Джон Грин, Дэвид Левитан

Уилл Грейсон, Уилл Грейсон

JOHN GREEN, DAVID LEVITHAN

WILL GRAYSON, WILL GRAYSON

Печатается с разрешения издательства Dutton, member of Penguin Group (USA) Inc. и литературного агентства Andrew Nurnberg.

© Ю. Федорова, перевод на русский язык, 2016

Text copyright © 2010 by John Green, David Levithan

© ООО «Издательство АСТ», 2016

Глава первая

Когда я был маленьким, папа мне твердил: «Уилл, друзей можно выбирать и в носу можно ковырять – но нельзя ковырять в носу у друга». В восемь лет я считал это замечание довольно проницательным, но потом оказалось, что оно неверно сразу в нескольких отношениях. Начать с того, что про возможность выбора друзей папа загнул, – сам бы я Тайни Купера не выбрал[1].

Тайни Купер хоть и не самый гейский гей и не самый великанский великан на свете, но, мне кажется, он самый великанский гей и в то же время самый гейский великан. Мы с Купером лучшие друзья с пятого класса, только вот всё последнее полугодие мы не общались: он плотно занялся всесторонним исследованием своей гомосексуальности и был занят по горло, а я впервые в жизни вступил в Компанию друзей, реальных таких друзей, которые в итоге приняли решение «никогда с ним больше не разговаривать» за два моих небольших прегрешения:

1. Когда кто-то из членов школьного совета распереживался по поводу того, что в раздевалке присутствуют геи, я отправил в школьную газету письмо, в котором попытался отстоять право Тайни Купера быть одновременно великаном (и, следовательно, лучшим нападающим нашей отстойной футбольной команды) и геем. И подписал его по глупости.

2. Один пацан из этой самой Компании друзей, Клинт, принялся обсуждать мое письмо в столовке во время обеда и по ходу назвал меня жопохрюком, а я не знал, что это слово значит, поэтому спросил: «В смысле?» – а он снова сказал, что я жопохрюк, и тогда я послал его на три буквы, взял свой поднос и ушел.

Формально, наверное, я сам покинул Компанию, но, по ощущениям, меня выперли. Честно говоря, мне кажется, я никому из «друзей» даже и не нравился, но они у меня хотя бы были, а это тоже не пустяк. А теперь их не стало, и я лишился всяких социальных связей с ровесниками.

Ну, если, конечно, не считать Крошки Купера. А считать, полагаю, надо.

Ну так вот, через несколько недель после рождественских каникул в предпоследнем классе сижу я на своем обычном месте в кабинете математики, и тут, пританцовывая, входит Тайни, командная футболка заправлена в штаны-чиносы, хотя спортивный сезон давно уже закончился. Каждый раз ему каким-то чудом удается втиснуться за стоящую рядом парту, а я каждый раз поражаюсь, как у него это получается.

В общем, Тайни впрессовывается на свое место, я привычно удивляюсь, и тут он поворачивается ко мне и громко (потому что в душе ему хочется, чтобы и остальные услышали) шепчет:

– Я влюбился.

Я закатываю глаза, он ведь каждый битый час влюбляется в какого-нибудь нового несчастного. И все его избранники одинаковы на вид: тощие, лоснящиеся от пота, загорелые; последнее особенно мерзко, потому что в Чикаго в феврале настоящего загара не добиться, а парни, которые мажутся автозагаром – плевать мне, геи они или нет, – просто клоуны.

– Ты такой скептик, – заключает Тайни, махнув на меня рукой.

– Не скептик, – поправляю я, – а реалист.

– Да ты вообще робот.

Тайни считает, что я не способен испытывать эмоции, как все нормальные люди, потому что я не плакал с седьмого дня рождения после просмотра мультика «Все псы попадают в рай». Думаю, уже по названию следовало догадаться, что веселой концовки там не жди, но в свое оправдание могу сказать, что мне семь лет было.

Но с тех пор я не плакал. Просто не понимаю, какой в этом смысл. К тому же мне кажется, что почти всегда – ну, за исключением тех случаев, когда у тебя родственник умер или типа того, – этого можно избежать. Достаточно следовать двум очень простым правилам: 1. Ни из-за кого особо не парься. 2. Помалкивай. Все мои беды возникали тогда, когда я одно из них нарушал.

– Это настоящая любовь, я прямо чувствую, – продолжает Тайни.

Судя по всему, мы не заметили, как начался урок, так как мистер Эплбаум, который якобы преподает математику, а на самом деле учит меня лишь тому, что страдания и боль надо переносить стоически, вдруг спрашивает:

– Что ты там чувствуешь, Тайни?

– Любовь! – повторяет он. – Я чувствую любовь.

Все поворачиваются к нему, одни смеются, другие гудят неодобрительно, и поскольку я сижу рядом, а Купер – мой лучший и единственный друг, смех и презрение и мне достаются. Вот почему я не выбрал бы Тайни Купера себе в друзья. Он слишком много внимания к своей персоне привлекает. К тому же патологически не способен следовать ни одному из двух моих Правил. В общем, Тайни ходит, пританцовывая, ему до всех есть дело, и он рта просто не закрывает, а потом удивляется, когда жизнь поворачивается к нему жопой. Само собой, чисто из-за того, что мы с ним все время рядом, она и мне показывает зад.

После урока я стою и пялюсь в свой шкафчик, задаваясь вопросом, как умудрился оставить дома красную букву «А»[2], и тут ко мне снова подходит Тайни, с друзьями из Альянса геев и гетеро, Гэри (гей) и Джейн (про нее не знаю – не спрашивал), и сообщает:

– Похоже, все решили, что на математике я признался в любви тебе. Я влюблен в Уилла Грейсона! Ну и дурацкая хрень, а?

– Отлично, – отвечаю я.

– Люди просто тупы, – продолжает Тайни. – Как будто влюбиться – плохо.

На этих словах Гэри стонет. Если бы друзей можно было выбирать, я бы рассмотрел его кандидатуру. Тайни сошелся с Гэри, его парнем Ником и Джейн, когда вступил в Альянс, а я тем временем еще числился членом Компании друзей. Я Гэри едва знаю, я снова начал тусоваться с Тайни всего две недели назад, но пока похоже на то, что Гэри – самый нормальный из его круга общения.

– Есть разница, – замечает Гэри, – между тем, чтобы влюбиться, и тем, чтобы объявить об этом на математике. – Тайни намеревается что-то сказать, но Гэри его опережает: – Нет, не пойми меня неправильно. Ты имеешь полное право любить Зака.

– Билли, – поправляет Тайни.

– Подожди, а куда девался Зак? – Я был совершенно уверен, что на математике Купер о нем говорил. Хотя с того момента прошло сорок семь минут, так что он уже мог передумать. У Тайни было примерно 3900 дружков – с половиной из них он общался только в Интернете.

Гэри, который, похоже, не меньше меня удивлен появлением некого Билли, начинает тихонько ударять головой в стальную дверцу шкафчика.

Я поднимаю глаза на Тайни:

– А нельзя как-то унять слухи о нашей якобы любви? Это урезает мои шансы на отношения с прекрасным полом.

– Формулировка «с прекрасным полом» тоже не говорит в твою пользу, – подает голос Джейн.

Тайни ржет.

– Нет, а если серьезно, – продолжаю я, – у меня же вечные проблемы из-за этого.

Тайни в кои-то веки смотрит на меня серьезно и слегка кивает.

– Хотя, кстати сказать, – замечает Гэри, – Уилл Грейсон – далеко не самый страшный вариант.

– Да, бывало и похуже, – соглашаюсь я.

Тайни, хохоча, в балетном пируэте выпрыгивает на середину коридора и орет:

– Дорогие жители мира, я воспылал страстью вовсе не к Уиллу Грейсону. При этом, дорогие мои, вам следует знать и кое-что еще. – И тут он начинает петь, словно записной исполнитель с Бродвея, диапазон баритона Тайни такой же широкий, как и его талия. – Нет мне жизни без него!

Раздаются смех, радостные вопли и аплодисменты, и под серенаду Тайни я ухожу на английский. Топать и без того далеко, а когда останавливают по пути и интересуются, как мне анал с Тайни Купером и как удается найти «крошечный член-карандашик» под Куперовым брюхом, выходит еще дольше. Реагирую я на это как обычно – смотрю в пол и поспешно шагаю вперед. Я понимаю, что народ шутит. Понимаю, что взаимоотношения не обходятся без издевок. У Тайни-то всегда имеется какой-нибудь блестящий ответ наготове типа: «Для человека, который теоретически не хочет интима со мной, ты как-то многовато рассуждаешь о моем пенисе». Может, ему эта стратегия подходит, а мне нет. Мне подходит заткнуться. И следовать своим Правилам. В общем, я молчу в тряпочку, забиваю на всех и иду куда шел, и вскоре все это заканчивается.

Последнее, что я сказал значимого, содержалось в том драном письме в газету по поводу драного Тайни Купера и его драного права быть драной звездой нашей драной футбольной команды. Я совершенно не жалею о самом письме, лишь о том, что подписал его своим именем. Это оказалось явным нарушением правила «Помалкивай», и вот до чего оно довело: во вторник после обеда я сижу один и внимательно изучаю свои черные «конверсы».

Тем же вечером, вскоре после того как я заказал пиццу себе и родителям, которые – как обычно – допоздна задержались на работе в больнице, мне звонит Тайни Купер и быстро-быстро шепчет:

– Предположительно, сегодня в Убежище снова выступят «Ньютрал Милк Хоутел», рекламы вообще никакой нет, никто не в курсе, это офигеть, Грейсон, просто офигеть!

– Офигеть! – вторю ему я в полный голос. Одно можно сказать в пользу Тайни: если где-то намечается что-то крутое, он всегда узнает об этом первым.

К слову, я вообще не часто прихожу в восторг, но группа «Ньютрал Милк Хоутел» в некотором смысле всю мою жизнь перевернула. Они в 1998 году выпустили совершенно потрясный альбом «В самолете над морем», но с тех пор от них совсем ничего не было слышно, предположительно потому, что их вокалист живет теперь в пещере в Новой Зеландии. Но он, в любом случае, гений.

– Когда?

– Не в курсе. Только что услышал. Я еще Джейн позвоню. Она почти такая же фанатка, как и ты. Так, слушай. Слушай. Выдвигаемся в Убежище сейчас же.

– Уже выдвигаюсь – в буквальном смысле, – отвечаю я, открывая дверь гаража.

Из машины я звоню маме. И говорю, что «Ньютрал Милк Хоутел» выступают в Убежище.

– Кто? Что? Ты убежал? – Вместо ответа напеваю несколько строчек из их композиции, и до мамы доходит. – А, да, знакомая песня. Она есть в сборнике, который ты мне записывал.

– Ага, – подтверждаю я.

– Но к одиннадцати надо быть дома.

– Мам, это же событие исторического масштаба. А история не знает комендантского часа.

– К одиннадцати чтобы был дома.

– Ну ладно. Блин… – бурчу я, после чего ей приходится идти и вырезать у кого-то там раковую опухоль.

Тайни Купер живет в особняке, и у него самые богатые на свете родители. Мне кажется, никто из них не работает, но они так безобразно богаты, что он даже не в особняке живет, а во флигеле – один. И у него там, блин, аж три спальни и холодильник, который всегда забит пивом, и родаки его никогда не донимают, поэтому там можно зависнуть на весь день, играть в футбол на компе, потягивая «Миллер лайт», только вот Тайни видеоигры терпеть не может, а я не люблю пиво, так что мы, как правило, играем в дартс (у него мишень есть), слушаем музыку, болтаем и делаем уроки. Я только успел произнести букву «Т» из его имени, а он уже вылетает из комнаты в одном мокасине – второй держит в руке – с криком:

– Едем, Грейсон, давай-давай!

По пути туда все идет превосходно. На Шеридан почти нет заторов, я маневрирую, словно участник гонки «Инди-500», играет моя любимая песня НМХ – «Голландия, 1945», потом я выезжаю на Лейк-шор-драйв, волны озера Мичиган бьются о булыжники дорожной насыпи, окна приоткрыты, чтобы тачка оттаяла, и внутрь врывается бодрящий грязный холодный ветер – я просто обожаю запах города; Чикаго – это тошнотворная вода озера, сажа, пот и машинное масло, и мне все это до жути нравится, как и звучащая песня, и Тайни в свою очередь говорит: «Я ее обожаю», опускает зеркало и взъерошивает себе волосы, желая сделать прическу еще круче. Тут мне приходит в голову, что не только я увижу «Ньютрал Милк Хоутел», но и они меня, так что тоже бросаю единственный взгляд на собственное отражение в зеркале заднего вида. Рожа у меня какая-то чересчур квадратная, глаза слишком большие, как будто я постоянно чем-то удивлен, – но все нормально в том плане, что поправлять нечего.

Убежище – это захудалый бар, деревянная постройка, втиснутая между фабрикой и каким-то зданием министерства транспорта. Никаким стилем он похвастаться не может, тем не менее, даже несмотря на то, что сейчас всего семь, у входа собралась очередь. Мы с Тайни пристраиваемся в конец и ждем, когда нарисуются Гэри и, возможно, лесбиянка Джейн.

У нее под расстегнутой курткой оказывается футболка с треугольным вырезом и сделанной от руки надписью «Ньютрал Милк Хоутел». Джейн вошла в жизнь Тайни примерно тогда же, когда я из нее выпал, так что мы с ней друг друга едва знаем. Тем не менее я бы сказал, что на данный момент она в моем списке лучших друзей занимает четвертое место, и, по всей видимости, у нее хороший вкус в музыке.

Мы все стоим на улице возле Убежища, холод такой, что уже все лицо застыло, Джейн здоровается, даже не глядя на меня, я ей коротко отвечаю.

– Группа просто гениальная, – говорит она.

– Ага, – киваю я.

Пожалуй, это наш с Джейн самый длинный диалог за все время нашего знакомства. Я легонько тюкаю носком грязный, усыпанный гравием тротуар, вокруг моей ноги поднимается миниатюрное облачко пыли, после чего я сообщаю Джейн, что мне жутко нравится «Голландия, 1945».

– А я люблю их вещи посложнее. Полифонические, нойзовые.

Я лишь снова киваю в надежде, что это выглядит так, будто прекрасно знаю, что значит «полифонический».

Есть у Тайни одна особенность: совершенно невозможно прошептать что-либо ему на ухо, даже если ты довольно высокий, как, например, я, потому что этот гад просто квадратный, два с половиной на два с половиной метра, поэтому для начала надо постучать по его громадному плечу, потом типа кивнуть, намекнув ему, что тебе кое-что шепнуть надо, после чего он к тебе наклонится, а ты скажешь:

– Слушай, а Джейн в вашем Альянсе геев и гетеро кого представляет, геев или гетеро?

А Тайни склоняется ко мне и отвечает:

– Не знаю. Мне кажется, у нее в прошлом году был парень.

Я напоминаю, что у него самого в прошлом году было около 11542 девушек, в ответ на что Тайни хлопает меня по руке, он-то думает, что в игривом жесте, а на самом деле это наносит непоправимый ущерб моим нервным окончаниям.

Гэри растирает Джейн руки, чтобы она не замерзла, и тут вдруг, наконец-то, очередь начинает продвигаться. Секунд через пять мы замечаем несчастного на вид парнишку, худенького-загорелого-блондинистого, во вкусе Тайни Купера, который, конечно, интересуется:

– Что случилось?

– Младше двадцати одного не пускают.

– Слышь, ты, – заикаясь, говорю я Тайни, – жопохрюк ты этакий. – Я до сих пор не понял, что именно это слово означает, но, по-моему, в данной ситуации более подходящее и не придумать.

Тайни поджимает губищи и хмурит бровищи. Потом поворачивается к Джейн.

– У тебя ай-ди-карта поддельная есть?

Она кивает.

– И у меня, – вставляет Гэри.

А я сжимаю кулаки, челюсти свело, хочется орать, но вместо этого говорю спокойно:

– Ну ладно, я тогда домой. – Ведь у меня поддельной ай-ди-карты нет.

Но тут Тайни очень быстро и очень тихо говорит:

– Гэри, когда я буду свою карту показывать, врежь мне что есть силы по морде, а ты, Грейсон, в этот момент входи сразу за мной, как будто ты с нами.

После этого все какое-то время молчат, и тут неожиданно Гэри чересчур громко заявляет:

– Гм, я, вообще-то, не умею бить.

А мы уже все ближе к вышибале с татуировкой на лысой голове, поэтому Тайни произносит едва слышно:

– Умеешь. Просто двинь посильнее.

Я, чуть отстав, наблюдаю за ними. Джейн подает ай-ди-карту вышибале. Он светит фонариком, смотрит на нее, возвращает. Потом наступает очередь Тайни. Я делаю несколько быстрых коротких вдохов – прочитал однажды, что если как следует насытить кровь кислородом, выглядишь спокойнее, – и вижу, как Гэри встает на цыпочки, заносит руку и фигачит Тайни в правый глаз. Башка Тайни дергается, а Гэри принимается верещать:

– О, господи, ой-ой, моя рука!

Охранник подскакивает к Гэри, сгребает его в охапку, а Тайни Купер поворачивается, прикрывая меня телом от глаз вышибалы, и пока он продолжает крутиться вокруг своей оси, я прохожу в бар, как будто бы Купер – вращающаяся дверь.

Попав внутрь, я оборачиваюсь и вижу, что охранник держит Гэри за плечи, а тот, скривившись, смотрит на свою руку. Тут Тайни кладет на вышибалу ладонь со словами:

– Чувак, да мы просто дурака валяем. Но врезал неплохо, Двайт. – До меня даже не сразу доходит, что Гэри и есть Двайт. Или Двайт и есть Гэри.

– Он же тебе в глаз звезданул, – напоминает вышибала.

– Я заслужил. – Тайни объясняет, что они с Гэри/Двайтом оба игроки футбольной команды Университета Де Поля, и чуть раньше в тренажерке он неправильно нагрузку поставил или типа того. Вышибала отвечает, что он в старшей школе тоже в нападении играл, и у них внезапно завязывается свойский треп, в то же время он смотрит на нереальную поддельную карту Гэри, и вот мы все в Убежище, наедине с «Ньютрал Милк Хоутел» и сотней незнакомцев.

Людское море у барной стойки расступается, Тайни берет пару пива и предлагает одно мне. Я отказываюсь.

– А почему именно Двайт? – интересуюсь я.

– В ай-ди-карте у него записано, что он Двайт Дейвид Айзенхауэр Четвертый.

– И где вы все эти кретинские карты понабрали?

– Есть специальные места, – отвечает Тайни, и я вознамериваюсь тоже туда наведаться.

– Давай, вообще-то, пиво, – говорю я, в первую очередь ради того, чтобы чем-то занять руки. Тайни отдает мне уже начатое, и я ухожу поближе к сцене без Тайни, без Гэри и без, возможно, лесбиянки Джейн. Остаемся только я и сцена, она в этой дыре всего-то на полметра над полом приподнята, так что если вдруг вокалист «Ньютрал Милк Хоутел» окажется совсем невысоким, в районе полутора метров, я вскоре посмотрю ему прямо в глаза. Другие тоже подбираются к сцене, и вскоре перед ней уже яблоку негде упасть. Я в Убежище уже бывал на всяких тусовках без возрастных ограничений, но именно так все впервые – у меня в руке потеет бутылка с пивом, из которой я не отпил еще ни глотка и не собираюсь, а вокруг незнакомые чуваки с многочисленными татуировками и пирсингом. На данный момент каждый из собравшихся здесь куда круче, чем любой из Компании друзей. Тут никому не кажется, что со мной что-то не так – меня даже не замечают. Все принимают меня за своего, я, по моим ощущениям, достиг вершины своих школьных амбиций. Вот он я, стою на ночной тусе для совершеннолетних в лучшем баре второго города Америки, и вскоре окажусь одним из двух сотен зрителей реюнион-шоу величайшей малоизвестной группы последнего десятилетия.

На сцену выходят четыре чувака, не особенно-то похожие внешне на участников «Ньютрал Милк Хоутел», и я говорю сам себе, что ладно, я же только фотки в Интернете видел. Но тут они начинают играть. Не знаю толком, как их музыку описать, скажу только, что такой звук могут издавать сотни тысяч куниц, брошенных в кипящий океан. Затем один чувак начинает петь:

Раньше она меня любила, о,

А теперь ненавидит.

Раньше мы с ней трахались, брателло,

А теперь она ходит

На свидания с другими.

С другими…

Если исключить префронтальную лоботомию, вокалист «Ньютрал Милк Хоутел» никак не мог такого даже помыслить, а уж написать и тем более спеть подобное – и подавно. И тут до меня доходит: я ждал на заледеневшей серой провонявшей выхлопными газами мерзлоте, стал, вероятно, причиной перелома кисти у Гэри просто ради того, чтобы послушать группу, которая однозначно не «Ньютрал Милк Хоутел». И хотя даже не вижу его в этой толпе притихших и офигевших поклонников НМХ, я тут же ору:

– Будь ты проклят, Тайни Купер!

Песня заканчивается, и мои подозрения подтверждаются, когда вокалист обращается к абсолютно притихшему народу:

– Спасибо! Огромное спасибо. НМХ не смогли приехать, так что мы, «Эшленд Эвеню», сыграем вам крутой рок!

Нет, думаю я, вы, «Эшленд Эвеню», сыграете нам полное говно. Кто-то хлопает меня по плечу, я оборачиваюсь и офигеваю, видя непередаваемо сексапильную девчонку старше двадцати с пирсингом в губе, огненно-красными волосами и в сапогах до икр. Она говорит с вопросительной интонацией:

– А мы думали, «Ньютрал Милк Хоутел» будет выступать?

– Я… – У меня на секунду перехватывает дыхание, но я договариваю: – …тоже. Я тоже на них пришел.

Девчонка склоняется к моему уху, желая перекричать мозголомные атональные и аритмичные звуки.

– «Эшленд Эвеню» – вообще не «Ньютрал Милк Хоутел».

То ли из-за того, что в зале битком, то ли из-за чудачества незнакомки, но у меня развязывается язык.

– «Эшленд Эвеню» врубают во время пыток террористов, – говорю я и только тут понимаю: девчонка в курсе, что она старше меня.

Она спрашивает, где я учусь.

– В Эванстоне.

– В старшей школе?

– Да, только бармену не рассказывай.

– Я себя сейчас прямо настоящей извращенкой почувствовала, – говорит она.

– Почему?

Она лишь смеется в ответ. Я понимаю, что не особенно-то ей и понравился, но все равно чувствую легкий кайф.

Тут на мое плечо ложится громадная ручища, скосив глаза, я вижу кольцо на мизинце, которое он носит с восьмого класса по случаю окончания средней школы, и сразу же понимаю, что это Тайни. Подумать только, а некоторые идиоты считают, что геям присуще чувство стиля.

Повернувшись, я вижу, что по щекам Тайни Купера катятся огромные слезы. В одной его слезе может утонуть котенок. ЧТО СЛУЧИЛОСЬ? – спрашиваю одними губами – говнорок «Эшленд Эвеню» такой громкий, что он меня все равно не услышит, – и Тайни Купер просто отдает мне свой телефон и уходит. Я вижу на дисплее один из статусов его ленты на Фейсбуке:

Зак: я все думаю и все больше убеждаюсь чт не надо портить нашу суперскую дружбу. но тайни при этом все равно кнчн клеви чувак

Протолкнувшись мимо пары человек, я подбираюсь к Тайни, тяну вниз его плечо и ору:

– ХРЕНОВО!

– СО МНОЙ ПОРВАЛИ ЧЕРЕЗ СТАТУС В ФЕЙСБУКЕ, – кричит он в ответ.

– ДА, Я ЗАМЕТИЛ. БЛИН, ЛУЧШЕ БЫ ОН ЭСЭМЭС ПОСЛАЛ. ИЛИ СООБЩЕНИЕ ПО ЭЛЕКТРОНКЕ. ИЛИ ГОЛУБЯ ОТПРАВИЛ.

– И ЧТО МНЕ ДЕЛАТЬ? – вопит Тайни мне в ухо. «Может, тебе удастся найти кого-то, кто в курсе, как пишется «“клевый”», – хочется сказать мне, но я лишь пожимаю плечами и жизнеутверждающе хлопаю друга по спине, после чего веду его к бару и подальше от «Эшленд Эвеню».

Как выяснилось, это было не совсем верное решение. Чуть раньше, чем мы доходим до бара, я вижу облокотившуюся на высокий столик Джейн, возможно, лесбиянку. Она мне сообщает, что Гэри психанул и ушел.

– Видимо, «Эшленд Эвеню» специально придумали такой ход, чтобы привлечь к себе внимание, – прибавляет она.

– Но никто из любителей НМХ ни в жизнь не станет слушать такую дрянь, – отвечаю я.

Тут Джейн смотрит на меня в упор и, округлив глаза и надув губки, сообщает:

– Мой брат их гитарист.

– Ой, извини, чувак, – бормочу я, почувствовав себя полным мудаком.

– Да я пошутила, расслабься. Будь это так, я бы от него отреклась.

В течение этого четырехсекундного разговора я каким-то образом потерял Тайни, что вообще задача не из легких, так что я рассказываю Джейн, как его кинули о великую стену Фейсбука, и она даже просмеяться не успела, когда Купер появляется у столика и ставит на него круглый поднос с шестью шотами с чем-то зеленоватым.

– Я же не любитель выпивки, – напоминаю я другу, он кивает, пододвигает стопку к Джейн, но та качает головой.

Тайни глотает первый шот, кривится и выдыхает.

– На вкус как огненный шланг сатаны, – заключает он и толкает стопку в мою сторону.

– Звучит заманчиво, но я пас.

– Как он вообще может, – орет Тайни и опрокидывает стопку, – меня бросать, – выпивает еще одну, – объявив об этом в СТАТУСЕ, после того как я признался, что ЛЮБЛЮ его, – и еще одну. – Куда этот сраный мир катится? – Еще стопка. – А я ведь правда, Грейсон. Я знаю, ты считаешь, что я постоянно треплюсь, но я это понял, что люблю его, в тот самый момент, когда мы поцеловались. Черт побери. Что мне делать? – И он заглушает всхлип последним шотом.

Джейн тянет меня за рукав, потом наклоняется поближе. Ее дыхание согревает мне шею.

– Когда его торкнет, нас ждут охрененные проблемы, – говорит она. Я понимаю, что Джейн права, а «Эшленд Эвеню» все равно говно полное, поэтому нам лучше прямо сейчас валить из Убежища.

Я поворачиваюсь к Тайни, желая сообщить ему об этом, но он снова исчез. Перевожу глаза на Джейн, которая с неподдельным беспокойством смотрит в сторону бара. Довольно скоро Тайни возвращается. На этот раз всего с двумя шотами, слава богу.

– Выпей со мной, – настаивает он, я качаю головой, но тут Джейн тычет мне локтем в бок, и я понимаю, что ради друга должен принять на себя этот удар. Я сую руку в карман и отдаю Джейн ключи от своей машины. Единственный надежный способ не дать Тайни допить плутониево-зеленое пойло – проглотить его самому. Я беру стопку. – Ну и в жопу его, Грейсон. Всех в жопу, – говорит Тайни.

– За это я выпью. – И пью, и когда жидкая мерзость касается моего языка, оказывается, что это как взорвавшийся коктейль Молотова – включая стекло и все дела. Невольно я выплевываю коктейль на майку Тайни Купера.

– Монохромный Джексон Поллок, – говорит Джейн, после чего обращается к Тайни: – Идем отсюда на фиг. Эта группа – как пломбирование корневого канала без анестезии.

Мы с ней уходим вместе, рассчитывая (верно), что Тайни с моим ядерным выбросом на футболке последует за нами. Поскольку я так и не проглотил ни капли из того алкоголя, что он купил, Джейн возвращает мне ключи броском, и они летят по высокой дуге. Поймав их и подождав, когда Джейн залезет на заднее сиденье, я сажусь за руль. Тайни неловко втискивается на пассажирское место. Я завожу мотор, и на этом моя встреча с жутчайшим аудиоразочарованием заканчивается. Но поразмыслить об этом во время поездки домой не удается, так как Тайни не смолкая трещит о Заке. Тайни такой: его проблемы столь велики, что за ними твоих собственных не видно.

– Как можно настолько ошибаться? – задается вопросом Тайни, перекрикивая визгливую песню НМХ, самую любимую у Джейн (а у меня она наименее любимая). Я неспешно еду по Лейк-шор в сторону от центра, Джейн сзади подпевает НМХ, немного не попадает, но у меня бы на людях получилось еще хуже, но я на людях и не пою согласно правилу «Помалкивай». – Если на собственное чутье полагаться нельзя, – со слезами продолжает Тайни, – то на что же можно?

– На то правило, – говорю ему, – что когда кто-то становится для тебя слишком важен, это всегда кончается плохо. – Так и есть. Если тебе не плевать, это доводит до боли, причем не иногда. А всегда.

– У меня разбито сердце, – объявляет Тайни с таким видом, словно с ним это впервые, да и как будто прежде такого вообще ни с кем не случалось. Хотя, может, в этом-то и беда, может, каждый новый облом Тайни воспринимает настолько по-новому, что в каком-то смысле он имеет право говорить, что такого еще не было. – А от тьебя толку нуоль. – Я замечаю, что у него уже язык заплетается. Если обойдется без пробок, доставлю его домой через десять минут, а там сразу в кровать.

Но я не могу гнать с такой скоростью, с какой накрывает Тайни. На съезде с Лейк-шор – остается шесть минут – у него уже не просто язык заплетается, он при этом еще и орет без умолку, разглагольствуя о Фейсбуке, о том, что вежливость в обществе выродилась и так далее. Джейн, у которой на ногтях пальцев черный лак, принимается массировать слоновьи плечи Тайни, но тот все равно продолжает плакать, я пропускаю все светофоры, перед нами медленно разворачивается Шеридан. Со слезами смешиваются сопли, и все это пропитывает футболку Тайни.

– Далеко еще? – интересуется Джейн.

– Он живет недалеко от Центральной.

– Боже. Тайни, успокойся. Тебе просто поспать надо, малыш. А завтра все станет немножко лучше.

Я, наконец, сворачиваю на его улицу и, объезжая рытвины, подкатываюсь к флигелю Тайни. Выскакиваю из машины, наклоняю вперед свое сиденье, чтобы Джейн вылезла. Потом мы оба идем к пассажирской дверце. Джейн открывает ее, склоняется к Тайни и благодаря какой-то чудесной ловкости рук расстегивает ремень безопасности.

– Вот так, Тайни, пора в кроватку, – говорит она.

– Я дурак, – отзывается тот и издает такой всхлип, который, наверное, сейсмологи в Канзасе зафиксируют. Но все же он вылезает из машины и, шатаясь, ковыляет к своей двери. Я иду за ним, просто чтобы убедиться, что он нормально в кровать уляжется, и, выясняется, правильно делаю, потому что Тайни оказывается не способен нормально лечь в кровать.

Пройдя шага три по гостиной, он замирает на месте. После чего разворачивается и пристально смотрит на меня, сощурившись, словно впервые видит и никак не может понять, что я делаю у него дома. А потом Тайни стягивает с себя футболку. И, глядя на меня все с тем же недоумением, неожиданно говорит совершенно трезвым голосом:

– Грейсон, надо что-то менять.

– Что? – выдыхаю я.

– А вдруг иначе мы окажемся, как все остальные, в Убежище?

Я снова намереваюсь чтокнуть, ведь в баре все были куда круче наших одноклассников, да и куда круче нас самих, но тут понимаю, о чем он. Вот что Тайни имеет в виду: «Вдруг мы окажемся взрослыми, ждущими возвращения группы, которая и не собирается больше выходить на сцену?» Тут я замечаю, что Тайни тупо смотрит на меня, раскачиваясь из стороны в сторону, как небоскреб на ветру. А потом падает мордой вниз.

– Ой, – слышу я за спиной голос Джейн и только тут понимаю, что она тоже с нами. Тайни, уткнувшись лицом в ковер, снова начинает плакать. Я долго не свожу глаз с Джейн, и на ее лице медленно появляется улыбка. И оно от этого целиком меняется – брови приподнимаются, показываются безупречные зубы, вокруг глаз образуются мелкие складочки – раньше я этого то ли не видел, то ли не замечал. Она становится красавицей так внезапно, что это подобно волшебству – хотя это не значит, что мне захотелось очень близко с ней познакомиться или типа того. То есть я не хочу и придурком показаться, но Джейн не в моем вкусе. Волосы у нее катастрофически кучерявые, и тусуется она в основном с пацанами. Я предпочитаю девчонок малость подевчоночнее. Да и, если уж совсем честно, мне даже те, кто в моем вкусе, не особенно нравятся, не говоря уж про остальных. Хотя я не асексуален – просто всякую романтику-драму не выношу.

– Давай в кровать его уложим, – наконец говорит она. – Нельзя же, чтобы родаки нашли его утром в таком виде.

Я опускаюсь на колени и прошу Тайни встать, но он лишь плачет и плачет, так что в итоге мы с Джейн садимся слева от тела и перекатываем его на спину. Переступив через Тайни, я наклоняюсь, понадежнее ухватываю его подмышку, Джейн делает то же самое с другой стороны.

– Раз, – начинает Джейн.

– Два, – продолжаю я.

– Три, – кряхтит она. Но ничего не происходит. Джейн маленькая – я прямо вижу, как у нее сужаются плечи, когда она напрягает мышцы. Я свою половину Тайни тоже приподнять не могу, так что мы решаем оставить его на полу. К тому времени, как Джейн накрыла его одеялом, а я подоткнул подушку ему под голову, он уже захрапел.

Мы едва не ушли, но тут Тайни принимается заливаться собственными соплями, издавая при этом ужасные звуки, напоминающие храп, только куда более зловещие и сопровождаемые бульканьем. Я склоняюсь к его лицу и вижу, как он втягивает носом и выпускает из себя мерзостные пузырящиеся сопли, скопившиеся в течение последнего этапа его плакательного марафона. И их так много, что я начинаю бояться, как бы он не захлебнулся.

– Тайни, – говорю я, – тебе высморкаться надо, чувак. – Но он даже не шевелится. Я тогда сажусь и ору прямо в его барабанную перепонку: – Тайни! – Безрезультатно. Джейн хлещет его ладонью по лицу – и весьма неслабо. Nada[3]. Лишь страшный, булькающий соплями храп.

И тут до меня доходит, что Тайни Купер даже нос себе прочистить не сможет самостоятельно, что противоречит второй половине отцовской теоремы. И вскоре после этого я уже опровергаю ее целиком, прямо на глазах у Джейн удаляя сопли из носа своего друга. И вкратце: друзей не выбирают; они сами высморкаться не могут; а вот я могу – хотя даже нет, я должен – делать это за них.

глава вторая

меня постоянно разрывает между двумя вариантами: либо убить себя, либо всех вокруг.

но другого выбора я не вижу. все остальное – это попросту убивать время.

я иду через кухню к задней двери.

мама: позавтракай.

а я не завтракаю. никогда не завтракал. с тех самых пор как научился выходить через заднюю дверь без завтрака.

мама: ты куда?

в школу, мам. ты это тоже должна попробовать как-нибудь.

мама: убери волосы с лица, мне так глаз не видно.

понимаешь ли, мамочка, в этом весь чертов смысл.

мне ее жаль – правда. реально паршиво, что у меня вообще должна быть мать. иметь такого сына, как я, наверняка хреново. к подобному разочарованию подготовиться просто невозможно.

я: пока.

«до свидания» я не говорю. по-моему, это полный бред. может, после этого мы скорее созвонимся или спишемся, чем свидимся. но нет, когда уходишь, надо говорить именно «до свидания». я этой традиции следовать отказываюсь. я иду против нее.

мама: хорошего д…

дверь-то закрылась на полуслове, но я все равно догадываюсь, чем должна закончиться фраза. раньше мама говорила: «увидимся!», но меня это так достало, что однажды утром я ей объявил: «нет, не увидимся».

мама очень старается, и попытки эти такие жалкие, сам их факт. мне даже хочется сказать ей: «мне искренне тебя жаль». но за этим последует целый разговор, который, возможно, перейдет в ссору, после чего я почувствую себя виноватым, и придется переезжать в портленд или еще куда.

кофейку бы.

каждое утро я молюсь, чтобы школьный автобус разбился и мы все погибли бы в пожаре после аварии. мама подаст в суд на компанию, выпускающую школьные автобусы, за то, что они не делают ремни безопасности на сиденьях, получит за мою трагическую смерть куда больше денег, чем я заработал бы за всю свою трагическую жизнь. разве только адвокаты компании, выпускающей школьные автобусы, убедят судью в том, что моя жизнь все равно оказалась бы говном. тогда они просто откупятся от мамы подержанным «фордом-фиестой» – типа они квиты.

маура не то чтобы прямо-таки ждет меня перед школой, но я знаю и она знает, что я буду искать ее взглядом. обычно мы полагаемся на это и ухмыляемся друг другу или еще что до тех пор, пока не приходится расходиться. это как в тюрьме: дружить начинают такие люди, которые в обычной жизни не стали бы даже разговаривать друг с другом. вот и у нас с маурой, думаю, так же.

я: угости кофейком.

маура: сам, блин, купи.

