу тревожно в груди,

И Ленин – такой молодой

И наш комсомол впереди…

Я ничего не имею против Аркадия Гайдара, его сына Тимура… Но примерно в эти годы то ли еще в садик, то ли уже в школу ходил в н у ч е к, который уничтожит все, о чем поется в песне…

Так что – пускай уж не «юный Гайдар впереди», а «наш комсомол»…

И специально для начавших расходиться людей старшего поколения мы исполнили «Как много девушек хороших».

И вот начиная с этой песни, в дело вступили наши девочки.

Они попросили освободить побольше пространства вокруг нашей скамейки, и с первыми словами начали кружиться в вальсе.

Тоненькие фигурки, с описывающими в воздухе разноцветные круги большими бантами выглядели в закатном свете потрясающе!

И когда раздались громкие аплодисменты, мы, пацаны, не приняли их на свой счет. Это аплодировали нашим девочкам, их юности и таланту.

Следующей песней была «Дорожная». И вот здесь я впервые увидел, как девочки пытаются исполнять «л а т и н о с» – что-то вроде самбы, румбы и еще чего-то подобного.

Когда я объявил название песни, они встали, слегка согнувшись в поясе, друг перед другом и положили руки каждая на плечи подруги.

Вступление исполнил Бульдозер, с моими первыми словами в мелодию вплелось звучание баяна, а я ударил по струнам своей гитары задавая ритм, и запел:

За мной ветер, мокрый асфальт,

И день прошедший уносится вдаль,

По пустой автостраде ночной…

Снова я на дороге один,

Лишь навстречу фары машин —

Растворяюсь в шорохе шин…

Мой мотор несет меня,

унося проблемы дня,

на дороге пустой только я!

Припев:

За рулем душа моя, на дороге только я,

Только вот никак обогнать себя не сумею я!

За рулем душа моя, на дороге только я,

Но я знаю, где-то там в ночи ты ведь ждешь меня!

Припев мы пели с Моцартом на два голоса, а девочки…

Наши девочки, не снимая рук с плеч, как единое целое двигались и синхронно, и красиво. Они передвигались влево, вправо, потом вдруг разворачивались и снова шаги, шаги, а потом – поворот…

Уже с первым припевом в такт нам начали хлопать все больше зрителей. Думаю, собралось чуть ли не сотня человек, а когда мы заканчивали песню, я увидел, как Миута проводит сквозь толпу поближе к нам знакомых девочек из медучилища, а с ними – и Жанну…

Излишне говорить, что азартнее всех хлопали стоящие в первом ряду одноклассники…

Закончив песню, я встал, прогнулся и поводил плечами, разминаясь. И поискал глазами Гемаюна – он слегка качнул головой – нету, мол…

Я посмотрел вокруг и мне мигом бросилось в глаза то, на что я внимание сегодня пока не обратил – а ведь теперь весна пришла во всей свой красе!

Над нами шелестела мелкими пока листочками крона молодого клена, а за ним возвышался большой тополь, и его листья уже вполне сформировались и были крупными, летними. И когда верхушка дерева, еще освещенная солнцем, вдруг начинала слегка качаться, а листья – двигаться на ветру, крона серебрилась, потому что листья тополя с изнаночной стороны были покрыты белым нежным пушком…

А под деревьями нашу скамейку, нас, да и зрителей уже окутывала дымка ранних сумерек.

И одетые в основном уже по-летнему в светлые рубашки и блузки люди резко контрастировали с быстро сгущающейся темнотой…

Следующей песней я объявила «Калину красную».

ПАЛ ТУМАН НА ЧИСТО ПОЛЕ,

ЗНАЧИТ, БУДУТ ХОЛОДА,

ОХ ТЫ, ГОРЮШКО ТЫ, ГОРЕ!

МОЯ ГОРЬКАЯ БЕДА…

ПЕРВЫЙ СНЕГ НЕ ЗА ГОРАМИ,

НА КАЛИНЕ – СНЕГИРИ…

А НАД НАМИ, И НАД НАМИ

ГОРЬКО ПЛАЧУТ ЖУРАВЛИ…

КАЛИНА КРАСНАЯ, КАЛИНА ГОРЬКАЯ,

ОПЯТЬ НАМ ВЫПАЛА РАЗЛУКА ДОЛГАЯ…

РАЗЛУКА ДОЛГАЯ, ДОРОГА ДАЛЬНЯЯ,

КАЛИНА ГОРЬКАЯ, КАЛИНА КРАСНАЯ…

Я ПОД УТРО РАНО ВСТАНУ,

МЕРЗЛЫХ ЯГОД СОБЕРУ,

НА ДУШЕ СКВОЗНУЮ РАНУ,

КРЕПКОЙ НИТКОЮ ЗАШЬЮ…

СНЕГИРЕЙ – НЕ РАСПУГАЮ,

В ПУТЬ-ДОРОЖКУ СОБЕРУСЬ,

ЭХ, КАЛИНА! ТЫ ВЕДЬ ЗНАЕШЬ,

ЧТО НАВРЯД ЛИ Я ВЕРНУСЬ…

КАЛИНА КРАСНАЯ, КАЛИНА ГОРЬКАЯ, и т. д.

Исполнение этой песни позволило показать весь свой класс Бульдозеру. Каждая строфа заканчивалась гитарным струнным перебором, Бульдозер виртуозна трогал медиатором струны гитары, и ее звон вызывал у зрителей эффект «мороза по коже».

Девочки «работали» на этот раз корпусом, раскачивая над головой руками. Маракасы лежали на сидении скамейки рядом, мальца, который попытался «свистнуть» один из них (наверное, думал, что это калейдоскопы), тут же изловил Гемаюн, а злой Миута вывел его за пределы толпы и отправил домой пинком под зад.

И тем самым чуть не испортил песню – я с трудом удержался от того, чтобы не прыснуть от смеха.

Я все смотрел на Саньку Гемаюна, он каждый раз покачивал головой. Пока нужных людей возле нас не было.

Я объявил: «Сиреневый туман». И девочки вновь пошли туром вальса, и на этот раз многие зрители тоже разобрались на пары и скоро «пятачок» перед райисполкомом стал напоминать танцплощадку.

Я тем временем поймал глазами Жанну и слегка наклонил голову, она взглядом тоже поздоровалась, прикрыв на пару секунд глаза. А потом не выдержала и украдкой показала мне большой палец: «Мол, здорово!» И эта ее оценка заставила меня довольно улыбнуться.

Мы сделали небольшой перерыв. Тут ко мне подошел Гемаюн и шепнул: «Гоши так и не было. А за углом райисполкома Варька Рукавишникова – стоит, слушает…»

К этому времени в толпе закурили, и мы в почти полной темноте объявили и спели в заключение фольклорную «Пьяная! Ты сегодня пьяная!»

И припев этой песни подпевали нам почти все наши благодарные зрители.

ПЬЯНАЯ, ТЫ СЕГОДНЯ ПЬЯНАЯ,

ПЬЕШЬ ВИНО ОТЧАЯННО,

И РЫДАЕШЬ ВНОВЬ…

РАНИЛА, СЕРДЦЕ БОЛЬНО РАНИЛА,

ГОРЬКАЯ, ПЕЧАЛЬНАЯ

ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

Припев:

ДЕВОЧКА, ДЕВЧОНОЧКА,

ПОЛОМАЛ ОН ЖИЗНЬ ТВОЮ ШУТЯ!

ДЕВОЧКА, ДЕВЧОНОЧКА,

ЗА ЧТО ЖЕ ОН ОБИДЕЛ ТАК ТЕБЯ.

ДЛЯ ТАКОГО ЛЬ СЛУЧАЯ,

МАМА СВОЮ ДОЧКУ БЕРЕГЛА,

ЧТО ЖЕ ТЫ НАДЕЛАЛА?

ЗАЧЕМ ЕМУ СЕБЯ ТЫ ОТДАЛА…

ОБНИМАЛ, НЕЖНО В ГУБЫ ЦЕЛОВАЛ,

«БУДЬ МОЕЙ! – ТЕБЕ СКАЗАЛ, —

БУДЬ МОЕЙ ВСЕГДА…»

В СЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ,

В ТВОИ НЕПОЛНЫЕ СЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ,

ТЫ МОГЛА ОТВЕТИТЬ: НЕТ!»,

НО СКАЗАЛ: «ДА…»

НОЧЬ ПРИШЛА

ЖАРКОЮ ЛЮБОВЬ БЫЛА,

ЛИШЬ ПРИМЯТАЯ ТРАВА ЗНАЛА ОБО ВСЕМ…

ТЫ ЖДАЛА,

ОН УШЕЛ – А ТЫ ЗВАЛА,

ТЫ ИЗМЕНЫ НЕ ЖДАЛА, А ОН УШЕЛ С ДРУГОЙ…

Я старался петь задушевно, но тон задавали вновь наши девчонки – они двигались, держа прямо корпус, и лишь перебирая ногами – сходились, расходились, делали поворот с шагом вперед, и поменяв линии движения вновь расходились и сходились.

Это уже напоминало что-то из области то ли балета, то ли художественной гимнастики.

Последний куплет мы исполнили на два голоса, а девочки, схватив маракасы, теперь, стоя на месте, изгибались и встряхивали ими.

БРОШЕНА,

КАК ИГРУШКА БРОШЕНА,

ТАК БЕДА НЕПРОШЕНО ВДРУГ ПРИШЛА К ТЕБЕ…

ПЬЯНАЯ,

ТЫ ОТ ГОРЯ ПЬЯНАЯ,

ПЛАЧЕШЬ ТЫ ОТЧАЯННО О СВОЕЙ СУДЬБЕ…

«Девочка-девчоночка…» – припев подхватили наши одноклассники, к ним присоединились подошедшие после 19-часового киносеанса ребята их параллельных классов, и когда мы закончили, нам жали ладоши, раздавались поздравления, возгласы: «Когда в школе споете?»

Я залез на сидение скамейки и объявил:

– Для выпускников этого года! Мы готовим концерт, с которым собираемся выступить во время выпускного бала!

Раздались выкрики, свист – в общем, победа наша была полной!

Но мне для реализации моего стратегического плана нужно было такого же уровня признание со стороны райкома ВЛКСМ.

Уже когда все расходились, ко мне подошла Жанна Игоревна и незаметно сунула в руку записку.

Дома я записку прочитал. Жанна писала:

ТОЛЯ!

В ВОСКРЕСЕНЬЕ ПРИВЕДИ КО МНЕ СВОИХ ДЕВОЧЕК, Я ПОКАЖУ ИМ КОЕ-ЧТО. ОНИ У ВАС – УМНИЧКИ, БЕЗУСЛОВНО ТАЛАНТЛИВЫ, НО ПОКА ПРОСТО МНОГОГО НЕ ЗНАЮТ.

А НАШ ТРАДИЦИОННЫЙ ОБЕД СОСТОИТСЯ, ПРОСТО ЧУТЬ ПОЗЖЕ!

Ж.

А через день – это была суббота, наконец-то произошло то, ради чего я вывел на Бродвей нашу «пятерку».

Мы даже не начали петь, а Гемаюн уже шепнул мне: «Гоша Герлах в дверях исполкома стоит! А за углом опять Варька спряталась!»

И я объявил «Сиреневый туман!», а потом шепнул своим ребятам:

– Все, сегодня работаем на комсомол!»

Мы спели «Сиреневый туман», потом «Гренаду», а после Окуджавскую «Во дворе, где каждый вечер все играла радиола…»

Скоро Герлах приблизился к нам, в это время я объявил «Сережку с Малой Бронной», и мы запели. А когда закончили – Гоша стоял уже в первом ряду – одноклассники уважительно потеснились, давая место первому секретарь райкома комсомола.

И тогда я начал вступление следующей песни речитативом:

К НЕСЧАСТЬЮ ИЛИ К СЧАСТЬЮ – ИСТИНА ПРОСТА,

НИКОГДА НЕ ВОЗВРАЩАЙСЯ В ПРЕЖНИЕ МЕСТА.

ДАЖЕ ЕСЛИ ПЕПЕЛИЩЕ ВЫГЛЯДИТ ВПОЛНЕ, —

НЕ НАЙТИ, ТОГО ЧТО ИЩЕМ, НИ ТЕБЕ, НИ – МНЕ!

ПУТЕШЕСТВИЕ «В ОБРАТНО» Я БЫ ЗАПРЕТИЛ,

И СКАЖУ ТЕБЕ КАК БРАТУ – ДУШУ НЕ МУТИ!

А НЕ ТО РВАНУ ПО СНЕГУ – КТО МЕНЯ ВОЗЬМЕТ!

НА ОПАРЕНКАХ УЕДУ В СОРОК ПЯТЫЙ ГОД…

В СОРОК ПЯТОМ УГАДАЮ – ТАМ, ГДЕ, «БОЖЕ МОЙ!»

БУДЕТ МАМА – МОЛОДАЯ, А ОТЕЦ – ЖИВОЙ…

Я разделял строфы гитарным аккордом, проводя пальцами по струнам сверху вниз. Моцарт чуть слышно «намечал» мелодию.

А я, сделав двухсекундную паузу, запел сильно, но с душой:

Я НЕ ВЕРЮ НИ В ЧЕРТА, НИ В БОГА,

НИ В ПРОСТУЮ ЧЕЛОВЕЧЕСКУЮ ПЛОТЬ,

ЖИЗНЬ УХОДИТ… КАК УХОДИТ ВДАЛЬ ДОРОГА,

НОСТАЛЬГИЮ ОЧЕНЬ ТРУДНО ПРЕВОЗМОЧЬ.

ПО РОДНЫМ МЕСТАМ, ПО БЛИЗКИМ ЛЮДЯМ,

ЭТО ЧУВСТВО ТРУДНО ПОГАСИТЬ…

НОСТАЛЬГИЯ ВСТАЛА В ГОРЛЕ КОМОМ,

И МЕШАЕТ МНЕ ДЫШАТЬ И ЖИТЬ.

Я И ВЕРИТЬ, И НАЙТИ СЕБЯ СТАРАЮСЬ,

Я БЕГУ, КАРАБКАЮСЬ, СПЕШУ…

Я ОТ ПРОШЛОГО ИЗБАВИТЬСЯ ПЫТАЮСЬ,

Я СЕБЯ ТАКОГО НЕ ХОЧУ!

НЕ ХОЧУ ГЛОТАТЬ ПОРОЮ СЛЕЗЫ,

ВСПОМИНАЯ ПРОШЛОЕ СВОЕ…

НЕ ХОЧУ, ЧТО Б БЕЛЫЕ БЕРЕЗЫ,

РВАЛИ СЕРДЦЕ БЕДНОЕ МОЕ!

Девочки двигались меланхолично, легкими движениями корпуса подчеркивая печаль и грусть, которые содержались в словах.

Когда мы закончили, Гоша (ну, точнее Григорий Иванович, но в районе молодежь называла его именно Гошей) спросил меня:

– Анатолий, кажется? Толя, а что это за песня? Я как-то не слышал ее раньше…

– Это фольклор, знаете, после окончания войны многие пленные побоялись сразу вернуться на родину. И долго мыкались потом, но все равно почти все вернулись. Вот они и привезли с собой эту песню. Это – тоска, тоска по нашей России!

– Понятно… Надо бы вас как-то использовать, что ли…

Он сам подставился, я лишь воспользовался этим.

– У нас, 11 «В», есть к вам предложение. Мы хотели бы 9 мая сделать подарок нашим фронтовикам…

Гоша насторожился и «сделал стойку», а мои одноклассники зашумели – какой там подарок, ничего мы не знаем, и вообще, ты, Анатоль Васильич, офигел совсем, блин…

И Миута со своим языком чуть все не испортил, подчеркивая:

– Толя, ты чо, блин… Какой подарок?

– Григорий Иванович! – Я обращался к Гоше, а Валерку больно ткнул локтем в бок – заткнись, мол! – Я окончательно все утрясу и послезавтра зайду к вам! С программой и всеми текстами песен! Хорошо?

– Буду ждать, Анатолий! Кажется, Монасюк?

– Так точно! – я шутейно поднес ладонь к виску!

А он поддержал шутку, ответив:

– К пустой голове – что?

– Шляпу нужно подобрать! – это вмешались в разговор ехидны-девчонки: как же, их забыли!

Гоша засмеялся, пожал мне руку, сказал всем: «Пока!», а я объявил:

– И в заключение – «Цыган!»

И мы заиграли, затанцевали и запели, выкладываясь, а зрители стали в такт хлопать, поддерживая нас.

«Вдоль по степи, в темную даль,

вновь уходил да, цыган немолодой.

Многое знал, многих любил,

он в жизни своей шальной.

Много дорог и дальних стран,

он исходил да, поперек,

Так и не смог найти он любви,

А что нашел, то не сберег!

Припев:

Нет у него ни сумы, ни тюрьмы,

Нету коня, нету жены,

Дочь лишь одна где-то живет,

Только она любит и ждет!

И так далее…

Перед последним куплетом Бульдозер выдал проигрыш цыганским перебором, а Моцарт принялся «рвать» меха баяна!

Кажется, у нас в крови появился избыток адреналина!

И я сказал Гемаюну:

– Веди, Санек, сюда Рукавишникову, чего она там одна мерзнет!

И сняв пиджак, накинул его на зябко перебирающую плечиками Валюху.

А Галке тут же отдал свой пиджак Миута.

И скоро мы шли по нашей Кучеровых домой! Мою гитару нес Гемаюн, а мы с Варварой немного остали.

Когда ее за руку подвел ко мне Сашка, я не сказал ей ни слова. Просто снял пиджак с Валюхи, сказав Гемаюну, чтобы он поделился одеждой с сестрой, а свой пиджак набросил на плечи Вари.

Когда потом мы шли от железнодорожных путей по пустому шоссе к ее дому, в Заготзерно, она взяла меня под руку и тесно прижалась ко мне плечом. А я приобнял ее. Так мы и шли до ее дома, а потом, не сговариваясь, сели на лавочку у калитки, и принялись целоваться.

Варька не умела целоваться, и все равно жадно хватала теплыми губами мои, а я прижимал ее к себе и думал – как долго еще нужно ждать, пока эта девочка не станет моей. Вся, полностью…

– Толь, ты прости меня… – шептала она.

– Ладно, ладно, Рукавишникова, так же шепотом отвечал ей я. – Запах духов хоть приятный был?

Она резко отпрянула от меня.

– Ты… ты… ты меня… – в ее голосе слышались закипающие слезы, и я ловко быстрым поцелуем на секунду прикрыл ей рот, и она замолчала.

А вновь заговорить ей я не дал.

– Варь, – сказал я. – Ну, прости, ну, пошутил неудачно…

Я попытался снова найти в темноте ее губы, но она оттолкнула меня.

– Ты… ты меня… ты не принимаешь меня всерьез…

– Варя, ну, а что мне тебе говорить? Не в любви же признаваться?

Я держал ее руки в своих и вдруг почувствовал, как она напряглась.

– Меня что же, нельзя любить?

Тут я засмеялся. Ну что, и правда, я с ней разговариваю, как с дурочкой? И решил сегодня говорить с ней серьезно.

– Можно! Но я не собираюсь тебе в любви признаваться! В любви признаются, чтобы тут же предложить руку и сердце. А я мог бы предложить только сердце, но зачем? Оно и так твое…

– Значит, руку ты… – И она высвободила свои руки из моих.

– Руку, Рукавишникова, предлагают вместе с телом. Рука часть чего, Варвара? Мг-м-м?

– Ну, тела!

– Мы с тобой еще школьники, так что…

Варвара вдруг повернула ко мне лицо и сказала:

– Толя! Я тебе совсем не нравлюсь? Ну, я хочу сказать…

Я взял в руки ее лицо и негромко ответил ей:

– Еще как – нравишься! Ты – ужасно сексапильная девчонка! Но…

– А что это такое – сексапильная?

И я опять засмеялся. На этот раз над собой. Опять полезло из меня будущее.

– Это хорошее слово, ты не думай! Наши люди, живущие за границей, так говорят об очень красивых женщинах, которые постоянно возбуждают в мужчинах физическое желание. Ну, в английском языке есть подобное слово… А что такое физическое желание, знаешь?

– Дурак… – Она, тем не менее, завозилась, усаживаясь на скамейке поудобнее. Уходить, следовательно, не собиралась, тема ей, видите ли, интересна…

– Рукавишникова! – сказал ей я. – Ты не моя жена, и раз ты называешь меня дураком за нормальный разговор, я с тобой вопросы физической близости мужчины и женщины обсуждать не буду. Не хочу.

Тут она положила мне голову на плечо и нащупала мою руку.

– Толя! – тихонько сказала она. – А что с нами дальше будет?

Разговор принимал ненужную остроту – рано, рано было обсуждать нам это…

И я сказал:

– А дальше мы состаримся!

Больше мы в этот вечер не целовались.

На следующий день я прямо с утра переговорил с одноклассниками и убедил их наскоро подготовить несколько концертных выступлений. Когда я объяснил им свою задумку, они хотя и не единогласно, но все же со мной согласились. И тогда на перемене я пошел к Сергею Сергеевичу.

Мне не пришлось долго уговаривать его. Когда я все разложил по полочкам, он согласился и даже сказал, что можно будет привлечь наш школьный хор к выступлению, но это он берет на себя.

И все остальное к 9 мая будет готово – наш школьный зал, в котором была сцена и где мы проводили наши школьные вечера отдыха, будет оформлен, а сидения расставлены.

Приглашения также будут написаны и переданы с учениками адресатам.

Весь вечер я писал тексты песен. И наутро уже был в кабинете Гоши. Я передал ему тексты для утверждения, и попросил, чтобы он пригласил к нам секретаря райкома партии Астраханцева.

– Хотим блеснуть перед Егором Вениаминовичем, – сказал я. – И потом – концерт готовит в основном наш 11 «В» класс, это наш прощальный подарок ветеранам, и ребята просили, чтобы я пригласил обязательно Егора Вениаминовича и вас. Лично!

Гоша заверил меня, что в таком разе Астраханцева он с собой обязательно приведем.

Тем временем наши девочки с копиями текстов песен пришли в военкомат и напросились на прием к военкому.

Подполковник Чернявский, отец нашего одноклассника Вовки, нас либо знал, либо был о нас наслышан.

Он поддержал идею концерта и сказал, что будет звонить Астраханцеву.

– А чего сам Толя не пришел? – спросил он девчонок.

– А он сейчас в райкоме комсомола! – ответила Валя.

– А почему именно вы ко мне пришли?

– Помогите нам, пожалуйста! Нам надо… – и девчонки объяснили суть своей просьбы.

– Хорошо! Я свяжусь с Советом ветеранов войны. Пусть вечером ваш Монасюк позвонит мне домой! Или сами позвоните! Придумаем что-нибудь!

И Вовкин отец лукаво подмигнул девчонкам.

Собственно, из чем-либо значимого до дня концерта следует упомянуть лишь о следующем.

Последующие несколько репетиций осуществлялись с привлечением моей одноклассницы Вали Иванковой, у которой был высокий сильный голос.

Параллельно в нашем 11 «В» тоже шли репетиции, но ими руководила наша Зинаида Петровна.

И вот наступил великий день – 21-я годовщина Великой Победы.

Актовый зал нашей школы был украшен транспарантами, лозунгами, написанными на алых полотнищах, сидения расставлены ровными рядами, сцена также была украшена.

Задолго до двух часов дня начали подходить ветераны, другие приглашенные. В зале рябило от многочисленных наград, которые по случаю праздника фронтовики надели на грудь.

На первом ряду также постепенно места заполнялись. Сюда усадили нашего военкома подполковника Чернявского – среди многочисленных наград на его груди был и орден Александра Невского, сюда же сели наш директор, Зинаида Петровна, Гоша, и несколько ветеранов – кавалеров ордена Славы.

А Егор Вениаминович Астраханцев с женой «Орангутангой» демократично пристроились на краю второго ряда, прямо у прохода.

Концерт вел Вовка Чернявский.

Он начал с того, что сообщил, что их класс по собственной инициативе решил подготовить небольшой концерт для наших фронтовиков.

Начал концерт наш школьный хор, который спел несколько военных песен.

Потом с литературным монтажом по произведениям Твардовского выступили члены нашего школьного литературного кружка.

Затем их сменили наши одноклассники – они разыграли сценку из Василия Теркина. Нужно сказать, что вот за этот номер я боялся больше всего – стихотворные тексты, а времени на подготовку номера и на репетиции было всего несколько дней.

Но ребята постарались! И ни один не сбился и не перепутал слова.

Затем были показаны несколько номеров из школьной художественной самодеятельности, которые уже показывали на вечере отдыха старшеклассников, посвященного 23 февраля и 8 марта.

В заключение первой части концерта выступали вновь одноклассники. Они разыграли комедийную сценку из фронтовой жизни под названием «Случай в санбате».

Чернявский-младший объявил перерыв.

Минут десять собравшиеся, выйдя во двор, курили под ласковым майским солнышком. Затем все расселись по местам, и Вовка объявил:

– Специально подготовленный в честь дня Победы маленький концерт вокально-инструментального трио! Солист – учащийся 11 «В» класса Толик Монасюк! Солистка – учащаяся 11 «В» класса Валя Иванкова!

Занавес раздвинули, и перед собравшимися предстали мы.

Мы трое сидели на стульях, Иванкова стояла позади меня, положив руку на спинку стула. Сзади послушались легкие шаги, и зал взорвался аплодисментами. Я обернулся и увидел вышедших из-за обеих кулис девчонок: в черных юбочках, белых колготках, они были в армейских гимнастерках, перепоясаны офицерскими ремнями, а на головах у них были по красному и белому банту, причем у Валюхи красный бант был слева, а у Галки – справа.

Тоненькие, с осиной талией, они производили впечатление чего-то эфемерного, воздушного.

Сблизившись, они остановились и потрясли над головой маракасами, и зал снова зааплодировал.

– Несколько лет назад, – начал я внезапно охрипшим голосом, и откашлялся, – в семье оператора Мосфильма Шевкуненко родился долгожданный ребенок – сынишка, которого родители назвали Сережей. В честь его счастливый отец написал для одного из фильмов всем известную песню.

Бульдозер провел медиатором по струнам, задавая тональность. И я запел под гитарный перебор:

В боях над Вислой сонной,

Лежат в земле сырой,

Сережка с Малой Бронной,

И Витька с Моховой…

После первого же слова девчонки пошли по сцене вокруг нас вальсом, а Валя включилась в песню, вступив вторым голосом, начиная со второго куплета:

А где-то в лунном мире,

Который год подряд,

Одни в пустой квартире,

Их матери не спят…

Девочки строго в такт, с шорохом передвигались по сцене. Они остановились лишь, когда мы заканчивали песню в ритме марша:

Но помнит мир спасенный,

Мир вечный, мир живой…

Сережку с Малой Бронной,

И Витьку с Моховой!

Хлопали нам долго! Гоша, сидевший в первом ряду, показал нам большой палец и обернулся назад, что-то говоря Астраханцеву, но Егор Вениаминович остановил его движением руки.

Тем временем я объявлял следующую песню:

– Сразу после войны многие военнопленные были необоснованно репрессированы и отбывали срок в лагерях. Эта песня написана ими, и мы посвящаем ее всем, воевавшим в годы войны.

Я начал песню, по ходу в нее вплелись звуки гитары и баяна.

При повторе слов вступала Валя – она оттеняла вторым голосом мое исполнение, и эффект был потрясный – мужчина поет первым голосом, а женщина – вторым.

ЗДЕСЬ ПОД НЕБОМ ЧУЖИМ, Я КАК ГОСТЬ НЕЖЕЛАННЫЙ,

СЛЫШУ КРИК ЖУРАВЛЕЙ, УЛЕТАЮЩИХ В ДАЛЬ…

МЕЖДУ МНОЙ, МОЛОДЫМ, И МОЕЙ ДОЛГОЖДАННОЙ,

ТОЛЬКО СОПКИ КРУГОМ, ТОЛЬКО ТИШЬ ДА ТАЙГА…

Я ПИСАТЬ ПЕРЕСТАЛ – МОИ ПИСЬМА СЖИГАЮТ,

ОТ ТЕБЯ НЕ ДОЖДАТЬСЯ ЖЕЛАННЫХ ВЕСТЕЙ.

И ТОГДА, КОГДА ПТИЦЫ НА ЮГ УЛЕТАЮТ,

Я СМОТРЮ НА СЧАСТЛИВЫХ, КАК И ТЫ, ЖУРАВЛЕЙ…

БУДЕТ ПАХНУТЬ СИРЕНЬ У ТЕБЯ ПОД ОКОШКОМ,

А У НАС ЗА РЕШЕТКОЮ БУДЕТ ЗИМА…

РАССКАЗАЛИ БЫ ПТИЦЫ, НУ ХОТЯ БЫ НЕМНОЖКО,

ЧТО ЕСТЬ В РОССИИ И ЗЕМЛЯ – КОЛЫМА…

ЗДЕСЬ В МЕТЕЛЬ И В ПУРГУ, В НЕПОГОДУ ИЛЬ СЛЯКОТЬ,

МЫ КОПАЕМ КАНАЛ, ИЗНЫВАЯ ОТ РАН…

АХ, КАК СЕРДЦЕ БОЛИТ, КАК ХОЧЕТСЯ ПЛАКАТЬ,

ПРОЛЕТАЙ ПОСКОРЕЕ, ЖУРАВЛЕЙ КАРАВАН!

Причем Моцарт во время слов «так хочется плакать!» ухитрился буквально заплакать своим баяном!

Следующей песней была была знаменитая «Бьется в тесной печурке огонь…»

Ее под баян исполнила Валя Иванкова, девочки опять кружились в вальсе, а мы с Бульдозером шуршали, встряхивая маракасами.

Следом я пустил старинную «В лунном сиянии ночь серебрится». Теперь играли на гитарах мы с Бульдозером (ну, он, конечно, играл, я лишь перебирал пальцами три аккорда). А вот Жека потряхивал маракасами, а девочки стояли по сторонам сцены, слегка изгибаясь вслед за переливами серебристого голоса Вали.

Мне кажется, в зале кое-кто прослезился. Хлопали долго.

И я объявил «Берега».

Солировал я, Валя и Жека время от времени вводили свою голосовую партию, так что припев мы пели то на два, а то и на три голоса.

Девочки опять легкими движениями тела лишь оттеняли красоту мелодического рисунка песни.

БЕРЕГА, БЕРЕГА… БЕРЕГ ЭТОТ, И ТОТ,

МЕЖДУ НИМИ РЕКА МОЕЙ ЖИЗНИ.

МЕЖДУ НИМИ РЕКА МОЕЙ ЖИЗНИ ТЕЧЕТ,

ОТ РОЖДЕНИЯ ТЕЧЕТ – И ДО ТРИЗНЫ.

ТАМ, ЗА БЫСТРОЙ РЕКОЙ,

ЧТО ТЕЧЕТ ПО СУДЬБЕ,

СВОЕ СЕРДЦЕ НАВЕК Я ОСТАВИЛ.

СВОЕ СЕРДЦЕ НАВЕК,

Я ОСТАВИЛ ТЕБЕ,

ТАМ, КУДА НЕ НАЙТИ ПЕРЕПРАВЫ…

А НА ТОМ БЕРЕГУ НЕЗАБУДКИ ЦВЕТУТ,

А НА ТОМ БЕРЕГУ ЗВЕЗДЫ СИНЬЮ ВСТАЮТ,

А НА ТОМ БЕРЕГУ МОЙ КОСТЕР НЕ ПОГАС,

А НА ТОМ БЕРЕГУ БЫЛО ВСЕ В ПЕРВЫЙ РАЗ…

В ПЕРВЫЙ РАЗ Я ЛЮБИЛ, И ОТ СЧАСТЬЯ БЫЛ ГЛУП,

В ПЕРВЫЙ РАЗ ПРИГУБИЛ ДИКИЙ МЕД ТВОИХ ГУБ.

А НА ТОМ БЕРЕГУ, ДА, НА ТОМ БЕРЕГУ,

БЫЛО ТО, ЧТО ЗАБЫТЬ НИКОГДА НЕ СМОГУ…

ТАМ, ЗА УЗКОЙ РЕКОЙ,

ГДЕ ЧЕРЕМУХИ ДЫМ,

ТАМ Я В МАЕ С ТОБОЙ,

ЗДЕСЬ Я – МАЮСЬ,

ТАМ Я В МАЕ С ТОБОЙ,

ЗДЕСЬ Я В МАЕ ОДИН,

И ДРУГУЮ НАЙТИ НЕ ПЫТАЮСЬ…

А НА ТОМ БЕРЕГУ… и так далее.

Когда я повторял в конце первый куплет, я не пел его, а выговаривал. И затем мы вдруг громко, на три голоса исполнили припев: «А на том берегу…»

Теперь нам хлопали стоя. Нам хлопали, потом начались овации.

И тогда я объявил: «На старом кладбище»… Посвящается всем, кто отдал свою жизнь, чтобы мы могли жить, жить счастливо…

И в разом наступившей тишине я начал:

НА СТАРОМ КЛАДБИЩЕ ЛЕЖАТ СОЛДАТЫ,

УШЛИ НА НЕБО ВСЕ, ОТ НАС, РЕБЯТА!

СЕДЫЕ МАТЕРИ, В ПРОСТЫХ ПЛАТОЧКАХ

ДАВНО ОПЛАКАЛИ СВОИХ СЫНОЧКОВ…

НА СТАРОМ КЛАДБИЩЕ ЛЕЖАТ ПОЭТЫ,

СЕРДЦА ПОДОРВАНЫ, И ПЕСНЬ НЕ СПЕТА,

И ПТИЦЫ ЧЕРНЫЕ КРИЧАТ НАД СТЕПЬЮ,

ЧТО НИ ОДИН ИЗ НИХ – СВОЕЮ СМЕРТЬЮ…

Припев

ЧТО Ж ТУТ ДЕЛАТЬ, НАЛИВАЙ,

И УШЕДШИХ ВСПОМИНАЙ,

ВСЕ ГОРЕЛИ В ЭТОМ ПЕКЛЕ,

МОЖЕТ, ТАМ ИМ БУДЕТ РАЙ,

ДЕНЬ ПРОШЕЛ – ЗВЕЗДА ЗАЖГЛАСЬ…

А БЕЗ ПАМЯТИ МЫ – ГРЯЗЬ,

ЕСЛИ ЖИВЫ – БУДЕМ ПОМНИТЬ,

ТЕХ, ЧЬЯ ЖИЗНЬ ОБОРВАЛАСЬ!

ЛУНА БАЮКАЕТ, И ВЕТЕР СВЕТЕЛ,

СПЯТ НАШИ МАЛЬЧИКИ, РОССИИ ДЕТИ,

НЕ ПЛАЧЬТЕ ДЕВУШКИ – В ПОЛЯХ ЦВЕТЕНЬЕ,

ГУЛЯЙ, КРАСИВАЯ, ПОКА ЕСТЬ ВРЕМЯ…

Припев

Я пел, закрыв глаза. На строчке «Все горели в этом пекле, может там им будет рай!» я уходил на немыслимую высоту, и все боялся, что вот, сейчас, сорву голос…

Но все обходилось…

Последний куплет мы пели на два голоса. Мы старались передать тоску поэта, написавшего стихи.

ПРИДУ НА КЛАДБИЩЕ, МОЛЧАТЬ И СЛУШАТЬ,

БЕРЕЗКИ БЕЛЫЕ, КАК ЧЬИ-ТО ДУШИ…

ШУМЯТ, БАЮКАЮТ, МЕНЯ—БРОДЯГУ,

НЕ ПЛАЧЬТЕ, МИЛЫЕ, И Я ЗДЕСЬ ЛЯГУ…

Припев.

Во время исполнения припева Борька встал и повел первую партию немыслимым перебором гитарных струн.

А с последними аккордами девочки выбежали вперед и, встал на одно колено, склонили головы, далеко вперед вытянув руки.

И их белые и красные банты напоминали четыре цветка, которые кладут на могилы.

Когда мы закончили, в зале стояла тишина. Я видел, как вытирал слезы Вовкин отец, как шмыгали носами пожилые дядьки с орденами и медалями на груди. Видел я также, как Орангутанга что-то принялась яростно шептать мужу, но Егор Вениаминович отмахнулся от нее, как от надоедливой мухи, встал и первым захлопал.

И тогда зал взорвался.

Стояли зрители, стояли мы. И мы тоже хлопали, потому что это была наша предпоследняя песня.

– А почему вы пели: «лежат солдаты, лежат поэты?» Почему именно поэты? – спросил Астраханцев, подходя к сцене.

– Ну, это аллегория, Егор Вениаминович! Молодые солдаты ведь умерли, а могли стать поэтами, композиторами, инженерами. Здесь имеются в виду нереализованные возможности погибших воинов.

В зале загомонили.

Астраханцев поднял вверх руку.

– Значит, они погибли, чтобы вы могли счастливо жить, петь, сочинять стихи… А что это за жуткую песню о кладбище вы еще поете? – спросил он меня. – Мне тут докладывали…

– Это на стихи Есенина. Я могу прочитать…

– Ну, прочитайте!

Я прочитал стихи, и сказал:

– Есенин очень хотел жить. И понимал, что вот-вот умрет. Поэтому он и писал такое – раздрай у него был в душе, и если вдуматься, то мороз по коже идет – как было плохо ему…

– Это что, действительно Есенин? – спросил Астраханцев, обращаясь к нашим учителям.

Клавдия Павловна подтвердила, что да, из позднего, неопубликованного…

– Ну что ж, Толя, так тебе зовут, кажется? Спасибо тебе от наших фронтовиков, от районного комитета партии… Может быть, ты еще как-нибудь выступишь, на конференции, например…

– Мы бы рады, Егор Вениаминович, но до экзаменов две недели… Это мы просто в основном – силами нашего класса, подготовили поздравление нашим фронтовикам, ну, как бы наш последний поклон. Всем вам, товарищи… За все, что вы для нас делали и делаете…

– И тебе спасибо! – Астраханцев пошел к своему месту, но потом остановился и повернулся к нам. – Ты, кажется, на медаль идешь по итогам учебы?

– Если получится, Егор Вениаминович…

– Получится. Поможем… А вы, ребята, – это он уже к «моей команде», – вы ведь еще остаетесь? Так что по любому вопросу – всегда пожалуйста, в районный комитет, а можете прямо ко мне…

– Да! – Он резко повернулся. – Девочки! А почему у вас разные банты?

Девчонки повернули головы ко мне – мы предусмотрели этот вопрос. Я кивнул, и…

– Для сим-мет-рии! – Хором сказали они. – И для кра-со-ты!

Зал захохотал, и в этот момент мне стало стыдно. Я добился своего – нейтрализовал «историчку», но каким способом…

А потом я подумал, что, если бы эти люди узнали, что спустя 40 лет в песне, которая им так понравилась, слово солдаты заменят на «бандиты» и именно в таком виде будут петь…

И мне в который раз вдруг стало ясно, почему я не захотел жить в том, новом, времени…

И я объявил:

В заключение концерта мы хотим исполнить песню московского поэта Окуджавы «Во дворе, где каждый вечер все играла радиола…»

Глава 8-я. Был месяц май (II)…

10—31 мая 1966 г.

На следующий день, в воскресенье, я впервые, никого не опасаясь – в открытую, шел к дому Жанны, причем не один, а вместе с девочками.

– Вы где гимнастерки взяли? – спросил я их. Для меня появление девчонок в военной форме на сцене было не меньшей неожиданностью, чем для всех остальных.

– Вовкин отец помог – договорился, и нам дали у ветеранов.

Имелись в виду, очевидно, военком Чернявский и Совет ветеранов войны.

– Так вы в военкомат ходили? – я шел быстро, поэтому девочки, держа меня за руки, поспешали за мной чуть ли не вприпрыжку.

– Ага! – сказала Валюха, а Галка добавила:

– Ты же нам тексты песен давал, мы их взяли и пошли, показали ему, и он договорился про форму…

– А перешивал ее кто вам?

– Сами! – как почти всегда, в один голос, ответили девчонки.

Жанна была и на этот раз в образе пионерки, с девочками она сошлась как-то сразу, словно были они знакомы давно.

– Толя, ты почитай журнал, посиди на диване…

Я листал журнал «Вокруг света» и лениво наблюдал, как три девчонки (Жанна в своей косынке-галстуке в какой-то миг показалась мне такой же девочкой, как Валя и Галя) делали «па» ногами, прогибались, водили руками над головой, потом останавливались и что-то вполголоса обсуждали. Потом снова двигались порознь и вместе, и невооруженным глазом было видно, что движения эти все чаще делались упорядоченнее, целенаправленнее и функциональнее – мои девчонки уже через час, двигаясь вместе с Жанной, синхронно, под музыку включенной радиолы, выполняли новые для них движения…

В конце концов я забыл о журнале и во все глаза следил на рождением д е й с т в а – профессиональной работы руками, ногами и всем телом.

– Ну, вот примерно так, девочки. А вы молодцы! Жаль, что у нас в поселке нет кружка бального танца…

Жанна села рядом со мной на диван, девчонки тут же примостились возле нас.

– Ну, а чего сидим? – спросил я. – Шагом марш, мне нужно поговорить с Жанной Игоревной!

– То-оль! – протянули они в голос.

– Не может быть и речи! Идите-идите! Я же говорю, нам поговорить надо.

– Не обидятся? – спросила Жанна, когда, загремев запорами, захлопнулась дверь сенок.

– Еще чего! – Я встал и подошел к тумбочке – выключить радиолу.

– Поцелуй меня! – сказала, подходя ко мне сзади, Жанна.

Я крепко поцеловал ее, потом подхватил на руки и закружил вокруг себя.

– Самая приятная жизненная ноша этой весны! – сказал я.

Она крепко обняла меня и уткнулась лицом в мою шею. И я с наслаждением вдохнул уже почти ставший родным запах сладковатых французских духов.

Когда я вышел, то обнаружил сидящих на лавочке дома напротив своих девчонок! Они весело что-то болтали, но при виде меня затихли – знает кошка, чье мясо съела…

– Ну, и чего сидим? – притворно строжась, спросил, подходя к ним, я.

– Тебя ждем! – сказала Валюха недовольно, а Галка добавила:

– Знаешь, как есть хочется?

Мне стало стыдно. Сам я – только что из-за стола, меня накормили настоящим украинским борщом и жареной курицей, а мои девчонки в это время сидели голодные и ждали меня…

– Ладно! – сказал я им. – Пошли ко мне, накормлю вас! Ну, понравилось?

Я имел в виду урок танцев, который им преподала Жанна.

– Здорово, Толь, – щебетали они, – как она танцует!

Они опять держали меня с обеих сторон за руки, и со стороны мы, наверное, производили странное впечатление: вроде бы папа идет с дочками, только и папа, и дочки почти одного возраста…

– А от тебя духами пахнет! – ехидно сказал Валюха.

– Этой, Жанны Игоревны! – еще ехиднее добавила Галка.

– Цыть! – заявил им я. – Маленькие еще про духи знать!

И потянулись будни, перемежаемые редкими вечерами на Бродвее. Я учил билеты по автоделу, правила дорожного движения. В конце мая мы, одиннадцатиклассники, сдавали первый экзамен – на получение рабочего разряда по своей профессии. Мы, учащиеся группы шоферов, должны были получить права шофера-профессионала 3-го класса.

Я попросил отца во время ближайшей командировки зайти в Барнауле в Университет и узнать все о правилах поступления медалистов на юрфак: сроки приема документов, предмет, по которому придется сдавать экзамен.

Теперь я был уверен, что медаль получу.

Тренировки по каратэ я не прекращал, как и обещал – весь спортинвентарь разместил теперь на веранде. Дыру в потолке мы с Миутом замазали, крюк на веранде прикрепили к кронштейну, который привернули к одной из потолочных балок.

А вот нитки в гостиной я снимать не торопился – большое пространство комнаты позволяло более энергично выполнять ката, и с каждым днем я радовался за себя – удары моих рук и ног во время выполнения этого упражнения были почти всегда точны – пластилиновые шарики едва успевали метаться в воздухе, когда я вихрем носился по комнате, целя в них…

А вот репетиции мы почти не проводили – репертуар наш был в достаточной степени освоен, но попеть время от времени мы выходили, потому что ребята наседали на меня и требовали – пойдем, Толь, пойдем!

Я их понимал – они вошли во вкус, они получили известность, с мальчишками на улице уважительно здоровались за руку и сверстники, и старшеклассники, а на девчонок подруги смотрели с нескрываемой завистью.

Бремя славы, знаете ли!

И я решил, начав готовиться в экзаменам, все же посвятить своим ребятам хотя бы недельку. Тем более, что май стоял жарким, почти, как обычно – июнь.

После того, как мы вышли на Бродвей 12 мая, и увидели, что нас уже ждали, мы, воодушевленные популярностью, пели от души. Мы «выложились».

Мы впервые исполнили «Строку на облаках». Я хотел также спеть написанный мною числа 10—11 мая как-то вечером текст песни, которую я выучил, придумал мелодию, и вот планировал исполнить под гитару сам, один. Но до нее не дошло.

«Строка на облаках» очень понравилась слушателям, и после нее они почему-то потребовали спеть им «В деревеньке маленькой». А следом… в общем, получился концерт по заявкам.

Вот после этого выступления начались звонки по телефону. Мне звонили с утра до вечера и спрашивали, когда мы будем выступать следующий раз. Люди так и говорили «выступать», правда, иногда – «когда будете петь».

Чаще звонили девочки. А вот Рукавишникова так ни разу и не позвонила, а у нее ведь дома был телефон. Я даже знал номер – 5—93.

Зато на день раз по пять звонил Миут – он, как и я, готовился сдавать правила дорожного движения и устройство автомобиля. Например:

– Толь, привет! Ты устройство карбюратора уже «прошел»?

– Нет, я систему охлаждения читаю…

– Ладно! Пока! – гудки «отбоя» в трубке.

Через полчаса опять:

– Толь, привет! Ну, ты карбюратор «читал»?

– Да нет же! Никак с охлаждением не справлюсь…

– На Бродвей сегодня идем?

– Отстань! Вечером позвонишь!

– Ладно! – гудки разъединенной линии.

15 мая вечером было солнечно, воздух был неподвижен, и часам к восьми вечера на Бродвее было не протолкнуться.

И когда мы расчехляли инструменты, я увидел Рукавишникову – она впервые открыто проявила свой интерес, стояла в первом ряду вместе со всеми «моими»: Вовкой Чернявским, Бобровым, Карасевой, Нелькой, Надькой, Сашкой, Гриней Каминским. Возле Варвары тут же оказался Миута, он стоял между ней и своей Нелькой и успевал что-то нашептывать и одной, и второй…

Я ударил по струнам, и «пошел» по ним «восьмеркой», Моцарт подхватил, девчонки встряхнули маракасы.

«Жил в Одессе славный паренек,

Ездил он в Херсон за голубями», – пел я.

«И вдали мелькал его челнок,

– Его челнок! – хором изобразили эхо Моцарт и Бульдозер, и я повел мелодию дальше.

«С белыми, как чайка, парусами…»

Паренек оказался вором, прокурор – негодяем, ну, и так далее.

Песню хорошо знали боговещенские пацаны и подпевали хором.

Размявшись таким образом, я объявил: Сергей Есенин! «Гори звезда моя, не падай!»

Это была серьезная и сложная вещь, поэтому девочки отложили маракасы и стали перед скамейкой, подняв над головой руки.

Моцарт задал тональность, Борька провел медиатором по струнам, и без остановки начал вступление.

Когда я запел, я смотрел в голубые широко открытые глаза Варьки и думал – как же я тебя люблю!

Ведь Рукавишникова, как обычно, была так хороша! В легком коротком платьице, подчеркиващем все достоинства ее фигуры и красоту стройных ног, с косой на плече, и, конечно, яркой косынкой на шее.

Впрочем, сегодня и другие наши девочки были одеты по-летнему и ни в чем не уступали Варваре.

ГОРИ ЗВЕЗДА МОЯ, НЕ ПАДАЙ,

РОНЯЙ ХОЛОДНЫЕ ЛУЧИ…

ВЕДЬ ЗА КЛАДБИЩЕНСКОЙ ОГРАДОЙ

ЖИВОЕ СЕРДЦЕ НЕ СТУЧИТ…

ТЫ СВЕТИШЬ АВГУСТОМ И РОЖЬЮ

ТЫ НАПОЛНЯЕШЬ ТИШЬ ПОЛЕЙ,

ТАКОЮ ЗАЛИВИСТОЮ ДРОЖЬЮ

НЕ ОТЛЕТЕВШИХ ЖУРАВЛЕЙ…

Со слова «журавлей» мой голос пошел вверх, пока не набрал силу на строчках: «Погаснет ласковое пламя и сердце превратится в прах…»

Я ЗНАЮ, ЗНАЮ – СКОРО, СКОРО,

НЕ ПО МОЕЙ – НИЧЬЕЙ, ВИНЕ,

ПОД НИЗКИМ ТРАУРНЫМ ЗАБОРОМ,

ЛЕЖАТЬ ПРИДЕТСЯ ТАКЖЕ МНЕ.

ПОГАСНЕТ ЛАСКОВОЕ ПЛАМЯ

И СЕРДЦЕ ПРЕВРАТИТСЯ В ПРАХ!

ДРУЗЬЯ ПОСТАВЯТ СЕРЫЙ КАМЕНЬ,

С ВЕСЕЛОЙ НАДПИСЬЮ В СТИХАХ.

Я пел «на пределе», высоко «задирая» вверх, а две последние строки второй раз мы спели с эффектом «эха», причем девочки не меняли последовательность движений, плавно изгибаясь в такт печальной мелодии и водили руками над головой…

НО ПОГРЕБАЛЬНОЙ ПЕСНЕ ВНЕМЛЯ,

Я ДЛЯ СЕБЯ СЛОЖИЛ БЫ ТАК:

«ЛЮБИЛ ОН РОДИНУ И ЗЕМЛЮ,

КАК ЛЮБИТ ПЬЯНИЦА КАБАК!»

«Как любит пьяница кабак» я почти выкрикивал, а вот при повторе мы спели завершающие строфы с теплом, и не очень громко.

Завершил песню длинным протяженным аккордом баяна Моцарт.

А потом были несколько секунд тишины, и аплодисменты, и девчонок все теребили, а они смеялись и отбивались, а Надька из-за глубины чувств подскочила и поцеловала меня в щеку, а Рукавишникова – нет, она на Надьку обиделась…

И мы запели на два голоса «Черного ворона»:

ОКРЕСТИЛА МАМА МАЛЕНЬКИМ КРЕСТОЧКОМ,

ПОМОГАЮТ НАМ ВЕЛИКИЕ «КРЕСТЫ»…

МОЖЕТ, СЫНУ ТВОЕМУ, А МОЖЕТ – ДОЧКЕ

НАЧНУТ ВЕСТИ ОТСЧЕТ КАЗЕННЫЕ ЧАСЫ…

ТЫ ВОРОНОЧКОМ ПОЛЕТИШЬ, ДА В КОРИДОРЧИК,

И ПЕРВЫМ НОМЕРОМ ОКАЖЕШЬСЯ В СТРОЮ.

ЧЕРВОНЧИК СТОИТ ЗАДУШЕВНЫЙ РАЗГОВОРЧИК,

И САМ СЕБЕ Я ТИХО ПЕСЕНКУ ПОЮ:

Припев:

А НУ-КА, ПАРЕНЬ, ПОДНИМИ ПОВЫШЕ ВОРОТ,

ПОДНИМИ ПОВЫШЕ ВОРОТ – И ДЕРЖИСЬ!

ЧЕРНЫЙ ВОРОН, ЧЕРНЫЙ ВОРОН, ЧЕРНЫЙ ВОРОН —

ПЕРЕЕХАЛ МОЮ МАЛЕНЬКУЮ ЖИЗНЬ!

Припев я исполнял один, а далее в дело вновь включался Моцарт.

Мы спели еще несколько песен, а потом я объявил:

– «Дорогая женщина»! Стихи написаны вчера, песня посвящается одной из тех, кто сейчас стоит здесь, перед нами!

Мои партнеры запереглядывались в недоумении, девчонки на всякий случай взяли маракасы.

И не ошиблись – я на гитаре «забил восьмерку», и Галка с с Валей, стоя на месте, стали в такт потряхивать маракасами:

ЗДРАВСТВУЙ, ЗДРАВСТВУЙ, ДОБРЫЙ ДЕНЬ,

ОБЪЯСНИ СОН ВЕЩИЙ НАМ,

ГДЕ-ТО ТАМ ЛЮБОВЬ МОЯ,

ДОРОГАЯ ЖЕНЩИНА!

ГДЕ-ТО В СОЛНЕЧНЫХ ЛУЧАХ,

СКРЫТ БЫЛ НОЧЬЮ ОБРАЗ ТВОЙ…

ДОРОГАЯ ЖЕНЩИНА —

ОБЪЯВИСЬ И БУДЬ СО МНОЙ.

Припев:

ЛЬЕТСЯ СТРУЙКАМИ ВОДА

ЛУННЫЙ ПОЛОСОЮ СВЕТ, —

НЕТ ТЕБЯ, И В ТОМ БЕДА,

ЧТО ТЕБЯ СО МНОЮ НЕТ.