но потом она отдает мне свой мочачино объема xxl из «данкин донатс», и я осушаю стакан одним глотком. будь у меня деньги самому себе кофе покупать, я бы это делал, честно, но я вот как на это смотрю: ее мочевой пузырь мне благодарен, даже если все остальные органы считают, что я придурок. этот ритуал у нас с маурой длится, сколько я ее помню, а это примерно год. познакомились мы, наверное, раньше, но, может, и нет. примерно год назад ее мрачность и моя обреченность нашли друг друга, и маура решила, что из них получилась красивая пара. я не особо в этом уверен, но зато пью кофе на халяву.

в нашу сторону направляются дерек с саймоном. круто: немного времени за обедом сэкономлю.

я: дай математику списать.

саймон: ага, держи.

вот это друг.

звучит первый звонок. как и все остальные звонки в нашем прекрасном учреждении низшего образования, это никакой не звонок, а протяжный гудок, такой же, после какого надо оставлять сообщение на автоответчике о том, что у тебя выдался отстойнейший день. но эти сообщения никто никогда не прослушивает.

я вообще не понимаю, как у кого-то возникает желание стать учителем. ведь придется проводить целый день с кучей детей, которые либо ненавидят тебя лютой ненавистью, либо подлизываются, желая получить оценку получше. через какое-то время это наверняка начинает угнетать – что никому в своем окружении ты никогда по-настоящему не понравишься. я бы даже пожалел учителей, не будь они все при этом такими садюгами или неудачниками. для садистов главное – контроль и власть. они идут в учителя, чтобы официально занять господствующее положение. но большинство среди них все же неудачники – от таких, кто на самом деле попросту ничего сам делать не умеет, до таких, кто хочет с учениками дружить, потому что у них самих в старших классах компании не было. а есть еще и такие, кто искренне верит, что мы вспомним хоть слово из того, что они говорили, после выпускных экзаменов. ага.

время от времени встречаются и экземпляры типа миссис гроувер – она садистка-неудачница. ясен пень, у преподавателя французского по определению жизнь легкой быть не может, ведь в наше время он никому на фиг не нужен. она целует derrieres[4] отличникам, а что до обычных учеников – ее бесит, что на нас приходится тратить драгоценное время. и она каждый день дает нам тесты и гомосяцкие задания типа «пофантазируйте о том, как развлекаются в европейском диснейленде», а потом вся такая удивляется, когда я выдаю: «в моих фантазиях микки-маус развлекается с минни-маус, используя французский багет в качестве дилдо». а так как понятия не имею, как дилдо по-французски (dildot?), я попросту сказал «дилдо», а она делает вид, будто не понимает, о чем речь, и отвечает, что, если микки и минни просто едят багет, это не развлечение. но в итоге наверняка поставила мне за тот урок минус. конечно, понимаю, что надо бы к этому посерьезнее относиться, но я вообще клал с прибором на оценку по французскому.

единственное, что я сделал стоящего за весь урок – хотя, по правде сказать, и за все утро в целом – это написал айзек, айзек, айзек в блокноте, а потом пририсовал человека-паука в паутине, который это имя произносит. полная бредятина, конечно, но и пусть. я ведь все равно это делаю не для того, чтобы на кого-то впечатление произвести.

обедаю я за одним столом с дереком и саймоном. у нас так заведено, что мы сидим, как в зале ожидания. время от времени кто-то что-то говорит, но в основном никто за границы, соответствующие ширине своего стула, носа не высовывает. иногда мы читаем журналы. если кто приближается, поднимаем глаза. но такое случается не часто. мы игнорируем почти всех, кто проходит мимо, даже тех, на кого полагается смотреть с вожделением. я бы не сказал, что дереку с саймоном девчонки нравятся. их, по большей части, компьютеры интересуют.

дерек: как думаешь, софт на x18 до лета успеют выкатить?

саймон: я в блоге трастмастера видел, что, типа, наверное, было б круто.

я: держи домашку.

когда смотрю на парней и девчонок за другими столами, я недоумеваю, о чем они могут друг с другом разговаривать. они все до жути скучные и, чтобы это скрыть, стараются трепаться погромче. я уж лучше тут посижу, просто поем.

у меня есть один ритуал, в два часа я позволяю себе обрадоваться насчет того, что скоро валить. типа если я до этого времени дотяну, остальную часть дня можно отдыхать.

сегодня это происходит на математике, рядом сидит маура. она догадалась, что я это делаю в октябре, так что теперь ежедневно в два передает мне записку. пишет что-то вроде «поздравляю», или «ну что, можно идти?», или «если этот урок в ближайшее время не закончится, я проломлю себе череп». я так понимаю, что мне следовало бы ей отвечать, но обычно я просто киваю. мне кажется, маура хотела бы сходить со мной на свидание или типа того, и совершенно не представляю, что с этим делать.

у всех есть какие-то занятия после уроков.

мое – идти домой.

иногда я останавливаюсь и катаюсь немного в парке на доске, но только не в феврале, не в этой безмозгло-мерзло-мерзоте (которую местные считают пригородом чикаго и называют нейпервиллем). нет, там у меня сейчас мигом яйца отмерзнут. не сказать, что они мне сейчас какую-то пользу приносят, но все равно пусть лучше будут, на всякий случай.

все равно у меня есть дела поинтереснее, чем выслушивать от прогульщиков из колледжа, когда мне можно будет воспользоваться рампой (а это приблизительно… никогда) и ловить на себе полные презрения взгляды скейтпанков из моей школы, для которых я недостаточно крут, чтобы пить-курить с ними, да и недостаточно крут для их субкультуры «четкой грани» вообще. я, по их мнению, не «четкий». я после окончания девятого класса перестал даже пытаться найти себе место в этой компании неуверенных в себе, которые даже самим себе не признаются в том, что они не уверены в себе. в любом случае, скейт далеко не самое важное в моей жизни.

мне нравится, что дома никого, когда прихожу. когда мамы нет, мне не так стыдно из-за того, что я ее игнорирую.

первым делом я иду к компу и смотрю, в сети ли айзек. его нет, поэтому я делаю себе бутер с сыром (не разогреваю – лень) и дрочу. на все про все уходит минут десять, хотя я не засекаю.

когда возвращаюсь, айзека еще нет. он у меня один в «списке друзей» – тупейшее название для списка. мы что, трехлетки?

я: эй, айзек, хочешь быть моим дружком?

айзек: конечно, дружок! идем в песочницу?

айзек знает, как меня воротит от этих глупостей, да и его самого это бесит не меньше. типа «ржу». если на свете и есть нечто тупее «списка друзей», так это «ржу». если мне кто такое скажет, я схвачу комп, вырывая из стены провода, и разобью его о ближайшую голову. ведь никто не смеется в голос, когда пишет «ржу». я бы им советовал ставить смайл с высунутым языком – он похож на изображение чувака с лоботомией. фу, не могу больше об этом думать. ржу. ржу!

или вот пишут: «не могу разговаривать». блин, да разговаривать никто и не просит. разговаривают голосом. или: <3. вы что, думаете, что это на сердце похоже? это лишь потому, что мошонку еще ни разу не видели.

(пацталом! что? вы правда сползли под стол? тогда не вылезайте, я приду и ДАМ ПОДСРАЧНИК.)

мне пришлось сказать мауре, что мама заставила меня снести мессенджер, чтобы ее сообщения больше не отвлекали меня от важных дел.

готкровь4567: ты как?

конецвилль: занят.

готкровь4567: чем?

конецвилль: пишу предсмертное письмо. не знаю, как закончить.

готкровь4567: ржу

в общем, я убил юзера «конецвилль» и воскрес под другим ником. знает об этом только айзек, и так и останется навсегда.

я проверяю почту, там в основном спам. мне вот что хочется знать: действительно ли есть на свете человек, который откроет письмо от hlyywkrrs@hothotmail.com, прочитает его и решит: «а знаете, мне ведь действительно надо увеличить пенис на 33 %, для чего я отправлю 69.99 баксов этой милой женщине илене из компании ПОЛОВАЯ ПОТЕНЦИЯ МАКСИ-МУС КОРП, которая для моего удобства предоставила мне специальную ссылку для оплаты!» если кто-то на такое ведется, то беспокоиться им надо не о размере члена.

на фейсбуке мне приходит запрос на добавление в друзья от какого-то непонятного человека, я его удаляю, не глядя на профиль, потому что это как-то неестественно. дружба просто не может даваться так легко. люди теперь как будто считают, что, если они слушают одну и ту же музыку, это значит, что они родственные души. или те же книжки читают. ого… тебе тоже нравятся аутсайдеры-2… мы же с тобой, считай, что один человек! нет, не один. это скорее как будто у нас просто один и тот же учитель по английскому. есть разница.

скоро четыре, айзек обычно к этому времени уже выходит в сеть. я придумываю себе идиотские награды за домашку, типа: после того как посмотрю, в каком году майя изобрели зубочистки, можно будет проверить, не появился ли уже айзек. а потом: прочитаю еще три параграфа о важности гончарного ремесла в культурах коренных народов, и можно будет проверить мой аккаунт на яху. и наконец: если айзека еще не будет, когда отвечу на эти три вопроса, то можно будет снова подрочить.

на середине первого бредового вопроса, типа почему пирамиды майя настолько круче египетских, я заглядываю в свой список друзей и вижу там айзека. я уже собираюсь подумать «а чего это он мне не пишет?», как на экране появляется окошко. он как будто мои мысли прочитал.

связанныйпапочкой: тут?

оттеноксерого: да!

связанныйпапочкой: :-)

оттеноксерого: :-) х 100

связанныйпапочкой: я о тебе весь день думал

оттеноксерого:???

связанныйпапочкой: только хорошее

оттеноксерого: очень плохо :-)

связанныйпапочкой: ну, это смотря что хорошим считать :-) :-)

и так у нас с самого начала. нам просто классно. первое время меня его ник немного вымораживал, но он быстро пояснил, что на самом деле его зовут айзек, а «папавитогепринесвжертвукозлаанеменя» – слишком длинно. он тоже моим прошлым именем поинтересовался, «конецвилль», а я рассказал, что я на самом деле уилл, и так завязалось наше знакомство. это было в одном из тех унылых чатов, в которых никакой движухи секунд по десять, пока кто-нибудь не спросит «есть тут кто живой?», остальные ответят типа «да», «ага», «угу», «я здесь!», и все. вообще-то, это должен был быть форум, посвященный одному певцу, который мне раньше нравился, но говорить о нем было практически нечего, разве что о том, какие песни лучше других. в общем, скука полная, но зато мы с айзеком познакомились, так что, наверное, придется пригласить сингера выступить на нашей свадьбе или типа того. (вообще не смешно.)

вскоре мы начали обмениваться фотками и mp3-файлами и рассказывать друг другу, что всё – практически полный отстой. ирония, конечно, в том, что пока мы все это обсуждали, жизнь переставала быть таким уж говном. за исключением того момента, что потом все равно приходилось возвращаться в реальный мир.

страшно хреново, что он живет в огайо, потому что по большому счету это недалеко, но ни один из нас не водит машину и ни один из нас ни за что не скажет: «слушай, мам, ты не свозишь меня через всю индиану повидаться с мальчиком?» положение у нас как бы безвыходное.

оттеноксерого: я тут читаю про майя.

связанныйпапочкой: энджелоу?

оттеноксерого:???

связанныйпапочкой: забей. а мы их не проходили. у нас теперь только «американская» история.

оттеноксерого: а они тип не в америке?

связанныйпапочкой: в моей школе считают, что нет. **стонет**

оттеноксерого: тебе сегодня кого убить хотелось?

оттеноксерого: под «убить» подразумеваю «хотелось, чтобы он(а) исчез(ла) с лица земли», на случай если нашу переписку мониторят админы

связанныйпапочкой: одиннадцать потенциальных трупов. если с котом – двенадцать.

оттеноксерого: …или агенты национальной безопасности

оттеноксерого: драный кот!

связанныйпапочкой: драный кот!

я никому об айзеке не рассказывал, потому что это никого не касается. мне жуть как нравится, что он обо всех знает, а о нем не в курсе никто. если бы у меня были реальные друзья, с которыми бы я разговаривал, это могло бы проблемами обернуться. но так как на данный момент на мои похороны все могли бы приехать в одной машине, я считаю, ничего страшного.

через какое-то время айзеку приходится уходить, потому что он работает в музыкальном магазине и не должен бы пользоваться компом в личных целях. на мое счастье, посетителей у них, похоже, не особенно много, а его босс больше похож на наркодилера, потому что он постоянно оставляет айзека за старшего, а сам смывается, чтобы «встретиться с кой-какими людьми».

я тоже отхожу от компа и по-быстрому доделываю домашку. потом иду в гостиную и включаю «закон и порядок», это вообще единственное, на что я могу в этой жизни полагаться – что включишь телик и там непременно будет идти «закон и порядок». сегодня рассказывают про чувака, который душит блондинок одну за другой, и хотя почти не сомневаюсь, что видел эту серию уже раз десять, я все равно смотрю, словно не знаю, что у этой миловидной репортерши вскоре на шее окажется петля из шнура от занавески. саму эту часть я не смотрю, потому что она идиотская, зато вот когда полиция его поймает и начнется суд, там такое начнется.

адвокат: чувак, пока ты ее душил, за шнур зацепился микроскопический кусочек кожи с твоей руки, мы рассмотрели его под микроскопом, и оказалось, что ты облажался по полной.

как вы наверняка понимаете, чувак жалеет о том, что не надел перчаток, хотя от них, вероятно, все равно остались бы какие-то волокна, и он все равно бы облажался по полной. потом начинается серия, которую я, кажется, не видел, но когда знаменитость на «хаммере» давит младенца, я такой: ну да, это же тот эпизод, где знаменитость на «хаммере» давит младенца. но все равно продолжаю смотреть, больше-то все равно делать нечего. потом домой возвращается мама, и у нас с ней тоже постоянные повторы одной и той же серии.

мама: как день прошел?

я: мам, я телик смотрю.

мама: ужин будет готов через пятнадцать минут, успеешь?

я: мам, я телек смотрю!

мама: во время рекламы накрой на стол.

я: ЛАДНО.

я этого совершенно не понимаю – ведь нет на свете более скучного и жалкого занятия, чем накрывать на стол, когда вас всего двое. имею в виду коврики, салатные вилки и все дела. кого она обмануть пытается? я бы что угодно отдал за то, лишь бы не сидеть в ближайшие двадцать минуть напротив нее за столом, потому что она молчание золотом не считает. нет, ей надо заполнить все это время болтовней. мне хотелось бы сказать ей, что для этого как раз голоса в голове предназначены – чтобы какое-то время можно было провести молча. но мама наедине со своими мыслями оставаться не хочет, ей надо произносить их вслух.

мама: если сегодня повезет, может, удастся еще несколько долларов на машину отложить.

я: тебе не обязательно это делать.

мама: не говори ерунды. иначе зачем еще я пойду играть с девчонками в покер?

лучше бы она это реально прекратила. мама больше, чем я, переживает из-за того, что у меня нет тачки. я же не из тех уродов, кто считает, что как только тебе исполнится семнадцать, только по праву, данному тебе богом за то, что ты американец, у твоего дома на подъездной дорожке должен оказаться новенький «шевроле». я вижу, как мы живем, я знаю, что мама не в восторге от того, что мне по выходным приходится подрабатывать в аптеке, чтобы купить необходимые нам вещи. а оттого, что мать постоянно по этому поводу печалится, мне лучше не становится. и, разумеется, чтобы пойти на покер, есть и другие причины. ей нужны друзья.

мама спрашивает, выпил ли я утром таблетки, прежде чем сбежать, я говорю, что да, ведь иначе я бы сейчас пытался утопиться в ванной, разве не так? она не рада это слышать, так что я сразу такой: «шучу, шучу», и отмечаю в уме, что мама – не лучшая аудитория для медикаментозных шуток. и что не надо дарить ей на день матери свитер с надписью «лучшая мама депрессивного лузера», как планировал. (ну ладно, на самом деле таких свитеров нет, а если бы существовали, там бы еще были нарисованы котята, сующие лапки в розетки.)

по правде говоря, мысли о депрессии меня угнетают до усрачки, так что я опять возвращаюсь в гостиную, чтобы еще посмотреть «закон и порядок». айзек к компу раньше восьми все равно никогда не возвращается, так что надо ждать. звонит маура, но у меня нет сил что-то ей говорить, кроме как пересказывать «закон и порядок», а она это ненавидит. поэтому я жду, когда она оставит сообщение.

я: это уилл. какого хрена звонишь? оставь сообщение, может, перезвоню. [БИИП]

маура: привет, неудачник. скука такая, что решила даже тебе позвонить. я тут подумала, что, если ты ничем не занят, я могла бы выносить тебе детей. ох, ладно. наверно, позвоню иосифу и попрошу его отыметь меня в яслях, чтобы зачать еще одно святое дитя.

почти до восьми мне на все плевать. и даже потом мне плевать на все настолько, что перезванивать ей я не хочу. у нас с ней особые условия насчет перезвонов, заключаются они в том, что мы этого почти не делаем. вместо этого я иду к компу и там словно превращаюсь в маленькую девочку, которая впервые увидела радугу. я нервничаю, кружится голова, меня одновременно переполняют надежда и отчаяние, я приказываю себе слишком уж одержимо не проверять список друзей, но он все равно что у меня на внутренней стороне век. в 20:05 вспыхивает его имя, и я начинаю отсчет. дохожу всего до двенадцати, и тут появляется сообщение от него.

связанныйпапочкой: приветствую!

оттеноксерого: салют!

связанныйпапочкой: я так рад, что ты тут.

оттеноксерого: я тоже рад, что ты тут.

связанныйпапочкой: работа у меня сегодня = говно! самый! мерзкий день! за всю жизнь! телка одна обокрасть пыталась, и даже не особо аккуратно. а раньше я им как-то сочувствовал.

связанныйпапочкой: но теперь жажду видеть их всех за решеткой. я говорю: «поставь на место», а она такая типа: «что поставить?», я тогда полез к ней в карман и достал диск. а она что на это? «ох».

оттеноксерого: и даже не извинилась?

связанныйпапочкой: вообще.

оттеноксерого: девки дерьмо.

связанныйпапочкой: а мальчики типа ангелы? :-)

и так примерно час. по телефону разговаривать мы, к сожалению, не можем, родители айзека против того, чтобы у него был мобильник, да и я знаю, что мама иногда мой проверяет, пока я в душе. но разговоры наши я люблю. это единственная часть дня, когда я ценю каждую минуту.

прощаемся мы, как обычно, минут десять.

связанныйпапочкой: мне пора.

оттеноксерого: мне тоже.

связанныйпапочкой: но я не хочу уходить.

оттеноксерого: я тоже.

связанныйпапочкой: до завтра?

оттеноксерого: до завтра!

связанныйпапочкой: я тебя желаю.

оттеноксерого: и я тебя желаю.

это опасно, я себе обычно ничего желать не разрешаю. в детстве я слишком уж часто складывал молитвенно руки или крепко жмурился и весь отдавался надежде на что-то. я даже считал, что какие-то места в комнате особенно подходят для загадывания желаний: под кроватью нормально, а на кровати – нет; в шкафу нормально, но надо, чтобы обувная коробка с бейсбольными карточками была на коленях. за столом – ни в коем случае, а вот ящик с носками всегда должен быть открыт. никто мне этих правил не рассказывал – я к ним сам пришел. я мог часами готовиться к загадыванию одного желания, но каждый божий раз меня встречала толстая стена полного равнодушия. будь это хомячок или чтобы мама перестала плакать – ящик с носками был открыт, а я сидел за коробкой с игрушками с тремя фигурками в одной руке и машинкой со спичечный коробок в другой. я ни разу не загадывал, чтобы лучше сразу стало всё – только чтобы наладилось что-то одно. но никогда не выходило. и я в итоге сдался. и продолжаю сдаваться каждый день.

но не в случае с айзеком. и иногда меня это пугает. мое желание, чтобы у нас все получилось.

поздно вечером от него приходит письмо.

мне сейчас кажется, что вся моя жизнь разодрана на куски. как на мелкие клочки бумаги, и кто-то к тому же включил вентилятор. но когда я с тобой общаюсь, кажется, что вентилятор на время выключили. и что все наконец может сложиться. с тобой я прихожу в порядок, и я так благодарен тебе за это.

БОЖЕ, КАК Я ВЛЮБЛЕН

Глава третья

Целую неделю ничего не происходит. Не фигурально выражаясь – в том смысле что нет значительных событий. А буквально – вообще никаких событий нет. Полный застой. И, по правде сказать, это божественно.

Я встаю по утрам, принимаю душ и иду в школу, ежедневно свершается чудо втискивания Тайни Купера за парту, на каждом уроке я тоскливо смотрю на свои часы из детского бургеркинговского обеда с «Волшебным школьным автобусом», испытываю облегчение со звонком с восьмого урока, еду на автобусе домой, делаю уроки, ужинаю, вижу родителей, закрываю дверь, слушаю хорошую музыку, сижу в Фейсбуке, читаю обновления чужих статусов, сам не пишу – мое правило «Помалкивай» распространяется и на текстовое общение, – а потом ложусь в постель, просыпаюсь, принимаю душ и снова иду в школу. Я не против. Что до того, как жить, по мне, лучше тихое отчаяние, чем радикальное биполярное расстройство.

А потом, в четверг вечером, я топаю домой, мне звонит Тайни, и кое-что начинает происходить. Я здороваюсь, а Тайни вместо приветствия заявляет:

– Ты завтра должен прийти на собрание Альянса геев и гетеро.

– Ничего личного, Тайни, – говорю я, – но меня альянсы особо не привлекают. К тому же ты знаешь, как я вообще отношусь к внеурочной тусне.

– Нет, не знаю, – отвечает он.

– Я против. Урочных занятий завались. Тайни, слушай. Мне надо идти. Тут и мама на другой линии. – Я отключаюсь. Мама не звонит по другой линии, но разговор следовало закончить, пока меня ни на что не развели.

Но Тайни перезванивает.

– Мне просто необходимо, чтобы ты пришел, нам надо увеличить число участников. Школьное финансирование частично зависит от посещаемости.

– Зачем тебе школьные деньги? У тебя дом собственный.

– На постановку «Танцора Тайни».

– О. Боже. Милостивый. – «Танцор Тайни» – это мюзикл, который Тайни же и написал. По сути, он представляет собой слегка додуманную биографию самого Тайни, но в виде песен, и – имейте в виду, я этим прилагательным вообще не бросаюсь – это самый пидорский мюзикл за всю историю человечества. А это реально кое-что значит. И под словом «пидорский» я не подразумеваю «хреновый». Просто тематика такая. Вообще-то «Танцор Тайни» – с мюзиклами такое бывает – довольно хорош. Песни цепляют. Особенно мне нравится «Тэкл (любитель тайт-эндов)», с западающим в память рефреном: «Я в раздевалке не вижу порно / Потому что у всех там прыщавые попы».

– Ну что? – скулит Тайни.

– Я просто боюсь, что это может оказаться, э… – Как там Гэри на днях высказался? – Не на пользу команде, – заканчиваю я.

– Вот именно это и скажешь завтра! – отвечает Тайни, лишь с намеком на разочарование в голосе.

– Ладно. – Я вешаю трубку. Он перезванивает опять, но я не отвечаю, я на Фейсбуке, изучаю профиль Тайни, листаю его список из 1532 друзей, каждый из которых симпатичнее и моднее предыдущего. Пытаюсь понять, кто именно состоит в Альянсе геев и гетеро и нельзя ли будет собрать из них достаточно неназойливую Компанию друзей. Но, насколько могу судить, там лишь Гэри, Ник и Джейн. Сощурившись, я рассматриваю ее аватарку, кажется, что Джейн на ней обнимает талисман какой-то спортивной команды, который ростом с живого человека и стоит на коньках.

И в этот момент мне от нее приходит заявка в друзья. Я через пару секунд одобряю, и она шлет мне сообщение.

Джейн: Привет!

Я: Привет.

Джейн: Извини, зря я, наверное, восклицательный знак поставила.

Я: Ха. Ничего.

Я просматриваю ее страницу. Список любимой музыки и книг неприлично длинный, я только музыку на букву «А» пролистал и сдался. На фотках она симпатичная, но немного другая, чем в жизни: улыбка не такая, как на самом деле.

Джейн: Дошли слухи, что Тайни агитирует тебя в Альянс.

Я: Ага.

Джейн: Приходи обязательно. Нам нужны участники. Это немного пафосно, на самом деле.

Я: Да, приду, наверное.

Джейн: Круто. А я и не знала, что ты есть в Фейсбуке. Профиль у тебя прикольный. Мне понравилось: «ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ: такая, чтобы в солнечных очках».

Я: А у тебя любимых групп больше, чем у Тайни бывших дружков.

Джейн: Ну да. Кто-то живет, а кто-то музыку слушает.

Я: А кто-то ни то ни другое.

Джейн: Уилл, не унывай. Ты скоро будешь самым сексапильным гетеро среди пацанов нашего Альянса.

У меня отчетливое ощущение, что это заигрывание. Нет, не поймите меня неправильно. Мне нравится заигрывание, как и любому другому пацану, с условием, что этот любой другой пацан то и дело становится свидетелем, как его лучшего друга плющит из-за любви. Проблема в том, что заигрывание является стопроцентным нарушением правил «Помалкивай» и «Ни из-за кого не парься», – хуже может быть только тот леденящий душу момент, когда ты переходишь от слов к действиям, момент поцелуя, который – словно печать под гарантией разбитого сердца. Вообще-то, Правил должно быть три: 1. Помалкивай. 2. Ни из-за кого не парься. И 3. Ни в коем случае не целуйся с девчонкой, которая тебе нравится.

Я, через какое-то время: А сколько в Альянсе пацанов гетеро?

Джейн: Ты один.

Я «ржу», чувствуя себя идиотом из-за того, что вообразил, будто она заигрывает. Джейн просто умная, язвительная и отчаянно кучерявая.

И вот к чему это приводит. На следующий день в половине четвертого звонит звонок с восьмого урока, и на какую-то наносекунду я ощущаю в теле бурление эндорфинов – свидетельство того, что успешно пережил еще один день школы без происшествий, – но тут же вспоминаю: день-то еще не окончен.

Людская река стремительно стекает вниз по лестнице, все бегут навстречу выходным, а я неохотно тащусь наверх.

Я дохожу до кабинета 204А. Открываю дверь. Вижу спину Джейн, которая уселась на стол, поставив ноги на стул. На ней бледно-желтая футболка, и Джейн так наклонилось, что немного видно поясницу.

Тайни Купер лежит, растянувшись на тонком ковре, подложив под голову свой рюкзак. На нем джинсы скинни, в данном случае больше похожие на оболочку для колбасы. На сегодняшний день весь Альянс геев и гетеро составляем мы трое.

– Грейсон! – восклицает Тайни.

– У вас тут клуб «Гомосексуализм – это мерзкий грех», да?

Он смеется. Джейн продолжает сидеть ко мне спиной, читает. Я снова смотрю на ее поясницу – надо же мне куда-то смотреть.

– Грейсон, ты что, решил отказаться от своего отказа от секса? – с улыбкой говорит Тайни.

– Я не отказывался от секса, – бурчу я, зыркнув на него, – я отказывался от отношений.

– Это просто трагедия, да? – обращается он к Джейн. – У Грейсона одно достоинство: он такой милашка – но отказывается с кем-либо встречаться.

Тайни обожает пытаться с кем-нибудь меня свести. Делает он это чисто ради удовольствия позлить меня. И это всегда срабатывает.

– Тайни, заткнись.

– Нет, я сам так не считаю, – продолжает он. – Ничего личного, Грейсон, но ты не в моем вкусе. Во-первых. Ты недостаточно внимания гигиене уделяешь. И во-вторых. Все твои дурацкие достоинства заключаются в том, что меня совершенно не интересует. Вот например, Джейн, я думаю, ты согласишься со мной, что у Грейсона красивые руки.

Джейн слегка пугается, так что я заговариваю, желая избавить ее от необходимости в этом участвовать.

– Тайни, ты очень странным образом пытаешься ко мне подкатить.

– Я бы ни за что не стал к тебе подкатывать, потому что ты не гей. Просто по определению парни, которым нравятся девчонки, совершенно не возбуждают. Как человеку может понравиться тот, с кем у него нет шансов?

Вопрос риторический, но, не старайся помалкивать, я бы ответил: человеку может понравиться тот, с кем у него нет шансов, потому что проще пережить безответную любовь, чем ту, которая сначала была ответной, а потом стала безответной.

– Его считают симпатичным девчонки гетеро, вот что я хотел сказать, – помолчав немного, добавляет Тайни.

И тут до меня доходит весь смысл этой его безумной затеи. Тайни Купер зазвал меня на встречу Альянса геев и гетеро, чтобы свести меня с девчонкой.

Это, конечно, идиотизм такой глубинной и многовалентной степени, прояснить который мог бы только препод по английскому. Тайни наконец затыкается, после чего я начинаю смотреть на часы и спрашивать себя, всегда ли встречи Альянса проходят так, – может, мы тут просто втроем просидим молча час, хотя Тайни Купер периодически будет создавать удушающий дискомфорт своими неделикатными замечаниями, а под конец встанем в круг и прокричим: «ГЕИ, ВПЕРЕД!» – или что еще типа того. Но тут появляются Гэри с Ником и еще какими-то ребятами, которых я едва узнаю, девчонка с короткой стрижкой в гигантской футболке почти до колен с логотипом «Рэнсид»[5], да еще и реально учитель английского, мистер Фортсон, у которого я сам не учился, что, наверное, и объясняет, почему он мне улыбается.

– Мистер Грейсон, – говорит мистер Фортсон, – рад, что вы к нам присоединились. Мне очень понравилось ваше письмо в газету, опубликованное несколько недель назад.

– Это была самая большая ошибка в моей жизни, – отвечаю я.

– Почему же?

Встревает Тайни.

– Это долгая история, которая сводится к тому, что лучше помалкивать и забивать на всех. – Я молча киваю. – Блин, Грейсон, – театрально шепчет Тайни, – я тебе говорил, что мне Ник сказал? – И я такой думаю: ник ник ник, черт, что за ник? Но тут я замечаю Ника, который не сел рядом с Гэри, и это Первая подсказка. К тому же он уткнулся головой в сложенные на парте руки, и это Вторая подсказка. – Что он вполне видит нас вместе. Вот именно в таких словах. Я вполне вижу нас вместе. Ну, слыхал ли ты что-то более офигительное? – По тону его голоса невозможно понять, это офигительно смешно или офигительно здорово, так что я просто пожимаю плечами в ответ.

Ник вздыхает, даже не подняв голову с парты, и бормочет:

– Тайни, не сейчас.

Гэри проводит рукой по волосам и тоже вздыхает:

– Твое многолюбие на команде плохо сказывается.

Мистер Фортсон открывает собрание ударом молотка. Реального молотка. Бедолага. Полагаю, в колледже он себе и представить не мог, что придется использовать молоток в преподавательской работе.

– Так, нас сегодня восемь. Ребята, это отлично. Кажется, первый вопрос на повестке у нас – мюзикл Купера, «Танцор Тайни». Надо принять решение, следует ли отправить запрос в администрацию о финансировании постановки или сосредоточиться на других вещах. Таких, как образование, заострение внимания на вопросе и тэ дэ.

Тайни садится и объявляет:

– «Танцор Тайни» – это одновременно и образование, и заострение внимания на вопросе.

– Да уж, – саркастично замечает Гэри, – заострение внимания на Тайни Купере.

Два чувака рядом с Гэри хихикают, и я тоже встреваю, не успев одуматься.

– Эй, не будь остолопом, Гэри. – Я просто не могу не защищать друга.

– Задай себе вопрос, будут ли над мюзиклом прикалываться? Однозначно, блин. Но зато он честный. Прикольный и точно отражает суть, к тому же не пустышка. Геи в нем показаны как цельные и сложные личности – там же не только о том, как же признаться папе, что мне нравятся мальчики, аааа, это же ужасно трудно, – выдает Джейн.

Гэри закатывает глаза и выдыхает, сжав губы, как будто выпускает табачный дым.

– Ага, уж ты-то знаешь, насколько это трудно, – говорит он Джейн, – ты же тоже… хотя погодите. Ты же не гомосексуалка.

– Это не важно, – отвечает Джейн.

Я смотрю на нее, а она – на Гэри, а мистер Фортсон тем временем принимается разглагольствовать о том, что нельзя делиться на альянсы внутри альянса, потому что иначе всеохватывающего альянса не будет. Я пытаюсь представить, сколько раз он сможет втиснуть в одно предложение слово «альянс», но тут его перебивает Тайни Купер:

– Джейн, погоди, ты что, гетеро?

Она кивает, ни на кого не глядя, и бормочет:

– По крайней мере, так считаю.

– Тогда тебе надо встречаться с Грейсоном, – заключает Тайни. – Он считает, что ты редкая милашка.

Если встану на весы полностью одетый, предварительно вымокнув до нитки, взяв в каждую руку по пятикилограммовой гантеле и поместив на голову стопку книг в твердом переплете, то получится около восемьдесяти кило, что будет примерно соответствовать массе левого трицепса Тайни Купера. Но сейчас я все равно в силах выбить из него всю дурь. И я бы, богом клянусь, так и сделал, но я, увы, слишком занят – пытаюсь сквозь землю провалиться.

Я сижу и думаю: «Боже, клянусь принять обет молчания, уйти в монастырь и поклоняться тебе до конца дней своих, если ты хотя бы в этот раз дашь мне плащ-невидимку, ну пожалуйста, прошу, пожалуйста, плащ-невидимку, поскорее, поскорее». Весьма вероятно, что Джейн думает об этом же, но точно не знаю, потому что она тоже молчит, а посмотреть на нее я не могу по причине того, что ослеп от стыда.

После этого собрание продолжается еще тридцать минут, и все это время я молчу, не двигаюсь и вообще никак не реагирую на раздражители. Полагаю, Ник каким-то образом примиряет Гэри с Тайни, Альянс решает просить денег и на постановку, и на учебно-познавательные флаеры. Какие-то разговоры еще велись, но голоса Джейн я больше не слышал.

Потом все заканчивается, краем глаза вижу, что все расходятся, но я всё сижу. За прошедшие полчаса я составил в уме список с 412 способами убийства Тайни Купера, и я не сдвинусь с места, пока не выберу самый подходящий. В итоге решаю, что просто тысячу раз проткну его шариковой ручкой. В тюремном стиле. Я встаю, распрямившись как штык, и выхожу. У шкафчиков стоит Тайни Купер, ждет меня.

– Грейсон, слушай, – начинает он, а я подхожу к нему, сминаю в кулаке его футболку, поднимаюсь на цыпочки, так что глаза оказываются на уровне его кадыка, и говорю:

– Самая мерзкая твоя выходка, членосос.

Тайни смеется, что выбешивает меня еще больше.

– Грейсон, зря ты меня членососом называешь, потому что – а – это не оскорбительно, и – бэ – ты и сам знаешь, что я им не являюсь. Пока. Как ни печально.

Я выпускаю футболку. Физической расправой его не запугать.

– Ну ладно, – говорю я, – засранец. Дебил. Любитель влагалищ.

– А вот это уже хамство, – отвечает он. – Но послушай меня, чувак. Ты ей нравишься. Она сейчас, когда вышла, вся такая: «Это серьезно было или шутка?», а я: «А зачем тебе знать?», и она: «Ну, просто он симпатичный», так что я сказал, что не шутил, и она давай лыбиться как дура.

– Серьезно?

– Серьезно.

Я протяжно и глубоко вдыхаю.

– Ужасно. Мне-то она совсем не нравится, Тайни.

Он закатывает глаза:

– И ты меня шизанутым считаешь? Она очаровательна. Я же тебе только что жизнь устроил!

Я понимаю, что это типа ненормально для нормального пацана. Ведь, по-хорошему, пацаны должны думать только о сексе и о том, как его добиться, и лететь к первой же девчонке, которой понравился, и т.д. Но: мне больше всего нравится не действовать, а замечать. Что она пахнет, как кофе, в котором слишком много сахара, и разницу между ее реальной улыбкой и улыбкой на фото, и то, как она прикусывает нижнюю губу, и бледную кожу ее спины. И мне нужно лишь это простое удовольствие – замечать эти вещи на безопасном расстоянии, я не хочу признавать, что это все замечаю. И не хочу об этом разговаривать и что-то с этим делать.

Я думал об этом, когда вырубившийся Тайни в слезах и соплях лежал у наших ног. О том, чтобы перешагнуть через этого павшего великана и поцеловать ее, коснуться рукой ее лица, думал о ее невероятно теплом дыхании и о том, что у меня появится девушка, которая будет злиться на меня за то, что я постоянно молчу, а я от этого смолкну напрочь, потому что мне всего-то понравилась одна улыбка и уснувший между нами левиафан, потом я какое-то время буду ощущать себя говнюком, до тех пор, пока мы, наконец, не разбежимся, и я снова обязуюсь жить по собственным правилам.

Я мог бы все это сделать.

А можно без всякого просто жить по правилам.

– Поверь мне, – говорю я Тайни, – лучше от этого моя жизнь не станет. Перестань в это лезть.

Он в ответ пожимает плечами, что я принимаю за кивок.

– Слушай, значит, про Ника, – продолжает Тайни. – Суть в том, что они с Гэри были вместе очень долго, а разошлись только вчера, но между нами настоящая искра пробежала.

– Это бесконечно плохая идея, – замечаю я.

– Но они расстались, – возражает Тайни.

– Ага, а ты представь, что будет, если ты с кем-то расстался, а на следующий день он начинает заигрывать с кем-то из твоих друзей?