Тут сзади вдруг в гитарный бой вплелся чистый звук кларнета – как потом я понял, к нам присоединился Берик – он принес кларнет с собой, достал его из футляра и немедля ни минуты, включился в дело.

ЗДРАВСТВУЙ, ЗДРАВСТВУЙ, МИЛЫЙ ДЕНЬ,

ТЫ ОТКРЫЛ МНЕ НАКОНЕЦ,

ТАЙНУ ГЛАВНУЮ СВОЮ,

ЧТО ХРАНИЛ В СЕБЕ ЛАРЕЦ.

ТЫ И Я – СОЮЗ СЕРДЕЦ,

КРИКНУ Я: «ВОТ СЕРДЦЕ – НА!»

ЗАБЕРИ, И БУДЬ СО МНОЙ,

ДОРОГАЯ ЖЕНЩИНА»!

Припев:

ЛЬЕТСЯ СТРУЙКОЙ ЯРКИЙ СВЕТ,

ПЕРЕМЕНЧИВА ВОДА,

НО Я СЧАСТЛИВ, МИЛЫЙ ДРУГ,

ЧТО СО МНОЙ ТЫ НАВСЕГДА.

Хлопали мне сдержанно, но это и понятно – песенка была так себе, исполнена под примитивный гитарный бой, и даже девочки и Берик не могли сделать высокохудожественным то, что им не было изначально.

А Нелька подошла и шепнула:

– Монасюк, ты что, стихи писать начал?

А Надька опять хотела чмокнуть меня, но Миута поймал ее за руку и помешал.

А Рукавишникова, услышав, что ей посвятили песню, вздернула нос кверху и фыркнула.

И в этот момент со стороны Центральной свернула и пошла в нашу сторону группа молодежи из КСК – во главе ее шла Тамара Грунская.

Когда они подошли, на некоторое время в толпе зашумели. Ребята здоровались друг с другом, девчонки обнимались – мы ведь хорошо знали друг друга – «райцентровские» и «кэсэкавские».

А наш ВИА в это время пел «Сиреневый туман».

И тут я объявил «гвоздь» сегодняшнего вечера – романс «Почти устал». Мы не пели его до этого.

Негромким перебором струн начал вступление Бульдозер. Только после второй строфы романса мелодию протяженными баянными аккордами «повел» Моцарт.

Трудность исполнения была в том, что нужно было переходить от октавы – на следующую, причем то вверх, то, наоборот, спускаться на октаву вниз.

Но со стороны это слушалось потрясающе. Вообще русские романсы 19-го века все были полны грусти, души и какой-то прямо-таки неземной либо любви, либо любовной боли…

ПОЧТИ УСТАЛ, ПЕЧАЛЬ ПО ВЕНАМ ВЬЕТСЯ,

МЕРЦАНЬЕ ЗВЕЗД ИГРАЕТ С ТИШИНОЙ.

МОЛЧИТ РОЯЛЬ, И СЕРДЦУ НЕ ПОЕТСЯ,

КАК ТРУДНО ЖИТЬ С ПОТЕРЯННОЙ ДУШОЙ.

ОБРЫВКИ СНОВ ПЕЧАЛЬНОГО ПАДЕНЬЯ,

НЕСУТ МЕНЯ ИЗ МИРА СУЕТЫ,

НА ВЕЧНЫЙ БАЛ БЛАЖЕННОГО СПАСЕНЬЯ,

ГДЕ Я ЛЮБИЛ, НО НЕ ЛЮБИЛА ТЫ…

НАЧЕРЧЕН ПУТЬ, ЕГО Я НЕ НАРУШУ,

ЛЕТЯ К ТЕБЕ, Я ПАДАЛ И ВСТАВАЛ.

КАК ТЫ МОГЛА! ТЫ БИЛА МОЮ ДУШУ,

ТЫ ЗНАЛА МОЙ ПРЕДЕЛ, А Я ЕГО НЕ ЗНАЛ…

С этого куплета я запел в полный голос. А ребята вплетались в мелодический рисунок, вовсю используя голосовой эффект «эха».

И ЯРКИЙ СВЕТ (Свет-Свет) НЕБЕСНОГО УБРАНСТВА,

ВЛЕЧЕТ МЕНЯ ИЗ ГРЕШНОЙ ПУСТОТЫ,

ГДЕ ДВУМ СЕРДЦАМ (Сердцам)

НЕ ВСТРЕТИТЬ ПОСТОЯНСТВА,

ПОКА ОДИН ЖИВЕТ, ДРУГОЙ ОКОНЧИЛ ДНИ.

И вновь я пою негромким, усталым голосом, подчеркивая тем самым смысл текста, неизбывную тоску и безысходность положения героя.

ПОЧТИ УСТАЛ, ПЕЧАЛЬ ПО ВЕНАМ ВЬЕТСЯ,

И НОВЫЙ ДЕНЬ РАЗБАВИЛ ТЕМНОТУ.

ОКОНЧЕН СОН, В ВИСКАХ ЛИШЬ ОТДАЕТСЯ,

ПРОСТИ МЕНЯ, МОЙ БОГ, ЗА ВСЕ, ЧТО Я ТВОРЮ!

После завершающих романс звуков баяна и гитары наступила тишина.

Я видел удивленные лица друзей, слушателей, радость в улыбке Варвары и широко открытые глаза Грунской.

И объявил завершающую сегодняшний концерт песню: «Трамвай последний…», на стихи Сергея Есенина.

Ну, а чего? Даже товарищ Астраханцев в курсе, что это из наследия великого поэта, так что…

Когда мы собирались, были лишь поздние сумерки и до ночи – далеко, и поэтому расходиться никто не спешил. Одноклассники обступили нас, пошли разговоры об экзаменах, а я взглядом пытался найти Рукавишникову, но не находил.

«Опять взбрыкнула! – подумал я. – Хочет, чтобы за ней побегали!». И тут услышал негромкое:

– Толя! Можно с тобой поговорить?

Я повернул голову. Это была Грунская.

– Давай поговорим, – ответил я.

– Пройдемся? Не в толпе же!

– Пошли.

Мы неторопливо шли среди других в сторону Центральной. Гитару я оставил Гемаюну, так что шел налегке, засунув руки в карманы брюк.

– Толь, меня зовут Тамара! Тамара…

– Том, твоя фамилия Грунская. И ты из КСК, командирша комбинатских! И чуть ли не Мастер спорта…

Она засмеялась.

– Так уж и командирша… Кстати, тебе подарок мой на 23 февраля понравился?

Я промолчал. Она тоже помолчала немного и продолжала:

– Толик, я хотела попросить тебя выступить у нас в школе с твоими ребятами. Ты не думай, мы привезем вас туда и домой отвезем, все будет в порядке!

Я покачал головой.

– Не получится, Тамар! У нас – уличный репертуар, для выступления в официальных заведениях он не подходит. А у меня первые экзамены – по шоферскому делу – в конце месяца. Так что мы вообще, наверное, пока выходить петь не будем. Нет времени, Том! Я хочу медаль получить, так что, ты понимаешь… А за подарок спасибо!

Мы шли по освещенной включившимися только что фонарями Центральной, впереди и сзади нас шли редкие парочки, время было позднее, наверное, уже часов десять…

Некоторое время мы молчали. Но я чувствовал, что Тома искоса поглядывает на меня, и что-то как бы прикидывает.

– Толь! – сказал она. – Ладно, приехать к нам вы не можете. Но можно попросить тебя? Ты не проводишь меня сегодня домой?

– Тома, сейчас к вам пойдет последний автобус, и он в КСК меня ждать не будет! А пешком обратно идти семь километров…

Она вдруг остановилась, схватила мою руку своими, и мы оказались с ней лицом к лицу.

– Толя, ну, переночуешь у меня дома! Или машину попутную поймаем… Ты не беспокойся, моих родителей нет, они сегодня в ночную смену!

Я осторожно высвободил свою руку.

– Знаешь, Тома, давай откровенно! От таких игр… В общем, от этого случаются дети, ты не думаешь об этом?

Она смотрела на меня. С сожалением во взгляде.

– Толь, – как-то печально сказала она. – Я ведь узнала, про тебя и твою эту, как ее, Варежкину…

– Рукавишникову, – поправил ее я.

– Ну, да, Рукавишникову. Ну, она же девчонка, а ты ведь рыцарь, я тебя сразу поняла… К ней ведь ты не прикоснешься… Поедем, а? Ну, Толь! Ты мне еще на январской конференции так понравился! Почему не подошел?

Я промолчал.

Слева показалась пустая скамейка, прямо под фонарем. Наверное, поэтому и пустая, подумал я.

– Пойдем, сядем? – предложил я. Я не хотел обижать ее, эту девушку, потому что понял – ее кто-то уже обидел… По интонациям было слышно, да и на мою реплику о детях она не отреагировала…

Мы сели, я накинул ей пиджак на плечи, и она положила мне голову на плечо. Пошевелилась, устраиваясь поудобнее.

– Тома, я не могу! Ну, прости меня, я правда не могу…

Она, не поднимая с плеча головы, повернулась лицом к мне, и теперь смотрела на меня снизу, как бы исподлобья.

– Рыцарь, я же говорю! Повезло твоей Варежкиной.. А вот со мной в Москве, на последних сборах, совсем не по-рыцарски поступили…

Он вдруг рывком выпрямилась и схватив меня за локти обеими руками, заговорила быстро, взахлеб:

– Толя, а поехали после школы вместе в Москву, а? У меня там родственники, устроят тебя в МГУ, на любой факультет! А меня приглашают в МИФК, и кандидатом в сборную России! Поехали, Толь! Будем вместе, я спортом серьезно займусь, ты будешь песни свои петь! Поехали, а, Толь?

Она смотрела мне в глаза с такой надеждой, она так хотела, чтобы чудо с л у ч и л о с ь… У меня сердце сжалось от жалости к этой незаурядной и сильной и – надломленной, девочке, но что я мог поделать – солгать? И наплевать на собственную судьбу? Во второй раз оставить несчастной Рукавишникову?

Я аккуратно освободил руки.

– Нет, Тамара, прости. И потом – почему я? Ну что, за тобой парни не бегают, что ли?

Она улыбнулась как-то устало и снова, поправив пиджак, положила голову мне на плечо.

– Какие там парни, Толя! Мальчишки! А вот в тебе чувствуется что-то такое… Я бы с тобой, Толь, куда угодно… Знаешь, это как в сказках говорится – хоть на край света…

Я молчал. Каким-то образом она смогла угадать во мне взрослого опытного мужчину, на которого ей, обиженной и разуверившейся, хотелось переложить свои проблемы, прислониться к его плечу, укрыться от жизненной несправедливости за его спиной, чтобы оттаять, прийти в себя…

А она, не поднимая головы, вдруг спросила меня:

– Толь! Очень любишь свою девушку?

На какой-то миг я растерялся. Но что-то вдруг сказало мне, что с Тамарой нужно по-прежнему быть откровенным и честным. Чтобы хоть как-то загладить вину за всех мужиков перед этой такой красивой, молоденькой и – уже обиженной мужчинами девочкой.

– Очень! Том, она моя судьба…

– Да? Жалко… Мне почему-то показалось, что твоею судьбой могу стать я. А что ты мог бы быть моей судьбой, я почему-то уверена…

Нужно было как-то ободрить ее, и я, глядя на раскачивающуюся почти перед нашими лицами ветку с молоденькими листочками, сказал:

– Том! Видишь листики?

– Угу. И что?

– Молоденькие, гибкие, летом станут жесткими, а осенью засохнут и опадут. А потом придет опять весна…

– Ты это у чему?

– Да к тому, что тебе плохо, потому что вокруг весна, а у тебя на душе – осень. Умерли листики… Только ведь зима обязательно пройдет – и снова расцветет все…

Она выпрямилась, как-то очень по-взрослому улыбнулась и сказала:

– Умеешь девушкам зубы заговаривать. А прямо сказать не хочешь – не пойду я с тобой, и все тут! Иди, мол, вон на автобус… Рыцарь!…

Она встала, сняла с плеч пиджак и, подавая его мне, сказал:

– Ладно, пошли! Хоть до автобуса-то проводишь?

Я проводил ее и оставил у освещенного автобуса, почти полностью заполненного ребятами, приехавшими вместе с Тамарой послушать нас. И пошел по Гаражной, мимо автовокзала, домой.

Но напротив здания райотдела милиции из темноты мне навстречу выступила фигура Рукавишниковой. За ней мелькали светлые пятна, и я краешком зрения успел увидеть и понять – вся моя команда там! И все друзья!

– Варь! – сказал я. – Ты куда подевалась? Я тебя…

И тут я увидел ее лицо и понял – нормального диалога не будет…

– Ты… ты с ней… обнявшись…

Она шагнула ко мне и вдруг застыла, вдохнув в себя воздух.

– Монасюк! Какой же ты… Опять эти духи, вот ты значит с кем…

Она размахнулась и влепила мне пощечину! А я не успел среагировать, каратист хренов! Но тут она размахнулась во второй раз, и теперь я поймал ее за руку, и какая-то жуткая волна бешенства накатила на меня вдруг, и я, наверное, ударил бы ее в ответ, если бы не Миута и девчонки.

Он выскочил из темноты и встал между нами, оттеснив Рукавишникову в сторону и крикнув девчонкам:

– Уводите его, на фиг, что смотрите? Быстрее уводите, блин!

Меня ухватили со всех сторон наши девчонки, Надька и Нелька. Они что-то говорили и тащили меня, но я успел увидеть, что на крыльцо милиции выходят милиционеры, Валерка ведет к автовокзалу Варвару, приговаривая: «Давай, давай, Рукавишникова, пошли в автобус», а из дверей автобуса выпрыгивают ребята из КСК, и Тамарка Грунская чуть ли не бежит в нашу сторону…

Последнее, что я увидел, когда в сопровождении девочек сворачивал уже на свою улицу Кучеровых к дому, это что-то объясняющую Варваре Грунскую и Миута, стоявшего с ними и тоже что-то говорившего, размахивая руками.

Порадовал свою девушку, блин!

Как рассказал мне позднее Миут, когда мы сидели на скамейке под фонарем с Грунской, и она приобняла меня и положила голову мне на плечо, Рукавишникова, в свою очередь искавшая меня, чуть не наткнулась на нас.

Ей хватило одного взгляда, и она тут же решила все выяснить до конца. И вместе с Миутом и девочками ждала меня на углу Кучеровых и Гаражной. Но почувствовав запах духов, буквально взбесилась.

И хотя Грунская пыталась ей объяснить, что она лишь уговаривала меня приехать с концертом в КСК, а вот проводить ее домой я наотрез отказался, все оказалось «вотще» – Варвара закусила удила! И заявила, что знать меня больше не желает!

Кто бы сомневался…

Между тем занятия в школе постепенно сходили «на нет», мы изучали лишь экзаменационные билеты, и учебные дни становились все короче. И поэтому обычно мы были дома уже сразу после двенадцати.

Рукавишникова мне в коридоре школы больше не попадалась, может быть – она и в школу не ходила.

Ну, из-за ненависти ко мне. Чтобы не встречаться…

Именно в те дни, как никогда раньше, сказала свое слово наша школьная дружба.

И Надя, и Нелля ежедневно звонили мне, а то и прибегали. Просто так, под надуманными предлогами. Они при этом болтали беззаботно, как птички, и старались втянуть в беседу меня.

Под ногами все время болтался Миут. А девчонки теперь ежедневно приходили после занятий и требовали дать им работу по дому.

Мои милые школьные друзья-девчонки! Если бы вы знали, как в той, уже однажды прожитой жизни я часто вспоминал ваши лица, улыбки на них, и чем более я старел, тем чаще при этих воспоминаниях на глаза наворачивались слезы!

Эх, молодость! Ты светла, чиста и пронзительно душевна, но как же быстро ты проходишь! И сменяет тебя чаще всего не радость жизни, а сухой шелковистый пепел прожигаемых зря лет…

Немного улучшило настроение мое свидание с Жанной на следующий день, потому что Жанна, как я заметил, вообще умела снимать с меня любое напряжение. Она была такой нежной, можно сказать – утонченной, и атмосфера у нее была столь ровной и спокойной, что я уходил от нее всегда умиротворенным. И готовым все простить своим обидчикам.

И поэтому через день, во вторник, я опять сидел на знакомой скамейке напротив райисполкома, твердо решив – это последнее выступление. До выступления на выпускном бале в нашей школе.

Пели мы ровно, и поскольку никого перед нами в толпе слушателей из неприятных и з н а ч и м ы х персон не было, у нас получалось все очень слаженно и красиво.

И мы решили спеть еще несколько новых песен. Тем более, что с нами был Берик на этот раз с саксофоном, и приплясывал в нетерпении от желания включиться в наш оркестр.

Ну, а чего, думал я, объявляя новую песню. Пусть подыгрывает на саксе!

– Всем любящим и любимым посвящается! «Любимая женщина!»

Я пел негромко, «не выкладываясь», Берик быстро приспособился и скоро мастерски вплетал звучание своего саксофона в общий рисунок, а девочки «работали» с ленцой – они чувствовали себя «профи» и тоже как бы расслаблялись – отдыхали от оваций…

БЫЛ ТОТ ВЕЧЕР ЧИСТ И СВЕТЕЛ,

РАЗБРЕЛИСЬ ПО НЕБУ ЗВЕЗДЫ.

Я ТЕБЯ СЛУЧАЙНО ВСТРЕТИЛ,

ОБОРВАЛ В САДУ ВСЕ РОЗЫ.

Я КАЧАЛСЯ БУДТО ПЬЯНЫЙ,

ТО ЛИ ПЛАКАТЬ, ТО ЛЬ СМЕЯТЬСЯ,

ОПОИВ МЕНЯ ДУРМАНОМ,

ТЫ ЯВИЛАСЬ ПТИЦЕЙ СЧАСТЬЯ…

ПЛЕЧ ТВОИХ КАСАЮСЬ ОСТОРОЖНО,

ЧТО Б ТЫ НЕ РАСТАЯЛА, КАК СОН,

«БЕЗ ЛЮБВИ ПРОЖИТЬ НАМ НЕВОЗМОЖНО», —

ШЕПЧЕТ МНЕ ЛИСТВОЮ СТАРЫЙ КЛЕН.

ОПЬЯНЕВ ОТ ЗАПАХА ЖАСМИНА,

Я В ТВОИХ ОБЪЯТЬЯХ УТОНУ,

МНОГО ЗНАЛ Я ЖЕНЩИН НЕЛЮБИМЫХ,

НО ИСКАЛ ВСЮ ЖИЗНЬ ТЕБЯ ОДНУ!

БУДЬ ВСЕГДА СО МНОЮ РЯДОМ,

ТЫ МОЙ АНГЕЛ, МОЯ ФЕЯ…

НЕТ ДОРОЖЕ МНЕ НАГРАДЫ,

НЕТ МОЕЙ ЛЮБВИ СИЛЬНЕЕ…

ПУСТЬ СОМНЕНИЯ РАЗВЕЕТ

ТЕПЛЫЙ ДОЖДИК НА ЗАКАТЕ,

ДЛЯ ТЕБЯ Я ВСЕ СУМЕЮ,

МОЯ ФЕЯ В ЛЕТНЕМ ПЛАТЬЕ…

ПЛЕЧ ТВОИХ КАСАЮСЬ ОСТОРОЖНО… ну, и так далее

После второго припева Берик, оторвав губы от сакса, крикнул: «Я сам!», и выдал такое роскошное соло на саксофоне, что в толпе захлопали.

А я, заканчивая песню, пел на затухающей волне:

Плеч твоих касаюсь осторожно…

Плеч твоих качаюсь осторожно…

Плеч твоих касаюсь осторожно…

И во все глаза смотрел на крыльцо райисполкома – там с двумя парнями стояла Рукавишникова. Снова в клетчатой мини-юбке, прозрачной блузке и при черной громадной шали на плечах.

Она смеялась, что-то говорила, а парни – тоже в ответ, и при этом один все время норовил взять ее за плечи.

Над крыльцом горела лампа, на звуки смеха и разговоров все стали оборачиваться, и все прекрасно видели все.

И тогда я громко объявил:

– «Уходите»! Всем любившим и скорбящих о своих любимых!

Песня была новой, но мы ее репетировали постоянно и хорошо знали.

Это был еще один романс. Со сложным музыкальным рисунком и меняющимся ритмом. И очень сложным для вокала: мелодия периодически резко меняла тональность, а кроме того, здесь был нужен сильный голос, потому что исполнять «Уходите» нужно спокойно, грустно, без надрыва.

Девочки очень хорошо «работали» такие вещи, но не любили эти песни. Им бы что-нибудь быстрое, чтобы можно было, полуобнявшись, прыгать из стороны в сторону, выделывая кренделя.

ХОЛОДНЫЕ ГЛАЗА, И В НИХ ЗАСТЫВШИЙ СВЕТ,

И ГОРЬКИЙ КРИК РАЗРЕЖЕТ ТИШИНУ…

ТЫ НЕ ЖАЛЕЛ СЕБЯ, НЕ ЗНАЯ СВОЙ ПРЕДЕЛ,

И ВСЕ ПЫТАЛСЯ ОБМАНУТЬ СУДЬБУ…

И ВСЕ ПЫТАЛСЯ ОБМАНУТЬ СУДЬБУ…

Повторяя еще раз последнюю строчку, я ушел вверх, и протянув «судьбуу-уу-у…», резко оборвал, и вновь ушел вниз, начав припев, и сначала Моцарт обозначил мелодию, а затем Берик, закрыв глаза, начал еле слышными пассажами «обрубывать» звуками саксофона окончания строф:

УХОДИТЕ! ВЫ ЧАСТО БЕЗ СПРОСА УХОДИТЕ!

С УЛЫБКОЙ ПРОЩАЛЬНОЙ ВЫ

В ДАЛЬНЮЮ ВАШУ СТРАНУ…

УХОДИТЕ… ОЙ, ЧТО-ТО ВЫ ЧАСТО УХОДИТЕ!

НАЗАД НЕ ВЕРНЕТЕСЬ,

ТРЕВОЖА ЛИШЬ ПАМЯТЬ МОЮ…

Нас слушали внимательно, шепотки стихли. Девочки, полузакрыв глаза, легкими волнообразными движениями тела сопровождали меня, манерой танца подчеркивая грусть романса.

И ГРУСТНО ОТ ТОГО, ВСЕ БОЛЬШЕ ВАШИХ ГЛАЗ,

ЧТО С ФОТОГРАФИЙ СМОТРЯТ НА МЕНЯ…

ВАШ МАЯТНИК ЗАСТЫЛ, НО ВЕРЮ И МОЛЮ:

«ПРОСТИ!» – И ПРИМЕТ НЕБО ВАС ЛЮБЯ!…

ПРОСТИ, И ПРИМЕТ НЕБО ВАС ЛЮБЯ…

Берик встал. Он играл самозабвенно, Бульдозер медиатором выделял звучание каждой струнной ноты, а Моцарт тянул и тянул каждый аккорд чуть ли не по минуте.

ХОЛОДНЫЕ ГЛАЗА…

И ТЬМА, И ГОРЬКИЙ КРИК…

ХОЛОДНЫЕ ГЛАЗА…

И ТЬМА…

Всех проняло настолько, что нам на этот раз не хлопали. Только кто-то негромко спросил из середины собравшихся:

– Толь, чьи это слова?

– Не знаю. – Я пожал плечами. – Это ведь романс, фольклор, наверное…

И тут тишину разорвали звуки смеха, голосов, и я услышал Варькин голос:

– Нет-нет, я лучше сама!

Я встал и увидел, что она целует одного из парней, и узнал его – это был молодой лейтенант милиции, который приехал в наш райотдел не так давно.

Именно о н а, а не он ее. Повисла на шее и целует!

И я скомандовал, громко, чтобы было слышно и на крыльце, где была Рукавишникова со своими кавалерами:

– Внимание, исполняется впервые! – И, сделав паузу, объявил: – «Варя, Варь»!

Ко мне метнулись девчонки, Валюха схватила меня за руку и принялась дергать:

– Не надо, Толь! Не надо!!!

Но я чувствовал волну холодного бешенства, и уголком сознания вдруг понял, что 18-летний Монасюк никуда не делся, он внутри меня и даже способен иногда оттеснять меня в сторону.

Я вырвал руку, вскочил на сидение скамейки, и отчаянно запел, ударяя по струнам своей гитары:

В ПОТАЙНОМ УГЛУ НА ТВЕРСКОМ БУЛЬВАРЕ,

ГДЕ ГОРИТ ПЕШЕХОДНАЯ ПОЛОСА,

КАЖДЫЙ ДЕНЬ ПО УТРАМ ОДИНОКИЙ ПАРЕНЬ,

ЖДЕТ ДЕВЧОНКУ ВАРЮ ИЗ КЛАССА «А»…

Я видел, как насторожилась Рукавишникова, как оттолкнула что-то говорившего ей лейтенанта, и, спустившись по ступеням, тихонько пошла в мою сторону.

И я запел еще громче, и мне вторила уже «поймавшая» мелодию и ритм троица, в которой каждый играл свою партию. Лишь только девчонки стояли на месте, прижав ко рту ладошки – они знали содержание песни…

А ДЕВЧОНКА НЕ ПРОМАХ – ОНА КОКЕТКА,

ОН ВЛЮБЛЕН В НЕЕ С ПРОШЛОГО ЯНВАРЯ,

ОНА НОСИТ ШОТЛАНДСКУЮ ЮБКУ В КЛЕТКУ,

И КОЛЕЧКО НА ПАЛЬЦЕ ИЗ ЯНТАРЯ…

ОН – ЛЮБИТ И ТОСКУЕТ,

МЕЧТАЕТ, НУ, КОГДА,

ВСТРЕТИТ ОН ПОЦЕЛУЕМ

И ТУДА ЕЕ И СЮДА!

НО НЕ ЛЮБИТ ОНА, ТОЛЬКО ЛИШЬ СМЕЕТСЯ,

«НЕ МОГУ, НЕ ХОЧУ!» И СОВСЕМ НЕ ЖАЛЬ,

ЧТО В ЕГО КУЛАЧКЕ СЕРДЦЕ БЬЕТСЯ, БЬЕТСЯ,

АХ, КАКАЯ Ж, ТЫ ВАРЯ, КАКАЯ ТВАРЬ!

АККОРДЫ НА ГИТАРЕ,

КАК СТРУНЫ НАД ДУШОЙ,

ДО РУЧКИ БЕДНЫЙ ПАРЕНЬ,

ТЫ ДОШЕЛ, ДА, ТЫ ДОШЕЛ!

ОТ ПЕЧАЛИ ТАКОЙ ОН СЕБЯ ПОГУБИТ,

ХОТЬ ЕМУ НЕ СТРАШНЫ ВЬЮГИ-ХОЛОДА,

ДА ВЕДЬ ОН МОЛОДОЙ, И ЕЩЕ ПОЛЮБИТ,

А С ВАРВАРОЮ… ВИДНО, НЕ СУДЬБА!

И вот я подошел к кульминации. Варвара уже подошла близко, она стояла прямо за спинами наших слушателей, но мне-то ее было видно хорошо… Сверху, с высоты скамейки!

Я сделал паузу, и слышал, как Галка сказал:

– Не надо, Толь!

И во весь голос запел:

ОН ТАК И НЕ УЗНАЕТ,

КТО ЕЙ ОТКРЫЛ БУКВАРЬ…

С КЕМ СПИТ, И С КЕМ ГУЛЯЕТ

ВАРЯ-ВАРЬ, ВАРЯ-ВАРЯ – ВАРЬ!

Я видел, как начали поворачивать назад головы собравшиеся, как при словах «С кем спит и с кем гуляет…» Рукавишникова закрыла лицо ладонями и побежала в сторону Центральной улицы.

Мне не было ее жаль! Целоваться при мне с другим, блин! И я повторил последний куплет еще раз. А потом сказал:

– Всем спасибо! Это было наша последнее выступление здесь, на этой скамейке! Извините, экзамены!!!

По стечению обстоятельств, ни Нельки, ни Надьки этим вечером с нами не было. Да и вообще одиннадцатиклассников почти не было видно – все готовились к первому экзамену – на получение рабочей профессии.

Так что все быстро расходились. Но я видел, что кавалеры Рукавишниковой по прежнему стояли на крыльце и по всей видимости, ждали, пока не разойдется народ.

И мне захотелось проверить свою боевую науку. Я все это время избегал драк, а драться у нас в поселке любили. То мы, коренная молодежь, шла поздно вечером к общежитиям ПТУ и учиняла массовую драку, то это проделывали не мы, а с н а м и – когда зимой мы выходили из помещения РДК с танцев, нас уже поджидали на морозце с кольями в руках воинственные курсанты ПТУ. Да мало ли! Но я ведь за свою прошлую жизнь пережил и многочисленные случаи убийств каратистами (по неумению, незнанию, как правильно употреблять силы) простых граждан, и показательные суды над тренерами каратэ в начале 80-х годов…

Так что я за эти полгода и пальцем никого не тронул! А тут решил порезвиться. Ну, и Рукавишниковой сделать больно – если у нее серьезно с этим лейтенантиком…

Когда мы собрались и пошли по Кучеровых, сзади шли лишь мы с Миутом и наши девчонки. Остальных я отправил вперед.

Мне нужно было, чтобы те двое обязательно сами затеяли драку.

И вот когда мы шли по пустой улице, слева, из калитки заднего двора продмага, вышли г о л у б ч и к и…

Я тут же шепнул моей проинструктированной команде, и они быстро пошли вперед. А вскоре свернули влево и зашли за ограду темного и пустого по случаю ночного времени детского сада.

– А ну стой! – услышал я.

– Стою! – отвечаю.

Они взяли меня «в клещи» – один стал передо мной, а второй зашел за спину.

И лейтенант, который был впереди, с возгласом: «Сука»! – ударил меня кулаком, метя в лицо. Я легко отбил и, сделав шаг в сторону, вывел тем самым вперед второго. Тот ударил меня кулаком и пнул ногой – я уклонился от удара рукой и отбил второй его удар своей ногой.

При этом я все время говорил что-то, вроде: «Да вы что, ребята! Да вы за что!», чем вызывал сильное раздражение молодцов, которые ну никак не могли попасть по мне. Ни руками, ни ногами. Дождавшись, чтобы они заняли удобную для меня позицию, я закричал: «Помогите!», и из ограды детсада вывалила моя компания.

Теперь у меня были свидетели. И я закончил все за пару секунд.

Резко опустившись на левое колено, я щепотью пальцев ударил лейтенанта снизу в промежность, и не дожидаясь, пока он, хватая воздух ртом, начнет заваливаться, стоя по-прежнему на колене, произвел удар «мае-гери» (классический удар прямой ногой или рукой) ребром стопы правой ноги прямо в подбородок второго парня.

Этого снесло назад к ограде. Там он и растянулся.

А лейтенанта, вставая с колена, я поймал на руки. И уложил аккуратно на асфальт, приговаривая: «Ну-ну, тихо! Тихо! Дышим глыбако, ведем себя культурно!»

– Здорово! – сказал подбежавший Миут. И девчонки тоже выразились в том смысле, что да, здорово, так им, козлам, и надо!

Когда лейтенант оклемался, а второй молодой человек пришел в себя, они начали грозить, что напишут заявление и нас посадят…

– Ну, все, сука, – ругался лейтенант. – Ты у меня сядешь! За нападение на работника милиции.

И тогда я ухватил за грудки и рывком поднял его. И сказал прямо в лицо:

– Ты молчать будешь! Во-первых, вы без формы и удостоверение мы твое не видели. Во-вторых, у меня три свидетеля, которые подтвердят, что вы напали на меня. И что я вас уговаривал, звал на помощь. Девочкам, кстати, по четырнадцать исполнилось, так что они могут выступать в суде.

И самое главное – стоит тебе открыть рот, как мы по всей Боговещенке раструбим, что вас как пацанов, «сделал» школьник. Двумя ударами! И как вы будете здесь работать?

Лейтенант и второй от бессилия ругались (они уже понимали, что им выгоднее молчать), но от мата воздерживались – все-таки здесь были дети…

И мы пошли домой. И девчонки держали нас за руки – меня – Галка, а Миута – Валюха. Они, по-своему, считали нас своей собственностью. Да мы и были в каком-то смысле их собственностью, в том же самом, в каком и они были нашей.

Назавтра с утра я дождался, когда мои родители уйдут на работу, и позвонил Рукавишниковой, в надежде, что и ее родители тоже уже ушли. И не ошибся – трубку взяла сама Варька.

– Алло… – каким-то тусклым голосом сказала она.

А я, наоборот, очень бодро ей сообщил:

– Твой кавалер-лейтенант с тобой дружить не сможет. Он, наверное, стал инвалидом…

И положил трубку, недослушав адресованное мне «Дурак!»

Больше до выпускного вечера мы с Рукавишниковой не виделись – одиннадцатые «А» и «Б» сдавали экзамены в первой группе, а мы и класс «Г» – во второй. То есть наши дни не совпадали.

А на Бродвей я больше не ходил.

В конце месяца вернувшийся из Барнаула отец сказал мне, что сдавать мне придется при поступлении на юридический факультет в университете один экзамен – историю СССР. А документы в университете принимают до 31 июля.

Тогда же я получил права шофера-профессионала 3-го класса, успешно выдержав все три экзамена – экзамен на знание материальной части автомашин, экзамен на знание правил дорожного движения и практическое вождение.

Так что, как видите, все происходило в соответствии с жизненными закономерностями – плохое уравновешивалось хорошим.

А 30 мая вечером мы одиннадцатиклассники-«вэшники» пошли по садам и палисадникам за цветами для завтрашнего первого экзамена – сочинения по литературе.

Глава 9-я. Школьный бал

июнь 1966 г.

Подготовка к первому экзамену – сочинению по литературе – складывалась у нас из двух составных частей. Во-первых, мы читали учебник, восстанавливая в памяти изученные в 10-м и 11-м классе литературные произведения, их анализ. Во-вторых думали, что бы такое придумать, чтобы максимально облегчить себе работу над темой сочинения во время экзамена?

Шпаргалки и прочие подобные п р и с п о с о б ы как-то устарели. С другой стороны, это, так сказать, индивидуальные вспомогательные средства. А нужно было что-то способное помочь всем. Без исключения!

Кому пришла в голову идея плотно уставить преподавательские столы банками с цветущими ветками черемухи и сирени – не помню. Стояли, говорили, кто-то предложил. Миут говорил, что я, не знаю – может быть! Но по-моему, идею высказала Нелька.

Как бы то ни было, но с наступлением сумерек спецкоманды нашего класса вышли на разбойничью тропу.

Купить цветы в Боговещенке было невозможно. Их у нас просто не продавали – да и вообще никогда не продавали цветы! Ну, разве что начиная с конца лета, когда в палисадниках цвели сначала гладиолусы, потом астры, на воскресный базар бабульки могли вынести…

Так что обзавестись весной цветами можно было только разорив палисадники граждан. Возле окон домов цвели роскошные кусты сирени, в огородах – черемуха и яблони.

Излишне напоминать, что владельцы домов категорически возражали против разорения собственных приусадебных участков. И не только на словах.

Итак, нас было человек пятнадцать. Руководила нами Карасева, она была одета, как и подобает во время таких операций, в спортивное трико. Да и вообще мы все были одеты либо в трико, либо еще во что-то спортивное и темное.

Искали мы подходящий нам дом долго. Попадались то дома с цветущим сиреневым кустом, то с деревцами черемухи. Кое-где уже цвели и яблони, но яблони у нас набирали полный цвет чуть позже.

Все это было «не то». Мы искали участок, где были бы в достаточном количестве и черемуха, и сирень. Чтобы наломать веток в одном месте – и все, идти по домам, разделив добычу, сохранить в воде до утра, а утром… Утром на экзамен все придут с огромными букетами, и все ветки, конечно, поставят в банки с водой, и ничто ни у кого не вызовет подозрений…

Наверное, не менее часа нам потребовалось, что найти подходящий участок. Причем, что немаловажно, в этом доме уже спали – все окна были темными.

Перед домом росли несколько кустов сирени. А за плетеной из хворостин оградой огорода видны были все в белом черемухи и яблони.

Когда вся наша многочисленная гоп-компания с шумом, гамом и удалецкими выкриками полезла через затрещавший плетень, я про себя выругался..

И, поморщившись от такой глупости, сразу понял, что сейчас произойдет. Поэтому, перебравшись через плетень, я отбежал в сторону и залег сбоку в глубокую ложбину, под плетень.

И стал ждать.

Мои неразумные одноклассники сначала обломали сирень. Но когда они двинулись в огород, чтобы произвести ту же операцию с черемухой и яблонями, в доме вдруг включили свет, загремели запоры, и на осветившееся из-за открывшейся двери сенок крыльцо выскочил мужик, в исподнем, с охотничьей двустволкой в руках. Из которой он немедленно произвел первый выстрел в воздух.

На долю секунды грабители замерли на месте, но увидев, что оскорбленный вторжением хозяин выцеливает стволом ружья кого-то в огороде, с криками: «Атас!!!», ломанули с огорода со страшной скоростью. Причем некоторые – не утруждая себе перепрыгиванием через плетень, чему поспособствовал звук еще одного ружейного выстрела.

Больше выстрелов не было, зато бег молодых людей сопровождал злой рык частного собственника, щедро перемежаемый сочным русским матом.

– …вашу мать! – ревел мужик, потрясая ружьем (я-то из своего «окопа» все прекрасно видел). – Я вас всех… в… сволочи малолетние!!!

Тут он ошибался – мы были уже все совершеннолетними…

Некоторое время он стоял на крыльце, а у меня тем временем затекли руки и ноги, но я боялся пошевелиться. Мои же легкомысленные сотоварищи вместо того, чтобы отойти подальше и затаиться в полной тишине, отошли метров на двадцать и теперь гомонили вовсю. Я слышал, как кто-то сказал: «Монасюка нет где-то…», ему поддакнули в такт: «Точно, нету… Надо подождать его».

Про себя я выразился по их адресу крайне грубо и нелицеприятно – ну надо же быть такими тупыми! Ну раз все тихо, а меня нет, значит, я доделываю то, что они не закончили – неужели неясно?

Но видно, в конце концов кто-то сообразил, что к чему и шум стих. Хозяин постоял некоторое время, прислушиваясь, и, убедившись, что злоумышленники ушли, вошел в дом, закрыв за собой дверь сенок.

Подождав минут пять, я тихонько встал и на цыпочках, стараясь не наступить на сухую ветку или какой-нибудь там сучок, подошел к дому и черенком стоявшей снаружи у сенок лопаты подпер дверь.

Затем также осторожно я направился в огород.

Своим кривым садовым ножом, который перед сегодняшним «походом» я сунул в карман, я принялся осторожно срезать ветки черемух и яблонь. Поднеся к плетню несколько охапок, я тихонько свистнул, подзывая ребят.

Я передавал им охапки пряно пахнувших молодыми цветками веток и все не мог понять, чего они буквально давятся от хохота.

Причину этого я уяснил, когда на вопрос Светки: «Все?» я ответил: «Да!»

– Не лезь через плетень, – прошептала, зажимая рот, чтобы не расхохотаться, наша предводительница. – Пройди чуть вправо – там дырка!

Я прошел вправо и обнаружил в плетении хворостин отверстие, пролом, точно повторяющий контуры человеческой фигуры.

Я ничего не мог понять, но прежде чем воспользоваться проходом в ограде, тихонько вернулся к дому и, прислушавшись и убедившись, что хозяева спят, убрал от дверей лопату.

Пробравшись сквозь дыру, я попал прямо в гущу хохотавших одноклассников. Причина смеха выяснилась сразу.

– Откуда дыра? – спросил я Светку. – Не было же пролома, когда мы пришли!

– А он не один, там еще одна такая же дырка…

Оказывается, после первого выстрела, когда все бросились к плетню, Чернявский и Каминский оглянулись и увидели целившегося, как им показалось, прямо в них хозяина дома. И тогда они ломанули напрямик, пробив, словно пушечные снаряды, плетень насквозь.

И молчали от стыда. Пока ребята не подошли, чтобы «принять» от меня охапки веток и не увидели дырки.

И сразу все поняли, вспомнив треск, с которым выбирались из огорода-западни некоторые из них…

Когда до меня дошло, я согнулся пополам и вынужден был ухватиться за ствол росшего у дороги деревца, чтобы не свалиться на землю от хохота.

Однако назавтра, перед экзаменом, еще больший смех вызвал рассказ Пелютина из параллельного «Г» класса.

Оказывается, они тоже пошли на охоту за цветами. И то, что произошло в результате с одним из них – Колькой Бравиным, ни в какое сравнение не идет с нашим происшествием.

Они нашли отличный объект – участок, весь засаженный яблонями, причем многие из них уже дали цвет. И не стали искать другого объекта – как сказал «гэшник» Пелютин, «дом, блин, здоровый, с крышей из белого железа. И ограда – высокая, метра два, из новых досок! Куркуль, сука, такого наказать не жалко!»

И они решили «наказать куркуля», обломав садовые деревья.

А чтобы было безопасно преодолевать высокий забор, перелезать его решили на задах дощатого сарая – между его задней стенкой и забором было расстояние примерно метра полтора, и из дома это место не просматривалось.

Кто же знал, что в сарае находилась баня!

И вот Бравин полез первым через забор. Все стоят и ждут, пока он перелезет и «даст отмашку» – мол, можно! Все в порядке!

Бравин залез на крепкий, устойчиво сбитый забор, всмотрелся в темноту внизу и, ничего не разглядев, сначала повис на той стороне на руках, потом руки разжал – и раздался звук, похожий на хлюпанье. А потом – громкий и сочный мат, вслед за чем над забором показалось грязное, с дико выпученными глазами лицо Кольки. Когда он на этот раз как-то быстро и сноровисто вернулся назад, на э т у сторону забора, он был весь в грязи и каких-то ошметках мыльной пены.

Оказывается, спрыгнув, он оказался на той стороне точнехонько в выгребной яме, куда текла вода из бани. В кою он и погрузился весь, с головой.

Народ хохотал так, что наша «классная» Зинаида всерьез выразила опасение, сможем ли мы сегодня сдавать экзамен, то есть писать сочинение.

Но все обошлось. Еще как смогли! И вот представьте картину – наш класс перед началом.

Все три стола для комиссии, стоявшие в линейку возле доски были уставлены банками с ветками сирени, черемухи, яблони. Цветы пахли, аромат стоял в классе – убойный!

И когда члены комиссии вскрыли пакет с темами сочинений, когда на досках написали эти темы и разъяснили нам наши права и обязанности, а также напомнили, к а к выполнять экзаменационные работы, мы открыли тетради и приготовились писать. И с этого момента члены комиссии могли увидеть первые три парты каждого ряда только, если они вставали с мест и вытягивали шеи.

А как же иначе? Высокие, до полуметра, ветки, стоявшие в более чем десятке трехлитровых стеклянных банок, надежно ограждали нас от придирчивых взглядов экзаменаторов…

Вы скажете – они что, дурные? Не могли догадаться и убрать банки?

Ну, не знаю! Помню точно лишь, что цветы так и простояли все шесть часов, пока мы писали наши сочинения. И все, кто хотел списать что-нибудь из учебника, списали, только я вот сейчас думаю, что почти все писали работы честно! А эти все наши манипуляции больше смахивали на игры – традиция такая! Как бы особый шик – если на экзамене можно было безнаказанно «сдуть»…

Я честно написал свою работу «Образы героев-молодогвардейцев по роману К. Фадеева «Молодая Гвардия», получил пятерки по языку и литературе, и начал подготовку к следующему экзамену.

Июнь в этом году стоял жарким, и мы за день раза три ходили на озеро купаться.

Обычно либо я звонил Миуту, либо Миут – мне: пошли обкупнемся! И мы, взяв полотенца, шли на озеро.

Как я говорил, озеро располагалось прямо в центре. Наш Бродвей – улица Центральная, как раз и проходила по берегу озера и заканчивалась развилкой – одним поворотом к нашей школе, а вторым – асфальтовой дорожкой (опять же по берегу) прямо к кинотеатру «Победа» и нашему школьному стадиону.

А от нас с Миутом идти до озера было минут семь – максимум! И мы, обкупнувшись, тут же переходили через Центральную и оказывались в парке, под высокими кленами: ограды у парка со стороны озера не было. Мы сидели некоторое время, перекуривали, а вокруг нас была приятная прохладная тень от деревьев. А если по кронам время от времени пробегал ветерок, и на нас веяло от озера влажной прохладой, было вообще здорово!

Иногда после обеда к нам приходили Надька и Нелька. Им тоже надоедало «зубрить», и они хотели передохнуть и развеяться. И тогда мы шли купаться вчетвером, а после этого заходили в магазин, покупали конфеты, и шли ко мне или к Валерке пить чай с конфетами.

А потом снова расходились по домам – учить билеты.

На Бродвей мы почти не ходили – некогда было.

А вот Варька Рукавишникова на озеро купаться не приезжала – у них возле Заготзерна были искусственные пруды, там она вместе с поселковой молодежью и купалась.

Омывала, значит, в водах свои красивые ноги. Поскольку летом капроновых чулок не носила.

А лейтенант – ничего, оклемался, на инвалидность не ушел. При встрече со мной и Миутом он отворачивался. А вот с Рукавишниковой он точно больше не встречался – иначе мне бы наши шепнули…

Следующий экзамен – «математика письменно» – я по определению честным путем «на отлично» сдать бы не смог.

Я напрягал память, стараясь вспомнить, как я сдавал этот экзамен тогда, в прошлой жизни? И ничего вспомнить не мог! Ну, ничего не приходило на ум – как отрезало!

И мне пришлось обратиться к маме, потому что я не без оснований подозревал, что за сдачей мною экзаменов наблюдают из райкома – в 1966 году слово первого секретаря райкома партии было законом, а значит, содействие мне в какой-нибудь форме окажут!

Так что утром перед экзаменом мама мне сказала, что мне необходимо в соседнем пустом классе оставить в последней парте задачник по алгебре с листком экзаменационного задания. А потом забрать задачник обратно.

Через час после начала экзамена, как только первый же наш ученик попросился выйти, я следом за ним также получил разрешение, и, зайдя в пустой соседний класс, положил в задачник, который я занес сюда еще утром (чтобы обозначить место!), листок с переписанным мною заданием.

Я забрал из задачника готовое решение на перерыве, когда нас подкармливали родители, ну и желающие могли сбегать в туалет.

Кстати, этот вид «удобств» у нас находился на улице, за школой, недалеко от бывших мастерских, где мы обучались шоферскому делу.

Так что времени на посещение туалета у нас всегда уходило до десяти минут!

Это я к тому, что возможность тихонько войти в пустой соседний класс и забрать готовое решение задания у меня было.

Ну, а дальше – дело техники. И сноровки – нужно было успеть переписать его и в черновик, и на «чистовик».

Оценка «пять» была гарантирована, так как работы проверялись не только Дмитрием Ивановичем, но и членами комиссии.

Однако, кое-кто и кроме меня ухитрялся списывать.

Вечером на Бродвее мы встретили нашего преподавателя автодела Николая Ивановича. Он, как инженер по специальности, был членом экзаменационной комиссии по приему экзамена по математике.

Я и Миут поздоровались с ним и остановились поболтать. Николай Иванович был слегка выпивши, и наверное поэтому разоткровенничался с нами.

И рассказал забавный случай.

В нашем классе учился Соколовский Виталик, он, вместе с нами изучал автодело у Николая Ивановича.

– Какой наглец этот Соколовский! – рассказывал нам Николай Иванович. – Сегодня на экзамене сидит за первой партой, я смотрю, он достал учебник и списывает.

Я говорю ему шепотом:

– Соколовский!

Посмотрел по сторонам, чтобы никто меня не заметил, и спрашиваю:

– Ты чего это делаешь?

А он тоже посмотрел по сторонам, ладони ко рту приложил и говорит мне тоже шепотом:

– Дую!!!

Николай Иванович сделал «большие глаза» и закончил:

– И продолжает! Как ни в чем ни бывало!

Мы смеялись, так как знали – наш Николай Иванович никогда никого из нас, шоферов, «не сдавал», и не сдаст.

Естественно, Соколовский все так и списал…

Вот после сдачи письменных экзаменов (по математике я получил пятерку, ну, не совсем я, а как бы вместо того, кто решал) я мог расслабиться.

Дело в том, что из прошлой жизни я знал, что на всех остальных экзаменах я вытяну билеты с номерами от ПЕРВОГО до ЧЕТВЕРТОГО включительно.

Мне даже предстоит поспорить с друзьями, что я буду учить только первые четыре билета и сдам все экзамены на «отлично», потому что все нужные мне билеты буду знать! 1,2,3,4 – а остальные меня не интересуют!

Но тогда, тот Монасюк не собирался получить медаль. Он был талантливым, эрудированным, но абсолютно не умел видеть перспективы и планировать свою жизнь!

Поэтому и «проср…» ее.

Так что я в дальнейшем серьезным образом учил все билеты. Хотя и был уверен, что доставаться мне будут вышеупомянутые номера. Так что можно и поспорить, почему нет, положительные эмоции полезны для здоровья!

В это время мы через день возобновили репетиции нашего вокально-инструментального трио.

Ребята были на каникулах, практика у них была с утра, а после обеда они либо купались, либо донимали меня с предложением: «ну, хоть немножко вечером на Бродвее попеть!».

«Попеть» на Бродвее я так и не выбрался, но репетировать иногда у себя дома согласился. И вот по какой причине.

После математики ко мне подошла наша классная певица Валя Иванкова и попросила помочь ей «сделать репертуар» для выпускного вечера. Ага, не было тогда никаких выпускных балов! Назывались они вечерами, а не балами.

Представляли они из себя следующее.

В актовом зале накрывались столы, на которых в изобилии была еда и с п и р т н ы е напитки. Да-да! Спиртное на таких вечерах появилось после хрущевской реформы, в результате которой мы заканчивали школу с о в е р ш е н н о л е т н и м и! Нам ведь к концу школы было по восемнадцать! И согласно закона, мы имели право и покупать, и у п о т р е б л я т ь спиртные напитки!

Было лишь одно ограничение – на столе для нас стояли крепленые вина и шампанское, а вот водка покупалась для родителей. Ну, и учителей-мужчин, которые садились за столы ближе к утру.

Мы не протестовали – водку в то время почти никто из нас все равно не пил! Мы предпочитали «красненькое»…

Перед тем, как сесть за столы, в каждом классе проводились торжественные собрания, на которых присутствовали все учащиеся и их родители. Вручались аттестаты об образовании, грамоты родителям за воспитание детей, если были «медалисты» – медали.

Затем родители забирали документы и расходились, как и те школьники, которые не собирались на вечер-застолье. От родителей из каждого класса шли по несколько человек, ну, и учителя.

Дело в том, что наша школа была старая, двухэтажная, и актовый зал был в стоящей здесь же во дворе начальной одноэтажной школе, в помещении которой была огромная рекреации с круглыми печами. В конце ее сделали сцену, и это все и стало нашим актовым залом.

И вот в него нужно было усадить четыре класса выпускников! И даже если от класса на вечере захотят быть по тридцать человек, то это уже – минимум 120 взрослых молодых людей! Прибавьте к этому человек тридцать родителей и учителей десятка полтора!

И их нужно было усадить за столы, да еще и место предусмотреть для танцев!

Тесно было у нас… И поэтому среднюю школу номер два, которую построили года за четыре до этого, отдали уже под школу новой формы обучения – там одновременно с нами впервые в этом году выпускались еще четыре класса, но десятых. Это была брежневская школа, школа-десятилетка.

Вот у них, кроме шампанского, и то – по паре фужеров «на брата», спиртного не было. Выпускники здесь были семнадцатилетними…

Знаете, как они завидовали нам? О-о-о!

Но я отвлекся. Так вот, прежде, чем все уже выпьют, во время вечера планировалось со сцены показать несколько номеров самодеятельности, а потом должны были попеть мы с ребятами, ну, а часиков с двух ночи наши лаборанты-физики должны были включить школьный радиоузел и далее под музыку пластинок… танцы-шманцы, объяснения, прощания, обещания грядущих встреч, и все прочее.

Вот Иванкова и захотела повторить свое выступление – она ведь немного с нами пела на концерте для ветеранов войны 9 мая…

Я согласился помочь. Вот так и начались вновь наши репетиции.

Но теперь мы это делали не дома, а у меня на крыльце. Вечерами, когда «зубрить» надоедало, как-то почти одновременно собирались и ребята с инструментами, и мы с Миутом и Иванковой.

И начинали петь. Негромко, однако через пару недель Валя вполне уверенно смогла исполнять свои песни.

На следующем экзамене по истории СССР я вытащил билет номер один. И там был первым вопрос был «Особенности перехода к феодализму в нашей стране», а вот второй… Второй вопрос звучал так: «ХХ съезд партии и разоблачение культа личности И. В. Сталина».

Наша Орангутанга даже с лица переменилась, когда я зачитал содержание билета. И я решил ее порадовать – нет, ну правда, с утра наверняка муж интересовался, как там сдает экзамены будущий медалист Монасюк? И вдруг – мне предстоит освещать нашу «конфликтонесущую» тему о культе личности…

И вот когда я отвечал по второму вопросу, я сделал упор на то, что Н. С. Хрущев культ-то развенчал, но далеко не полностью, так как сам впал в тот же грех, за что и был снят с поста «за волюнтаризм».

Лицо «исторички» сияло, и в награду за мое благородство она прервала меня, не дав досказать билет и предложила, не задавая дополнительных вопросов, поставить мне «отлично».

А когда после экзамена мы с Миутом выходили из дверей школы, нам навстречу попались выбегаюшие из-за угла с хохотом несколько одиннадцатиклассников. Мы заинтересовались и пошли посмотреть. И увидев происходящее, также закатились от смеха.

Как я уже упоминал, наша школа была старым двухэтажным бревенчатым зданием. И чтобы она не раскатилась от старости, по всему периметру стены школы были укреплены стальными рельсами, которые крепились к стенам толстыми железными скобами, пропущенными сквозь стены.

Чтобы резьбовые концы скоб не торчали внутри классов из стен, они были пропущены наружу. И поэтому снаружи стены школы представляли из себя сплошной частокол торчащих железок с резьбой, на которые были навинчены огромные гайки, удерживающие накидные платины, которыми, собственно, и крепились рельсы к стенам, образуя гигантские стяжки.

По стене, таким образом, можно было лазить, ставя ноги на резьбовые концы скоб.

И вот такая картина. На уровне второго этажа, стоя одной ногой на скобе, при этом удерживась правой рукой за другую скобу, висит в воздухе пацан, который второй рукой прижимает открытый учебник истории к стеклу окна класса.

В классе в это время готовится к сдаче экзамена некто, который искоса поглядывая влево, читает учебник и пишет себе на листке ответ на вопрос.

Как вам такой способ сдувания?

Когда мы отсмеялись, нам рассказали, что когда нужно, чтобы страницу перевернули, списывающему достаточно как бы невзначай тюкнуть по стеклу – и снаружи страницу перевернут.

Мы уходили, когда по следующему ряду скоб обезьяной метнулся вверх еще один пацан – кому-то внутри понадобилась помощь…

– Не, ну, блин, народ пошел ушлый… – говорил мне Миут по дороге домой. – В прошлом году такого не было, это кто-то сейчас придумал, на фиг…

На следующий день я пошел, как обычно по воскресеньям, к Жанне. И она, когда мы пообедали, и сидели по обыкновению на диване (она всегда выспрашивала, как у меня дела в школе), вдруг сказал:

– Толя! Как-то не ко времени сейчас говорить – мне так хорошо! Но – что поделаешь…

– Ты говори, Жанна, я слушаю… – мне тоже было хорошо.

– Толь, я выхожу замуж. Дней через десять закончу принимать экзамены, и увольняюсь – возвращаюсь в Барнаул.

– А кто он, Жанна? – спросил я. Честно говоря, я не удивился известию – этого следовало ожидать. У нас с ней была любовь без будущего. Ну, если наши отношения можно было назвать любовью.

– Так кто он?

– Мой однокурсник! У него тоже в семье не сложилось, развелся, и вот мы встретились на конференции, разговорились, и он предложил попробовать. Я ему всегда нравилась раньше…

– Жанна! Ты ведь не обязана мне говорить!..

– Толь, мне было с тобой хорошо. Знаешь, как-то надежно, спокойно, и очень здорово. И может быть, тебя мне не будет хватать какое-то время. Но моему Кольке нужен отец!

Я обнял ее. Ее тонкое тело прильнуло ко мне, она словно бы хотела прижаться так тесно, чтобы слиться со мной. И меня охватила такая печаль… Эта женщина была бы таким прекрасным спутником жизни. Но годы, годы… Десять лет разницы! Да и судьбой моей должна была стать другая!

Я глубоко вдохнул запах духов Жанны, и сказал:

– Знаешь… Давай устроим пир плоти на прощание! Следующий выходной! Да, и еще вот что – во дворе ведь у тебя летний душ в сарае? Я на крыше бак видел! Он как, функционирует?

– Конечно! Я каждый день прихожу с работы и обкупываюсь!

– Ты налей воды заранее, чтобы она до обеда в воскресенье нагрелась, ладно?

– Хорошо. А что ты задумал?

– А вот узнаешь!

И я поцеловал ее в нежные губы. А потом она ответила мне. А потом… мы как-то вдруг оказались в спальне и вновь любили друг друга, но на этот раз – как-то яростно, сплетаясь, словно змеи, то и дело переворачиваясь на спину, и тогда другой оказывался сверху.

Но когда я шел домой – на душе у меня было горько. Как бывает всегда, когда предстоит расстаться навсегда с очень хорошим человеком…

Следующий экзамен был по математика «устно». И здесь я был во всеоружии.

Я помнил, что главная моя задача – попасть во время решения практической части билета к доске у двери.

Чтобы могли готовиться к сдаче экзамена одновременно по три человека, перед экзаменом кроме доски на стене посередине, ставились по бокам еще две приставные доски – каждая на два табурета. Одна – в углу у окна, а вторая – прямо у входной двери.

Моей задачей было попасть к доске у двери. Это решало все мои проблемы, и я долго стоял, не заходя на экзамен, чтобы войти именно тогда, когда по всем расчетам для меня освободится именно эта доска из трех.

Когда я вошел, взял билет и громко сказал: «Номер три», за дверью послышался шум – мои одноклассники возбужденно обсуждали странную закономерность – я вытаскивал только первые билеты!

Вы ведь знаете, что первые номера всегда все экзаменуемые знают лучше, чем последние – ну, это закономерность, проистекающая из того, что все всегда начинают-то учить сначала, поэтому первые билеты изучаются на свежую голову, да и времени им уделяется всегда больше!

Все правила и теоремы, которые можно было выучить, я выучил, но вот практическая часть… Уравнения нужно было решать сразу на досках! И я попал именно к той доске, к которой нужно!..

Я заканчивал переписывать на доску примеры, когда дверь класса приоткрылась и чуть слышный шепот Миута потребовал:

– Билет! Поверни билет, чтобы было видно!

Билет, который у меня был в левой руке, я повернул к двери и услышал, как Миут начал диктовать кому-то:

– АБ плюс БС минус 3 икс…

И через некоторое время услышал,

– Все! Жди решения!

Я с умным видом принялся ждать. Что-то черкал на доске, что-то переписывал. Пока дверь класса не приоткрылась и чья-то рука не положила бумажный комок на ближайший к двери табурет, служивший опорой доске.

Оглянувшись, я взял бумажку, развернул и расправил ее, и скоро, бойко постукивая мелом, писал на доске решение уравнения.

Я получил «чятыри!» и вышел с чистой совестью. У дверей класса дежурили Миут и Нелька с бумагой и ручкой наготове – они представляли из себя лишь «передаточный мост», а выполняли задания сидящие в соседнем классе остальные трое наших «математиков» – они первыми с утра сдали экзамен и теперь трудились «на общее благо».

Мы зашли в этот «штаб» как раз перед тем моментом, когда случилось ужасное – наш «Дмитрий» вышел внезапно из класса, где сдавался экзамен, и застукал Нельку. И теперь в ярости проверял все пустые классы подряд, пылая жаждой «изловить и-списывальщиков (Кх-м-м!)»

– Дмитрий идет! – прокричал заскочивший в класс Каминский и, схватив газету с первой парты, споро спрятался за круглую печь в углу, причем прикрылся «от масс» развернутой газетой.

Я, свою очередь, схватил другую газету и быстро прошмыгнул за последнюю парту. Я сидел, закрыв лицо газетой, в которой продрал дырку, и потому все видел – как трясется слева от меня за газетой Каминский, как наши «решальщики» быстро спрятали все в парты и открыли задачники.

И когда Дмитрий Иванович, пылая жаждой мщения, ворвался в класс и задал сакраментальный вопрос:

– А выйи-чегой-т тут и-делаете? – он натолкнулся на недоуменные лица учеников, сдавших экзамен и теперь отдыхающих за просмотром любимых учебников по математике…

Внимательно осмотрев поверх стекол очков все вокруг и ничего не обнаружив подозрительного (даже Каминского за печкой), Дмитрий Иванович ушел.

Да, неисповедимы пути твои, господи…

Вечером мы гуляли по Бродвею, встречались то и дело с нашими одиннадцатиклассниками и десятиклассниками из «второй» школы, здоровались, болтали.

Было солнечно, безветренно, и мы все были одеты совсем легко – мальчишки в теннисках и брюках, девчонки – в ситцевых платьях.

Но только не Рукавишникова! Она шла нам навстречу, концы яркой косынки раскачивались на груди, а на голове она несла что-то вовсе уж вычурное.

И «босолапки» у нее были одного цвета с косынкой, блин!

Нас она миновала, не здороваясь и высоко задрав нос. Ну и ладно!

Однако Надька и Нелька придерживались другой точки зрения. И они принялись воспитывать меня. Нелька первая заныла:

– Толя, ты бы подошел к ней. Ты ведь виноват! Опозорил ее перед всеми! Это же надо спеть: С кем спит и с кем гуляет…»

– А она меня не опозорила? – отбивался я. – Она целовалась внаглую с этим… Еще и драться за нее пришлось!

– Драться, Толя, это с тебя не убыло, блин, так что нечего… – Это Миут «подсевал», ренегат хренов…

– Не буду я с ней первым разговаривать! – отрезал я.

– Жалко ее… – Надюха была самой доброй из нас. – Ходит, задрав нос, а сама… Толь, ну ты пожалей ее, она же хорошая девчонка. И тебя, поди, любит…

– Не буду! – отрезал я. – Сейчас не буду! Пока экзамены не сдадим…

– Ладно! – Надька ухватила меня за руку и затараторила: – На выпускном вы помиритесь! Обещаешь?

И я уступил. Надьке я отказывать не мог.

– Ладно… – сказал я.

И в этот момент вдали опять показалась идущая нам навстречу Варька.

Как по заказу! А действительно… И я впервые задумался над тем, что вообще-то Рукавишникова как-то уж очень кстати и вовремя появляется на моем пути.

И заподозрил предательство среди своих… А чтобы развлечься (я-то знал все наперед!) я сказал:

– Поспорим, что я на всех экзаменах буду вытаскивать только билеты с первого по четвертый? И учить буду только первые четыре билета!

И поспорили! Ни на что, просто так!

Следующим экзаменом была химия.

Сдавали мы этот экзамен в кабинете химии. Он был сделан когда-то путем отгораживания дощатой перегородкой части коридора. Вверху этой перегородки было застекленное окошко.

Когда в кабинет запустили первых четверых учеников и они сели готовиться, наша «химичка» Элла Арнольдовна (она была родом из Прибалтики) открыла дверь кабинета и спросила:

– Ну, кто пойдет сдавать экзамен без подготовки?

Мы все смущенно улыбались и молчали. Сдавать без подготовки можно было только лишь, если знаешь предмет идеально. Иначе даже отличник не застрахован от провала – мало ли, что окажется в билете…

Я тоже стоял и переминался с ноги на ногу. Сдавать экзамен без подготовки я не собирался.

Но не тут-то было!

– Вот ты, Толик, ты же хорошо химию знаешь! Давай-ка, попробуй!

И я взял – и вошел в кабинет!

Я слышал за тонкой перегородкой возбужденные голоса друзей, потом кто-то что-то притащил (как потом я узнал – стул из учительской). Я же прошел к столу и принялся выпендриваться.

Я нагибался перед столом и как бы заглядывал под билеты, я обходил стол с трех сторон. Члены комиссии улыбались, и они, и я понимали прекрасно, что это – игра, и они подыгрывали мне.

– Бери, бери билет, Толя! – сказал мне Элла, и я медленно взял билет и, повернувшись к перегородке мигом обнаружил вверху чуть ниже застекленного окошка в дырке от выпавшего сучка Миутин глаз. И глядя прямо в этот глаз, я громко сказал:

– Билет номер четыре!

И услышал грохот свалившегося в коридоре от изумления с верхотуры на пол Миута…

Глава 10-я. Школьный бал (II)

Между физикой (я вытащил билет номер три) и немецким языком, на котором мне достался билет номер 17, мы репетировали, по-прежнему ежедневно по несколько раз купались. На Бродвей мы почти не ходили. А на танцы все собирались, да как-то не получалось.

Немецкого языка я не боялся – я уже упоминал, что особое внимание уделял этому предмету в течение года, так как язык мне не давался. И вот это скрупулезное изучение тем в течение года дало мне возможность слегка расслабиться. И я решил посвятить все силы Жанне – после 20 числа она могла уехать в любой день, а было уже 23-е…

Через знакомого нам обоим юного фельдъегеря-соседа мы обменялись записками и мне подтвердили согласие на свидание в обычные время. И там была приписка: «В Б. ВОДЫ НАНОСИЛА!»

Итак, 23 июня я вышел из дома пораньше. Я взял с собой свой нож-секатор, так как объектом моего внимания стали опять яблони, но на этот раз – те, что росли в школьном саду-питомнике. Мне нужны были розовые лепестки, но везде яблони уже отцвели, а вот в школьном саду – некоторые только-только распустили цветки, и они-то мне были и нужны!

Поскольку день был воскресный, в саду никого не было. И я порадовался, что два каких-то дерева буквально усыпаны розовыми цветками. А может быть, это были и не яблони вовсе – ну, да мне какая разница?

Скоро я уже вовсю работал – я обирал лепестки с цветков и ссыпал их в кулек из газеты. Я старался очень уж не вредить деревьям – поэтому цветки обирал в тех соцветиях, где их было много. И скоро набрал стакана три лепестков – не меньше!

Я аккуратно закрыл загнутыми краями кулек и уходя, срезал одну цветущую ветку ножом.

Зайдя во двор Жанниного дома, я перед тем, как подняться по ступенькам, ведущим в сенки, заглянул в сарай и рукой потрогал бак. Он был теплым.

Отлично!

Зайдя в дом, я поцеловал Жанну и вручил ей цветущую ветку, потом мы как обычно, посидели на диване и я рассказал ей, как сдавал последние экзамены. Она очень хохотала над тем, как Миута рухнул на пол в момент зачтения мною номера билета по химии.

– Ладно! – сказал я. – Традиционная прелюдия отменяется!

Я взял ее за руку и повел в спальню.

– Что ты задумал? – тихонько говорила она. – Толь, что ты делаешь?

– Мед у тебя на кухне на столе? Как обычно?

– Да-а-а… – Глаза Жанны широко открылись, и я легкими прикосновениями губ поцеловал их – сначала один, потом второй.

– Подожди меня!

Я принес из кухни банку меда, из коридора – свой закрытый газетный кулек.

– Помнишь, я говорил тебе, что мы устроим на прощанье праздник плоти? Так что не спрашивай меня ни о чем, а только слушайся и выполняй!

Я пошел в гостиную и включил радиолу. Поставил пластинку с медленной музыкой, убавил громкость до едва слышимой. И вернулся в спальню.

Жанна так и стояла возле кровати.

Я подошел к ней, взял в руки ее лицо и нежно поцеловал в губы. Потом снял с шеи косынку и завязал ей глаза.

– Просто слушайся меня!.. – шептал я ей на ушко. И начал медленно ее раздевать.

Я снял кофточку, потом расстегнул молнию на юбке и снял ее. Жанна стояла передо мной в бюстгальтере и трусиках, и я быстро разделся до плавок, потом подхватил ее на руки и аккуратно положил на кровать на спину.

И снова легким движением прикоснулся к ее губам и шепнул на ушко:

– Вообще-то нужно бы привязать твои руки к спинке кровати, но без этих буржуазных извращений мы обойдемся…

Я увидел, что у Жанны дрожат губы от сдерживаемого смеха, и подумал: Ах, так? Ну держись!

Я открыл банку с медом, сел на ее бедра и одной рукой стал медленно снимать бюстгальтер.

Грудь Жанны всегда меня возбуждала – у нее были небольшие, упругие с маленькими розовыми сосками, груди.

И вот, макая палец в мед, я стал рисовать вокруг каждой груди по кругу, потом – круг вокруг каждого соска, а затем легкими движениями нанес по капле на кончики сосков.

Я почувствовал, как она напряглась – бедра под моими ягодицами сжались и расслабились, и она задышала глубже и чаще.

Я встал, слез с постели и несколькими движениями, сильно макая палец в мед, провел липкую сладкую линию от ложбинки на грудине, между грудями вниз, к лобку.

И сделал завершающие штрихи, накрест разделив вертикальную линию поперечными медяными линиями на несколько частей.

– Сними повязку! – сказал я. И когда Жанна сняла повязку, добавил: – А теперь заложи руки за голову! Пожалуйста!

И полюбовавшись совершенством, лежавшим передо мной, я открыл свой кулек и, доставая из него горьковато пахнувшие лепестки, стал сыпать ими на тело Жанны. Часть лепестков падала, сползая с тела, но большая часть прилипала, и когда я закончил, Жанна напоминала какую-то индийскую богиню.

А я вновь сел на ее бедра и принялся кончиком языка слизывать мед, а губами – ловить лепестки цветков, двигаясь при этом снизу вверх.

И Жанна задрожала. Она закрыла глаза и скоро уже не контролировала себя, Она медленно выгибалась и постанывала, а я в это время уже облизывал ее груди. И когда я коснулся языком сначала одного соска, потом другого, она вдруг выгнулась и схватив меня, сильно прижала к себе.

И я, как лежал, аккуратно снял с нее трусики. И хотя она порывалась двигаться энергично, по ее телу пробегали судороги, «партию вел» все-таки я. И подстраивался под нее, проникая глубже и заставляя ее стонать еще сильнее. А я продолжал облизывать мед, снимать губами лепестки с ее тела, я целовал ее лицо липким от меда ртом, а она, не открывая глаз, старалась нащупать и поймать своими губами мое лицо…

Мы закончили одновременно – Жанна сильно застонала, а я сжал зубы, чтобы не зареветь.

Кажется, я никогда не испытывал такого острого и сильного наслаждения.

Я лежал на ней. И мы молчали. А потом она открыла глаза и сказал:

– Спасибо тебе, волшебник мой… Толька, Толька, ну зачем ты это придумал? Ну, как я теперь уеду от тебя?

– Это не все… – говорить мне не хотелось. – А теперь – душ!

Жанна шевельнулась и я одним движением скатился с нее.

– Как – душ? – спросила она. – Как мы попадем туда?

– Просто! – ответил я.

Я поднял ее за руку, потом набросил на голову простыню и укутал всю.

– Сейчас я выгляну и если никого нет – выведу тебя на крыльцо. А там уж ты сама…

– Ладно, я доберусь. А ты? – Я слышал, что она под простыней фыркает от смеха.

Как я и знал, полуденный зной загнал всех с улиц под крыши, я вывел Жанну на крыльцо. Убедившись, что она быстренько добежала до сарая с душем, я вернулся в дом, снял с постели вторую простыню и, захватив в одну руку ее кофточку и юбку, закутался в белую ткань и мигом оказался в сарае.

Там я повесил на гвоздик ее одежду, сбросил простыню и приоткрыл кран душа. И обнял ее. И мы в буквальном смысле слова прилипли друг к другу, и теперь уже Жанна стала легкими касанием язычка слизывать с меня мед.

И я понял, какое это наслаждение, – я включил душ «на полную», и мы нежились под теплыми струями, облизывали друг друга, смеялись и одновременно – любили друг друга. Теперь уже не торопясь, медленно и нежно…

А потом одевшаяся Жанна принесла мне из дома одежду, я оделся и мы долго сидели за столом. И впервые (не считая самой первой нашей встречи у нее дома) мы пили вино, ели жареное мясо, и иногда касались рук друг друга, и в эти моменты нам становилось горько от предстоящей разлуки.

Когда я уже уходил, то не выдержал и сказал:

– Жанна! Если с мужем не заладится, найди меня в университете на юрфаке. Но только, если тебе будет плохо! Я никогда не унижу тебя, склоняя к измене мужу.

А потом я шел по улице, а она впервые открыто стояла на крыльце и провожала меня…

А после экзамена по немецкому языку вечером мама спекла пирог и поздравила меня с медалью – я выполнил свой план на время учебы в школе! У меня должна была быть лишь одна четверка в аттестате – как я и думал, по математике, так что родители могли меня поздравить.

Ну, и чтобы завершить достойно день, я позвонил Миуту и предложил:

– Пошли на танцы!

– Щас! – обрадовался он. Валерка получил четверку по немецкому, не ожидал и этого, и был рад. – Оденусь и приду!

На танцах было очень много молодежи. Но все откровенно скучали – медленные танцы поднадоели, а твист по-прежнему танцевать не разрешали. В парке на этот случай дежурили несколько милиционеров.

Я поболтал немного с нашими, потанцевал пару танцев. Было уже поздно, и никто новый на площадку не приходил, но только не… Конечно же, Рукавишникова!

Она была на этот раз не столь утонченно одета, да и прическа на голове была самая обычная, и я нашел глазами Миута.

– Ты? – спросил я его взглядом, и он отвел глаза.

Так вот кто по телефону осведомляет Варьку!

Но какого черта! Про обиду я давно забыл, милиционер получил свое… И я двинул сквозь толпу танцующих в сторону Варвары.

И тут меня придержали за руку несколько наших местных ребят.

– Толь! – сказал один из них, Петька Могилов по кличке Могила. – Тут двое новосибирских ребят, могут показать твист, но одни, без местных, не хотят. Станцуй с ними, ну давай!

У меня был хороший день! И меня понесло. Станцую, а потом помирюсь с Варькой, решил я.

Могила подошел к оркестрантам и что-то им сказал, и ребята «вдарили» «Лучший город Земли» Бабаджаняна.

Ко мне подвели двоих ребят, мы поздоровались за руку, и затем я начал. Я вращал корпусом, время от времени нагибая его то вперед, то назад, выгибаясь чуть ли не параллельно деревянному настилу. Ребята не оставали, и скоро вокруг нас начали хлопать в такт мелодии, и постепенно нас окружили все, кто был здесь, и они хлопали, и этим, наверное, и привлекли внимание милиции.

Наклоняясь назад в очередной раз, я увидел в фотографическом ракурсе (то есть вверх ногами) знакомое лицо – к нам, хищно улыбаясь и одним движением раскрывая резиновую дубинку с шариком на конце, приближался мой недруг-лейтенант.

Он был в форме и судя по всему – на этот раз «при исполнении».

Я не мог поставить под удар наших гостей, и поэтому сначала прикрыл их, став лицом к лейтенанту, а потом повернулся к нему спиной я руками отправил новосибирцев в толпу.

Вот по спине-то он меня и ударил – с размаху, от души.

Я выгнулся от боли, и последнее, что я помню – это рев разъяренной молодежи, фигуру лейтенанта, которого на руках передавали друг другу наши парни к выходу, и вышвырнутую вслед за ним милицейская фуражка.

А потом меня быстренько вывели за пределы парка и Миута привел меня домой.

Генеральную репетицию нашего ВИА на этот раз – при участии Иванковой, мы провели 29 июня.

А на следующий день вечером начался наш выпускной вечер.

Родители Миута и мои были на вечере. От класса «А» на вечере были в числе других родители Рукавишниковой.

Ребята были в темных костюмах. Девчонки… какими красивыми были девчонки! Но лучше всех были наши – они все пришли в парадной школьной форме – в белых фартуках.

Но прически они все сделали себе офигенные!

И еще они использовали косметику, и надели кольца (раньше у нас кроме сережек ничего этого было нельзя).

Торжественная часть прошла по классам, получили мы аттестаты, я и еще три человека – серебряные медали. И разошлись по домам.

А потом мы собрались вновь и сели за столы.

Было около десяти часов вечера. И мы начали открывать бутылки с шампанским.

Рукавишникова и другие «ашники» сидели почти напротив нас, и поймав взгляд Варьки, я чуть-чуть пошевелил в воздухе пальцами – мол, привет! Она тут же подняла нос кверху.

Ладно, подумал я. Я тебя уем! И я сказал Миуту, Чернявскому и Боброву, что нужно им будет сделать во время нашего выступления.

Тем временем началось выступление художественной самодеятельности. В зале стоял шумок, пацаны вовсю баловались винишком, девчонки – болтали и понемногу ели, а Рукавишникова поглядывала на меня и злилась. Ну, Варька, погоди, блин!

Я поймал на себе еще чей-то взгляд и увидел бывших наших учителей – учительницу химии Мехову Марию Ивановну, учительницу биологии Марию Алексеевну, нашу «классную» Зинаиду. И вдруг мне показалось – да нет, я уверен, что не ошибся. В их глазах была какая-то печаль, словно они провожали на вокзале близких людей и знали, что больше уже их никогда не увидят.

И я понял, что они любят нас, и всегда любили, даже когда ставили двойки или ругали нас.

И словно что-то сжало мне сердце.

Каким-то образом это почувствовали и другие. Потому что неожиданно встал со стаканом в руке самый настоящий наш школьный хулиган, Павлик Хоппер, и громко попросил:

– Дайте сказать!

И затем, повернувшись в сторону стола учителей, сказал,

– Я хочу выпить за вас, наших учителей! Каждый год сотня нас уходит из школы, и каждый сколько-то крови вашей выпил! А вы нас терпели и учили. И поэтому спасибо вам!

Учителя стали вставать, встали и мы, и тут началось…

Девчонки обнимали учителей и плакали, парни жали руки мужчинам, я лично – обнял Марию Ивановну, и она шмыгнула носом..

Плакали все – девчонки, учительницы, наши мама…

А потом объявили наш выход.

Первой песней я объявил «Царевну Несмеяну». Это был удачный выбор. После слез радости и печали…

Впрочем судите сами. Пела песню Валя Иванкова.

ТЫ СТОИШЬ У ОКНА

НЕБОСВОД ВЫСОКИЙ СВЕТЕЛ,

ТЫ СТОИШЬ, И ГРУСТИШЬ,

И НЕ ЗНАЕШЬ, ОТЧЕГО…

ПОТОМУ, ЧТО ОПЯТЬ

ОН ПРОШЕЛ И НЕ ЗАМЕТИЛ,

КАК ТЫ ЛЮБИШЬ ЕГО,

КАК ТОСКУЕШЬ БЕЗ НЕГО.

РАССКАЖИ, ПОДСКАЖИ,

РАЗВЕ В НЕМ ОДНОМ ОТРАДА,

ИЛИ ПРОСТО ТЕБЕ

СТАЛО ХОЛОДНО ОДНОЙ.

МОЖЕТ, ПРОСТО ТЕПЛА

ТВОЕМУ СЕРДЕЧКУ НАДО,

ЧТО Б НЕ ЖДАТЬ, НЕ СТРАДАТЬ,

И НЕ ПЛАКАТЬ ПОД ЛУНОЙ.

ВСЕ ПРОЙДЕТ, ВСЕ ПРОЙДЕТ,

БУДЕТ ПОЗДНО ИЛИ РАНО,

ЯСНЫМ ДНЕМ, ТЕПЛЫМ ДНЕМ,

ЗАСИЯЕТ ВСЕ КРУГОМ.

ТАК НЕ ПЛАЧЬ, НЕ ГРУСТИ,

КАК ЦАРЕВНА НЕСМЕЯНА,

ЭТО СВЕТЛОЕ ДЕТСТВО

ПРОЩАЕТСЯ С ТОБОЙ.

Сегодня к нам самостийно присоединился Берик – он работал теперь шофером у Надькиного отца и вовсю ухаживал за Лишайниковой.

Снаружи стояла машина – ГАЗ-69, Бериков как бы дежурил сегодня у нас на вечере. Но саксофон он в клубе взял и теперь вовсю выдувал на нем рулады.

Затем Валя исполнила «В лунном сиянии снег серебрится», почти все теперь танцевали. А вот моих девчонок не было – Иван Иванович категорически запретил присутствие несовершеннолетних в помещении, где распивают спиртное. Как он вообще Бульдозера с Моцартом пропустил!

Я играл партию ритм-гитары и рассматривал родителей Рукавишниковой. Отец ее – Петр Петрович, был высоким и смуглым, с волнистой копной волос, а мама – Людмила Олеговна, наоборот – пухлой блондинкой, с голубыми глазами и венцом косы вокруг головы.

Я рассматривал их, а они, кажется, меня.

А сама Рукавишникова на меня вообще не смотрела, зараза!

Далее Иванкова спела «Фею» Горького, и уступила место мне.

Мы спели «Сиреневый туман», потом «Дорогая женщина», потом…

В какой-то момент из зала раздался голос:

– На заказ! Даешь Варю-Варь!

К этому голосу присоединились еще несколько, потом еще, и я увидел, как встает с белым лицом Варвара, и тоже встал с места. Я подошел к блоку радиоузла, взял в левую руку микрофон, а правой – отрицательно поводил перед собой в воздухе указательным пальцем, громко «цокая» в микрофон:

– Тц-ц-ц-ц! Этого не будет!

И увидел, что вышедшая было из-за стола Рукавишникова замерла и стала поворачивать в мою сторону лицо.

– Исполнение этой песни было ошибкой, – сказал я. – И я никогда больше ее исполнять не буду.

– «Почти устал!» – крикнул кто-то, и мы запели романс.

А потом была «Дорожная», затем – «Цыган».

И под эту задорную мелодию, которую Берик своим саксофоном превратил в твист, все бросились на середину зала и не боясь наказания, принялись вертеть ягодицами и туловищами, и началось настоящее веселье.

А потом в завершении концерта Валя спела песню «Прекрасное далеко».

И в зале опять повисла нотка грусти.

СЛЫШУ ГОЛОС ИЗ ПРЕКРАСНОГО ДАЛЕКА,

ГОЛОС УТРЕННИЙ В СЕРЕБРЯНОЙ РОСЕ.

СЛЫШУ ГОЛОС – И МАНЯЩАЯ ДОРОГА,

КРУЖИТ ГОЛОВУ, КАК В ДЕТСТВЕ КАРУСЕЛЬ.

ПРЕКРАСНОЕ ДАЛЕКО,

НЕ БУДЬ КО МНЕ ЖЕСТОКО,

НЕ БУДЬ КО МНЕ ЖЕСТОКО,

ЖЕСТОКО НЕ БУДЬ!

ОТ ЧИСТОГО ИСТОКА,

В ПРЕКРАСНОЕ ДАЛЕКО,

В ПРЕКРАСНОЕ ДАЛЕКО

Я НАЧИНАЮ ПУТЬ…

Валя пела, а я смотрел на одиннадцатиклассников и думал, что лишь я один знаю, что ожидает всех нас.

Говорят: «Лишь бы не было войны». Какая, к черту, война! Даже потерпев поражение в войне один раз, ее можно выиграть потом. А то, что неминуемо случится с нами через 35 лет, невозможно будет победить. Потому что мы сами «сдадим» то чистое, за что, поднимая бокалы, так искренне пьем сегодня…

Потом я пошел к столам и, наконец, поел. И ребят своих покормил.

А после этого я уже совсем собрался подойти к Рукавишниковой и пригласить ее на танец, но ко мне подошел Миута и предложил освежиться – нужно отвести родителей Карасевой домой – они пожилые, а на улице уже третий час льет проливной дождь.

Я как-то быстро захмелел и согласился. И мы отвезли родителей Светки на окраину Боговещенки, где они жили, а когда мы поехали назад, черт занес нас на улицу Строительную, знаменитую тем, что во время дождей здесь образуется болото…

Мы стояли посреди гигантской лужи, машина погрузилась столь глубоко, что вода залила пол нашего ГАЗа. И мы оказались в ловушке – темнота полная, дождь, как лил, так и льет, а если мы вылезем – то окажемся по колено в воде.

Напомню, что на нас были единственные праздничные костюмы, туфли, ну, и все прочее.

И мы решили ждать рассвета. И скоро в абсолютной темноте раздались звуки саксофона, играющего «Караван» Дюка Эллингтона.

Рассвет наступил после четырех, и был тих и чист – как по волшебству, и дождь перестал, и небо очистилось.

А мы шли по воде и грязи, держа в руках туфли, закатив по ягодицы брюки, шли домой, потому что для нас праздничный вечер закончился досрочно, еще несколько часов назад…

Как только мы прошедшей ночью сели в УАЗик и отъехали от школы…

Глава 11-я. И трудовые будни…

июль 1966 г.

Сразу после получения аттестата я решил – пойду работать! Я, конечно, понимал, что это ненадолго, так как в отличие от прежнего Толика имел цель и знал, куда пойду учиться. Тот, прежний Толик, пошел работать потому, что не имел абсолютно никаких пристрастий. И ему было все равно – куда, зачем, почему…

Но я-то имел цель! И – разработанный план. Кстати, о плане…

Я достал из недр стола «Панасоник», открыл заднюю крышку и аккуратно вычеркнул выполненные пункты. Еще раз перечитал пункты – пока план я выполнял в точности. Закрыл крышку и поставил «Панасоник» на стол. В уголок!

Мне нужна была трудовая книжка, чтобы после поступления в Университет я мог сдать ее в отдел кадров и мой трудовой стаж продолжился бы. При наличии трудовой книжки обучение на очном отделении ВУЗов тогда включалось в трудовой стаж.

В какой-то момент мне захотелось позвонить Рукавишниковой, но потом я передумал – она начнет по обыкновению выпендриваться и задерет нос, а у меня испортится настроение.

Так что на другой день я пошел в районное автохозяйство (Боговещенское АТХ) и устроился на работу шофером грузовой автомашины.

Между прочим, и Миута сделал то же самое, и еще четверо ребят из нашей школьной шоферской группы. Но вот они остались все работать на месте, то есть в Боговещенке, а меня сразу же откомандировали в наш райцентровский пионерский лагерь, в Степнянское. Это – километрах в 30 от Боговещенки, посреди степи, и дорога туда проложена по солонцам.

Командировали меня до конца сезона, то есть до 24 июля. В принципе, мне это подходило, сразу после этого я собирался уволиться и ехать в Барнаул. Насовсем!

Дело в том, что долгожданный перевод отца в Барнаул на работу в краевой суд, наконец, был осуществлен, и как раз сейчас он принимал дела на новом месте работы. А переезд мамы, ну, и транспортировка нашего домашнего имущества могли осуществиться как через неделю, так и через месяц – все зависело от того, как скоро отец получит новую квартиру в городе.

Так что я устроился на работу, чтобы не болтаться без дела – тяжело ждать да догонять! И командировке я обрадовался – пусть уж лучше мама без меня, не торопясь, соберет наш скарб!

Перед отъездом в лагерь я попросил слесарей АТХ поставить мне замки на двери моего ГАЗа. Они сделали все в лучшем виде, и когда я ехал по степным дорогам, за спинкой моего сидения стояли упакованный «Панасоник», кассеты и наушники.

А металлический ящик с инструментом лежал на полу кабины – это его место занимали невидимые для других предметы из будущего…

Я работал ежедневно так интенсивно, с утра до темна, что мне некогда было думать о Рукавишниковой. Думала ли она обо мне – не знаю, надеюсь – да. Один раз за это время в воскресенье на своем ЗИЛе ко мне приезжал Миут, а с ним Нелька и Надька, но я был так занят перевозкой пионеров из лагеря на купание на озеро, которое отстояло чуть ли не на десяток километров (какой дурак проектировал и размещал лагерь!), и затем обратно, что мы лишь успели перекурить и переброситься парой фраз.

Надюха собиралась замуж за Берика, Нелька – поступать учиться в Новосибирск, в институт торговли. А Валерка решил сходить в армию – он подлежал по возрасту осеннему призыву.

И я не спросил Миута про Варьку! Когда спохватился – они уже уехали.

10 июля отец получил квартиру в Барнауле, в районе с банальным названием «Черемушки», и через день приехал за нами. Ну. точнее – за мамой, с ним моя временная работа в АТХ была заранее согласована и он знал, что я пока остаюсь. Но не попрощаться с любимым сыном родители не могли, и отправив грузовой машиной мебель и вещи, они заехали по пути ко мне. Отцу выделили в Барнауле «Москвич», на нем они и приехали в лагерь.

Директор пионерлагеря было потребовал, чтобы я не прерывал челночные рейсы по маршруту «Лагерь – озеро» и «Озеро – лагерь», но тут уж я возмутился – хватит, устал я, как собака! Вылезал из кабины только перед сном, когда было темно. И будили меня зачастую с рассветом – то директору нужно было в райцентр и мне предстояло добросить его до трассы, по которой ходили автобусы, то поздно вечером – встретить его на этом же месте на трассе, при его возвращении с совещания…

Так что я сказал – баста на сегодня! И закрыл дверцу машины на ключ.

На «Москвиче» мы поехали в Степнянское, там в деревенской чайной посидели, пообедали, мы с отцом выпили по паре рюмок – я поздравил его с переводом и повышением.

– Спасибо, сынок! – сказал, расчувствовавшись, мой папа. – Это – временная должность, мне звонили из Москвы и сказали, что меня включили в резерв на выдвижение председателем обл (край) суда.

Папу перевели сразу на должность заместителя председателя краевого суда, и, выходит, все в э т о м времени течет неизменно – тогда, в прошлой жизни, его также выдвигали руководителем областного суда. Но в тот раз он не поехал из-за моей т о г д а ш н е й неудачной женитьбы…

Я вспомнил спрятанный в «Панасонике» листок с планом, и подумал – на этот раз он должен поехать! Он должен согласиться на перевод!

Но это зависело, как это не парадоксально, вовсе не от меня – от Рукавишниковой…

В общем, мы пообедали, все еще раз обговорили.

– Толик, – говорил отец, – ты смотри – все делай, как договорились. 25-го получишь расчет, забери трудовую – и на другой же день – в Барнаул! Чтобы успеть сдать документы на юрфак, а то в этом году конкурс там ожидается – 30 человек на место! Я связался с одним знакомым – он бывший краевой судья, защитился и второй год преподает судебное право. Он тебя подстрахует, если что…

– Ладно, пап! – лениво соглашался я.

– Сынок, я с Марией Константиновной договорилась, пару дней поживешь до отъезда у них (это уже моя мама – о маме Миута).

Потом они доставили меня в пионерлагерь к моей машине, и уехали. А я тут же включился в работу…

Блин, я не мог даже отдохнуть, съездив на заправку! Бочки с бензином и маслом были здесь же, в лагере!

24-го вечером в сумерках я ехал, наконец, домой. В лагере вовсю выпивали и закусывали пионервожатые и администрация – шел традиционный банкет по случае закрытию сезона… А мне было не до этого.

Я приехал к дому Миута поздно, было темно. Остановил и заглушил мотор своего ГАЗ-51, вылез из кабины и первое, что сделал – подошел к соседнему дому, стоявшему с темными окнами. Последние полгода он был моим домом, а для настоящего Толика Монасюка – он был домом более пяти лет…

Мне стало грустно. Я постоял у калитки, потом открыл ее и зашел во двор. Походил по нему, при свете звезд я ясно видел все ухабы, камни, протоптанную тропинку к сараю и туалету. Все это было родным.

– Толь! – раздался голос Миута с крыльца его дома. Он слышал звук подъехавшей машины и теперь забеспокоился – куда это я пропал? – Ну, ты где?

– Да здесь я! – откликнулся я и вернулся к машине. Закрыл дверцу на ключ, подергал, проверяя.

И пошел по дорожке, ведушей к дверям Валеркиного дома.

На следующий день, 25 июля, я прямо с утра отогнал машину в гараж, написал заявление об увольнении в отделе кадров, и пока мне выписывали трудовую книжку, тут же в бухгалтерии получил расчет.

Впрочем, что там было рассчитывать-то – я работал три недели!

Но с учетом переработки, а также командировочных, я получил огромную для меня сумму – целых 157 рублей!

Так что по дороге к Миуту купил пару бутылку вина, колбасы, любимых консервы «Бычки в томатном соусе». И поехал на автобусе к нему домой.

Никого дома не было – и Миут, и его родители были на работе. Так что я взял из потайного места спрятанный ключ от дверного замка и войдя в дом, завалился на свою кровать отсыпаться. Я никак не мог отойти от интенсивного труда на благо пионерского учреждения…

Валерка приехал с работы около шести вечера, и мы с ним отметили мою первую трудовую зарплату. А потом я набрал по телефону 5—93, но женский голос мне ответил, что Вари дома нет.

И мы пошли по предложению Валерки на танцы.

– Толь, может Варька на танцах, блин! – говорил мне Миут. – Сегодня же среда!

Уже на дальних подступах к парку я с удивлением услышал выкрики, свист, и бойкий ритм исполняемого оркестром твиста. А когда мы подошли к танцплощадки, сквозь редкое ограждение я увидел вовсю работающих корпусами, выгибающихся и выкрикивающих девчонок и пацанов, которые «делали» твист.

– Как это? – спросил я, глядя на гуляющих возле танцплощадки милиционеров, индифферентно наблюдающих происходящее. – За что же меня дубинкой-то?

Миута довольно улыбался.

– Так, Толь, из-за тебя все это и получилось, блин. Наутро тогда Астраханцеву доложили о случае на танцплощадке – мол, бунт, молодежь офицера милиции при исполнении обязанностей вышвырнула с танцев. Он приказал разобраться, а когда узнал, что произошло, да кто был парень, которого дубинкой уделали, на фиг, позвонил в милицию и сказал: «Нечего на танцы соваться! Пусть молодежь танцует, что хочет. Незачем мешать их досугу!» Мне, блин, мать рассказывала – Астраханцев на бюро райкома ругался из-за этого…

Так как на танцах Рукавишниковой не было, мы с Валеркой вернулись к нему домой, по пути я купил еще бутылочку «красненького». И пока Валерка в спальне открывал ее (родители его уже вернулись с работы, и мы заперлись в валеркином будуаре), я снова набрал номер 5—93. Тот же голос мне ответил, что Варьки нет, а когда придет – неизвестно.

Похоже, маме Рукавишниковой я на выпускном вечере сильно не понравился. Иначе почему она даже не спросила меня, а кто звонит? Голос узнала и сделала вид, что ей все по-барабану…

Следующий день я начал вновь со звонка Рукавишниковой. Никто не взял трубку телефона.

И я провел день с друзьями. Девчонки, увидев меня, завизжали от восторга, Бульдозер и Гемаюн демонстрировали свою радость более сдержанно, но по глазам я видел – рады ребята!

И мы пошли на озеро. Весь день мы купались, загорали, купили в «дежурке» хлеб и колбасу и поели здесь же, на берегу.

Расставались мы уже после шести вечера, но не надолго – я пригласил их на вокзал к поезду проводить меня. Поезд шел около 23 часов, и мы договорились встретиться в сквере вокзала в десять вечера.

Придя к Миуту, я успел как раз к ужину. Мы поели вчетвером: я, Валерка, Мария Константиновна и Василий Иванович.

– Толя, поступаешь на юридический, как и собирался? – спросила Мария Константиновна, наливая нам в тарелки щи.

– Да, послезавтра документы и отнесу! Фотографию на студенческий я еще во время экзаменов сделал! – ответил я.

– А наш балбес, – Василий Иванович отпустил Валерке легкий подзатыльник, – вон в армию решил идти!

– Па-ап! – отклонил голову Миут. – Ну ты чо, блин!

Вот в таком ключе и беседовали дальше.

После ужина я набрал еще раз 5—93. И когда Людмила Олеговна взяла трубку, сказал:

– Здравствуйте, Людмила Олеговна, это Анатолий Монасюк. Можно Варю?

– Нет, ее нет, – услышал я в ответ, и сказал – терять мне было уже нечего! – Пожалуйста, обязательно передайте ей, что я сегодня уезжаю в Барнаул московским поездом в 23 часа. Я хотел бы перед отъездом увидеться с ней и поговорить!

– Хорошо, – услышал я в ответ, и положил трубку.

В 10 вечера, нагруженный сумкой с припасами (и также «Панасоником» и кассетами), мы с Миутом встретились в вокзальном сквере с нашими, чуть позже на автобусе подъехали Нелька и Надька, а потом – Чернявский.

Все остальные разъехались, кто куда. Все наши думали о будущем. К слову сказать, из 42 в ВУЗы и техникумы поступили в то лето целых 27 человек!

Да, в те времена молодежь была и серьезнее, и целеустремленнее; впрочем, наверное, тогда все было другим…

Мы разложили на газетах еду, откупорили бутылки. И впервые с нами пригубили вина наши девчонки.

Мы все время что-то говорили, перебивая друг друга. Мы боялись замолчать – девчонки и так то и дело стряхивали с лиц слезинки. Да я и еле сдерживался.

Мы расставались. В глубине души я, Валера, Вовка, Надя и Нелля понимали – именно сейчас заканчивается наше детство – закружит через несколько месяцев нас кого студенческая жизнь, кого – армейская… А это уже – следующий жизненный этап.

Да, наши несовершеннолетние друзья оставались пока еще в этом светлом временном периоде, именуемом детством, но они не хотели оставаться в нем без нас! Я видел по глазам, что сейчас они отдали бы все, чтобы быть «как мы».

Мои милые Сашок и Борька, Валюша и Галчонок! Нет ничего слаще детства, вот только понимаем мы это тогда, когда становимся взрослыми… И когда назад его уже не вернешь, и с нами остаются лишь воспоминания…

Я смотрел на ребят, все время посматривая на перрон – вдруг Варька пришла и бегает, ищет нас?

Тем временем налили по последней, и мы чокнулись, обещая никогда не забывать друг о друге, встречаться постоянно, да хотя бы вот в ближайшее время…

Я знал из прошлой жизни, что и эти все обещания чаще всего не выполняются…

Вдалеке загудело, раздался сигнал приближающегося поезда.

Когда ребята стояли на перроне возле дверей вагона, а я – уже в тамбуре, мы смотрели друг на друга и не могли насмотреться. Мы вовсе не хотели расставаться. Но именно такие вот события в жизни не отменишь и не изменишь – вся жизнь ведь состоит по большому счету именно из встреч и расставаний…

– Миут! – позвал я, – Вот записка, отдай обязательно.

И я передал ему сверху записку.

– Найду и передам в руки, блин! – заверил меня Валерка.

Поезд медленно тронулся. Девчонки опять зашмыгали носами, а я делано улыбался, хотя на душе кошки скребли…

А Варвара Рукавишникова так и не пришла…

Глава 12-я. Начало длинного пути

август 1966 г.

Теперь долгие годы мне предстояло жить в этой трехкомнатной квартире в «хрущевском» панельном доме по адресу: улица Телефонная – 46, квартира 8.

Дом располагался в тихом районе, и представлял собой северную окраину Черемушек. Ну, или если мерять мерами близости либо отдаленности от центра города, то это была ближайшая к центру часть Черемушек.

Квартира была на втором этаже.

Мое жилище представляло собой светлую комнату примерно 10 квадратных метров площади, с большим окном. Когда я приехал, в комнате, не смотря на ранее утро, уже работали сантехники: дом был новым и отец, воспользовавшись советом соседей, сразу стал «наращивать» батареи – увеличивать число чугунных секций, расположенных по всей квартире прямо под окнами.

Впрочем, у меня они закончили быстро, и перешли в комнату напротив – спальню родителей.

Наши комнаты разделял крошечный коридор, даже скорее – проходик. А выводил этот коридор в основную комнату – гостиную, размером метров 20, и уже из нее из узкой рекреации налево была дверь в кухню, и направо – в коридор-прихожую. Одна дверь здесь была наружной, а вторая – вела а совмещенные туалет и ванную.

Вот, примерно, такая квартира.

– Пап, а что с телефоном? – громко спросил я, выглядывая в коридор.

Из-за двери напротив высунулась голова отца, который ответил:

– Заявку я уже подписал, завтра отнесу. Так что все будет зависеть от того, как скоро телефонизируют наш район. Впрочем, как только меня утвердят заместителем председателя суда, проведут «воздушку» – мне по должности будет положен домашний телефон в обязательном порядке.

– Воздушка? – спросил я. – Это как? Как в Боговещенке у нас было?

– Ну да! Не кабельная система, а проводная, по воздуху!

В моей комнате уже стоял мой письменный стол, сбоку был придвинут шифоньер, который пожертвовали мне родители – он раньше стоял в гостиной, но теперь, как сказала мне мама, они возьмут на днях мебельный гостиный гарнитур.

Ну, и стояли также моя кровать, которую нужно было собрать, ящики с одеждой и книгами.

Этим я и занимался весь день – расстановкой мебели и разборкой вещей.

А «Панасоник», привезенный мною в сумке, с которой я приехал из Боговещенки, я опять разместил в глубине письменного стола, там же были уложены аудиокассеты и наушники.

«Чайка-М» заняла свое место на столе.

На следующий день я пошел в Университет и сдал документы для поступления на юридический факультет. Девушка в приемной комиссии мне сказала, что конкурс на факультете – уже 33 человека на место.

– Может быть, на социологический пойдете? – сказал она мне, просматривая документы – Новый факультет, очень перспективный… Там конкурс небольшой. Или на исторический… хотя, вы же медалист! Тогда я записываю вас в группу абитуриентов-медалистов, у вас экзамен по отечественной истории, 3-го августа, аудитория номер 312. Начало с 9 часов утра. Не опаздывайте! Так, распишитесь в получении экзаменационной ведомости!

И еще – если не сдадите на «отлично» – сразу же приходите, я вас включу в группу абитуриентов, поступающих на общих основаниях!

Я вышел слегка очумевший. Как однако быстро и главное – функционально, работали в этой приемной комиссии!

Если так же и экзамены принимают… И я направился домой, по пути – зашел в книжный магазин, – чтобы изучить город, я с проспекта Социалистического, на котором располагалось здание университета, прошел дворами на проспект Ленина и пошел по нему в сторону площади Октября. Здесь я собирался сесть на автобус номер 4, который единственный и проходил по улице Обводной, невдалеке от которой находилась наша улица Телефонная.

В книжном магазине на площади Октября и попросил продавщицу дать мне институтский учебник по истории СССР, полистал его и купил.

Дома я достал все школьные учебники по истории, положил рядом с толстым томом учебника для ВУЗов и начал повторять весь курс отечественной истории.

Я должен был блеснуть! Иначе… иначе я не добьюсь в Университете нужной мне репутации – я же сельский, а не горожанин!

Я прочитал добросовестно все тексты – от школьных учебников – до институтского. И могу сказать без преувеличения – когда 2-го августа я закончил, я знал более чем достаточно!

И я пошел прогуляться и освежить мозги.

А когда часа через два вернулся – на лавочке возле подъезда я издали увидел до боли знакомый образ – Варвары Рукавишниковой! При пестрой косынке и толстенной косе на плечах.

Вид Рукавишниковой, ожидающей меня был столь приятен, что я даже постоял невдалеке от нее, любуясь красотой ненаглядной…

А как она меня нашла?

– Рукавишникова! – негромко сказал я, подходя к ней со спины. – Ты меня как разыскала? Или скажешь опять, что тоже, как и я, просто прогуляться вышла?

Она встала, обернулась ко мне, а я был уже рядом и не говоря больше ни слова, обнял ее и прижал к себе. А она припала к груди и замерла.

И так мы стояли с ней некоторое время. Молча, не двигаясь.

– Ну, что, Рукавишникова, – спросил ее я. – Ты почему не пришла на вокзал? Как ты оказалась в Барнауле? И как ты меня разыскала? Отвечай строго по порядку!

Варька смотрела на меня и улыбалась. Слезы на глазах у нее высохли, она ведь тоже сразу же поняла, что я страшно рад ей!

И я не стал сдерживаться! Я взял ее лицо в свои ладони и сказал:

– Рукавишникова! А я ведь тебя люблю, наверное!

И крепко поцеловал ее в губы. Она попыталась ответить на поцелуй, у нее не очень-то получилось, и тогда я ласково усадил ее на лавочку и сел рядом с ней.

– Ну, рассказывай!

– Мне мама не сказала про твои звонки. А Валера Миута меня нашел на другой день, как ты уехал. И адрес твой мне дал. И сказал, что ты на юрфак поступаешь, а я собралась и приехала в медицинский поступать. И сегодня экзамен завалила… То есть, писали мы сочинение вчера, но оценки сказали сегодня в обед. И я поехала к тебе…

Она тараторила, глаза у нее разгорелись, ее переполняла радость, а до меня вдруг д о ш л о:

– Так ты сколько уже сидишь здесь, Рукавишникова? Ты вообще обедала хотя бы?

– Нет! Но я не хочу есть! – И добавила тоном ниже: – Пойдем, погуляем, а?

– Ага! – сказал я. – Щас! Мы пойдем сейчас к нам и я тебя покормлю. Я вчера мясо тушил, картошки нажарим на гарнир и с огурчиками солеными… Рукавишникова, а мы ведь с тобой и стаканами не чокнулись в честь окончания школы! А?

– Не чокались! – радостно подтвердила она.

– Ну, пошли?

Я вел ее за собой за руку, и в подъезде не удержался, остановился и еще раз ее поцеловал. Оказывается, я по ней соскучился, заразе!

Получасом позже мы сидели на кухне, ели картошку с мясом и пили вино. И Варвара была какой-то умиротворенной и домашней.

Около семи часов мы помыли посуду, собрались и пошли гулять по вечернему Барнаулу. Мы доехали автобусом до площади Октября и пошли вниз по Ленинскому проспекту, до улицы Папанинцев, что возле мединститута.

– Как же с институтом?

– Поступлю на следующий год… – Рукавишникова шла справа, тесно прижавшись ко мне и умудрялась держать голову на моем плече.

– Ну, а серьезно, Варь? – спросил ее я.

– Толик, ну, что ты? Мне так хорошо… О чем ты хотел поговорить на вокзале?