– Я подумаю об этом, – говорит Тайни, но я понимаю, что он не сможет удержаться от очередной краткосрочной и неудачной влюбленности. – О, кстати, – он оживляется. – Ты должен пойти с нами на Склад в пятницу. Мы с Ником на концерт собрались, как там группа называется… «Мэйби Дэд Кетс». Интеллектуальный поп-панк. Типа «Дэд Милкман», но поменьше очевидного юмора.

– Спасибо, что сразу позвал, – говорю я, пихая его локтем в бок. Тайни игриво толкает меня в ответ, и я чуть не падаю с лестницы. Это все равно что дружить с великаном из сказки: Тайни постоянно, хоть и не намеренно, будет делать тебе больно.

– Я просто подумал, что после той катастрофы на прошлой неделе ты не захочешь.

– Слушай, а я и не могу. На Склад тоже только совершеннолетних пускают.

Тайни Купер, который идет впереди меня, уже у двери. Он толкает бедром металлический рычаг, и она распахивается. Воля. Выходные. Яркий цвет неба Чикаго. Меня окатывает волна холодного воздуха, свет бьет в глаза, Тайни Купер оказывается на фоне садящегося солнца, так что когда он достает телефон, поворачиваясь ко мне лицом, я его едва вижу.

– Кому звонишь? – интересуюсь я, но он не отвечает, просто стоит с телефоном в своей гигантской мясистой ручище.

– Привет, Джейн. – У меня глаза на лоб лезут, я изображаю жестом перерезание глотки, а Тайни с улыбкой продолжает: – Слушай, Грейсон захотел пойти с нами на «Мейби Дэд Кетс» в пятницу. Может, сначала тогда перекусим?

– …

– Проблемка только в том, что у него ай-ди-карты нет, ты никого не знаешь?

– …

– Ты же еще не доехала до дома? Тогда возвращайся, подбери его тощую задницу. – Повесив трубку, он обращается ко мне: – Она едет. – И, оставив меня стоять у дверей, несется вниз с крыльца по ступенькам, а потом бежит вприпрыжку – да, скачками – к ученической парковке.

– Тайни! – ору я, но он, не оборачиваясь, скачет дальше. Я-то вслед за этим придурком не поскачу, но улыбка на лице появляется. Может, он и злой колдун, но все же Тайни Купер – свободный человек, и если уж этот великан вздумал скакать, то таково его право как огромного гражданина Америки.

Само собой, я Джейн кинуть не могу, поэтому сажусь на ступеньки, и две минуты спустя она появляется, на допотопном перекрашенном вручную «вольво». Раньше я замечал эту тачку на парковке – мимо такой не пройдешь, – но никогда она у меня с Джейн не ассоциировалась. Она сама скромнее, чем можно было бы предположить по такой машине. Я спускаюсь, открываю дверь с пассажирской стороны, залезаю внутрь и ставлю ноги на кучу оберток от фастфуда.

– Извини. Я в курсе, что это мерзко.

– Ничего. – Сейчас отлично было бы пошутить, но я твержу себе: помалкивай, помалкивай, помалкивай, помалкивай. Когда молчание начинает казаться уже слишком странным, я все же говорю: – Ты эту группу, как ее, «Мейби Дэд Кетс», знаешь?

– Ага. Они неплохие. Типа ранний «Мистер Ти Экспириенс» для бедных, но мне нравится одна песня – она длиной секунд пятьдесят пять, называется «Annus Miribalis»[6], в ней буквально вся теория относительности Эйнштейна объясняется.

– Круто, – киваю я, она улыбается, переключает передачу, и мы уносимся в город.

Где-то через минуту мы притормаживаем перед «кирпичом», Джейн останавливается у обочины и смотрит на меня.

– Я довольно скромная, – говорит она.

– А?

– Я довольно скромная, так что все понимаю. Но не надо прятаться за Тайни.

– Я не прячусь.

Джейн ныряет под ремень безопасности, я не понимаю зачем, но когда она начинает тянуться ко мне, до меня доходит, она закрывает глаза и склоняет голову, а я отворачиваюсь и смотрю вниз, на валяющийся на полу мусор. Открыв глаза, Джейн резко отстраняется. Я начинаю говорить, чтобы прекратить молчание:

– Я на самом деле не, гм, я согласен, что ты классная и симпатичная, но я не, ну, не, ну, я, наверное, не, гм, мне не очень сейчас нужны отношения.

Через секунду Джейн очень тихо произносит:

– Наверное, у меня ненадежный источник информации.

– Возможно.

– Извини.

– И ты меня. Ты правда…

– Нет-нет, прекрати, от этого только хуже. Так. Ладно. Посмотри на меня. – Я смотрю на нее. – Я могу забыть об этом, если и ты тоже забудешь – и только на этом условии.

– Ничего особенного и не было, – отвечаю я и поправляюсь: – Было ничего особенного.

– Так-то, – говорит она, на этом наша тридцатисекундная остановка на знаке кончается, и мою голову резко вжимает в сиденье. Джейн водит так же неудачно, как Тайни влюбляется.

Уже у центра мы съезжаем с Лейк-шор, обсуждая «Ньютрал Милк Хоутел», могли ли у них быть какие-то записи, которых никто не слышал, просто демки, например, интересно было бы послушать, как эти песни звучали до того, как их записали профессионально, может, нам вломиться к ним в студию и скопировать все имеющиеся следы их существования. От древней печки в «вольво» у меня пересохли губы, а тот эпизод, когда Джейн ко мне наклонилась, практически и буквально забыт… но тут понимаю, что я, как идиот, разочарован тем, что она как будто совершенно не расстроена, и я почему-то чувствую себя отверженным, а это наводит на мысли о том, что в Музее безумия, наверное, надо бы открыть отдельное посвященное мне крыло.

Место, чтобы припарковаться, мы находим примерно в двух кварталах от того места, куда направляемся, Джейн приводит меня к ничем не примечательной стеклянной двери возле кафешки с хот-догами. Вывеска на двери гласит: КОПИЯ И ПЕЧАТЬ ЗОЛОТОЙ БЕРЕГ. Мы идем вверх по лестнице, в воздухе витает чудесный аромат свиных котлет, потом мы входим в крошечное помещение. Обстановка внутри крайне скромная, а именно: два складных стула, стол, плакат с подвешенным котенком и надписью ПОТЕРПИТЕ, горшок с мертвым растением, компьютер и навороченный принтер.

– Поли, привет, – говорит Джейн чуваку с многочисленными татуировками, который, видимо, оказывается единственным работником этой конторы. Запах хот-догов здесь не чувствуется, но лишь потому, что в «Золотом береге» пахнет коноплей. Парень выходит из-за стола, приобнимает ее одной рукой, и тут Джейн говорит: – Это мой друг Уилл. – Чувак протягивает мне правую руку, мы здороваемся, и я вижу у него на пальцах с тыльной стороны вытатуированные буквы, образующие слово H-O-P-E[7]. – А Поли – друг моего брата. Вместе в Эванстоне учились.

– Ага, учились, – соглашается Поли. – Но вместе недоучились – я еще не закончил, – со смехом добавляет он.

– В общем, такие дела, Поли, Уилл ай-ди-карту потерял, – объясняет Джейн.

Поли улыбается в мою сторону.

– Какая жалость. – Он вручает мне чистый лист бумаги для принтера. – Мне нужно твое полное имя, адрес, дата рождения, номер соцстрахования, рост, вес, цвет глаз. И сто баксов.

– Я, э… – Я зависаю, потому что обычно деньги сотнями с собой не ношу, но раньше, чем успеваю что-либо выговорить, Джейн выкладывает пять двадцаток.

Мы с ней садимся на складные стулья и придумываем нового меня: звать меня будут Ишмаэль Дж. Байафра, адрес: 1060 Аддистон-стрит, регион Ригли-филд. Каштановые волосы, голубые глаза, 178 см, 72 кг, номер страховки – девять цифр наугад, в прошлом месяце исполнилось двадцать два. Я отдаю листок Поли, он показывает на полоску скотча на стене и велит встать туда. Потом подносит к глазам цифровой фотоаппарат и говорит: «Улыбочку!». Когда меня фотографировали на настоящие права, я не улыбался – и сейчас ни за что не стану.

– Через минуту будет готово, – объявляет Поли, я прислоняюсь к стене и начинаю так страшно нервничать из-за этой подделки, что перестаю переживать насчет того, что Джейн совсем близко. Хоть и знаю, что до меня уже три миллиона человек сделали себе фальшивые документы, я все равно уверен, что это правонарушение, а я в целом против этого.

– Я ведь даже не пью, – говорю я вслух, частично самому себе, частично Джейн.

– Я их только чтобы ходить на концерты использую, – отвечает она.

– А можно посмотреть? – прошу я. Джейн берет рюкзак, исписанный ручкой названиями всяких групп и цитатами, и достает кошелек.

– Я их поглубже прячу, – поясняет она, отщелкивая кнопку, – на случай, если вдруг помру или что еще, не хочу, чтобы из больницы звонили родителям Зоры Терстон Мур. – Разумеется, так она назвалась, удостоверение личности совсем как настоящее. Фото просто отличное: губы вот-вот тронет улыбка, именно так Джейн и выглядела дома у Тайни, не то что на Фейсбуке.

– Фотка классная. Ты именно такая, – говорю я. Честно. Вот в чем проблема: очень много того, что честно. Я честно хочу засыпать Джейн комплиментами и честно хочу держать дистанцию. Честно хочу ей нравиться и честно не хочу. Эта бестолковая бесконечная честность льется из моего бездонного дурацкого рта. И я, как дурак, не смолкаю. – Ты ведь сама не представляешь, как выглядишь, понимаешь? Когда видишь свое отражение в зеркале, ты знаешь, что смотришь, так что, пусть даже неосознанно, немного позируешь. Поэтому на самом деле ты не знаешь. Но ты вот в точности такая.

Джейн прижимает два пальца к лицу на фото, которое лежит у меня на ноге, так что получается, что ее пальцы у меня на ноге, если не считать удостоверения. Секунду я смотрю на них, потом поднимаю глаза на нее, и она говорит:

– Поли хоть и преступник, но довольно хороший фотограф.

И тут он как раз подходит, помахивая кусочком пластика, весьма похожим на права.

– Мистер Байафра, ваш документ, удостоверяющий личность.

Он протягивает его мне. На пальцах его левой руки написано: L-E-S-S[8].

Права идеальные. Все иллинойсовские голограммы на месте, те же цвета, такой же толстый ламинированный пластик, такая же строчка про донорство. Я даже почти ничего на фотке вышел.

– Блин, – восклицаю я, – просто великолепно! Шедевр уровня «Моны Лизы».

– Обращайся, – отвечает Поли. – Ладно, детки, у меня тут дела. – Он с улыбкой показывает косячок. Для меня загадка, как такой заядлый курец мог оказаться таким мастаком в подделывании документов. – Пока, Джейн. Передай Филу, чтобы зашел.

– Слушаюсь, командир, – отвечает она, и мы уходим вниз по лестнице, а я прямо бедром чувствую поддельные права в переднем кармане штанов, и мне кажется, что я приобрел билет, который откроет передо мной все двери этого долбомира.

Мы выходим на улицу. Холод не перестает меня удивлять. Джейн бросается бежать, а я не знаю, догонять мне ее или нет, но тут она поворачивается ко мне и начинает скакать спиной вперед. Ветер дует ей в лицо, и я едва разбираю, что она кричит:

– Уилл, давай! Скачи! Ты же теперь мужик!

И, будь я проклят, я принимаюсь бежать за ней вприпрыжку.

глава четвертая

я выставляю метамуцил в седьмой ряд, и тут заявляется преследующая меня маура. она в курсе, что мой босс, кретин, не любитель, чтобы я стоял и трепался во время работы, так что она делает вид, будто рассматривает витамины, а сама тем временем со мной разговаривает. в частности говорит, что со словом «жевательные» явно что-то не то, но тут вдруг часы бьют 17:12, и маура решает, что пора переходить к личным вопросам.

маура: ты гей?

я: ты че, офигела?

маура: я бы нормально к этому отнеслась.

я: а, ну слава богу, а то я больше всего переживал бы именно из-за того, как ты к этому отнесешься.

маура: да я просто так сказала.

я: я учел. а теперь заткнись, пожалуйста, и дай мне поработать, ага? или мне воспользоваться своей рабочей скидкой и купить тебе чего-нибудь от твоего припадка?

мне кажется, реально надо запретить спрашивать парней об их сексуальной ориентации во время работы. хотя я не хочу эту тему с маурой обсуждать вообще нигде. дело вот в чем – не такие уж мы близкие друзья. мне просто нравится делиться с ней своими фантазиями о том, как пройдет судный день. но она для меня не из тех друзей, чей судный день я пожелал бы предотвратить. и эта проблема у нас с самого начала общения, то есть примерно с год. я понимаю, что, если рассказать мауре, что мне нравятся пацаны, она, возможно, расхочет со мной встречаться, и это было бы большущим плюсом. но я при этом сразу же превращусь в ее голубого любимца, а на таком поводке я ходить не желаю. к тому же я не такой уж гей. гребаную мадонну терпеть не могу.

я: надо сделать хлопья от запора и назвать их метамюсликс.

маура: я серьезно.

я: а я серьезно прошу тебя отвалить. если я тебя не хочу, это не значит, что я гей. тебя и многие другие нормальные парни не хотят.

маура: как ты меня уже задолбал.

я: нет, тебя я не долбал.

маура подходит и валит все бутылочки, которые я так старательно выставлял рядами. я принимаюсь подбирать их, и когда она уже в дверях, едва не швыряю в нее слабительным, но, блин, если я прямо тут вышибу ей мозги, то менеджер заставит меня убирать, а это было бы хреново. и меньше всего мне хочется свои новые туфли ее серым веществом запачкать. вы хоть представляете, с каким трудом это дерьмо отмывается? к тому же мне работа в аптеке очень нужна, а это означает, что мне нельзя тут орать, цеплять свой дебильный бейдж вверх ногами, надевать драные джинсы или приносить в жертву щенков в отделе игрушек. я в целом не против, только не люблю, когда менеджер рядом, или когда заходят знакомые, и им делается неловко потому, что я работаю, а им этого делать не приходится.

я жду, что маура развернется и прибежит обратно, но этого не происходит, и я понимаю, что ближайшие три дня придется быть с ней повежливее (или по крайней мере больше не козлиться). я делаю заметку в уме купить ей кофе или типа того, но моя ментальная доска для записи – одно название, все мои заметки на ней тут же пропадают. и, по правде говоря, я знаю, что при следующей встрече маура, как всегда, начнет изображать из себя обиженную, а меня это только больше выбесит. ну, она же сама начала. я не виноват, что она ответ не готова услышать.

по субботам аптека закрывается в восемь, а я, соответственно, ухожу в девять. эрик, мэри и грета вовсю обсуждают вечеринки, на которые собираются пойти, и даже роджер, наш квадратноголовый менеджер, рассказывает о том, что они с женой сегодня «посидят дома» – кхм-кхм, кхм-кхм, е-е, буэ. я с большей охотой представлю себе гнойную рану с копошащимися червями. роджер жирный и лысый, и жена, наверное, такая же, и я совершенно не хочу ничего знать об их жирнолысом сексе. особенно потому, что рассказывает он об этом типа с намеками на что-то интересное, когда на самом деле наверняка он просто припрется домой, они посмотрят кинцо с томом хэнксом, потом один из них уже ляжет в кровать и будет слушать, как другой пошел ссать, а потом они поменяются местами, а когда второй закончит в туалете, они выключат свет и уснут.

грета зовет меня с собой, но ей уже года двадцать три или в этом районе, к тому же ее парень винс производит такое впечатление, что он выпустит из меня кишки, если я в его присутствии буду умными словами выражаться. поэтому я попросту возвращаюсь домой, там мама, а айзека в сети нет, меня просто бесит, что у мамы по субботам всегда вечера свободны, а у айзека – наоборот, всегда заняты. то есть, я, конечно, не хочу, чтобы он сидел дома и ждал, когда я вернусь, и мы сможем пообщаться, нет, как раз классно, что у него есть жизнь. меня ждет письмо от него, он идет в кино, праздновать день рождения кары, я пишу, чтобы он ее и от меня поздравил, хотя, само собой, к тому моменту, как он это сообщение получит, день рождения уже закончится, к тому же я не в курсе, рассказывал ли он ей обо мне.

мама сидит на нашем лаймового цвета диване и смотрит на ди-ви-ди мини-сериал «гордость и предубеждение» уже в седьмой триллиард раз, а я понимаю, что сесть сейчас с ней рядом было бы по-бабски. что странно, ей еще и «убить билла» нравится, а я все никак не могу уловить разницу в ее настроении, когда она смотрит «гордость и предубеждение» и когда смотрит «убить билла». мама как будто остается одним и тем же человеком независимо от того, что творится на экране. а это наверняка неправильно.

в итоге я все же сажусь смотреть «гордость и предубеждение», потому что они на пятнадцать часов, так что когда все закончится, айзек, наверное, уже вернется. мой телефон постоянно звонит, а я постоянно не отвечаю. есть плюс в том, что айзек не может мне позвонить – не приходится волноваться, вдруг это он.

когда чувак собирается сказать телке все, что он ей должен сказать, звонят в дверь. поначалу я игнорирую это так же, как и телефон. проблема только в том, что дверной звонок на автоответчик не переключается, и когда раздается очередной звонок и мама собирается встать, я говорю, что открою, решив, что кто-то ошибся дверью, как ошибаются номером. и лишь подойдя к двери, я вижу, что за ней маура, и она слышала шаги, так что знает, что я тут.

маура: нам надо поговорить.

я: сейчас же уже типа полночь, нет?

маура: открой дверь.

я: ты капризничать тут будешь?

маура: уилл, хватит. открывай.

когда она начинает разговаривать со мной напрямую, мне всегда становится немного страшно. открывая дверь, я пытаюсь придумать, как от мауры избавиться. как-то машинально.

мама: кто там?

я: да всего лишь маура.

и, блин, маура восприняла это «всего лишь» буквально. пусть она уже нарисует слезу под глазом, и покончим с этим. на ней столько подводки, что хватило бы и контур трупа обвести, а кожа такая бледная, что маура как вампир на рассвете. только двух кровавых точек на шее не хватает.

мы зависаем в дверях, потому что я толком не знаю, куда нам идти. мне кажется, в дом она ко мне раньше не заходила, разве только на кухню. но в моей комнате точно не была, потому что там комп, а маура из таких девчонок, кого на секунду одних оставишь, и они сразу же полезут в твой дневник или в компьютер. к тому же, сами понимаете, когда приглашаешь кого-то в свою комнату, это может кое-что значить, а я однозначно не желаю, чтобы маура ждала от меня что-то типа: «а может на кровать сядешь, а раз уж мы на кровати, может, я тебя трахну?». но пока кухня с гостиной не годятся, потому что там мама, мамина спальня тоже не годится, потому что это мамина спальня. в общем, в итоге я спрашиваю, не хочет ли она пойти в гараж.

маура: в гараж?

я: слушай, в выхлопную трубу я тебя лезть не заставлю. если бы хотел совершить вместе с тобой групповое самоубийство, я бы предпочел удар током в ванне. ну, фен в нее бросить. как поэты делают.

маура: ладно.

в мамином макси-сериале говнофантазия остин раскрылась еще далеко не до конца, так что я знаю, что нас с маурой не тронут. точнее сказать, мы будем единственными тронутыми в гараже. в тачке сидеть было бы как-то глупо, так что я расчищаю пространство возле груды папиных вещей, которые мама так и не выкинула.

я: ну так че?

маура: ты урод.

я: это новость для тебя?

маура: помолчи секунду.

я: только если ты замолчишь.

маура: прекрати.

я: ты начала.

маура: просто прекрати.

ладно, думаю я, заткнусь. и что? пятнадцать сраных секунд молчания. а потом вот это:

маура: я всегда уверяю себя, что ты не со зла, и от этого типа не так больно. но сегодня… блин, меня просто задрало уже. ты задрал. чтобы ты знал – я спать с тобой тоже не хочу. я бы ни за что не стала спать с человеком, с которым даже дружить не получается.

я: погоди-ка, мы что, больше не друзья?

маура: я не знаю, кто ты мне. ты мне даже не признаешься, что ты гей.

ее излюбленный маневр. когда она не получает нужный ей ответ, маура сама строит угол и загоняет тебя в него. один раз я ушел в туалет, а она порылась в моей сумке, нашла таблетки – я утром не выпил, поэтому взял с собой в школу. она целых десять минут выжидала, а потом спросила, принимаю ли я какие-то препараты. я посчитал, что это прозвучало ни к селу ни к городу, обсуждать мне это особо не хотелось, и я ответил, что нет. а она что? снова залезла в мою сумку, достала оттуда пузырьки с таблетками и спрашивает, от чего они. ответа она добилась, но ее поведение точно не внушает доверия. потом она твердила, что мне не надо стыдиться моих «психических особенностей», а я отвечал, что не стыжусь – просто не хочу с ней об этом разговаривать. но маура разницу не смогла уловить.

а теперь другая ловушка, на этот раз про ориентацию.

я: эй, стоп. если я и гей, не мне ли решать, говорить об этом тебе или нет?

маура: кто такой айзек?

я: черт.

маура: думаешь, я не вижу, что ты там в тетради малюешь?

я: да ты прикалываешься. и ты из-за айзека так решила?

маура: ты просто ответь, кто он такой.

я ей принципиально не хочу рассказывать. он мне принадлежит, не ей. если я ей хоть что-то расскажу, маура захочет знать все. я знаю, что она по какой-то идиотской причине решила, что я сам этого хочу – все рассказывать, и чтобы она все обо мне знала. но я не хочу. и она этого не добьется.

я: маура, маура, маура… айзек – это вымышленный персонаж. на самом деле его нет. блин! я просто кое-что придумал. ну, замысел у меня. я истории сочиняю. с этим айзеком в главной роли.

знать не знаю, откуда это дерьмо берется. похоже, это просто дано мне какой-то божественной силой выдумывания. судя по ее виду, маура очень хочет в это поверить, но не может.

я: это как собачка пого. только он не собачка и не на палочке.

маура: блин, я уже совсем забыла про собачку пого.

я: да ты что?! мы же на этом должны были разбогатеть!

и на это она ведется. маура прижимается ко мне, и я богом клянусь: будь она пацаном, я бы сейчас через штаны заметил, как у нее встал.

маура: понимаю, что это ужасно, но мне как-то легче от того, что ты такую серьезную вещь от меня не скрываешь.

пожалуй, неудачное время подчеркивать, что я, вообще-то, не сказал, что я не гей. я просто послал ее подальше.

даже не знаю, есть ли что ужаснее на свете, чем когда девочка-гот внезапно делается ласковой. теперь маура не только жмется ко мне, но и изучает мою руку, как будто на ней оттиснута надпись о смысле жизни. шрифтом брайля.

я: мне, наверное, к маме пора возвращаться.

маура: скажи ей, что нам надо пообщаться.

я: да я кино обещал с ней посмотреть.

тут главная задача – избавиться от мауры так, чтобы она не поняла, что от нее избавились. я же обидеть ее не хочу, не сейчас, когда я только все наладил после предыдущей мнимой обиды. я точно знаю: как только маура доберется до дома, она бросится к своей тетрадке с кроваво-черепушечной поэзией, и я изо всех сил стараюсь, чтобы там обо мне ничего плохого не появилось. маура однажды показала мне один свой стих.

повесь меня

как мертвую розу

сохрани меня

и мои лепестки облетят

только когда ты их коснешься

и я растворюсь навсегда

а я написал ей стих в ответ:

я

как дохлая бегония

вишу вверх ногами

потому что

дохлым бегониям

насрать на все

и она тоже ответила:

не всем цветам

нужен свет

для роста

так что сегодня, возможно, я вдохновлю ее на что-нибудь вроде:

я думала, что у него голубая душа

но может, все же есть надежда,

что я, коль буду хороша,

его увижу без одежды.

надеюсь, я этого никогда не увижу, не узнаю, что это было написано, и вообще никогда об этом больше не буду думать.

я встаю, открываю дверь, чтобы маура вышла. говорю ей: «увидимся в школе в понедельник», а она отвечает: «если не раньше», я говорю: «ха-ха-ха» и, когда она отходит на безопасное расстояние, закрываю дверь.

что самое дурацкое, я знаю, что мне это еще аукнется. рано или поздно маура скажет, что я ее провел, хотя на самом деле я лишь пытался умерить ее пыл. надо ее с кем-нибудь свести. и поскорее. мауре же не я нужен, а кто-то такой, кто все внимание будет уделять ей одной. просто я таким быть не могу.

когда я возвращаюсь в гостиную, «гордость и предубеждение» уже почти закончились, то есть все в курсе, какую роль они играют в жизни других. мать моя обычно к этому моменту уже вся в соплях, как мятый платочек, но в этот раз глаза у нее сухие. и, выключив ди-ви-ди, она это подтверждает.

мама: пора мне это уже прекратить. и начать новую жизнь.

мне кажется, слова эти она адресовала самой себе или там вселенной, но не мне. но все же не могу не думать, что в это вот «начать новую жизнь» может поверить лишь полный идиот. как будто можно поехать в магазин, купить новую жизнь и начать ее. а сначала смотришь на нее в блестящей коробочке и видишь через пластик, что там с тобой происходит, и говоришь такой: «ух ты, тут я на вид куда счастливее – кажется, да, надо брать!», и берешь, несешь на кассу, жизнь пробивают, ты оплачиваешь кредиткой. если бы начать новую жизнь было так просто, то мы все жили бы счастливо. но это не так. так что, мам, не думай, что новая жизнь ждет тебя готовенькая, надо просто найти и купить. нет, вот она, твоя жизнь. и да, она хреновая. жизни вообще обычно такие. так что если хочешь что-то изменить, нужна не новая жизнь. а готовность поднять свою задницу.

я, разумеется, ничего этого ей не говорю. матери не должны такое дерьмо от детей выслушивать, за исключением тех случаев, когда они делают что-то реально не то, типа курят в постели или употребляют героин, или употребляют героин, пока курят в постели. если бы моя мама была крутым пацаном из школы, ей бы другие ее крутые дружки сказали: «чувак, да тебе просто потрахаться надо». но извините, гении, это тоже не так. не существует никакого целительного траха. это просто такой санта-клаус для взрослых.

нет, ненормально как-то, что я от мамы к сексу скатился, так что я даже радуюсь, когда она продолжает сетовать.

мама: это уже старость, да? в субботу вечером мама сидит дома, дожидаясь появления дарси.

я: я полагаю, этот вопрос не требует ответа?

мама: да. пожалуй, да.

я: а ты этого дарси куда-нибудь приглашала?

мама: нет. я его даже не нашла еще.

я: но он же не придет, пока ты его не позовешь.

то, что я даю маме советы насчет личной жизни – это типа все равно что золотая рыбка будет учить улитку летать. я мог бы ей напомнить, что не все мужики козлы, как мой отец, но маме почему-то до жути не нравится, когда я плохо о нем говорю. наверно, переживает за мое будущее, как я проснусь однажды утром и почувствую, что половина моих генов жаждет сделать из меня ублюдка, и пожалею, что уже не такой. но знаешь что, мамочка, – этот день давно настал. и я даже не могу сказать, что таблетки от этого помогают – нет, они лишь ослабляют побочные эффекты.

да будут благословенны препараты, выравнивающие настроение. и пусть господь делает все настроения равными. я, блин, защитник гражданских прав настроений.

уже довольно поздно, айзеку пора вернуться, поэтому я говорю маме, что пойду спать, а потом, из вежливости, добавляю, что, если мне по пути в магазин доведется увидеть чувака в трико, соблазнительно гарцующего на коне, я ему дам ее телефончик. она меня благодарит и говорит, что этот вариант куда лучше тех, что придумывали подружки за покером. интересно, она скоро и к почтальону с вопросами на эту тему обращаться будет?

убрав скринсейвер, я вижу, что меня ждут сообщения.

связанныйпапочкой: ты тут?

связанныйпапочкой: я желаю.

связанныйпапочкой: и надеюсь.

связанныйпапочкой: и молюсь.

мой мозг обволакивает всякого рода мимимишность. любовь – такой наркотик.

оттеноксерого: последний глас разума в этом мире, говори.

связанныйпапочкой: ты тут!

оттеноксерого: ток пришел.

связанныйпапочкой: если ты ждешь от меня разумности, дела, значит, плохи.

оттеноксерого: ага, тут маура в аптеку заходила, собеседоваться на роль ведьмы, я ей сказал, что кастинг уже окончен, и тогда она подумала, что, может, хоть перепихнуться удастся. а потом мать завела пластинку о том, что ей новую жизнь надо начать. а, и мне еще домашку делать. или не делать.

связанныйпапочкой: тяжело тебе живется, да?

оттеноксерого: однозначно.

связанныйпапочкой: как думаешь, маура знает?

оттеноксерого: она сама уверена, что точно знает.

связанныйпапочкой: вот сучка любопытная.

оттеноксерого: все же нет. она не виновата, что я об этом говорить не хочу. но я лучше с одним тобой всем делиться буду.

связанныйпапочкой: ты так и делаешь. у тебя там как, больше планов на субботний вечер нет? может, еще с мамой собираешься посидеть?

оттеноксерого: все мои планы на вечер – это ты, мой дорогой.

связанныйпапочкой: я польщен.

оттеноксерого: правильно. а как день рождения прошел?

связанныйпапочкой: тихо. кара решила просто со мной и жанин в кино сходить. пообщались хорошо, а кино говно. там чувак вдруг узнает, что женился на сукубе

связанныйпапочкой: на сукуббе?

связанныйпапочкой: или суккубе?

оттеноксерого: на суккубе

связанныйпапочкой: ага, на ней. бред вообще полный. а потом тоска. а потом – много шума и бреда. но потом было минуты две, когда тупость зашкалила настолько, что стало даже смешно. но потом опять пошел бред, и концовка слабая.

связанныйпапочкой: веселуха, короче.

оттеноксерого: а как кара?

связанныйпапочкой: отходит.

оттеноксерого: в смысле?

связанныйпапочкой: говорит о своих проблемах в прошедшем времени, словно старается нас убедить, что они в прошлом. но, может, так и есть.

оттеноксерого: ты ей привет от меня передал?

связанныйпапочкой: ага. я, кажется, сказал так: «уилл хочет, чтобы ты внутри него оказалась», но смысл был такой. она тоже привет передает.

оттеноксерого: **одиноко вздыхает** жаль, что меня с вами не было.

связанныйпапочкой: а мне жаль, что я прямо сейчас не с тобой.

оттеноксерого: правда? :-)

связанныйпапочкой: о да.

оттеноксерого: а если бы ты оказался тут…

связанныйпапочкой: что бы я стал делать?

оттеноксерого: :-)

связанныйпапочкой: я сейчас скажу, что бы я стал делать.

у нас такая игра. в основном все несерьезно. то есть существует два варианта развития событий. первый – это просто стеб над теми, кто занимается сексом через мессенджер, мы даже придумали всякие прикольные стебографические диалоги.

оттеноксерого: полижи мне ключицу.

связанныйпапочкой: лижу тебе ключицу.

оттеноксерого: ооо, как моей ключице приятно.

связанныйпапочкой: ох какая плохая ключица.

оттеноксерого: мммммммм

связанныйпапочкой: уууууууууууу

оттеноксерого: ррррррррррр

связанныйпапочкой: ттттттттттттт

а иногда мы практикуем новаторский подход к романтике. порнопоп.

связанныйпапочкой: вонзи же в меня свой трепещущий жезл мужественности, самец.

оттеноксерого: я от твоего вероломного придатка наливаюсь адским пламенем.

связанныйпапочкой: мой поисковый отряд проникает в твою нейтральную зону.

оттеноксерого: нашпигуй меня, как индейку на день благодарения!!!

а иногда, как сегодня, выходит правда, потому что она нам нужнее всего. или, может, она нужнее всего только одному из нас, а другой знает, когда пришло время это дать.

например, сейчас я больше всего на свете хочу, чтобы айзек оказался рядом. и он, зная это, говорит:

связанныйпапочкой: если бы сейчас был рядом, я бы встал у тебя за спиной, мягко положил руки тебе на плечи и нежно бы их массировал, пока ты не допишешь предложение.

связанныйпапочкой: потом я бы наклонился к тебе и провел ладонями по твоим рукам, прижался бы к тебе шеей, позволил бы тебе в меня превратиться и какое-то время так отдохнуть.

связанныйпапочкой: отдыхай…

связанныйпапочкой: а когда ты будешь готов, я поцелую тебя один раз и отойду, сяду на твою кровать и буду ждать тебя там, и мы просто полежим, ты прижмешься ко мне, а я прижмусь к тебе.

связанныйпапочкой: и нам будет так спокойно. совершенно спокойно. как во сне, но только наяву и вместе.

оттеноксерого: о, это было бы просто чудесно.

связанныйпапочкой: ага. я бы тоже этого хотел.

я представить не могу, чтобы мы такое друг другу вслух говорили. но хотя я не могу вообразить, что услышу это, я могу это пережить. даже представлять не приходится. я просто в этом нахожусь. чувствую, как бы это было. это спокойствие. я был бы так счастлив, и от этого мне очень грустно, потому что на самом деле есть только слова.

айзек мне с самого начала сказал, что паузы ему кажутся очень неловкими, – если я не отвечаю слишком долго, он думает, что я сижу в другом окне, либо ушел из-за компа, либо переписываюсь еще с дюжиной пацанов помимо него. а мне пришлось признать, что я испытываю те же страхи. поэтому теперь, когда возникает пауза, мы делаем так:

оттеноксерого: я тут

связанныйпапочкой: я тут

оттеноксерого: я тут

связанныйпапочкой: я тут

до следующего предложения.

оттеноксерого: я тут

связанныйпапочкой: я тут

оттеноксерого: я тут

связанныйпапочкой: а что мы делаем?

оттеноксерого:???

связанныйпапочкой: мне кажется, пора

связанныйпапочкой: нам встретиться

оттеноксерого:!!!

оттеноксерого: серьезно?

связанныйпапочкой: бредозно

оттеноксерого: ты хочешь сказать, что я смогу тебя увидеть

связанныйпапочкой: и обняться по-настоящему

оттеноксерого: по-настоящему

связанныйпапочкой: да

оттеноксерого: да?

связанныйпапочкой: да.

оттеноксерого: да!

связанныйпапочкой: я схожу с ума?

оттеноксерого: да! :-)

связанныйпапочкой: я сойду, если мы не встретимся.

оттеноксерого: да, надо.

связанныйпапочкой: да, надо.

оттеноксерого: обожеблинвау

связанныйпапочкой: мы встретимся, да?

оттеноксерого: теперь пути обратно нет.

связанныйпапочкой: я так рад…

оттеноксерого: и напуган

связанныйпапочкой: …и напуган

оттеноксерого: …но больше рад?

связанныйпапочкой: но больше рад.

мы встретимся. да, я знаю.

мы в полном бреду и ужасе выбираем день.

в пятницу. через шесть дней.

возможно, через шесть дней моя жизнь начнется.

какое безумие.

и самое безумное то, что я так обрадовался, что мне сразу же захотелось рассказать об этом айзеку, хотя он единственный, кто об этом уже знает. но не мауре, не саймону, не дереку, не маме – никому во всем свете, только ему. он и источник моего счастья и тот, с кем мне хочется делиться счастьем.

я просто должен верить, что это судьба.

Глава пятая

Выходные такие, что я из дома вообще не выхожу – в буквальном смысле – только с мамой ненадолго в «Белую курицу». Меня такое не печалит, между тем я надеюсь, что позвонит Тайни Купер и/или Джейн, и представится случай использовать мои поддельные права, которые я спрятал на книжной полке в «Доводах рассудка». Но никто не звонит; ни Тайни, ни Джейн не появляются в Сети; а на улице холоднее, чем в стальном лифчике у ведьмы, так что я сижу дома и делаю, что не успел из домашки. Начал математику, а закончив, еще часа три сижу с учебником, пытаясь понять, что только что сделал. Такие вот выходные – когда времени столько, что ты нашел все ответы и принимаешься искать идеи.

А в воскресенье вечером, когда я сел за комп, чтобы проверить, есть ли кто в Сети, в дверь просунулась голова папы.

– Уилл, – говорит он, – у тебя есть минутка, давай поговорим в гостиной?

Поворачиваюсь на вращающемся кресле, встаю. У меня слегка сжимается желудок, потому что гостиная вообще не про гостей, это та комната, где объявляют, что Санты нет, где умирают бабушки, где недовольно изучают твой дневник, где рассказывают о том, что микроавтобус мужчины въезжает в гараж женщины, потом выезжает, потом снова въезжает и так далее, пока не происходит оплодотворение яйцеклетки, и тому подобное.

Папа у меня очень высокий и очень худой, а еще очень лысый, и у него длинные тонкие пальцы, и сейчас он ими барабанит по дивану в цветочек. Я сажусь напротив в слишком пухлое и слишком зеленое кресло. После этого он стучит пальцами еще где-то тридцать четыре года, причем молча, и я наконец начинаю:

– Пап, привет.

Манеру общения моего папы отличают формализм и строгость. Папа всегда разговаривает так, как если бы он информировал, что у тебя терминальная стадия рака, – ему по работе этим много приходится заниматься, в этом все дело. И вот он смотрит на меня такими грустными глазами, по каким понятно: у тебя рак, и говорит:

– Нам с мамой интересно, какие у тебя планы.

– Э, ну… – отвечаю я. – Я собирался уже скоро ложиться. А завтра в школу. А в пятницу на концерт. Я маме уже рассказывал.

Он кивает.