– Пойдем, сядем! – предложил я ей, показывая на свободную скамейку на аллее Ленинского проспекта.

Мы сели. Над нами шумели кроны высоких тополей, воздух слегка посвежел, а от зданий за нашими спинами протянулись длинные тени, которые накрыли и нас.

– Да в принципе, я уже сказал то, что хотел сказать тогда! Теперь твоя очередь! Варя, на этот раз серьезно, без шуток, скажи, как ты относишься ко мне?

– А как я должна относиться?

Я почувствовал, что во мне снова берет верх молодой Толя. Который ведь однажды пренебрег этой девушкой… «Господи, как неумно! – подумал я. – Как все может обернуться глупо!!!»

Но попытался сдержаться.

– Варя! – Я старался говорить спокойно. – Возле своего дома, можно сказать, только что, я признался тебе в любви. И теперь разве я не вправе, как ты считаешь, узнать, как ты относишься ко мне?

– Ну я не знаю, Толь, ну…

На мгновение я прикрыл глаза. Сказать, что мне было больно – значит, не сказать ничего.

– Тогда слушай! На вокзале я хотел сказать тебе то же самое, и спросить о том же самом. И если бы ты сказала, что тоже любишь меня (я ведь был уверен в этом!) я собирался сказать тебе далее, что не мыслю себе другой жены, что пройдет время – и мы будем вместе, вместе навсегда, жить семьей, нарожаем детей, и я буду тебя носить всю жизнь на руках – вот как сильно я тебя люблю!

Но ты ведь пока даже не знаешь, как ко мне относишься…

Наверное, глаза у меня были бешенные. На меня иногда накатывало, обычно это бывало во время тренировок по каратэ, мне говорили тогда, что в те моменты глаза у меня делались острые, злые и невольно тем, кто это видел, хотелось «стать в стойку» и закрыться…

Не знаю – так было когда-то. А сейчас… Просто в какой-то момент капризность в глазах Рукавишниковой сменил откровенный ужас.

И я сказал, вдруг обмякнув. И снаружи, и внутри:

– Рукавишникова, я ухожу… А тебя прошу – исчезни из моей жизни! И если когда-нибудь ты будешь уверена в каких-то чувствах по отношению ко мне – найди меня! Если я буду свободен – мы, возможно, вернемся к этому разговору.

И уже отходя от нее, повернулся и сказал:

– Дура ты, Варька! Может быть, так как я, тебя больше и любить-то никто не сможет!

На следующий день я пришел на экзамен – собранный, готовый драться за пятерку до конца.

А ночь я почти не спал…

Но драться мне не пришлось.

Во время экзамена кое-что произошло. Но – по порядку.

Я вытащил билет номер один, и в нем два вопроса:

1. Борьба русского народа со шведскими феодалами и немецкими рыцарями. Александр Невский.

2. Ленский расстрел и причины, по которым революционная ситуация 1912 года не переросла в буржуазно-демократическую революцию.

Когда я отвечал на второй вопрос, в аудиторию вошел какой-то средних лет не то кореец, не то китаец, и присел на крайний свободный стул у стола экзаменующих.

Я осветил вопрос так, как говорилось в тексте школьного учебника, а затем начал рассказывать в соответствии с трактовкой вопроса в вузовском учебнике истории.

Когда я подробно и доказательно рассказал о слабости большевистской партии из-за малочисленности, что проистекало из-за немногочисленного рабочего класса в России, о том, что Россия оставалась по-прежнему крестьянской страной и привел парочку фактологических данных, мужчина встал, спросил мою фамилию, и задал дополнительный вопрос:

– Вот вы, Монасюк, совершенно верно сказали, что даже перед Октябрьской революцией 1917 года Россия оставалась крестьянской страной. А как решили вопрос о земле большевики в 1917 году?

– В «Декрете о Земле», принятом на 2-м съезде Советов, говорится, что земля передается в вечное и неотъемлемое пользование трудящимся крестьянам.

– То есть – в собственность крестьян? – уточнил председатель комиссии.

– Ни в коем случае! Если бы землю передали в собственность, могла начаться массовая продажа и скупка земли немногими. И в результате могли восстановиться поместья, только с новыми хозяевами. А главный принцип социализма – уравнивание всех во всем. Это – принцип, он не означает, что пьяница и бездельник получает столько же, сколько профессор.

Поскольку мы поступаем на юридический факультет, мы должны понимать разницу между категориями собственность – и пользование. Право собственности означает право дарить, передавать, продавать, ну, и покупать. Право пользования – только правом пользоваться, в данном случае – землей. Вот примерно так.

Кореец/китаец, о чем-то пошептавшись с председателем комиссии, вышел. А меня прервали, поздравили с оценкой «отлично» и поступлением в Университет и сказали, что меня приглашают на собеседование завтра, к 10 часам утра в приемную декана юридического факультета.

С чем я и убыл. И поехал домой спать – бессонная ночь давала о себе знать.

На следующий день ровно в десять я постучал в кабинет декана, и услышал: «Войдите!»

И в кабинете за столом декана сидел давешний кореец. Но теперь фамилию декана я знал – Ким Владимир Дмитриевич – она была написана на табличке перед кабинетом.

А сбоку на стуле за приставным столиком сидел молодой парень лет 25-ти.

– Садитесь! – сказали мне, и я сел. И началось собеседование.

Молодой человек оказался секретарем комсомольской организации Университета Борисом Варшавниным, и во время собеседования проявил редкостную оперативность и информированность.

Когда декан спросил, не желаю ли я стать старостой группы, и я отказался, он сходу предложил мне возглавить комитет комсомола юрфака.

– Вы по натуре – лидер, вас ведь в классе по имени-отчеству называли?

– Это как? – удивился Владимир Дмитриевич.

– Представьте себе! Не Толя, а Анатолий Васильич перед нами, собственной персоной! Так его звали не все, конечно, но многие одноклассники. За выдумку, острый ум, и качества лидера!

– Тогда вам и вправду стоит подумать о факультетском комитете комсомола! – сказал декан.

Я отказался снова, сказав, что собираюсь с первого курса углубленно заниматься юриспруденцией.

– А куда мыслите пойти трудиться после окончания учебы? – спросил меня декан.

– В милицию! – ответил я и этим вызвал улыбки на лице обоих.

– Ну, для этого очень уж знать юриспруденцию нет нужды, – заметил Варшавнин, и сказал: – Тогда последнее предложение, причем отказ уже не принимается! Нам нужен второй солист в университетский вокально-инструментальный ансамбль. Вы ведь пели в этом году у себя в Боговещенке, не так ли?

– А откуда вы…

– Работа такая! – усмехнулся Варшавнин. И пояснил: – Все просто! На исторический факультет поступает выпускник вашей школы. Он вас видел вчера, ну, и зашел к нам в комитет – говорит, вы знаете, кто к вам поступает? Да он!… Да концерт ветеранам!… Так что, если у вас вопросов нет, Владимир Дмитриевич, мы пойдем – ребята собрались и ждут!

Ким встал, пожал мне руку и сказал:

– Считайте, что вы зачислены, ну, а раз вас взял под крыло Борис, у него позднее узнаете и номер группы, и время начала занятий, и все прочее – он…

– Комсомол своих не сдает! – вздернул руку со сжатым кулаком жестом «Но пассаран!» Борис Варшавнин.

– Какие ребята? – спросил я.

– А наш ансамбль «Белые крылья!» – ответил секретарь.

И я понял, что влип…

На сцене актового зала раздавались звуки настраиваемых инструментов. А в первом ряду, вытянув длинные ноги на манер Рукавишниковой, сидело сероглазое существо в джинсах, блузке-«разлетайке», сквозь которую просвечивал бюстгальтер, с длинными прямыми обесцвеченными волосами на плечах и дымящейся сигаретой в пальцах левой руки. А правой она дирижировала перед собой, в то время, как ударник частой дробью салютовал движениям ее тонкой красивой кисти.

– Стоп! – сказал прямо от дверей Борис. – Солиста напугаете!

Шум стих, и я увидел шесть пар глаз, внимательно рассматривающих меня.

Не, блин, нас такой мурой не смутишь! И я вслед за Борисом с достоинством поднялся на сцену.

– Хорошенький… – негромко, но так, чтобы слышали все, сказала блондинка из первого ряда.

– Угу! – громко ответил я. – Ничего себе, я знаю! Ты, в принципе, тоже!

И я показал ей большой палец. И порадовался про себя, что она смутилась.

Знай, блин наших!

Мы познакомились. Высокий черноволосый парень, сидевший позади за клавишной установкой, поднялся и подошел со словами:

– Олег! Художественный руководитель.

– Олег сам пишет музыку, ну, и аранжировщик он хороший! – сказал Борис. – Так, это гитаристы Николай, Петр и Дмитрий, на ударных Сережа Гатин, ну, а это наша солистка Юлианна Чудновская…

При этих словах Чудновская сделала книксен с левой ножкой назад, потом с правой ножкой. Ломака!

– А это – Анатоль Монасюк. Таков твой псевдоним отныне, Толя!

– И чего оне умеют? – спросила выпендрежка Юлька. Тоже мне – Юлианна…

– Есть акустическая гитара? – негромко спросил я.

Мне подали гитару, я пробежался по струнам, прислушался. И запел:

КАК ТРАМВАЙ ПОСЛЕДНИЙ, ОПОЗДАВШИЙ В ПОЛНОЧЬ

НЕ ПРИШЕЛ – ОСТАЛСЯ, ВОТ КАКАЯ ШТУКА…

Я вел музыкальную партию перебором струн, а голосом выводил собственно мелодический рисунок.

И НЕМЫТА ДЕВКА, С НЕПРИКРЫТЫМ СРАМОМ,

ГОТОВА ОТДАТЬСЯ – ЗА СТАКАН ПОРТВЕЙНА,

КАК ЧЕРДАК ЗАБЫТЫЙ ВЕСЬ ЗАБРОСАН ХЛАМОМ,

ЖИЗНЬ ПОЛЗЕТ ПО ШПАЛАМ, ТУПО, БЕЗЫДЕЙНО!

Постепенно вплелись звуками сначала клавишные, потом ритм-гитара, и наконец – соло-гитара. И тогда я стал на своей гитаре просто «обрубать строфы»:

ОБОРВУТСЯ РЕЛЬСЫ У ВОРОТ ПОГОСТА..

И тут меня поддержала Юлька. У нее оказался сильный и чистый голос. И она повела партию вторым голосом:

ПИР ЧЕРВЕЙ МОГИЛЬНЫХ ТРАПЕЗА НАМЕДНИ

КОНЧИЛАСЬ – И БАСТА! ЯСНО ВСЕ И ПРОСТО,

ОПОЗДАЛ ВСЕГО ЛИШЬ НА ТРАМВАЙ ПОСЛЕДНИЙ.

И трехкратный рефрен мы исполнили уже чередуясь с Юлей.

– Так! – сказал Борис. – Вы просили солиста на исполнение романсов, дворовых песенок и прочей муры – вы его получили! «Трамвай» этот не вздумайте петь во время гастролей! Студенты-то наши обалдеют и овациями встретят, а вот парторганы – не одобрят!

– А мы его сделаем гимном междусобойчиков! – сладко протянула выпендрюжница Юлька. – После концерта когда…

И она томно потянулась. А Борис на нее цыкнул. А ребята рассмеялись. А я подумал, что скорее всего, Юлька – хорошая девчонка.

Она мне чем-то напомнила Варьку Рукавишникову.

– А какие гастроли? – спросил я.

– Так через неделю едем! – пояснил мне Олег. – По колхозам, совхозам – везде, где наши студенты работают!

– И студентки! – поддела меня язва Юлька. – Держи штаны, Анатоль!

Бас-гитарист Димка подмигнул мне, кивнул на Юльку и закатил глаза – мол, ты ей понравился, так что…

А что – так? Я спросил:

– Что, и я поеду?

– А как же! – ответили ребята вразнобой. – Нам такой как ты, для первой части выступлений и нужен! Юлька-то поет эстрадные песни, на танцах!

– Так а что я петь буду?

– Вот и давай намечать репертуар и завтра же – репетировать! Юлькин репертуар мы уже освоили!

Так началась моя учеба в Университете.

Мы наметили репертуар. Назавтра мы уже вовсю репетировали. И через неделю выехали на нашем автобусе с гастролями по краю.

Я пел романсы и песни «Гори-гори, моя звезда», «К несчастью или к счастью», «Сиреневый туман», «Снег январский», «Дорожную», «Цыгана» и если поблизости не было ненужных глаз и ушей – «Журавли» и «В Кейптаунском порту». Когда меня узнали получше, по заявкам пел «Почти устал» и «Гори звезда моя, не падай».

Впрочем, «В Кейптаунском порту» у меня быстренько сперла Юлька и пела ее на танцах, причем студенты подпевали ей хором.

Часто ночевали мы в общежитиях и гостиницах, но больше всего я любил, когда мы выгоняли автобус за околицу, доставали и устанавливали три палатки (Юлька и шофер спали в салоне), и допоздна сидели у костра, потягивая кисленькое сухое вино, закусывая чем бог послал и пели под мою гитару. Что? Да все подряд!

Август стоял в этом году обалденный! Было тепло днем, а ночами прохладно, дождей не было, деревья стояли зелеными вплоть до начала сентября.

И поэтому спать было лучше всего в палатках: прохладно и воздух чистый и пьяный – что еще нужно студентам!

Я как-то легко влился в коллектив, ребята оказались отличными. Юлька – а что, Юлька? Я стал замечать, что когда мы сидели ночами у костра, она все чаще норовила подсесть ко мне поближе, а один раз даже как бы случайно, задумалась, мол – положила голову мне на плечо.

Димка тут же пробормотал:

– Юлька вышла на тропу любви!

И получил в ответ: «Дурак!»

И ведь не убрала голову, так и сидела еще с полчаса… На другой день Димка мне рассказал, что у Юльки на первом курсе (сейчас она уже на третьем курсе филологического) была жуткая какая-то любовь, с парнем из политехнического, а потом была какая-то трагедия, Юлька чуть ли не травилась, впала в депрессию, а тут Варшавнин обнаружил, что у нее прекрасный голос, и так она попала в ансамбль, и здесь ожила.

– Ты не думай! Мы за Юльку, если что… – предупредил он меня, ну, а я ему ответил:

– Нужна мне ваша Юлька!

– То-то и беда… – пробормотал он, отходя. – Тебе-то она не нужна, а вот ты ей, похоже…

В последних числах августа мы уже засобирались домой, но тут приехал к нам на ГАЗике Борис и «обрадовал» известием, что решением горкома ВЛКСМ все ВИА должны будут еще и сентябрь ездить с концертами – в этом году небывалый урожай корнеплодов, и на уборку картофеля и сахарной свеклы «бросят» в сентябре всех, кого можно.

– Дайте хоть съездить в город помыться и белье чистое взять! – взмолились мы.

Так мы оказались в конце августа в Барнауле, где два раза посетили все вместе баню (кроме Юльки – она ходила в соседнее женское отделение), а потом сходили в ресторан – Борис выдал нам каждому по 150 рублей от комитета комсомола и профкома университета, а так же кругленькую сумму Олегу на питание и проживание во время новых сентябрьских гастролей.

И в ресторане, когда мы выпили, мы расслабились до такой степени, что с эстрады спели на пару с Юлькой несколько романсов на два голоса.

Ребята наутро, когда мы уже ехали в нашем автобусе, сказали, что народ нам та-ак аплодировал! Ну прямо – так аплодировал!!!

Мы с Юлькой отбрехивались от них, как могли – у нас очень болела голова…

Глава 13-я. И трудовые будни

сентябрь/октябрь 1966 г.

И вновь начались наши «гастроли». Но если в августе мы выступали в основном перед студенческими строительными отрядами и сельский молодежью (по просьбам районных комитетов ВЛКСМ), то теперь охватить нам предстояло чуть ли не сотню студенческих бригад, которые работали на уборке урожая – в основном, картофеля и свеклы.

Сентябрь стоял великолепный. Тепло было так, что студенты до середины сентября купались в озерах и речках, причем часто это были горные речки с ледяной водой.

Мы давали по три выступления в день. Одно – утром, другое – перед обедом. Затем мы обедали и с набитыми животами дремали в автобусе, который неспешно вез нас к последнему месту выступлений этого дня – вечернему. Но на этом день не заканчивался.

В темноте мы ехали к месту следующего утреннего действа – и именно возле него размещались на ночлег. Ведь нам предстояло порадовать очередную студенческую бригаду с утра – прямо после завтрака!

И тут же устремиться к следующей бригаде, чтобы я успел попеть им до обеда!

Да-да, именно так – утренние и дневные выступления теперь «обслуживал» я, зато вечернее, совмещенное с танцами, было на плечах Юльки.

Первый день наших сентябрьских гастролей мы попробовали работать по-старинке, как в августе – и уже во время ночной поездки к месту ночевки и утреннего выступления поняли – мы не вытянем! Второй месяц, без обновления репертуара – да нас начинало тошнить от повторения одних и тех же вещей! Вдобавок, Олег Ребров, наш руководитель, сделал важное замечание – если мы не разделим нагрузку, мы, солисты, не «вытянем» сентябрь до конца.

Конечно, получалось вроде неравномерное разделение – мне ежедневно по два выступления, а Юле – одно, но когда мы принимали решение, именно я предложил такое разделение.

– Юльке, – сказал я, – петь труднее. Вечером на танцах у нее эмоциональная и физическая нагрузка в два раза больше.

И я показал, начав выкрикивать: «Дава-а-ай!, Дава-а-ай!!!» и «Поеха-али!». При этом я изображал движения рук, ног и корпуса Юльки.

– Во-первых, – обиделать наша «прима», – никакая не Юлька. А во вторых, что, вот так противно я двигаюсь?

Я засмеялся, пересел к ней на сидение и обнял ее со словами:

– Юль, ты двигаешься так, что мы на тебя смотрим, и…, – тут я запнулся не зная, как передать приличнее выражение «Чуть с конца не капает…»

Но Юлька поняла, и пацаны поняли, и сначала засмеялись они, а потом и Юлька..

– Ну вы и сволочи! – сказала она, смеясь. – И гады!

– Зато мы тебя любим! – хором ответили «сволочи».

А я все равно смутился.

Но что-то Юлька там себе навоображала. Через день, когда мы уже располагались на ночь, Олег вспомнил, что не подписал концертную ведомость после только что «выданного» концерта с танцами и сказал, что нужно вернуться. Мы единогласно постановили – сейчас ставим палатки, и все отдыхаем, а Олег, раз он такой безголовый, пусть возвращается в автобусе и рано утром оформляет все бумаги.

А мы дадим концерт без клавишных, и пока я буду петь, он подъедет. И мы все двинем дальше.

– Вы с Юлькой езжайте, пока доедете – все там будут спать. Ну, и вы спите, а прямо с утречка все подпишите и приедете. Да печать не забудьте поставить!

– Я не поеду! – заявила Юлька. – Я уже спать хочу!

– С кем? – спросил ее, улыбаясь, наш бас-гитарист Дима. Мы ведь по двое в палаткам спим!

– Олег с кем спит в палатке? С Толиком? Вот на его месте я и буду спать!

И она полезла в мою палатку.

– Ну, держись, Толян! – шепнул мне ударник Серега.

И ребята, пересмеиваясь, полезли в палатки и начали укладываться.

И я полез! Тихонько прилег рядом с Юлей, укутался своим одеялом, и приготовился спать. Но не тут-то было!

Я вдруг почувствовал, что край одеяла отодвинулся и ко мне под бок прильнуло что-то горячее и приятно пахнущее.

– Толь, а Толь! – раздался Юлькин шепот. От нее пахло духами, сладким вином, которое мы пили за ужином. – Ну, Толя!

Я молчал и делал вид, что сплю. Юлька не вызывала во мне желания – я как-то привык вопринимать ее, как сестру.

– Толька! Монасюк, гад!

И тут я прыснул. И, подсунув руку ей под голову, обнял и прижал к себе.

– Ну, чего тебе? – спросил я.

– Ну, я замерзла! Согрей сейчас же! – потребовала она.

– Способом? – спросил я. – Наружным, внутренним?

– Пошляк… – Она замурлыкала и стала прижиматься ко мне посильнее. – Толь, ну я что, совсем тебе не нравлюсь?

Я поерзал на матраце, повернулся к ней лицом и ласково поцеловал ее в губы. Легонько, по-родственному!

Потом прижал ее голову к груди и стал шептать ей на ушко.

– В одном райцентре – мы были в нем в конце августа – живет одна девочка. Она очень похожа на тебя, но ты наверное, красивее, Юль!

– Правда? – Она подняла голову и тоже поцеловала меня.

И снова спрятала лицо на моей груди.

– А дальше? – прошептала она.

– А дальше на свою беду ее встретил я. И полюбил так, что вот уже несколько месяцев мне никто другой не нужен…

– Счастливая она! – Юлька повозилась, обняла меня покрепче и еще раз поцеловала. – Познакомишь с ней?

– Познакомлю! Давай спать!

– Давай… Какая же она счастливая, твоя девочка!

– Это вряд ли! Давай спать, Юлек!

И мы уснули, сломленные и усталостью, и легким хмелем. И спали так, обнявшись, до утра.

А утром нас разбудили ребята – пора было собирать палатки.

– Ничего себе!.. – протянул гитарист Колька. – Ну прямо сиамские близнецы! И ведь ничего у них, похоже, не было, паразитов!

– За кого ты нас принимаешь? – Юлька была снова сама собой – она стояла, вытянувшись в струнку, подняв руки и потягиваясь. Ну, прямо как кошка! – Никто и не собирался – я тебя спрашиваю – ты за кого меня принимаешь?

– Не слушай никого, Юль! – сказал я. – Кончайте, пацаны, вы чего вообще подумали?

И я, поймав на себе благодарный взгляд нашей Юлианны, понял, что отныне приобрел еще одного надежного друга.

И когда мы садились в приехавший за нами грузовик, который должен был отвезти нас к месту утреннего концерта, она мне украдкой шепнула:

– Не забудешь познакомить нас?

И я понял, что она имела в виду, и кивнул головой.

В Боговещенку мы попали ближе к концу сентября, выступали не в самом поселке, а в одной из бригад, где разместились студенты (между прочим, наши, университетские, так что мы выдали по-полной программе: пел и я, и Юлька, и нам хлопали, а потом долго были танцы). Так что даже если бы я и хотел, с Рукавишниковой встретиться я бы не смог.

Но я не хотел. Пока – нет!

Вернувшись в конце сентября в Барнаул, мы были грязными, злыми, усталыми, но довольными.

Все закончилось, а кроме того – нас наградили грамотами крайкома ВЛКСМ, а потом Варшавнин вручил нам премиальные и командировочные. И у нас были теперь и деньги, и почет.

Поэтому на следующий же день мы опять сходили все вместе в баню, где парились, наверное, раза по три, потом, встретившись в вестибюле с раскрасневшейся от пара Юлькой, пошли ко мне пить пиво.

Гоньбинская баня располагалась в десяти минутах ходьбы от моей квартиры, был день, мать была в школе, отец на работе.

И мы купили по полиэтиленовому пакету пива, ухитрились донести пакеты, «не лопнув» их и затем перелили пиво в два ведра, и поставили ведра на стол в гостиной, и заставили меня притащить и включить «Чайку-М», а потом мы черпали чайными чашками пиво прямо из ведер и пили, пили, пили… И вспоминали забавные случаи из недавних гастролей, а затем Юлька разбросала по плечам свои мокрые волосы, вышла на середину комнаты и под медленный блюз стала танцевать, стоя на месте, изгибая волнообразно туловище и закрыв от наслаждения глаза… А мы смотрели на нее, любовались красотой ее движений и нам было хорошо…

И начались учебные будни.

Лекции сменялись семинарами, я старался не запускать учебный материал, а так как мы первый месяц не собирались на репетиции, то учиться мне было легко.

Все ребята из ансамбля были городскими, из непростых семей, у всех дома были телефоны, и как только отцу провели домой «воздушку», по вечерам мы теперь перезванивались постоянно – а что вы хотите, два месяца можно сказать, под одним одеялом провели вшестером (Юлька и водитель автобуса, напомню, спали в салоне).

Конечно, чаще всего звонила Юлька – как все девчонки, она любила поболтать.

Звонок, я читаю учебник в своей комнате, голос мамы:

– Сынок! Тебя к телефону, Юля!

Они уже, значит, по телефону познакомились. Ну, в этом была вся Юлька – коммуникабельная, непосредственная и по своему очень чистая. Но болтушка!

Я беру трубку:

– Алло!

– Анатоль? – голос у Юльки томный и сексуальный. – Анатоль, Юлианна сгорает от страсти. Хочу тебя, Анатоль! А-ах! Оо-ох!

– Хватит врать, – смеюсь я. – У нас с тобой платонические отношения!

– Хотите других? – ту же предлагает она. И слышно, как на той стороне линии она зажимает рот ладонью.

– Юлька, я к семинару готовлюсь! Говори по делу!

– Давай по делу! – голос у Юльки уже звонкий, радостный. – Пойдем завтра в кино в «Россию»? Идет «По тонкому льду», хороший приключенческий фильм!

– А кто еще пойдет?

– Да все наши! Мне сказали, чтобы я тебе позвонила – ребята поехали в магазин новые инструменты смотреть!

– А что, профком деньги выделил?

– И профком, и крайком комсомола!

– Здорово! Ладно, пойдем в кино. Кто билеты берет?

– Я! Я же живу рядом. Встречаемся у входа без пятнадцати семь. Чтобы мороженое успеть купить!

– Я приду.

– Пока! Целую в щечку!

– Могла бы и в губы!

– Не могу! Такие, как я, яд для чужих мужчин, а ты…

Кладу трубку. Отбой!

Прервала, Юлька, паразитка… Иду снова к столу, а на душе хорошо…

В это же время я предпринял еще один важный шаг. Я нашел работу.

Мне не хотелось полностью зависеть от родителей. И если бы к стипендии в 27 рублей я мог бы прибавлять ежемесячно еще рублей 50, то чувствовал бы себя независимым. Кроме того, я собирался начать копить деньги.

И я пошел на товарную станцию железной дороги. Где велись разгрузочно-погрузочные работы круглые сутки.

В ситуации я разобрался быстро – бригады грузчиков, в том числе – для ночных работ, набирали непосредственно бригадиры. Мне посоветовали обратиться к Егору Константиновичу, или как его все называли – «Константинычу». Это был средних лет кряжистый, с вислыми усами и острым взглядом мужчина, который сразу же сказал мне:

– Хочешь по ночам работать? Студент? Вот ящики, вон вагон. Вот тебе «верхонки». Вперед!

Посмотрев, как легко, без особого напряжения я таскаю тридцатикилограммовые ящики, он сказал:

– Годится! Фамилия как? Монасюк? Когда выйдешь на смену? Как часто сможешь работать?

Договорились, что для начала я буду выходить дважды в неделю – в ночь на воскресенье, и в ночь на среду. Это позволило бы мне «спать на лекциях» лишь один раз в неделю. Но давало бы мне заработок до восьмидесяти рублей в месяц!

И я начал работать. Но уже во время третьего выхода заметил в работе грузчиков что-то неладное. Они слишком часто роняли и разбивали некоторые ящики, потом собирали рассыпанные банки, пакеты и сложив обратно, забивали ящики снова.

Заинтересовавшись, я скоро разобрался в сути дела – пересортица! Искусно перемешивая товары разных сортов, можно было добиваться значительных выгод! Для работников баз, получающих ящики.

Выгоду имели и грузчики, естественно.

Я поговорил с Константинычем, и он предложил мне либо участвовать в общих делах, либо увольняться.

– У меня другое предложение, – сказал я. – Я не буду участвовать в ваших делах. Но работать буду. И вот почему.

Кто над вами начальник? Управление дороги, местные власти, райком и так далее. И если возникнет проблема, вам может потребоваться помощь компетентного человека. А у меня отец – заместитель председателя краевого суда!

Он никогда не возьмет ни копейки! И никогда не будет никого отмазывать! Но если вы попадете под суд, он может обеспечить честное рассмотрение дела. Проследить, чтобы именно так и было!

Так что подумай, Константиныч, кому из нас больше нужно, чтобы я работал у тебя, причем в делишках ваших не участвовал. Вот тебе номер моего телефона, передумаешь увольнять меня – позвони!

Константиныч позвонил через пару недель, и с тех пор я выходил всего раз в неделю, в ночь на воскресенье, и он ставил меня на наиболее выгодные выгрузки и погрузки.

И мы с ним всегда здоровались за руку. Как равные.

Примерно в это время однажды вечером раздался междугородний звонок, так вышло, что трубку взял я. К этому времени я поставил себе на стол параллельный аппарат, чтобы не бегать в гостиную к телефону по десять раз за вечер.

Я снял трубку – звонила Варвара. И у меня сжалось сердце – так я рад был этому звонку. Но я не имел права показывать этого!

– Толя, здравствуй. Это Варя, Рукавишникова…

– Я тебя еще не забыл! Узнал. Говори, зачем звонишь?

– Толя… – она замолчала. Потом всхипнула: – Ты не мог бы приехать? Пожалуйста, я тебя очень прошу!

– Я просил тебя уйти из моей жизни! Что тебе нужно?

– Толь, я не знаю… Я совсем запуталась…

– Рукавишникова, – я старался теперь говорить как можно мягче. Я ведь просил тебя разобраться в своих чувствах! И только после этого снова появиться в моей жизни. Варь, тебе придется стать наконец, взрослой! Вспомни – ведь это ты тогда, в сентябре, в парке, подсела ко мне на скамейку!

Это ты пришла на Новый год в ту компанию, где был я, и уговорила меня проводить тебя!

Это ты пришла на пьянку нашего класса восьмого марта, ждала меня, потом устроила скандал!

Хватит, Варя? Или нужно продолжать? Понимаешь, складывается впечатление, что ты взбалмошный несносный ребенок! Иначе как же после всего того, что было, ты не можешь мне просто сказать – Толя, ты прости, но я не люблю тебя! Не обижайся, ты мне нравишься, но я не хочу за тебя замуж! Для этого нужно очень любить, а я…

Или, наоборот – Толя, я тоже люблю тебя! Просто скажи – я т о ж е люблю! И все!

Именно так, Рукавишникова, и поступают взрослые люди. А ты… ты просто, как подросток! Не выросла ты, что ли? Это же дети так делают – сегодня ты мой, я с тобой играю, в завтра ты чужими духами пахнешь? Получай по морде, и мы больше не играем!

Варя! Я начинаю уставать от тебя, пойми ты! Елки палки, да я теперь даже не знаю, как сам к тебе отношусь!

Повисло молчание. И я спросил:

– Рукавишникова, ты где? Ты чего замолчала, Рукавишникова?

– Толь, я не знаю, что говорить… А без тебя не могу – плохо мне… И что делать – не знаю…

– Ну, посоветуйся с подругой!

– У меня нет такой подруги…

– Тогда – с мамой и папой! Понимаешь? С родителями поговори откровенно! И только тогда звони, Рукавишникова! Это я тебе даю последний шанс. Ты понимаешь меня? Последний, Варька! Помнишь «Трамвай последний?» Там слова есть: «Кончено – и баста! Опоздал всего лишь…» Рукавишникова, не опоздай! Посоветуйся, и определяйся уже! А то ты меня замотала!

Такой вот конкретный разговор. Но я правда начал уставать от всей этой бодяги.

Сразу, как только я приехал, я до первых холодов тренировался теперь на открытом воздухе, в парке «Юбилейный».

Рано утром я надевал спортивный костюм и легким бегом направлялся в парк. Бежать мне приходилось минут двадцать пять, и потом с полчаса я делал ката и возвращался домой к половине восьмого. Это – если можно было опоздать на первую пару занятий. Так что тренировался я от силы два раза в неделю – только, чтобы поддержать форму. Если прибавить к этому, что я таскал тяжеленные ящики и мешки, спортивный тонус у меня был на высоте. Для проверки его я решил помочь Юльке. Юлька жила на улице Союза Республик, во дворах, и там собиралась местная дворовая компания. Как-то раз Юлька сказала нам, что они ее замучили – хамят, матерятся, а недавно один прицепился к ней и принялся «лапать».

Собственно, после этого случая она и пожаловалась нам с ребятами. Во время вечернего киносеанса.

Представить, как нашу нежную, тоненькую Юленьку кто-то… Ребята возмутились, и заявили, что сегодня же… А я их охолонил:

– Сделаем по-другому.

И после сеанса я пошел провожать Юлю один. Когда мы поравнялись с подъездом, возле которого на лавочках сидела шпана, хулиганы, как я и ожидал, не преминули подставиться.

– Смотри, новый е… рь идет! – сказал один из них.

– Он? – шепотом спросил я Юльку.

Она кивнула.

– Подождите меня, Юля, пожалуйста! – подчеркнуто вежливо громким голосом сказал я. Я вернулся, подошел к «шпанистым», и первым ударом «клювом орла» (пальцы, сжатые щепотью») поразил вставшего мне навстречу подростка в болевую точку шеи. И тут же – простучал его обеими руками по болевым точкам корпуса. Он сломался и опал на асфальт, а я тут же, как на тренировке в ката, разнес весь этот «шалман» несколькими ударами ног и рук.

Полюбовавшись делом своих рук, я сказал корчащимся и стонущим на асфальте пацанам:

– Девушку мою зовут Юля. И если что…

На следующий вечер Юля специально прошла рядом с ними и, поравнявшись, негромко поздоровалась:

– Здравствуйте, мальчики!

И услышала в ответ: «Привет, Юль!» и «Здорово, Юля!» Отныне она была в этом дворе «своей».

А я порадовался, что не растерял форму. А все наши, которые наблюдали драку, стоя в сторонке, наутро восторженно цокали языком и упрашивали «научить их приемчикам».

В это же время у нас начала работать военная кафедра.

Еженедельно с нами теперь проводили занятия работники военной прокуратуры. И после окончания учебы мы обязаны были пройти двухмесячные сборы в воинским частях Сибирского Военного округа, поработать военными дознавателями, и по итогам нам будут присвоены звания «лейтенант юридической службы Советской армии».

Пока мой жизненный план выполнялся полностью. Срочная служба в Армии в прошлой жизни до сих пор представляется мне не иначе, как кошмар.

С конца октября мы также стали все чаще собираться по вечерам на репетиции. К этому времени я и Юлька подобрали себе новые песни для репертуара, и теперь наш художественный руководитель Олег расписывал партитуры, часами осторожно трогая пальцами клавиши своей «Ионики», подбирая мелодию. Одно время к нам на репетиции вдруг зачастил Борис Варшавнин, но как только мы заметили его нездоровый интерес к нашей Юленьке и то отвращение, которое выказывала девушка при упоминании имени секретаря комсомола, мы однажды прямо и открыто поговорили с ним.

Когда он пришел в зал, мы прервали репетицию и попросили Юлю выйти из зала. А потом Олег от имени всех нас сказал примерно так:

– Боря! Мы тебя уважаем, но Юлька – наша девчонка, и мы ее в обиду не дадим! Если не останешь от нее – мы просто все уйдем из ансамбля. Как, ребята? – И он обвел нас глазами, и мы все выразились в смысле, что да! Уйдем на фиг!

– Ну, действительно, Борь! – заговорил самый старший из нас, двадцатипятилетний Петя Николаев с последнего курса истфака). Ну что, тебе девчонок мало, что ли? Да на тебя вон первокурсницы все смотрят, открыв рот – только свистни!

А Юлька… Не надо ее трогать! То та история, а теперь вот, на Монасюка запала…

– Ты чего, Петь? – возмутился я, но Николаев лишь махнул рукой:

– Ну, если ты, Толян, этого не знаешь, то ты такой единственный из всех!

– В общем, решай, Боря, – подвел черту Олег.

Наш секретарь сначала покраснел – разозлился, значит, а потом вдруг взял – и рассмеялся.

– Нет, ну ты смотри – защитники! Золотая прям ваша Юлька! Да я…

– А и золотая! – разъяренная Юлька, которая подслушивала, конечно же, за дверью, пулей влетела в зал. – Золотая!

Но тут же остыла. Я же говорю – хорошая она, добрая и чистая. И тут она сделала самый верный шаг: она подошла к Борису и чмокнула его в щеку.

– Ну, извини, Борь, ну, другой мне нравится…

Варшавнин снова засмеялся и махнул рукой:

– Два идите вы! Ишь, сдружились… Нужны вы мне!

Но мы были ему нужны – всегда, и уже через день он пришел к нам по делу, и мы говорили, обсуждали, и никто даже не вспомнил о нашем разговоре. И никогда мы о нем не вспоминали.

Тем временем еще один разговор произошел в Боговещенке, в знакомом мне доме в поселке Заготзерно. Правда, содержание его я узнаю позже, но привести его стоит именно сейчас.

Разговор этот состоялся как-то вечером у Варвары Рукавишниковой с ее родителями – Людмилой Олеговной и Петром Петровичем.

Варвара к этому времени уже второй месяц работала секретарем в бухгалтерии элеватора.

Дело было сразу после того, как вся семья пришла с работы и после ужина затеяла вечернее чаепитие.

Людмила Олеговна мыла посуду, а Петр Петрович допивал тем временем свой чай.

Примерное содержание разговора таково – повторяю, о разговоре я узнал значительно позже.

– Мама, папа, я посоветоваться хочу! Мне очень плохо, а поговорить не с кем.

– Варюша, это из-за Толи Монасюка?

– Мам, это из-за меня! Понимаешь, я сама… я его… (плачет).

Людмила Олеговна обнимает Варвару, кладет ее голову себе на колени, баюкает.

– Варюш, ты рассказывай! Но сначала я хочу перед тобой извиниться. За то, что не сказала летом об отъезде твоего Толи. Он звонил тебе раз пять. Я плохо о нем тогда думала, ну, из-за этой песни про тебя…

– Мам, это не про меня песня… Просто совпадение…

– Ладно, Варенька, ты только знай, что мы с папой думаем о нем, как об очень хорошем молодом человеке. А теперь рассказывай.

– Мам, он сказал, что любит меня. И спросил, как я к нему отношусь

Отец:

– Нормальный вопрос. Человек говорит девушке – я тебя люблю. И тут же спрашивает – а ты меня? Так ведь всегда и бывает!

Мама:

– Подожди, Петя. Ну, и что ты ему ответила?

– Я сказал, что не знаю…

Родители переглядываются:

– Как – не знаю? Варя, если ты не любишь человека, нужно просто сказать, что не любишь. Нельзя кокетничать и обманывать – как это ты можешь «не знать»? Тебе ведь он нравится почти год!

Папа:

– Подожди, Люся! Что еще твой Толик говорил?

– Он сказал, что мы обязательно поженимся. Что у нас будут дети, и что он будет носить меня на руках. Но сказал, что нужно подождать…

– Как он тебе такое мог сказать? Ты же не сказала, что любишь – какая семья, какие дети?

Рукавишникова плачет. Навзрыд:

– Я спро… сила, что он хо… тел… сказать на вокзале… А он говорит, что если бы я сказала, что и я его люблю, он хотел ска… зать…, что мы поженимся и…

Прошло какое-то время. Все успокоились, сидят за столом. В чашках стынет чай. И Петр Петрович говорит:

– Вот что, Варя. А нам ты можешь сказать, как относишься к нему? Ну, какие чувства к нему испытываешь?

– Пап, я без него не могу… Я так его люблю… Мама, я ночью просыпаюсь и рукой его ищу…

– Варя, вы что, уже…

– Мама, ну что ты, он сказал, что ни за что до свадьбы и пальцем меня не тронет… А я все равно рукой его ищу…

– Ты слышишь, отец? У них разговоры идут о постели запросто, а эта дурочка считает, что не знает, как к нему относится… Варюша, доченька ты моя глупая! Ты просто позвони ему и скажи все!

– Да, Варенька, он судя по всему – очень хороший парень! И гораздо взрослее тебя!

– Ну да, мы вместе школу закончили…

– Это не показатель! Что он тебе последний раз говорил?

– Он по телефону сказал, чтобы я посоветовалась с вами, раз у меня нет подруги. И ска-а-азал… (плачет) что это последний шанс…

– Ну так иди и звони! И просто скажи все, что только что нам говорила!

– Я бо-ю-у-сь! Мам, он не простит меня! Он сказал, что я его замотала!

Отец смеется.

– Так ведь ты его и вправду замотала! У вас, дочура, сейчас такая стадия отношений, когда на полном серьезе начинают планировать взрослую жизнь. Он-то взрослый и планирует, а ты ведешь себя как ребенок…

– Вот и он так про меня го-о-вва-орит!…

Теперь смеется мама.

– Правильно говорит! Петр, может быть, ты позвонишь? Нашу дурочку нужно поставить в ситуацию, когда она просто не сможет не сказать все, как есть!

– Я не ду-уро-о-чка-а! – всхлипывает упрямая Варька.

И Людмила Олеговна говорит:

– Вот что! Я обещаю, что твой Монасюк приедет к тебе. И я еще и переговорю предварительно с ним!

– Не на-а-адо-о! – шмыгает носом Варвара.

– Надо, Варя! Он будет знать, что ты просто глупая дурочка!

– Он знает! Он так и сказал!

Папа:

– Варюша! (очень мягко – подходит, обнимает). А ты-то сама замуж за него хочешь?

– Папуль, еще как хочу!

– Ну! – разводит руками Петр Петрович.

– Ну, про «замуж» говорить рано, – тут же уточняет мама, – ты еще даже не поступила в институт! Толик твой вон учится…

Я действительно старательно учился. И на меня с уважением начинали смотреть преподаватели (ну, а у студентов я пользовался уважением давно – как только стал петь в ансамбле), и даже наш декан всячески выделял меня, ставя на общих собраниях курса в пример. Но я действительно учился очень старательно, даже во время ночных работ в пакгаузах и на разгрузочных площадках при любом случае простоя я доставал учебник, который брал с собой, и читал, читал.

Между прочим, из-за этого я заработал уважение и среди грузчиков.

В самом конце октября раздался очередной междугородний звонок (отцу часто звонили и из Москвы, и из других городов).

Но это был звонок мне. Звонила мама Варвары.

– Толя, здравствуйте! Это Людмила Олеговна!

– Здравствуйте, я узнал вас, Людмила Олеговна. Вы – мама Вари.

– Да. Вы меня простите, я очень виновата и перед Варей, и перед вами. Мне ведь тогда, на выпускном вечере рассказали о песне про Варвару, ну, и про букварь открытый, конечно…

И я вас невзлюбила. Вы не обижайтесь на меня, так случилось, что гораздо позже мне предоставилась возможность поговорить с некоторыми вашими учителями, потом с Марией Константиновной Миутой… И когда мне кое что о вас рассказали, я поняла, что не просто была неправа, я могу поломать счастье дочери.

А Варенька ведь у нас с мужем – единственная… Мы ее, конечно, избаловали, но вы не думайте, Анатолий, она очень хорошая, добрая, ласковая…

– Я понимаю… – но мне не дали вставить больше ни слова.

– Толя, понимаете, у нас нет сил смотреть на нее. Приезжайте, пожалуйста, она ведь девушка, стесняется первой сделать шаг, как бы себя предлагать… Мы ведь вам по возрасту годимся в родители, так что вы нам-то не отказывайте…

Я и не собирался! И мы договорились, что я приеду в Боговещенку на праздники 7-го ноября.

Глава 14-я. И снова – Варвара Рукавишникова

ноябрь 1966 г.

Чтобы поехать на 7 ноября в Боговещенку, мне пришлось идти к Варшавнину и отпрашиваться с демонстрации. С этим всегда было строго – на ноябрьской и майской демонстрациях все до единого должны были присутствовать!

Варшавнин меня отпустил, и я позвонил домой Рукавишниковым и сказал, что приеду завтра, рано утром.

Меня встречал Петр Петрович, и я понял – мне предстоит официальный визит. Мы дошли пешком до Заготзерна, тихонько открыли дверь сенок и так же осторожно – дверь дома. Было около 7 часов утра, и мы вошли украдкой – Варя спала, а со мной, как сказал мне Петр Петрович, хотела предварительно поговорить Варина мама.

Но все сразу же пошло не по плану!

Я не успел сделать и шага, как из глубины дома метеором вылетело что-то лохматое, пестрое и повисло у меня на шее, всхлипывая, целуя меня в щеки, глаза, нос мокрыми губами.

Рукавишникова! Не проспала начало визита, блин!

Не знаю, что меня толкнуло, но я подхватил ее на руки, и, целуя в губы, оттащил в ее комнату, посадил на постель и сказал:

– Рукавишникова! Ты же со сна некрасивая! Приведи себя в порядок!

И вышел в гостиную, где меня ждали папа и мама Вари.

– Ну, вот! – развела руками Людмила Олеговна. – Какой вам еще нужен ответ, Толя?

Сзади как бы прошелестел ветерок – это Рукавишникова проскользнула на кухню – умываться и одеваться.

– Как, какой? – притворно серьезно ответил ей я. – Конкретный!

– Да будет вам! – махнул рукой Петр Петрович. – Может, и хорошо, что все так именно вышло – ну какой предварительный разговор, Люся? Давай-ка готовь завтрак. Толя, вы как насчет по рюмочке, для аппетита?

– Только что по рюмочке, – ответил я. – Знаете, я два месяца как бы в командировке был, жили в палатках, ну, и конечно, по вечерам слегка употребляли… Надоело, но по рюмочке – с удовольствием!

Людмила Олеговна тем временем вышла на кухню, там загремела посуда и раздались голоса – о чем-то разговаривали мама и дочка.

Вскоре Рукавишникова во всем блеске вышла из кухни и остановилась в дверях, потупив глаза. И тогда я сказал:

– Варвара, я тебя не сватать пока что приехал, так что нечего тут…

Она вскинулась, а я подошел, взял ее за руку и сказал:

– Пойдем к тебе и поговорим…

Когда мы зашли в ее комнату, я повернулся к ней, а она вдруг сказала:

– А можно я ничего не буду говорить? – шагнула ко мне, обняла за шею и крепко прижалась ко мне всем телом.

– Как же я скучала за тобой… – прошептала она. – И как я люблю тебя… Толь, не обижайся, на меня, ладно? Ну, я бываю и правда, как дурочка. Ты только помни: я – люблю – тебя! И это навсегда! Толя, я это поняла…

Я смотрел в ее голубые глаза, дунул и сбил в сторону челку, открывая чистый высокий лоб и не удержался – поцеловал его.

А потом поцеловал ее и в губы.

Мы сидели за столом вчетвером и завтракали. Предварительно мы выпили за знакомство по рюмке коньяка, и теперь закусывали и ели.

– Варя! – спросила немного погодя Людмила Олеговна. – Ну, вы поговорили с Толей?

– Да, мам!

– Ну, и хорошо! Езжайте в центр – Толику наверняка захочется повидаться с друзьями. Или ты побудешь со мной – ужин приготовим вместе, а, Варюша?

Я смотрел на Варьку и думал – это вряд ли! Рукавишникова сейчас счастлива, но счастливой она бывает, когда я рядом, и она ни за что от счастья своего не откажется!

Так и вышло – Варвара ответила, что поедет со мной.

– Можно, я воспользуюсь вашим телефоном? – спросил я, и получив согласие, позвонил Марии Константиновне Миуте и переговорил с ней.

Валерка был в армии, но писем пока не присылал, его призвали в конце октября. Так что адрес его я не узнал.

Ладно, сам напишет мне в Барнаул!

Нелька училась в Новосибирске. И я позвонил Надюхе.

– Толька! Давай к нам, вместе с Варькой! – кричала она в трубку.

Они с Бериковым готовились пожениться, и сегодня она собиралась к нему – на праздничный обед.

Договорились встретиться возле дома Берика. В два часа дня.

– Варюш, одевайся! – сказал я Рукавишниковой. – Пошли по гостям!

Скоро мы сначала ехали в автобусе до центра, потом пошли к Гемаюну и Валюхе, та сбегала за Галкой и Бульдозером. В общем, мы еле успели к двум часам к Бериковым.

Там все уже сидели за столом, зашумели при виде нас, налили нам, естественно, по «штрафной», потом мы как-то быстро включились в общее д е й с т в о – и нам было весело, мы разговаривали, пили, ели…

А часов в восемь вечера я, Варя, Берик и Надюха вышли на улицу. Был легкий морозец, и не помню уже, кто предложил зайти в Дом Культуры на танцы.

– А пойдемте! – сказал я. – Я забыл, когда танцевал – все больше другим пою с эстрады!

В РДК все было, как раньше, играл оркестр, вместо Берика какой-то другой парень играл на кларнете.

Мы станцевали раз, второй раз, а потом во время перерыва между танцами я услышал, как меня кто-то окликнул:

– Толя! Монасюк!

Я посмотрел по сторонам и увидел, что это молоденькая девушка – старшеклассница скорее всего. Миленькая, с хорошей фигуркой. Но я ее не знал…

– Привет! – сказала она, подходя ко мне. – Потанцуем?

Кларнет заиграл «Маленький цветок», инструменты подхватили, и мы вышли в середину зала.

– Толя, не помнишь меня? – тихонько говорила мне партнерша. – Хотя откуда – я ведь была в 9-м классе. Сейчас – в 10-ом, в этом году заканчиваю школу. А ты мне всегда нравился… – Она вздохнула и положила голову мне на грудь.

А мне моментально вдруг стало дурно. Я чувствовал на себе яростный взгляд Варьки и предчувствовал, чем все это может кончиться.

Так и случилось! Когда танец закончился, Варьки в зале уже не было.

И я, торопливо попрощавшись с ребятами, поехал поскорее в Заготзерно.

Когда я вошел в дом, здесь царило траурная тишина. «Ну, что за ерунда!», подумал я.

– Где она? – спросил я Петра Петровича, который выглянул из гостиной.

Он кивком головы показал на дверь Варькиной комнаты, и я вошел.

Варька лежала на кровати, спиной ко мне, полностью одетая, только сапожки сняла. А на ногах у нее опять были капроновые чулки!

Я подошел и сел на краешек кровати.

– Ну чего ты, глупая? – сказал я, трогая ее за плечо. Она дернула им, освобождаясь.

– А вот это не выйдет! – заявил я, одним движением перевернул ее на спину и наклонился к ней. Я успел лишь один раз вдохнуть запах ее духов, и тут же попал в плен: она схватила меня за шею руками, притянула к себе и мое лицо оказалось прямо у нее на груди.

Я легонько пошевелился, освобождаясь, и прилег рядом с ней. А она повернулась ко мне лицом и поставив на согнутую в локте руку голову, смотрела мне в глаза.

– Ну? – спросил ее я. – Сегодня что не так?

– Почему тебя все девушки так любят? А, Толь?

– Варя, не выдумывай! Ну, станцевал танец с девчонкой, ну, что с того?

Она вдруг припала к моей груди, и шмыгнула носом. А я обнял ее, поднял ладонями лицо и принялся целовать легкими поцелуями. Она прижималась ко мне все теснее, и это вызвало у меня в теле определенный дискомфорт.

– Рукавишникова, перестань! – сказал я. – Мы пока с тобой не муж и жена.

– Я тебя люблю! Я тебя так люблю! И никому не отдам! И никуда не отпущу!

– Варюш! – сказал я, ошеломленный таким приливом чувств. – Ну, потерпи чуть-чуть, придет время – я тебя всю зацелую, заласкаю, залюблю!

– Нет! Не уходи, пожалуйста, сегодня никуда от меня не уходи!

Что я мог сделать? Я вышел в гостиную, где стояли встревоженные Петр Петрович и Людмила Олеговна.

– Что с ней? – спросила Людмила Олеговна. – Прибежала в слезах, ничего не сказала, и забежала к себе в комнату!

– Да ерунда! Ну, пригласила потанцевать меня десятикласница – вот и все!

– Господи, что же делать-то с ней?

– Все будет нормально! Я ее сейчас уложу и завтра все будет в порядке.

Людмила Олеговна сделала шаг к двери:

– Толя, но как же… наедине с девушкой ночью…

Я молча посмотрел на нее. И она отошла в сторону.

Когда я зашел, Варька сидела на постели, как сомнамбула. И мне пришлось ее раздевать.

Сначала я заставил ее встать, и пока она стояла, разобрал постель. Потом я снял с нее юбку, кофточку, чулки с ног и распустил ее волосы. Она стояла передо мной в бюстгальтере и трусиках, а я ничего не испытывал в тот момент.

Я аккуратно уложил ее в постель. И тут она схватила меня за руку.

– Только не уходи! Пожалуйста, только не уходи.

– Да не уйду я!

– Ты уйдешь! – она цеплялась за мои руки, и мне пришлось посадить ее в постели, сесть самому и положить ее голову себе на колени.

Я гладил ее по голове, и мне было печально. Все планы летели к чертям – Варвара была совершенно неспособна ждать… У нее был холерический темперамент, у нее железы внутренней секреции вбрасывали в кровь гормоны пригоршнями, и единственный способ как-то все урегулировать был взять Рукавишникову замуж.

Мне!

Спустя час в комнату тихонько заглянула Людмила Олеговна, увидела, что я не сплю, и шепотом сказала:

– Толя! Пойдемте поужинаем, Петр Петрович вас ждет!

Но стоило мне лишь чуть-чуть изменить положение тела, как Варвара вцепилась в меня руками и забормотала:

– Нет! Нет! Не уходи…

И я, пожав плечами, снова стал гладить ее по волосам, иногда наклоняясь и легонько касаясь их губами.

Я не спал всю ночь. Впрочем, мне было не привыкать, с ночными-то сменами – отосплюсь в вагоне!

Утром я все же смог выйти из комнаты, когда Варя крепко уснула.

Я аккуратно расстегнул на ней бюстгальтер и накрыл ее одеялом.

Мы пили чай и тихонько разговаривали.

– Что же делать, Толя? – спросила меня Людмила Олеговна. – Я прямо боюсь, что она отпугнет вас. Не оставляйте вы ее, это она ведь от любви к вам, дурочка. В крайности ее бросает, то в одну, то в другую сторону. То она, видите ли, не знает, любил ли вас, то любит так, что вам, Толя, наверное тошно..

– Не беспокойтесь, я ее не брошу. Вот этого не будет – это точно. Варька – моя судьба, я это совершенно определенно знаю! А судьбу ведь не выбирают, и ее не изменишь – она у каждого своя, индивидуальная…

– А может быть… – начал Петр Петрович, но я его прервал:

– Если вы о женитьбе – я бы с радостью, но рано, нужно ждать. Понимаете, я хочу решить вопрос с жильем. Варя никогда не узнает прелести житья со свекровью! Сейчас я специально подрабатываю, коплю деньги. Относительно жилья есть и еще одна возможность, но, повторяю, нужно подождать. А во вторых, я хочу, чтобы Варя обязательно поступила учиться, и именно в медицинский институт.

– Тут мы с вами солидарны, мы двумя руками «за», – сказал Петр Петрович.

– Вот давайте пока на этом и остановимся. И у меня просьба – коль уж мы с вами познакомились и хорошо поняли друг друга, при малейшей нужде звоните мне, пожалуйста. Мне ведь Варьку жалко не меньше, чем вам, так что… Давайте вместе побережем ее…

На этом и порешили.

А Варюха встала, как ни в чем ни бывало, а когда я ее спросил, что это было, она смутилась и шепнула мне на ухо, приятно щекоча щеку локонами волос:

– Толь, не спрашивай, ладно? Я такая дура, мне так стыдно…

– А зато я тебя рассмотрел всю! В бюстгальтере и трусиках!

– Толь, ну пожалуйста… – и Рукавишникова покраснела.

Она не сказала мне «Дурак!», блин! И это обнадеживало.

Когда я ехал в ночном поезде (все тот же московский, он приходит в Барнаул около шести утра), я, перед тем, как уснуть, подумал – правильно, что я открыл счет в Сбербанке, и все до копеечки деньги, что я получаю на товарной станции, кладу на него. Пока там лежит всего 73 рубля, но посмотрим!

И еще, уже в полудреме, мне вдруг подумалось, что у сил, которые перебросили меня из одного времени в другое, могут быть свои цели… То есть у меня – свой план, а у них – вовсе даже наоборот…

До Нового года время текло более-менее размеренно. Рукавишникова иногда звонила мне по вечерам, звонил и я ей, но реже. Конец года выдавался насыщенным – мы в «Белых крыльях» готовили новую программу.

Юлька хотела обновить свой репертуар, да и мне нужно было подумать об этом. И с этой целью я как-то достал «Панасоник», аудиокассеты к нему, и в один из дней, когда остался дома один, покопался в записях.

И подобрал Юльке десяток песен из репертуара певцов «шансона», переписал слова, заменяя некоторые на более благозвучные в соответствии со временем (ну, например, не «пацанов в долгий путь провожал», а «нас, ребят, в долгий путь…» и далее по тексту). В основном это были песни группы «Кокуйские острова».

Правда, там почти всегда нужно петь на два голоса, и Юлька упрашивала меня петь дуэтом, но я сначала упирался. Дело в том, что я до этого всегда пел основную партию, то есть – первым голосом. Мне трудно давалось осваивать «вспомогательную» партию второго голоса.

Но попробуйте отказать Юльке, которая, сложив руки перед собой, начинает примерно так:

– Толюсик, миленький! Ты посмотри, кто тебя просит! Самая красивая девушка курса, «прима» ансамбля, безнадежно влюбленная, и из-за отсутствия надежды выгоревшая почти дотла изнутри девушка, живущая лишь музыкой! Так неужели ты… – и так далее.

И я, морщась про себя, соглашался, и раз за разом под руководством терпеливого Олега, проигрывавшего на «Ионике» мне партию второго голоса, «долбил» и «долбил» эту клятую партию… А Юлька тем временем сидела на своем любимом месте в первом ряду зала, вытянув ноги, и с довольной улыбкой наблюдала за моими мучениями…

Но вода камень долбит, и постепенно дело пошло. И когда перед Новым годом мы устроили генеральную репетицию, и Юлька пропела все новые песни, присутствующий Варшавнин захлопал в ладоши и сказал:

– Все! Поете на новогоднем вечере для преподавателей! И ты, Анатоль, несколько романсов приготовь – ну, тех, что на стихи Есенина.

А на вечерах отдыха разных факультетов мы параллельно продолжали играть и петь, как и раньше. И именно в это время я пару раз перестал отбиваться от поклонниц и переспал с несколькими из них.

Ну, а чего? Жанны рядом со мной не было… А естество брало свое…

Новогоднюю ночь 1967 года мы встретили с Варварой и ее родителями в Боговещенке, у них дома в Загортзерне. Была наряженная сосна, было веселое застолье, потом часа в два мы с Рукавишниковой пошли пешком в центр на площадь, на елку.

И пришли обратно тем же путем, которым ровно год назад я провожал Варьку с новогодней вечеринки домой… И добрались мы примерно в то же время.

А в шесть часов мы стояли у подоконника в ее комнате и смотрели в окно, за которым опять шел снег, и легкий ветерок то и дело взметывал снежинки, и они взлетали, и, покружившись, падали вновь.

Ровно в шесть часов я взял Варино лицо в свои ладони и ласково поцеловал ее. И мы продолжали стоять, а Рукавишникова вдруг стала рассказывать, как тогда, когда я ушел, она стояла так же у окна и воображала, что я сейчас вернусь, а она выбежит и бросившись мне на шею, крепко поцелует… А потом мы зайдем и… – Тут она замолчала и крепко обняла меня. А я ее снова поцеловал.

– Но ты не вернулся. А я – я закрыла тогда глаза и пожелала про себя, чтобы ты любил меня и был со мной всегда-всегда… И когда легла спать, я так и заснула – про себя все говорила, говорила: «Пусть он будет моим! Пусть он будет моим!»

«Вот и недостающий фактор, подумал я. И кто знает, чье желание было выполнено – наше ли с тем, 17-летним Толиком, или желание Рукавишниковой… А может быть, именно так и необходимо для перемены жизни – чтобы и сам человек хотел перемен, и одновременно тот, ради которого осуществляется перемена…»

Тут я запутался, и уложив Варьку в постель (она теперь не стеснялась предстать передо мной в нижнем белье и, похоже, ей нравилось, когда ее, как дитятю, укладывают спать, целуя при этом в лобик), сам же ушел спать в гостиную, где мне было постелено на диване. И глядя перед сном на мигающую огнями электрогирлянды сосенку, стоящую рядом с моим изголовьем, я думал, что теперь, по большому счету, уже неважно, кто и п о ч ем у произвел перемены в нашей жизни: главное, доказать этой самой новой жизнью, что перемены были совершены не зря.

Ну, а наше выступление на новогоднем вечере профессорско-преподавательского состава, которое состоялось вечером 13-го января, произвело фурор.

Песни Юлькиного репертуара ведь были ранее неизвестны, исполняли мы их, смею надеяться, хорошо, и поэтому хлопали Юле от души.

Но потом какая-то дама (позже мне сказал, что это была декан филологического факультета, доктор наук, профессор и т.д.) вдруг сказала:

– А кто из вас, ребята, поет романсы на стихи Сергея Есенина? Мне студентки на семинарах уши прожужжали…

И мне пришлось спеть сначала романс «Почти устал» (причем я предупредил, что к творчеству великого поэта этот романс отношения не имеет), а затем спел «Покраснела рябина, посинела вода», следом за этой – «Небеса, небеса».

Хлопали мне сдержанно. И тогда в заключение я спел «Гори звезда моя, не падай».

Мы спели ее на три голоса, с использованием эхоэффета, и вот тут их проняло.

После нескольких секунд тишины начались овации. Мы их таки «достали»!

И тут на сцену вбегает Варшавнин и после наступления тишины говорит:

– Как вы знаете, с 3-го января началась сессия. И хочу проинформировать, что пока все эти ребята (он широко обвел рукой по периметру сцены) сдают экзамены только на «отлично» (это он приврал – у нас были в активе вместе с пятерками и две четверки). И вот у меня имеется золотой значок почетного члена ВЛКСМ – победителя всесоюзного соцсоревнования, который нам прислали из Центрального комитета комсомола, и я хочу вручить его…

– Конечно, Монасюку! – сказала декан филфака. И Борис, пожав плечами, направился ко мне.

Я мельком глянул на Юльку – у нее дрожали губы, большие серые глаза начали набухать слезами.

И тогда я вышел вперед.

– Спасибо, товарищи! За такую высокую оценку моего исполнения, – сказал я. – Но вклад Юли Чудновской в нашу работу несравним с моим. И потом – она единственная дама в нашем мужском коллективе. Можно, Борис?

Я взял у оторопевшего секретаря комсомола значок из рук, подошел к Юльке и ловко прикрепил ей красивый, блестевший золотым ободком комсомольский значок на грудь.

– Он твой по праву, Юль, – сказал я.

В зале опять захлопали, причем все дружнее и сильнее, и Борису ничего не оставалось, как присоединиться к залу и хлопать вместе со всеми.

А наши ребята побросали инструменты и принялись обнимать и целовать Юльку.

А сама Юлька одновременно и смеялась, и плакала, и отбивалась от них.

А я стоял в стороне, хлопал вместе со всеми в ладоши, и в какой-то миг поймал взгляд Юльки, и в нем было столько всякого…

Сессию я сдал на «отлично», но каникулы пришлось делить между работой на товарной станции – и времяпровождением с ребятами. Дело в том, что именно на каникулы пришлись наши гастроли в Новосибирске – нас пригласил Новосибирский обком ВЛКСМ.

Причем Юлька теперь во время своих выступлений обязательно надевала на грудь золотой комсомольский значок – тщеславной оказалась наша Юлька…

Зима пролетела быстро, для меня она заканчивалась всегда в мой день рождения.

Но я решил совместить три праздника – день рождения, 23 февраля и 8-е марта.

Хотелось встретиться с Варей, да и Юльку порадовать. И мы с ребятами постарались вовсю.

Через знакомых девчонок из магазина «Подарки», что на Ленинском проспекте, мы достали польские духи. Французские были нам не по карману, а то бы девчонки из магазина нам и этот жуткий дефицит обеспечили!

Мы все «сбросились» и я купил два букета роз. Ну, и по три розы для всех девчонок, с которыми должны были прийти ребята из ансамбля!

Днем 7-го марта я проводил родителей на днепропетровский поезд и они поехали навестить моих дедов – уехали к маминой сестре Гале. Так что я был один, рано утром встретил московский поезд, на котором приехала Варя, и вот всей подготовкой празднования мы вместе с Рукавишниковой и занялись.

Мы готовили, расставляли стол и стулья, устанавливали мой верный магнитофон «Чайку», потом носили на стол посуду.

И мы бы не успели, если бы нам на помощь не пришли Петя Николаев с женой Леной.

Петька позвонил около двенадцати – он спросил меня, что бы я хотел получить в подарок от них всех на день рождения. И когда узнал, что мы «зашиваемся», тут же, не предлагая помощи, сказал:

– Так! Мы сейчас с Ленкой в магазин – и к вам! Поможем!

И около часа дня мы с Петром уже вовсю бегали по квартире, а девчонки возились на кухне.

Когда все собрались, сели за стол, слово взял Олег.

– Толя, мы все тебя поздравляем, и желаем тебе не только стать отличным юристом, но и продолжать петь вместе с нами. И мы дарим тебе… – тут Петр встал, вышел в прихожую и занес в комнату большую, блестевшую черным лаком шикарную – гитару!

Я взял ее в руки и от души поблагодарил ребят. А они хлопали, хлопали мне, а я провел по струнам пальцем, и спел две строчки, пока еще никем не написанные и не пропетые:

«Как хорошо, что все мы здесь

Сегодня собрались!»

И отложив гитару, поднял свой фужер.

Мы пили, веселились, а я сидел между Варварой и Юлей, которая одна была «без пары», и в какой-то момент вспомнил свое обещание, данное Юле.

И я предложил им обеим выйти со мной на кухню.

– Варюша, – сказал я. – Познакомься с самой талантливой девушкой университета, нашей основной солисткой Юлей Чудновской.

Варя протянула ладошку, Юлька засмеялась, пожала ее и сказала:

– Теперь буду знать, из-за кого Монасюк живет монахом… Он ведь ни на одну девчонку не смотрит, при его-то популярности! Слышала о тебе, Варя, и рада познакомиться. Обнимемся?

Они обнялись, Юлька показала мне из-за спины Вари большой палец.

Я засмеялся и пошел в комнату. Там уже вовсю танцевали, но я прервал танец, уменьшив громкость и предложил ребятам поздравить девочек.

Мы вручили им розы (достали из ванны с водой, дали подержать дамам в руках и тут же вновь поместили на место).

А подарки каждый мужчина сделал сам.

А вот Варьке Рукавишниковой и Юльке мы вручили по большому букету роз. И расцеловали их все по очереди.

А Варька подарила мне на день рождения (тут же, при всех!) авторучку с золотым пером (я вспомнил Жаннин подарок год назад, и подумал, что нелюбящие никого женщины воспринимают мир по-разному, а любящие – одинаково…).

А потом мы долго веселились. И уже поздно вечером кто-то из ребят попросил Юлю показать ее знаменитый сольный танец. А Юлька и не подумывала отказываться. Она встала, подошла к магнитофону и нашла блюз. Потом вытащила заколку и распустила платинового цвета волосы по плечам. И вышла на центр комнаты.

Под звуки блюза она, подняв руки над головой, начала танцевать.

Я подумал – вот ведь сколько раз видел, а все равно смотреть не надоело. Что значит – красота!

Юлька тем временем, полузакрыв глаза, изгибалась, как тростинка, но она не была бы Юлькой, если бы в самый апогей танца вдруг не сказала негромко: «И не надейтесь, стриптиза не будет!» и сразу же склонилась перед нами в грациозном поклоне.

И захохотала! И позвала Варьку на кухню к открытой форточке перекурить.

Рукавишникова не курила, да и сама Юлька вообще-то – тоже, но выпендриться с сигаретой между пальцами любила. Будуарную гранд-даму изображала, блин!

Ее-то мы с Рукавишниковой и пошли провожать. На стоянку такси. И вот во время этой неспешной прогулки как-то так получилось, что Варвара возьми – и скажи Юльке:

– А ты приезжай ко мне в гости! Я тебя свожу к скамейке, где Толик с ребятами пел, и все покажу!

– А я и приеду! – завелась Юлька.

– А и приезжай! – не отступала Варька.

– А и приеду! На майские и приеду! Переночевать пустишь?

– Да конечно!

Юлька, смеясь, чмокнула меня на прощанье в щеку, с Варей они обнялись, и я слышал, как она шепнула Варваре на ухо:

– Я приеду! Созвонимся!

И держа в руках розы, села в такси.

Так началась эта дружба, которую девчонки пронесли через всю жизнь…

А когда мы шли домой, Варя, прижимаясь к моему плечу, сказала:

– Вот теперь, Толя, мне будет легче ждать тебя. Какие же у тебя хорошие друзья!

А я шел и думал, что вот Юля – красивая, умная, утонченная, а ведь одна… Ни подруг, ни… Тут я запнулся. Почему имело место это второе «ни…», я догадывался, конечно.

Но тут дело в другом. Юля – в высшей степени незаурядный человек, а такие люди обычно ведь и бывают одиноки. Решая глобальные задачи (или живя собственным миром) они самой своей необычностью отпугивают от себя людей…

Когда мы пришли, было около десяти вечера, Варька принялась помогать мне убирать посуду, а когда мы закончили, было уже более 12 часов ночи.

Как-то неловко было предлагать Рукавишниковой отправляться к тете, даже в собственном сопровождении. И я спросил ее:

– Переночуешь здесь? Я тебе постелю в спальне у родителей!

Рукавишникова решительно подошла к телефону, набрала номер и коротко переговорив с тетей, сказала мне:

– Все в порядке! Толь, так спать хочется!

Я пошел в спальню, поменял белье на постели мамы, и вернувшись в гостиную, сказал:

– Ну, все, можешь искупаться в ванной, и ложиться. Только розы свои потом снова в ванную в воду положи!

Она не пошла в спальню, а пришла в мою комнату, вся завернувшись в купальное полотенце. А я это предвидел, тем более, что мы все-таки выпили достаточно за день. И – не раздевался, а сидел за столом и читал книжку. И молча взял на руки Варьку, унес ее в спальню, уложил в постель и накрыл одеялом.

– Тебе в институт нужно поступить, – сказал я ей. – Так что думай об учебе!

И увидев задрожавшие от обиды губы, сказал, присаживаясь на край потели:

– Варюша, помнишь на лавочке у твоего дома мы говорили в прошлом году? Мы – не жена и муж, и я…

Она выпростала руки из-под одеяла и обняв меня за шею, прильнула ко мне.

У нее были изумительные груди. Не очень полные, но упругие, с розовыми сосочками. И меня чуть не скрутил спазм желания, я едва сдержал этот вовсе не ко времени сексуальный пароксизм. Я замер. Потом, справившись с собой, я оторвал Варюху от себя, вновь уложил ее и накрыл одеялом.

И прилег рядом, как тогда, осенью, 7-го ноября. Я гладил ее по влажным волосам, по лбу, касался кончиками пальцев век, и прикрывал их, прикрывал… И при этом шептал:

– Глупая ты моя, самая красивая, самая любимая…

И она уснула. А я смотрел на ее лицо, разметавшиеся по подушке волосы и думал, как сильно я ее люблю.

А Юлька ведь поехала в Боговещенку на первомайские праздники! И верная себе, выпендрилась и там!

Они вместе с Варварой и Надюхой Лишайниковой (теперь уже Бериковой) днем пошли знакомиться «с местами моей боевой славы». Потом, что вполне естественно вытекает из этих знакомств, Юля захотела познакомиться со всеми «моими» – девчонками, Бульдозером и Моцартом. Что вполне опять-таки естественно, чтобы полностью восстановить события годовалой давности, ребята взяли с собой инструменты, а девчонки – маракасы.

И не прошло и полчаса после этого, как по Боговещенке пронеслась весть – на Бродвее снова поют, наверное, Монасюк вернулся!

Но пел не я, пела Юлька, которая прекрасно изучила за год мой репертуар, и еще неизвестно, кто пел лучше – я год назад, или теперь – она?

Берик присоединился к ним часа через два, Юлька теперь пела свои новые песни, и ребята как-то очень быстро «схватывали» новые мелодии и поддерживали ее игрой на своих инструментах!

А девчонки самозабвенно танцевали, и иногда от полноты чувств после окончания песни и танца бросались Юльку обнимать и целовать, а та, смеясь, отбивалась от них, а Рукавишникова и Лишайникова хлопали так, что только что ладони не отбили…

И с ними в унисон хлопала в ладоши большая собравшаяся толпа.

Все это мне со смехом, взахлеб рассказала по телефону Варвара. А сама Юлька в этот момент уже ехала в поезде, возвращаясь назад в Барнаул.

И когда мы встретились на репетиции, я ее спросил:

– Как съездила?

– Нормально… – ответила она.

– Не могла не выпендриться? – спросил я, выказывая тем самым полнейшую осведомленность о происшедшем позавчера в Боговещенке.

– А пусть твоя Варька не думает – мы тоже кое-что можем!

И увидев мое расстроенное лицо, сказала:

– Монасюк, не переживай – мы с ней подруги на века! Все хорошо!

Время шло. Весна была дружной, уже к середине мая деревья стояли покрытые листвой, а там сначала зацвела черемуха, наполняя воздух микрорайонов с частными домами горьковатым терпким запахом, а вслед за ней – сирень, и тут уж аромат цветов заполнил весь город!

Варька готовилась к поступлению в мединститут – мы с ней часто созванивались по телефону. А я – досрочно сдавать сессию, дома тоже все было в порядке (меня очень зауважали родители, когда узнали, что я подрабатываю на товарной станции), да и в университете – так же.

Все произошло совершенно неожиданно вскоре после того, как родители уехали в отпуск в Крым, а я – закончил 25 июня сессию сдачей (как всегда – на «отлично») брачно-семейного права.

Днем в дверь квартиры раздался звонок, я открыл дверь и увидел перед собой Валю Разину.

За это время я попросту забыл о ней. И сейчас был весьма удивлен ее появлением.

– Пустишь? – спросила меня Валя и, конечно же, я ее впустил.

Мы поговорили, в частности, я получил ответ на вопрос, почему видел перед Новым 1966 годом такие странные сны – оказывается, ее бабушка – цыганка, и она прочитала одно из моих последних писем Вале. И оно не понравилось старухе, и та стала насылать на меня порчу… Пока не узнала Валя и не запретила любимой бабуле такими вот образом заступаться за внучку.

Это, правда, не объясняло тот факт, что я совершенно определенно висел т о г д а ночью под потолком над кроватью…

Мы посмеялись, приближался вечер…

Все, что произошло вслед за этим, иначе как злым роком не назовешь.

Мы поговорили о ее делах – Валя приехала узнать условия поступления в пединститут, и у нее был билет на вечерний поезд.

Как и почему оказалась в Барнауле Рукавишникова – я не знаю. Ведь это был обычный будний день!

Итак, я готовил ужин, чтобы покормить на дорогу Валентину, и когда в дверь позвонили, крикнул Разиной: «Открой дверь, кто там?». И заглянул в прихожую в тот момент, когда Валя и Варя стояли друг перед другом… А на заднем плане выглядывал в прихожую я, с ложкой в руке и фартуком на животе.

Варвара видела когда-то фото Разиной и не забыла ее лица. Она побелела и повернувшись, побежала вниз по лестнице.

А я просто окаменел. Я не помню, как проводил на поезд Валю, как купил на обратной дороге несколько бутылок вина и потом сидел на кухне, и пил вино стакан за стаканом, а передо мной стояла Варькина фотография.

Не помнил, что сказал позвонившей мне Юльке, из-за чего она прилетела ко мне и чуть не полчаса била ногами в дверь, пока я, уже пьяный в умат, не открыл ее и в буквальном смысле не «ссыпался» на руки девушки…

Я осознал себя лишь проснувшись утром, сразу, как от толчка, и увидел перед собой лицо лежавшей рядом совершенно обнаженной Юльки. Она смотрела на меня своими серыми глазами, и в них было столько муки и одновременно – сочувствия, что я вдруг вспомнил все.

Как она затащила меня в комнату, как раздевала и укладывала в постель. Как я схватил ее за руку, не отпускал и говорил, говорил… Наверное, рассказывал о случившемся. Как Юлька заплакала, прижала мою голову к себе, как меня охватило животное чувство обладания, перемешанное со злостью на всех женщин, и я стал срывать одежду с Юли, а она лишь молча терпела. Как терпела она грубый секс с моей стороны, и когда до меня дошло, как ей, наверное, было больно, а она терпела, потому что принимала на себя всю мою боль и всю мою глупость, то…

То я спрятал лицо в подушку и замычал, сжав зубы, от стыда.

Я мычал, раскачивал головой, и не знал, куда деваться от всего, что я натворил за эту дикую ночь…

А Юлька вдруг положила свою руку мне на голову, прильнула ко мне и стала шептать:

– Не держи ничего в себе, успокойся, ничего плохого не было… Это был не ты, это была твоя боль и недоумение от того, что все произошло так нелепо… Не думай обо мне, все хорошо…

И этим она сделала мне еще больнее, и я повернулся к ней, чтобы объясниться, но вместо этого вдруг обнял, прижал к себе, и ее упругая грудь, ее тело, вся она вдруг вызвали у меня новое желание.

А Юлька почувствовала это (Еще бы! Когда мы лежим, прижавшись друг к другу голые!!!), и прошептала, отодвигаясь от меня и улыбаясь:

– Дай мне хотя бы в ванную сходить, помыться. И простыни нужно поменять. Да и тебе помыться бы не мешало… Толя, давай я тебя искупаю!

И она, стоя на коленях на кафельном полу ванной, нежными движениями обмывала меня, и при этом смотрела на меня с таким состраданием, что я не удержался – заплакал, уткнувшись лицом ей в живот…

– Поплачь, поплачь, тебе полегчает… Монасюк, гад ты такой, что же ты со мной-то делаешь…

И мы плакали оба, а потом, лежа голые и неприкрытые ничем на свежезастеленной постели, мы любили друг друга, и я старался быть осторожным, потому что боялся того, что я натворил с ней ночью. И поэтому я шептал:

– Юленька, милая, тебе не больно? Прости меня, прости меня, пожалуйста… Ты только не уходи, не бросай меня сейчас одного…

И слышал в ответ шепот:

– Все хорошо… Толик, как же я люблю тебя… Спасибо тебе, любимый мой…

Мы любили так друга друга два дня. Мы прерывались лишь, чтобы вымыться в ванной, сменить белье и иногда – забегали на кухню и, стоя, прикрытые лишь простынями, торопливо ели и пили что-то. И тут же снова валились в постель, и я снова слышал горячечный шепот Юльки: «Толик, любимый мой…»

А иногда – наоборот: «Монасюк, что же ты со мной творишь, паразит ты такой? Что я потом без всего этого буду делать?» И при этом она прижималась ко мне так, словно хотела слиться со мной воедино навсегда.

А на третий день утром я проснулся и увидел, что Юли нет, а на столе лежит записка:

«Монасюк! Проблему нужно решать в корне, а все что мы делаем – это не решение, это паллиатив.

Я уехала за Варькой. Не сомневайся – я ее тебе привезу. Будь мужиком, возьми себя в руки, и убери все – перестирай все простыни, перемой посуду и уничтожь все следы пребывания женщины у тебя в квартире.

Иначе она не поверит, что это была я, а подумает на твою Разину. И вот тогда ты точно потеряешь свою Рукавишникову.

Чудновская»

Фамилия была подчеркнута тремя линиями – Юлька была верна себе, это она так показывала свое превосходство над Варькой!

Они стояли передо мной в дверях, обе, такие разные и одновременно такие одинаковые!

Может быть, их роднило чувство, которое они испытывали ко мне?

– Мы пройдем? – сказал Юлька, отодвинула меня одной рукой в сторону, и ведя Варю за руку, провела ее в мою комнату.

Потом вышла ко мне в прихожую и негромко сказала:

– Если хочешь сохранить ее – немедленно переспи с ней! Она – из категории девчонок, которые только после этого чувствуют себя собственниками! Понимаешь? Не ты будешь обладать ею, а она тобой! Без этого, Толя, она подсознательно думает, что ты не интересуешься ею, а значит – у тебя может быть другая женщина!

Монасюк, ну, не будь ты гадом, не мучай девчонку! На, это гормональный препарат от беременности, пусть использует, как написано в инструкции. А я пошла!

Но я придержал ее.

– Юль, а как же ты… Мы же с тобой…

Она остановилась, подошла ко мне и положила руки мне на плечи.

– Толя, после той истории я не могу иметь детей. Вообще!

И она побежала вниз по лестнице, но на миг остановилась и повернув ко мне лицо, на котором была какая-то горькая, что ли, улыбка, сказала:

– Ладно, Монасюк, не переживай за меня! Я ваших детей воспитывать буду!

И убежала. А я стоял и думал, что какие же дураки мужики, которые сравнивают женщин с самками, называют блондинок дурами…

Сзади неслышно подошла Варя и обняла меня.

– Пойдем, Толь, – сказала она. – Юля права: сегодня ты от меня никуда не денешься…

Ну, Юлька! Она и Варьку убедила в том, что ей со мной нужно обязательно переспать.

Варя стояла передо мной с бледным лицом, а я раздевал ее. Я снял с нее бюстгальтер, а когда она попыталась прикрыть груди руками, я убрал их и нежно поцеловал сначала одну грудь, потом вторую. Потом я разделся сам, оставшись лишь в трусах, и только после этого я уложил Варю в кровать и аккуратно снял с нее трусики…

Я проснулся от того, что мне что-то щекотало лицо. Было еще темно, но я разглядел в темноте комнаты лицо Варьки и понял – что-то случилось!

– Что такое, Варь? – спросил я. И услышал в ответ:

– Я тебя люблю… Я тебя так люблю… И я соскучилась…

– Варюша, ты теперь взрослая. Так что – без всяких там смущений – иди прими гормон…

Так мы фактически поженились… И заставила нас сделать это Чудновская Юлька, которая настолько сильно любила нас обоих, что на полном серьезе собиралась воспитывать наших детей…

Глава 15-я. Свадьба, свадьба, кольца, кольца…

1967—1969 г.

Я шел пешком по улице Юрина, спускаясь вниз к вокзалу. Было шесть часов утра.

По дороге мне попадались первые редкие пока еще прохожие – на работу люди пойдут и поедут часов позже. Ну, а еще спустя полчаса после этого в автобусах и трамваях будет не протолкнуться – народ начнем великое ежедневное переселение от места обитания – к месту созидания. На заводы, фабрики, в учреждения и организации направятся десятки тысяч людей.

А после четырех часов дня начнется обратное движение – к местам обитания: в свои дома и квартиры.

Прилив – и отлив. И снова – прилив… И отлив.

Как Мировой океан вечен и незыблем, и его приливы и отливы существуют века, так и жизнь в нашей стране.

Так мы все думали тогда. Но – не я (я ведь знал все, что будет наперед!), и не спеша двигался к железнодорожному вокзалу. Здесь, на пересечении Социалистического и Новой, возле магазина «Электротовары», рано утром уже стояли старушки с цветами.

Я шел «частным сектором» (район застройки одноэтажными частными домами) и глубоко вдыхал чистый прохладный воздух, еще слегка пахнувший ароматом сирени – один из сортов ее, с мелкими цветочками коричневатого цвета, отцветал позже всех, и кое-где еще наполнял утренний воздух своим ароматом.

Поторговавшись, я купил за два рубля три роскошных белых гладиолуса и отправился назад.

Варька проснулась около половины девятого. Сегодня был хороший день – мне не нужно было куда-то спешить, родители отдыхали в Крыму, так что я успел приготовить завтрак и минутами пятнадцатью ранее заглянул в свою комнату.

Варька делала вид, что спит. Она лежала лицом ко мне, и я прекрасно видел, как подрагивают ее веки и губы – она сдерживала смех.

И я, прикрыв дверь, пошел варить кофе.

Я занес ей поднос, на котором стоял кофейник, тарелочка с бутербродами. Я поставил его на свой стол, потом принес букет гладиолусов в высоком вазоне, поставил его здесь же и включил «Чайку», убавив до минимума громкость.

И, подойдя к кровати, сказал, наклоняясь к копне золотистых волос, прикрытых простыней:

– Вставай, соня!

И услышал визг, и почувствовал, как меня схватили за шею и тащат вниз, и прижимают к чему-то горячему и пахнущему утренним женским телом… Я улыбнулся и принялся гладить его руками, ласкать губами, и даже зубами, покусывая наиболее аппетитные и мягкие части…

Потом прошептал в маленькое розовое ушко:

– Таблеточку не забудьте употребить, для здоровья, так сказать…

И услышал шепот:

– Ну, не надо, Толюсик, не хочется вставать, а хочется…

Я решительно освободился, поднял ее на руки и, как она была, обнаженную, понес вон из комнаты к прихожей с ванной со словами:

– А вот я сейчас сам эту таблеточку…

– Нет! – взвизгнула Варька и мигом оказалась на ногах. – Я сама!

И моментально скрылась за дверью ванной. Где на полочке настенного зеркала утром я, когда умывался, упаковку гормонов и углядел.

Я вернулся в комнату, и пока Варьки не было, быстро поменял постельное белье. Потом принес из кухни табурет, поставил его к изголовью, а на него поднос.

И крикнул в сторону прихожей:

– Я закрыл глаза – пробегай!

Раздался шорох, потом меня повалили на постель, и мне пришлось быстро раздеться, потом я нырнул в душистое и восхитительное безумство и долго не желал выныривать.

Мы любили друг друга долго и ласково. И я шептал при этом: «Радость моя, счастье мое, любовь моя», и чувствовал, как у Варьки по лицу текут от счастья слезы, и слизывал их языком, и шептал, и ласкал ее.

И вот в эти восхитительные минуты я забыл обо всем.

– Толик, я красивая? – Рукавишникова стояла передо мной в бюстгальтере и трусиках, подняв вверх руки. Увидев, что я обратил на нее внимание, она на цыпочках сделала поворот кругом налево, направо, а я молчал, давясь от смеха.

Потом раздумчивым голосом сказал:

– Знаешь, если не считать вот…

Она застыла, и я не выдержал. Я подскочил к ней, обнял ее и сказал на ухо:

– Варь, ты самая красивая в мире женщина! Моя женщина!

И услышал у себя под ухом удовлетворенный вздох. Ах, каким великим психологом оказалась Юлька!

Варвара Рукавишникова успокоилась – ее мужчина только что признался, что он ее и только ее… Как все женщины, она слышала лишь то, и лишь т а к, как хотела слышать.

Я возвращался домой с вокзала, на котором только что расстался с Варей. Я отправил ее домой, и взял с нее слово, что она будет усиленно готовиться к поступлению в институт.

А она с меня слово, что я буду писать ей письма. Подробные!

Она все-таки еще оставалась в чем-то ребенком, чье сознание подернуто романтическим флером, но может быть, именно потому я ее и любил?

Я шел и думал, что появление у меня Разиной разрушило все планы. Не удастся дотянуть до следующего лета, а именно тогда решится вопрос с переводом отца в Поволжье, и будет шанс оставить за собой нынешнюю квартиру.

Кто не жил в советское время, не знает, что жилье, с одной стороны, действительно доставалось бесплатно – его давало вам государство. Но для этого нужно было дождаться своей очереди!

Но если у вас есть деньги, и вы хотите квартиру купить, это сделать очень трудно, а если и можно, то только с нарушением законов. Даже если вы вступите в жилищный кооператив, то какие бы вы не предлагали деньги, вам определят величину жилья исходя из действующих в стране норм. То есть два человека получали однокомнатную квартиру, семья их трех человек – двухкомнатную, а чтобы получить трехкомнатную, вроде той, в которой жили мы, нужна семья… посчитайте сами, отец получил такую квартиру на Телефонной потому, что в ней были прописаны еще и мои деды.

Которые пока жили в Казахстане.

Но существовало условие – если квартиросъемщик и часть членов семьи выезжает в связи с переводом на место работы в другой город, то… они обязаны сдать старую квартиру!

Однако, если в ней остается часть семьи, то существовал порядок, когда в виде исключения квартира могла остаться тем, кто в ней остается проживать.

Вот этим я и хотел воспользоваться… Я хотел обеспечить Варьке идеальные условия – чтобы она была и счастлива, и спокойна. Ведь беспокойства в нашу жизнь привносят прежде всего бытовые неурядицы.

Таков был план. И что от него осталось? Мы слишком рано н а ч а л и.

И я впервые не знал, что мне делать – как поступить? Ведь нельзя сейчас мне самому делать предложение – я же говорил ее родителям, что Варе нужно прежде всего поступить в институт! И дал понять, что предстоит подождать.

А теперь? Что было делать теперь?

Но проблему и на этот раз, даже и не желая этого, решила сама Варька.

Мы сидели на кухне в доме Рукавишниковых. Было воскресенье.

Окно было открыто, и ветерок ласково шевелил шторы, врываясь в комнату, гулял по ней, овевая нас.

Я и Людмила Олеговна сидели возле стола. Она только что закончила стирать, в тазу лежали мокрые простыни и пододеяльники, которые нужно было вывесить во дворе для просушки.

Варвары не было – она пошла в магазин.

Было это числа 15 июля, дней через десять после того, как ее привезла ко мне в Барнаул Юля.

– Не знаю, Толя, что и делать… Не поступит она ни в какой институт! Она кроме вас, ни о чем не думает. Спасибо хоть, теперь подруга у нее появилась, Юля. Варька ей звонит, Юля ей звонит… А в остальное время Варвара после работы все в окно смотрит – высматривает почтальона. Письма от вас ждет.

– Не знаю… По-моему, она всем довольна, и учебники вон читает…, – мне было хорошо в полумраке кухни, и я лениво цедил слова.

– Так это сейчас! Это же вы приехали!

Дверь хлопнула, Варька ворвалась в кухню с сумкой в руках. Глаза ее горели, ветерок шевелил волосы на голове и лбу, она раскраснелась и была жуть, как хороша!

– Мам! Хлеба пока нет, привезут через час, я потом схожу! Где белье?

Она схватила таз и потащила его к выходу.

– Ну, видите? – Людмила Олеговна показала на дверь пальцем. – Цветет и пахнет! Это, Толя, потому что вы здесь! А стоит вам уехать в центр Боговещенки к друзьям, она меняется на глазах – учить не может, ходит по комнатам и все в окно вас высматривает. Увидит – на лице улыбка, и сразу к столу, за учебник… Вы приходите – она «зубрит». Ну, какой институт? У нее, Толя, глаза делаются больные, как вы только за порог ступите.

Разговор принял нежелательный характер, но тут за окном во дворе раздалась бодрая песня:

«В потаенном углу на Тверском бульваре,

где горит пешеходная полоса,

каждый день по утрам одинокий парень

ждет девчонку Варю из класса «А»…

Я вскочил с места и подошел к окну.

Варвара не просто развешивала белье. Она приплясывала, она скакала по двору в такт собственной песне, она тыкала пальцами в разные стороны.

Рядом со мной пристроилась Людмила Олеговна. Мы облокотились на подоконник и принялись наблюдать живописную картину.

«А девчонка не промах, она (указывает пальцем на собственную грудь) кокетка,

Он (тычок пальцем в сторону окна с моей физиономией) влюблен в нее с прошлого января…

Она носит шотландскую юбку в клетку,

И колечко на пальце из янтаря… (нам предъявляется палец с надетым на него золотым колечком).

Варька скакала, крутилась вокруг себя, размахивала руками и ухитрялась прищепками ловко закреплять развешиваемые на веревке простыни.

«Он (мановением ее пальца я снова «обозначен» и предъявлен публике) так и не узнает,

кто ей открыл букварь – да!

С кем спит (выпячены губы, демонстрируется сочный поцелуй) и с кем гуляет

Варя-Варь, Варя-Варя, Варь!!!»

Книксен с приседанием с наклоном в нашу сторону.

– Ну, Толик, что с ней делать? Вы видите? Это она так радуется… Кстати, Толя, что это за песня такая?

– Моя это песня! Я ее не собирался исполнять, но когда однажды Варька при мне принялась целоваться с одним типом, я ее спел! Откуда она слова взяла? Наверное, у меня стащила со стола, когда приезжала, я как раз над репертуаром работал для Юльки…

– Толя, а вот Юля… Она хорошая девочка?

– Очень, Людмила Олеговна! У нее в жизни была трагедия, но мы об этом не говорим.

– Толя, мне показалось, что Юля вас…, или…

– Это вам показалось, Людмила Олеговна! – отрезал я.

За окном тем временем раздавалось:

«Пьяная, ты сегодня пьяная…», и —

«Девочка-девчоночка!

Растоптал он жизнь твою шутя!»

И я выругался про себя – немного времени потребуется Вариной маме, чтобы догадаться обо всем…

Но ни о чем догадываться не пришлось. Рано утром вернулся из командировки Петр Петрович, и уже после завтрака, когда Варвару отправили «учить учебники», ее родители пригласили меня на кухню для решительного разговора.

Петр Петрович курил у открытого окна, а мы с Людмилой Олеговной сели за стол.

– Анатолий, – начала она. – Мы еще перед вашим приездом решили, что нужно что-то делать. Когда увидели, что с Варварой делается после известия о вашем приезде.

Скажите, Толя, вы очень любите Варю?

– Ну, вы же знаете! Очень люблю!

– Толя, может быть, вас все-таки поженить? Ну, что делать? Вы же видите, что с Варей творится… Никогда не думала, Петр, – она повернулась к мужу, – что наша дочь будет такой…

– Люся! – Петр Петрович затушил окурок в пепельнице. – Да хорошая у нас дочь! Просто после того, как она открылась, призналась, что любит, она хочет теперь всего сразу!

– Институт… – начала мама Вари, но тут вмешался я.

Я, кажется, понял, о чем они хотели поговорить.

– Людмила Олеговна, – сказал я. – Проблема института решаема. Я пытался решить две другие проблемы – с жильем и материальную. Поэтому и хотел поговорить с вами о женитьбе через год.

Я сейчас работаю грузчиком на товарной станции по ночам, могу – два раза в неделю, и деньги эти откладываю…

И вот тут к нам подсел за стол Варин папа и после того, что он сказал, я его стал уважать и сохранил это уважение навсегда.

– А вот эти проблемы, Анатолий, решили мы с Люсей. Материальную – мне повышают со дня на день оклад на 30 процентов, а Люсе предложили совмещать нынешнюю работу с преподаванием с сентября основ бухучета в медучилище.

Варя у нас – одна, так что рублей по 150 в месяц мы давать ей будет. Ну, пока вы учитесь. А о работе ночами. Толя, забудьте – вы, если все получится, будете молодым мужем, и что же это? Ночи – на работе, потом день – нужно восстанавливаться, отдыхать… Подумайте, Толя, об этом…

Но главное вот в чем.

Я был только что в Барнауле и договорился с товарищем. На Папанинцев, кстати, недалеко от мединститута, сдается дом Барнаульского мелькомбината. И в нем он получает однокомнатную квартиру для сына, но они все уезжают через две недели в Африку. На три года! Я договорился, что он сдаст нам квартиру, причем недорого – главное, чтобы мы вовремя оплачивали счета за коммунальные услуги и поддерживали квартиру в порядке.

В общем, решайте, Толя! Если вы любите Варю, женитесь вы уже! А то Варька с ума сходит!

– Петр!.. – укоризненно протянула Людмила Олеговна.

– Да ладно! – махнул рукой Петр Петрович. – Ну-ка, себя вспомни? Это в тебя ведь пошла Варька!

– Петр! – его жена враз покраснела и ладонями прикрыла запунцовевшие щеки.

– Подождите! – сказал я и быстро вышел из кухни. И поймал Варьку – она, конечно, подслушивала!

– Идем-идем! – я тащил ее за собой в ее комнату, и усадив за стол перед открытым учебником, сказал:

– Варь! Замуж хочешь через месяц?

Она попробовала соскочить со стула, но я помешал – придержал ее руками за плечи.

– Так хочешь?

Она прижалась головой к моей руке, и я не выдержал: взял ладонями ее голову и прижал к себе.

Она молча кивнула.

– Тогда слушай меня внимательно… – Я взял ее за руку, подвел к кровати и мы сели рядышком.

– Варя! Вот тебе мое условие – ты обязана поступить в институт! Мы подадим заявление в Загс и я договорюсь, чтобы нас зарегистрировали числа 25 августа. То есть сразу после зачисления. А если нет… – тут я развел руками, – то уж извини…

Я не был жестоким – я просто уже в достаточной степени изучил Варю. Ей предстояло взрослеть и взрослеть, но пока – пока с ней следовало обходиться, как с ребенком: сделай, Варенька, уроки и получишь конфетку…

– Толь… – жалобно протянула она, а я в ответ отрезал:

– Не может быть и речи! Сегодня я уеду, а ты будешь день и ночь готовиться к поступлению!

Я обнял ее и стал шептать на ухо:

– Ты только представь – уже через полтора месяца мы будем вместе ложиться спать, вместе просыпаться – и ты будешь каждое утро кружиться передо мной и спрашивать: «Толь, я правда очень красивая?»

Я вырвал у нее слово, и я знал – она выполнит его!

– Людмила Олеговна, – сказал я, вернувшись на кухню. – Варя будет поступать в мединститут, и она поступит в него! Она дала мне слово, и она его сдержит! А регистрироваться мы будем 25 августа!

– Толя, как вам удалось…

И тут я рассмеялся.

– Я ее обманул! Я сказал, что если она не поступит в институт, я не приду на регистрацию в Загс!

Они переглянулись, и я успокоил их:

– Ну, это же шутка, но никакого другого стимула для Варвары я придумать не смог!

И тогда Людмила Олеговна решительно сказала:

– Ну, тогда, Толя, чтобы было все, как у людей – сватовство, знакомство родителей, и прочее!

– Это – само собой!

27 июля после того, как приехав накануне вместе с родителями, мы «засватали» Варьку, все вместе мы вернулись в Барнаул, и на следующий день Варвара подала документы для поступления в институт.

23 августа после успешной сдачи экзаменов, Рукавишникова Варвара была принята в институт на лечебное отделение.

25 августа мы зарегистрировали наш брак, свидетелями со стороны Вари была Юлька, а с моей Варшавнин – он узнал обо всем, так как я зашел в комитет, чтобы отпроситься до середины сентября самому и попросить его через коллегу в мединституте сделать то же самое для Вари.

Он при мне позвонил в «мед», поговорил, они с секретарем комитета комсомола мединститута посмеялись и вопрос был решен.

Я тут же пошел в авиакассы и купил четыре билета до Семфирополя.

Свадьба была скромной – я видел, как устала Варюха, она все силы отдала при сдаче экзаменов. И я хотел ее поберечь. Поэтому и придумал нашу поездку в Крым, причем вместе с ее родителями. Они никогда не были на Черном море, и на мое предложение откликнулись с благодарностью.

Так что в банкетном зале в ресторане «Центральный» было всего человек 25 – ребята из «Белых крыльев» с женами и подругами, родственники с ее и моей стороны.

А потом, после свадьбы, мы приехали в однокомнатную квартиру на улице Папанинцев, которая должна была стать нашим домом на ближайший год.

Жилье для новобрачных готовила Юлька. И это сказывалось во всем.

С потолка свешивались разноцветные шарики, многие с лукавой подмигивающей рожицей. Над сдвинутыми кроватями на белом полотнище было написано:

ПОЗДРАВЛЯЕМ!

НУ, И УСПЕХА ВАМ В ДЕТОРОЖДЕНИИ-ТО!

А у кровати на столике стояла бутылка шампанского, букет белых и алых роз, конфеты в тарелочке и два бокала.

А у возле шампанского – открытка. И на ней написано:

«Ребята! Я так счастлива за вас, и так завидую вам!

В хорошем смысле!

Будьте счастливы!

Сладкого вам месяца!

Ваша Юлька.»

Когда я увидел лозунг, я чуть не выругался – ну, не может Юлька без выпендрежа! Но Варька только засмеялась, протянула руки ко мне и движением пальцев показала – скорее иди сюда!

Вот и осуществилась ее мечта! А мой – план!

Мы любили друг друга, и Варя очень хотела показать, как она рада, как любит меня, как ценит… На другой день она то и дело выбегала на кухню, спрашивала меня, чего я хочу, стараясь принести мне и порадовать меня.

И тут же залезала под простыню, обнимала и шептала, шептала, шептала. О том, как она любит меня… Как она мечтала когда-то в новогоднюю ночь об этом и как рада, что все так и случилось…

А я улыбался и искренне был рад за нас. И тоже шептал ей на ухо разные приятные глупости…

И был счастлив не меньше, чем Варька!

Отдых в Крыму получился на славу.

У родной сестры моего деда Ильи (который переехал к нам из Азербайджана), тети Стаси, в городе Феодосии был свой дом. И нам с радостью выделили в нем две комнаты: для родителей Вари и для нас.

Мы целые дни проводили на море, купались и загорали. Обедали здесь же – мы все любили шашлыки, а их жарили прямо рядышком с пляжем, в сквере, так что мы с Петром Петровичем надевали брюки, шли за шашлыками и конечно, будучи без надзора, выпивали по паре-тройке стаканов местного сухого виноградного вина. И вернувшись с шампурами к нашим дамам, с удовольствием получали от них за это нахлобучку, причем Варька не отставала от матери.

Я ведь потому и поехал в Крым вместе с ее родителями – пусть ей будет лучше рядом с матерью! Раз уж подруг, кроме Юльки, у нее нет, а Юльку брать с собой мы ну, никак не могли!

А потом мы с Петром Петровичем сидели под деревом и наблюдали, как наши женщины плескаются в воде. Они все-таки были так похожи! Могли часами плавать, не вылезая из моря.

А вот мы с Петром Петровичем этого не любили – мы любили, как только они увлекутся, плескаясь, сходить к пивным автоматам и добавить к «сухарику» еще и по литру пива…

А на обратном пути шли через Центральный рынок, где покупали все к ужину, и тут уж кашеварили мы с Петром Петровичем… Пока наши девочки вкушали послеобеденный сон, мы готовили ужин на всех, потому что около пяти часов приходил с работы муж тети Стаси дядя Вася, который приносил с собой трехлитровую банку ледяного феодосийского пива и несколько бутылок «пепси-колы» – лакомства, невиданного тогда еще у нас в Сибири.

«Пепси» ставился в холодильник, а пиво мы потягивали на кухне, в процесс готовки. Слушая рассказы дяди Васи о местных событиях. А допивали все это уже за ужином, часов в семь.

А потом мы шли гулять на набережную. Мы часами стояли у цветомузыкального фонтана, у парапета, глядя на прибой. Волны шумели, накатывая на песок, и вызывали у нас чувство покоя и какой-то вселенской расслабленности.

И я заметил, что Варя все чаще старается прикоснутся ко мне, прижаться к плечу. Она уже давно не говорила мне: «Дурак!», она старалась быть ласковой и покорной.

И я понял – Варя взрослеет… Наносное кокетство, эпатаж и упрямство сходили с нее, как шелуха. Инстинктивно она старалась быть именно такой женщиной, которую я хотел видеть рядом с собой. А какой именно – она чувствовала своим женским инстинктом, и старалась следовать его велению.

И когда однажды я понял это, я неожиданно остановил ее и поцеловал крепко в губы. Прямо на улице, при всех!

Через год моего отца перевели в Волгоград на должность председателя областного суда, и они с мамой уехали.

С помощью Варшавнина я организовал соответствующие ходатайства администрации Университета и крайкома комсомола, и нам с Варей оставили квартиру моих родителей.

Крайком комсомола обратился в крайком партии, и в Волгоград ушло ходатайство с просьбой выделить моим родителям квартиру из фондов Волгоградского областного комитета партии.

И папа с мамой получили в центре Волгограда двухкомнатную квартиру.

А мы с Варей – мы были так счастливы вместе!

А в оплаченную еще на два года вперед квартиру на Папанинцев мы запустили Юльку.

Чтобы она, значит, следила за порядком…

И начались наши студенческие будни…

Часть 3-я. Как молоды мы были, как верили в себя…

В тексте романа использованы тексты произведений исполнителей русского шансона:

А. Шапиро;

В. Медяника;

В. Кураса;

А. Церпяты;

А. Добронравова и др.

Глава 1-я. Период становленья и побед

1968—1972 гг.

После отъезда моих родителей наша жизнь с Варей наладилась быстро. Но это и понятно – мы любили друг друга, и она, и я – учились в вузах и жили в молодежной студенческой среде, наконец, мы не нуждались материально.

Нет-нет, мы не «купались» в деньгах – просто нам хватало их т а к, что можно было каждый день не считать. Потребности у нас были минимальными – мы хорошо питались, мы одевались в добротную одежду – но не гонялись за дефицитом и не стремились к излишествам. Даже Варя, по-моему, как-то охладела к тряпкам, и если бы не Юлька…

Юлька часто бывала у нас, и когда она приходил, Варя откладывала в сторону свои заумные книжки и они, закрывшись в комнате, могли часами о чем-то болтать, причем при этом время от времени противно хихикали.

Так вот Юлька одевалась изысканно. Ее родители были из кругов, близких к крупному руководству (папа, к примеру, – был тогда директором большого завода), и поэтому она одевалась соответственно, то есть – весьма изысканно. И периодически под влиянием Юли и мою Варьку вдруг охватывала тяга к тряпкам, но я никогда не жалел на это денег – знал, что у Варьки это ненадолго.

Чтобы закончить с материальной стороной, скажу, что рублей по 120—150 родители Вари, как и обещали, ежемесячно высылали нам, а с наступлением холодов ежегодно Петр Петрович приезжал к нам на машине и приводил полный багажник мяса.

Мы размешали все это на балконе и до весны о мясопродуктах не думали – нам хватало этого и на себя, и на Юльку – она обожала либо в воскресенье прибежать к нам к завтраку, либо среди недели – на ужин.

Кроме того, Варюха получала обычную стипендию, после первой же сессию – как отличница, повышенную, а мне при поддержке Варшавнина начиная с третьего курса определили «ленинскую стипендию» – 75 рублей. И вот только после этого я бросил работать на товарной станции – перед увольнением купил водки, закуски, и «проставился» ребятам. Константиныч очень жалел – ему очень нравилась моя н а д е ж н о с т ь – он знал, что если я выходил на смену, то вкалывал на совесть. А кроме того, наш бригадир приспособился ставить меня на работы, когда через нас проходил особо ценный груз, который ни в коем случае нельзя было «трогать» – а при мне другие грузчики никогда не «шалили». И он взял с меня слово, что в особых случаях будет обращаться ко мне, ну, а я сам буду решать – помочь ли мне ему и выйти на смену, либо отказаться.