– Да, а после этого?

– Гм, после этого? Ты про то, чтобы поступить в колледж, получить работу, жениться, родить вам внуков, не употреблять наркотиков и жить потом долго и счастливо?

Папа едва не улыбается. Вообще это чрезвычайно сложно – заставить моего папу улыбнуться.

– В данный конкретный момент жизни нас с мамой особенно интересует один аспект всего этого процесса.

– Колледж?

– Колледж, – подтверждает он.

– Об этом же можно не беспокоиться до следующего года, – напоминаю я. А папа начинает вещать о какой-то программе в Северо-Западном университете, где колледж совмещен с медицинским, учиться типа шесть лет, и к двадцати пяти уже попадешь в ординатуру, и от дома недалеко, хотя жить, конечно, будешь в кампусе, и так далее, и тому подобное, до меня ведь уже примерно через одиннадцать секунд доходит: они с мамой решили, что я учиться должен именно там, и что надо пораньше меня с этим планом ознакомить, а впоследствии они будут периодически о нем напоминать, настаивая, и настаивая, и настаивая. А еще я понимаю, что, если поступить удастся, я, наверное, туда и пойду. Не самый ужасный способ зарабатывать на жизнь.

Вы же знаете, как люди обычно говорят, что родители всегда правы? «Слушайся советов родителей; они знают, что для тебя будет лучше». И конечно, знаете, что никто этих советов не слушает, потому что, даже если родители правы, это просто бесит, да и звучит так снисходительно, что хочется пойти и сесть на метамфетамин или заняться незащищенным сексом с восемьюдесятью семью тысячами незнакомцев? А вот я своих родителей слушаю. Они знают, что мне нужно. Я, честно говоря, вообще любого слушать готов. Почти каждый разбирается в жизни лучше, чем я.

Ну так вот, хотя он об этом не знает, мой отец вдается в свои объяснения зря: я уже на все согласен. Хотя думаю о том, какой я маленький в этом несуразно огромном кресле, о том, что у меня между страницами романа Джейн Остин прячутся фальшивые права, о том, бесит ли меня Тайни или скорее восхищает, о пятнице, о том, что надо будет от Тайни подальше держаться, так как он пытается дергать руками и ногами в танце так же неистово, как и все остальные, что в клубе слишком жарко и все потеют, а музыка такая быстрая и от нее такие мурашки по телу, что мне даже плевать, о чем они там поют.

– Да, пап, идея очень крутая, – говорю я, а он рассказывает о том, кого там знает, а я лишь киваю, киваю, киваю.

В школе в понедельник я оказываюсь на двадцать минут раньше, потому что маме надо было в больницу к семи, – у кого-то, наверное, слишком большая опухоль или типа того. В общем, я прислонился спиной к флагштоку на лужайке перед школой и жду Тайни Купера. И хотя на мне и перчатки, и шапка, и куртка, и капюшон, я все равно дрожу. По лужайке носится ветер, слышу, как он треплет флаг у меня над головой, но будь я проклят, если войду в это здание прежде, чем прозвенит звонок на первый урок.

Подъезжают автобусы, лужайка мало-помалу заполняется девятиклассниками, и никого из них я, похоже, не интересую. Потом замечаю Клинта из Компании друзей, в которой я побыл немного, он идет с парковки ко мне, хотя мне даже удается убедить себя в том, что он просто направляется в мою сторону, до тех пор, пока меня не окутывает зловонное облачко его дыхания. И врать не буду: я даже жду, что он извинится за скудоумие некоторых из его друзей.

– Привет, потаскун. – Клинт всех так называет. Это комплимент? Или оскорбление? Или одно и другое одновременно – получается универсально.

У него изо рта так штыняет, что я морщусь и просто говорю:

– Привет. – Тоже особо ни о чем. Все мои разговоры с Клинтом или кем-то еще из Компании всегда одинаковы: слова исключительно пустые, так что никто никогда не знает, о чем речь, доброту не отличить от жестокости, эгоизм – от бескорыстия, участие – от черствости.

– Мне на выходных Тайни звонил, про свой мюзикл рассказывал, – говорит он. – Рассчитывает на финансирование со стороны нашего школьного совета. – Клинт его вице-президент. – Всю эту муть мне пересказал. Мюзикл про огромного толстожопого гея и его друга, которому дрочить приходится пинцетом – настолько у него член маленький. – Он говорит это с улыбкой. Не со зла. Ну, не совсем.

Как ты оригинален. Откуда у тебя столько остроумия, Клинт? Или у тебя собственная фабрика по производству шуток в Индонезии и ты заставляешь восьмилетних детишек вкалывать по девяносто часов в неделю, сочиняя для тебя эти первоклассные остроты? Хотя, вообще-то, даже у бой-бэндов иногда бывает материальчик получше, – хочу сказать я. Но молчу.

– Таки да, – после паузы наконец-то продолжает Клинт, – возможно, я смогу завтра сделать что-нибудь для Тайни на собрании. Потому что эта идея с постановкой вроде шикарная. Есть у меня только один вопрос: ты сам будешь себя играть? Я готов заплатить, чтобы это увидеть.

Я слегка смеюсь, но недолго.

– Я не любитель драмы, – в итоге отвечаю я. И тут чувствую, что за спиной появилось нечто огромное. Клинт откидывает назад голову до упора, смотрит на Тайни, потом кивает ему.

– Здорово, Тайни, – говорит он и уходит.

– Что, пытался тебя вернуть? – интересуется Купер.

Я поворачиваюсь – теперь-то я могу говорить.

– Ты за все выходные ни разу не вышел в Сеть и не позвонил мне, а с ним, значит, общался, да еще и опять пытался всю мою социальную жизнь испортить своими волшебными песнями?

– Во-первых, «Танцор Тайни» тебе не испортит социальную жизнь, потому что у тебя ее нет. А во-вторых, ты мне тоже не звонил. В-третьих, я был ужасно занят! Почти все время провел вместе с Ником.

– Я вроде объяснил, почему тебе нельзя с ним встречаться, – говорю я, но Тайни продолжает что-то рассказывать, и тут я вижу Джейн, она идет в нашу сторону сгорбившись, ей зябко на ветру. На ней всего лишь толстовка с капюшоном.

Я здороваюсь, она здоровается и встает рядом со мной, как будто я какой обогреватель или типа того. Из-за ветра она щурит глаза.

– Держи, – говорю я, снимаю с себя куртку, и Джейн в нее закутывается. Пока я все стараюсь придумать, о чем ее можно спросить, звучит звонок, и мы поспешно идем в школу.

Весь день я Джейн вообще не вижу, и это меня немного расстраивает, потому что выстыли даже коридоры, и я все беспокоюсь, что после школы по пути до тачки Тайни я обледенею нафиг. Когда уроки заканчиваются, я лечу к своему шкафчику и, открыв дверцу, вижу внутри свою куртку.

Записку сквозь щелку в него пропихнуть можно. Если очень напрячься, можно и карандаш. Однажды Тайни Купер засунул в шкафчик даже книжечку про «Счастливого кролика». Но мне крайне трудно представить, как Джейн, все же не самый сильный человек в мире, запихала в эти крошечные отверстия объемную зимнюю куртку.

Но я сюда не вопросы задавать пришел, так что я одеваюсь и выхожу на стоянку, где вижу, как Тайни Купер обменивается рукопожатиями с однорукими объятиями ни с кем иным, как с Клинтом. Я открываю дверь «акуры» Тайни и залезаю на пассажирское сиденье. Вскоре появляется и он сам, и даже несмотря на то, что я на него зол, меня все же поражает точная и сложная геометрия телодвижений, с какой Тайни Купер усаживается в свою крошечную машину.

– У меня предложение, – начинаю я, пока он демонстрирует еще одно чудо, а именно пристегивает ремень.

– Я польщен, но спать с тобой не стану, – отвечает Тайни.

– Не смешно. Предлагаю заморозить постановку «Танцора Тайни», а я за это… не знаю, чего ты от меня хочешь? Я на все готов.

– Ну, я хочу, чтобы ты замутил с Джейн. Или хотя бы ей позвонил. Я так искусно подстроил, чтобы вы остались наедине друг с другом, но у нее как будто сложилось впечатление, что ты с ней встречаться не настроен.

– Не настроен, – подтверждаю я. Это и абсолютно честно, и абсолютно нет. Тупая всеохватывающая правда.

– Ты что, думаешь, сейчас тысяча восемьсот тридцать второй год? Если тебе нравится кто-то, кому нравишься ты, надо, блин, прижаться к его губам своими губами, приоткрыть рот, немного добавить языка для яркости. Ну, твою ж мать, Грейсон. Все просто с пеной у рта разглагольствуют о том, что современная молодежь в Америке совершенно распущенна и маниакально повернута на сексе и что сейчас дрочат друг другу чаще, чем конфетами угощают, а ты не можешь поцеловать девчонку, которой ты точно нравишься?

– Тайни, она мне не нравится. В этом дело.

– Да она очаровательна.

– Тебе-то откуда знать?

– Я же голубой, а не слепой. У нее волосы такие пышные и великолепный нос. Просто великолепный нос. Ну, что там еще? Что вас интересует? Сиськи? Вроде бы они у нее есть. Нормального сисечного размера. Что тебе еще нужно?

– Я не хочу это обсуждать.

Тайни заводит мотор, а потом принимается ритмично долбить головой по рулю, словно мячом для тетербола. Бииип. Бииип. Бииип.

– Ты нас позоришь! – ору я.

– Я прекращу, только если у меня случится сотрясение мозга или ты согласишься ей позвонить.

Я зажимаю уши пальцами, но Тайни продолжает лупить башкой по кнопке гудка. Все на нас смотрят.

– Ладно. Ладно! ЛАДНО! – наконец сдаюсь я. И гудение прекращается. – Я позвоню Джейн. Вежливо с ней поговорю. Но я все же не хочу с ней встречаться.

– Это тебе решать. И решаешь ты глупо.

– Так что, – с надеждой спрашиваю я, – «Танцора Тайни» не будет?

Купер трогается с места.

– Извини, Грейсон, но это исключено. «Танцор Тайни» больше, чем ты или я, вообще любой из нас.

– Тайни, у тебя на редкость искаженное понимание компромисса.

Он смеется:

– Компромисс – это когда ты делаешь то, что я тебе говорю, а я делаю что хочу. Кстати, мне понадобится твое участие в постановке.

Я стараюсь сдержать смешок – когда это дерьмо поставят в нашем сраном зале, это будет уже не смешно.

– Ни за что. Нет. НЕТ. И я настаиваю, чтобы ты меня убрал из сценария.

Тайни вздыхает:

– Ты так и не понял, да? Илл Рейсон – это не ты; это вымышленный персонаж. Я не могу переделывать свое творение только из-за того, что тебя оно смущает.

Я пытаюсь зайти с другой стороны.

– Тайни, ты же собрался унизить самого себя перед всеми.

– Грейсон, я это сделаю. Школьный совет поддержит меня финансово. Так что заткнись и смирись с этим.

Я затыкаюсь и смиряюсь, но Джейн не звоню. Я ему не мальчик на побегушках.

На следующий день я возвращаюсь домой на автобусе, потому что Тайни ушел на заседание школьного совета. Сразу после заседания он звонит мне.

– Грейсон, отличные новости! – вопит Купер.

– Отличные новости для кого-то одного – всегда ужасные новости для кого-то другого, – отвечаю я.

Разумеется, совет согласился выделить тысячу долларов на постановку мюзикла «Танцор Тайни».

Вечером, пока жду, когда придут родители и мы сядем есть, я сижу пишу эссе об Эмили Дикинсон, хотя по большей части скачиваю все, что только находится из записей «Мейби Дэд Кетс». Мне они до жути понравились. Я их вещи слушаю и переслушиваю, и мне страшно хочется поговорить с кем-нибудь о том, какие они классные, поэтому я звоню Тайни, но он не отвечает, так что мне приходится сделать именно то, чего он хотел, – как всегда. Я набираю номер Джейн.

– Привет, Уилл.

– Я в бешеном восторге от «Мейби Дэд Кетс», – сообщаю я.

– Да, они ничего. Псевдоинтеллектуальные, правда, слегка, но разве не все мы такие?

– Кажется, группа названа в честь одного физика, – продолжаю я, хотя знаю это наверняка. Только что читал статью, о них написано в «Википедии».

– Ага, Шрёдингера. Хотя название-то совершенно неудачное, ведь его знаменитый квантовый парадокс гласит, что типа при определенных обстоятельствах кот, которого наблюдатель не видит, и жив, и мертв одновременно. А не возможно мертв[9].

– А, – произношу я, не в состоянии даже делать вид, будто знал это. Почувствовав себя полным идиотом, решаю сменить тему. – Я слышал, что магия Тайни опять сработала и его мюзикл будут ставить.

– Ага. А тебе чем «Танцор» не угодил?

– Ты его текст вообще читала?

– Ну да. Будет круто, если все получится.

– А я типа вторая звезда. Илл Рейсон. Это же я, очевидно. Это, блин, такой стыд.

– И тебе не кажется, что быть второй звездой в жизни Тайни – это супер?

– Да я ни в чьей жизни не хотел бы быть второй звездой, – отвечаю я. Джейн молчит. – А ты там как? – интересуюсь через секунду.

– Нормально.

– Всего лишь нормально?

– Ты записку в кармане нашел?

– Что? Нет. Там была записка?

– Ага.

– Ой. Погоди. – Положив телефон на стол, я принимаюсь торопливо рыться в карманах. Дело в том, что когда у меня образуется какой-то мусор – например, обертка от «Сникерса», – и урны поблизости не видно, я вместо помойного ведра использую карманы. А выкидывать из них этот хлам у меня не очень получается. Так что я лишь через несколько минут нахожу сложенный вчетверо листок из блокнота. Сверху подписано:

Кому: Уиллу Грейсону

От кого: Гудини.

Я снова хватаю телефон.

– Нашел. – Меня слегка мутит, ощущение одновременно приятное и не очень.

– А прочитал?

– Нет, – говорю я и думаю, не лучше ли все так и оставить. И не зря ли я ей вообще позвонил. – Погоди.

Разворачиваю листок, читаю:

Мистер Грейсон,

следует постоянно обращать внимание, не следит ли кто за тем, как вы открываете свой шкафчик. Ведь никогда не знаешь (18), когда кто-то (26) может увидеть и запомнить (4) ваш код. Спасибо за куртку. Не перевелись еще, пожалуй, рыцари.

Ваша

Джейн

p. s. Мне понравилось, что у тебя в карманах то же самое, что и у меня в машине.

Дойдя до конца, я перечитываю записку. И обе правды становятся еще более честными. Я хочу быть с ней. И не хочу. Может, я действительно робот. Я не знаю, что сказать, поэтому произношу самое худшее:

– Очень мило. – Вот зачем мне необходимо Правило номер два.

За этим следует молчание, есть время поразмыслить над словом «мило» – оно как демонстрация пренебрежения, равносильно тому, что я человека маленьким назвал, приравнял к младенцу, оно как яркая неоновая вывеска, кричащая: «Тебе должно быть стыдно за себя».

– Не самое мое любимое наречие, – наконец говорит Джейн.

– Извини. Я хотел сказать…

– Я знаю, что ты хотел, Уилл, – перебивает она. – Ты извини, блин. У меня просто некоторое время назад закончились отношения с парнем, я, наверное, пытаюсь найти ему замену, а ты на эту роль самый явный кандидат, ой, блин, как-то пошло получилось. Черт. Мне лучше просто завершить разговор.

– Извини за это слово. Это было не мило. Это было…

– Да забудь. И записку забудь, серьезно. Я даже не… Просто не парься, Грейсон.

После неловкого прощания до меня доходит, что Джейн предполагала сказать после слов «Я даже не…». Я даже не… хочу сама с тобой встречаться, Грейсон, потому что, как бы выразиться повежливее, ты не особо умный. Тебе даже про физика этого пришлось в «Википедии» читать. Я просто скучаю по своему бывшему, а ты меня даже целовать отказался, так что я хочу этого лишь потому, что ты не хочешь, и это вообще для меня ничего не значит, но я не знаю, как тебе об этом сказать, чтобы не обидеть, и поскольку я куда более деликатная и сострадательная, чем ты со своим «мило», я просто оборву фразу на «Я даже не…».

Я снова набираю Тайни, на этот раз уже не о группе поговорить, он отвечает на середине первого же сигнала вызова.

– Добрый вечер, Грейсон.

Я интересуюсь его мнением о том, как могла закончиться фраза Джейн, говорю, что у меня в мозгу перемкнуло, когда я про ее записку «мило» сказал, и как вообще возможно, что она меня привлекает и нет одновременно, и, может, я на самом деле робот, который ничего не чувствует, и как ты думаешь, может, это попытки следовать правилам превратили меня в ужасного монстра, которого никто никогда не полюбит и за которого никто не захочет выйти замуж. Я все говорю, Тайни же молчит, а это вообще-то беспрецедентный поворот событий. Когда я наконец смолкаю, Тайни произносит кхм в своей неповторимой манере и отвечает (цитирую дословно):

– Грейсон, иногда ты просто как баба. – И вешает трубку.

А неоконченная фраза Джейн мучает меня всю ночь. И в итоге мое роботическое сердце решает кое-что предпринять – нечто такое, что могла бы оценить гипотетическая девчонка-которая-бы-мне-понравилась.

В пятницу я поглощаю обед сверхбыстро, что дается мне довольно легко, потому что мы с Тайни сидим за столом с кучей «театралов», которые обсуждают постановку «Танцора Тайни», и каждый из них в минуту произносит больше слов, чем я за неделю. Кривая разговора четко следует определенному шаблону – голоса становятся громче, темп ускоряется, настоящее крещендо, затем Тайни вбрасывает шутку, перекрикивая всех, и стол взрывается хохотом, после чего он ненадолго стихает, а потом снова начинают звучать голоса, нарастая и нарастая до извержения вулкана Тайни. Когда эту закономерность заметишь, трудно перестать ее прослеживать, но я стараюсь сосредоточить все свое внимание на энчиладах. Запив их колой, я встаю.

Тайни взмахом руки заставляет хор стихнуть.

– Грейсон, ты куда?

– Мне надо кое-что посмотреть.

Я примерно знаю, где ее шкафчик. Приблизительно напротив неудачно нарисованного на стене в коридоре талисмана нашей школы, Уилли Уайлдкита, который говорит (слова заключены в белое облачко): «Уайлдкиты уважают ВСЕХ», – и это смешно как минимум по четырнадцати разрядам, последний из которых таков: никаких Уайлдкитов не существует. Но выглядит этот Уилли Уайлдкит почти как горный лев, и хотя я, честно говоря, в зоологии не эксперт, я почти уверен, что горные львы, на самом-то деле, уважают далеко не всех.

В общем, я встаю у стены так, будто сам это говорю, «Уайлдкиты уважают ВСЕХ». Ждать приходится минут десять, делая вид, будто чем-то занят тут, я уже жалею, что не взял с собой книжку или что-то еще, чтобы не было так заметно, что я кого-то караулю, но тут, наконец, звучит звонок, и в коридор выливается толпа.

Джейн подходит к шкафчику, я выхожу на середину коридора, люди меня обтекают, я делаю шаг влево, угол теперь прямо что надо, и я вижу, как она тянет руку к замку, я щурюсь: 25–2–11. Слившись с потоком, я ухожу на историю.

На седьмом уроке у меня проектирование компьютерных игр. Оказалось, что это невероятно трудно и далеко не так прикольно, как в них играть, но есть и преимущество: комп с выходом в Интернет, и мой монитор повернут так, что учитель его почти никогда не видит.

Я отправляю мейл «Мейби Дэд Кетс».

От: williamgrayson@eths.il.us

Кому: thiscatmaybedead@gmail.com

Тема: Исправьте мою жизнь

Дорогие «Мейби Дэд Кетс»,

если вдруг вы сегодня будете играть «Annus Miribalis», не могли бы вы посвятить ее 25–2–11 (это код замка на шкафчике одной девушки)? Это было бы просто супер. Извините, что пишу в последний момент,

Уилл Грейсон.

Ответ приходит даже раньше, чем успевает закончиться урок.

Уилл,

ради любви – все что угодно.

МДК

После уроков мы с Джейн и Тайни идем во «Фрэнкс Фрэнкс», ресторанчик с ход-догами в нескольких кварталах от клуба. Мы сидим с Джейн на одном диванчике, соприкасаясь бедрами. Куртки наши валяются в куче рядом с Тайни, который сидит напротив. Кудрявые волосы падают Джейн на обнаженные плечи – на ней не соответствующий погоде топик с тонкими бретельками, – и накрашена она довольно ярко.

Заведение понтовое, к нам подходит официант. Мы с Джейн заказываем по хот-догу с газировкой. Тайни – четыре хот-дога с булками, три без булок, тарелку чили и диетическую колу.

– Диетическую колу? – переспрашивает официант. – Четыре хот-дога с булками, три без булок, тарелку чили и диетическую колу?

– Все верно, – отвечает Тайни, после чего объясняет: – На простых сахарах мышечную массу не наберешь.

– Ага, – говорит официант, медленно кивая.

– Бедная твоя пищеварительная система, – говорю я. – В один прекрасный день твой кишечник взбунтуется. Вылезет и придушит тебя.

– А тренер говорит, что в идеале к началу следующего сезона мне надо прибавить десять кило. Стипендию в колледже Первого подразделения только крупным дают. А мне так тяжело вес набирать. Я стараюсь изо всех сил, но борьба нелегкая.

– Бедный Тайни, как же тяжело тебе живется, – замечает Джейн. Я смеюсь, мы переглядываемся.

– Господи, ну давайте уже, – говорит Тайни, и это приводит к неловкому молчанию.

– А Гэри с Ником где? – наконец прерывая его, интересуется Джейн.

– Наверное, мирятся, – отвечает Тайни. – Я с Ником вчера порвал.

– Правильно. Эти отношения с самого начала были обречены.

– Ну вот видишь, да? Я, наверное, теперь какое-то время лучше побуду один.

– Ставлю пять баксов на то, что он влюбится в кого-нибудь в ближайшие четыре часа, – говорю я, повернувшись к Джейн.

Она смеется.

– Давай три.

– По рукам.

Мы обмениваемся рукопожатиями.

После перекуса, желая убить время, мы гуляем по всему району, а потом становимся в очередь на Склад. На улице холодно, но когда прижмешься к стене, хотя бы ветер не трогает. Я достаю бумажник, вставляю в окошечко для фото поддельные права, а настоящие прячу между страховкой и папиной визиткой.

– Покажи, – просит Тайни, и я отдаю ему бумажник. – Грейсон, блин, в кои-то веки ты на фотке на жопохрюка не похож.

Когда наша очередь подходит, он выталкивает меня вперед – полагаю, для того, чтобы насладиться зрелищем, как я впервые в жизни буду предъявлять фальшивый документ. На вышибале такая короткая футболка, что она даже живот не прикрывает.

– Документ, – говорит он мне. Я вытаскиваю из заднего кармана бумажник, достаю права и подаю ему. Он светит фонариком на права, потом мне в лицо, потом снова на права.

– Ты что, думаешь, я считать не умею?

– А? – удивляюсь я.

– Тебе всего двадцать, мальчик.

– Двадцать два.

– А права твои говорят, что двадцать, – отвечает он, возвращая их мне.

Я смотрю и считаю. Да, в январе только исполнится двадцать один.

– Гм, да. Извините.

Этот безнадежный тупой укурок не тот год мне поставил! Я отхожу в сторону, а Тайни идет за мной и ржет как ненормальный. Джейн тоже хихикает.

– Только Грейсон может сделать себе фальшивый документ, – говорит Тайни, чересчур сильно колотя меня по плечу, – по которому выходит, что ему двадцать. Блин, это же полный бесполезняк!

– Твой друг не тот год напечатал, – говорю я Джейн.

– Уилл, мне очень жаль, – отвечает она, хотя вряд ли Джейн прямо сильно расстроилась – иначе прекратила бы смеяться. – Мы все равно можем попробовать тебя протащить, – прибавляет она, но я качаю головой.

– Идите сами. Но позвоните, когда все закончится. А я потусуюсь в «Фрэнксе» или где еще. Да, и позвони, если будут играть «Annus Miribalis».

И вот в чем фишка: они идут. Становятся снова в очередь и у меня на глазах заходят в клуб, и ни один даже не сказал: нет-нет, без тебя мы не пойдем.

Не поймите меня неправильно. Группа-то отличная. Но то, что для них концерт оказался важнее меня, все равно паршиво. В очереди мне холодно не было, а теперь я просто задубел. На улице дерьмово, мороз такой, что, если дышать через нос, мозги леденеют. А я остался тут один с никчемными правами за сотню баксов.

Я возвращаюсь во «Фрэнкс», заказываю хот-дог, медленно его ем. Но все равно понимаю, что растянуть его на два-три часа, пока их не будет, я не смогу, – это не то блюдо, которое можно столько смаковать. Телефон лежит на столе, и я смотрю на него, простодушно надеясь, что позвонит Джейн или Тайни. Я сижу и сижу и злюсь все больше и больше. Блин, молодцы, бросили одного в кафешке, а у меня даже книжки нет, остается лишь сидеть и глазеть по сторонам. И зол я не только на Тайни и Джейн, но и на себя тоже, за то, что сам разрешил им свалить, за то, что не проверил эти идиотские права, за то, что сижу и жду звонка, как дебил, хотя можно просто домой поехать.

И пока я обо всем этом думаю, до меня доходит, чем хреново плыть по течению: иногда оно выбрасывает тебя вот в такие места.

И мне по течению плыть надоело. Одно дело, когда тебя родители куда-то подталкивают. Но то, что Тайни толкал меня к Джейн, потом – сделать эти фальшивые права, а потом еще поржал над тем, какая фигня из этого вышла, и бросил меня в этой чертовой кафешке с хот-догами, когда я даже самые лучшие хот-доги не люблю – это вообще хрень.

Я живо представляю его себе – стоит и ржет, тряся своим пузом. Полный бесполезняк. Полный бесполезняк. Нет! Я могу купить сигарет. Возможно, даже проголосовать незаконно. Я могу… Ха! Вот это идея.

Знаете ли, напротив Склада есть одно местечко. Такое с неоновой вывеской и без окон. Нет, я не то чтобы особо люблю или даже интересуюсь порно – или «литературой для взрослых», как указано на вывеске за дверью, – но не сидеть же мне как дураку все это время во «Фрэнксе Фрэнксе», так и не воспользовавшись своими поддельными правами. Нет. Я пойду в этот магазин порно. У Тайни Купера-то кишка тонка по таким местам ходить. Однозначно. Я уже представляю себе, как я им расскажу, когда Тайни с Джейн выйдут из клуба после концерта. Я кладу на стол пятерку – включая пятьдесят процентов чаевых – и прохожу пешком четыре квартала. Приближаясь к двери, я начинаю нервничать, но убеждаю себя, что торчать в лютый холод на улице в центре Чикаго куда опаснее, чем может быть любое торговое заведение.

Я открываю дверь и вхожу в залитый флуоресцентным светом зал. Слева оказывается прилавок, а за ним стоит тип, у которого в теле больше дырок, чем в игольнице, и пялится на меня.

– Ты посмотреть или жетоны дать? – интересуется он.

Я без понятия, что за жетоны.

– Посмотреть?

– Ладно, заходи.

– Что-что?

– Проходи, смотри.

– А документы проверять не будете?

Чувак смеется:

– А тебе что, шестнадцать?

Он прямо в точку попал!

– Нет, двадцать.

– Ну, я так и подумал. Иди.

Блин, думаю я, что ж так сложно в этом городе фальшивые документы использовать? Это просто бред! Я такого не потерплю.

– Нет, – я стою на своем, – проверьте.

– Ладно, чувак, – кивает продавец. – Если тебя это заводит… Могу я взглянуть на ваши документы? Пожалуйста, – прибавляет он очень театрально.

– Пожалуйста, – отвечаю я и подаю ему права.

Бросив взгляд на них, он возвращает их мне.

– Спасибо, Ишмаэль.

– Не за что, – говорю я с раздражением. И прохожу в порномагазин.

Там, честно говоря, оказывается довольно скучно. Как в обычном магазине: полки с дисками и старыми видеокассетами, стеллажи с журналами – и все это освещается режущим глаза флуоресцентным светом. Нет, какие-то отличия, конечно, есть. Например: а) в обычном магазине с дисками слова «ненасытная» и «шлюха» на упаковках и обложках встречаются намного реже; б) в обычных магазинах почти наверняка нет причиндалов для порки, а тут их сразу несколько; в) в обычных магазинах гораздо меньше вещей, наводящих на мысль типа: «Фиг его знает, для чего это можно использовать или куда это засовывается».

За исключением сеньора Муй Пирсинго, тут никого нет, да и мне не терпится уйти, потому что это, пожалуй, самая стремная и неприятная часть дня, который до сих пор весь был стремным и неприятным. И я, считай, зря сюда приперся, если не купить какой-нибудь сувенир на память, который это опровергнет. Моя задача – найти самый прикольный артефакт, чтобы Тайни с Джейн подумали, будто я тут так позабавился, как им и не снилось, и в конце концов я останавливаю выбор на испанском журнале «Mano a Mano»[10].

глава шестая

мне до жути хочется совершить скачок в будущее. если же это невозможно, то устроит и назад, в прошлое.

в будущее мне хочется потому, что через двадцать часов мы с айзеком будем в чикаго, и я хотел бы пропустить все остальное и встретиться с ним поскорее. даже если мне через десять часов суждено выиграть в лотерею, или через двенадцать часов представится возможность окончить школу – фиг с ним. даже если я через четырнадцать часов буду дрочить и у меня будет такой беспрецедентный за всю безвестную историю человечества оргазм, который изменит всю мою жизнь. я бы все равно предпочел промотать время вперед, миновав все это, только бы быть с айзеком, а не просто думать о нем.

ну а что до идеи отправиться в прошлое, это вообще очевидно: я хочу попасть туда, чтобы убить того, кто придумал математику. почему? потому что в данный момент я сижу за столом во время обеденного перерыва, и дерек говорит:

дерек: ты разве не переживаешь, как у матлетов завтра все пройдет?

и от этого простого слова – матлеты – вся анестезия, которую я накопил в теле, мгновенно улетучивается до последнего грамма.

я: ох бл…

в нашей школе четыре матлета. номер четыре – я. дерек и саймон – номера один и два, а чтобы попасть на соревнования, в команде должно быть минимум четыре человека. (номер три – какой-то девятиклассник, чье имя я намеренно вычеркнул из памяти. даже его карандаш обладает большей индивидуальностью, чем он сам.)

саймон: ты же не забыл, а?

они оба прекращают жевать свои митбургеры (да, именно так называются в меню школьной столовки мясные бургеры) и смотрят на меня так пристально, что я, честно говорю, прямо вижу, как у них в очках светятся мониторы компьютеров.

я: я не знаю. я не в очень матлетичной форме. может, вам замену второго уровня найти?

дерек: не смешно.

я: ха-ха! да это не шутка!

саймон: я ведь тебе уже объяснял – тебе даже делать ничего не надо. в соревнованиях матлетов участвуют команды, но итоги оцениваются индивидуально.

я: парни, вы же знаете, что я у вас самый большой сторонник матлетики. но у меня, гм, как бы на завтра другие планы.

дерек: ты не можешь так поступить.

саймон: ты же сказал, что поедешь.

дерек: там классно будет, честно.

саймон: больше никто не согласится.

дерек: там будет очень прикольно.

видно, что дерек расстроился, – видно, что он даже готов выдать легкую эмоциональную реакцию на полученный информационный стимул. возможно, для него это слишком, так что он откладывает митбургер, берет поднос, бурчит что-то про задолженность в библиотеке и уходит.

я совершенно несомненно собираюсь их кинуть. вопрос лишь в том, смогу ли это сделать так, чтобы не чувствовать себя полным говном. так что – полагаю, от отчаяния – я решаю сказать саймону нечто, отдаленно похожее на правду.

я: слушай, ты же знаешь, что в обычных обстоятельствах я бы этой матлетике только радовался. но у меня типа… наверное, можно сказать свидание. мне до жути надо встретиться с этим человеком, который приедет очень издалека. если бы был какой-то способ сделать это и поехать с вами на соревнования, я бы так и поступил. но такой возможности нет. это все равно, что… если поезд едет со скоростью сто пятьдесят километров в час и ему надо добраться с матлетических соревнований в центр чикаго примерно за две минуты, чтобы попасть на свидание, то вовремя он там не окажется. так что мне придется пересесть на экспресс, потому что рельсы, по которым можно попасть на свидание, проложили только на один раз, и если сяду на другой поезд, я в итоге буду так несчастен, что ни одно уравнение к этому не приравняется.

так странно кому-то об этом рассказывать, особенно саймону.

саймон: меня не колышет. ты сказал, что поедешь, и должен поехать. это тот случай, когда четыре минус один равно нулю.

я: саймон…

саймон: прекращай ныть и найди хотя бы какого-нибудь полутрупа, который согласится поехать с нами. сойдет даже совсем труп, лишь бы его можно было на час за стол усадить. совсем шиком будет, если окажется, что он хотя бы складывать умеет, но я не привередливый, честное слово, пердун ты эдакий.

поразительно, что я живу день за днем, по большей части даже не осознавая, что у меня практически нет друзей. когда ты не в топовой пятерке, то общаешься больше с обслуживающим персоналом, чем с другими учениками. уборщик джим, наверное, не против, что я прошу у него время от времени рулон туалетной бумаги на «арт-проекты», но есть у меня предчувствие, что вряд ли он откажется от своих планов на вечер пятницы, чтобы поехать куда-то с нашими счетодротами и их группой поддержки.

я понимаю, что вариант у меня только один, но с ним будет непросто. маура весь день была в хорошем настроении – ну, насколько оно у мауры бывает хорошим, а это означает, что в прогнозе мелкий дождь вместо бури. тему гейства она не затрагивала, и, видит бог, я тоже.

я дожидаюсь последнего урока, так как знаю, что чем сильнее прессинг, тем с большей вероятностью она скажет «да» несмотря на то, что мы сидим рядом, я достаю телефон и пишу ей, держа его под столом.

я: че завтра вечером делаешь?

маура: ниче. есть предложения?

я: какое там. я с мамой в чикаго еду.

маура: развлекаться?

я: надо, чтобы ты меня на матлетике заменила. а иначе с&д жопа.

маура: это шутка, да?

я: не, им реально жопа.

маура: а мне до этого что?

я: с меня потом че-нить спросишь. и дам 20 баксов.

маура: спрошу 3 раза и 50.

я: ок.

маура: я эту переписку сохраню.

хотите правду? я, возможно, только что спас мауру от походов по магазам с мамой, домашки или тыканья ручкой в вены, чтобы было чем стишки писать. когда урок кончается, я ей говорю, что она там непременно познакомится с каким-нибудь таким же скучающим матлетом, которого взяли четвертым, чтобы просто добрать команду, из какого-нибудь городка, о каком мы даже не слышали, и они тайком пойдут курить сигареты с гвоздикой и обсуждать, какой отстой там собрался, а саймон с дереком и этим тупым девятиклассником тем временем будут тащиться от теорем и ромбозоидов. нет, реально, я просто маг, привносящий чудеса в ее жизнь.

маура: не перегибай палку.

я: нет, правда, тебе понравится.

маура: двадцатку давай сразу.

но я очень рад, что не пришлось врать, будто еду к больной бабушке или типа того. такая ложь опасна, ведь как только скажешь, что она заболела, в этот же момент зазвонит телефон, а потом в комнату войдет мама и объявит страшную новость о том, что у бабушки очень плохо с поджелудочной, и хотя ты головой понимаешь, что невинная ложь не может явиться причиной рака, все равно винить себя будешь до конца жизни. маура задает еще вопросы на тему поездки в чикаго, а я отвечаю в том духе, что с мамой надо общаться и это неизбежно, и поскольку у мауры благополучная семья с двумя родителями, а у меня всего одна несчастная мама, я получаю очко чисто из сочувствия. я без конца думаю об айзеке и страшно боюсь что-нибудь ляпнуть, но, к счастью, маура такая любопытная, что я все время настороже.

когда приходит время расходиться в разные стороны, она предпринимает еще одну попытку выудить у меня правду.

маура: ты ничего не хочешь мне сказать?

я: хочу. хотел признаться, что у меня из третьего соска молоко пошло, а половинки жопы грозятся объединиться. как думаешь, что мне с этим делать?

маура: мне кажется, ты чего-то недоговариваешь.

вот в чем особенность мауры – она всегда должна быть в центре внимания. всегда. обычно я не против, потому что чем больше внимания ей, тем меньше мне. но иногда в круг света от нее затаскивает и меня, а это меня бесит.

сейчас она на меня дуется, и справедливости ради надо отметить, что справедливо. она не пытается мной манипулировать, сделав вид, будто обиделась. такое дерьмо не в ее стиле, и только из-за этого я ее терплю. все, что отражается у нее на лице, можно принимать за чистую монету, а я в друзьях это ценю.

я: когда будет что сказать, я скажу, хорошо? а теперь дуй домой и порешай математику. вот… я тебе карточки сделал.

я достаю из рюкзака карточки, которые составил на седьмом уроке, я же типа знал, что маура не откажет. это, конечно, не настоящие карточки, я ведь не таскаю их с собой на всякий подобный случай. но я расчертил обычный лист бумаги пунктиром, чтобы ей было понятно, где разрезать. и на каждой карточке отдельное уравнение.