Повторяю – мы относились к деньгам легко. Но они были нужны – я старался баловать Варю: я часто покупал ей цветы, я дарил ей французские духи, и она ходила зимой только в финских меховых сапожках.

И еще я постоянно покупал ей капроновые чулки, и мы вместе смеялись, вспоминая школьные годы и «ее великолепные капроновые ноги»…

Смех – смехом, а от капрона даже зимой она так и не отказалась…

Что касается меня – мне вообще не было нужды обращать внимание на одежду, я ведь был солистом лучшего студенческого ансамбля города – «Белые крылья» теперь работали вполне профессионально. Так что среди молодежи города был популярен, девочкам по-прежнему нравился, так что – зачем мне думать о тряпках? Тем более, что поклонницы после женитьбы меня вообще не интересовали?

Мы по-прежнему дружили между собой – ребята из ансамбля. И почти каждую осень выезжали на гастроли по краю – наши летние студенческие строительные бригады, студенты, направленные в сентябре на картошку – любили нас, и когда мы приезжали, по вечерам, на танцах, на Юлькины выкрики «Давай-давай!» отвечали таким ревом и свистом, что по всей деревне начинали лаять собаки…

Почти всегда, если каникулы позволяли, с нами ездила Варя, а потом и жены ребят. Так что наш автобус ПАЗик носился по дорогам края, полный под завязку. А ночью, когда мы разбивали семейные палатки, вокруг него образовывался целый палаточный городок. И одна Юлька по-прежнему спала в автобусе, и каждый раз забираясь в него, бормотала перед сном (так, что мы слышали и хихикали в палатках): «Гады! Ни один не согреет одинокую девочку…»

А вообще друзей в студенческий период у нас было немного – просто почти всегда не хватало времени.

Я по-прежнему старался учиться хорошо, и мне это удавалось. Варя, начиная со второго курса, уже определила для себя цель в жизни: она хотела заниматься психиатрией, причем серьезно. И буквально с первого курса стала активным членом НСО – научного студенческого общества. Она частенько вечерами что-то читала, писала, усевшись по обыкновению на ногу в кресле (она любила сидеть именно так: подогнет под себя одну ногу, сядет на нее и замрет – ну прямо буддийский божок)…

Ну, а если мы смотрели телевизор, то у нас никогда не возникало споров, какую программу смотреть. К тому времени их было на нашем телевидении две, и Варя всегда легко соглашалась со мной. Она любила меня и поэтому вообще во всем со мной была согласна. Когда приезжал Петр Петрович и мы с ним вечерком устраивали посиделки с бутылочкой, он частенько говорил о дочери:

– Ну, Варька, ну ты смотри, какая жена из нее получилась… Повезло тебе, Толик…

А после этого непременно выпивал рюмку, закуривал и добавлял:

– А может быть, это ей повезло, дурочке влюбленной…

И мы, улыбаясь, смотрели друг на друга и тут же наливали по новой.

Тренировки я сократил до минимума – я делал ежедневную зарядку с растяжками ног и рук, отжимался на кулаках и делал упрощенный вариант ката – нитки с шариками я использовал по-прежнему. То есть теперь я лишь поддерживал форму – не более.

А готовили еду и занимались делами по дому мы строго по очереди, через день.

Но частенько Варюха ловчила. Пользовалась тем, что я любил ее трепетно, до боли в зубах, и не стеснялась пользоваться этим.

Например, так.

Раннее утро. Я просыпаюсь внезапно, потому что рядом что-то не то… Варька лежит с закрытыми глазами, но легонько постанывает. Я присматриваюсь и вижу – веки подрагивают, так любимые мною губы тоже выдают ее притворство.

– Варюша, что случилось? – шепчу я, целуя ее.

– Ой, что-то мне плохо… – слышу шепот в ответ.

– Так! – говорю я вслух. – Сегодня среда, у тебя заседание НСО. И ты должна дежурить по камбузу, то есть готовить борщ и жаркое…

– О-о-о-ой, как мне плохо! – слышу я в ответ. И отвечаю:

– Щас будет хорошо! – визг, мелькание рук и ног (это моя жена сопротивляется), потом шепот: «Толенька, любимый, еще, пожалуйста!»

Минутами пятнадцатью после сексотерапии – я делаю зарядку, Варька сидит в купальнике, подложив под попу ногу и клянчит:

– Толюсик, подежурь за меня сегодня! А я потом отработаю!

– Что мне за это будет? – отжимаясь на руках, сквозь вдохи-выдохи спрашиваю я.

– А хочешь, я тебя после зарядки в душе вымою? А?

– Хочу! – говорю я, – Но тереть меня будешь не мочалкой, а…

– Не хами! – строго говорит она, а у самой губы дрожат от смеха, а в глазах – бесенята.

И мы идем в душ…

Но Варька всегда была очень честной, даже в мелочах – она обязательно «отрабатывала» свои долги по дому – могла на каникулах все дни возиться в квартире, готовить, ходить на рынок и по магазинам…

У нее, как у любимой женщины ее мужа, была одна привилегия. В воскресенье она всегда отдыхала.

Варька была по натуре лежебокой. Нет, она была человеком волевым – могла неделями работать, как заведенная, но коли была возможность… А у нее она была.

Если по графику мне выпадало дежурить по дому в субботу и понедельник, я работал «дежурным по камбузу» два дня подряд, а Рукавишникова (впрочем, давно уже «Монасюк», но иногда я называл ее по-прежнему, и ей это страшно нравилось), так вот Варька позволяла себе в воскресенье расслабиться.

Она нежилась в постели чуть ли не до обеда, потому что я с утра вставал и готовил ей «завтрак в постель». Потом будил ее часов в девять, кормил и давал ей в руки книжку, или включал маленький телевизор, стоявший на полочке прямо напротив изголовья кровати.

И Варька валялась, иногда выходя из спальни: сексуально потягивалась, кося в мою сторону глазом. Высшее удовольствие по воскресеньям – если я, включив воду в ванной, любил ее в постели, а потом относил на руках в наполненную ванну и мыл ее, как ребенка.

Так что она где-то все еще была ребенком… Как, наверное, все женщины.

Кстати, о ребенке…

Не реже раза в месяц в одно из воскресений все вдруг шло кувырком! Это происходило, когда часиков эдак в половине десятого к нам врывалась Юлька.

В воскресенье она никогда предварительно не звонила по телефону!

Тихонько постучав воскресным утром в дверь, которую открывал, естественно, я, она отодвигала меня рукой и походкой пантеры, на цыпочках, подбиралась к двери спальни.

Затем открывала ее и врывалась внутрь.

Слышались визг и крики – это Юлька, сорвав с Варьки одеяло, кричала: «Сколько можно валяться без дела? Вы когда будете ребенка делать, паразиты?», после чего начинался бой подушками, а потом обе, раскрасневшиеся и довольные собой, приходили в кухню, садились за стол и требовали накормить «бедных обессилевших от непосильного труда женщин…»

Ну, я кормил: доставал все самое вкусное, варил свежий кофе или заваривал хороший чай, и они сидели за столом, пили ароматный напиток и болтали…

А потом Юлька заявляла – у меня три билета в театр (кино, концерт заезжей эстрадной знаменитости), так что – чтобы «мы были», встречаемся там-то и во столько-то…

Таким образом, в подобный день ничего уже от нас не зависело – Юлька все брала в свои руки… Мы посмеивались и терпели – кроме нас, ну, и может быть – ребят из «Белых крыльев», у Юльки никого не было. Даже ее родители вскоре уехали из Барнаула в Москву – папу Юли перевели чуть ли не на должность заместителя министра… Впрочем, через некоторое время он и стал замминистра тяжелой промышленности!

И она тут же сменяла свою квартиру в центре города на квартиру в районе возле нас… Она на полном серьезе готовилась воспитывать наших детей… Ну, а мы – мы решили подумать о нашем первенце не раньше, чем Варя будет учиться на четвертом курсе…

Вот только каким именно образом Юлька собиралась заниматься воспитанием? Она уже училась в аспирантуре, и вовсю работала над диссертацией…

Впрочем, она приходила к нам и по вечерам в будние дни. Но тут уж она звонила по телефону и спрашивала Варю, не занята ли та. И если приходила – они могли часами сидеть в гостиной перед телевизором, причем по-моему, они смотрели на экран, но ничего не видели…

Варя при этом сидела в любимой позе – усевшись на свою ногу в кресле. Юля – полулежала на диване, наоборот – далеко вперед вытянув ноги. И вот эти позы, в которой обе находились в состоянии расслабленности, как нельзя точно, передавали особенности их характера. Варя – всегда собранная, лишь иногда позволяющая себе расслабиться, и Юля – всегда расслабленная, вальяжная, но в отдельные моменты способная быть энергичной и активной…

И я в такие минуты смотрел на них и думал – они ведь очень разные… Почему им нравится один и тот же человек?

А вообще я старался, чтобы у Вари было побольше праздников. А к таковым я относил 15 сентября (мы вместе определили этот день как наше знакомство – в 1965 году Рукавишникова подсела ко мне в парке на скамейку и заговорила со мной). Затем 7 июля – наша неофициальная первая брачная ночь, и, естественно, день регистрации брака 25 августа, Новый год и дни рождения.

К этим дням я обязательно готовил стол, покупал цветы и какой-нибудь подарок Варе, а утром обязательно подавал ей кофе в постель.

А после него от меня требовали плотских утех, и каждый раз, погружаясь в душистое беспамятство, соединяясь с роскошным Варькиным телом, я думал лишь об одном – доставить ей как можно больше наслаждения…

Об последующем обязательном обкупывании мною жены в ванной, думаю, говорить не стоит – это подразумевается!

О наших праздниках знала Юлька, ребята, и иногда вечером в такой день мы встречались.

И это правильно – своей радостью нужно делиться с друзьями – а иначе зачем вообще нужны друзья?

Примерно в конце первого года нашей самостоятельной жизни к нам переехали из Казахстана пожить некоторое время мои деды.

Варя активно принялась их оздоравливать. Она проконсультировалась в своем НСО, потом у преподавателя-геронтолога и после обследования была намечена программа лечения.

Варвара доставала какие-то особые препараты, сама делала уколы, разработала режим питания и следила за неукоснительным его выполнением.

И деды почувствовали себя лучше! И, наверное, задержались бы у нас, но тут заболела тетя Галя, а у них с мужем было хозяйство (корова, куры-утки-гуси), и мои деды срочно засобирались в дорогу. А перед отъездом они подарили Варьке 1000 рублей (деньги по тем временам огромные – около 5 тысяч стоил тогда автомобиль «Волга» – лучшая автомашина в СССР).

Когда Варька открыла было рот, чтобы отказаться, я просто загримасничал – нельзя, обидятся! И Рукавишникова деньги взяла, дедов расцеловала, и мы вскоре купили ей беличью шубку – теперь Варька смотрелась, как какая-то сибирская королевна…

По-прежнему, конечно, мы собирались дважды в неделю на репетиции. Любила прийти на репетицию и Варя – она сидела в первом ряду (примерно на Юлькином месте), и они с Юлькой во время репетиции ухитрялись перебрасываться шутейными фразами и тем самым мешали нам. Но мы – терпели, а постепенно стали приходить на репетиции и другие жены, и вот после этого наши «спевки» опять стали более организованными.

В общем, мы учились, дружили, любили, и не смотря на отдельные проблемы, были счастливы.

А проблемы мы решали, а как же!

Ну, а на ночные разгрузки на товарной станции я ходил – когда звонил Константиныч и очень уж упрашивал меня прийти…

С друзьями нужно не только радостью делиться, но и помогать им решать их проблемы.

Глава 2-я. И службу Родине нести…

Я уже упоминал, что еженедельно, кроме юриспруденции нас обучали также профессии военного юриста.

Причем мы изучали не только особенности военного законодательства, статьи УК РСФСР, касающиеся воинских преступлений, но и подзаконные акты, регламентирующие все наши действия.

Мы изучали и Уставы, Положения о прохождении службы и прочее.

И вот в июле 1971 года, когда я закончил пятый курс, нас призвали на сборы в Новосибирск, три недели мы жили в одной из войсковых частей, и постепенно в процессе сборов сдавали экзамены.

У нас проверили и знание Уставов Вооруженных сил СССР, и строевую подготовку, и наконец – знание основ прохождения службы в качестве офицера-дознавателя.

По итогам нам объявили, что документы на присвоение нам звания «лейтенант юридической службы» запаса отправлены в Министерство Обороны СССР, и военные билеты нам вручат в военных комиссариатах по месту жительства.

На этом и закончилась моя служба в рядах Советской Армии. Потому что после окончания Университета я через год пошел не в прокуратуру, а в милицию. И менял звездочки на погонах не армейских, а милицейских.

Конечно, когда я вечером зашел в нашу квартиру с цветами в руках, и Варька увидела меня в военной форме, она завизжала от радости и бросилась мне на шею.

Потом она рассказывала мне все взахлеб, вперемешку, потом я купался в ванной, и мы поужинали. И я взял ее, сразу присмиревшую и сделавшуюся покорной, на руки и отнес в нашу спальню.

Я так соскучился по ней! По ее красивому телу, с нежной, пахнувшей тонкими французскими духами кожей, по мягким нежным губам, по этим прекрасным голубым глазам и копне золотых волос, разметавшихся сейчас на подушке… Я так любил ее, настолько сильно, что сжал зубы и застонал, а она это поняла, почувствовала, и, улыбнувшись, нежно поцеловала меня и взяла инициативу на себя…

А потом мы, обессилев, лежали рядом, я гладил тело моей любимой женщины, и был абсолютно счастлив! Ну, если может быть мужчина абсолютно счастливым…

И вот тут Варя вдруг удивила меня. Она повернулась ко мне, обняла и прошептала мне на ухо:

– Толюся, пообещай мне выполнить мою просьбу!

Я был так счастлив, что лишь молча кивнул головой.

– Толя, пообещай, если вдруг что-то со мной случится, ты женишься на Юльке!

Тут я чуть не подпрыгнул на месте – настолько неожиданной была эта ее просьба.

– О чем ты? – спросил я. – Рукавишникова, ты в своем уме?

То, что она рассказал мне, объяснило все.

Конечно, пока меня не было, они не расставались с Юлькой – то сидели у нас дома, а то – и у Юльки. И болтали обо всем.

И вот однажды, в воскресенье у нас дома, Юлька, по обыкновению, полулежала на диване и лениво наблюдала, как Варя гладила здесь же в комнате свежевыстиранное белье.

Что толкнуло Юльку на очередную выходку – сказать трудно. Но… В общем, все происходило так.

Лежа на диване, Юлька принялась вдруг обозревать собственные грудь и живот, и внимательно рассмотрев себя, заявила:

– Это же какая красота невостребованна, не обласкана, не обцелована… Варь, а Варь!

Варвара оторвалась от утюга с гладильной доской и обратила внимание на подругу. Лицо ее было красным от жары, и она губами дунула себе вверх на лоб, разметывая челку.

– Счастливая ты, Варька! – продолжала Юлька. – Однажды лежу я вот так, у вас на диване, тебя дома не было… И я говорю твоему Монасюку – ой, что-то плохо мне, Толя!

Он подошел, подсел ко мне, а я говорю – дай мне твою руку! Беру его ладошку, кладу себе на грудь, и говорю – Монасюк! Пожми грудочку, поздоровайся!

Варвара из красной становится бледной, как мел, и Юлька хохочет:

– Ну, Варь, ну, успокойся! Шучу я, конечно, шучу! Не было ничего этого…

И, увидев, что Варя, чтобы успокоиться, вновь принялась энергично водить утюгом по белью, вновь обращает внимание на свою грудь и говорит тихонечко (но так, чтобы Варька обязательно услышала):

– Да если бы и так, ведь он бы, гад, наверняка просто пожал бы грудочку и сказал: «Привет!» – и все! Нет, ну ты посмотри, какая красота…

Тут «грудочки» полностью обнажаются и предъявляются Варваре для оценки «степени красоты».

– Может быть, они даже красивее твоих…

Возмущенная Варвара немедленно задирает кофточку и, в свою очередь, начинает изучать свою грудь. Они смотрят друг на друга, и вдруг, заверещав, эти две дурочки бросаются в ванную к зеркалу, теснятся возле него, выясняя недостатки и достоинства груди каждой…

А потом хохочут и обнимаются. А после этого идут снова в комнату, и вот уже Юлька вновь на диване, ноги вытянуты, и она вдруг говорит:

– Ты своего Монасюка никогда не ревнуй, не мучь его. Ты ведь ему богом послана, он только тебя любит…

– Я – богом? Ну, а тогда друзья кем?

– Друзей, подруга, сводит и разводит жизнь. а любимых – бог. Слушай, пойдем, выпьем, а? Что-то тошно на душе…

Варвара выключает утюг, они идут на кухню, пьют вино и скоро уже разговор продолжается, но – с поправкой на хмель:

– Гад твой Монасюк! Хоть бы раз на меня посмотрел…

На что Варвара отвечает:

– Ну Юль, он же не виноват, он же не может…

И они плачут – вместе, взахлеб… Обнимая друг друга…

Вот это и послужило причиной нашего диалога о моей возможной женитьбе на Юле Чудновской…

Юля же в своей аспирантуре, заканчивая писать диссертацию (что-то о литературном творчестве нашего алтайского писателя Василия Макаровича Шукшина), не отставала от нас и требовала «родить ребеночка» – она всерьез собиралась заниматься нашими детьми!

Вообще она все чаще грустила – приближался день, когда ей предстояло закончить свои выступления в нашем ансамбле «Белые крылья» – ансамбль ведь студенческий, так что аспиранты еще могли в нем играть и петь, а преподаватели…

Не принято это было как-то…

Но она отгоняла все дурные мысли и то писала диссертацию, то вела занятия со студентками, замещая заболевших преподавателей, а то болталась у нас по квартире и ныла, чтобы, мы, гады, «не работали вхолостую, а сделали бы ребеночка – холесенького, красивенького…»

– Пусть даже на тебя будет похож, Монасюк! – говорила она. – Хотя бы такого!

И скорее всего она и подтолкнула нас к мыслям, что вообще-то пора и подумать о ребенке. Так сказать, вплотную…

Глава 3-я. Её прощальный поклон…

весна 1972 г.

Варя забеременела в 1972 году. Она училась на пятом курсе, и мы решили, что это подходящее время, чтобы Варя родила первенца – она могла взять отпуск, завершая учебу в интернатуре. И через год, завершив обучение, работать врачом-ординатором в краевой психиатрической больнице.

Стояла ранняя весна, деревья еще не распустились, но почки уже начали набухать, и первая зеленая травка появилась на свет на прогреваемой днем солнцем черной парящей земле.

Примерно в это же время наша солистка Юлианна Чудновская объявила, что она намерена закончить выступления на эстраде. Работа над диссертацией вступила решающую фазу, Юлька заканчивала аспирантуру, выходила сразу же на защиту, а после этого ее ожидало место на филфаке на кафедре современной советской литературы.

И Юлька, верная себе, решила не просто прекратить петь, она захотела уйти «с помпой». И объявила, что намерена подготовить концерт, с которым и выступит всего один раз – на прощание.

Естественно, мы все должны были участвовать. Собственно, никто и не протестовал – Юльку все любили. Только у меня было дурное предчувствие. Но я сам заканчивал через несколько месяцев университет и меня уже ждало место следователя в Железнодорожном райотделе милиции.

И я не стал спорить с Юлькой – ну пусть уйдет «красиво». Я даже помогал ей с подбором песен для последнего концерта.

Афиши были развешены во всех вузах – приглашались желающие, вход свободный, место проведения концерта – большой актовый зал Университета.

В этот день у Вари был важный зачет именно вечером, и она на концерт не попадала.

К 19 часам зал был забит полностью, в проходах стояли десятки людей, и если бы инспекторы пожарной безопасности случайно поинтересовалась нашим мероприятием, боюсь, «нас бы запретили».

Перед началом концерта выступил я. Дело в том, что состав ансамбля к этому времени сильно обновился. У нас теперь был саксофонист, пианист, а из старичков остался лишь наш руководитель, Олег Ребров, который все никак не мог закончить аспирантуру. По-моему, именно потому, что больше времени отдавал музыке, чем науке.

Так вот, я выступил, объявил начало концерта и дал слово Олегу. Олег рассказал, сколько лет Юля пела в ансамбле, как мы работали, и предоставил слово «нашей солистке Юлианне Чудновской». Но Юлька повела себя странно. Что может что-то случиться, я понял, как только увидел ее – впервые за все эти годы она перекрасила волосы в пепельный седой цвет – до этого она всегда была платиновой блондинкой.

И этот странный цвет волос не мог не привлечь к ней внимания. По-моему, все в зале ждали «чего-то такого…»

Итак, она взяла у Олега микрофон, подождала, пока он сядет на свое место, за клавиатуру «Ионики», и объявив: «Исповедь!», повернулась к нам лицом и подняла вверх руки.

И согласно движениям ее рук сначала Олег тронул клавиши «Ионики», затем соло-гитарист начал перебором струн вступление.

Песня, которую через много лет будет петь исполнительница шансона Тишинская, почти вся исполняется негромким речитативом, и лишь к конце мелодические интонации певицы подчеркивают крик ее души, желание исповедаться и быть понятой окружающим миром.

Этой песней Юлька должна была завершить концерт. Но она все переиграла! Сама, не согласуя с нами!

КАК ДАЛЕКО ДО НЕБА – речитативом проникновенно говорила тем временем Юлька, —

И ГУБЫ ДРОЖАТ ВО МГЛЕ;

БОГ, НЕ СУДИ – ТЫ НЕ БЫЛ

ЖЕНЩИНОЙ НА ЗЕМЛЕ…

УЖ СКОЛЬКО ИХ УПАЛО В ЭТУ БЕЗДНУ,

РАЗВЕРСТУЮ ВДАЛИ,

НАСТАНЕТ ДЕНЬ, КОГДА И Я ИСЧЕЗНУ,

С ПОВЕРХНОСТИ ЗЕМЛИ…

ЗАСТЫНЕТ ВСЕ, ЧТО ПЕЛА И БОРОЛА;

СИЯЛО И РВАЛОСЬ;

И ЗЕЛЕНЬ ГЛАЗ МОИХ, И НЕЖНОСТЬ ЗОВА,

И ЗОЛОТО ВОЛОС, —

И БУДЕТ ЖИЗНЬ С ЕЕ НАСУЩНЫМ ХЛЕБОМ,

В ЗАБЫВЧИВОСТИ ДНЯ,

И БУДЕТ ВСЕ, КАК БУДТО БЫ ПОД НЕБОМ,

И НЕ БЫЛО МЕНЯ.

Голос ее стал набирать силу, один за другим вступали наши инструменты, и вот уже бас-гитара легкими будоражищими аккордами сопровождает глуховатый Юлькин голос…

КО ВСЕМ, ЧТО МНЕ, НЕ ЗНАВШЕЙ МЕРЫ,

ЧУЖИЕ ИЛЬ СВОИ,

Я ОБРАЩАЮСЬ С ТРЕБОВАНИЕМ ВЕРЫ,

И ПРОСЬБОЙ О ЛЮБВИ…

ЗА ТО, ЧТО МНЕ ПРЯМАЯ НЕИЗБЕЖНОСТЬ,

ПРОЩЕНИЯ ОБИД, —

ЗА ВСЮ МОЮ БЕЗУДЕРЖНУЮ НЕЖНОСТЬ,

И СЛИШКОМ ГОРДЫЙ ВИД…

ЗА БЫСТРОТУ СТРЕМИТЕЛЬНЫХ СОБЫТИЙ,

ЗА ПРАВДУ, ЗА ИГРУ; —

ПОСЛУШАЙТЕ! ЕЩЕ – МЕНЯ ЛЮБИТЕ,

ЗА ТО, ЧТО Я – ЛЮБЛЮ…

Раздались звуки аккордеона. Это Олег отошел от клавишных и теперь заканчивал Юлькину исповедь завершающими аккордами на аккордеоне.

Мелодия медленно затухала, аплодисменты не прозвучали, а Юлька уже вновь махнула рукой, привлекая наше внимания и запев: «Ты никогда не бывал…» – то есть первую строчку «Лучшего города Земли».

Ансамбль, прекрасно зная эту вещь, тут же подхватил мелодию, и «дело пошло». Но теперь уже совсем не по программе.

Мы ведь сначала должны были спеть специально подготовленную для Юльки песню «Встреча с юностью». Но Юлька перепутала все карты, потому что вслед за песней Бабаджаняна она тут же, объявив название, спела знаменитого «Аиста».

Она «ломала» ритм концерта, она творила черт знает что!

Но все когда-то кончается, и вот после «Аиста» мы, наконец, смогли поздравить ее исполнением нашей песни.

Я подошел к микрофону и объявив ее, сказал следующее:

– Юля! Мы все тебя любим, и понимаем, что ты никогда не ушла бы из ансамбля, в котором столько лет была и главной заводилой, и нашей «примой» – основной сольной певицей ансамбля «Белые крылья», если бы не жизненные обстоятельства.

Прими от нас эту песню.

Соло-гитара исполнила вступление, и я запел, а ребята подпевали припев. Кроме того, основная роль в исполнении отводилась нашему пианисту, который вел сольную партию.

В ВОЗДУХЕ МОРОЗНОМ ЗВЕЗДЫ, СЛОВНО ЛЬДИНКИ,

СЛОВНО БЫ ЖИВЫЕ СВЕТОМ КОЛЮТ ГЛАЗ.

БИТЛЗ И МАГОМАЕВ, ГИБКИЕ ПЛАСТИНКИ,

ЗВЕЗДЫ И ГИТАРА, И ДЕВЯТЫЙ КЛАСС.

ЗДРАВСТВУЙ, ГОРОД ДЕТСТВА, ВРЕМЯ НЕ ПОМЕХА,

НЕ СТАРЕЕТ ГОРОД, ПАРК И ЦВЕТНИКИ!

МИНУС ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ – В ДЕКАБРЕ ПРИЕХАЛ!

НУ, А В СЕРДЦЕ ЛЕТО, ТАМ ВЕДЬ ДНО РЕКИ…

Припев:

ДО УТРА НА ЛАВОЧКЕ БИТЛОМАНЫ МЕСТНЫЕ

ПЕЛИ ЧЕСТНЫМ ДЕВОЧКАМ ПЕСНИ НЕИЗВЕСТНЫЕ…

О ЛЮБВИ И О ВОЙНЕ, О СВОБОДЕ И ТЮРЬМЕ,

РУССКИЕ, АНГЛИЙСКИЕ – ЛИШЬ БЫ СЕРДЦУ БЛИЗКИЕ…

СТРОЙНАЯ ДЕВЧОНКА С ЯСНЫМИ ГЛАЗАМИ,

НЫНЧЕ ГДЕ-ТО НА ГРАНИЦЕ, ЗАМУЖЕМ ДАВНО…

КАК ДУРАК СКАНДАЛИЛ ПЬЯНЫЙ НА ВОКЗАЛЕ

Я ТОГДА. СЕГОДНЯ ВСПОМИНАТЬ СМЕШНО.

МОЖЕТ, НЕ ТАКОЙ УЖ, Я СОВСЕМ ПРОПАЩИЙ,

РАЗ В ДУШЕ ВОТ ЭТА СВЕТЛАЯ ПЕЧАЛЬ…

МОЖЕТ, СНОВА ВСПОМНЮ, ЧТО Я НАСТОЯЩИЙ,

И СПОЮ ОДНАЖДЫ, ТО, О ЧЕМ МОЛЧАЛ…

Нам хлопали, потом Юлька подошла и поцеловала меня, а я поцеловал ей руку.

Потом в течение получаса мы пели свои прежние песни, а после этого был объявлен перерыв.

После перерыва… Сначала все шло как будто нормально… Я объявил «Забытый край», добавил, что песня о наших геологах, и запел:

В ДАЛЕКИЙ КРАЙ, ЗАБЫТЫЙ РАЙ,

ПЛЫВУТ ПО НЕБУ ОБЛАКА,

НА ВОРКУТУ, НА МАГАДАН,

И ШЛЮТ ПРИВЕТ ИЗДАЛЕКА.

А Я ВОЗЬМУ ОСТЫВШИЙ УГОЛЕК,

И НАПИШУ НА БЕЛЫХ ОБЛАКАХ,

ДВЕ ПАРЫ СТРОК, ВСЕГО ДВЕ ПАРЫ СТРОК —

О ТОМ, КАК Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ.

ПОЛГОДА ЗДЕСЬ ИДУТ ДОЖДИ,

ПОЛГОДА СНЕГ – МЕТЕТ ПУРГА,

ЗДЕСЬ КОМАРЫ – ЧТО ВОРОБЬИ,

ОДНА ОТРАДА – ОБЛАКА!

А Я ВОЗЬМУ… и так далее.

Юлька включалась вторым голосом при исполнении припева, и все как будто шло как надо.

«В Кейптаунском порту» знали все, и когда Юлька запела, кое-кто в зале даже стал ей подпевать.

Настала вновь моя очередь. И я спел новую песню «Капельки счастья».

СКАЖИТЕ МНЕ, В ЧЕМ ТУТ МОЯ ВИНА,

ДА ПРОСТО ПОВЕЛА ДОРОГА ВНИЗ,

ПО КАПЕЛЬКЕ ВИНА, ПО КАПЕЛЬКЕ ВИНА,

С ТОБОЮ МЫ, ОДНАКО, НАБРАЛИСЬ…

А НЕБО СЛОВНО ЧЕРНАЯ ДЫРА,

ЦУНАМИ ТАМ, ГДЕ БЫЛ ЛИШЬ ЛЕГКИЙ БРИЗ,

ПО КАПЕЛЬКЕ ДОБРА, ПО КАПЕЛЬКЕ ДОБРА,

ДОБРАЛИСЬ, ИЛИ ВСЕ ЖЕ ДОБРАЛИСЬ…

Припев:

НЕБО, РАСКОЛОЛОСЬ НЕБО,

ПРОКОЛОЛОСЬ НЕБО, И ДОЖДЕМ ПРОШЛО…

МНЕ БЫ, АХ, ТУДА, ГДЕ НЕ БЫЛ

А ВООБЩЕ-ТО ЛАДНО, И ТАК ХОРОШО!

А ТЫ МЕНЯ С СОБОЮ ПОЗОВИ,

И МЫ С ТОБОЮ ТИХО ТАК СПОЕМ…

ПО КАПЕЛЬКИ ЛЮБВИ, ПО КАПЕЛЬКИ ЛЮБВИ,

НАПОЛНИМ СЧАСТЬЕМ ОЗЕРО СВОЕ…

НЕТ, ЛУЧШЕ НЕ ЗВОНИ И НЕ ПИШИ,

ЕСТЬ ОПАСЕНЬЕ, ЧТО В РАСЦВЕТЕ ЛЕТ,

ПО КАПЕЛЬКЕ ДУШИ, ПО КАПЕЛЬКЕ ДУШИ —

ЗАДУШИМ МЫ В ОБЪЯТЬЯХ ЦЕЛЫЙ СВЕТ!

Припев, и —

СКАЖИТЕ МНЕ, В ЧЕМ ТУТ МОЯ ВИНА, и так далее по тексту.

Ребята слаженно играли, подпевали, Юлька как будто тоже была в норме – улыбалась, поблескивала золотым комсомольским значком. И когда она объявила «Окаянный сентябрь», я не придал этому значения – песня была новой, ее вообще-то поет мужчина, но частенько «мужские песни» пели и певицы-женщины.

Но в процессе исполнения ее голос стал как-то неестественное звенеть, и я, вслушиваясь пристальнее, обнаружил, что она переделала песню, приспособив ее под женское исполнение. Ну, например, в оригинале было «Ты взяла, ни капли не любя…», а Юля теперь пела: «Ты забрал, ни капли не любя…» и все в таком духе.

И слова песни получились такими:

ЧЕМ СЕБЕ Я НЫНЧЕ СЕРДЦЕ УСПОКОЮ,

В ЭТОМ ОКАЯННОМ СЕНТЯБРЕ, —

ЛАСКОВЫЕ ВОЛНЫ, НЕБО ГОЛУБОЕ —

ВСЕ НАПОМИНАЕТ О ТЕБЕ…

БЫЛИ МЫ С ТОБОЮ СЧАСТЛИВЫ КОГДА-ТО,

СПОРИЛИ ПО РАЗНЫМ ПУСТЯКАМ…

ТОЛЬКО ВОТ РАССВЕТЫ, МОРЕ И ЗАКАТЫ

МЫ ДЕЛИЛИ РОВНО ПОПОЛАМ.

ПОЛОВИНУ НЕБА, ПОЛОВИНУ СЧАСТЬЯ,

ТЫ ЗАБРАЛ, НИ КАПЛИ НЕ ЛЮБЯ…

ПОЛОВИНА СОЛНЦА, ПОЛОВИНА СЕРДЦА,

НИЧЕГО НЕ ЗНАЧАТ ДЛЯ ТЕБЯ.

ЧТО БЫ МНЕ НАДЕЛАТЬ, КАК БЫ МНЕ ВЛЮБИТЬСЯ,

НАДО ЛИ ОБ ЭТОМ ГОВОРИТЬ?

МНЕ Б УЙТИ К ПОДРУГЕ, ВМЕСТЕ С НЕЙ НАПИТЬСЯ,

ЧТОБЫ Я МОГЛА ТЕБЯ ЗАБЫТЬ…

Когда она исполняла во второй раз припев, и наш саксофонист Женя принялся мастерски подчеркивать окончание каждой строки, я вдруг почему-то подумал – а с кем это Юлька затеяла прощание? С ансамблем, зрителями, или со мной?

Но я как будто никуда исчезать не собирался? А собирался вместе с ней покинуть ансамбль – у меня подходило время госэкзаменов…

Чтобы как-то сбить с Юльки напряжение – а она закончила «Окаянный сентябрь» как-то уж слишком эмоционально (песня-то вообще-то спокойная, меланхоличная по духу), я объявил к исполнению новую тогда песню из телевизионного цикла «Следствие ведут ЗнаТоКи».

– Посвящается работникам милиции! – объявил я и сам на гитаре начал «рубить» вступление, и меня тут же поддержала наша гитарная группа.

Олег с «Ионикой» включился с началом исполнения песни, а пианист и саксофонист отдыхали.

«Наша служба и опасна, и трудна,

И на первый взгляд, как будто, не видна»… – пел я, и Юлька поддержала – вступила вторым голосом, начиная со слов: «Если где-то человек попал в беду»…

И мы опять исполняли по очереди с Юлькой песни, и Юлька спела еще несколько новых песенок…

Казалось, теперь ничто не предвещало каких-либо неожиданностей, но не тут-то было!

Все случилось, когда я объявил последнюю Юлькину песню «Волчица».

Она давно выманивала у меня слова этой песни и магнитофонную запись для того, чтобы наш руководитель Олег заблаговременно мог расписать партитуры для ребят. Но я все время отбивался – слишком уж текст песни отражал реалии Юлькиной жизни.

Но когда она стала готовить свой последний концерт, и снова попросила текст и музыку «Волчицы», я подумал – ну пускай, ну последнее ведь выступление!

Я ведь по-своему очень любил Чудновскую…

Но после того, как Юлька явилась на концерт, перекрасив волосы в седой цвет, я понял – что-то произойдет.

А когда после объявления песни она вдруг добавила в микрофон сразу после меня: «Всем одиноким женщинам, ищущим счастья, и не находящим его, посвящается…»

Короткую дробь барабанов сменило чистое печальное звучание саксофона, играющего вступление. И затем Юлька начала сначала негромко, почти речитативом:

ЕЕ НЕ ВСЕГДА СРЕДИ ЖЕНЩИН ЗЕМНЫХ УГАДАЕШЬ,

НО ЕСЛИ УВИДИШЬ – ТО ГЛАЗ УЖЕ НЕ ОТОРВАТЬ,

И ДРОГНЕТ ДУША, ПОТОМУ ЧТО ТЫ ДАЖЕ НЕ ЗНАЕШЬ,

ЧЕГО И КОГДА МОЖЕШЬ ТЫ ОТ НЕЕ ОЖИДАТЬ…

Ну, что, скажете, это все – не о Юльке?

Начиная со второго куплета голос ее стал набирать силу, саксофон сопровождал ее, подчеркивая строфы и отделяя их одну от другой коротким проигрышем:

В ЗЕЛЕНЫХ ГЛАЗАХ УТОПАЮТ БЛИЖАЙШИЕ ЗВЕЗДЫ,

И ЛУЧШЕ, ПОВЕРЬ, НА ПУТИ У НЕЕ НЕ СТОЯТЬ,

А ЕСЛИ ВНЕЗАПНО УЙДЕТ – ЭТО ЗНАЧИТ СЕРЬЕЗНО, —

ПОДАРИТ УЛЫБКУ И СТАНЕТ ЗАГАДОЧНО ЖДАТЬ…

Припев Юлька выделила своим сильным голосом, постепенно «забирая вверх» и затем также постепенно опустившись до первоначального звучания.

ПРОСТО ОДИНОКАЯ ВОЛЧИЦА

НЕ ЛЮБОГО МОЖЕТ ПОЛЮБИТЬ,

СЛОВНО НЕПРИСТУПНАЯ ЦАРИЦА,

НИ СЛОМАТЬ ЕЕ НЕЛЬЗЯ, НИ ПРИРУЧИТЬ.

Я было заволновался, но она вновь перешла к доверительному разговору с сидящими в зале, правда, голос ее был как-то уж очень напряжен.

КОГДА ЕЕ ЛЕД ПЕРЕД СЕРДЦЕМ ГОРЯЧИМ РАСТАЕТ,

ЗАБУДЕТ ОНА СВОЕГО ОДИНОЧЕСТВА БОЛЬ…

(Она внезапно повернулась в нашу сторону)

ЗАБУДЕТ ЗНАКОМУЮ РОЛЬ, ЧТО ТАК ДОЛГО ИГРАЕТ…

КАК БУДТО ВОСКРЕСНЕТ, И СНОВА ПОВЕРИТ В ЛЮБОВЬ…

И тут меня будто кольнуло что-то! Нельзя было давать ей эти слова, слишком близка ей эта волчица, слишком напоминает ей ее саму… Ту далекую трагедию и все последующее…

Между тем Юля уже пела:

В ЗЕЛЕНЫХ ГЛАЗАХ УТОПАЮТ БЛИЖАЙШИЕ ЗВЕЗДЫ,

И ЛУЧШЕ, ПОВЕРЬ, НА ПУТИ У НЕЕ НЕ СТОЯТЬ,

А ЕСЛИ ВНЕЗАПНО УЙДЕТ, ЗНАЧИТ ЭТО СЕРЬЕЗНО.

ПОДАРИТ УЛЫБКУ И СТАНЕТ ЗАГАДОЧНО ЖДАТЬ…

И вот на следующем куплете все и произошло…

КТО ХОТЕЛ ВЗАИМНОСТИ ДОБИТЬСЯ

ТОТ НАХОДИТ ТЫСЯЧИ ПРИЧИН…

Она вдруг вскинула голову вверх, поднесла микрофон прямо к губам и даже не пропела – прокричала:

ПРОСТО ОДИНОКАЯ ВОЛЧИЦА

ИЩЕТ СВОЕГО СРЕДИ МУЖЧИН…

Из глаза у нее текли слезы, и «среди мужчин» она выкрикивала уже сквозь рыдания.

Я встал, махнул саксофонисту Женьке, пианисту Вовику, выкрикнул «соло саксофон!» и под рыдающие звуки инструмента и фортепьянный перебор подбежал к Юльке и, выхватив одной рукой микрофон, другой подхватил ее и прижал к себе.

Она билась в беззвучных рыданиях, она не могла петь, но – мы были на сцене, и пьеса должна была быть сыграна до конца!

Я ведь знал импульсивный Юлькин характер и мне вдруг стало так ее жалко, что я сам чуть не заплакал, как девчонка, но песню нужно было допеть…

И я сам сделал это, прижимая к груди Юлю и пытаясь при исполнении повтора припева сохранить Юлины интонации:

ПРОСТО ОДИНОКАЯ ВОЛЧИЦА

НЕ ЛЮБОГО МОЖЕТ ПОЛЮБИТЬ,

СЛОВНО НЕПРИСТУПНАЯ ЦАРИЦА,

НИ СЛОМАТЬ ЕЕ НЕЛЬЗЯ, НИ ПРИРУЧИТЬ,

НИ СЛОМАТЬ ЕЕ НЕЛЬЗЯ, НИ ПРИРУЧИТЬ…

И наш ударник закончил песню короткой барабанной дробью.

– Уведи меня, Толик, пожалуйста, уведи… – и шепот этот услышали все в зале, потому что я держал слишком близко к ней микрофон.

И тогда я сказал (обращаясь к залу):

– Простите нас! На этом концерт окончен! Простите нас, пожалуйста!

И вдруг сначала несколько человек встали в зале и ударили в ладоши. Нет, они не хлопали – их ладони лишь слегка касались друг друга… В зале начали вставать, все хлопали так же тихо, и это напоминало не аплодисменты, а скорее, походило на звук шуршащих по асфальту под дуновеньем ветра высыхающих осенних листьев… Кто-то хлопнул громче – на него цыкнули.

Я быстро вел Юлю по проходу между рядами, передо мной все расступались; – и нас по-прежнему провожали печальные звуки легких, словно шелест, аплодисментов…

И у меня мелькнула мысль: «Юля, Юля… Ты и здесь не могла без своего любимого эпатажа… Ушла ты не как все…»

Нас догнал Олег и сунул мне в руку мой плащ и Юлькины плащ и сумочку.

– Монасюк! Увези меня домой, пожалуйста, – шептала Юлька, и я молча набросил на нее плащ, довел ее до обочины, «поймал» такси и вот мы уже сидели на заднем сидении, и я прижимал ее к себе, а Юля, обхватив меня обеими руками, прижималась ко мне и все шептала, шептала…

– Толик, не оставляй меня одну сегодня! Я прошу тебя, не оставляй меня, Толенька, милый…

Я спросил у водителя, нет ли у него бутылки водки. Он остро глянул на нас, о чем-то догадался и молча кивнул.

Когда машина остановилась у подъезда Юлиного дома, я подал водителю 11 рублей, он молчком вышел из машины, открыл нам дверцу, а затем – крышку багажника, откуда достал бутылку «Московской».

Я сунул ее в карман плаща – Юлька не могла стоять на ногах, и мне пришлось подхватить ее на руки. Водитель по-прежнему ни говоря ни слова, открыл мне дверь подъезда, я сказал ему: «Спасибо, отец!» и быстро понес Юльку вверх по ступеням.

Она была легкой, как пушинка.

Перед ее дверью я поставил Чудновскую на ноги, достал из ее сумочки ключи и открыл дверь. И повел ее на кухню.

Я посадил ее за стол, быстро сорвал пробку с бутылки и налил в стоящую на столе чашку граммов 150 водки.

– Выпей, – сказал я, поднося чашку к ее губам. – Тебе надо, выпей, Юля!

Она проглотила водку, как воду. И я здесь же стал ее раздевать.

Снял с ног сапожки, потом с плеч – плащ, и снова взяв ее на руки, отнес в спальню.

Я посадил ее на край кровати и стал сначала разбирать постель, потом раздевать до конца Юлю.

Когда я взялся за пуговички кофточки, она вдруг схватила меня за руки и стала быстро шептать, глядя мне в лицо умоляющими глазами:

– Не уходи, Толь, только не уходи! Мне так плохо, мне холодно, Толик! Боже, как же мне плохо!

– Да не уйду, Юленька, не уйду! – Я раздел ее до конца и уложил в постель. Она продолжала цепляться за меня руками, она шептала, шептала, шептала…

– Пожалуйста, Толенька, пожалуйста… Иди ко мне, пожалуйста.

Я не жалел о том, что делаю. Когда мне было так же плохо однажды, Юлька приняла на себя мою боль, забрала ее, а потом привезла ко мне Варю. Теперь плохо было ей – и неизвестно еще, кому из нас было хуже: мне тогда, или ей сейчас – ведь я не мог привезти никого… А мог лишь дать ей немного собственной любви…

И я разделся и лег рядом. А она сразу прильнула ко мне, обняла, обхватила меня всем своим телом.

Это было другое тело – не Варькино. Но я любил его также сильно. Я целовал Юлькино лицо, я снял бюстгальтер и целовал ее маленькие груди. Я соединялся с ней воедино, я любил ее истово, и одновременно нежно… Я чувствовал, чего она хочет и старался дать ей именно это.

Я раз за разом выводил ее на пик наслаждения, но она сразу после этого прижимала меня к себе руками и шептала: «Нет, нет! Не уходи, я хочу чувствовать тебя!»

И я соединялся с ней снова и снова, а она прижималась ко мне, словно стараясь слиться со мной воедино, совсем и навсегда, и шептала: «Монасюк, что же ты делаешь со мной… Как я буду без тебя, Толенька, любимый мной, радость ты моя единственная…»

А я давил в себе рыдания, потому что вот этого – быть ее единственным, и именно «ее», я не мог…

Ну, за что мне это? В прошлой жизни мне попадались «не те» женщины, а в этой – наоборот, «те», и неизвестно, что тяжелее…

– Вот и закончилась наша вторая и последняя любовная встреча, Монасюк! – сказала утром Юлька. – Спасибо тебе, Толь. Теперь можно жить дальше…

Я смотрел на нее с сочувствием.

– Юленька, как помочь тебе? – спросил ее я. – Как тебя вылечить от этой любви? Она же тебя просто-напросто сжигает!

– Эх, ты! Тебе, мужчине, этого не понять. Любовь это дар, он от бога, Толя… А дар бывает приятной, а бывает – непосильной ношей. Но он тем не менее – дар, и от него нельзя отказаться. Я счастлива и горда, Толя, что люблю тебя. А ни какого-то пьяницу… Иди давай… Тебя Варька заждалась!

Это была наша последняя интимная встреча.

Уходя, я сунул в карман початую бутылку, и пока шел домой, пил водку прямо из горлышка. А когда пришел, я сказал Варе сразу, прямо на пороге – с Юлей было плохо.

И рассказал ей почти все. То и дело сбиваясь, бессвязно, но рассказал. И закончил словами:

– Прости меня, Рукавишникова! Ну, не мог я уйти и бросить ее одну!

А Варя вздохнула, подошла и обняла меня. И сказала:

– Бедный ты мой! От тебя Юлькиными духами несет! Иди в ванную, мойся – и спать! На тебе ведь лица нет…

И вот в этот миг я понял, что вижу высшее проявление женской любви. Особой сердечности, особого понимания, особого проявления дружбы и супружества…

И я ушел спать, и никогда после этого ни она, ни я, ни сама Чудновская не вспоминали Юлькин «прощальный поклон»…

Через два дня я зашел в комитет комсомола Университета и сказал Варшавнину:

– Все, Боря! Ищи новых солистов для «Белых крыльев»!

Варшавнин глубоко затянулся дымом сигареты и сказал, затушивая ее в пепельнице:

– Да уж понял вчера! Давно вас надо было гнать! Репертуарчик у вас еще тот!

И тут же добавил:

– Как она?

– Да ничего, уже отошла…

Борис с любопытством уставился на меня. И спросил:

– Слушай, Монасюк, а за что тебя такие бабы любят?

– Да не «за что», а «вопреки»! Вопреки моему сучьему характеру!

– Почему именно сучьему?

– Да потому, что все отдаю одной женщине, а мучаю другую…

– Думаешь, нужно и второй часть себя отдавать? Это ты ошибаешься – тогда первая догадается, и будет мучиться уже она…

Я лишь махнул рукой. А потом сказал:

– Жизнь вообще штука мерзкая. Помнишь Есенина?

– Ты о его трамвае? «Как трамвай последний»? Да, бывает…

И когда я уже выходил, он окликнул меня:

– Ты вот что, Толь, ты заходи ко мне. Не теряйся! Понял? Всегда, по любой нужде!

Я молча кивнул. И он махнул мне рукой:

– Давай, будь!

Вспоминая то время, не забыть бы упомянуть и о том, что случилось однажды с Варей. Но об это, наверное, все же лучше рассказать чуть позже.

Глава 4-я. Слово и дело

1972—1982 гг.

Закончив в 1971 году Университет, я пошел служить в милицию – заранее нашел место следователя в Железнодорожном райотделе. Хотя мне предлагали целевую аспирантуру в Москве, я отказался – я сказал, что как наука юриспруденция меня не интересует. На самом деле две причины были у меня для отказа от дальнейшей учебы.

Во-первых, в нашей семье задолго до этого наукой решила заниматься Варя.

Во-вторых, именно в это время мы пытались решить проблему появления у нас первого ребенка.

Так что в начале сентября я приступил к работе в милиции.

В следственном отделении Железнодорожного отдела уже были наши выпускники, так что моя адаптация прошла незаметно и быстро.

И даже вскоре после начала моей работы приехавшая с проверкой министерская комиссия мне ничем не помешала.

Варя в это время занималась усиленно, у нее был последний курс, после чего следовала интернатура, где она должна была окончательно освоить специальность психиатра, а затем, проходя ординатуру, закрепить практические знания и получить, кроме диплома, свидетельство о специализации.

Кроме того, мы, как я уже упоминал, пытались решить проблему «первого деторождения». Кстати, Юлька, конечно же, узнала об этом, и теперь прибегая к нам утром по воскресеньям, не обвиняла нас в бездеятельности, а надоедала Варе вопросом: «Ну, как?»

И очень огорчалась, услышав в ответ: «Да пока никак!»

Ну, а я очень скоро сдружился с ребятами из уголовного розыска.

Здесь нужно сделать пояснения.

Я пришел именно в этот райотдел милиции, потому что в той, другой жизни, работал здесь, и из всех многочисленных работ именно служба в милиции в течение около пяти лет была светлым пятном. Я очень любил ребят, с которыми дружил, и вот теперь в нынешней жизни хотел именно в этой ее части ничего не менять. Точнее, изменения, конечно, я внес, но только в лучшую для себя сторону.

В той жизни у меня было педагогическое образование. И это мешало работе в милиции, а вот нынешнее (юридическое) открывало дорогу и для успешной работы, и для возможного служебного роста.

Хотя второе… вряд ли, я хотел еще одно действо из прошлой жизни осуществить и теперь, в нынешней.

Но об этом – чуть позже.

Итак, я сдружился с ребятами из угрозыска, и произошло это так.

В районе было совершено убийство. После планерки стол начальника отдела окружили инспектора угрозыска, шел бурный спор: как раскрывать убийство, с чего начать…

Я стоял рядом, так как мне нужно было подписать санкцию на задержание в соответствии со ст. 122 одного подозреваемого, проходящего по делу, которое я расследовал.

И пока я стоял, а ребята спорили, мне пришла в голову одна мысль. И я ее озвучил. И она оказалась ценной, ее реализовали и в результате преступление было быстро раскрыто.

Так я привлек внимание начальника отдела полковника Петрова. Причем не как следователь, а как перспективный розыскник.

Через месяц, когда было совершено еще одно похожее преступление, меня уже приказом нашего начальника райотдела Петрова включили в следственно-розыскную бригаду. Тут есть один нюанс.

Дело в том, что убийства подследственны не милиции, а прокуратуре, и поэтому следствие ведет следователь прокуратуры. А розыск преступника – инспектора угрозыска.

То есть вообще-то мне места в группе вроде как и нет.

Но есть такая лазейка – меня могут откомандировать в следственно-оперативную группу в качестве помощника следователя прокуратуры. И в этом случае у меня нет официального статуса следователя по данному делу, но я могу выступать от имени прокурорского «следака».

Честно говоря, меня все это мало волновало – я любил работать по раскрытию убийств и в прошлой жизни, любил и теперь. Единственное нюанс – когда после успешной работы по делу членов группы награждали, меня старались не упоминать – ну, чтобы не дразнить гусей.

А я и не был столь уж честолюбив.

Вот после второго успешного раскрытия преступления с моим участием, ребята однажды впервые пригласили меня на «посиделки» – а проще говоря, после работы выпить и отдохнуть в мужской компании. А когда выяснилось, что я играю на гитаре и пою, цены мне отныне не было.

Кроме того, на таких сабантуйчиках мне помогала моя эрудиция – помните, я упоминал, что в школьные годы интересовался всякими загадочными вещами, читал для этого журнал «Наука и жизнь», «Вокруг света» и прочее?

Так вот, многие интересные загадки так и не получили объяснения до сих пор. И если заходил вдруг о них разговор, мне было что опять-таки рассказать «об интересненьком».

Одним словом, ребятам со мной было и весело, и интересно. Да они и сами были людьми веселыми и остроумными.

Например, инспектор Витя Веселов, мой одногодок. Он любил пошутить, и мог это сделать здорово.

Приведу лишь два примера.

Один раз я зашел в кабинет в субботу – я дежурил в следственно-оперативной группе, ну, и ближе к вечеру заглянул к Веселову в кабинет.

Это было 22 апреля, в день рождения Ленина, и коль он выпал на субботу, все наличные силы бросались на улицы района, чтобы контролировать ход «ленинского субботника». Ну, в этот день все пенсионеры и домохозяйки выходили и подметали свои дворы и улицы, этим же занимались и все рабочие и служащие – для части их выходной день отменялся (в 70-х годах были уже два еженедельных выходных: суббота и воскресенье). И они также работали на улицах.

А мы, работники районных отделов милиции, должны были ходить и проверять, как осуществляется субботник, все ли работают, все ли улицы к вечеру чистые, а бордюры и стволы деревьев – побелены известью.

Конечно, наши ребята в первую очередь дегустировали винные запасы магазинов – директора «наших» знали, продавали винцо и запускали в подсобку, выставляя немудреную закуску. И вот так путешествуя из магазина в магазин, многие наши сотрудники к вечеру уже набирались довольно сильно.

А в райотдел все они приходили в обязательном порядке – нужно было доложить о состоянии дел на вверенном участке и сообщить данные о количестве принявших участие в субботнике и о убранных улицах.

Так вот, я зашел в кабинет Веселова как раз в момент, когда он проверял степень опьянения нескольких инспекторов угрозыска. И делал это весь оригинально.

В момент, когда я зашел в кабинет, я услышал, как он спрашивал у инспектора Хоменко:

– Хома, скажи «Тпрру-у-у!»

Хоменко издал звук, похожий на «Пф-фу-у-у!», Веселов сказал:

– С тобой все ясно! Селезенкин, скажи «Тпрр-у-у!», – и услышав «Фу-у-у!», заметил: – Еще хуже!

Я тихонько вышел, а проверка продолжалась.

Второй случай был такой.

В райотделе ждали проверку – комиссия крайуправления должны была прибыть, и все инспектора поспешно «чистили» столы – рвали незарегистрированные заявления граждан.

Ну, все рвали, как обычно – достанут из стола заявление, прочитают и разорвут на мелкие кусочки. И бросят обрывки в урну.

Веселов делал не так.

Я зашел в кабинет – не помню, зачем, и застал его за таким времяпрепровождением. Он не просто рвал заявления, а после этого тщательно оплевывал обрывки бумаги со всех сторон. И бросив обрывки в урну, плевал еще и на них сверху. В урне!

– Ты чего делаешь? – спросил я его. – Чего это ты расплевался?

На что он мне ответил:

– Эти мудаки из управления могут и в урне пошарить. Вот пускай теперь сунутся в урну!

Я расхохотался, а он продолжал с серьезным видом «заплевывать» свои бумажки.

Частенько после работы мы, чтобы отдохнуть за бутылочкой в неформальной обстановке, шла к кому-нибудь на квартиру.

Приходили ребята и ко мне, и не один раз. Обычно это происходило так.

Я, в отличие от ребят, выпивать не любил, да и мои отношения в семье просто не предполагали такой возможности – нельзя любить всей душою жену и детей, и при этом чуть ли ни каждый вечер приходить поздно ночью домой пьяным…

Поэтому, помня почти все из прошлой жизни я завел для себя такой порядок – выпивать после работы не чаще одного раза в неделю!

И придерживался его. Неукоснительно!

Ну, а ребята ведь поддавали почаще, и когда им становилось скучно, они иногда вспоминали обо мне, причем так сильно, что порывались нагрянуть домой в гости. Невзирая на время суток…

Обычно это происходило так.

Сидят, выпивают. Летом – где-нибудь «на природе» (выезжают на машине за город), зимой – у кого-нибудь на квартире. На рабочем месте это делалось крайне редко, это не приветствовалось начальством. Ну, разве что после быстрого и успешного раскрытия кого-нибудь очень уж серьезного преступления, когда это само начальство и предлагало «обмыть слегка» успешную работу «по делу»…

А вообще – только за пределами райотдела.

И вот в процессе расслабления способом употребления внутрь крепких горячительных спиртосодержащих напитков, им надоедает говорить о работе и «о бабах» (ну, а чему удивляться? Наш возраст в среднем был около 25 лет). И кто-нибудь либо вспоминает о чем-то «интересненьком», либо предлагает спеть песню. И вот тут после попытки разобраться в «загадке века» либо песнопения гнусными пьяными голосами всем становится ясно, что упорядочить и облагородить данное занятие мог бы Монасюк.

Но он, гад, свою норму на этой неделе «выбрал» еще позавчера, и до следующей недели… ну, вы понимаете, мужики! Так что…

А если позвонить? Ну, может, можно к нему заглянуть и тихонечко, на кухне, чтобы Машку (Машей звать нашу с Варей дочурку) не разбудить…

А откуда звонить? Да телефон-автомат на углу (или, если дело происходит летом на природе – да поехали в город, у первого автомата остановимся, и…)

А в это время у меня дома на Телефонной…

Я купаю Машку, она верещит и брызгает на меня водой, в ванную то и дело заглядывает Юлька и ноет: «Ну, дай мне Машу искупать… Ну дай – я Машку покупаю…», я отмахиваюсь и от нее, и от Машки, стряхиваю то и дело капли воды с ресниц, с лица, а Машка радостно хохочет, брызгается, и тут в ванную заходит Варя и наводит порядок: моментально успокаивается дочь, мне вытирают лицо полотенцем, Юльку за руку уводят в гостиную, усаживают перед телевизором и дают ей в руки что-нибудь полезное, чтобы она могла поиграть без вреда для окружающих… Сама Варя возвращается в спальню, садится за теперь уже наш общий письменный стол и вновь углубляется в изучение толстого книжного тома со сложным названием на переплете.

Порядок таким образом восстановлен – у нас царит покой и тишина, лишь иногда нарушаемая бормотанием телевизора и негромким машкиным голосом, вопрошающим что-нибудь вроде: «Папуля, а почему ты тетю Юлю не купаешь?»

Ну, не стоит удивляться – Маше в то время было года 3—4…

И вдруг – телефонный звонок! Варька снимает трубку телефонного аппарата, стоящего перед ней на столе, смотрит на часы, удивленно обнаруживает, что время уже почти десять вечера, и говорит:» Алло!»

В трубке радостный и нетрезвый голос Веселова:

– Привет, Варь! А где там Толян?

– Машу купает! Позвать?

– Варь, позови! Очень нужно!

Варя идет через гостиную, командует Юльке «Пошли со мной!», и меня сменяют на боевом посту.

Варвара идет к своему учебнику, я – к телефону в прихожей, и теперь могу слышать одновременно, как в ванной Юлька «разлагает» нашего ребенка (Юлька: «Тютюсенька моя! Машулька моя любимая!», капризный голос Машки: «Сисечку поцелуй!»), а в телефонной трубке радостный голос Витьки верещит: «Слышь, Толь, мы тут с ребятами, скучно что-то, может мы к тебе подскочим, посидим на кухне, попоем, выпьем… Толь, мы тихонько!

– А мы – это сколько?

– Да я, Серега, Женька, Колян еще…

– Ладно! Только не звоните в дверь – постучите! Мне Машку укладывать спать нужно!

Через полчаса слышен шум на лестничной клетке, громкие голоса, приказ, судя по содержанию и интонациям, отданный старой противной соседке снизу, вечно сующей нос во все: «Быстро спряталась в помещении! Иначе – огонь на поражение! Серега, дай пистолет – я свой в сейфе в отделе оставил!»

Это называется – тихо. Но когда я наутро начинаю ребятам указывать на это, они мне логично возражают в ответ, что я просил их тихо себя вести в к в а р т и р е – я Машку спать не в подъезде укладываю…

Услышав шум в подъезде, я иду в спальню и говорю – Рукавишникова, твоя медицинская помощь требуется! Варя молча лезет в высоко подвешенный над столом шкафчик с лекарствами (чтобы Машка добраться не могла) за нашатырем…

Потом мы заранее открываем дверь квартиры, потом затаскиваем по одному искательно улыбающихся «товарищей», что-то пьяно бормочущих и рассаживаем их на кухне за стол, потом Варя дает каждому выпить по паре глотков воды с каплей нашатыря, и водит под носом у них ваткой с тем же нашатырем…

Чуть позже в кухню заглядывает Юлька, видит эту картину и восклицает: «Варь, они же наверняка голодные, опять пили, почти не закусывая…», а Варя отвечает: «Уже поставила разогревать мясо. Почисти картошку, Юль! И нарежь сыр и колбасу – возьми в холодильнике, ну, ты знаешь, где!».

И затем в течение часа моих друзей вытрезвляют, кормят, иногда Варя садится с нами, и сидит, сочувственно глядя на нас.

«Нужное» состояние для того, чтобы «захотелось петь», наступает лишь еще через час, когда новые порции спиртного «удачно ложатся на ранешнее», языки развязываются вновь, и вот мы уже поем под гитару тихими и, как ребятам кажется, проникновенными голосами…

А Варя и Юля давно спят на нашей супружеской постели, а мне постелено на этот раз на диване в гостиной…

Иногда, когда мы сидим до утра, Варя занимается нашим вытрезвлением после того, как проснется и поднимется. У нее всегда были таблетки этого невиданного чуда – «Алкозельцера», нас ими снабжала Юля, которая привозила их от папы-заместителя министра…

Один раз у Жени Старикова наступил сердечный спазм: он закатил глаза, стал задыхаться, и только Варя спасла его – она стала тереть ему уши, а когда он пришел в себя, накачала его медикаментами…

В другой раз Сережиному сыну понадобился редчайший препарат – церебролизин, и Варя через Юлю достала в Москве Сереге это лекарство…

Она никогда не отказывала никому в помощи.

Поэтому ребята любили и уважали Варю. Еще и за то, что она никогда и слова не сказала, если они являлись вот так вот на ночь глядя и нарушали все наши планы…

Но нужно сказать, что сами ребята это учитывали, и с этим считались. И в общем-то не сильно нам досаждали неожиданными ночными визитами – ну, не чаще пары раз в году.

Когда однажды во время очередной пьянки мы обсуждали дело директора гастронома «Елисеевский» в Москве (расстрелян по приговору суда) и кто-то упомянул черную икру (осетровых рыб), которой в числе прочего дефицита торговали в «Елисеевском», вдруг выяснилось, что никто из ребят никогда не пробовал этой икры. Я сначала удивился (сам я родом с Каспия, и уж черной икрой в детстве полакомился), а потом пообещал ребятам угостить их икрой.

Придя вечером с работы домой, я обнаружил Юльку. полулежащую на диване и лениво рассматривающую что-то на экране телевизора, и сидящую рядом Варю, которая штопала мои носки.

– Накормят чем-нибудь голодного милиционера? – спросил я.

– Запросто! – сказал Варя.

Она сунула «штопку» в руки Юльке и пошла на кухню. А Юлька продолжила ее дело, бормоча и поглядывая в мою сторону:

– Как штопать носки – так я… А этот мужик даже никогда не погладит упругую девичью грудь, не коснется влажных нежных губ, не…»

– Не погладит! – отвечаю я. – Но коснется! – И легонько чмокаю ее в губы.

– Ужинать! – зовет нас Варя. И из своей комнаты выходит Машка. Когда мама дома и занимается ее воспитанием, наша дочь ведет себя сдержанно, она разговаривает тихим голосом и все делает неторопливо. Впрочем, так же она ведет меня и со мной, но…

Но Юлька тут же на цыпочках подскакивает к ней и начинает щекотать, а Машка, чтобы не завизжать, зажимает рот ладошками, и тогда вмешиваюсь я: Юлька объята дружеской рукой за плечи и направлена движением оной на кухню, Машка подхвачена на руки и расцелована, и вот мы все сидим за кухонном столом, еле помещаясь за ним, и чинно ужинаем…

А вот когда я во время ужина говорю о черной икре, о своем обещании ребятам, Юлька морщится и роняет брезгливо:

– Монасюк, эта черная икра такая гадость! Но ты прав, ребята защищают граждан, их имущество, имущество государства, а сами ни разу не ели какой-то там икры!

– Чудновская, ты по делу говори, пожалуйста! Где икру взять?

– Господи! – Юлька встает. – В Москве сейчас… как раз три часа дня, так что позвоним папе на работу…

Идет, звонит по междугороднему в Москву, и возвращается через полчаса с довольным видом:

– Мама собирается через месяц ко мне – навестить, вот и привезет тебе три баночки…

Только у Юльки все получается вот так легко и с п о р о – ведь иногда в Москву не дозвонишься по полдня. Но только не Юлька.

– Сколько я тебе…

– Да брось ты! – Юлька машет рукой. – Мне твои ребята тоже нравятся. Будешь угощать – скажешь, что это – от нашего стола – их столу!

Через два месяца я устроил после работы у себя дома «выпивку с икрой» для ребят.

А девочки накануне напекли блинов. К черной икре…

А когда в 1982 году меня исключали из членов КПСС (из компартии), все инспектора – члены КПСС (таких было трое) голосовали против исключения. А все отделение уголовного розыска не уходило домой, ребята сидели по кабинетам и ждали результата.

Дело было так.

В 1982 году я написал и послал в журнал «Коммунист» статью на шестидесяти листах, в которой доказывал, что в стране начались опаснейшие процессы перерождения граждан и изменения основополагающих структур в экономике, внутренней политике и что необходимо провести общепартийную дискуссию по всем этим вопросам и наметить новую стратегию действий партии и правительства.

Вот за требование проведения общепартийной дискуссии меня и исключили из партии, членом которой я был с 1972 года – кандидатом в члены партии меня приняли еще в Университете – Варшавнин уговорил меня вступить «в ряды».

Вот в этот момент и проявились все лучшие качества друзей – они поддержали меня.

Именно поэтому история с исключением меня из рядов КПСС и была вторым негативным моментом из прошлой жизни, который я хотел сохранить (и сохранил).

Потому что чаще всего именно такие жизненные коллизии позволяют нам определяться с врагами, друзьями и нашими любимыми.

Что и случилось со мной – мои друзья оказались настоящими друзьями и поддержали меня! И – ребята из милиции, и университетские друзья, ну, а о Юльке, думаю, говорить излишне…

Как поддержали нас с Варей и несколько раньше. Но об этом нужно будет рассказать подробно. Эта и есть та история с Варюшей, о которой я чуть раньше уже упоминал.

Году в 1971-м Варя забеременела, была на втором месяце и вот во время зимней сессии 1982 года случилась у нас беда.

Однажды она позвонила мне днем на работу и каким-то мертвенным голосом попросила срочно приехать домой. Я попросил у ребят машину угрозыска и уже через пятнадцать минут был рядом с ней.

Я застал Варьку всю в слезах. Поскольку она никогда не приносила домой «негатив» – какие-то известия, которые были способны расстроить меня, я сразу же подумал – что-то с ребенком!

– Пока – ничего, – сказала Варя. Она должна была сдавать сегодня экзамен по паразитологии, и коль с ребенком все в порядке, я сразу же отнес ее волнение на это.

– Что-то с экзаменом? – спросил я, и услышал в ответ следующее.

Когда она вошла в аудиторию, как всегда, в числе «первой пятерки», преподаватель доцент Григорий Моисеевич Ваал сказал ей:

– Монасюк, выйдете! Зайдете последней!

Это была его ошибка, сказать именно это и именно т а к: по этой причине все согруппники Вари, выходя после сдачи экзамена, по домам не расходились, а ждали возле аудитории, чтобы узнать, а зачем это «Гриня» оставляет всеобщую любимицу и отличницу «напоследок».

Варька все это вытерпела (расспросы девчонок), а когда вошла в пустую аудиторию, получила недвусмысленное предложение от доцента Ваала.

Варька была ведь и в юности боевой девой, и тут не растерялась – напомнила преподавателю, что она замужем, и сказала о беременности.

На что тот заметил, что тем пикантнее будут проходить их интимные встречи.

Варвара после этого встала и пошла к выходу. И услышала вслед:

– А без этого вам мой предмет никогда не сдать!

Девчонки, которые встретили Варю у двери аудитории, встревожено молчали. А Варька залилась слезами и поехала домой.

Я тут же успокоил Варюху и сказал, чтобы она пригласила к нам домой на вечер тех девочек, у кого дома есть телефон и кто непристойное предложение доцента слышал своими ушами.

А сам поехал в мединститут и уже через час был в кабинете ректора института профессора Иосифа Семеновича Вартагана.

– Этого не может быть! – заявил мне профессор. – Ваша жена что-то не поняла. Завтра же пусть приходит в аудиторию… – он нажал кнопку и спросил заглянувшую в кабинет секретаршу: – Где у нас завтра принимают паразитологию?

Голова исчезла, потом появилась снова и сказала:

– Завтра – в аудитории 412.

– Ну, вот, – сказал мне профессор Вартаган. – Пусть завтра приходит и спокойно сдает предмет. А я прослежу, чтобы все было в порядке!

На следующий день я на всякий случай поехал в институт вместе с Варей. И когда она заглянула в аудиторию, то отпрянула с белым лицом.

– Это он! – сказала она.

Я понял, кто такой этот «он». Понял, что со мной вчера разговаривали здесь, как с мальчишкой. Осознал, что это – ученая мафия, считающая себя абсолютно безнаказанной. Что бороться с ними нужно не «с наскока».

– Варя! – сказал я. – Зайди сейчас в аудиторию и спроси, можешь ли ты сдать сейчас экзамен. Я хочу послушать, что он тебе ответит.

«Он» ответил следующее:

– Монасюк? Вы можете сдавать экзамен. Если, конечно, решили дать мне положительный ответ на то, что я вам предложил вчера. А иначе…

Этого мне было достаточно. С учетом задокументированных «объяснений», которые я взял вчера вечером у четырех девочек-студенток у нас дома. В которых все четверо убедительно говорили о факте принуждения доцентом Ваалом моей жены к сожительству…

Вместе с Варей мы направились напрямик дворами с проспекта Ленина, где находился мединститут, на проспект Социалистический, в Университет к Варшавнину.

Бориса в то время как раз назначили секретарем теперь уже партийного комитета Университета.

Он накоротке послушал Варю и сразу же отправил ее за дверь. Потом, узнав подробности от меня, побледнел, сказал: «Совсем ох… ели, сволочи!» и принялся названивать по телефону. Разговаривал он маловразумительно и долго, но в конце концов сказал мне:

– Вот что мы сделаем…

А когда я уходил, он по обыкновению спросил:

– Как там Чудновская?

– Так она же работает на кафедре филологии здесь, в Университете?

– Да не вижу я ее! А у вас ведь она постоянно болтается…

– Откуда ты знаешь?

– Говорят…

– Да нормально, – сказал я. – Привет ей передать?

– Иди ты!

Крепко все-таки т о г д а наша Юлька зацепила Бориса за сердце…

Через день (Варя за это время успешно сдала на «отлично» «научный коммунизм» – предмет несложный, но Варюхе по духу абсолютно чуждый, поскольку имел к психиатрии отношение лишь косвенное – по содержанию очень напоминал бредни «больного на голову» человека), я уже сидел в краевом комитете партии перед инструктором, курирующим высшие учебные заведения края.

– Вот, – сказал я, – мое заявление, с приложенным нотариально заверенным заявлением моей жены…

– А почему она не пришла сама?

– Она – беременна. Мы ждем ребенка.

– Он что же, этот Ваал, к беременной женщине пристает?

– Пристает… В общем, вот, Арнольд Агеевич, наши заявления, копии я передал в приемную первому секретарю крайкома, и вот еще что. Я жену люблю, в обиду ее не дам. И она из принципа закончит именно наш мединститут, потом поступит если захочет в аспирантуру, а я прослежу, чтобы господин Вартаган не посмел ей помешать…

– Товарищ Вартаган, – поправил меня Арнольд Агеевич, но и возразил:

– Именно господин! Ведет он себя, не как товарищ, а как господин Вартаган! Так вот, у меня ей возможность связаться напрямую с нашим замминистра генерал-лейтенантом Чурбановым…

Чурбанов был зятем Генсекретаря ЦК КПСС Брежнева, одной из влиятельнейших политических фигур нашей страны того времени.

Я только начал работать в Железнодорожном РОВД, и в Алтайский край приехала комиссия, в составе которой был капитан Гуркин – сослуживец бывшего капитана Чурбанова и его близкий друг. Когда Чурбанов женился на Галине Брежневой, он быстро пошел наверх и став замминистра, друга не забыл – перевел в министерство. И вот Гуркин как раз сразу после перевода поехал в свою первую командировку с проверкой, и чувствовал себя поэтому несколько стеснительно среди «министерских», и по этой причине мы с ним сошлись – я тоже только начал работать, тоже чувствовал себя стесненно, и когда мы разговорились, то быстро почувствовали симпатию друг к другу и потом я два дня водил его по городу, знакомил с Барнаулом, и он даже был у меня дома, причем ему очень понравилась Варвара…

Уезжая, он оставил мне рабочий и домашний телефоны и велел обязательно по приезде в Москву ехать прямо к нему, у него останавливаться, а если «будут проблемы» – он готов любую решить через генерала Чурбанова…

Когда я коротко пояснил, как и почему могу связаться с Чурбановым, Арнольд Агеевич изменился в лице. И попросив меня подождать, вышел из кабинета.

Я знал, что его не будет долго. Сейчас он сидит у завотдела крайкома по науке и учебным заведениям, потом они пойдут к секретарю крайкома. Я не сомневался, что будет немедленно вызван в крайком профессор Вартаган, и…

И я нахально придвинул к себе телефон, позвонил Варшавнину и сказал ему: «Все в порядке!», а потом достал из кармана свежую газету «Комсомольская правда» и принялся читать.

Вернувшийся в кабинет через полтора часа Арнольд Агеевич сел на свое место, и сказал:

– А вы знаете, ведь доцент Ваал вчера пришел в деканат с подбитым глазом, подал заявление на увольнение и настоял, чтобы его рассчитали срочно! Сегодня он уже получил расчет и трудовую книжку! Анатолий Васильевич, это не вы его…

– Зачем? – сказал я, пряча в карман газету. – Перед тем, как идти в краевой комитет партии? Я же не идиот!

– Кстати, в приемной первого секретаря я забрал ваше заявление, ну, зачем теперь мы будем беспокоить товарища Осипова? Так вот, мне сказали, что в приемную крайкома звонили по вашему вопросу несколько раз, и очень ответственные товарищи! А из Москвы звонил из Министерства тяжелого машиностроения сам замминистра товарищ Чудновский! Ну, зачем такой шум? Я и сам сразу же, как прочитал ваши с супругой заявления, решил – в мединституте мы будем говорить серьезно и жестко о нравственном облике советского преподавателя! Это – не шутка! Склонять к сожительству беременную студентку, угрожая «двойкой» на экзамене – это вообще уже из ряда вон!

– Все серьезнее, Арнольд Агеевич! – сказал я и достал из внутреннего кармана маленького формата Уголовный кодекс РСФСР. – Тут ведь состав преступления. Вот смотрите… Склонение к сожительству женщины, по своему служебному положению зависящей…

– Анатолий Васильевич, бога ради! – он замахал руками. – Нам только не хватало т а к о г о уголовного дела! Ну, зачем вам это? Пострадает ведь и имя вашей супруги, да и в положении ведь она – нужна ли ей такая нервотрепка?

– Ну, хорошо. Но скажите ректору института, что если я узнаю, что мою жену хоть как-то в чем-то ущемляют…

– Не беспокойтесь! Я прослежу за этим. Так вы не знаете, – тут он прыснул от смеха, – кто подбил глаз товарищу Ваалу?

– Нет! – отрезал я. – И никакой он не товарищ!

Много лет спустя Веселов, Селезенкин и Стариков признаются мне, что они, когда я на другой день рассказал в отделе ребятам о приставании доцента Ваала к Варе, в этот же день встретили сексуально озабоченного доцента возле мединститута и предложили ему немедленно увольняться «на хер» и «мотать»из города.

– Я тебе за Варьку Монасюк жопу порву в лоскуты! – проревел Стариков и «дал» доценту в глаз…

А многочисленные звонки в крайком были от родителей и других родственников наших с Юлькой товарищей по ансамблю «Белые крылья»… Которых обзвонила Юлька. И поднявшая тем самым бучу на весь город!

Вечером после всего этого мы лежали в постели, донельзя уставшие, и уже засыпали. И тут Варька, тесно прижавшись ко мне, пробормотала:

– Толюсик, я тебя так люблю… Так люблю…

Я прижал ее к себе и стал тихонько шептать ей на ухо:

– Ласточка ты моя любимая, сказка моя белокурая, радость моя светлая…

– Ты меня возбуждаешь… – тут же зашевелилась и зашептала Варя, но я ей тихонько сказал:

– Да ты просто спи…

– Я не могу… – и она крепко обняла меня и забросила на меня ногу.

– Нельзя быть такой сексуальной…

– С тобой – только такой и нужно…

– Тогда возбуди меня! – и я принялся с интересом ожидать, что придумает моя женушка.

Варька соскочила с постели, встала перед кроватью, подняв сомкнутые в замок руки над головой.

Беременность еще не повлияла на ее фигуру, и я с нескрываемым удовольствием смотрел на свою любимую женщину.

Она, конечно, сознавала это. Неожиданно она вдруг тихонько запела:

– «Он так и не узнает, кто ей открыл букварь,

С кем спит и с кем гуляет – Варя-Варь, Варя-Варя, Варь»!

И, взвизгнув, бросилась на меня, крича: «Я наверху! Я-на-вер-ху!»

А потом шептала мне: «Я так тебя люблю… Спасибо тебе, мой родной… Ты только никогда не оставляй меня… Не бросай меня, Толичка…»

А я шептал в ответ: «Никогда не брошу… Ну, что ты, глупая…

А про себя думал: «Лишь бы ты меня однажды не бросила, Варюша…»

Так разрешилась эта серьезнейшая наша проблема, и так проявили в то время себя в этой ситуации все наши друзья.

Глава 5-я. И вновь о Варе-Варь…

1982—1992 гг.

После 1982 года я некоторое время работал юрисконсультом небольшого предприятия – канифольно-терпентинного завода. Завод этот перерабатывал живицу – сок хвойных деревьев, получая скипидар, а также сырье для лаков и прочее.

Работы у меня было немного – завод этого профиля был единственным в городе. Проблемы возникали чаще всего в связи со срывами поставок сырья – добывать живицу было непросто.

Но с этим я справлялся.

Зарплата у меня был 140 рублей в месяц, правда, завод почти всегда перевыполнял план и мы получали премии. И тем не менее основную тяжесть по зарабатыванию денег в семью в то время несла на себе Варюша.

Она не только занималась практической работой в психиатрической клинике и преподавала в мединституте (ее, кстати, теперь очень уважал ректор института профессор Вартаган), но и работала над докторской диссертаций. Тему не назову: в медицине вообще терминология сплошь и рядом невразумительная, а уж в психиатрии…

Защищала диссертацию она в Москве, на Ученом Совете 2-го медицинского института, и после защиты прямо на традиционном банкете получила предложение перебраться в Москву и возглавить кафедру «во Втором меде».

Варя обещала подумать. В тот момент нашей Маше было пятнадцать, а Мише – чуть больше пяти лет. И вот с Мишкой сидели по очереди я, Маша, Юлька и тетя Ира – сестра Вариного папы.

Мне все нравилось в то время в нашей семье и в нашей квартире.

У нас было всегда идеально чисто, в доме царила тишина. Наши дети знали общезаведенный порядок и играли между собой тоже тихо.

Нет, но если заявлялась к нам в гости профессор Чудновская – тогда все летело кувырком, начинались визги, возгласы с одной стороны – и сюсюканье с другой. И скажу честно – я пресечь это безобразие сам был не в силах. Ну, а Варя – она это делала с легкостью, и наводила «железной рукой» порядок безжалостно.

Но я начал говорить о нашей квартире.

У нас не было лишних вещей. Ни одной! Варе, конечно, дарилось масса подарков: и больными, и студентами. И единственное, перед чем не могла устоять Рукавишникова – это сладости и косметика.

Все остальное передавалось Юльке, та тут же переправляла предметы в Москву, маме, которая, во-первых, сама любила различные безделушки, во-вторых, круг семьи Чудновских в Москве был настолько широк, что Варины подарки не залеживались – они передаривались, причем очень нравились москвичам – это ведь чаще всего были резные деревянные бочонки с алтайским медом, флаконы с мумие и настойками «золотого корня» и пантокрина, наконец – знаменитое облепиховое масло, до которого москвичи в 80-х годах были очень охочи…

Так что однажды, когда Юлины мама и папа приехали в Барнаул на сорокалетие Юли и мы были также приглашены на юбилей, мы вышли перекурить на балкон с замминистра Чудновским и между нами состоялся такой разговор:

– Анатолий, вы не думаете перебираться в Москву?

Я в то время укоренился на своей должности на канифольно-терпентинном заводе и начал изучать особенности адвокатской практики, причем «из глубин» – читал речи знаменитых адвокатов Плевако, Кони и других. И был пока не готов ехать штурмовать Москву.

– Да пока не задумывался… – ответил я.

– Давайте определяйтесь! Мне лично говорил заведующий жилуправлением Мосгорисполкома Лакшин Василий Сидорович – а чего же ваши барнаульцы не перебираются в Москву? Сейчас, мол, и время подходящее, и я бы помог с квартирами…

– А с чего такое внимание к нам?

– Я его вашими маслами и настойками снабжал – а они очень помогли его старенькой маме… Так что – не тяните!

Да, а Юле я квартиру уже давно бы обеспечил! Но она требует, чтобы ее квартира была рядом с вами. Вот, стараюсь…

И он хлопнул меня по плечу рукой.

Мы выпили в тот вечер, и поздними сумерками шли домой. Мы с Варей – обнявшись, сзади, а впереди вместе с нашими ребятишками бегала вышедшая нас проводить юбилярша Юлька, не дававшая падать карапузу Мишке.

А когда оказались в постели – мы снова шалили, как в молодости.

– Толь, поцелуй меня!

– Не буду, спи!

– Ну, пожалуйста, ну, не хочется спать!

– Тогда я хочу «Варю-Варь»!

Исполняется «Варя», с прыжками и тыканьем пальцами в стороны, а я смотрю – и вижу свою Варюху в возрасте 25 лет…

И я, как прежде, ловлю жену на руки, и целую ее сначала жадно, а после нежно, потом лижу кончиком языка ее соски, и вскоре мы любим друг друга неторопливо и ласково, как встарь…

Ее нельзя было не любить.

Когда меня исключили из партии, Варя не только ободрила меня. Я получил нервное расстройство и Варя полгода выхаживала меня. Она меня лечила, она разработала специальную методику лечения подобных заболеваний и в результате выходила меня.

О болезни я никогда больше не вспоминал.

А вот мой папа, когда узнал о моем исключении, позвонил из Волгограда и долго кричал в трубку, что я не просто подвел его – я его уничтожил, и что теперь будет с ним? Его отправят на пенсию!

Варя же именно в тот момент сказала мне, что мои дети будут гордиться мной. Но в то время у нас была только Маша, и чтобы у нас было двое детей, Варя потребовала немедленно заняться решением этой проблемы, и уже через месяц была беременна Мишкой, а еще через девять месяцев у нас были «два М.» – Машка и Мишка.

Такой вот она и была – моя любимая Рукавишникова!

Дома она была спокойной и никогда не спорила. Она говорила всегда: «В доме должен быть лишь один старший. И его мнение – главное».

Думаете, она и на работе была такой же? Сейчас! Она могла скрутить буйного больного и, держа его одной рукой, ввести ему другой успокоительное.

И в профессиональных вопросах у нее всегда было свое мнение, и при нужде она его могла жестко отстаивать.

Но это – на работе. В клинике.

На лекциях и семинарах в мединституте она была другой – требовательной, но справедливой. Уважительной по отношению к студенткам и студентам, но не терпящей некомпетентности. Даже со стороны студентов.

Но возвращаясь с работы домой, она никогда не несла в дом «негатива» – разных отголосков неприятностей по работе. Когда я открывал ей дверь (или она впускала меня в квартиру) я видел легкую улыбку на милом лице, слышал ласковое: «Привет! Устал сильно?» И отвечал, даже если и устал: «На кое-кого и для кое-чего сил хватит!»

И целовал ее всегда только в нежные губы.

Излишне говорить, что так же вела себя и Варя, если на пороге встречал и задавал тот же вопрос ей я.

Варя никогда не лгала мне, и тем более – не пыталась «крутить» и спорить, пытаясь настоять на своем. В таких случаях она просто говорила мне: «Извини, что-то меня не туда занесло…» Или: «Прости, я, конечно, не права…» И целовала меня в щеку! И возможность ссоры тем самым гасилась в зародыше!

Как я уже говорил, в нашей семье старшим был я. Но это ведь накладывало огромную ответственность – я и сам не мог лгать, я не мог проявлять самодурство, я не мог приносить с работы «негатив» и срывать зло на близких… Мы всегда помнили о своих детях, и они видели наши отношения и тоже росли спокойными, уверенными в себе и любящими нас больше всего на свете… Ну, кроме разве что тети Юли…

Меня страшно умиляло, что при любой возможности Варя любила поваляться с книжкой в руках – она вообще любила читать. Другое дело, что почти всегда ей (по роду работы) приходилось читать толстые умные книги по психиатрии, но если выдавался день, и если я как раз подсовывал ей интересный детектив или новую повесть Стругацких…

Тогда мы втроем (я, Маша и посильно Миша) тихонько убирали квартиру, готовили еду, а Варька лежала на животе на диване и, уткнувшись в книжку, читала взахлеб, пока не заканчивала роман или повесть.

А мы кормили ее, приносили к дивану еду, чай или кофе.

Мы очень любили ее в такие часы – ведь сейчас она была обыкновенной Варюхой и просто мамой, а не строгой профессоршой и требовательной матерью.

Но сказать, что Варя была словно бы пасторального облика, я не могу.

Однажды году в восьмидесятом или восемьдесят втором, когда в воскресенье я завез Машу к тете Ире, она спросила меня:

– Ну, как, Варька тебя еще не обижает?

– Да нет! – засмеялся я.

– Ты имей в виду – она это может! Помни об этом!

Но я в общем-то никогда этого не чувствовал…

Далее тетя Ира сказала мне:

– Люся все время звонит. Обижается на Варю – не звонит, не приезжает в гости…

Люся – это Людмила Олеговна Рукавишникова, Варина мама.

Я, конечно, чувствовал, что Варя любит меня и детей больше, чем родителей. Хорошо это, или плохо – я судить не могу, потому что в любом случае нам, членам ее семьи, это не вредило.

Еще бы – со мной она была такой нежной, такой внимательной, что я иногда думал, что она притворяется. И понимал, что такие мысли – отрава из прошлой, первой моей, жизни. И тогда я клал руку ей на грудь, и видел в ее глазах нежность, и эти глаза мне говорили: «Ничего не бойся! Верь себе и мне!! И просто люби!!!»

Говоря о Варе, как о своей супруге, хочу сказать, что она была идеальной женой.

Она, например, не мыслила себе взять – и просто уйти из дома в выходной день без нас.

Если ей предлагали билеты в театр, и она брала их, и вдруг выяснялось, что я просто не хочу идти (устал, перенервничал на работе, да просто не в духе) – она звонила и отдавала билеты кому-нибудь. Чтобы остаться дома и провести вечер вместе со мной…

Если я просил ее что-то не трогать и не передвигать с места, моя просьба выполнялась. Если я просил ее не протирать экран монитора компьютера, она ни за что его не тронет, и вот однажды, когда я работал над своей книжкой, посвященной философским проблемам, я вдруг однажды обратил внимание, что экран покрыт слоем пыли. А когда я спросил Варю – что это, мол, такое, она улыбнулась и напомнила мне мою просьбу – не касаться экрана!

И я засмеялся, встал из-за стола, поцеловал Варюху и пошел в ванную за тряпкой…

Боже, а как я любил, когда в редкие свободные вечера мы могли сидеть рядом перед телевизором и смотреть фильм или какую-нибудь популярную передачу! Мы оба отдыхали при этом!!! У нас никогда не возникало разномнений: если я бросал реплику, Варя всегда поддерживала меня и в свою очередь, говорила что-то, что мог поддержать я. Никто не знает, как тяжело мне было в прошлой жизни из-за такой вот мелочи – я говорю что-нибудь, а моя жена обязательно возражает, говоря что-то вроде: «А может быть, он (она)…»

И я внутренне был готов взорваться, потому что годами, что бы я не сказал, у нее на все свое мнение, которое н и к о г д а не совпадает с моим… Ни в чем! И поэтому мне было душно с ней, иногда – хотелось заорать и убить себя!

Думаете, почему я т о г д а, в той жизни, так сильно захотел изменить жизнь, что Вселенная дала мне эту возможность?

А вот рядом с Варей я отдыхал. И хочу надеяться, что она рядом со мной – тоже.

Когда Варя однажды затеяла ремонт в квартире, они вместе с Юлькой заставили меня переселиться на время на квартиру Чудновской (я ненавижу ремонты!). И обязательно дважды в день – утром и вечером (пока шел ремонт) Варя звонила мне и спрашивала, как дела (а Юлька еще и забегала днем); и мне было приятно от мысли, что даже в это время моя жена всегда помнит обо мне и я по-прежнему у нее на первом месте…

Варя никогда не болтала при мне по телефону. Даже если на той стороне линии была Юлька, при моем появлении она говорила в трубку: «Все-все! Толя пришел. Я перезвоню», и клала трубку.

Для нее семья была всем.

Правда, если «на проводе» была Юлька, Чудновская требовала дать трубку мне и обязательно говорила: «Монасюк! Ты и тут, гад такой, мешаешь мне жить комфортно…» И кидала трубку.

Поэтому иногда я, зная любовь женщин к телефону как средству снять напряжение, да просто почувствовать себя вольной девой, специально уходил из дому на полчаса под надуманным предлогом (ну, нужно мне что-то купить в киоске!), чтобы дать возможность Варе вволю поболтать по телефону. С мамой, детьми, Юлькой…

Варя никогда не «выбивала из меня» чего-то, что я не хотел ей говорить. В нашей семье исключались ситуации вроде: «Немедленно расскажи мне, что происходит? Я места не двинусь, пока не узнаю!». Ну, а если она делала что-то не так, как мне нравилось, или просто невольно обижала меня, она никогда не пыталась искупить вину как бы м е ж д у п р о ч и м – подлизаться, что-то купив мне, или еще как-то т а к, нет, она просто подходила ко мне, садилась рядом, и говорила: «Ну, прости меня! Помнишь, тогда, в начале, какая я была дура? Ну, вот снова сглупила! Не обижайся на меня, я сделала ошибку». И брала мою руку в свою, и клала голову мне на плечо, и я просто не мог больше на нее сердиться…

Так же поступал и я. То есть не доводил наши мелкие проблемы до накала, до состояния, когда выход лишь один – в бурной ссоре. Нет, до подобного накала проблемы я домашние коллизии никогда не доводил. Да если бы и… – уверен, Варя никогда не пошла бы на обострение – для нее (впрочем, как и для меня) покой в семье был дороже всего.

Наконец, ни она, ни я никогда не выходили из дома, не объяснив друг другу, куда и зачем уходим. А в необходимых случаях мы советовались друг с другим, и не только по этому поводу.

Ну, и если говорить о физической близости, то Варюха никогда не отказывала мне в ней. С годами она стала холодноватой, и тем не менее мы по-прежнему любили друг друга.

И в смысле физической близости – тоже.

Как я уже говорил, именно в это время я готовился стать адвокатом. Со временем я надеялся оказаться в пятерке известнейших российских адвокатов, которую позже возглавят Падва и Резник.

Перед тем, как вплотную заняться своей переквалификацией, я посоветовался с Варей. Она ответила – чем бы ты ни занялся – ты все равно будешь лучшим!

Я знал, что через несколько лет грядут перемены, да они уже и начались – с экранов телевизора вовсю вешал проникновенным голосом человек с каиновым пятном на лбу…

Но к этим переменам я был уже в достаточной степени подготовлен. Я являлся членом краевой коллегии адвокатов, защищал в суде в основном первых кооператоров, и неплохо зарабатывал. Но я знал, что все основное вот-вот переместится в Москву, да там и останется. Это – с одной стороны.

А с другой – все настойчивее убеждал не тянуть с переездом в Москву отец Юли.

Наконец, в этом году заканчивала школу Маша, и хотелось бы, чтобы она училась в Москве… И Мише предстояло в сентябре идти в школу.

И я собрал военный совет из пяти человек, где лишь один человек – шестилетний Миша – имел совещательный голос. Равноправным членом совета была Юля.

Она уже давно была доктором наук и профессором, защитила докторскую диссертацию, как я уже упоминал, и Варя.

Консультантом нашего совета выступил вызванный на телефонную связь и не отключающийся от нас более получаса Юлин папа.

Первый его вопрос, последовавший нам – государственные ли квартиры мы занимаем?

Да, ответили мы, и он облегченно вздохнул. И сказал, что мы должны немедленно уволиться и сдать наши квартиры местным органам власти и тогда по приезде в Москву он гарантирует получение нами с Варей четырехкомнатной, а Юлей – двухкомнатной, квартир.

Ведь согласно действующим в СССР правилам доктора наук имели право на дополнительную комнату для использования ее в качестве кабинета для научной работы.

– Папа! – говорила в трубку Юля. – Узнай, пожалуйста, остается ли в силе предложения мне и Варе – мне на кафедре филологии пединститута имени Крупской, а Варе – на кафедре психиатрии Второго Московского госмедиститута.

И если эти места еще есть – скажи там, что мы выезжаем.

Далее все понеслось вскачь.

Мои девочки срочно вылетели в Москву – им еще предстояло выиграть свои должности по конкурсу, а также – получить квартиры.

А мне – оставаясь с детьми, собрать вещи из двух квартир и отправить контейнеры в Москву.

Затем сдать ЖЭУ наши квартиры (как только мне позвонят девчонки из Москвы) и выезжать поездом лишь с носильными вещами, навсегда оставляя родной Алтайский край.

К 1992 году мы уже несколько лет, как жили в Москве. У нас с Варей была квартира в доме на Ленинском проспекте неподалеку от универмага «Московский», а у Юли чуть выше по проспекту, у магазина «Ванда». Она добиралась до нас либо троллейбусом в течение 10 минут, а когда хотела «подышать воздухом» – то шла пешком минут 25—30.

У девочек все получилось – Юля заведовала кафедрой филологии в педагогическим, а Варя – была профессором кафедры психиатрии (конкурс на заведование кафедрой она провалила, но не переживала по этому поводу) и параллельно вела отделение тяжелых больных в одной из первых частных психиатрических клиник Москвы.

Юлин папа к 1992 году приватизировал (и ваучеризировал) несколько крупных предприятий Москвы и Московской области, и сумел дать мне нужный толчок для «врастания» в адвокатскую среду Москвы. Для этого он сразу по переезду сначала взял меня своим личным адвокатом, потом рекомендовал меня одному-другому крупным предпринимателям, оказавшихся в сложных ситуациях, а после того как я успешно выиграл все дела, я быстро пошел вверх.

Наш годовой доход к 1992 году превышал 200 тысяч долларов, мы работали много и поэтому теперь у нас дома были няня и гувернантка – Юлька не справлялась с нашими детьми, да она и не вылезала из-за границы – Шукшин оказался к этому времени очень интересен не только ученым кругам России, но и всего мира, и профессор Чудновская путешествовала с одной международной конференции на другую.

Так что, хоть СССР и рухнул, мы все к этому времени были «в полном порядке».

Глава 6-я. …И наши дети…

1992—2002 гг.

Не нужно думать, что все это давалось легко. На самом деле были у нас трудности и с получением квартир, и с оформлением прописки. Как раз сразу после переезда мы попали в период, когда в Москве были введены личные карточки москвичей (чтобы оградить вывоз продуктов питания и других товаров широкого потребления из Москвы), и эта система учета коренных москвичей, имеющих постоянную прописку, вызвала более пристальное внимание ко всем переселяющимся в тот момент в Москву гражданам.

Однако я заранее запасся и облепиховым маслом, и настойками мумие и пантокрина, а кроме того, Варя узнала через Юлю и ее отца точный диагноз заболевания мамы Василия Сидоровича Лакшина – заведующего управлением по жилью Москвы, и по своим медицинским каналам достала два редких швейцарских препарата, которые должны были значительно облегчить страдания пожилого человека.

Все это мы и вручили Василию Сидоровичу при встрече. А дальнейшим занимался уже папа Юли.

Не знаю, очень быстро это – получить в Москве квартиру через два месяца после приезда, или нет, но сначала Юля, а через пару недель и мы, вселились в квартиры, и принялись обживать их.

Маша поступила в МГУ на факультет прикладной математики, Миша пошел в 1-й класс, а я – я начал работать у Юлькиного отца. Ну, а в дальнейшем я специализировался на защите юридических интересов представителей слоя имущих, в чем и достиг успеха.

Но я собирался посвятить эту главу наших детями.

С началом следующего тысячелетия мы однажды сели с Варей, достали альбомы с фотографиями и стали вспоминать. Как росли наши Маша и Миша.

Теперь они – Мария Анатольевна Ольгердт и Михаил Анатольевич Монасюк.

Маша уже давно вышла замуж за Рамуальдиса Ольгердта – своего сокурсника, и теперь они вместе что-то там строят очень сложное и важное аж в Австралии. Работают системными программистами в крупной проектной компании, и по несколько лет даже не приезжают в отпуск. Недавно они получили австралийское гражданство.

Конечно, звонят по телефону постоянно. А недавно наша дочь порадовала нас известием, что они наконец-то решили обрадовать нас внуком (или внучкой!).

Миша – очень увлеченный молодой человек. На него Юлька подействовала сильнее, и он вырос романтиком. И это сказалось на выборе им профессии – он учится в Оксфорде, в Англии, изучает археологию, и тоже не балует нас посещениями, потому что каждые каникулы проводит в экспедициях в Бразилии. Наш мальчик забрал себе в голову странную идею – он считает, что именно он сможет отыскать в южноамериканской сельве следы полковника Фосетта – личности легендарной, пропавшего более пятидесяти лет назад вместе со старшим сыном где-то на территории то ли Бразилии, то ли где-то по соседству. Наш Мишка верит в существование «белых индейцев» – именно их и пытался разыскать Фосетт.

Думаю, мы не сможем видеться и с этим нашим ребенком – ему уже намекнули, что в университете Рио-де-Жанейро на кафедре археологии его будут рады видеть постоянно сразу после окончания Мишей Оксфордского университета.

Мы рассматривали фотографии, и вспоминали, как воспитывали своих ребят, какими и как они росли.

У нас – хорошие дети. Внимательные, умные, честные, и здесь главное – наше отношение к ним.

Я уже упоминал, как проявлялось уважение Вари по отношению ко мне, например, при пользовании телефоном. Если я заходил в комнату в момент, когда моя жена говорила по телефону, она тут же прерывала разговор и интересовалась, не нужно ли чего мне.

В привитии подобного же уважения к родителям воспитывали мы и детей.

Припоминаю такой вот разговор Вари и нашего сына, Миши.

Миша пытается взять с моего стола лист бумаги и карандаш, Варя его останавливает.

– Мишенька, – тихим ровным голосом говорит она, – это нельзя брать, это папины вещи.

Мы всегда между собой, и с детьми, говорили только тихим спокойным голосом.

– А почему это нельзя брать? – допытывается наш ребенок (ему было тогда года четыре). – Я потом положу карандаш назад.

– Нельзя потому, что это не твоя, а папина вещь. А вот это – моя вещь (показывает калькулятор). И ее тоже нельзя брать. А вот – твоя машина, твои кубики, твои оловянные солдатики – их ты можешь брать, играть, но после того, как закончишь ими пользоваться – обязательно все собери и положи на место.

– Но мне нужен карандаш!

– Значит, найди свой или спроси разрешения у папы. И только если он разрешит, ты можешь взять его вещь. А если захочешь взять мою, спроси разрешения – у кого?

– У тебя, мама!

– Ну, вот видишь! Ты все теперь понял…

Однако ребенок, как выясняется, не понял. И продолжает «дуть в свою дуду»:

– А если я возьму папину вещь?

– Значит, ты не уважаешь папу. Ты не любишь папу… А ты должен любить и уважать папу и маму. А когда ты вырастешь и у тебя будут дочка и сынок, то тогда они будут уважать тебя, и никогда не тронут твои вещи.

– А вы с папой меня уважаете?

Варя смеется.

– Мы тебя любим и уважаем. Вот скажи, папа хоть раз играл твоей машинкой?

– Не-ет…

– А может быть, он раскрашивает твои книжки-раскраски?

– Нет!

– Ну, вот видишь? Он уважает тебя!

Но и на этом разговор не кончается. Наш ребенок продолжает «изучать вопрос»!

– Мама, а почему нужно уважать папу?

– Потому, что он лучший в мире папа! И поэтому его нельзя расстраивать. Вот ты возьмешь без спроса его карандаш, а ему он понадобится. Папа захочет взять карандаш, и не найдет его на месте. И расстроится. Разве это хорошо, Мишенька?

– Плохо… Мама, а кого ты больше любишь – меня или папу?

Варя задумывается лишь на секунду:

– Мишенька, скажи, ты мой родненький, миленький? Ты мой любимый?

– Да-а!

– А папа?

– И папа-а!

– Значит, я люблю вас одинаково. И одинаково о вас забочусь. Но пока ты маленький – больше внимания я уделяю тебе, а не папе. Ведь папа – большой, а ты еще маленький!

Подобные проблемы об отношениях родителей и детей волновали и Машу. Случай, о котором мне вдруг вспомнилось сейчас, произошел задолго до нынешних времен.

Это было обычное воскресенье 1975 или 1976 года. Маше тогда было чуть больше четырех лет. А Миша у нас еще не родился.

Итак, я встаю рано, делаю зарядку в гостиной, Машенька спит в своей комнате, Варька, как обычно по воскресеньям, тоже дрыхнет без задних ног.

Я готовлю жене завтрак в постель, и поставив на плиту греть воду для машкиной каши, несу поднос в спальню.

Я целую жену в ушко, глажу ее по голове, наконец, лезу рукой под одеяло. Желание ласкать Рукавишникову никогда не пропадает у меня.

Визг, одномоментный поцелуй, начало завтрака.

Пока завтрак уничтожается, я варю на кухне кашу для Машки. Потом возвращаюсь за подносом. И вижу жену со страдальческим видом, и слышу от нее следующее:

– Толинька, я, кажется, умираю…

– Почему и от чего?

– Думаю, это от недостатка внимания ко мне любимого человека…

– Варь, мне Машку выгуливать! Я ее вчера обещал утром сводить в кинотеатр «Пионер» на сборник мультфильмов. Там сегодня показывают все выпуски «Ну, погоди»!

– Но я ведь умираю…

– А давай так! Я тебе еще чашечку кофе в постель по быстрому, а потом мы с Машкой…

– Толик, а нельзя ли со мной по быстрому…

– Нет! – отрезаю я. – Ты – величайшая ценность моей жизни, с тобой нельзя по быстрому, э т о с тобой можно делать только долго, основательно и очень ласково…

– Права Юлька, когда говорит, какой же ты гад… – печально изрекает моя жена.

– Значит, так! Ты – покормлена, почитай книжку, поваляйся и потерпи. Мы с Машкой сходим в кино, потом я ее свожу в кафе-мороженое и покормлю мороженным и пирожным и сразу заведу ее к тете Ире.

А ты тем временем готовишь обед, а как только я приду – мы по быстрому обедаем, и заваливаемся в койку! На весь день!

– Это так долго и так – мучительно, ждать… Что мне за это будет?

– Я искупаю тебя в ванной!

– Всего один раз?

Я смеюсь:

– Ну, сколько потребуется – столько раз и искупаю!

– Тогда согласно! А за Машкой к тете Ире потом сходим вместе, и погуляем втроем. Ладно?

– Конечно! – Я быстро целую ее и успеваю уклониться от ее рук.

А потом, сразу после киносеанса, мы сидим с Машей в кафе и едим пирожные, мороженое, и разговариваем.

– Папуля, а почему в воскресенье меня в кино, в кафе водишь ты, а не мама?

– Ну, ведь всю неделю, Машунь, кто с тобой возится по вечерам?

– Ты и мама! И тете Юля!

– Ну, а больше и чаще всего – кто? Кто кормит тебя, укладывает спать?

– Мама!

– Ну, вот видишь! Поэтому по воскресеньям мы с тобой даем маме отдохнуть! Она ведь устает за неделю!

– А ты? Ты, папуля, не устаешь?

– А я отдыхаю всю неделю. И потом, Машунь, ты ведь даешь мне отдыхать тем, что не берешь без спроса мои вещи, поддерживаешь дома порядок… Я прихожу с работы – у нас все хорошо, чистенько, тихо, и я отдыхаю…

Через несколько минут:

– Папа, а мне нужно называть тетю Юлю мамой?

– Почему? – удивляюсь я.

– Она же называет меня доченькой!

Я задумываюсь. Потом говорю:

– Наверное, нет. Ведь у каждого только одна мама, так ведь?

– Так!

– Вот и у тебя есть наша мама. А тетя Юля называет тебя доченькой, потому что очень любит тебя, а своей доченьки у нее нет.

– А почему?

– Ну, это ты уже у тети Юли сама спроси! – отвечаю я. Разговор заворачивает в нежелательном направлении!