2 + 2 = 4

50 x 40 = 2000

834620 x 375002 = кого это вообще колышет?

x + y = z

петушок + киска = счастливая пара цыпленок – котенок

красный + синий = фиолетовый

я – матлетика = я + благодарность к тебе

маура быстро читает, потом складывает листок по пунктиру, словно географическую карту. не улыбается, но на миг как будто перестает злиться.

я: ты там дереку с саймоном много не позволяй, ага? при себе желательно иметь средства контрацепции.

маура: думаю, на соревнованиях матлетов мне девственность уберечь удастся.

я: это ты сейчас так говоришь, но через девять месяцев посмотрим. если девочка, придется назвать логорея. а если мальчик – то триг.

мне в голову закрадывается мысль, что жизнь-то та еще штука, и маура, вероятнее всего, действительно найдет себе там какого-нибудь соблазнительного матана, который засунет свой плюс в ее минус, в то время как меня с айзеком ждет провал, и придется снова привычно удовлетворять себя самому.

но мауре я решаю этого не говорить, а то обоих сглажу. она перед уходом говорит мне прямо-таки «до свидания», судя по ее виду, ей хотелось сказать что-то еще, но она решила сдержаться. за это я ей тоже благодарен.

и я снова и снова ее благодарю. и снова.

а потом иду домой и пишу айзеку письмо в ожидании, когда он вернется из школы, – ему сегодня на работу не идти. мы уже в двухтысячный раз проговариваем наш план. ему друг посоветовал встретиться в местечке с названием «френчи», а я чикаго особо не знаю, только те места, куда школьные экскурсии возят, так что я отвечаю, что меня это устраивает, и распечатываю полученные от него указания, как добраться.

после этого я захожу на фейсбук и в миллиардный раз рассматриваю его профиль. обновления у него там появляются не часто, но все равно это хорошее свидетельство тому, что он настоящий. то есть мы с ним достаточно много фоток друг другу послали и много общались, так что я в этом уверен – вряд ли айзек какой-нибудь мужик сорока шести лет, который уже заготовил для меня место в фургоне без номеров. я не такой дурак-то. мы встречаемся в общественном месте, у меня с собой будет телефон. даже если айзек окажется психопатом, я к этому готов.

перед сном я просматриваю все его фотки, как если бы уже забыл, как он выглядит. не сомневаюсь, что я его сразу узнаю. и не сомневаюсь, что это будет один из лучших моментов в моей жизни.

в пятницу после школы начинается полный жесткач. мне хочется убивать, и я придумываю тысячу различных вариантов, а жертва – мой шкаф. я, блин, просто не представляю, что надеть – а я вообще не из тех, кто обычно мучается этим вопросом, так что я вообще даже не знаю, как подойти к стоящей передо мной задаче. такое ощущение, будто вся моя чертова одежда решила сегодня выпятить свои недостатки. я надеваю футболку, в которой раньше всегда себе нравился, она разумеется, красиво обтягивает грудную клетку. но потом понимаю, что футболка мне мала, и когда я хоть на пару сантиметров поднимаю руки, становятся видны волосы на животе. потом я пробую черную, но в ней я кажусь чересчур взрослым, потом белую, которая вообще классная, пока не замечаю внизу пятно, я-то надеюсь, что от апельсинового сока, но, вероятнее, я ее просто заправил, не стряхнув после того, как помочился. футболки с логотипами всяких групп – это слишком. если выберу группу, которая ему нравится, будет выглядеть так, словно я жополиз, а если нет – подумает, что у меня дерьмовый вкус. серая толстовка слишком обесцветилась, а синяя футболка почти такого же цвета, как джинсы, а пойти весь в синем может только бисквитный монстр[11].

до меня тут впервые в жизни доходит, почему вешалки называются вешалками: после того как пятнадцать минут примеряешь и отбрасываешь, остается лишь одно желание – зацепить эту вешалку на дверце шкафа, сунуть голову в петлю и повиснуть всем своим весом. мама, когда придет, подумает, что это была аутоэротическая асфиксия, хотя я даже своего дружка не успел достать, а я буду уже совсем при смерти и не смогу сказать ей, что аутоэротическая асфиксия, на мой взгляд, самая тупая идея на свете, наравне с голубыми республиканцами. но да, я умру. и все будет как в серии «места преступления» – соберутся детективы и сорок три минуты плюс реклама будут разбирать мою жизнь по косточкам, а под конец приведут в участок мою мать, усадят перед собой и выложат ей правду.

коп: мэм, вашего сына не убили. он просто собирался на первое свидание.

я даже улыбаюсь, воображая, как снимут эту сцену, но потом вспоминаю, что стою посреди комнаты полуголый, а мне еще надо на поезд успеть. в итоге я выбираю футболку с маленькой картинкой, на которой робот типа из скотча, а под ней подпись маленькими буквами: мальчик-робот. она мне почему-то нравится, хотя не понимаю чем. и, не знаю почему, я уверен, что айзеку она тоже понравится.

я, видимо, нервничаю, потому что в голову лезут мысли типа «а прическа у меня нормальная?», но, подойдя к зеркалу в ванной, я понимаю, что волосы все равно лягут по-своему, а поскольку на ветру они выглядят обычно лучше, я просто, пока буду ехать в поезде, высуну голову из окна или сделаю чего-то еще в этом роде. можно было, конечно, мамиными средствами воспользоваться, но у меня нет желания пахнуть бабочками на лужайке. так что я готов.

маме я сказал, что соревнования по матлетике проводятся в чикаго – уж если врать, то пусть думает, что мы вышли в финал штата. ей я говорил, что школа заказала автобус, а сам иду на железнодорожный вокзал, ну и ладно. нервы у меня уже совершенно на пределе. я пытаюсь почитать «убить пересмешника», его задали по английскому, но ощущение такое, что буквы – это просто красивый узорчик на странице, в котором не больше смысла, чем в рисунке на обивке сидений в поезде. даже если бы показывали боевик с названием «сдохни, пересмешник, сдохни!», я бы все равно не смог сосредоточиться. поэтому я закрываю глаза и включаю музыку в айподе, но возникает такое ощущение, что меня перепрограммировал какой-то недоделанный купидон: все песни до единой навевают мысли о нем, кажется, что все они про айзека. в какой-то мере я знаю, что он этого стоит, но другой внутренний голос кричит: «уймись, блин!» хоть и буду рад его видеть, я буду еще и стесняться, и главное – не дать этому стеснению превратиться в барьер.

минут пять я прокручиваю в голове историю своих свиданий – больше чем на пять минут воспоминаний у меня не наберется, – возвращаясь к болезненному опыту, когда напился и лапал кариссу нье на вечеринке у слоуна митчелла пару месяцев назад. целоваться, вообще-то, было круто, но когда дело начало принимать более серьезный оборот, у кариссы на лице появилось такое до идиотизма серьезное выражение, что я чуть не заржал. мы столкнулись с такой критической ситуацией, что у нее из-за лифчика кровь в мозг перестала поступать, и когда, наконец, ее сиськи оказались в моих руках (хотя я не просил об этом), я совершенно не знал, что с ними делать, просто гладил их, как щенков. щенкам это понравилось, и карисса решила тоже меня немножко погладить, и мне тоже понравилось, так как в этом-то смысле руки – это руки, прикосновение – это прикосновение, и тело отреагирует, как ему нужным покажется. ему плевать на все те разговоры, которые за этим последуют, – не только с кариссой, которая хотела со мной встречаться и от которой я пытался мягко отделаться, но все равно обидел. нет, есть же еще и маура, потому что как только узнала (не от меня), она дико разозлилась (на меня). она говорила, что, по ее мнению, карисса меня использует, но вела себя так, словно это я использовал кариссу, хотя на самом деле все это было довольно бесполезно, но сколько я ни твердил об этом мауре, она от меня не отставала. неделями она орала: «ну, может, кариссе тогда позвонишь?» – каждый раз, когда у нас возникали разногласия. и только из-за этого лапать кариссу не стоило.

с айзеком, конечно, все совершенно иначе. не только в смысле лапания. хотя и в этом, разумеется, тоже. я еду в город не только ради того, чтобы его потискать. хотя это не последний пункт в списке моих интересов, но и не первый тоже.

я думал, что приеду раньше, но, разумеется, добираюсь до нужного места с более неприятной задержкой, чем месячные у залетевшей подруги. я иду по мичиган-авеню сквозь толпу туристов, парней и девчонок, которым скоро уже будет пора разойтись по домам, и все они как будто только что с тренировки по баскетболу или смотрели игру по телику. определенно есть на кого глаз положить, но для меня это скорее научные исследования. в ближайшие, гм, минут десять я поберегу себя для айзека.

интересно, он уже на месте? интересно, так же ли он нервничает, как и я? интересно, столько же сегодня утром выбирал футболку? интересно, а вдруг по какому-то капризу природы мы окажемся в одинаковых футболках? типа мы настолько однозначно созданы друг для друга, что господь решит продемонстрировать это совсем уж явно.

потные ладони. есть. подгибающиеся колени. есть. ощущение, что весь кислород в воздухе заменили гелием. ага. я смотрю на карту по пятнадцать раз в секунду. осталось пять кварталов. осталось четыре квартала. осталось три квартала. осталось два квартала. стейт-стрит. поворот за угол. ищу «френчи». ожидаю увидеть модную закусочную. или кофейню. или магазинчик с музыкой инди. или банальный ресторанчик.

а потом: прихожу и вижу, что это… порномагазин.

думаю, что его назвали в честь другого заведения неподалеку. может, в этом районе все называется «френчи», как, бывает, окажешься в центре, а там центральные кондитерские, центральные химчистки, центральная йога-студия. но нет. я обхожу весь квартал по периметру. ищу с другой стороны. еще и еще раз сверяю адрес.

и вот я снова тут. у этой двери.

вспоминаю, что это местечко айзеку порекомендовал его друг. по крайней мере, он так сказал. если это правда, может, тот прикололся, и бедный айзек пришел первым, перепугался до жути и ждет меня внутри. или, может, это какая-то вселенская проверка. надо пересечь реку дикого стеснения, чтобы попасть в раскинувшийся на другом берегу рай.

хрен с ним, думаю я.

меня пронизывает холодный ветер, и я захожу внутрь.

Глава седьмая

Услышав электронный дзинь, я оборачиваюсь, входит какой-то парнишка. Документы, естественно, не проверяют. И хотя у него на лице уже появилась растительность, восемнадцати ему точно нет. Он некрупный, но с большими глазами, волосы взъерошены, а на лице полный ужас – я бы, наверное, так же выглядел, если бы не был доведен до отчаяния заговором против Уилла Грейсона, в котором поучаствовали (а) Джейн, (б) Тайни, (в) странное существо с пирсингом, что стоит за прилавком, и (г) Укурок МакКопиЦентр.

Парнишка смотрит на меня так пристально, что мне становится не по себе, особенно с учетом того, что у меня «Mano a Mano» в руках. Не сомневаюсь, что существует куча просто замечательных способов объяснить несовершеннолетнему незнакомцу, который стоит напротив тебя возле Великой стены дилдо, что ты на самом деле не фанат «Mano a Mano», но лично я решаю пробормотать: «Ммм, это для друга». И это даже правда, но (а) не особо убедительно и (б) подразумевает, что я дружу с любителем «Mano a Mano» и, следовательно, (в) я из тех, кто покупает друзьям порножурналы. И стоило мне произнести, что «это для друга», меня осеняет: надо было говорить, что учу испанский.

Пацан продолжает пялиться на меня, через какое-то время начиная щуриться. Я несколько секунд выдерживаю его взгляд, но потом отвожу глаза. Он в итоге проходит мимо меня к стеллажу с видео. У меня такое ощущение, что он ищет что-то конкретное, и что это конкретное не связано с сексом, и в таком случае я вынужден заподозрить, что тут он этого не найдет. Он пробирается в самый дальний угол магазина, где оказывается открытая дверь, которая, возможно, имеет какое-то отношение к «жетонам». Но мне сейчас главное уже свалить отсюда со своим «Mano a Mano», так что я подхожу к чуваку с пирсингом.

– Это все.

Он сканирует штрих-код.

– Девять восемьдесят три.

– Девять ДОЛЛАРОВ? – изумленно переспрашиваю я.

– И восемьдесят три цента, – добавляет продавец.

Я качаю головой. Шутка какой-то нереально дорогой выходит, но я точно не пойду обратно к стеллажам искать что подешевле. Я наскребаю что-то вроде четырех баксов. Вздохнув, лезу в задний карман за кредитной карточкой. Все равно по выписке родители вряд ли увидят разницу между «Френчи» и «Денни».

Чувак смотрит на карточку. Потом на меня. Потом снова на карточку. И снова на меня. И даже прежде чем он успевает что-то сказать, до меня доходит: на кредитке написано: «Уильям Грейсон». А на правах – «Ишмаэль Дж. Байафра».

– Уильям. Грейсон. Уильям. Грейсон, – довольно громко произносит продавец. – Где-то я видел уже это имя. А, точно! НЕ на твоих правах.

Обдумав варианты, я очень тихо говорю:

– Карточка моя. Пин-код я знаю. Просто… пробейте.

Он проводит кредиткой по считывателю магнитных карт.

– Да мне плевать, чувак. Все одно, деньги есть деньги.

И тут чувствую, что тот пацан подошел сзади и снова смотрит на меня, и я разворачиваюсь.

– Что вы сказали? – Только он не ко мне обращается, а к Пирсингу.

– Сказал, что мне насрать на его документы.

– А меня не звали?

– Да ты чего, пацан?

– Уильям Грейсон. Вы же называли это имя? Меня кто-то искал?

– А? Не, чувак. Уильям Грейсон – это он. – Продавец кивает на меня. – Ну, то есть в науке на эту проблему существует два взгляда, но так на его кредитке написано.

Пацан с минуту озадаченно смотрит на меня.

– Как тебя зовут? – наконец произносит он.

Дурдом какой-то. «Френчи» – не место для разговоров.

– Можно мне журнал? – говорю я Пирсингу. Тот подает мне его в совершенно непрозрачном черном пакете, за что я очень благодарен, вместе с карточкой и чеком. Я иду к двери, потом бегу полквартала по Кларк-стрит, а потом сажусь на край тротуара и жду, когда утихнет сердцебиение.

И когда пульс уже начинает замедляться, ко мне подбегает этот второй несовершеннолетний паломник из «Френчи» и спрашивает:

– Кто ты?

– Э, Уилл Грейсон, – отвечаю я, вставая.

– У-И-Л-Л Г-Р-Е-Й-С-О-Н? – быстро и отчетливо говорит он.

– Э, да. А что?

Он секунду смотрит на меня, словно думая, что я его развожу, а потом поясняет:

– Просто я тоже Уилл Грейсон.

– Не заливаешь?

– И не думал.

Я не понимаю, параноик он или шизик или и то и другое, но тут он достает из заднего кармана бумажник, заклеенный скотчем, и показывает мне права, выданные в Иллинойсе. Второе имя у него хотя бы отличается, а так – да.

– Ну, – говорю я, – приятно познакомиться. – И, намереваясь уйти, отворачиваюсь, потому что ничего лично против него не имею, но не хочется завязывать разговор с чуваком, который ошивается по порномагазинам, даже при том, что, формально, я и сам там ошивался. Но пацан вдруг касается моей руки, и выглядит он при этом слишком по-мальчишечьи, чтобы внушать опасность, так что я поворачиваюсь обратно.

– Ты знаешь Айзека? – интересуется он.

– Кого?

– Айзека.

– Не, приятель, – отвечаю, – никаких Айзеков я не знаю.

– Мы с ним должны были там встретиться, но он не пришел. Ты на него не похож, но я подумал… я и не знаю что. Как… что вообще за фигня творится? – Он резко поворачивается кругом, словно пытается обнаружить людей, которые снимают его на камеру или типа того. – Это Айзек тебя подослал?

– Чувак, я же сказал, никаких Айзеков не знаю.

Он снова оборачивается, но сзади никого нет. Потом он вскидывает руки в воздух.

– Блин, я и не знаю, что во всем этом самое дебильное.

– Да уж, непростой денек выдался для всех Уиллов Грейсонов, – заключаю я.

Он качает головой и усаживается на край тротуара, я тоже, делать-то больше нечего. Пацан смотрит на меня, потом отворачивается, потом снова смотрит на меня. А потом, вот реально, щиплет себя за руку.

– Нет, конечно. Настолько странного дерьма мне даже не снится.

– Да уж. – Я не знаю, хочет ли он, чтобы я с ним поговорил, да и хочу ли я сам с ним разговаривать, но через минуту все же продолжаю: – А откуда ты знаешь этого Айзека, с которым должен был встретиться в порномагазе?

– Это… просто друг. Мы в Сети уже давно познакомились.

– В Сети?

Если такое возможно, кажется, что Уилл Грейсон каким-то образом стал еще меньше. Ссутулился и пристально смотрит в водосточный желоб. Мне, разумеется, известно, что существуют и другие Уиллы Грейсоны. Я достаточно часто вбивал свое имя в Гугле. Но я не предполагал кого-то из них увидеть.

– Ага, – наконец отвечает он.

– А в глаза его ни разу не видел, – продолжаю я.

– Нет, – говорит он, – но видел, наверное, тысячу его фоток.

– Это мужик, которому пятьдесят один год, – сухо констатирую я. – Извращенец. Между нами, Уиллами: Айзек точно не тот, за кого себя выдавал.

– Может, он просто… не знаю, познакомился в автобусе с другим Айзеком, будь он проклят, и застрял в мире Бизарро[12].

– А нахрена он тебя во «Френчи» позвал?

– Хороший вопрос. Зачем люди в порномагазины ходят? – Он типа ухмыляется.

– Ладно, – говорю я, – заметано. Но лично я там не просто так оказался.

Секунду я жду, что Уилл Грейсон моей историей поинтересуется, но он молчит. Тогда я сам начинаю рассказывать. О Джейн, Тайни Купере, группе «Мейби Дэд Кетс» с песней «Annus Miribalis», о коде на шкафчике Джейн, о придурке из копировального центра, который считать не умеет, пару раз за рассказ мне удалось выжать из него смешок, но по большей части Уилл смотрит на «Френчи», ждет своего Айзека. На лице у него поочередно отражаются надежда и злость. На меня же он на самом деле вообще мало внимания обращает, но это даже хорошо, я же рассказываю просто чтобы высказаться, ведь разговоры с незнакомцами – самые безопасные, и все это время моя рука сжимает в кармане телефон, чтобы уж наверняка почувствовать его вибрацию, если кто-то позвонит.

А потом Уилл начинает рассказывать об Айзеке, о том, как они уже год дружат, и что он всегда хотел с ним увидеться, потому что в его пригороде нет никого похожего, и до меня довольно быстро доходит, что Айзек интересует Уилла Грейсона не только платонически.

– Ну какой извращенец в пятьдесят один год будет этим заниматься? – задается вопросом он. – Какой извращенец будет целый год общаться, рассказывать про себя басни, пока я ему всю правду говорю? А если это действительно был какой-то старый маньяк, почему он не пришел во «Френчи», чтобы изнасиловать меня и убить? Даже с учетом всех остальных сегодняшних нереальных обстоятельств, это совершенно нереально.

Я быстро обдумываю ситуацию.

– Не знаю, – в итоге говорю я. – Люди, мать их, вообще весьма странные, если ты не заметил.

– Угу. – Он уже на «Френчи» не смотрит, только перед собой. Я сам вижу его краем глаза и уверен, что и он краем глаза видит меня, но вообще мы смотрим не друг на друга, а в одну и ту же точку на дороге, перед нами с грохотом проезжают машины, и мой мозг усиленно пытается как-то упорядочить все эти нереальности, всю череду совпадений, что привела меня сюда, все правды и неправды. Какое-то время мы молчим, долгое время, я даже достаю из кармана телефон, чтобы убедиться, что никто не звонил, а потом Уилл поворачивается ко мне и спрашивает:

– Как думаешь, что все это значит?

– Что именно?

– Уиллов Грейсонов не так уж много, – поясняет тезка. – И то, что один Уилл Грейсон встретил другого Уилла Грейсона в стремном порномагазине, где обоим этим Уиллам Грейсонам, по сути, не место, должно что-то значить.

– Ты думаешь, это господь привел двух несовершеннолетних Уиллов Грейсонов из Чикаго и окрестностей в этот «Френчи» одновременно?

– Да нет, придурок. Но что-то ведь это должно значить.

– Ага. В совпадение, конечно, сложно поверить, но во что-то другое – еще сложнее, – отвечаю я, и ровно в этот момент телефон вздрагивает в руке, и пока я его достаю из кармана, у второго Уилла Грейсона тоже начинает звонить телефон.

Уже даже для меня слишком много совпадений.

– Блин, это Маура, – бурчит он, как будто я знаю, кто она такая, а он смотрит тупо на дисплей, словно не знает, отвечать или нет.

А мне звонит Тайни. Прежде чем открыть телефон, я поясняю Уиллу:

– Это мой друг Тайни. – И смотрю на него, на прифигевшего симпатягу Уилла.

Я открываю свою «раскладушку».

– Грейсон! – орет Тайни, перекрикивая звучащую фоном музыку. – Я от этой группы тащусь! Послушаем еще две песни и придем за тобой. Ты где, малыш? Где мой хорошенький маленький Грейсон?

– Я через дорогу! – кричу я в ответ. – А тебе советую опуститься на колени и воздать хвалу господу, Тайни, потому что, чувак, я нашел для тебя кое-кого.

глава восьмая

я сейчас в таком афиге, что можете у меня из задницы клоуна достать, я вообще не удивлюсь.

возможно, хоть что-то было бы понятно, если бы этот ДРУГОЙ УИЛЛ ГРЕЙСОН, который стоит сейчас рядом со мной, был бы не уиллом грейсоном, а золотым олимпийским чемпионом по выносу мозга. не сказать, чтобы я, едва его увидел, сразу подумал: о, да этого чувака наверняка тоже уиллом грейсоном зовут. нет, я подумал только: это не айзек. то есть возраст тот, а лицо совсем не то. так что я решил не обращать на него внимания. и принялся изучать упаковку диска с порнофильмом «ферма животных». про му-секс, на обложке красовались люди в костюмах коров (с одним соском в вымени). я очень обрадовался, узнав, что в ходе съемок ни одна корова не пострадала (и не была удовлетворена). но все же. не мое это. а рядом стоял диск с названием «как меня отымели на смертном одре» с больничной сценой на обложке. почти как «анатомия страсти», только чуть больше и страсти, и анатомии. у меня даже мелькнула мысль: поскорее бы рассказать об этом айзеку – потому что я даже забыл, что он прямо сейчас должен быть со мной.

если бы он вошел, я бы точно заметил, там же никого не было, кроме меня, д.у.г. и продавца, похожего на рекламного поваренка пиллсбери из теста, которого на неделю бросили лежать в тепле. наверное, все теперь порнуху в интернете качают. к тому же этот магазинчик особо заманчиво даже не выглядел – свет яркий, как в севен-илевен, и из-за этого весь пластик кажется еще более пластиковым, металл – еще более металлическим, а голые люди на обложках дисков становятся менее соблазнительными и все больше наводят на мысли о дешевом порно. после «соси, моисей» и «жаркой августовской ночки» я перехожу в раздел странных пенисов. у меня-то в мыслях, по сути, тоже полный трэш, так что я тут же принялся воображать продолжение «истории игрушек» под названием «секс игрушек», в котором все эти дилдо, вибраторы и кроличьи уши внезапно оживают, и им приходится всякой странной фигней заниматься, типа переходить через дорогу, чтобы домой попасть.

и пока обо всем этом думал, я представлял, и как расскажу об этом айзеку. у меня же так всегда.

отвлекся я от этих фантазий, только когда услышал, как чувак за прилавком назвал меня по имени. и так я познакомился с д.у.г.

да, вот как бывает, я иду в порномагазин в поисках айзека, а вместо него нахожу второго уилла грейсона.

бог, ну ты и засранец.

разумеется, сейчас к лику засранцев причислен и айзек. я очень надеюсь, что он просто маленький зашуганный невротик, – типа пришел, увидел, куда именно послал его друг, и так перебздел, что удрал в слезах. ну, такое ведь возможно. или, может, просто опаздывает. надо дать ему хотя бы час. может, поезд застрял в тоннеле, или что еще. бывает же такое. он же из огайо едет. а эти огайцы постоянно опаздывают.

у меня звонит телефон почти в тот же момент, что и у д.у.г. и хотя до безобразия мало шансов, что это айзек, надежда все же делает свое дело.

но тут я вижу, что это маура.

я: блин, это маура.

поначалу я думаю, что не буду отвечать, но д.у.г. на свой звонок отвечает.

д. у.г.: это мой друг тайни.

если уж он решил поговорить, думаю я, мне тоже стоит ответить. к тому же я помню, что маура мне сегодня пошла навстречу. если потом окажется, что на матлетов напали недовольные ботаны-гуманитарии, вооруженные узи, я буду винить себя за то, что не ответил на ее звонок и не услышал последнее прощай мауры.

я: давай быстро – квадратный корень из моих трусов?

маура: привет, уилл.

я: ноль очков за такой ответ.

маура: как чикаго?

я: ветра вообще нет!

маура: что делаешь?

я: тусуюсь с уиллом грейсоном.

маура: я так и знала.

я: ты о чем?

маура: мама твоя где?

ой-ой. похоже, ловушка. она что, домой мне позвонила? с мамой разговаривала? полный назад!

я: я что, за нее отвечаю? (ха-ха-ха)

маура: уилл, прекрати мне врать.

я: ладно, ладно, мне просто одному надо было уехать. тут концерт вечером.

маура: чей?

черт! не могу вспомнить, на чей концерт д.у.г. собирался. а он еще по телефону разговаривает, спросить не могу.

я: ты о них не слышала.

маура: а вдруг, ты попробуй.

я: да так и называются. «ты о них не слышала».

маура: а, о них я слышала.

я: отлично.

маура: как раз недавно читала обзор их альбома в спине.

я: круто.

маура: да, альбом называется «айзек не придет, брехло гребаное».

хреново дело.

я: дурацкое название для альбома.

какого? какого какого какого?

маура: уилл, сдавайся уже.

я: пароль.

маура: что?

я: ты узнала мой пароль. и читала мою почту, да?

маура: ты о чем?

я: об айзеке. откуда ты знаешь, что я с ним встречаюсь?

похоже, поверх плеча подсмотрела, когда я в школе почту проверял. видела, наверное, какие клавиши нажимал. и воспользовалась моим дебильным паролем.

маура: уилл, айзек – это я.

я: чушь. он пацан.

маура: нет. он выдуман. мной.

я: ага.

маура: да.

нет. нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет.

я: что?

нет пожалуйста нет что нет нет пожалуйста нет блин нет НЕТ.

маура: айзека нет. и никогда не было.

я: ты не…

маура: попался ты.

я попался?!?

что за ХРЕНЬ.

я: скажи, что ты пошутила.

маура: …

я: не может быть.

другой уилл грейсон завершил разговор и смотрит на меня.

д. у.г.: ты в порядке?

я чувствую боль. момент «на меня что, правда только что упала наковальня?» прошел, и я ощутил всю силу удара. о бог мой как ощутил.

я: ты. подлая. тварь.

да, мои синапсы снова начали передавать информацию. горячие новости: айзека никогда и не было. им твоя подруга прикидывалась. все это было ложью.

все – ложь.

я: ты. поганая. сука.

маура: интересно, почему ты девчонок никогда жопами не обзываешь?

я: жопу я таким сравнением унижать не буду. от нее хоть толк есть.

маура: слушай, я знала, что ты разозлишься…

я: ты ЗНАЛА, что я РАЗОЗЛЮСЬ?!

маура: я хотела тебе сказать.

я: ну спасибо.

маура: но ты же мне не говорил.

д. у.г. смотрит на меня обеспокоенно. поэтому я прикрываю телефон рукой и обращаюсь к нему.

я: у меня дела не очень. даже, возможно, это худший момент в моей жизни. никуда не уходи.

д. у.г. кивает.

маура: уилл? извини меня.

я: …

маура: ты же не думал, что он действительно назначит тебе встречу в порномагазине?

я: …

маура: это была шутка.

я: …

маура: уилл?

я: только из уважения к твоим родителям я не стану убивать тебя прямо сейчас. но прошу тебя понять следующее: я больше никогда не буду с тобой разговаривать, писать тебе записки или эсэмэски или общаться языком жестов. я лучше нажрусь собачьего дерьма, нашпигованного лезвиями, чем еще раз свяжусь с тобой.

я вешаю трубку, пока не наговорил чего еще. и выключаю телефон. потом сажусь на край тротуара. закрываю глаза. и начинаю вопить. если уж весь мой мир решил обрушиться, я сопровожу обрушение саундтреком. и я готов орать, пока у меня не переломаются все кости.

раз. другой. еще.

потом я смолкаю. чувствую, что к горлу подступили слезы, но надеюсь, что удержу их, если не буду открывать глаза. я более чем жалок, ведь мне хочется открыть их и увидеть айзека, который бы мне сказал, что маура спятила. или чтобы другой уилл грейсон убедил меня, что это тоже совпадение и внимание на это обращать не стоит. это он – тот уилл грейсон, с которым переписывалась маура. это она перепутала своих уиллов грейсонов.

но в реальности. реальность – это наковальня.

я вдыхаю поглубже, но горло как будто забито.

все время.

все это время я разговаривал с маурой.

не с айзеком.

айзека нет.

и никогда не существовало.

бывает обидно. бывает больно. а бывает обидно-и-больно-одновременно.

мне обидно-и-больно-одновременно.

д. у.г.: э… уилл?

похоже, он по моему лицу видит, что мне обидно-и-больно-одновременно.

я: помнишь, я тут должен был встретиться с чуваком?

д. у.г.: с айзеком.

я: да, с айзеком. в общем, оказалось, что это все же не старый извращенец. айзек – моя подруга маура – она типа пошутила.

д. у.г.: че-то злая какая-то шутка.

я: да. вот и я это чувствую.

не понимаю, почему я с ним разговариваю – потому, что его тоже зовут уилл грейсон, или потому, что он мне о себе немного рассказал, или потому, что сейчас он во всем свете единственный, кто готов меня слушать. все инстинкты подсказывают мне, что надо свернуться крошечным комочком и скатиться в ближайший ливневый сток – но я не хочу так с д.у.г. поступать. мне кажется, он заслуживает большего, чем просто стать свидетелем моего самоуничтожения.

я: с тобой такое бывало?

д. у.г. качает головой.

д. у.г.: боюсь, что для нас обоих это неведомая вещь. однажды мой лучший друг собирался заявить меня на конкурс «парень месяца» в журнале севентин без моего ведома, но это, пожалуй, не одно и то же.

я: а как ты об этом узнал?

д. у.г.: он решил, что заявку кто-то должен вычитать, попросил меня.

я: и ты победил?

д. у.г.: я сказал ему, что сам ее отправлю, и выбросил. он сильно расстроился, что я не выиграл… но мне кажется, что, если бы это произошло, было бы только хуже.

я: может, ты бы с майли сайрус встретился. джейн бы померла от зависти.

д. у.г.: мне кажется, она бы первым делом со смеху померла.

ничего не могу поделать – я все же представляю себе, как айзек тоже смеется.

но потом приходится придушить этот образ. потому что айзека не существует. кажется, меня сейчас опять порвет.

я: почему?

д. у.г.: почему джейн бы со смеху умерла?

я: нет, почему маура это сделала.

д. у.г.: честно говоря, не знаю.

маура. айзек.

айзек. маура.

наковальня.

наковальня.

наковальня.

я: знаешь, что в любви хреново?

д. у.г.: что?

я: что она так на правде завязана.

снова наворачиваются слезы. эта боль… я понимаю, что я теряю все. айзека. надежду. будущее. эти чувства. это слово. все теряю, и это больно.

д. у.г.: уилл?

я: кажется, мне надо на минуточку закрыть глаза и почувствовать то, что я чувствую.

я закрываю глаза, закрываюсь всем телом, чтобы отключиться от всего остального. чувствую, что д.у.г. встает. мне жаль, что он не айзек. мне жаль, что айзек – маура. мне жаль, что я сам не могу стать кем-то другим, хотя и знаю, что никогда не смогу уйти от того, что я сделал и что сделали мне.

господи, даруй мне забвение. сделай так, чтобы я забыл все то время, которое я в действительности не провел с айзеком. сделай так, чтобы я забыл о существовании мауры. наверное, мама так же себя чувствовала, когда папа ей объявил, что все кончено. теперь я это понимаю. понимаю. именно то, на что возлагаешь самые большие надежды, в итоге тебя убивает.

д. у.г. с кем-то разговаривает. шепотом пересказывает случившееся.

я слышу приближающиеся шаги. я стараюсь немного успокоиться, потом открываю глаза… и вижу перед собой просто-таки огромного парня. заметив, что я заметил его, он широко улыбается. клянусь, в ямочки на его щеках уместилась бы детская головка.

огромный парень: привет. я тайни.

он протягивает мне руку. пожимать мне ее особо не хочется, но забить на него совсем тоже неловко, так что я протягиваю руку в ответ. но он не жмет ее, а внезапно рывком поднимает меня на ноги.

тайни: у тебя кто-то умер?

я: да. я.

он снова улыбается.

тайни: ну… добро пожаловать в загробный мир.

Глава девятая

О Тайни Купере можно много плохого наговорить. Я это знаю, потому что говорил. Но для человека, у которого полнейший бардак в смысле личных отношений, он буквально гениален, когда дело касается разбитых сердец других людей. Тайни – словно гигантская губка, впитывающая боль всех чужих расставаний. Вот и с Уиллом Грейсоном то же самое. Имею в виду, со вторым.

Джейн стоит в дверях соседнего магазина и разговаривает по телефону. Я бросаю взгляд на нее, но она на меня не смотрит. Интересно, сыграли ли «Мейби Дэд Кетс» мою песню. У меня все крутятся в голове слова Уилла – второго, – что любовь завязана на правде. Мне любовь и правда представляются неудачной парой близнецов.

– Да однозначно, – говорит Тайни, – она просто вонючая тошнотная свинья, но даже при этом все же надо отдать ей должное – какое имя выбрала. Айзек. Айзек. Да я бы даже, наверное, в девчонку мог влюбиться, если бы ее звали Айзек.

Второму Уиллу Грейсону не смешно, но Тайни не сдается.

– Ты, наверное, вообще офигел, когда увидел перед собой порномагазин, да? Кто же в таких местах встречи назначает.

– К тому же там его тезка покупал журнал, – говорю я, поднимая черный пакет в ожидании, что Тайни сейчас кинется рассматривать, что я там прикупил. Но он не кидается.

– Это даже хуже, чем было у меня с Томми, – говорит он вместо этого.

– А что было у тебя с Томми? – интересуется Уилл.

– Он рассказывал, что настоящий блондин, но его так плохо покрасили, что волосы были, как локоны у Барби. К тому же оказалось, что Томми – сокращение не от Том, как он меня заверял. На самом деле он старомодный Томас.

– Да, хуже. Куда хуже, – заключает Уилл.

Мне тут добавить особо нечего, да и Тайни все равно ведет себя так, словно меня не существует.

– Мальчики, оставлю вас наедине, – с улыбкой говорю я. И смотрю на второго Уилла Грейсона, который как-то подозрительно шатается, мне начинает казаться, что он упадет, если резко подует ветер. Мне хочется что-нибудь ему сказать, потому что мне его реально жаль, но я, как всегда, не могу подобрать слова. Так что я говорю, что думаю. – Я понимаю, что это хреново, но в каком-то смысле это к лучшему. – Он смотрит на меня так, словно я полнейшую чушь сморозил, а оно, разумеется, так и было. – Я про то, что любовь завязана на правде. Ведь они делают друг друга возможными, согласен?

Он улыбается где-то на одну восьмую, а потом снова поворачивается к Тайни, из которого – надо отдать ему должное – терапевт получше, чем из меня. Черный пакет с «Mano a Mano» перестал казаться смешным, так что я попросту бросаю его на тротуар рядом с Тайни и Уиллом. А они даже не замечают.

Джейн стоит на бордюре на цыпочках, то и дело клонясь в сторону проезжей части, которая просто запружена такси. Мимо нее проходит кучка ребят из колледжа, один маякует другому бровями. А я все еще думаю о связи любви с правдой – от чего возникает желание сказать правду ей – всю, противоречивую – потому что иначе в каком-то смысле разве я не такой же, как та девчонка? Которая выдавала себя за Айзека?

Я подхожу к Джейн и беру ее за локоть, но как-то слишком осторожно, так что хватаю только куртку. Она поворачивается, и я вижу, что она еще не закончила разговор по телефону. Я ей жестом даю понять: «Ты не спеши, разговаривай сколько надо» – но из этого, наверное, выходит: «Посмотри на меня! У меня судороги в руках». Джейн поднимает палец. Я киваю. По телефону она разговаривает мягким очаровательным голоском. «Да, да. И я тоже».

Я отхожу к кирпичной стене между «Френчи» и закрытым суши-рестораном. По правую руку разговаривают Тайни с Уиллом. По левую разговаривает Джейн. Я тоже достаю из кармана телефон, словно собираюсь отправить эсэмэмку, но вместо этого просто просматриваю свои контакты. Джейн. Клинт. Мама. Папа. Ребята, с которыми я дружил раньше. Которых я едва знаю. Тайни. После буквы «Т» никого и нет. А телефон у меня уже три года.

– Эй, – окликает меня Джейн, я поднимаю взгляд, захлопываю телефон и улыбаюсь ей. – Жаль, что с концертом так вышло.

– Ничего, – говорю, – все нормально. – И это правда.

– Че это за пацан?

– Уилл Грейсон, – отвечаю я, и она недоуменно щурится. – Я в порномагазине познакомился с Уиллом Грейсоном. Я туда пошел, только чтобы поддельными правами воспользоваться, а он собирался встретиться со своим поддельным парнем.

– Блин, если бы знала, что все так повернется, я бы на концерт не пошла.

– Ага, – киваю я, стараясь скрыть свою досаду. – Пойдем, прогуляемся.

Джейн тоже отвечает кивком. Мы направляемся в сторону Мичиган-авеню, «чудесной мили», где сосредоточены все самые большие и самые дорогие магазины Чикаго. Сейчас уже все закрыто, и даже туристы, которыми в течение дня кишат широкие тротуары, уже рассосались по своим отелям, возвышающимся над нами пятидесятиэтажными зданиями. Бездомные, которые просят у туристов милостыню, тоже разошлись, и теперь здесь почти никого, кроме нас с Джейн, нет. Если молчать, правды не скажешь, так что я рассказываю ей все сначала, стараясь представить историю посмешнее, создать впечатление, что она была круче любого концерта МДК. Когда заканчиваю, следует пауза, а потом Джейн говорит:

– Можно я неожиданный вопрос задам?

– Конечно. – Мы сейчас идем мимо «Тиффани», и я на миг останавливаюсь. Бледно-желтый свет уличного фонаря освещает витрину ровно настолько, чтобы в ней можно было увидеть через тройное стекло пустые манекены – серые бархатные шеи без украшений.

– Ты в прозрения веришь? – спрашивает Джейн, и мы идем дальше.

– Гм, а нельзя ли развернуть вопрос?

– Ну, ты веришь в то, что человек вдруг может перемениться? Что ты просыпаешься однажды и что-то понимаешь, начинаешь видеть некоторые вещи по-другому, не как раньше, и бац: у тебя прозрение. Что-то поменялось навсегда. В такое веришь?

– Нет, – говорю я. – Я не думаю, что вообще хоть что-то происходит мгновенно. Возьмем, к примеру, Тайни. Ты думаешь, он каждый день влюбляется? Нет, конечно. Ему просто так кажется, но на самом деле нет. Понимаешь, если что-то за один миг появилось, то оно может и пропасть за один миг, ведь так?

Джейн какое-то время не отвечает. Просто идет молча. Моя рука близко к ее руке, потом мы даже касаемся друг друга, но ничего не происходит.

– Да, возможно, ты прав, – наконец говорит она.

– А с чего такой вопрос?

– Не знаю. Просто так, на самом деле.

История английского языка очень длинна и полна всяких легенд. Но за все это время еще никто «просто так» не задал ни одного «неожиданного вопроса» насчет «прозрений». Неожиданные вопросы, по сути, самые продуманные.

– У кого было прозрение? – интересуюсь я.

– Вообще-то, я думаю, с тобой мне меньше всего следует об этом разговаривать, – отвечает Джейн.

– В смысле?

– Я понимаю, что хреново поступила, когда пошла на этот концерт, – внезапно объявляет она. Мы подходим к пластиковой скамейке, и Джейн садится.

– Да все нормально. – Я усаживаюсь рядом.

– Все не нормально, пожалуй, в самом глобальном масштабе. Я, кажется, немного запуталась.

Запуталась. Телефон. Сладкий девичий голосок. Прозрения. До меня, наконец, доходит правда.

– Это твой бывший, – говорю я. И чувствую, что у меня сердце словно падает на дно океана, и тут я понимаю правду: она мне нравится. Она симпатичная и реально умная, ровно в меру претенциозно, а мягкость ее лица подчеркивает все то, что она говорит, и она мне нравится, и я не то чтобы прямо должен быть честен с ней; мне этого хочется. Видимо, вот так эти вещи друг на друге завязаны. – У меня идея.

Почувствовав, что она на меня смотрит, я натягиваю капюшон. Уши настолько замерзли, что как будто горят.

– Так что за идея? – спрашивает Джейн.

– На десять минут мы забудем о том, что у нас есть чувства. И, не пытаясь никого защитить, себя или других, будем говорить правду. Десять минут. А потом снова станем слабаками, как обычно.

– Идея мне нравится, – говорит она. – Но ты начинаешь.

Приподняв край рукава, смотрю на часы. 10:42.

– Готова? – спрашиваю я. Джейн кивает. Я снова смотрю на часы. – Хорошо… начали. Ты мне нравишься. Но я это понял только тогда, когда подумал, что на концерте ты будешь с другим, но теперь я это понимаю и еще понимаю, что я жопохрюк, но все же ты мне нравишься. Мне кажется, что ты отличная и очень милая… под этим я подразумеваю «красивая», но не хочу этого говорить, потому что это клише, но ты правда красивая… и мне даже плевать, что ты сноб в музыке.

– Это не снобизм; у меня просто хороший вкус. Я раньше встречалась с одним парнем и знала, что он будет на концерте, и хотела пойти с тобой, отчасти потому, что знала, что Рендэл туда придет, но я даже без тебя хотела пойти, потому что знала, что он там будет, а потом он меня заметил на песне «Краткий обзор парадоксов путешествий во времени» и крикнул мне на ухо, что у него было прозрение и что теперь он понимает, что мы просто обязаны быть вместе, а я типа такая: я так не думаю, а он процитировал слова из стихотворения Каммингса о том, что поцелуи – удел лучше, чем мудрость, а потом еще оказалось, что он попросил МДК посвятить мне песню – раньше бы ему такое точно в голову не пришло, и мне кажется, что я заслуживаю быть с человеком, которому нравлюсь неизменно, а ты-то не такой, так что я не знаю.

– Какую песню?

– «Annus Miribalis». Он просто единственный, кто знает код от замка моего шкафчика, и он попросил их посвятить песню этим цифрам, а это, блин, не знаю. Вообще. Да.

И хотя сейчас время правды, я ей про песню не говорю. Не могу. Слишком неловко. Дело в том, что когда такое делает бывший – это мило. А если пацан, который не поцеловал тебя в твоем оранжевом «вольво», – то странновато и, может, даже жестоко. Джейн права в том, что она заслуживает последовательности в отношениях, а я, возможно, этого ей дать не смогу. Но я тем не менее набрасываюсь на него.

– Презираю, блин, пацанов, которые девчонкам стихи цитируют. Раз уж мы тут правду говорим. К тому же мудрость – удел лучше, чем большинство поцелуев. Уж точно мудрость лучше, чем целоваться с козлами, которые стихи читают только для того, чтобы к девчонкам в трусы залезать.

– Ого, – говорит Джейн. – Честный Уилл и Обычный Уилл – совершенно разные люди!

– Я, по правде сказать, предпочитаю среднестатистических и заурядных будничных козлов со стеклянными глазами и разинутым по рассеянности ртом тем, кто пытается подать себя круче меня, начитавшись стишков и наслушавшись полугодной музыки. Я-то до такого уровня сам дошел. Меня в средней школе били за то, какой я крутой. Моя крутота честно заработанная.

– Ты же его даже не знаешь, – замечает она.

– А мне и не надо, – отвечаю я. – Слушай, ты права. Может, ты мне и не так нравишься, как заслуживаешь. Не настолько, чтобы звонить тебе каждый вечер перед сном и читать на ночь стихи. Я чокнутый, понятно? Иногда я думаю: блин, она же и сексапильная, и умная, и претенциозная, но эта претенциозность лишь манит, а потом думаю: нет, это на редкость плохая идея, встречаться с ней будет все равно, что ходить без особой на то причины лечить зубы, только с поцелуями в перерывах.

– Блин, вот ты гонишь.

– Но не совсем, ведь я об одном и другом думаю! Да это и неважно, потому что я для тебя запасной вариант. Может, я запасной, потому что у меня такие чувства, а может, у меня такие чувства, потому что я запасной, но неважно, все равно ты будешь с Рендэлом, а я все равно буду в ссылке с запретом на отношения, в которую сам себя отправил.

– Вообще другой! – качает головой она. – А ты не можешь навсегда таким остаться?

– Нет, наверное.

– Сколько минут осталось? – интересуется она.

– Четыре, – отвечаю я.

И мы начинаем целоваться.

На этот раз я к ней склоняюсь, а Джейн не отворачивается. Холодно, губы сухие, носы мокроватые, лбы под шерстяными шапками вспотели. Хочу дотронуться до ее лица, но не могу, потому что я в перчатках. Господи, зато когда ее губы раскрываются, все сразу теплеет, и ее сахарное дыхание наполняет мой рот, а я на вкус, наверное, как хот-дог, но мне все равно. Она целуется так сладко-жадно, а я не знаю, куда положить руки, потому что хочется везде. Хочется потрогать ее колени, бедра, живот, спину и все-все-все, но на нас столько одежды, мы скорее как два натолкнувшихся друг на друга куска зефира, Джейн мне улыбается, не переставая целоваться, потому что тоже понимает, насколько это смешно.

– Лучше мудрости? – спрашивает она, носом касаясь моей щеки.

– Сложно определить победителя, – говорю я, улыбаюсь и прижимаю ее к себе покрепче.

А я раньше и не знал, каково это хотеть кого-то – не в смысле переспать, а хотеть кого-то, хотеть кого-то. А теперь знаю. Так что, может, я и верю в прозрения.

Джейн немного отстраняется и спрашивает:

– Какая у меня фамилия?

– Представления не имею, – тут же отвечаю я.

– Тернер. Я – Тернер. – Я в последний раз ее чмокаю, и Джейн садится ровно, хотя руку в перчатке оставляет на поясе моей куртки. – Видишь, мы даже почти друг друга не знаем. Мне надо разобраться с тем, верю ли я в прозрения, Уилл.

– Неужели его вправду Рендэл зовут. Он же не в Эванстоне учится, да?

– Да, в Лэтине. Мы познакомились на поэтическом вечере.

– Ну, конечно. Боже, представляю себе этого мерзкого гада: высокий, косматый, спортом каким-нибудь занимается – футболом, наверное, – но делает вид, что без удовольствия, потому что на самом деле любит поэзию, музыку и тебя, и он считает, что ты сама – поэма, и твердит тебе об этом, а еще он жирно намазан уверенностью в себе и щедро надушен. – Джейн смеется, качая головой. – Что такое? – спрашиваю я.

– Водное поло, – отвечает она. – Не футбол.

– Боже мой. Ну конечно! Водное поло. Да, водное поло – это самый панк-рок.

Джейн хватает меня за руку и смотрит на часы.

– Минута, – предупреждает она.

– Ты выглядишь лучше с забранными назад волосами, – поспешно говорю я.

– Правда?

– Да, а иначе ты на щеночка похожа.

– А ты выглядишь лучше, когда держись спину ровно.

– Время! – объявляю я.

– Хорошо. Жалко только, что так почаще нельзя.

– Какую часть имеешь в виду? – с улыбкой спрашиваю я.

Джейн встает.

– Мне домой пора. Должна, как дура, быть к полуночи.

– Ага. – Я достаю телефон. – Позвоню Тайни, скажу, что мы пошли.

– Я такси поймаю.

– Да я позвоню…

Но она уже стоит на тротуаре, носки кед выступают за край бордюра, рука поднята. Подъезжает машина. Джейн торопливо меня обнимает – кончики пальцев касаются лопаток – и, не сказав больше ни слова, уезжает.

Раньше мне бывать одному в городе в такой поздний час не доводилось – тут никого нет. Я звоню Тайни. Он не отвечает. Включается автоответчик.

– Вы разговариваете с автоответчиком Тайни Купера, писателя, продюсера, звезды нового мюзикла «Танцор Тайни: история того самого Тайни Купера». К сожалению, видимо, сейчас происходит нечто более чудесное, чем ваш телефонный звонок. Когда чудесности немного поубавится, я перезвоню. БИИП.

– Тайни, когда в следующий раз будешь сводить меня с девчонкой, у которой есть тайный бойфренд, ты не можешь меня хотя бы в известность поставить об этом? А еще, если через пять минут не перезвонишь, я буду считать, что до Эванстона ты сам доберешься. Более того, козел ты. На этом все.

На Мичиган-авеню и такси много, и движение нормальное, но когда я сворачиваю на боковую улочку, Гурон, становится тихо. Я прохожу мимо церкви, а потом направляюсь по Стейт-стрит обратно к «Френчи». За три перекрестка видно, что Тайни с Уиллом там уже нет, но я все равно дохожу до двери магазинчика. Я оглядываюсь по сторонам, но никого не вижу, да и в любом случае Тайни-то никогда рот не закрывает, так что если бы он был где-то поблизости, я бы его слышал.

Я роюсь в карманном мусоре в поиске ключей, достаю. Они обернуты запиской от Джейн «от Гудини».

Я иду по улице к машине и вдруг замечаю на тротуаре шуршащий на ветру черный полиэтиленовый пакет. «Mano a Mano». Я оставляю его лежать, подумав, что завтра кого-нибудь этим осчастливлю.

Впервые за долгое время я еду в машине без музыки. Я несчастен – из-за Джейн и мистера Рендэла Водное Поло Паскуды IV, несчастен из-за того, что Тайни и думать забыл про меня, даже не позвонив, несчастен из-за своих недостаточно хорошо подделанных водительских прав, но я еду в темноте по набережной, звук мотора заглушает все звуки, а губы онемели после недавнего поцелуя, и я хочу оставить его себе и держаться за него, ведь что-то в нем кажется таким чистым, единственной на свете правдой.

Я успеваю домой за четыре минуты до оговоренного времени, родители сидят на диване, мамины ноги лежат у папы на коленях. Он уменьшает звук телевизора и спрашивает:

– Ну как?

– Вообще неплохо.

– «Annus Miribalis» сыграли? – интересуется мама. Меня эта песня так впечатлила, что я даже ей поставил. Наверное, она спрашивает, чтобы произвести впечатление, будто она в теме, и отчасти чтобы убедиться, что я был на концерте. Наверное, потом проверит по списку песен. Я на концерт не попал, если помните, но я знаю, что МДК песню играли.

– Да, ага, было отлично. – Окинув их взглядом, я добавляю: – Ладно, пойду в кровать.

– Может, телевизор с нами посмотришь? – предлагает папа.

– Не, устал, – отказываюсь я и ухожу.

Но не ложусь. А сажусь за компьютер и принимаюсь читать о Каммингсе.

На следующий день рано утром мама отвозит меня в школу. Коридор увешан плакатами о «Танцоре Тайни».

ПРОСЛУШИВАНИЕ СЕГОДНЯ НА ДЕВЯТОМ УРОКЕ В ТЕАТРЕ. БУДЬТЕ ГОТОВЫ ПЕТЬ. ТАНЦЕВАТЬ. ОШЕЛОМЛЯТЬ.

ЕСЛИ ПРЕДЫДУЩИЙ ПЛАКАТ ВЫ НЕ ЗАМЕТИЛИ – ПРОСЛУШИВАНИЕ СЕГОДНЯ.

ПОЕМ, ТАНЦУЕМ И ПРАЗДНУЕМ ТЕРПИМОСТЬ С САМЫМ ЗНАЧИМЫМ МЮЗИКЛОМ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

Я бегу по коридору, поднимаюсь к шкафчику Джейн и просовываю внутрь через щелочку записку, которую написал вчера вечером:

Кому: Гудини

От кого: Уилл Грейсон

Тема: Думаешь, в парнях разбираешься?

Дорогая Джейн,

чтобы ты знала: Каммингс изменял обеим своим женам. С проститутками.

Твой Уилл Грейсон

глава десятая

тайни купер.

тайни купер.

тайни купер.

я снова и снова повторяю про себя это имя.

тайни купер.

тайни купер.

оно просто смешное, да и вся история смешная, но остановиться невозможно.

тайни купер.

если я достаточно много раз его повторю, может, удастся пережить то, что айзека не существует.

началось все тем вечером. перед «френчи». я все еще в шоке. не могу даже сказать, это пост-травматический стресс или постстрессовая травма. в любом случае, только что оказалась стертой значительная часть моей жизни, и у меня нет никакого желания это пространство заполнять. оставь меня с этой пустотой, говорю я. оставь меня умирать.

но тайни не оставляет. он затеял игру «у меня бывало и похуже», но победителем выйти не может, потому что либо это было нечто такое, что вообще не хуже («не натуральный блондин оказался»), либо настолько хуже, что это как будто перечеркивает все твои чувства («однажды мой друг не пришел на свидание… а оказалось, что его сожрал лев! его последним словом было мое имя!»).

но он ведь старается помочь. и мне, пожалуй, не стоит от этого отказываться, когда мне это нужно.

д. у.г. в свою очередь тоже старается помочь. на заднем плане замаячила девчонка, не сомневаюсь, что это та знаменитая (печально) джейн. первая попытка д.у.г. меня поддержать оказывается даже хуже, чем у тайни.

д. у.г.: я понимаю, что это хреново, но в каком-то смысле это к лучшему.

воодушевляет это не больше, чем фильм, в котором гитлер обжимается со своей подружкой и вообще хорошо проводит время. это противоречит правилу птичьего говна, как я его называю. ну, слышали же, как говорят, что, если на тебя насрет птица – это на удачу? и люди в это верят! а мне хочется схватить их за грудки и сказать: «вы че, не понимаете, что эту примету придумали, потому что никто не знает, как еще можно утешить человека, на которого нагадили?» и ведь все постоянно так делают – даже не только в связи с такими временными невзгодами, как птичье говно. потеряли работу? это же отличная возможность! жизнь не удалась? значит, дальше будет только лучше! бросил парень, которого никогда и не было? я понимаю, что хреново, но в каком-то смысле это к лучшему.

я уже готов лишить д.у.г. его права называться уиллом грейсоном, но тут он продолжает:

д. у.г.: я про то, что любовь завязана на правде. потому что друг без друга они невозможны, согласен?

и я даже не знаю, что меня больше поразило – тот факт, что какой-то незнакомец меня услышал, или то, что он формально совершенно прав.

другой уилл грейсон уходит, оставив меня с моим новым знакомым размером с холодильник, который смотрит на меня так искренне, что хочется ему дать оплеуху.

я: тебе не обязательно со мной оставаться, честно.

тайни: и что же, я брошу тебя страдать одного?

я: да это куда больше, чем страдания. это полное отчаяние.

тайни: нуууууууу.

и тут он меня обнимает. представьте, как если бы вас обнял диван. вот на что это похоже.

я (задыхаясь): я задыхаюсь.

тайни (гладя меня по голове): не расстраивайся.

я: чувак, мне так не легче.

я отталкиваю его. он как будто обижается.

тайни: ты чуваком меня назвал!

я: извини. я просто…

тайни: я же помочь тебе пытаюсь!

вот на такой случай мне надо носить с собой запас таблеток. мне кажется, нам бы сейчас обоим двойная доза не помешала.

я (опять): извини.

и тут он смотрит на меня. это так странно, в том смысле, что он реально меня видит. и мне от этого совершенно неудобно.

я: что такое?

тайни: спеть тебе песню из «танцора тайни: история того самого тайни купера»?

я: пардон?

тайни: это мюзикл, над которым я сейчас работаю. основан на событиях моей жизни. мне кажется, одна из песен тебе сейчас может на пользу пойти.

мы стоим на углу, возле порномагазина. мимо ходят люди, много людей. чикагцы – нельзя и представить себе менее музыкальных людей, чем чикагцы. а я полностью раздавлен. у меня в голове сердечный приступ. меньше всего мне сейчас надо, чтобы эта примадонна запела. но разве я возражаю? делаю ли шаг в сторону того, чтобы всю оставшуюся жизнь прожить в метро, питаясь крысами? нет. я лишь тупо киваю, потому что тайни так хочет спеть эту свою песню, что только урод отказался бы.

он кивает и начинает напевать себе под нос. поймав мотив, тайни закрывает глаза, раскидывает руки и поет:

я ждал, что ты исполнишь все мои мечты,

но то был не ты, то был не ты…

я думал, что на этот раз все будет здорово у нас,

но то был не ты, то был не ты…

я представлял, как вместе мы,

но то был не ты, то был не ты…

сейчас на сердце только боль,

но это не все, о нет, не все.

довольно крупный я и трус,

но от любви не откажусь!

и хоть я ранен и разбит,

я не сойду с любви пути!

то был не ты, но это жизнь —

она людей полна других.

я думал, ты крутой пацан,

а ты – испорченный болван!

ты растоптал меня в труху,

но я на опыте расту.

тебе желаю я подохнуть —

я по другому буду сохнуть!

не по тебе, не по тебе —

иди подальше силь ву пле…

тайни не просто поет эту песню, он словно гонит слова изо рта розгами. не сомневаюсь, что они пересекут озеро мичиган и распространятся почти по всей канаде и дойдут до северного полюса. фермеры в саскачеване обливаются слезами. санта поворачивается к миссис клаус и спрашивает: «что это за хрень?» я просто огорошен, но тут тайни открывает глаза и смотрит на меня с такой явной заботой во взгляде, что я даже не представляю, как быть. никто для меня ничего подобного уже сто лет не пытался сделать. если не считать айзека, которого не существует. а тайни, что бы вы о нем ни думали, точно настоящий.

он предлагает пройтись. и я снова тупо киваю. планов-то получше у меня нет.

я: ты кто вообще такой?

тайни: тайни купер!

я: не может быть, чтобы тебя звали тайни.

тайни: да. это ирония.

я: ой.

тайни (цыкает): не надо ойкать мне. мне нормально. у меня просто кость широкая.

я: чувак, у тебя не только кость широкая.

тайни: значит, во мне много чего любить!

я: но на это и сил много уйдет.

тайни: дорогой, я того стою.

самое ненормальное, что я обязан признать: в нем есть что-то привлекательное. не понимаю. Но даже при том, что он огромен, словно дом (не домишко какого-то бедняка, учтите), у него поразительно гладкая кожа, яркие зеленые глаза, и все пропорционально. поэтому тайни меня не отталкивает, чего я ждал бы в отношении человека, который больше меня в три раза. мне хочется объявить, что мне надо пойти кое-кого убить, а не гулять тут с ним. но тайни как-то немного развеивает мысли об убийстве. хотя это не значит, что они вообще пропадают.

по пути к миллениум-парку он рассказывает о своем «танцоре тайни» и о том, каким трудом ему все это дается: написать, сыграть, поставить, спродюсировать, проработать хореографию, продумать костюмы, свет, декорации, а также добиться финансирования. в целом он не в своем уме, и поскольку я тоже изо всех сил хочу из своей головы выбраться, я очень стараюсь следить за его рассказом. как и в общении с маурой (драная ведьма тварь муссолини «аль-каида» дарт вейдер никчемность), мне самому ничего говорить не приходится, и это отлично.

когда мы подходим к парку, тайни направляется прямиком к бобу. я почему-то не удивлен.

боб – это реально идиотская скульптура, которую создали специально для миллениум-парка, – наверное, в сам миллениум – изначально она называлась иначе, но все стали звать ее бобом, и это прилипло. она и выглядит как огромный полый металлический боб с зеркальной поверхностью, под который можно зайти и посмотреть на себя как в кривом зеркале. я его уже видел во время школьных экскурсий, но впервые попал сюда с такой громадиной, как тайни. обычно свое отражение находишь не сразу, но на этот раз я знаю, что я – изогнутая веточка рядом с огромным шарочеловеком. увидев себя таким, тайни хихикает. естественно так, и-хи-хи-хи. когда девчонки так делают, меня это бесит, потому что звучит фальшиво. но у тайни – нет. такое ощущение, что его сама жизнь пощекотала.

попробовав изобразить перед отражающей поверхностью боба балерину, бейсболиста, замахивающегося битой, девицу из клипа «памп-ап-зе-джем» и танцующую девушку на вершине горы из мюзикла «звуки музыки», тайни ведет меня к скамейке с видом на лейк-шор-драйв. я-то ждал, что он к этому моменту уже весь вспотел, потому что, если посмотреть правде в глаза, почти все толстяки запотевают даже пока твинки[13] до рта донесут. но тайни настолько сказочный, что не потеет.

тайни: ну, расскажи тайни, что тебя беспокоит.

ответить я на это не могу – он так это сказал, что вместо «тайни» запросто можно подставить слово «маме».

я: а тайни может нормально разговаривать?

тайни (изо всех сил подражая андерсону куперу[14]): может, да. но когда он это делает, выходит далеко не так весело.

я: ты как педик.

тайни: гм… а на это типа нет причин?

я: да, но. я не знаю. мне педики не нравятся.

тайни: но сам-то ты себе наверняка нравишься?

блинский блин, хотел бы я тоже быть с той же планеты, откуда он прилетел. он это серьезно? я смотрю на тайни и понимаю, что да.

я: с чего бы я вдруг себе нравился? никому не нравлюсь.

тайни: мне нравишься.

я: ты меня не знаешь совсем.

тайни: но хочу узнать.

это так глупо, но я вдруг начинаю орать.

я: заткнись! заткнись!

тайни вроде сильно обиделся, так что приходится объясняться.

я: ха, блин, не в тебе дело, ясно? ты хороший. а я нет. я плохой. понял? и прекрати это!

теперь он не обиженный; теперь он грустный. за меня грустит. он видит меня насквозь. боже.

я: какой бред.

тайни как будто знает, что если он до меня дотронется, то я, наверное, сорвусь на нем и начну его колотить, расплачусь, после чего ни за что не захочу его видеть. поэтому он молча сидит, а я хватаюсь за голову, словно чтобы ее не разорвало – в буквальном смысле. дело-то в том, что ему даже не обязательно меня трогать, потому что тайни купер такой человек, что когда он рядом, ты это знаешь. ему достаточно просто быть поблизости.

я: черт черт черт черт черт черт черт черт

вот что самое ненормальное и гадкое: где-то в глубине я думаю, что заслужил это. что, может, если бы я не был таким говном, айзек оказался бы настоящим. не будь я таким дерьмовым человеком, у меня все могло бы пойти нормально. и это несправедливо, потому что я не просил, чтобы папа нас бросил, я не просил депрессию, я не просил, чтобы мы были бедные, я не просил, чтобы меня возбуждали пацаны, я не просил уродиться таким тупым, я не просил, чтобы у меня настоящих друзей не было, я не просил, чтобы у меня такое дерьмо лезло изо рта, которое лезет, когда я его открываю. я надеялся лишь немного передохнуть от всего этого, надеялся на хоть что-то одно хорошее, блин, а оказалось, что запрос явно чрезмерный, я слишком размечтался.

и я не понимаю, почему этот парень, который сам о себе мюзиклы пишет, сидит со мной. я что, настолько жалкий? или ему звездочку дают за заслуги, когда он по кускам собирает разбитых людей?

я отпускаю голову. не помогает. вынырнув на поверхность, я смотрю на тайни, и опять меня охватывает это странное чувство. он не просто на меня смотрит – он меня видит. и глаза у него практически сияют.

тайни: я никогда на первом свидании не целуюсь.

я смотрю на него, совершенно ничего не понимая, а он потом добавляет:

тайни: …но иногда делаю исключения.

мой прежний шок сменяется шоком другого вида, ударом тока, так как в этот самый момент, хотя он и огромный, хотя он и совсем меня не знает, хотя он занимает места на скамейке в три раза больше, чем я, тайни купер вдруг на удивление начинает казаться несомненно привлекательным. да, кожа гладкая, улыбка мягкая, а самое главное глаза – в них такая дикая надежда, такое безумное желание и какая-то смешная взбалмошность, и даже при том, что, на мой взгляд, это совершенно глупо, и при том, что никогда не почувствую того, что чувствует он, я как минимум не против его поцеловать и посмотреть, что произойдет. тайни после сказанного начинает краснеть, и даже наклониться ко мне робеет, поэтому я сам приподнимаюсь и целую его с открытыми глазами, потому что мне хочется увидеть его удивление и счастье, ведь своих я не увижу и даже не почувствую.

это не как целовать диван. это как целовать парня. парня наконец-то.

он закрывает глаза. когда мы отстраняемся друг от друга, тайни улыбается.

тайни: я и не предполагал, что так проведу вечер.

я: уж а я-то.

мне хочется убежать. не с ним. просто лишь бы не возвращаться в школу, к своей жизни. если бы меня там не ждала мама, я бы, наверное, это сделал. мне хочется убежать, потому что я все потерял. уверен, что, если бы я сказал это тайни куперу, он бы отметил, что потерял я не только хорошее, но и плохое. что, солнце завтра встанет или еще какое дерьмо в этом духе. но я бы ему не поверил. ни во что из этого я не верю.

тайни: слушай, я ведь даже не знаю, как тебя зовут.

я: уилл грейсон.

он подскакивает со скамейки, едва не повалив меня в траву.

тайни: нет!

я: э… да?

тайни: ну это же вообще самое шикарное!

и начинает хохотать и орать.

тайни: я целовался с уиллом грейсоном! я целовался с уиллом грейсоном!

заметив, что напугал меня больше, чем акула, он снова садится и продолжает.

тайни: я рад, что это был ты.

я вспоминаю другого уилла грейсона. интересно, как у него дела с джейн.

я: но я-то не из таких, материал о ком в журнал севентин посылают.

у тайни свет в глазах вспыхивает.

тайни: он тебе рассказал?

я: ага.

тайни: его же, считай, обокрали. я так взбесился, письмо в редакцию писал. но его даже не опубликовали.

я вдруг начинаю страшно завидовать, что у д.у.г. есть такой друг, как тайни. я даже подумать не могу о том, чтобы кто-то из-за меня в редакцию писал. я представить не могу, что кто-то хоть что-то для моего некролога напишет.

я обдумываю все случившееся, в том числе, что, когда вернусь домой, мне даже поделиться не с кем будет. потом смотрю на тайни и, к собственному удивлению, снова его целую. потому что а фигли. вот совершенно – ну а фигли.

это длится какое-то время. и от поцелуев с таким большим парнем я сам становлюсь большим. в паузах он спрашивает, где я живу, что сегодня произошло, какие у меня планы на жизнь, какое мороженое больше всего люблю. я отвечаю на те вопросы, на которые могу (это почти только про где живу и мороженое), а насчет остального, говорю, представления не имею.

на нас особо никто не смотрит, но мне начинает так казаться. поэтому мы останавливаемся, и я не могу удержаться от мыслей об айзеке, и хотя этот поворот с тайни получился интересным, в целом-то все равно все плохо, как будто ураган разрушил мой дом. а тайни – единственная уцелевшая комната. мне кажется, что я ему как будто что-то за это должен, так что я говорю

я: я рад, что ты есть.

тайни: я сейчас тоже рад быть.

я: ты даже не представляешь, как насчет меня ошибаешься.

тайни: это ты даже не представляешь, как насчет себя ошибаешься.

я: прекрати.

тайни: только после тебя.

я: я предупреждаю.

я понятия не имею, как любовь завязана на правде, и наоборот. я тут о любви даже не думаю. пока еще слиииишком рано. но я хочу, чтобы все было честно. и хотя я спорю с тайни и спорю с собой, правда становится все более очевидной.

пора нам подумать о том, как, блин, из этого может хоть что-то выйти.

Глава одиннадцатая

Остается десять минут до звонка на первый урок, когда я, сидя спиной к своему шкафчику, вижу в коридоре бегущего в мою сторону Тайни с плакатами, анонсирующими прослушивание, в руках.

– Грейсон! – вопит он.

– Привет, – отвечаю я. Встаю, беру у него плакат и прижимаю к стене. Тайни роняет остальные и тот, что держу, принимается прикреплять скотчем, отрывая его зубами. Потом поднимает брошенные, делает несколько шагов в сторону, и процедура повторяется. И все это время он говорит. Сердце у него колотится, он моргает, дышит, почки выводят токсины, и он говорит – все эти процессы у Тайни совершенно неконтролируемые.

– Извини, что не вернулся за тобой к «Френчи», но я подумал, ты сообразишь, что я взял такси. Короче, мы с Уиллом дошли до Боба, и, блин, Грейсон, я знаю, что такое уже говорил, но он мне серьезно понравился. Ну, ты же понимаешь, только с тем, кто серьезно нравится, можно дойти до самого Боба, слушая, как он рассказывает о своем друге, который ему не друг ни в каком смысле, – а еще я ему спел. И представь себе, Грейсон: я целовался с Уиллом Грейсоном! Я. Блин. Целовался. С самим. Уиллом. Грейсоном. И типа ничего личного, но я тебе уже триллиард раз говорил, что, хоть ты и отменный пацан, я бы левое яйцо поставил на то, что никогда не буду целоваться с Уиллом Грейсоном, – но представляешь!

– Ага… – отвечаю я.

Но Тайни даже не дожидается окончания этого «ага», он говорит дальше:

– И он мне эсэмэски шлет каждые сорок две секунды, причем гениальные, я так рад, потому что в кармане приятно вибрирует, такое напоминание у бедра. Что он… Вот еще одна. – Я держу плакат, а Тайни достает из кармана джинсов телефон. – Кайф.

– Что пишет? – интересуюсь я.

– Это конфиденциально. Мне кажется, он рассчитывает, что я болтать об этом не буду, понимаешь?

Я мог бы отметить, насколько смешно думать, что Тайни не проболтается, но молчу. Он приклеивает плакат и шагает дальше по коридору. Я за ним.

– Ну, я рад, что ты классно провел вечер. А я тем временем огорошился новостью насчет бывшего парня Джейн, этого ватерполиста…

– Ну, во-первых, – перебивает меня Тайни, – какая тебе разница? Тебя-то Джейн не интересует. А во-вторых, я бы не называл его парнем. Он мужчина. Он безупречен, как тщательно продуманная скульптура, огромный такой и мускулистый бывший мужчина.

– Неутешительно.

– Я просто хотел сказать, что он не в моем вкусе, но на вид – истинное чудо. А глаза! Словно сапфиры, способные осветить даже самые темные уголки твоего сердца. Но я в любом случае даже не знал, что они встречались. И вообще впервые о нем слышу. Точнее, я просто думал, что этот секс-символ решил за ней приударить. Джейн со мной о парнях почему-то не разговаривает. Не знаю, мне же можно такое доверять. – В его голосе звучат нотки сарказма, хотя и едва уловимые, и я смеюсь. А Тайни продолжает, заглушая мой смех: – Поразительно бывает, чего о людях не знаешь, а? Я об этом все выходные думал, пока с Уиллом разговаривал. Вот он запал на Айзека, который оказался вымышленным. И кажется, что такое возможно только в Интернете, но на самом-то деле и в настоящей жизни подобного полно.

– Айзек-то не совсем вымышленный. Он просто девчонкой оказался. В смысле, Айзек – это Маура.

– Нет, – простодушно отвечает Тайни. Я прижимаю последний постер к двери мужского туалета, а он приклеивает. На плакате написано: ТЫ ВЕЛИКОЛЕПЕН? ТОГДА ЖДЕМ ТЕБЯ СЕГОДНЯ В АКТОВОМ ЗАЛЕ НА 9-м УРОКЕ. Потом мы идем к кабинету математики, где уже начали собираться остальные.

Эта тема с переименовыванием Мауры в Айзека напоминает мне одну вещь.

– Тайни, – говорю я.

– Грейсон, – отзывается он.

– Ты не мог бы поменять имя у одного персонажа твоего мюзикла? Друга своего?

– Гила Рейсона?

Я киваю.

Вскинув руки, Тайни объявляет:

– Не могу я переименовать Гила Рейсона! Это имя тематически жизненно важно для всей постановки.

– Слушай, я сейчас бредятину выслушивать не готов.

– А я не брежу. Его просто непременно должны звать именно Рейсоном. Вот попробуй медленно произнести. Рей-син. Рейс-ин. Двойной смысл – с Иллом Рейсоном происходит трансформация. Он должен впустить в себя солнечные лучи – которые исходят от песен Тайни, – чтобы воистину стать самим собой, превратиться из винограда в пропитанный солнцем изюм[15]. Неужели ты не видишь?

– Да брось, Тайни. Даже если это правда, зачем ему быть Иллом?

Это заставляет его ненадолго смолкнуть.

– Гм, – наконец произносит Тайни, выгибая брови, – просто мне всегда казалось, что так надо. Но, пожалуй, можно и поменять. Я обдумаю, о’кей?

– Спасибо.

– Не за что. А теперь прекращай нудить.

– Что?

Мы подходим к шкафчикам, и Тайни продолжает на полной громкости, хотя его слышат остальные.

– Уа-уа, я не нравлюсь Джейн, хотя она сама мне не нравится. Уа-уа, Тайни назвал в честь меня персонажа пьесы. Если ты не в курсе, на свете есть люди с настоящими проблемами. Ты пошире смотри на вещи.

– Чувак, ты мне это говоришь? Тайни, боже ж мой. Я просто хотел бы знать, что у нее есть парень.

Он закрывает глаза и делает глубокий вдох, словно это я его вывел из себя.

– Я уже сказал, что даже не знал о его существовании, ясно? Но я в какой-то момент видел, как они разговаривают, и по одной его позе было видно, что он влюблен. Когда он ушел, мне пришлось подойти к ней и спросить, кто это такой, а Джейн такая: «Мой бывший», а я: «Бывший? Хватай его обратно сейчас же!»

Я вижу широкую щеку Тайни, стоящего ко мне боком. Он смотрит в свой шкафчик. Ему как будто бы скучно, но потом брови снова взмывают вверх, и я успеваю подумать, что до него дошло, как он только что меня выбесил, но он сует руку в карман и достает телефон.

– Как ты так можешь, – говорю я.

– Извини, я знаю, что мне не следует читать эсэмэски, пока мы разговариваем, но я сейчас так возбужден.