– Папа! А ты любишь сильно и меня, и маму?

– Конечно! Но ты ведь маленькая, и мы тебя любим сильнее всего на свете!

– А ты любишь тетю Юлю?

– Тебя и маму я люблю сильнее!

И тем самым обрезаю разговор. А то он почему-то уходит все больше в сторону Юльки.

А вообще мы воспитывали сначала Машу, потом вместе с ней и Мишу в атмосфере абсолютной чистоты и полной тишины в квартире.

У нас всегда была идеальная чистота, разглажены все покрывала на мебели, не было ни единого лишнего предмета ни в комнатах, ни на балконе, ни на антресолях, ни на столах.

Все нужное лежало каждое на своем месте. Все ненужное безжалостно выбрасывалось. В комнате детей было то же самое. Игрушки ребят – на полках, в ящиках, и никогда нигде ничего не валяется.

Я ведь из прошлой жизни хорошо помнил эти новомодные теории воспитания детей как свободных развивающихся личностях, с детства обладающих правами. Слава богу, теории эти появились лишь в последнем десятилетии 20 века, и мы с Варей их дружно отвергали.

У детей, пока они находятся на воспитании и иждивении родителей, есть лишь одно единое право и обязанность – слушаться родителей и уважать их.

У родителей есть лишь одно право и обязанность – вырастить своих детей здоровыми, умными и уважающими своих родителей. И, поскольку они в отличие от детей – взрослые, у них есть другая основная обязанность – воспитывать детей! Заботиться о них! Защищать их от невзгод!

В с е!!!

Добиваться от ребятишек именно такого отношения к родителям, к себе, друг к другу непросто, но у нас это получилось.

Мы с детства с момента, как они научились говорить, приучали их к порядку. Сначала приходилось даже наказывать. Для этого не обязательно бить, есть и другие методы, но если и шлепать – то не столь больно, сколько обидно.

Но нам не приходилось наказывать слишком часто и много – у нас были хорошие дети.

И поэтому, как я уже говорил, в квартире у нас всегда было чисто и тихо.

Я понимаю, наши отношения с детьми не были обычными. Но у нас с Рукавишниковой ведь и отношения между нами не назовешь «как у всех».

Помните, что сказала Варя, когда меня исключили из партии? И когда я сказал, что беспокоюсь, не отразится ли это на детях?

Она сказала, что наши дети будут городиться своим отцом, а если нет – значит, мы плохо их воспитали.

– И вот что, милый! – сказал Варя. – Я хочу именно сейчас второго ребенка! Пусть они все не думают, что сломали нас! Иди ко мне!

Вот этот дух семейного братства, семейной любви, глубокого взаимного уважения мы и старались привить детям.

И многое нам удавалось.

Наши ребятишки были очень организованными, в доме была нужная атмосфера, они никогда не ссорились. Если играли на компьютере – то по очереди, и выключали его по первому требованию. Они много читали – ну, это уже заслуга Юльки. Маша, кроме того, посещала студию бального танца, Саша – детскую спортивную школу. И еще та же Юлька сумела провести ребят через какие-то сверхэффективные курсы изучения английского языка, которые были у нее в пединституте при кафедре иностранных языков.

Что это была за методика обучения, я не знаю, но, как бы то ни было, английский язык ребята теперь знали.

Они были послушными. Главное, о чем мы с Варей всегда помнили, это о необходимости обосновывать любое наше требование. И говорить только спокойно, стараясь никогда не повышать на ребят голоса.

Например, Варя говорит:

– Маша, пожалуйста, убери свой альбом и карандаши со стола на место!

– Мам, я сейчас покушаю, потом погуляю и снова буду рисовать!

– Машенька, а если, пока ты не будешь рисовать, стол потребуется мне или папе? И твой альбом и карандаши будут нам мешать? Убери, пожалуйста, все на место, а когда снова захочешь рисовать – достанешь еще раз! Это ведь не трудно, правда?

И вот так во всем. Потому что ребенок должен осознавать обоснованность любого требования родителей. И не слышать от них ни единого грубого, либо просто высказанного раздраженным тоном слова.

Конечно, в наш выверенный единый воспитательный процесс вносила диссонанс Юлька.

Она до безумия любила наших ребят. И именно поэтому не могла их не портить.

Вопрос задается Мишей:

– Мама, а почему тетя Юля все время покупает мне конфетки, шоколадки, целует все время? Это правильно? Ты же говоришь, что сладкое до обеда нельзя…

Ну, что можно поделать с тетей Юлей?

– Тетя Юля очень любит тебя и Машу. Сладкое нельзя до обеда, но ты ведь можешь брать у тети Юли шоколадку или конфету и не кушать сразу, а спрятать и съесть после обеда!!!

Юлька так старалась помочь нам с воспитанием сначала Маши, а потом Миши! Она запретила отдавать в садик детей. Она подружилась с тетей Вари – Ирой, женщиной бездетной и как раз в то время вышедшей на пенсию.

И теперь все делалось так.

Рано утром к нам домой за Машей (Мишей) забегала Юлька и в зависимости от загруженности своего дня либо отводила детей к тете Ире, которая жила рядом с мединститутом, либо брала к себе на кафедру в Университет.

И вот тут-то, на кафедре, для ребятишек начиналась настоящая жизнь!

Все знали, что это ребенок Монасюков, меня в Университете помнили. Поэтому Машу (Мишу) тискали, кормили в столовой, кто-нибудь из лаборанток читал ей (ему) книжки, кто-то – рисовал с ними.

И наши дети росли здоровыми! Они почти не простывали, потому что, когда они подрастали, Юлька по выходным брала их с собой кататься за городом на лыжах.

А в теплое время они с тетей Юлей посещали бассейн…

Вот только, как я уже упоминал выше, наши дети, пока были маленькими, то и дело спрашивали нас, почему тете Юлю нельзя называть мамой…

Мы с Варей думаем, что ту толику нежной родительской любви, которую мы недодавали из-за нашей системы воспитания ребят, они получали именно от Юли.

И поэтому росли и уважительными, и любящими детьми.

А Юльку перевоспитывать мы с некоторых пор и не пытались. Потому что однажды как-то вдруг поняли, что с одной стороны, она великолепный педагог – не зря ведь работает столько лет именно в педагогическом институте! А во-вторых – запретить любящей женщине, лишенной возможности иметь своих детей, изливать все свою нежность, всю любовь на наших детей – мы не могли!

Не имели права!

Да просто были бы последними мерзавцами, если бы сделали это!

И поэтому нам приходилось нет-нет – да и устранять самим те или иные огрехи в воспитании наших ребят, которые возникали после слишком тесного общения их с «тетей Юлей»…

Впрочем, и я, и Варя сами общались с Юлькой все свободное время…

Глава 7-я. И на этом всё!!!

2003—2007 гг.

В начале 2006 года я был уже известным и в Москве, и во всей России адвокатом и богатым человеком. А Варя – признанным в Москве авторитетом в области психиатрии; она заведовала частной клиникой и параллельно по-прежнему преподавала во Втором Московском мединституте.

Я зарабатывал, представляя и защищая интересы крупных предпринимателей, политиков – в общем, людей и известных, и богатых. Гонорары за отдельные дела превышали 100 000 долларов.

К приближающемуся 2007 году мое состояние превышало 1,5 миллиона долларов, и все они лежали в банках на Варино имя и на имена детей. Что-то подсказывало мне, что так будет правильнее всего.

Ну, действительно, вот на память приходит одна история.

Было это в той, предыдущей моей жизни. Незадолго до событий Нового 2007 года, я как-то встретил на улице бывшую коллегу – учительницу истории нашей школы, которая уже пару лет, как ушла по возрасту на пенсию.

Постояли, поговорили. И она рассказала мне следующее.

Ее родители – люди обеспеченные, в возрасте, их совокупный ежемесячный пенсионный доход у обеих – тысяч пятнадцать-восемнадцать рублей. И вот они задолго до выхода на пенсию своей единственной дочери говорили ей, что все свои сбережения (а это около миллиона рублей) сразу же, как только дочь выйдет на пенсию, они переведут на нее.

– Представляете, Анатолий Васильевич, – говорила мне она, – я ведь и от продолжения работать отказалась – мне предлагали, а я подумала – зачем мне? Пенсия, доход от денег – много ли мне надо?

И вот я выхожу на пенсию, жду – тишина! Никто и не собирается выполнять обещания, даваемые много лет единственной дочери! Я, конечно, переговорила с отцом – а он мне говорит, что они передумали! Мол, мы помогать тебе будем – нужны деньги – приди и скажи. То есть – попроси!

Понимаете, Анатолий Васильевич, им доставляет удовольствие, когда их постоянно п р о с я т! И тогда они могут снисходить ко мне, грешной, и давать – не сомневайтесь, будут давать, что вы, об отказе не может быть и речи! Но это же – унизительно для меня – пенсионерки, ворастом под шестьдесят лет – просить постоянно подачек у собственных родителей!

И самое обидное, что я работу потеряла – отказалась, дура старая… Так что живу скромно, еще скромнее, чем жила, пока работала.»

Я ее понимаю. У бедных людей есть лишь одно, что очень трудно отобрать силой – их достоинство. А родители этой моей знакомой не могут понять, что они попирают его, заставляя дочь постоянно просить их о помощи…

Поэтому я и держу деньги на счетах детей. Ну, и на Варькином тоже. Чтобы они могли в случае нужды просто взять для себя необходимую сумму.

Правда, дети наши так и продолжают жить в Южном полушарии – Маша с семьей – в Австралии, а Миша – в Бразилии. И в помощи нашей не нуждаются…

Было 15 сентября, я как всегда, приготовился встретить этот наш лучший праздник вдвоем – Юлька была на симпозиуме по проблемам современной российской литературы в Екатеринбурге. А так бы – последние лет десять она настолько была близка нашей семье, что такие праздники без нее были просто немыслимы.

Итак, я приготовил ростбиф, завернул фарш в виноградные листья – приготовил все для долмы (голубцы с петрушкой в обертке из виноградных листьев) осталось лишь включить огонь и готовить минут тридцать, наконец, заменил еще раз воду в вазоне с розами.

Теперь я мог позволить себе потратить для любимой женщины солидную сумму, чтобы купить 15 роскошных белых цветков.

Я приготовил «Панасоник», разыскав и «засунув в карман» магнитофона аудиокассету с концертом Игоря Слуцкого.

Как будто все было готово… Вот только Варя что-то задерживалась…

Я прилег на диван. Я думал о том, что через несколько месяцев наступил 2007 год, и временная петля может в очередной раз замкнутся. Чем-то это чревато для всех нас…

Я не мог предполагать, что Варя сидела в этот момент на квартире у Юльки, куда заехала по просьбе Чудновской полить цветы (Юлька забыла это сделать и позвонила по сотовому телефону Варваре с просьбой «заскочить к ней на минутку»).

У Юли было подключено кабельное телевидение, от чего наотрез вот уже какой год отказывался я. Но неизбежное случается неизбежно – полив цветы, Варя включила телевизор, который транслировал кабельный телеканал «Ля-минор» (один из каналов русского шансона) и тут же наткнулась на концерт Стаса Михайлова. И Варя решила полчасика передохнуть – послушать концерт.

Она набрала номер моего сотового – он был занят. Я как раз названивал ей! И тут… тут она услышала, как перед началом выступления Михайлов рассказывает, что песни на стихи Есенина – это его последняя находка, он сам написал музыку, а эти стихи ему посоветовал использовать для песен его друг – поэт.

И он запел «Гори, звезда моя, не падай…», и Варя онемела – она узнала песню и мелодию! На нее вдруг повеяло 1966 годом, и даже голос Стаса был похож чем-то на мой «тогдашний» голос, а уж интонации, манера исполнения…

А следующей песней была «Покраснела рябина, посинела вода…», а затем…

Когда она услышала «Как трамвай последний, не пришедший в полночь…», она заплакала, выключила телевизор и побежала домой. Она не села в троллейбус, не остановила такси – она ничего не осознавала и просто бежала и бежала домой.

Когда я открыл ей дверь, она оттолкнула меня и прошла прямо в спальню.

С недавних пор я открыто держал на углу письменного стола свой верный «Панасоник». Которому было уже чуть ли не полвека.

Там он наготове стоял и сейчас…

Она медленно вышла из спальни с магнитофоном в руках. Потом поставила его на стол, снова ушла в спальню и вскоре вернулась с грудой кассет.

Она ссыпала кассета на диван и принялась копаться в них, рассматривая надписи на коробочках. И нашла концерт Стаса Михайлова.

Затем включила магнитофон в сеть, вставила аудиокассету и нажала клавишу «Воспроизведение». И из динамиков зазвучало: «Как трамвай последний…»

– Как это понимать, Толя? – спросила она меня.

А я все это время молчал. Когда-то это должно было случиться, но я почему-то все не решался сказать ей и зачем-то ожидал, чтобы наступил 2007 год. Что-то я, наверное, предчувствовал инстинктивно.

– Так как это понимать, Толя? – спросила она. – Только что Михайлов сказал в передаче по кабельному телевидению, что это песня – новая, он написал музыку совсем недавно. И то же самое – касается «Гори, звезда моя», и «Покраснела рябина…» – Что ты молчишь, Толя?

А что я мог сказать? Только одно:

– Варь, ты помнишь, какое сегодня число?

– Какое число? О чем ты? Кстати, о числе…

Она повернула магнитофон обратной стороной к себе и принялась рассматривать маркировочный штамп.

– Толя! Его же изготовили в 1988 году! А тогда, в 1966, ты мне сказал, что его недавно сделали в Японии, и твои родственники купили магнитофон в «Березке» … Объясни, что все это значит?

– Варь! – я подошел к ней и попытался обнять ее. – Варя, сегодня ведь 15 сентября!

– Причем здесь 15 сентября? О чем ты говоришь?

Я прикрыл глаза. Сорок лет этот день был для нас больше, чем день рождения… Это был лишь наш с ней день, и мы ни разу не пропустили его.

Я понял, что хочешь – не хочешь, но лучшее попытаться все объяснить ей. Хотя заранее был уверен – ничего хорошего из этого выйти не могло. Мужчина может попытаться проанализировать такую вот ситуацию, и все понять. Женщина поймет лишь то, что первым бросается ей в глаза, то есть то, что понять хочет.

– Варя, 15 сентября 1965 года ты впервые подошла к Толе Монасюку. Потом, в Новогоднюю ночь, он проводил тебя и ушел домой.

Ты помнишь, что ты делала после этого? Ну, после того, как Монасюк ушел домой?

– Ты что, издеваешься надо мной? Немедленно объясни, как этот магнитофон оказался в 1966 году вместе с записями песен, которые тогда еще никто не сочинил! Их просто не-бы-ло!!!

– Ты не позволяешь мне ничего сказать… Если ты хочешь получить ответы на свои вопросы, изволь успокоиться и сядь на диван!

– Я…

Я вышел на кухню. У меня внутри все клокотало. Я смотрел на горящие свечи, пышные розы, багровое вино, искрящееся в двух хрустальных бокалах. И вдруг словно молния меня ударила: больше никогда ничего этого не будет… Вообще ничего не будет! Да гори оно все ясным огнем!

И я движением руки смел все это великолепие на пол. Зазвенели, разбиваясь фужеры, бутылки, вазон, по всей кухне разнесло длинные шипастые стебли роз.

– Что ты наделал? – Варя заскочила на кухню и замерла на пороге.

– А это должен был быть наш праздник! И теперь он не нужен! Разлетелся на куски, как вот эти бокалы и бутылки!

Я открыл холодильник, нашел початую бутылку водки, достал из навесного шкафчика два тонкостенных стакана и держа все это в руках, сказал:

– Пошли! Хочешь узнать правду – ну, так узнай ее!

В гостиной я налил по полстакана водки, и не чокаясь выпил свою порцию, не чувствуя вкуса.

– Не перебивай меня! – сказал я. – Тогда, утром первого января Монасюк шел домой и думал о своей Разиной. О тебе он не думал! Ясно?

И потом в дальнейшем он так и не посмотрел бы на тебя. Но через 42 года, ночью Нового, 2007, года он вдруг вспомнит тебя и поймет, что его жизнь не удалась, потому что он не сумел разглядеть в экстравагантной, эпатажной и смелой Варьке Рукавишниковой свою судьбу, и тем самым прошел мимо своего счастья.

Итак, в Боговещенке, невдалеке от тебя маялся в тут ночь и 17-летний Монасюк. Из-за неразделенной любви к Разиной. И он говорил себе: «Лучше так не жить! Лучше умереть! Я не хочу так жить!»

А я как раз в этот момент, но в 2007 году, думал: «Если бы я мог перенестись в тот далекий 1966 год, я любил бы Рукавишникову, я сделал бы ее счастливой и был бы счастлив сам»!

А ты… Помнишь, ты мне сказала в новогоднюю ночь 1967 года, о чем ты думала ночью прошлого нового года? Вот в тот момент, когда ты загадала желание: «Хоть бы Толик любил меня и был со мной!» все и случилось. Желание всех троих исполнилось – Толик переменил жизнь, другой Толик, старше на 42 года, перенесся в тело 17-летнего Монасюка, а ты получила возможность стать через какое-то время Варварой Монасюк и прожить счастливую жизнь.

А магнитофон и кассеты были у меня в руках в тот момент, и почему-то перенеслись в прошлое вместе с моей личностью.

Вот и все! Ты хотела получить объяснение – ты его получила. Песни Михайлова действительно в 1966 году еще не были написаны, да и сам Стас, скорее всего, еще не родился.

Варвара медленно поднесла стакан с водкой ко рту и так же, как я недавно, выпила содержимое, по-моему, даже не почувствовав вкуса.

– Значит, тот Толя Монасюк, с которым я разговаривала на скамейке 15 сентября, был не ты…

– Почему же не я? Я! Просто…

– Просто через несколько месяцев ты убил моего Толю, и занял его тело…

– Варя, но ведь ты сама…

Я встал и попытался взять ее за плечи. А она ударила меня по лицу.

Второй раз за всю жизнь. И оба раза – незаслуженно.

И я замолчал. Варя ракетой носилась по квартире – она собирала вещи.

Лишь у двери я попытался сказать ей, что:

– …Варя, сейчас не это важно. Новогодняя ночь должна…

– Будь ты проклят! Убийца! – Она побежала вниз по лестнице.

И я крикнул ей вслед:

– Держись Юльки! Может быть, только она и поможет тебе!

В этот вечер я уже ни о чем не думал. Я допил водку из той, начатой, бутылки, потом, чтобы напиться и опьянеть, аккуратно поднял с пола бутылки с вином, так, чтобы не вылить из них на пол остатки. И выпив в итоге еще два стакана вина, включил магнитофон и под очередную песню Михайлова буквально через минуту «вырубился».

Когда через несколько дней ко мне в квартиру ворвалась Юлька, я уже приготовился ко всему.

Юлька, в отличие от нас, почти не изменилась. Мы с Варей слегка располнели, а она осталась все такой же тоненькой, такой же хрупкой и утонченной, вот только теперь она не была больше платиновой блондинкой, а постоянно красила волосы в пепельный цвет.

– Что у вас происходит? – с порога спросила она. – Мне позвонила Варька, она у матери в Боговещенке, и говорит, что будет встречать Новый год именно там! В своем отчем доме! Вы что, с ума сошли?

Я взял ее за руку и подвел к дивану.

– Сядь! – сказал я. – Юля, все что я скажу тебе – очень серьезно. И ты сейчас же дашь мне слово, что все выполнишь в точности!

– Не дам я никакого слова, пока ты не объяснишь мне, что у вас происходит!

– Жаль! – сказал я.

Потом встал, поднял Юлю за плечи с дивана (если помните, она всегда была легкой, как пушинка) и повел ее к выходу.

– Сейчас я тебя выпровожу и больше не впущу. И телефоны все отключу!

– Постой, постой! – Она принялась вырываться из моих рук, – хорошо, я даю слово!

Я подумал несколько секунд, и решился!

– Юленька! – сказал я. – Сейчас ты услышишь то, что я никогда тебе не говорил. Юль, я всегда любил тебя, и любил сильно. И вот ради этого я хочу, чтобы ты не беспокоила меня до самого Нового года. А в Новогоднюю ночь я тебе позвоню, и все скажу.

Юлек, ради нашей любви! Ты терпела 35 лет, потерпи три месяца!

– Но может быть, я могла бы…

– Нет, Юленька. Ничего ты не можешь – ни понять, ни помочь, ни изменить… И скорее всего, никто не может…

И я наклонился и поцеловал ее в губы – так, как целовал когда-то первый раз. Тогда, ночью в палатке – нежно и по-родственному.

– Иди, Юля!

– Но если вдруг…

– Я позвоню, если что! Иди, пожалуйста! У меня действительно масса проблем и мало времени.

– Но если позвонит Варя и спросит о тебе…

И вот тут я улыбнулся.

– Не спросит, Юля!!! Варя уже обо мне не спросит.

Начиная со следующего дня, я валялся на диване и думал, думал, думал…

Сначала я писал свои мысли на листочках бумаги, бросал их на пол, потом поднимал, некоторые перечеркивал, комкал и швырял в угол. Другие, наоборот, расправлял, и дополнял несколькими фразами. И такие листочки я складывал стопками на столе.

Скоро стопок было уже несколько, и листочков набралось столько, что я стал запутываться. И тогда я решил вспомнить свой опыт работы над текстами в другой, предыдущей, жизни. И открыл ноутбук и написал название романа «И НА ЭТОМ ВСЕ…»

Да-да, я решил, чтобы убить время, оставшееся до Нового года, который должен был все решить и расставить по своим местам, изложить все, что произошло, в виде романа.

Я работал целыми днями, иногда прерываясь, чтобы вспомнить события давно прошедших лет, или обдумать дальнейший план работы над книгой.

Я заставлял себя работать и работать, чтобы не вспоминать о Варваре.

А сама Рукавишникова – что ж, наверное, она имела право вычеркнуть меня из своей жизни, и из памяти – тоже…

Параллельно я размышлял и над сутью того, что со всеми нами произошло в ту далекую Новогоднюю ночь. И постепенно мне все становилось понятным.

Одновременно три человека захотели изменить жизнь: 17-летний Толя Монасюк; затем он же, но спустя 41 год, то есть в возрасте 58 лет, и Варя Рукавишникова. И вот именно Рукавишникова, которая, собственно, хотела поменять не свою, а жизнь Монасюка (она очень сильно желала, чтобы Монасюк полюбил ее и был всегда вместе с ней), и сыграла роль основного фактора. Она настолько сильно любила своего Толю, что какие-то силы Вселенной пошли ей навстречу – они создала нового Монасюка, который мечтал (и хотел) полюбить Рукавишникову (и только Рукавишникову!) так же сильно, как и она его.

Но для этого нужно было, чтобы Толя Монасюк осознал свою ошибку, заключающуюся в том, что он не обратил в 1966 году внимания на Варю.

Он ее и осознал, причем так сильно, что возжелал, если бы такая возможность ему представилась, ошибку исправить. Ему для понимания своей ошибки потребовалось более сорока лет… Зато теперь…

Итак, суть происшествия была понятна. Но что сталось с двумя личностными сущностями, перенесенными через 41 год? Погибла ли одна из них, или они просто поменялись местами?

И я снова стал вспоминать раннее утро 1 января 1966 года, когда я проснулся и увидел на столе «Панасоник», и…

И ведь я все помнил из своего прошлого, 17-летнего прошлого! А следовательно, как минимум, какая-то часть юного Монасюка оставалась на прежнем месте, а другая часть…

Значит, скорее всего, не полностью личностные сущности были перенесены в новые места обитания, а какие-то их части. И как часть 17-летнего Толи оставалась на прежнем месте, так и моя часть, частица 58-летнего Монасюка осталась т о г д а в 2007 году…

И поскольку сущности 58-летнего мужчины, конечно же, обладают и большей силой, и более мощной энергетикой (влияние жизненного опыта), то в обоих новых Монасюках доминировал не юный, а пожилой Анатолий Васильевич Монасюк…

А юный Монасюк вовсе не погиб – он просто стал составной частью двух новых личностей.

Но что произойдет через некоторое время, когда вновь наступит здесь – 2007 год, а т а м – 1966-ой? Образуется новая временная петля? А старая? Петля ведь всегда замыкается…

Но тогда для меня это может означать… что же, новый перенос части сознания назад?

А смысл? Ну, опять т о т Монасюк захочет изменить жизнь, Варя также будет просить Вселенную послать ей любовь Монасюка… Но мне-то теперь вовсе незачем возжелать вновь сделать счастливой Рукавишникову… За что, в сущности? За то, что она меня бросила сейчас и возможно, обрекла на уничтожение?

Значит… значит, сработает фактор форс-мажорных обстоятельств, и юный Монасюк и Варвара Рукавишникова так и останутся «при своих». И там, в 1966 году, ничего не изменится.

Но это – если я опять не напьюсь и во хмелю очень сильно не пожелаю переместиться… Как в прошлый раз! Тогда петля замкнется путем нового перемещения. Личность перенесется назад, а вот тело… Наверное, тело исчезнет – не сможет оно вместить еще одного молодого Монасюка… Но если я не буду ничего хотеть – что тогда?..

То тогда здесь, в этом времени… а я ведь все равно исчезну! Ведь это они т а м – точь в точь, какими были уже один раз в 1966 году. А я-то на этот раз – другой!

Но стать как по волшебству, прежним 58-летним Монасюком я просто не смогу. А значит здесь, в 2007 году, пространство-время вышвырнет меня из нынешней Сущности. Проще говоря, я физически исчезну…

А в случае нового перемещения – в 1966 году должна исчезнуть большая часть личности 17-летнего Анатолия… На этот раз – умереть! Но скорее всего – просто переместиться еще куда-то…

Определенно произойдет лишь одно – мое физическое тело исчезнет в ночь на 2007 год! Потому что привязала это преобразовавшееся в 1966 году тело к этому миру любовь Рукавишниковой, но теперь нет рядом ни Варвары, ни ее любви – она ненавидит меня!

Но все это – не факт! Это догадки. Нужны доказательства, хотя бы прошлого моего перемещения.

И я стал продолжать рассуждать, и исчерканных бумажек вокруг меня становилось все больше.

А что произошло со мной в том 2007 году? Здесь, ну, когда я утром проснулся и обнаружил, что пропали магнитофон, наушники и несколько десятков аудиокассет?

Я наверняка опохмелился, а потом начал ломать голову – что же произошло? Где «Панасоник»? И наверняка вспомнил, о чем мечтал в новогоднюю ночь. И если в это время во мне проявил себя каким-то образом юный Монасюк, который вдруг оказался в 2007 году в моем теле, теле пожилого дядьки, то…

То Анатолий Васильевич Монасюк все поймет! И наверняка он захотел как-то связаться со мной!

Я вскочил с места. Я бросился… и остановился. Нужно было понять, каким образом может дать знать о себе Прошлое.

Письмо! Ну, конечно, письмо! И храниться оно будет в том месте, которое наверняка и новый Монасюк будет использовать так же, как и ранешний – ну, в силу особенностей характера!

Мне не потребовалось много времени, чтобы догадаться, где может быть письмо. И скоро я держал в руках потертую папку с семейными документами – паспортами, свидетельствами о рождении, дипломами, сертификатами и всем прочим, что накапливается за долгие десятилетия, потому что чисто механически в течение многих лет засовывается в эту папку…

Такая папка была у меня в прошлой жизни. И если бы я решил оставить послание потомкам…

Но я решил заняться поисками письма не раньше, чем закончу роман. Если бы я ничего не нашел, разочарование могло оказаться слишком сильным.

И поэтому только 25 декабря я развязал серенькие матерчатые завязки папки и теперь внимательно перекладывал документы, рассматривая их, раскрывая твердые «корочки». Я вынимал из конвертов счета и напоминания налоговой инспекции, извещения из пенсионного фонда. И скоро держал в руках толстенький конверт.

Таких теперь не изготавливали. Это был конверт «из тех времен».

Он лежал между старым письмом от моих родителей и сообщением райкома партии о моем исключении из рядов КПСС.

Я разорвал конверт, на котором было написано слегка выцветшими чернилами «А. Монасюку от А. Монасюка».

Внутри было три письма.

Одно – даже не письмо, а коротенькая записка на листе бумаги:

Письмо для проведения экспертизы.

«Я пишу это лишь для того, чтобы вернуть счастье двум любящим друг друга людям, если они вдруг поссорятся.

А. Монасюк»

Письмо,

найденное Анатолием Монасюком в папке с документами

после ухода Вари.

«Дорогой Толя!

Наверное, нужно бы обращаться к тебе, как к себе самому, да вот форму такого обращения пока никто не придумал, не стоит и нам с тобой ломать над этим голову.

Факт есть факт: ты – это я. Так что «дорогой Толя» – и никак не иначе!

Я пишу тебе 15 января (год ты знаешь и сам), поэтому я его не указываю – чтобы не дразнить случайного читателя.

Нет, я, конечно, понял все только, когда обнаружил исчезновение «Панасоника» с наушниками и полным набором кассет.

Дело было так.

Утром 1 января я, конечно, не хватился магнитофона. Ты ведь помнишь, какими мы с тобой были ночью – пьянющими в умат! Так что я повалялся на диване, покрутил DVD-диски с шансоном, потом принялся просматривать записанные за новогоднюю ночь телепередачи. Но почему-то мне в голову все время лезли воспоминания о другой Новогодней ночи – 1966 года. Ну, той, когда мы были в бабочках, перчатках и темных очках. И когда мне пришлось провожать Рукавишникову.

Я значение этому не придал, списал все на похмелье, и лишь 2-го…

Да, вот утром 2-го я пошел за книжкой кулинарных рецептов, а она, как ты знаешь, стоит за «Панасоником» на полке. И не обнаружил магнитофона и кассет к нему. Только пыльный след на полке.

Я сел и восстановил в памяти все, что было два дня назад. А когда дошел до Новогодней ночи – все понял. Потому что именно в этот момент во мне проявился Монасюк-младший – назовем его для ясности именно так!

Для проверки я попытался восстановить 1965 год, предыдущие годы – все было в памяти, как если бы случилось вчера, а не сорок лет назад! Я, оказывается, помнил все, как если бы мне было 18 лет!

Пришлось здорово напрячь память, прежде, чем я вспомнил свои ночные новогодние пьяные мысли о том, как можно было бы изменить свою жизнь, если бы появилась возможность перенестись в себя самого на много лет назад!

Мои новогодние мысли резко обрывались на моменте, когда я уже под утро понес в комнату магнитофон и кассеты. Ну, и наушники.

Я, конечно, не знаю, в какой именно момент себя осознал ты в 1966 году, а я проснулся утром 1-го в своей постели и с какими-то дурацкими, как я тогда думал, мыслями о Новом годе и Рукавишниковой.

Толя! Значит, все получилось? И в этот момент ты – Толя Монасюк, которому осталось полгода учиться в школе, а потом… А вот потом ты сможешь изменить свою жизнь…

Не беспокойся, мою ты жизнь не изменишь. Просто теперь в моем времени нас в одном теле двое – личностная сущность 17-летнего Толи Монасюка слилась со мной, и поскольку я и есть он – ничего не изменилось! Я лишь ярко и четко помню себя до 1966 года.

И в тебе, скорее всего, доминировать будет моя личностная сущность – потому что она имеет и опыт жизни, и силу 60-летнего человека.

Я имею в виду – духовную силу.

Толя! Я пишу тебе потому, что уверен – ты либо с Ларисой-китаянкой из Азербайджана, либо будешь вместе с Варварой Рукавишникой – ведь наши с тобой деды уже уехали из Азербайджана, и даже просто встретиться вновь с Ларисой тебе будет невозможно. Так что, Варя, и только – Варя.

Но тогда очень велика вероятность, что она (лет эдак через 35—40) узнает песни, которые ты будешь ей проигрывать на магнитофоне и петь все годы вашей совместной жизни. Услышав из уст певцов шансона исполнение их собственных песен, она обязательно начнет задавать тебе вопросы. И думаю, году эдак в 2005—2007 у вас может произойти разлад.

Все ведь дело в магнитофоне.

Если она узнает о нем, если будет слушать записи, то неизбежно наступит момент, когда вы с Варварой «войдете» во временной период, в котором создавались песни, содержащиеся на унесенных тобой пленках. И лишь тогда появятся в нашей стране подобные унесенному тобой аппарату, магнитофоны.

А значит, Варя либо заподозрит что-то, либо узнает обо всем. И кто знает, как она воспримет известия о давно прошедших событиях…

Поэтому я пишу отдельное письмо Варваре Рукавишникой, а ты передай ей. Может быть, этим я смогу сохранить тебе счастье (точнее, себе самому – но в другом времени и в другой сущности)? И, скорее всего, одновременно со счастьем и жизнь?

Ну, а если в этом письме не будет нужды – уничтожь его! По прошествии времени.

Обо мне не беспокойся – я чувствую, что вот-вот произойдет нечто, что коренным образом изменит и мою жизнь. Нет-нет, не спрашивай, что это может быть – я не знаю! Просто чувствую – что-то произойдет.

И не мучай себя мыслью, что ты навредил (а тем более убил!!!) самого себя в юности, перенесясь в прошлое. Вы просто поменялись с предшественником личностными сущностями. И если я прав – кто знает, может быть он вместе со мной еще увидит небо в алмазах! И будет тоже счастлив, как ты, а возможно – и более.

Итак, прощай, мой единотелесный и единосущностный близнец!

Черт, как хочется оказаться хоть на несколько минут рядом с тобой, обняться, перекинуться словом, узнать, сумел ли ты переделать нашу с тобой жизнь? И испытать с нашей любимой женщиной то, что испытываешь ты…

Удачи тебе! Счастье тебе с женщиной, которую ты выбрал, и долгих счастливых лет жизни!

Обнимаю тебя!

Твой А. Монасюк.

Что ж, кажется, все исчерпывающе ясно?

Роман закончен, доказательства получены, временная петля вот-вот замкнется, а мне предстоит сделать еще многое.

Если я хочу попытаться хотя бы просто сохранить себя в данном пространственно-временном континууме.

Я сел и написал письмо Варе. Я писал его долго, тщательно обдумывая каждое слово.

Потом отпечатал письмо на принтере. И набрал номер домашнего телефона Рукавишниковых в Боговещенке, на Алтае.

– Анатолий, Варя не хочет с вами говорить, – сказала мне теща.

– Людмила Олеговна, это очень важно! Мне необходимо переговорить с Варей!

– Толичка, да я понимаю! Это же глупость – прожить столько лет вместе, и так прожить, и вдруг обидеться на такую ерунду! Подумаешь, муж забыл о дате – 15 сентября! Ну, отмечали 40 лет, ну, один раз забыли – что ж такого?

– Варя сказала, что она обиделась на меня за то, что я забыл о дате нашего знакомства?

– Ну да! А разве не так?

– Да вовсе наоборот! Я слишком много и часто думал о нашем знакомстве последнее время… Людмила Олеговна, вы не будете возражать, если я прилечу к вам?

– Да конечно, Толенька, я буду рада! Только Варя сейчас в Барнауле, у подружек-одногруппниц. Из мединститута! И к Новому году она приедет!

– Ну, тогда я заказываю билет!

– Конечно, Толя, я буду вам так рада!

А Петр Петрович, отец Вари, умер за несколько лет до этого.

И я заказал по телефону билеты туда – и обратно. Я знал теперь, что должен находиться в Новогоднюю ночь дома, в Москве. И знал, по какой причине…

Я взял третье письмо из прошлого, перечитал его и напечатал в конце своего романа.

ВАРВАРЕ РУКАВИШНИКОВОЙ/МОНАСЮК

Дорогая Варя!

Вы не знаете меня (точнее, должны бы знать – ведь я тот, кто когда-то понравился вам в 1965 году). Но я-то хорошо представляю вас.

Именно потому, что частично я – из 1965 года.

Пишу я вам вот по какой причине.

Если вы сейчас читаете это письмо – значит, думаете, что я погиб, что ваш муж – не я, а убийца-самозванец, что он не пощадил себя самого в далеком 1966 году.

Варя, спешу успокоить вас – я жив-здоров, просто прожил другую жизнь. И личного счастья, которое есть у вас с Толей, у меня не было и в помине!

Поэтому, Варя, дорожите им, этим счастьем. Уверен, что оно – уникально, неповторимо и ослепительно – уж я-то представляю, как я мог бы любить вас и какой счастливой мог бы вас сделать!

Я хочу, чтобы вы верили мне, Варюша, верили, что это не попытка обмануть вас.

Вот то, что может знать только Анатолий из 1965 года.

Мы оказались вместе с вами впервые на скамейке в нашем Боговещенском парке примерно числа 15-го сентября, сразу после шестого урока в нашей школе. Вы подошли к скамейке, а я уже сидел на ней, и я сразу вас не заметил.

На вас были светлое пальто и белый берет. И вы сказали мне, что любите осень, и спросили, люблю ли осень я. А я смутился и что-то пробормотав, ушел.

Потом мы встретились с вами в Новогоднюю ночь. Мальчики были в темных очках, кожаных перчатках, галстуках-бабочках – помните? А девчонки – все, кроме вас, из медучилища. Вы оказались в нашей компании по приглашению, но пригласил вас – не я. Вас пригласил Ратик Белоперов.

А вот проводил домой вас тогда – я. И вы не выполнили своего обещания поцеловать меня в ту ночь… Помните, вы воспользовались уловкой – мы подошли к вашему дому в половине шестого утра, ранее же вы обещали поцеловать меня в шесть. И поэтому сказали: «Хочешь поцелуя – жди не улице до шести часов!»

А я ждать не стал. Потому что любил другую, Варя! И ничего бы не изменилось, поцелуй вы тогда меня, или нет. Хотите знать, как развивалась т а временная линии жизни Толи и вас?

Если бы не произошло то, что произошло (то есть сущности одного и второго Монасюка не поменялись местами), линия жизни развивалась бы так. Вы очень любили бы меня, Варя, и добивались бы встреч со мной, а я бы уклонялся. Потом – я бы уехал из Боговещенки, а вы вышли бы замуж за Белоперова. Вас ожидали бы тяжелейшие жизненные невзгоды: пришлось бы пережить арест мужа, осуждение его на много лет, а потом вы вместе с ним исчезли бы из моего поля зрения.

Так бы было, Варя, об этом хорошо помнит моя вторая половина. Та, которая прожила жизнь без вас, поняла к 60-летнему возрасту, чего лишилась, отказавшись от вас, и так захотела изменить свою и вашу жизнь, что, надеюсь, смогла это сделать.

Так будьте счастливы с ним вместе, Варвара Рукавишникова! А может быть – и с ним, и со мной?

Варя! Я так хорошо помню вас – в вашем белом берете, красном шарфе, такую молодую и ослепительно красивую!

Я искренне рад за вас, ребята! И если на данный момент у вас что-то разладилось – срочно встречайтесь, обнимитесь – и в койку!

И любите друг друга так, как если бы ничего в вашей жизни никогда не менялось.

Хотя теперь вы, наверное, далеко не юнцы?

Счастья вам!

Ваш Анатолий Монасюк

P.S. Я почему-то уверен, что рано или поздно это письмо окажется в вашем времени. А так как такая черта, как педантизм, наверняка свойственная Анатолию в любом времени, я кладу письмо в свою папку с документами – уверен, такая же папка будет и у вас.

На отдельном листке пишу несколько слов, чтобы вы могли провести экспертизу (ну, если вы, Варя, не поверите моему письму) и получить подтверждение, что письма написано мной и именно много лет назад.

Я сложил рукопись романа в «дипломат», еще раз перечитал письмо Варе.

Что ж, пожалуй, И Н А

Э Т О М

В С Е!!!

Эпилог

Варя ничего этого не знала. Она встречалась в Барнауле с однокурсниками, пыталась веселиться и забыть Анатолия.

Ничего у нее не получалось…

И тем не менее, Варя не хотела встречаться и говорить с мужем. Она ненавидела его!

Варя позвонила Юле, поздравила ее с наступающим Новым годом, но, как и говорил Юле Анатолий, о муже она даже не упомянула.

И Юля насторожилась.

Утром 30 декабря Анатолий Монасюк уже был в Барнаульском аэропорту. Не торгуясь, он нанял легковую машину до Боговещенки.

Чуть позже обеда Анатолий уже выходил из машины в поселке Заготзерно и, как и ожидал, не застал Варю у ее мамы. Он оставил толстую папку с рукописью романа и письма из прошлого на ее имя.

– Людмила Олеговна, позвоните ей, пожалуйста, и скажите, что я привез бумаги, которые все объяснят ей. И хорошо бы ей быть дома в Москве в Новогоднюю ночь. А вы не знаете, у кого она в Барнауле?

– Нет, она сказала, что постарается встретиться со всеми, с кем сможет…

– Значит, найти ее я не смогу… Ну, тогда с наступающим вас!

– Толя, а как же она успеет…

– Не знаю! У меня самого билет на самолет на Москву через восемь часов… Не успеет – значит, не судьба! Помните, я вам когда-то говорил, что судьбу не выбирают…

Через несколько минут Анатолий уже возвращался на той же машине в аэропорт.

Дома он перерезал телефонный провод и отключил звонок входной двери.

Потом положил на стол свое письмо, пошел в спальню и лег на кровать. Подумав, он набрал на сотовом телефоне номер Юли.

До Нового года оставалось несколько часов.

– Юль, с Новым годом тебя! Ты не думай, со мной все будет в порядке. Я думаю, на днях приедет Варька, вот вы все и обсудите. Ты попроси у нее, чтобы она дала тебе почитать мой роман.

– Толик, что происходит? Я сейчас же еду к тебе! Я тебе один раз помогла, помогу и теперь!

– Моя нежная Юленька, мой настоящий друг! Теперь – другой случай, и мне не может помочь никто! Кроме меня самого! Так что прощай, я целую тебя!

Монасюк отключил телефон, разобрал его и достал из системы сим-карту.

И бросил разобранный телефон на стол.

Потом прошел в спальню и лег на широкую семейную кровать. Он устроился поудобнее, закрыл глаза, приготовился и сосредоточился на своих внутренних ощущениях…

– х-х-х-х-х-х-х-х-х-

Варя вернулась домой в Заготзерно лишь утром 31 декабря, чтобы встретить Новый год в отчем доме. Людмила Олеговна так и не смогла дозвониться до нее.

Она прочитала роман, письма и бросила искать машину.

Она вылетела в Москву тем же рейсом, что летел Анатолий. Но – сутками позже…

В самолете она вновь и вновь перечитывала роман и письмо.

Она вбежала по лестнице подъезда и увидела у своей двери на полу в уголке словно бы комочек из яркой ткани – Юлька!

Она открыла дверь, зашла и прошлась по комнатам. Было тихо, в комнатах никого не было. Лишь холодным огнем сверкали лампочки электрогирлянды на елке в углу, зажигались и гасли.

Варвара медленно сняла пальто, потом вернулась в подъезд, разбудила Юлю и ввела ее в квартиру.

– Он должен быть дома… – бормотала Юля. – Звонок не работает, я била ногами, пока каблуки не сломала. Варь, он должен быть дома…

– Идем, идем… – Варя ввела Юлю, которая спотыкалась на подламывающихся под ней сапогах. – Нет его уже здесь, нет…

Она закрыла дверь, и отвела Юльку с детскую. Скоро Юля спала в бывшей комнате детей.

А Варвара Петровна Монасюк, 58 лет, профессор и доктор наук, подошла к столу и взяла в руки письмо.

На нем лежала записка:

«Включи, пожалуйста, рекордер – DVD-диск уже внутри. Найди в меню главу 22.

Варвара нажала несколько кнопок на пульте управления рекордером – экран телевизора вспыхнул, и оттуда вдруг зазвучала песня «Варя-Варь».

Но пел ее, конечно, не ее Толя, а исполнитель по фамилии А. Церпята.

Она послушала песню, потом выключила телевизор…

Послесловие

Варвара Петровна медленно закрыла последнюю страницу. Аккуратно свернула письмо и положила его поверх рукописи.

Ее глаза были сухи. Что толку – тихо плакать, или визжать и бросаться на стены? Все – сказано, и все теперь уже случилось.

Конечно, если б знать заранее…

Она вспомнила слова романса, который когда-то пел для нее ее Толя. Тогда, когда явился в далекий теперь 66-й год, чтобы завоевать ее и попытаться сделать счастливой:

…НО КАК ЖЕ ТЫ МОГЛА – ТЫ РВАЛА МОЮ ДУШУ

ТЫ ЗНАЛА НАШ ПРЕДЕЛ, А Я ЕГО НЕ ЗНАЛ…

Вот только все оказалось наоборот – свой предел знал он, Толя. А она – не знала, и поэтому разорвала и его душу, и нити, которые привязывали эту душу и к ней, и к этому миру.

Перед ее глазами так ярко, так явственно проявилась картина – май, зеленые, шумящие молодыми листочками деревья, и среди них – высокий чистый голос Толика, сопровождаемый звоном гитарных струн.

Который пел для нее, и как теперь стало понятно, про свою грядущую судьбу. Пронзительно четко встали перед глазами строки романса, который он спел тогда, когда она, такая дурочка, поцеловалась с лейтенантом, просто, чтобы позлить его:

ХОЛОДНЫЕ ГЛАЗА,

И В НИХ ЗАСТЫВШИЙ СВЕТ,

И ГОРЬКИЙ КРИК РАЗРЕЖЕТ ТИШИНУ

ТЫ НЕ ЖАЛЕЛ СЕБЯ,

НЕ ЗНАЯ СВОЙ ПРЕДЕЛ,

И ВСЕ ПЫТАЛСЯ ОБМАНУТЬ СУДЬБУ…

УХОДИТЕ… ВЫ ЧАСТО БЕЗ СПРОСА УХОДИТЕ,

С УЛЫБКОЙ ПРОЩАЛЬНОЙ

В ДАЛЕКУЮ ВАШУ СТРАНУ,

УХОДИТЕ… ОЙ, ЧТО-ТО ВЫ ЧАСТО УХОДИТЕ,

НАЗАД НЕ ВЕРНЕТЕСЬ,

ТРЕВОЖА ЛИШЬ ПАМЯТЬ МОЮ.

Ей хотелось закричать, позвать кого-то, сделать хоть что-нибудь… Но что толку в этом теперь?

«С любимыми – не расставайтесь, не расставайтесь ни на миг!» – всплыла в ее памяти строчка стихотворения, и она, качая головой, тихонько заплакала.

Последнее письмо

Моя милая, любимая Варюша!

К сожалению, только теперь я понял, что только твоя любовь, твоя близость ко мне давали мне возможность и любить тебя, и существовать рядом с тобой.

Скорее всего, эта ночь – моя последняя ночь. И завтра меня уже не будет.

Круг замыкается – именно этой ночью я когда-то вспомнил тебя во времена нашей юности, понял, что вместе с тобой тогда, в 1966 году, потерял свою счастье. И я страстно возжелал изменить свою жизнь. Что бы попытаться вернуть утраченное.

И что-то в нашей Вселенной дало мне такую возможность. Но при условии нашей взаимной любви. Ведь не случайно все произошло именно в ту ночь, когда ты сказала Толе Монасюку: «Если ты проводишь меня, в шесть часов я тебя поцелую…»

Наверное, именно в тот момент я и вспомнил тебя, и захотел вернуться к тебе, чтобы изменить твою и мою жизни.

Так что движущая сила всех перемещений и превращений – это наша большая и искренняя взаимная любовь.

Может быть, если бы ты сейчас была рядом, если бы держала меня за руку, если бы я чувствовал твою любовь, мог прижаться этой ночью к тебе, все бы и обошлось, но…

Наверное, так предопределено. Помнишь, как сказано у Сережи Есенина: «Оборвутся рельсы у ворот погоста…»

Вот и обрывается моя нынешняя жизнь…

Только не будет скорее всего для меня ни ворот, ни погоста.

Не думай – я не жалею ни о чем! Так, как я прожил эти годы рядом с тобой, может быть, никто в мире больше не жил и жить не будет. Ведь ты столько лет была неиссякаемым источником нежности для меня!

И не жалей меня! Думаю, я просто исчезну – физически. Просто для меня в какой-то момент во время сна наступит темнота, которую я не почувствую.

А потом не будет ничего.

Прощай. любовь моя! Я не жалею ни о чем – я ведь фактически прожил целых две жизни! Разве что, возможно, нужно было любить тебя еще сильнее, быть с тобой еще внимательнее и нежнее.

Я уверен лишь в одном – и один из тысячи человек не испытывает такого счастья, какое я испытал рядом с тобой.

Я так люблю тебя, моя радость! И жалею лишь, что не могу еще хотя бы раз почувствовать вкус твоих сладких губ и увидеть блеск твоих дивных голубых глаз, и ощутить аромат твоей кожи…

Твой Анатолий.

P.S. А твой букварь все-таки открыл я!

Но песню «Варя-Варь!» я больше никогда исполнять не буду – ни в этой, ни каких-либо других жизнях!

– х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-

1 января 1966 года проснувшийся после новогодней ночи 17-летний Толя Монасюк сделал первым, когда увидел магнитофон «Панасоник», следующее: он нашел кассету с песней «Варя-Варь», вставил ее в приемный «карман» магнитофона, и включил клавишу «Запись», стирая пленку.

Затем полежал некоторое время, прислушиваясь к собственным ощущением, «погонял» мысли и убедился – ничего не случилось с молодым Толей Монасюком, судя по том, как ясно он помнил все свои прожитые 17 лет.

Следом за этим он встал, сел за письменный стол и достал лист бумаги и авторучку. Затем сменил кассету в «Панасонике». Накинул на голову наушники, вывел регулятор громкости «на середину» и включил магнитофон. В ушах стереозвучанием голос Тани Тишинской запел негромким речитативом:

«Хотел повеситься, да, видно – не судьба; —

пеньковый галстук оборвался, как на грех…

Налил стакан, присел у краешка стола —

она ушла… Та, что считал он – лучше всех!

Она ушла, а он никак не мог понять —

что означает это слово: «насовсем»?

Она ушла, что б с кем-то заново начать, —

возможно, просто захотелось перемен…

Она ушла, и опустело все вокруг…

Покрылись плесенью обои на стене…

Она ушла – и счастье выпало из рук

и покатилось восвояси налегке».

Анатолий быстро писал.

Раздел за разделом, пункт – за пунктом… Голос Танюши тем временем набрал силу:

«Он ей писал ночами белыми сонет,

и за нее всегда по полной наливал!..

Он стал седым, хотя по паспорту – брюнет;

любил свой дом, но отчего-то кочевал…

Он с круга первого ушел на круг второй,

возможно, не было бы этому конца, —

он бросил все, и в путь пустился по-прямой,

и вот однажды, ровно в шесть часов утра

он распахнул свое окно, а там – она!

В кустах сирени смехом заливалась…

Допил стакан и оторвался от окна…

Она вернулась! Но – немного опоздала…»

Не снимая наушников с ушей, он щелкнул клавишей «Стоп», повернул «Панасоник» обратной стороной и открыл заднюю панель магнитофона. Пластилином прикрепил внутри листок бумаги, на котором было написано «План организации моей будущей жизни».

А ниже – крупными буквами – «Ю Л Я Ч У Д Н О В С К А Я».

Когда через несколько дней Варвара Рукавишникова заглянет по собственной инициативе (ну, типа адресом ошиблась) к Монасюку «на огонек», стоящий прямо перед ней «Панасоник» она увидеть не сможет…

К О Н Е Ц

март 2009 года, г. Барнаул

Content

И на этом все…
Монасюк А. В. – Из хроник жизни – невероятной и многообразной
Виталий Васильевич Полищук

Обращение

Вступление

Часть 1-я. Школьные годы чудесные…

Глава 1-я. Варвара Рукавишникова

Глава 2-я. Наши учителя

Глава 3-я. Наши родители

Глава 4-я. Друзья

Глава 5-я. Как мы «дружили»

Глава 6-я. Первая любовь

Глава 7-я. Одноклассники

Глава 8-я. Наш досуг

Глава 9-я. Наши мечты

Глава 10-я. Каким же я был?

Глава 11-я. Новый 1966-й, год – и вновь Рукавишникова

Часть 2-я. Одно лишь счастье впереди…

Глава 1-я. Новый, 2007-й, год

Глава 2-я. Мне, как воздух, нужен план!

Глава 3-я. Начало положено: с богом!

Глава 4-я. К сожаленью – день рожденья…

Глава 5-я. Весна-а-А!.. и дамы…

Глава 6-я. Славный дебют

Глава 7-я. Был месяц май…

Глава 8-я. Был месяц май (II)…

Глава 9-я. Школьный бал

Глава 10-я. Школьный бал (II)

Глава 11-я. И трудовые будни…

Глава 12-я. Начало длинного пути

Глава 13-я. И трудовые будни

Глава 14-я. И снова – Варвара Рукавишникова

Глава 15-я. Свадьба, свадьба, кольца, кольца…

Часть 3-я. Как молоды мы были, как верили в себя…

Глава 1-я. Период становленья и побед

Глава 2-я. И службу Родине нести…

Глава 3-я. Её прощальный поклон…

Глава 4-я. Слово и дело

Глава 5-я. И вновь о Варе-Варь…

Глава 6-я. …И наши дети…

Глава 7-я. И на этом всё!!!

Эпилог

Послесловие