– Тайни, я не об эсэмэсках. А о том, как ты мог советовать Джейн возобновить с ним отношения.

– Грейсон, да мне больше ничего не оставалось, – отвечает Тайни, глядя в телефон. Теперь он еще и отвечает другому Уиллу во время разговора со мной. – Он просто восхитителен, а ты сказал, что тебе она не нравится. А теперь что, понравилась? Как по-пацански – заинтересовался, когда она интерес утратила.

Хочется дать ему в почку, потому что он совершенно не прав и прав одновременно. Но больно от удара будет только мне. Я – лишь незначительный персонаж в истории Тайни Купера, и я ни черта не могу с этим поделать, лишь терпеть то, как меня пинают, до тех пор, пока школа не кончится, после чего, наконец смогу сойти с его орбиты и перестать быть луной этой толстой планеты.

И тут я понимаю, что могу сделать. У меня есть оружие. Мое Правило номер 2: помалкивай. Я ухожу в сторону кабинета.

– Грейсон, – говорит Тайни.

Я не отвечаю.

Я ничего не говорю и перед математикой, когда Тайни чудом втискивается за свою парту. А потом молчу, и когда он объявляет, что сейчас даже не его любимый Уилл Грейсон. И когда он сообщает, что за последние двадцать четыре часа отправил другому Уиллу Грейсону сорок пять эсэмэсок, и спрашивает, не кажется ли мне, что это слишком много. Я ничего не говорю, когда он сует мне под нос свой телефон и показывает какое-то сообщение от Уилла Грейсона, которое мне полагается счесть очаровательным. Я даже молчу, когда он требует ответа, какого хрена я молчу. И молчу, когда он говорит:

– Грейсон, ты мне просто на нервы действовал, и я сказал это все лишь для того, чтобы тебя заткнуть. Но я не хотел тебя заткнуть настолько. – Я молчу, и когда он добавляет: – Эй, хватит, поговори со мной. – И ничего не отвечаю, когда Тайни шепчет, хотя все равно достаточно громко, чтобы и окружающим было слышно: – Грейсон, извини меня, серьезно. Извини, а?

А потом на мое счастье начинается урок.

Через пятьдесят минут звенит звонок, и Тайни выходит вслед за мной в коридор, как распухшая тень, со словами:

– Эй, ну серьезно, это же просто смешно.

И мне не то чтобы хочется продолжать его мучить. Я просто наслаждаюсь тем, что мне самому больше не приходится слушать свой жалкий ноющий голос.

За обедом я сажусь один в конце длинного стола, за которым расположилось также несколько пацанов из моей бывшей Компании друзей.

– Ну, как дела, педик? – обращается ко мне Элтон.

– Неплохо, – отвечаю я.

– На вечеринку к Клинту идешь? Будет мега, – продолжает другой, Коул, а я думаю, что «друзья» ко мне неплохо относятся, хотя один из них только что и обозвал меня педиком. Видимо, когда Тайни Купер – твой лучший-и-единственный друг, к непростому общению с остальными парнями ты оказываешься не готов.

– Ага, постараюсь заскочить, – киваю я, хотя даже не знаю, когда эта вечеринка.

– Слушай, а ты идешь на прослушивание на эту голубожопую пьесу Тайни? – спрашивает бритоголовый Итэн.

– Ни за что.

– А я, наверное, пойду, – говорит он же, а я даже не сразу понимаю, шутит Итэн или нет. «Друзья» тут же начинают ржать и галдеть, выдают оскорбления наперебой, но Итэн всех остальных засмеивает. – Девчонкам нравятся чувствительные мужики. – Он поворачивается и кричит в сторону другого столика, где сидит его девушка Анита: – Детка, правда же я сексуально пою?

– Это точно, – отвечает она.

Итэн окидывает нас довольным взглядом. Но пацаны его все равно подкалывают. Я по большей части молчу, но к тому времени, когда мой сэндвич с ветчиной и сыром подходит к концу, я уже смеюсь их шуткам в подходящее время, так что, наверное, можно сказать, что я обедаю с Компанией друзей.

Когда я уже ставлю поднос на конвейерную ленту, меня находит Тайни, а с ним Джейн – они идут в мою сторону. Поначалу все молчат. На Джейн толстовка защитного цвета, капюшон надет. Джейн почти непозволительно очаровательна, словно надела его специально мне в упрек.

– Грейсон, записка просто оборжаться. А Тайни мне сказал, что ты принял обет молчания.

Я киваю.

– Почему? – интересуется она.

– Сегодня я только с очаровательными девушками разговариваю, – с улыбкой отвечаю я. Тайни прав: когда знаешь о существовании ватерполистов, заигрывать легче.

Джейн улыбается:

– А мне кажется, что Тайни – вполне себе очаровательная девушка.

– Но почему? – с мольбой выдыхает Тайни, когда я ухожу. У нас тут лабиринт совершенно одинаковых коридоров, которые различаются только нарисованными на стенах Уайлдкитами, которых я в свое время до жути боялся. Боже, вот бы вернуться в те времена, когда страшнее коридора ничего не было. – Грейсон, прошу тебя. Ты меня УБИВАЕШЬ.

Я отметил, что впервые на моей памяти Тайни с Джейн идут за мной.

Тайни решает, что теперь тоже примется меня игнорировать, и говорит Джейн, что надеется когда-нибудь насобирать столько эсэмэсок от Уилла Грейсона, что можно будет издать книгу, потому что эсэмэски же все равно что стихи.

– Сравнить ли мне вас с летним днем, ведь вы жгучи, как август, – говорю я не сдержавшись.

– Он разговаривает! – восклицает Тайни и обхватывает меня руками. – Я знал, что ты отойдешь! Я рад настолько, что переименую Илла Рейсона! Теперь он прославится как Фил Рейсон! Фил Рейсон, которого должны наполнить лучи солнца Тайни, чтобы он мог стать самим собой. Идеально. – Я киваю. Все равно все будут думать, что это я, но он… ну, хотя бы делает вид, что старается ради меня. – О, эсэмэска! – Тайни вытаскивает из кармана телефон, читает, шумно вздыхает и начинает своими мясистыми пальцами набирать ответ.

– И я выбираю, кто будет его играть, – говорю я тем временем.

Тайни кивает, не слушая.

– Тайни, – повторяю я, – я выбираю, кто будет его играть.

Он поднимает глаза.

– Что? Нет, нет, нет. Я режиссер. Я автор, продюсер, режиссер, помощник дизайнера по костюмам, и я отвечаю за кастинг.

– Тайни, ты кивнул, я видела, – замечает Джейн. – Ты уже согласился. – Он фыркает, между тем мы все втроем оказываемся у моего шкафчика, и Джейн оттаскивает меня за локоть от Тайни и тихо произносит: – Нельзя же так говорить.

– Говорю – плохо, молчу – плохо, – с улыбкой отвечаю я.

– Просто. Грейсон, просто… нельзя такое говорить.

– Какое?

– Про очаровательных девушек.

– Почему?

– Потому что я еще не закончила исследования в области водного поло и прозрений. – Она старается улыбнуться, но выходит натянуто.

– Пойдешь со мной на пробы «Танцора Тайни»? – спрашиваю я. Сам Тайни все еще пишет.

– Грейсон, я не могу… в том смысле, что я типа занята, понятно?

– Я же не на свидание приглашаю. А на внеурочное школьное мероприятие. Сядем в дальнем уголке и поржем над пацанами, которые будут пробоваться на роль меня.

Я текст мюзикла с лета не перечитывал, но насколько помню, там где-то девять основных ролей: Тайни, его мама (она в какой-то момент поет с ним дуэтом), Фил Рейсон, Калеб и Бэрри, на которых положил глаз Тайни, и вымышленная гетеросексуальная пара, благодаря которой Тайни удается поверить в себя, что-то типа того. И хор. В общем и целом ему понадобится тридцать человек. По моим прикидкам, на прослушивание придет около двенадцати.

Но когда я прихожу в актовый зал после своей химии, вокруг сцены и на пяти первых рядах уже сидят человек пятьдесят, и все они ждут начала прослушивания. Гэри бегает, раздавая всем булавки и клочки бумаги, на которых от руки написаны цифры, – и кандидаты прикалывают их себе на грудь. И поскольку они все в душе актеры, они разговаривают. Все. Одновременно. Им не важно, слышат ли их, главное говорить.

Я усаживаюсь в заднем ряду на втором месте от прохода, оставив первое кресло для Джейн. Она приходит сразу вслед за мной, садится рядом, быстро оценивает ситуацию и говорит:

– И где-то среди них, Грейсон, есть человек, которому предстоит заглянуть тебе в душу, чтобы как следует тебя воплотить.

Ответить мне не дает проплывшая над нами тень Тайни. Он опускается рядом с нами на колени и вручает нам обоим по доске-планшету с зажимом.

– Напишите по паре слов о каждом, кого вы будете рассматривать на роль Фила, – просит он. И добавляет: – Я, кстати, подумываю ввести еще небольшую роль для персонажа по имени Джейни.

А потом встает и уверенной походкой удаляется.

– Народ! – кричит Тайни. – Народ, рассаживаемся. – Все поспешно занимают места на первых рядах, а он взлетает на сцену. – Времени у нас немного, – продолжает он каким-то странным голосом. Тайни, наверное, воображает, что так разговаривают в театре. – Во-первых, мне надо понять, умеете ли вы петь. Каждый поет по минуте, если вызовут второй раз, тогда будете читать текст. Песню можно выбрать любую. Но знайте: Тайни. Купер. Ненавидит. «Где-то. Над. Радугой»[16].

Театрально спрыгнув со сцены, он выкрикивает:

– Номер первый, влюби меня в себя!

Номер 1, серенькая, как мышка, Мари Ф., как она представляется, поднимается на сцену по боковой лестнице и сутулится над микрофоном. Она смотрит из-под челки в дальний конец зала, где большими печатными фиолетовыми буквами написано: УАЙЛДКИТЫ ЛУЧШИЕ. И опровергает это утверждение, поразительно неудачно спев балладу Келли Кларксон.

– Боже, – шепчет Джейн, – пусть это поскорее закончится.

– Я тебя не понимаю, – бормочу я. – Эта девушка просто создана на роль Джейни. Фальшивит, обожает попсу и встречается с жопохрюками.

Джейн пихает меня локтем.

Номером 2 оказывается рослый парень с волосами чересчур длинными, чтобы счесть их нормальными, но все же слишком короткими, чтобы назвать их прямо длинными. Он поет песню какой-то группы, которая, вроде, называется «Проклятые янки» – Джейн ее знает, разумеется. Я не представляю, как звучит оригинал, но этот чувак поет без инструментального сопровождения просто-таки как обезьяна-ревун, оставляя желать много лучшего.

– Такое чувство, что ему между ног врезали, – заключает Джейн.

– Если он в ближайшее время не прекратит, кто-нибудь врежет, – отвечаю я на это. К номеру 5 я уже мечтаю услышать что-то невинное вроде «Где-то над радугой» в хотя бы посредственном исполнении, подозреваю, что и Тайни тоже, судя по тому, как его бодрое «Превосходно! Обсудим попозже» превратилось в «Спасибо. Следующий».

Поют и джазовые стандарты, и шлягеры из репертуара мальчуковых групп, но всех кандидатов объединяет одно: хреновое пение. То есть хреновое по-разному и до разной степени, но хоть что-то хреновое есть в каждом исполнении. К моему огромному удивлению, пока что лучшим оказался пацан, с которым мы вместе обедали, Итэн, номер 19, он выбрал песню из какого-то мюзикла под названием «Вессеннее пробуждение». Вот этот может отжечь.

– Он мог бы тебя сыграть, – говорит Джейн. – Если отрастит волосы и наберется негатива.

– У меня нет негатива…

– Так говорят те, кто полон негатива, – улыбается Джейн.

В течение следующих двух часов я вижу пару потенциальных кандидаток на роль Джейни. Номер 24 спела до странного неплохую слащаво-прилипчивую версию песни из мюзикла «Парни и куколки», а другая претендентка, номер 43, с прямыми осветленными волосами с голубыми прядями, выбрала «У Мэри был ягненок». И такое несоответствие детской песенки и мелированных волос показалась мне весьма в стиле Джейн.

– Я за нее, – объявляет Джейн уже на втором повторе имени «Мэри».

Последний кандидат – миниатюрное большеглазое создание по имени Хейзел – поет песню из мюзикла «Богема». Когда она заканчивает, Тайни выбегает на сцену, всех благодарит, говорит, что это было просто блестяще, и как нереально трудно будет выбрать, и что фамилии приглашенных на второй раунд будут вывешены послезавтра. Все разбредаются, проходя мимо нас, и наконец к нам понуро пробирается сам Тайни.

– Ты прямо создан для этой работы, – подытоживаю я.

Он театрально машет рукой: мол, все это пустое.

– Мы тут не много будущих звезд Бродвея увидели, – констатирует Тайни.

Тут подает голос Гэри:

– Мне понравились номера шесть, девятнадцать, тридцать один и сорок два. А остальные… ну, так. – Потом он прижимает руку к груди и начинает петь: – Где-то над радугой, там, в вышине, поют наши школьники, и сдохнуть хочется мне.

– Боже ж мой, – говорю я, – да ты профи. Как Паваротти.

– Если не считать того, что у Гэри баритон, а не тенор, – уточняет Джейн, видимо, ее претенциозность простирается даже на мир оперы.

Тайни воодушевленно щелкает пальцами и показывает на Гэри:

– Ты! Ты! Ты! На роль Калеба. Поздравляю.

– Ты хочешь, чтобы я сыграл собственного, хотя и отлитературенного, бывшего? – отвечает Гэри. – Не пойдет.

– Ну, тогда Фил Рейсон! Мне все равно. Решай сам. Боже, да ты лучше их всех поешь.

– Да! – подтверждаю я. – Я тебя выбираю.

– Но тогда мне с девчонкой придется целоваться, – кривится Гэри. – Фу.

Я не припомню, чтобы мой персонаж каких-то девчонок целовал, так что требую объяснения у Тайни.

– Я там переписал кое-что, – по-хозяйски отвечает он, после чего еще немного льстит Гэри, и в итоге тот берет мою роль, и я, честно говоря, согласен. Когда мы идем по проходу к выходу, намереваясь посетить столовую, Гэри поворачивается ко мне, склоняет голову набок, смотрит, сощурившись.

– Каково это – быть Уиллом Грейсоном? Я должен понять, каково это изнутри. – Он смеется, но в то же время вроде как ждет ответа. Я всегда считал, что быть Уиллом Грейсоном – это то же самое, что быть мной, но, очевидно, нет. Другой Уилл Грейсон тоже Уилл Грейсон, а теперь им становится еще и Гэри.

– Я просто стараюсь помалкивать и ни из-за кого не париться, – отвечаю я.

– Какие вдохновляющие слова, – говорит Гэри с улыбкой. – Я возьму за основу характеристики валунов с берега озера: молчаливые, апатичные и – с учетом того, что они совсем не двигаются, – на удивление рельефные.

Все хохочут, за исключением Тайни, который набирает эсэмэску. Когда мы выходим в коридор, я замечаю у стэнда с трофеями Уайлдкитов Итэна с рюкзаком на спине и подхожу к нему.

– Ты сегодня неплохо выступил.

– Надеюсь, я не слишком классно выгляжу, чтобы тебя сыграть, – с улыбкой говорит он. Я улыбаюсь в ответ, хотя он на вид какой-то серьезный. – Ну что, увидимся в пятницу у Клинта? – добавляет Итэн.

– Ага, возможно, – киваю я.

Он поправляет лямку рюкзака, тоже кивает и уходит.

У меня за спиной раздается страдальческий голос Тайни:

– Кто-нибудь, скажите мне, что все будет хорошо!

– Все будет хорошо, – обещает Джейн. – Средненьких актеров преобразит отличный сценарий.

Тайни глубоко вдыхает, потом трясет головой, избавляясь от какой-то мысли, и говорит:

– Ты права, вместе они будут круче, чем сумма их частей. На прослушивание для моей пьесы пришло пятьдесят пять человек! И прическа у меня сегодня отличная! И четверку по английскому получил! – У него пищит телефон. – И только что пришла эсэмэска от моего нового любимого Уилла Грейсона. Джейн, ты совершенно права: все складывается в пользу Тайни.

глава двенадцатая

это начинается, когда я возвращаюсь домой из чикаго. у меня в телефоне уже двадцать семь эсэмэсок от тайни. а у него – двадцать семь эсэмэсок от меня. почти всю поездку я был занят этим. а остальное время думал о том, что буду делать, как только окажусь дома. несуществование айзека – громадная тяжесть, и поэтому мне надо избавиться от прочего груза, чтобы меня не вдавило в землю. мне уже плевать. хотя я и раньше не считал, что мне не плевать. но то было на любительском уровне. а теперь полная свобода, на все плевать, и ничто меня не остановит.

мама ждет меня на кухне, попивая чай и листая тупой глянцевый журнальчик, в котором богатые знаменитости выставляют напоказ свои домищи. когда я вхожу, она поднимает взгляд.

мама: как чикаго?

я: слушай, мам, я – гей, и будет лучше, если ты сейчас отпсихуешься и все, потому что нам, конечно, еще долго жить с этим, но чем быстрее ты покончишь со страданиями на эту тему, тем лучше.

мама: со страданиями?

я: ну да, помолишься о спасении моей души, проклянешь за то, что у тебя не будет внуков, а у меня – женушки, расскажешь, как ты разочарована.

мама: ты правда от меня этого ждешь?

я: ну, ты имеешь на это право, наверное. но если хочешь этот шаг пропустить, я не против.

мама: хочу пропустить.

я: серьезно?

мама: серьезно.

я: вау. то есть круто.

мама: но на секунду-другую удивиться можно?

я: конечно. я понимаю, что ты не такого ответа ждала, когда спрашивала, как чикаго.

мама: да, не такого, это точно.

я смотрю ей в лицо, желая понять, не сдерживает ли она свою реакцию, но кажется, что нет. а это довольно-таки поразительно, с учетом всех обстоятельств.

я: что, скажешь, что все время это знала?

мама: нет. но не могла понять, кто такой айзек.

о, черт.

я: айзек? ты что, тоже за мной шпионила?

мама: нет. просто…

я: что?

мама: ты во сне это имя произносил. я не подслушивала, но было слышно.

я: ого.

мама: не злись.

я: разве я могу злиться?

понимаю, что это глупый вопрос. практика показала, что я могу психануть почти из-за чего угодно. однажды я подскочил посреди ночи с уверенностью, что пока спал, мама установила на потолке детектор дыма. я ворвался в ее спальню и начал орать, как она могла вот так просто что-то в моей комнате устанавливать, не предупредив меня, а она проснулась и спокойно ответила, что детектор дыма – в коридоре, я же все равно вытащил ее из постели, чтобы показать его, и, разумеется, у меня в комнате на потолке ничего не оказалось – мне просто приснилось. а она на меня не накричала, ничего подобного. просто сказала идти спать. следующий день у нее совершенно дерьмовый вышел из-за того, что я ее разбудил посреди ночи, но мама меня ни разу этим не укорила.

мама: ты в чикаго с айзеком виделся?

как ей это объяснить? если рассказать, что я поехал в город, где мне назначил встречу в порномагазине парень, которого, как в итоге оказалось, не существует, то в ближайшие недели ее покерные заработки уйдут на доктора киблера. но если мама присмотрится, она ложь мою раскусит. сейчас мне врать не хочется. так что я просто немного искривляю правду.

я: да, мы встречались. правда, у него ник тайни. я его так теперь называю, хотя на самом деле он громадный. он, в общем-то, очень хороший.

мы вступили на совершенно неизведанную территорию родительско-детских отношений. возможно, даже не только в этом доме, а во всей америке.

я: ты слишком не волнуйся. мы просто сходили в миллениум-парк, поговорили. он с друзьями пришел. я не забеременею.

мама смеется прямо по-настоящему.

мама: ну, это успокаивает.

она встает из-за стола и как-то внезапно меня обнимает. я поначалу даже не знаю, что делать с руками, а потом такой: да дебил, обними ее тоже. я обнимаю и жду, что мама сейчас расплачется, хоть один-то из нас должен прослезиться. но когда она отстраняется, глаза у нее оказываются сухими – ну, может, с легким туманцем, но я видел ее в такие моменты, когда все не так, когда все совершенно хреново, так что я достаточно хорошо ее знаю, чтобы понимать: это не тот случай. сейчас все нормально.

мама: маура несколько раз звонила. голос у нее был печальный.

я: пусть она к черту катится.

мама: уилл!

я: извини. не хотел говорить этого вслух.

мама: что произошло?

я: я бы предпочел тут в подробности не вдаваться. скажу только, что она очень сильно меня обидела, и на этом точка. если зайдет, скажи, что я никогда больше не буду с ней разговаривать. и не ври, что меня нет. не говори такого, если я буду в соседней комнате. скажи правду – что все кончено бесповоротно. прошу тебя.

мама кивает, не знаю, потому ли, что она согласилась, или потому, что знает: спорить со мной смысла нет, когда я в таком настроении. мама у меня, если в целом, очень умная. а теперь ей пора выйти из кухни – я думал, что это и произойдет после объятий, – но поскольку мама так и зависла тут, этот шаг делаю я.

я: пойду спать, до завтра.

мама: уилл…

я: день реально был очень длинный. спасибо тебе за, ну, понимание. я перед тобой в долгу. сильно.

мама: тут дело не в долге…

я: я знаю. но ведь ты меня поняла.

я не хочу уходить, не убедившись, что она не против. это же самое малое, что я могу сделать. мама склоняется ко мне и целует в лоб.

мама: спокойной ночи.

я: спокойной ночи.

вернувшись к себе, я включаю компьютер и создаю нового пользователя.

умолкнипожалуйста: тайни?

мальчикголубыеджинсы: здесь!

умолкнипожалуйста: ты готов?

мальчикголубыеджинсы: к чему?

умолкнипожалуйста: к будущему.

умолкнипожалуйста: мне кажется, оно только что началось.

тайни присылает мне файл, одну из песен из «танцора тайни». надеется, что она меня воодушевит. я заливаю ее в айпод и слушаю по дороге в школу на следующее утро.

Когда-то мне казалось,

Что я в девочек влюбляюсь.

Но летом выглянуло солнце ясное,

И я увидел нечто более прекрасное.

Когда он залез на верхнюю полку,

Меня возбудила его прекрасная попка.

Джозеф Темплтон Оглтроп Третий,

Я влюбился в тебя как сумасшедший!

Лето геев!

Лето прекрасное! Лето голубое!

Лето геев!

Теперь все в моей жизни такое!

Мои родители даже не знали,

В какой прекрасный лагерь меня послали.

Тут столько Гамлетов, страдальцы, красавцы…

Выбирай, какой понравится

И я был готов на мечах сражаться

Либо Офелией для них притворяться.

Там были мальчики, которые звали меня подружкой,

И подружки, которые пацанов раскрывали секреты.

Джозеф шептал мне комплименты на ушко,

А я приносил ему конфеты.

Лето геев!

Такое сочное! Такое полное!

Лето геев!

И я Ангела выбрал роль!

Мои родители даже не знали,

Какую любовь я в театре познаю.

Такие поцелуи на сцене,

За главных актеров такая борьба!

Влюблялись мы часто и цепко,

Не зная ориентации и расы преград…

Лето геев!

Такое долгое! Но кончилось быстро!

Лето геев!

Но эта песня из сердца струится!

Мы с Джозефом порвали в сентябре,

Но голубые угольки не потушишь в себе

И к ориентации стандартной

Мне уже не вернуться обратно.

И теперь каждый день

(Да-да, каждый день)

У меня

Лето геев!

я раньше мюзиклов, считай, не слушал, не знаю, всегда ли они такие откровенно гейские или только у тайни. подозреваю, что мне бы они все такими показались. и я толком не понимаю, как это может меня на что-нибудь воодушевить, кроме поступления в драм-кружок, вероятность чего сейчас примерно такая же, как и того, что я позову мауру на свидание. но тайни сказал, что я после его мамы первый, кому он эту песню дал послушать, так что это кое-что значит. даже если это глупо, то при этом все равно трогательно.

к тому же на несколько минут даже удается отвлечься от мыслей о мауре и школе. но когда я туда прихожу, маура тут же нарисовывается прямо передо мной, и гора вдруг превращается в вулкан, и хочется брызгать кипящей лавой, даже если не хочется. я прохожу мимо того места, где мы обычно встречаемся, но ее это не останавливает. она бежит за мной, сыпля словами, которые могли бы напечатать на открытке, если бы печатали открытки для людей, которые завязывают с тобой отношения в Интернете под чужой личиной, а потом их вдруг ловят на этой лжи.

маура: уилл, прости меня. я не хотела причинить тебе боль. я просто подурачиться решила. я не знала, что ты это так серьезно воспринимаешь. я стерва настоящая, я знаю. но я сделала это лишь потому, что это был единственный способ к тебе подобраться. уилл, ну не отворачивайся от меня. давай поговорим!

я буду делать вид, что ее нет. за другие варианты, какие у меня есть, меня попросту исключат из школы и/или арестуют.

маура: уилл, ну, пожалуйста. прости, мне очень неловко.

она уже даже расплакалась, но мне плевать. она для себя плачет, не для меня. пусть прочувствует всю боль, необходимую для ее поэзии. меня это не касается. уже.

во время уроков она пытается передавать мне записки. я скидываю их с парты на пол. она шлет мне эсэмэски, я их удаляю не читая. она пытается подойти ко мне в начале обеденного перерыва. но я воздвигаю стену молчания, через которую не проникнуть никакой готической тоске.

маура: ладно, я понимаю, что ты злишься. но когда перестанешь, я буду еще здесь.

когда что-то ломается, сделать, как было, уже невозможно не потому, что сломалось, а потому, что потерялись какие-то мелкие кусочки, и теперь два края не могут сойтись, даже если хотят. в целом форма изменилась.

я никогда больше не буду дружить с маурой. и чем скорее она это поймет, тем меньше будет меня доставать.

из разговора с саймоном и дереком в столовке я понимаю, что во вчерашней тригонометрической битве они победили, так что хотя бы больше не злятся на меня из-за того, что я их кинул. и обедать я буду на прежнем месте, как и раньше. минут пять мы сидим и едим молча.

саймон: ну, как твое вчерашнее мегасвидание в чикаго прошло?

я: тебе правда интересно?

саймон: ну да – если это было настолько серьезно, что ты на наши соревнования не поехал, то мне любопытно, как все было.

я: ну, во-первых, оказалось, что его не существует, но потом он засуществовал, и дальше пошло довольно хорошо.

я когда раньше об этом говорил, старательно избегал местоимений, но теперь мне плевать.

саймон: погоди – ты гей?

я: угу. пожалуй, ты к верному выводу пришел.

саймон: фу!

я от него не совсем такой реакции ожидал. я ставил на то, что она окажется ближе к равнодушию.

я: что фу?

саймон: ну, сам понимаешь. засовывать свою штуку туда, э-э-э, откуда какают.

я: во-первых, я свою штуку никуда не засовывал. а во-вторых, понимаешь ли ты, что, когда парень встречается с девушкой, он засовывает свою штуку туда, откуда писают и откуда идут месячные?

саймон: ой. об этом я не думал.

я: вот именно.

саймон: но все равно странно.

я: не страннее, чем дрочить на персонажей компьютерных игр.

саймон: кто тебе рассказал?

он колотит дереку по башке пластиковой вилкой.

саймон: это ты ему сказал?

дерек: ничего я ему не говорил!

я: да я сам догадался. честно.

саймон: но я только на девчонок.

дерек: и некоторых магов!

саймон: ЗАТКНИСЬ!

должен признать, не так себе воображал, каково быть геем.

к счастью, каждые минут пять приходит эсэмэска от тайни. Ума не приложу, как ему удается писать на уроках незаметно. может, прячет телефон в складках живота или типа того. я в любом случае благодарен. потому что слишком ненавидеть жизнь трудно, когда каждые пять минут подобные мысли прерываются такими вещами:

ДУМАЮ О ТЕБЕ РАДОСТНЫЕ МЫСЛИ

ХОЧУ СВЯЗАТЬ ТЕБЕ СВИТЕР. КАКОГО ЦВЕТА?

КАЖЕТСЯ, Я ТОЛЬКО ЧТО ПРОВАЛИЛ ТЕСТ ПО МАТЕМАТИКЕ, ПОТОМУ ЧТО ВСЕ ВРЕМЯ ДУМАЛ О ТЕБЕ

ПРИДУМАЙ РИФМУ К ВЫРАЖЕНИЮ СУД ЗА СОДОМИЮ

ЖЕЛЧЬ ЛОБОТОМИИ?

ВОЗЬМИ МЕНЯ, МИО?

ЗАДНИЦА СИНЯЯ

ЗАДНИЦА МИЛАЯ!

КСТА, ЭТО ДЛЯ СЦЕНЫ, КОГДА КО МНЕ ВО СНЕ ЯВЛЯЕТСЯ ОСКАР УАЙЛЬД

я даже половины из того, о чем он говорит, не знаю, обычно меня это бесит. но с тайни такое ощущение, что это и не важно. может, когда-нибудь пойму. а если нет, то неведение тоже бывает прикольное. я с этим толстяком становлюсь мягкотелым. это реально ненормально.

еще он засыпает меня вопросами о том, как у меня дела, что я делаю, как себя чувствую, когда мы с ним снова увидимся. на этот раз у меня есть чувство, что я знаю, с кем разговариваю. в случае с тайни складывается ощущение, что видишь его именно таким, какой он есть. он ничего в себе не удерживает. я тоже хочу быть таким. но только если для этого не надо сто кило веса набирать.

после уроков маура подлетает ко мне, когда я стою у шкафчика.

маура: саймон сказал, что ты теперь официально гей. и что «с кем-то познакомился» в чикаго.

маура, я тебе ничего не должен. особенно объясняться.

маура: уилл, ты что делаешь? зачем ты ему это сказал?

потому что познакомился, маура.

маура: поговори со мной.

ни за что. пусть за меня говорит хлопок дверцы шкафчика. пусть за меня говорят мои удаляющиеся шаги. пусть за меня говорит то, как я не обернусь.

видишь ли, маура, мне насрать.

вечером мы с тайни несколько часов переписываемся в мессенджере. мама меня не трогает, разрешает даже засидеться допоздна.

кто-то с левым профилем оставляет у меня на странице комментарий: гомик. вряд ли маура; наверное, кто-то еще в школе прослышал.

зайдя в почту, где хранится вся моя переписка, я вижу, что лицо айзека сменилось серым квадратом с красным крестом.

это значит: «профиль удален».

то есть письма его остались, а самого уже нет.

на следующий день в школе я ловлю на себе несколько странных взглядов и задумываюсь, удастся ли восстановить путь, которым слухи долетели от дерека или саймона до вот этого заносчивого спортсмена-громилы, который пялится на меня сейчас. хотя, возможно, он всегда на меня так таращился, а я только теперь стал это замечать. я из-за этого стараюсь не париться.

маура не показывается мне на глаза, но, полагаю, это только потому, что она планирует очередное нападение. я бы сказал ей, что оно того не стоит. может, нашей дружбе и не суждено было продлиться больше года. может, то, что нас свело – мрак, сарказм и обреченность, – оказалось не в силах удержать нас вместе. самый же бред это то, что я скучаю по айзеку, а по ней – нет. хотя и знаю, что айзек – это она. все те разговоры уже не в счет. мне искренне жаль, что маура пустилась на такие ухищрения, чтобы выведать мою правду: оба мы жили бы лучше, если бы не подружились изначально. я не буду пытаться ее наказать – не буду всем рассказывать, что она сделала, писать гадости у нее на шкафчике или орать на нее на людях. я лишь хочу, чтобы она сгинула. все. конец.

прямо перед обедом ко мне подходит гидеон. мы с ним, считай, не разговаривали с седьмого класса, когда вместе делали лабораторные на землеведении. он потом вступил в ряды отличников, а я нет. он мне всегда нравился, мы постоянно здоровались в коридоре. еще он много диджеит, но в основном на вечеринках, на которые я не хожу.

гидеон: привет, уилл.

я: привет.

я так думаю, бить он меня не собирается. в пользу этой версии говорит футболка с лого эл-си-ди саундсистем[17].

гидеон: знаешь, я тут услышал, что ты вроде бы это…

я: амбидекстр? филателист? гомосексуалист?

он улыбается.

гидеон: ага. ну, я не знаю, когда я понял, что я гей, мне было реально хреново от того, что никто не подошел, не сказал «молодец», так что я хотел сказать…

я: молодец?

он краснеет.

гидеон: ну, при такой подаче это звучит по-дурацки. но добро пожаловать в клуб. в нашей школе он маленький.

я: надеюсь, там без членских взносов?

гидеон смотрит себе под ноги.

гидеон: ну, это не то чтобы реально клуб.

если бы тайни в нашей школе учился, я полагаю, был бы клуб. с ним в качестве президента. я улыбаюсь. гидеон поднимает взгляд и замечает это.

гидеон: может, если хочешь, не знаю, там, после школы кофе выпьем или типа того?..

до меня только через секунду доходит.

я: ты на свидание меня приглашаешь?

гидеон: гм, возможно.

прямо здесь, в стенах школы. где нас окружает столько народу. потрясающе.

я: вот в чем дело. я не против пообщаться. но… у меня есть парень.

эти слова действительно слетели с моих губ. па-а-атрясающе.

гидеон: ой.

я достаю телефон и показываю ему гору сообщений от тайни во входящих.

я: клянусь, я это не выдумываю только для того, чтобы от свидания с тобой отказаться. его зовут тайни. учится в школе в эванстоне.

гидеон: вот повезло.

это слово в свой адрес я не часто слышу.

я: может, сядешь обедать со мной и саймоном с дереком?

гидеон: а они тоже геи?

я: только если ты маг.

уже через минуту пишу тайни.

Я ПРИОБРЕЛ НОВОГО ГОЛУБОГО ДРУГА

он отвечает

ПРОГРЕСС!!!

а потом

ТЕБЕ НАДО ОСНОВАТЬ АЛЬЯНС ГЕЕВ И ГЕТЕРО!

на это я отвечаю

НЕ ВСЕ СРАЗУ, ЗДОРОВЯК

а он

ЗДОРОВЯК – КЛАССНО!

мы перекидываемся эсэмэсками до конца дня, даже до ночи. просто невероятно, с какой частотой можно слать человеку сообщения, – если они короткие. это так глупо, но кажется, что мы с тайни весь день проводим вместе. как будто бы он рядом со мной, пока я игнорирую мауру, разговариваю с гидеоном или обнаруживаю, что никто не собирается кидаться на меня с топором на физре из-за того, что от меня исходят флюиды гомосексуальности.

но все же этого недостаточно. потому что с айзеком иногда так же казалось. и я не хочу, чтобы эти отношения были только у меня в голове.

так что этим же вечером я звоню тайни, и мы разговариваем по телефону. я говорю, что хочу приехать. а он не придумывает оправданий. не говорит, что это невозможно. он говорит другое.

тайни: когда?

признаю, что в любом равнодушии есть доля неравнодушия. когда утверждаешь, что тебе насрать, и пусть хоть весь мир рухнет, в каком-то смысле ты заявлешь о желании, чтобы он остался целым, но на твоих условиях.

когда я отсоединяюсь, в комнату входит мама.

мама: как дела?

я: хорошо.

и в кои-то веки это правда.

Глава тринадцатая

Я просыпаюсь по будильнику, который воет так громко, как сирена воздушной тревоги. Он орет на меня с такой яростью, что мне даже обидно. Я перекатываюсь и всматриваюсь в темноту. 05:43. А будильник у меня заряжен на 06:37.

И только тут до меня доходит: это не мой будильник. Гудит автомобильный сигнал, и этот ужасающий звук разносится по всем улицам Эванстона, словно предупредительный вой надвигающейся беды. В такую рань машины не сигналят, особенно так неистово. Наверняка случилось что-то страшное.

Я выпрыгиваю из кровати, натягиваю джинсы, кидаюсь к выходу. К своей радости, я вижу, что мама и папа живы, они тоже несутся к двери.

– Господи, что происходит? – спрашиваю я на бегу.

Мама лишь пожимает плечами.

– Это машина гудит, – говорит папа.

Я первым подбегаю к двери и смотрю через стекло.

У дома стоит тачка Тайни Купера, и сам он методично жмет на гудок.

Я выбегаю на улицу, и лишь увидев меня, он прекращает сигналить. Опускается стекло с пассажирской стороны.

– Тайни, черт тебя дери. Ты весь район перебудишь.

В его огромной трясущейся ручище подергивается банка «Ред Булла».

– Надо мчать, – говорит он торопливо. – Давай давай давай давай давай.

– Что с тобой?

– В школу надо. Потом объясню. Садись, – говорит он с такой безумной серьезностью, а я настолько уставший, что спорить и в голову не приходит. Я забегаю в дом, натягиваю носки, обуваюсь, чищу зубы, сообщаю родителям, что в школу пойду пораньше, и бегу к Тайни.

– Грейсон, пять, – говорит он, заведя машину и сорвавшись с места и все еще мертвой хваткой стискивая «Ред Булл».

– Что такое-то? Тайни, что случилось?

– Ничего не случилось. Все хорошо. Лучше и быть не может. Могло бы усталости быть поменьше. Могло бы быть поменьше дел. Поменьше кофеина. Но лучше быть не может.

– Чувак, ты что, на спидах?

– Нет, я на «Ред Булле». – Тайни отдает мне банку, я нюхаю, пытаясь понять, добавлял ли он в нее что-то. – И на кофе, – добавляет он. – Ну так слушай, Грейсон. Пять пунктов.

– Поверить не могу, что ты вот так без особой причины перебудил весь район в пять сорок три.

– Вообще-то, – говорит он куда громче, чем в такой ранний час необходимо, – разбудить тебя было целых пять причин, и я пытаюсь об этом тебе рассказать, но ты меня постоянно перебиваешь, то есть ведешь себя совсем как Тайни Купер.

Я знаю его с пятого класса, и уже тогда Тайни был очень большим и очень голубым. Я видел его трезвым и пьяным, голодным и насытившимся, громким и оглушительным, влюбленным и полным тоски. Видел я его в хорошие времена и в плохие, в болезни и в здравии. И за все вот эти долгие годы он не произнес ни одной самоуничижительной шутки. Так что я невольно думаю: вероятно, Тайни Куперу почаще следует заряжаться кофеином.

– Ладно, что за пять причин? – интересуюсь я.

– Во-первых, я вчера в районе одиннадцати закончил отбор актеров, пока по «Скайпу» с Уиллом Грейсоном общался. Он мне ассистировал. Я изображал всех потенциальных кандидатов, а он помогал мне выбирать, кто наименее ужасен.

– Другой Уилл Грейсон, – поправляю я.

– Во-вторых, – говорит Тайни дальше, словно не услышал замечание, – вскоре после этого Уилл ушел спать. А я сижу себе и думаю: мы с ним познакомились восемь дней назад, а у меня еще ни разу в жизни не было такого, чтобы целых восемь дней длились взаимные чувства, если не считать отношений с Бетани Кин в третьем классе, а считать их, ясное дело, нельзя, потому что она девчонка. В-третьих, я продолжил думать об этом, лежа в постели и глядя в потолок, и увидел на нем звезды, которые мы наклеили классе в шестом. Ты помнишь? Звезды, которые светятся в темноте, с кометами и всеми делами?

Я киваю, но Тайни на меня не смотрит, хотя мы только что остановились на светофоре.

– Ну и вот, – продолжает он, – смотрю я на звезды, а они тускнеют, потому что уже несколько минут прошло после того как я свет выключил, и тут произошло ослепительное духовное озарение. Вот о чем «Танцор Тайни»? То есть тема какая, Грейсон? Ты же читал.

Я предполагаю, что вопрос, как обычно, риторический, и молчу, жду, когда он снова примется разглагольствовать, потому что, как мне ни больно это признавать, есть что-то даже восхитительное в разглагольствованиях Тайни, особенно когда мы едем по тихой улице, а я еще наполовину сплю. Я получаю какое-то едва заметное удовольствие от самого того факта, что он говорит, хотя и корю себя за это. Есть что-то в его голосе, не в модуляции, не в быстрой накофеиненной артикуляции, а в самом голосе – в том, какой он знакомый, наверное, а еще в его неистощимости.

Но какое-то время Тайни молчит, так что до меня доходит, что он все же ждет ответа. Но я не знаю, что он хочет услышать, так что в итоге говорю правду.

– О Тайни Купере.

– Вот именно! – выкрикивает он, долбанув по рулю. – А ведь великие мюзиклы – они не об отдельных людях, по большому-то счету. Вот в чем проблема. Главный недостаток пьесы. Она не о терпимости, не о понимании, не о любви и не о чем таком. Она обо мне. И вроде ничего против себя я не имею. Я все же довольно прекрасен. Разве нет?

– Ты просто столп прекрасности в нашем сообществе, – отвечаю я.

– Да, именно, – улыбается он, но трудно сказать, сколько в этом шутливости.

Мы уже подъезжаем к школе, тут все как вымерло, даже на учительской стоянке нет ни одной машины. Тайни паркуется на обычном месте, достает рюкзак с заднего сиденья, вылезает и идет куда-то через пустую площадку. Я за ним.

– В-четвертых, – продолжает он, – так я понял, что вопреки моей великой и ужасной прекрасности, пьеса должна быть не обо мне. А о чем-то даже более прекрасном: о любви. Многокрасочной и многовеликолепной любви, похожей на разноцветный плащ снов, во всем ее многогранном величии. Так что тексты надо было переработать. И переименовать. Поэтому я всю ночь не спал. Переписывал как безумный, создавая новый мюзикл под названием «Обними меня покрепче». Понадобится больше декораций, чем предполагалось раньше. И! И! Еще больше голосов в хоре. Чтобы его песня была, как стена, блин, понимаешь?

– Ага, ясно. А пятое что?

– А, да. – Тайни вращает плечом, чтобы снять лямку, и перевешивает рюкзак на грудь. Расстегивает передний карман и, порывшись в нем немного, извлекает розу, сделанную целиком из зеленого скотча. И отдает ее мне. – Когда у меня стресс, – поясняет он, – хочется руки чем-то занять. Так. Ладно. Я пойду в актовый зал, размечу кое-какие сцены, чтобы посмотреть, как это выглядит вживую.

Я останавливаюсь.

– Мне тебе помочь или как?

Он качает головой:

– Грейсон, не обижайся, но ты насколько осведомлен в театральном деле?

И уходит. Мне хочется защищаться, но в итоге я бегу вслед за ним по школьной лестнице, потому что у меня остался один животрепещущий вопрос.

– Так зачем ты меня в пять сорок три разбудил?

Теперь Тайни ко мне поворачивается. Когда он вот так надо мной возвышается, невозможно не замечать его громадности. Он расправил плечи, и я за ним школы практически не вижу, при этом его тело представляет собой скопище крошечных треморов. Глаза распахнуты неестественно широко, как у зомби.

– Ну мне же надо было кому-то все это рассказать.

На минуту задумавшись, я иду за ним в актовый зал. В течение следующего часа я наблюдаю за тем, как Тайни бегает по залу как буйнопомешанный, бормоча что-то себе под нос. Он клеит липкую ленту на пол, размечая свои воображаемые сцены; делает на ускоренном воспроизведении пируэты, напевая; то и дело выкрикивает: «Тайни не главный! Главное – любовь!» Через некоторое время начинают собираться ребята, у которых на первом уроке драм-кружок, так что нам приходится уходить на математику, где Тайни в очередной раз демонстрирует чудо втискивания большого человека за маленькую парту, я традиционно восхищаюсь, дальше все скучно, а за обедом я сижу с Гэри, Ником и Тайни, который снова рассказывает о своем ослепительном духовном озарении так, что возникает ощущение – хотя я ничего против него не имею, – что он все же не совсем полностью проникся мыслью, что он – не ось Земная.

– А где Джейн? – спрашиваю я у Гэри через какое-то время.

– Болеет, – отвечает он.

– Заболевание называется «Я решила провести день со своим парнем в ботаническом саду», – добавляет Ник, и Гэри бросает на него недовольный взгляд.

Тайни быстренько меняет тему, я до самого конца обеда стараюсь смеяться впопад, но никого не слушаю.

Я знаю, что она встречается с Засранцем МакВатерполо, и знаю, что когда ты с кем-то встречаешься, это подразумевает идиотские развлечения вроде походов по ботаническим садам, но, несмотря на все это знание, которое должно бы меня защищать, я все равно до конца дня чувствую себя дерьмово. «Когда-нибудь, – заверяю я сам себя, – ты научишься по-настоящему молчать и ни из-за кого не париться». А до тех пор… ну, до тех пор надо дышать поглубже, а то такое чувство, что меня ударили в живот. Хоть я теперь и не плачу, мне сейчас гораздо хуже, чем после мультфильма «Все псы попадают в рай».

После школы я звоню Тайни, но он не отвечает, так что я отправляю эсэмэску. «Оригинальный Уилл Грейсон просит вас соизволить ему позвонить, когда представится возможность». Звонит он только в полдесятого. Я в это время сижу на диване и смотрю тупую романтическую комедию вместе с родителями. Кофейный столик заставлен настоящими тарелками с ужином из китайского ресторана, чтобы типа выглядело по-домашнему. Папа засыпает, как и всегда, когда не работает. Мама подсела ко мне ближе, чем мне кажется необходимо.

Во время фильма я постоянно думаю о том, как бы мне хотелось оказаться с Джейн в ботаническом саду. Мы бы просто гуляли там по дорожкам, она в своей толстовке, а я бы прикалывался над латинскими названиями растений, она сказала бы, что ficaria verna – отличное название для нердкор хип-хоперской группы, которая читает свой рэп строго на-латыни и так далее. Я прямо все так живо воображаю, и это доводит меня до отчаяния чуть не настолько, чтобы пожаловаться маме, но это приведет лишь к тому, что она будет задавать вопросы о Джейн ближайшие лет семь-десять. Я родителям так мало рассказываю о своей личной жизни, что они в каждую крупицу вцепляются на века. Я бы вообще предпочел, чтобы они получше скрывали свое желание, чтобы у меня были кучи друзей и девушек.

Ну так вот, звонит Тайни.

– Привет, – отвечаю я, встаю, ухожу к себе и закрываю дверь, и все это время Тайни молчит, так что я говорю: – Алло?

– Да, привет. – Кажется, он увлечен чем-то другим, и я слышу, как он стучит по клавишам.

– Тайни, ты там что-то строчишь?

– Погоди, – отвечает он даже не сразу, – дай предложение дописать.

– Тайни, ты же сам мне позвонил.

Молчание. Стук по клавиатуре.

– Да, знаю. Но мне тут, это, надо последнюю песню переделать. Чтобы не обо мне было. А про любовь.

– Зря я с ней целовался. Теперь эта тема с парнем разъедает мне мозг.

Тайни еще какое-то время молчит.

– Извини, – говорит он наконец, – пришло сообщение от Уилла. Он рассказывал про обед со своим новым другом-геем. В столовке, поэтому я понимаю, что это не свидание, но все равно. Гидеон. Даже звучит соблазнительно. Но вообще круто, что Уилл открылся. Всему миру признался. Богом клянусь, мне кажется, что он даже президенту Соединенных Штатов написал, типа: «Дорогой мистер президент, я гей. Искренне ваш, Уилл Грейсон». Грейсон, это же, блин, чудесно.

– А что я сказал, ты хоть услышал?

– Джейн и ее парень пожрали тебе мозг, – отвечает он безучастно.

– Тайни, я вот богом клянусь, иногда… – Я останавливаю себя, чтобы не сказать чего-нибудь жалкого, и начинаю сначала. – Может, завтра после школы чем-нибудь займемся? Типа в дартс у тебя поиграем или что еще?

– У меня репетиция, потом правки, потом Уилл по телефону, а потом спать. Но, если хочешь, можешь посидеть на репетиции.

– Не, – говорю я, – все нормально.

Повесив трубку, некоторое время пытаюсь читать «Гамлета», но я этот текст не особо просекаю, приходится смотреть в сноски, где объясняются слова, и чувствую я себя при этом дебилом.

Не особо умный. Не особо сексуальный. Не особо приятный. Не особо смешной. Это вот я: из категории «не особо».

Я все еще одетый лежу на покрывале, с книжкой на груди, глаза закрыты, мысли скачут. Я думаю о Тайни. О той жалкой фигне, что хотел сказать ему по телефону – но не сказал. Вот что это было: когда ты маленький, у тебя есть нечто такое. Одеяло, игрушка, еще что, не важно. У меня это была плюшевая собачка, которую мне на Рождество в три года подарили. Я даже не представляю, где ее отыскали, но фиг с этим, собачка сидела на задних лапах, я назвал ее Марвином и таскал всюду за ее луговые ушки лет до десяти.

А потом в какой-то момент, хотя, конечно, ничего личного против него я не имею, Марвин стал все больше и больше времени проводить в шкафу с другими игрушками, а потом еще больше, и в конце концов он остался там жить насовсем.

Но еще долгие годы после этого я иногда доставал Марвина и некоторое время сидел с ним – не ради себя, а ради него. Я понимал, что это дебилизм, но все равно так делал.

А Тайни я хотел сказать, что иногда мне кажется, что я – его Марвин.

Я помню, сколько мы с ним времени проводили вместе: вот я с Тайни в спортзале в средних классах, оказалось, что производители спортивной одежды не шьют шорты на его размер, и он выглядел так, будто на нем обтягивающие плавки. Тайни лучше всех играл в вышибалы, несмотря на свою ширину, и он всегда помогал мне стать вторым, прикрывая меня до последнего. Вот я с ним на гей-параде в Бойс-тауне в девятом классе, Тайни объявляет: «Грейсон, я гей», а я такой: «Что, правда? И небо голубое? И солнце восходит на востоке? И папа римский – католик?», а он: «Тайни Купер прекрасен? Верещат ли птицы от невозможной красоты, когда слышат пение Тайни Купера»?

Я думаю и о том, как много зависит от лучшего друга. Ты просыпаешься утром, свешиваешь ноги с кровати, ставишь их на пол, встаешь. Не приходится смотреть вниз, свесившись через край, чтобы убедиться, что пол никуда не делся. Он всегда на месте. До тех пор, пока не исчезнет.

Глупо винить второго Уилла Грейсона в том, что бывало и до его появления. Но все же.

Все же я продолжаю думать о нем, о его немигающем взгляде во «Френчи», о том, как он ждал кого-то, кого не существует. В моих воспоминаниях его глаза становятся все больше и больше, почти как у персонажа манги. Потом я начинаю думать про этого чувака, Айзека, который оказался девчонкой. Но то, что вынудило Уилла отправиться во «Френчи» – это все же было сказано. Эти слова были реальными.

Я тут же хватаю телефон и звоню Джейн. Автоответчик. Я смотрю на часы: 09:42. Звоню Гэри. Он отвечает на пятом гудке.

– Уилл?

– Привет, Гэри. Ты знаешь адрес Джейн?

– Гм, да.

– Дашь?

Пауза.

– Ты за ней, что, следить собрался?

– Нет, честно. У меня научный вопрос, – отвечаю я.

– Во вторник вечером в девять сорок две у тебя возник научный вопрос?

– Все верно.

– Уизли-стрит, семнадцать двенадцать.

– А ее комната где?

– Должен тебе сказать, дружище, что стрелка моего маньякомера уже в красной зоне. – Я молчу и жду. Наконец он отвечает: – Если стоять лицом к дому, то спереди и слева.

– Круто, спасибо.

На выходе я хватаю ключи, папа интересуется, куда я.

– Поеду, – пытаюсь отделаться я, но он в итоге ставит ди-ви-ди на паузу и встает. Подходит поближе, словно чтобы напомнить, что он немного выше меня, и строго спрашивает:

– Куда поедешь и с кем?

– Тайни помощь нужна с этой его дурацкой пьесой.

– Вернись к одиннадцати! – кричит мама с дивана.

– Хорошо, – отвечаю я.

Я иду к машине. Изо рта вылетает пар, но холода не чувствую, разве только руки пощипывает, на которых нет перчаток, секунду я стою возле тачки, смотрю на небо, от города и на юг льется оранжевый свет, безлистые деревья от легкого ветерка не шевелятся. Я открываю дверцу, в тишине слышен ее скрип, и проезжаю полтора километра до дома Джейн. Нахожу место для парковки, минуя полквартала, и пешком возвращаюсь к старому двухэтажному дому с большим крыльцом. Такие стоят недешево. В окне комнаты спереди и слева горит свет, но близко я не подхожу. А если она переодевается? Или если лежит в кровати и вдруг замечает страшное мужское лицо? Или если целуется с Рендэллом Жопохрюком? Поэтому я ей шлю эсэмэску: «Постарайся не подумать, что я тебя преследую: я у твоего дома». Сейчас 09:47. Я решаю, что подожду, когда перевалит за 09:50, а потом пойду. Я засовываю руку в карман джинсов, а другой держу телефон, каждый раз, когда гаснет дисплей, нажимая кнопку для регулировки уровня громкости. Уже десять секунд как 09:49, но тут открывается входная дверь и выглядывает Джейн.

Я легонько машу рукой, даже не подняв ее выше головы. Джейн прижимает палец к губам, после чего театрально на цыпочках выходит из дома и со всей осторожностью закрывает за собой дверь. Когда она спускается по ступенькам крыльца, в свете фонарей я вижу, что на Джейн та же самая зеленая толстовка, штаны от красной фланелевой пижамы и носки. А обуви нет.

Она подходит ко мне.

– Несколько испуганно рада тебя видеть, – шепчет Джейн.

– У меня научный вопрос, – поясняю я.

– Ну, конечно, – кивает она с улыбкой. – Тебе надо знать, как наука может объяснить тот факт, почему ты мне «столько внимания уделяешь» с тех пор, как у меня появился парень, хотя раньше я тебя совершенно не интересовала. К сожалению, в вопросах мальчишеской психологии наука практически бессильна.

Но у меня на самом деле научный вопрос – он касается Тайни и меня, меня и ее, а также котов.

– Ты не могла бы мне объяснить про кота Шрёдингера?

– Пойдем. – Джейн хватает меня за куртку и тащит за собой по дорожке. Я молча иду рядом, а она бубнит: – Блин блин блин блин блин блин блин.

– Что не так?

– Ты. Ты, Грейсон. Ты не так.

– В чем?

– Сам знаешь.

– Нет, не знаю.

Все еще шагая по дорожке и не глядя на меня, она отвечает:

– Вероятно, существуют девчонки, которые не хотят, чтобы ни с того ни с сего по вечерам вторника у них на пороге появлялись парни с вопросами об Эдвине Шрёдингере. Я уверена, что бывают такие. Но в моем доме они не живут.

Мы минуем пять-шесть домов, тут неподалеку стоит моя тачка, но Джейн вдруг сворачивает к дому с вывеской НА ПРОДАЖУ, поднимается по ступенькам на крыльцо и садится на качели. И похлопывает рядом рукой.

– Тут никто не живет? – спрашиваю я.

– Да. Продается уже около года.

– Ты наверняка с ватерполистом тут целовалась.

– Возможно, – отвечает Джейн. – Шрёдингер решил провести мысленный эксперимент. В общем, незадолго до того вышла статья, в которой утверждалось, что электрон может находиться в любой из четырех точек, то есть типа во всех четырех одновременно – до тех пор, пока кто-нибудь не определит, в какой именно. Понятно?

– Нет, – отвечаю я. На ней невысокие белые носки, и, когда она отталкивается ногой, чтобы качели не останавливались, видно лодыжку.

– Да, это совершенно непонятно. Это просто умопомрачительно странно. И Шрёдингер пытается на это указать. Он говорит: поместим кота в запаянный ящик вместе с радиоактивным веществом, которое – в зависимости от положения своих элементарных частиц – может активировать или не активировать посредством детектора радиации молоток, который разобьет капсулу с ядом, и кот умрет. Теперь ясно?

– Кажется, да, – киваю я.

– В общем, согласно этой теории, которая гласит, что электроны находятся во всех своих возможных положениях до тех пор, пока не будет проведен замер, получается, что кот и жив, и мертв одновременно, пока мы не откроем ящик, чтобы посмотреть. Он, конечно, не продвигал котоубийство. Просто хотел показать, что это кажется несколько неправдоподобным – чтобы кот был одновременно и жив, и мертв.

Но мне это неправдоподобным не кажется. Я как раз считаю, что все, что мы держим в запаянных ящиках, не заглядывая внутрь, одновременно живо и мертво, пока мы эти ящики не откроем. Может, поэтому я и не могу перестать думать об огромных глазах второго Уилла Грейона, которого я встретил во «Френчи»: он в тот момент увидел, что его живой-и-мертвый кот мертв. Поэтому я и не допускаю ситуаций, когда Тайни будет мне по-настоящему нужен, и поэтому я решил придерживаться своих правил вместо того, чтобы поцеловать Джейн, когда она была свободна: я предпочел оставить ящик закрытым.

– Ага, – говорю я, не глядя на нее. – Кажется, дошло.

– Вообще-то, это еще не все. Оказывается, что ситуация сложнее.

– У меня, наверное, на сложнее ума не хватит, – замечаю я.

– Не следует себя недооценивать.

Качели скрипят, пока пытаюсь все это осмыслить. Потом я смотрю на нее.

– Со временем стало ясно, что если ящик не открывать, то это не помогает коту остаться живым-и-мертвым. Даже если ты не видишь того, что происходит в ящике, то воздух видит. Поэтому при закрытом ящике в неведении остаешься только ты, а не вселенная.

– Ясно, – говорю я. – Но если ты не открываешь ящик, то ты кота не убиваешь. – Мы уже не о физике.

– Не убиваешь, – говорит Джейн. – Кот уже мертв – или жив, как повернется.

– Ну, в данном случае повернулось, что у кошки есть парень.

– Может, физик и рад, что это так.

– Вероятно, – отвечаю я.

– Дружба, – говорит она.

– Дружба, – соглашаюсь я.

И мы жмем друг другу руки.

глава четырнадцатая

мама настаивает на том, что тайни, прежде чем я с ним пойду куда-нибудь, должен зайти и поужинать с нами. я уверен, что она перед этим еще и прошерстит все сайты на тему сексуальных маньяков. ей не нравится, что мы с ним в интернете познакомились. и, принимая во внимание обстоятельства, я даже не могу ее винить. она немного удивляется, когда я соглашаюсь, даже с учетом того, что я говорю:

я: только не спрашивай про его сорок трех бывших, ладно? и о том, зачем он с собой топор носит.

мама: …

я: да я шучу про топор.

на самом деле, что бы я ни говорил, успокоить эту женщину невозможно. это просто безумие. она натягивает желтые резиновые перчатки и начинает оттирать все поверхности с таким энтузиазмом, какой обычно берегут на случай, когда кто-то заблюет мебель. я ей говорю, что все это не обязательно, потому что тайни вряд ли будет есть с пола. мама не только отмахивается, но и велит мне убрать у себя.

и я собираюсь убрать у себя. правда. но удается лишь стереть историю из браузера, после чего я чувствую себя совершенно обессиленным. не сказать, что я засохшие козявки по утрам с постели не стряхиваю. я парень довольно аккуратный. вся грязная одежда запихана на нижнюю полку шкафа. он не увидит.

и вот приходит время, когда тайни должен приехать. в школе гидеон интересуется, нервничаю ли я, и я ему отвечаю, что нет совсем. но это, конечно, неправда. но в основном я переживаю из-за мамы, как она себя поведет.

я жду его на кухне, а мама бегает кругами, словно чокнутая.

мама: надо приготовить салат.

я: к чему?

мама: разве тайни не любит салат?

я: я же тебе уже говорил, он даже тюленят есть будет, ему только дай. но я другое имел в виду – к чему салат не готов? он совсем не в курсе, что его ждет? ТОГДА НАДО ПОДГОТОВИТЬ, КОНЕЧНО!

я шучу, но ей не смешно. и тогда я думаю: разве это не я должен быть на нервах? тайни же будет моим первым п-п-п– (не могу) па-а-а-а (давай, уилл) пар-пар (вот умница) парнем, которого я с ней познакомлю. к тому же если она не перестанет говорить о своем салате, возможно, мне придется запереть ее в спальне до прихода тайни.

мама: ты уверен, что у него аллергии ни на что нет?

я: успокойся.

у меня как будто бы вдруг развился собачий слух, и я слышу, как подъезжает машина. пока мама не успела сказать мне причесаться или обуться, я вылетаю за дверь и вижу, как тайни выключает двигатель.

я: беги! беги!

но радио орет так громко, что тайни меня не слышит. просто лыбится. когда он открывает дверь, я обращаю внимание на машину.

я: что за?!?..

это оказывается серебристый «мерседес», за рулем такой тачки ожидаешь увидеть пластического хирурга – и не такого, который рихтует изуродованные лица голодающих африканских детей, а такого, который втирает женщинам, что их жизнь закончится, когда они начнут выглядеть старше двенадцати лет.

тайни: привет, землянин! я пришел с миром. отведи меня к своему предводителю!

вообще я должен бы испытывать странные чувства, ведь вижу его всего второй раз за все время наших голубых отношений, и я должен очень радоваться, что сейчас эти его огромные руки подхватят меня, но, честно говоря, я завис на тачке.

я: умоляю, скажи, что он краденый.

тайни с некоторым недоумением на лице поднимает пакет из магазина.

тайни: это?

я: нет. мерс.

тайни: а. да. я его угнал.

я: правда?

тайни: ага, у матери. в баке моей тачки бензин почти кончился.

какая странная фигня. все время, что мы разговаривали, обменивались эсэмэсками или переписывались в мессенджере и так далее, мне представлялось, что у тайни дом как у меня, школа как у меня, тачка как у меня когда-нибудь, может, будет – примерно такого же возраста, как и я, которую мы с мамой купим у старухи, которой уже запретят водить самой. но тут я понимаю, что все совсем не так.

я: и дом у тебя большой?

тайни: достаточно, чтобы я уместился!

я: я не об этом.

я даже не понимаю, что делаю. я настолько все затормозил, а ведь при том, что он сейчас стоит передо мной, все должно быть не так.

тайни: ну, иди ко мне.

на этих словах он опускает пакет на землю, открывает передо мной свои объятия, а улыбка такая широкая, что я был бы козлом, если бы не ответил на этот призывный жест. когда я к нему прижимаюсь, тайни наклоняет голову и легонько меня целует.

тайни: привет.

я тоже целую его.

я: привет.

ладно, вот какова реальность: он приехал. он настоящий. наши отношения настоящие. его машина не должна меня беспокоить.

когда мы входим в дом, мама уже без фартука. и хотя я предупредил ее, что он размером со штат юта, все же увидев тайни во плоти, она на миг удивляется. но он, наверное, к этому привык, или, может, ему все равно, но он скользит прямо к ней и начинает говорить все правильные слова о том, как он рад встрече, как здорово, что она еды наготовила, какой красивый дом.

мама приглашает его присесть на диван и предлагает чего-нибудь попить.

мама: у нас есть кола, диетическая кола, лимонад, апельсиновый сок…

тайни: о, лимонад я обожаю.

я: это не настоящий лимонад. просто кристал лайт со вкусом лимона.

и мама, и тайни смотрят на меня так, словно я сраный гринч.

я: что, я просто не хотел, чтобы ты ждал настоящего!

я не могу не видеть наше жилище его глазами – да и всю нашу жизнь его глазами – и вся она такая… убогая. пятна от воды на потолке, выцветший коврик, телик, которому уже несколько десятков лет. и весь дом пропах долгами.

мама: садись рядом с тайни, а я принесу тебе колы.

я принимал утром таблетки, клянусь. но такое чувство, что они подействовали на ноги, а не на мозг, и я ну никак не могу обрадоваться. я сажусь на диван, и как только мама выходит из комнаты, тайни накрывает мою руку своей и потирает мне пальцы.

тайни: уилл, все нормально. мне тут нравится.

я знаю, что у тайни была трудная неделя. знаю, что все складывалось не так, как он хотел, и он переживает, боясь, что постановку ждет провал. переписывает тексты каждый день («кто знал, что добавить любви в четырнадцать песен окажется так сложно?»). я знаю, что он ждал этой встречи – да я и сам ее ждал. но теперь мне пора перестать заглядывать в будущее и посмотреть на то, где я в настоящем. а это трудно.

я прислоняюсь к его мясистому плечу.

невероятно, что меня заводит нечто, что я называю «мясистым».

я: сейчас просто сложный этап. так что жди хорошего. оно скоро настанет, обещаю.

когда входит мама, я все так и сижу. она не вздрагивает, не замирает, она как будто не против. поставив наши напитки, она опять убегает на кухню. я слышу, как открывается и закрывается духовка, потом лопатка скребет по листу для выпечки. через минуту мама возвращается с тарелкой миниатюрных хот-догов и миниатюрных яичных рулетов. и даже есть две небольшие чашечки, одна с кетчупом, вторая с горчицей.

тайни: вкуснота!

мы принимаемся есть, тайни рассказывает маме о том, как у него прошла неделя, расписывает мюзикл в таких подробностях, что мама в полном недоумении. он болтает, а она стоит, возвышаясь над нами, и я наконец прошу ее сесть. она придвигает стул и слушает, и сама даже съедает рулетик-другой.

ситуация уже начинает казаться более естественной. то, что тайни здесь. что мама видит нас вдвоем. что я все время какой-нибудь частью тела его касаюсь. мы словно почти что снова оказались в миллениум-парке и продолжаем тогдашний разговор, и как будто сюжет именно так и должен развиваться. вопрос, как всегда, один – испорчу ли я все.

когда закусок уже не осталось, мама собирает тарелки и говорит, что через несколько минут будет готов ужин. как только она выходит, тайни поворачивается ко мне.

тайни: я в нее влюблен.

да, пожалуй, тайни влюбчивый человек.

я: да, она ничего.

когда мама снова приходит и говорит, что ужин готов, тайни подскакивает с дивана.

тайни: ой! чуть не забыл.

он вручает моей маме пакет, который привез с собой.

тайни: подарок для хозяйки!

мама реально удивлена. она достает из пакета коробку – с ленточкой и всеми делами. тайни снова садится, чтобы она не стеснялась, тоже могла сесть и открыть коробку. мама очень аккуратно развязывает ленту. потом осторожно приподнимает крышку. внутри черный поролон, а под ним – что-то завернутое в пупырчатую пленку. с еще большей осторожностью она разворачивает пленку и достает совершенно обычную стеклянную миску.

до меня поначалу не доходит. ну, простая стеклянная миска. но у мамы перехватывает дыхание. она моргает, чтобы удержать слезы. потому что это не просто стеклянная миска. она идеальная. понимаете, гладкая и безупречная, и мы все сидим, смотрим на нее какое-то время, пока мама медленно вращает ее в руках. даже в нашей убогой гостиной она сверкает.

маме уже тысячу лет никто ничего подобного не дарил. а может, и никогда. ей таких красивых вещей не дарят.

тайни: я сам выбирал!

он себе даже не представляет. вообще не понимает, что только что сделал.

мама: ой, тайни…

она дар речи потеряла. но я-то вижу. по тому, как она держит эту миску. по тому, как она на нее смотрит.

я знаю, что велит ей разум, – сказать, что это слишком, что она не может принять такой подарок. даже при том, что она и не хочет отказываться. при том, что она в нее просто влюбилась.

так что я говорю:

я: красота. большое спасибо, тайни.

я его обнимаю в знак благодарности. потом мама ставит миску на кофейный столик, который она натерла до блеска. встает, разводит руки в стороны, и тайни ее тоже обнимает.

я никогда не позволяю себе мечтать о таком.

хотя, разумеется, только об этом и мечтал.

сказать честно, почти всю курицу с пармезаном съедает тайни, как и говорит по большей части он. в основном мы обсуждаем всякие глупости – почему мини хот-доги вкуснее больших, чем собаки лучше кошек, почему кошки оказались так популярны в восьмидесятых, когда сондхайм на несколько кругов обгонял ллойда уэббера (в этом обсуждении ни мама, ни я практически не участвуем). в какой-то момент тайни замечает на холодильнике мамин магнит с картиной да винчи и интересуется, бывала ли она в италии. и она рассказывает ему о своем путешествии на первом курсе колледжа с тремя друзьями, и в кои-то веки это оказывается интересная история. тайни замечает, что ему неаполь понравился даже больше, чем рим, потому что там люди очень колоритные. и говорит, что даже для мюзикла сочинил песню о путешествиях, но в окончательную версию она все же не попадет. и поет несколько куплетов из нее:

После того как в Неаполь ты съездишь,

В наших магазинах уже не интересно.

А если и в Милане ты побываешь,

То наш хлеб есть уже не станешь.

А после визита в Венецию

Ты поймешь, какими должны быть специи.

А после Болоньи вся ветчина

На родине будет тебе не годна.

Если ты трансатлантический гей,

Жизнь становится во сто крат трудней.

Когда ты увидишь Рим,

С трудом назовешь свой пригород родным.

впервые, за сколько я себя помню, мне кажется, что маме искренне весело. она даже подпевает. и когда тайни умолкает, она хлопает от души. мне кажется, пора заканчивать этот фестиваль любви, пока тайни с мамой не сбежали от меня и не сколотили группу.

я предлагаю помыть посуду, мама делает вид, что она от этого в полном шоке.

я: да я постоянно мою.

мама серьезно смотрит на тайни.

мама: правда.

а потом начинает хохотать.

это меня не особо радует, хотя я понимаю, что все могло пойти куда хуже тысячей различных способов.

тайни: а я хочу посмотреть твою комнату!

и это не означает, что у него ширинка расходится! когда тайни говорит, что хочет посмотреть твою комнату, это значит, что он хочет посмотреть… твою комнату.

мама: идите. посудой я займусь.

тайни: спасибо, миссис грейсон.

мама: энн. зови меня энн.

тайни: спасибо, энн!

я: да, энн, спасибо.

тайни хлопает меня по плечу. наверное, он хотел легонько, но мне кажется, что мне в руку только что въехал «фольксваген».

я веду его к себе и даже произношу «та-да!», открыв дверь. тайни встает в центре комнаты и осматривает все вокруг, непрестанно улыбаясь.

тайни: золотые рыбки!

он идет прямиком к аквариуму. я признаюсь, что если золотые рыбки когда-нибудь захватят мир и решат устроить военный трибунал, то меня ждет петля, потому что уровень смертности в моем маленьком аквариуме куда выше, чем если бы они жили во рве с водой возле какого-нибудь китайского ресторана.

тайни: а как их зовут?

о, боже.

я: самсон и далила.

тайни: правда?

я: она реальная стерва.

он наклоняется к баночкам с их кормом.

тайни: ты их таблетками кормишь?

я: ой, нет. это мои.

единственный вариант, чтобы я не забыл и рыбкам дать корм, и таблетки выпить – держать то и другое вместе. но я все же задумываюсь, не следовало ли убирать потщательнее. тайни теперь, разумеется, покраснел, и он ничего больше не спросит, а я хотя и не хочу вдаваться в подробности, но и не хочу, чтобы он думал, будто я лечусь от чесотки или типа того.

я: это от депрессии.

тайни: о, у меня она тоже бывает. иногда.

мы опасно близко подошли к разговору, какой у меня уже был с маурой. она заявила, что знает, каково депрессовать, а мне пришлось объяснять что нет, не знает, потому что ее печаль такой глубины никогда не достигает. я не сомневаюсь, что и тайни считает, что у него бывает депрессия, но это, наверное, потому, что ему сравнивать не с чем. но что я могу сказать? что я не просто приунываю, нет, депрессия – это основа моей жизни, всего меня, от мозга до костей? что если у него на душе тоска зеленая, то у меня – беспросветный мрак? и что я люто ненавижу эти таблетки, потому что моя жизнь слишком от них зависит?

нет, такого я сказать не мог. потому что на самом деле никто об этом слышать не хочет. даже если ты человеку нравишься, даже если тебя любят, такое люди предпочитают не знать.

тайни: а кто из них самсон, а кто далила?

я: если честно, я забыл.

потом он рассматривает книжки на полке, проводит рукой по клавиатуре, вращает глобус, который мне подарили после окончания пятого класса.

тайни: смотри-ка! кровать!

на миг мне кажется, что он сейчас на нее прыгнет, и она наверняка развалится. но он, улыбнувшись чуть ли не смущенно, осторожно садится на край.

тайни: удобная!

и как так вышло, что я встречаюсь с этим пончиком с яркой посыпкой? незлобно вздохнув, я усаживаюсь рядом. матрас прогнулся под тайни ущельем, разумеется.

но прежде, чем наступает неизбежный следующий момент, вибрирует мой телефон, лежащий на столе. я не планирую обращать на него внимание, но он снова дребезжит, и тайни говорит взять.

открыв телефон, я читаю, что там.

тайни: от кого?

я: да гидеон. интересуется, как дела.

тайни: гидеон, значит?

в его голосе явно звучит подозрительность. я закрываю телефон и возвращаюсь к кровати.

я: ты же к нему не ревнуешь?

тайни: ну как – он миловидный, юный, голубой, и вы видитесь каждый день. разве тут есть повод для ревности?

я целую его.

я: повода для ревности нет. мы просто друзья.

тут до меня кое-что доходит, и я начинаю хохотать.

тайни: что такое?

я: у меня в кровати парень!

какая глупая гейская мысль. мне, наверное, надо раз сто ножом вырезать на руке «НЕНАВИЖУ ВЕСЬ МИР», чтобы ее компенсировать.

кровать для нас обоих, конечно, мала. я дважды сваливаюсь на пол. мы не раздеваемся – но это почти как будто и не важно. потому что мы все равно познали друг друга вдоль и поперек. он крупный и сильный, но я все равно могу тянуть-толкать не хуже. вскоре мы полностью превращаемся в разгоряченное месиво.

тайни: а где твой папа?

к этому вопросу я совершенно не готов. и напрягаюсь.

я: не знаю.

касание тайни пытается меня успокоить. его голос пытается меня успокоить.

тайни: ничего страшного.

но я так не могу. я сажусь, сбивая мечтательный ритм нашего дыхания, вынуждая тайни немного отстраниться, чтобы ему было видно меня как следует. импульс оказывается очень громким и четким: я вдруг резко больше не могу. не из-за отца – мне на него, по сути, плевать, – но именно из-за этой вот необходимости знать все.

я спорю с собой.

прекрати.

останься.

поговори.

тайни ждет. тайни смотрит на меня. тайни добр, потому что еще не понял, какой я, что собой представляю. я никогда не буду добрым с ним. лучшее, что я могу – это дать ему повод от меня отказаться.

тайни: говори. что ты хочешь сказать?

не спрашивай, хочу предупредить я. но потом начинаю говорить.

я: слушай, тайни, я стараюсь как могу, но ты должен понять: я всегда на грани чего-то ужасного. иногда благодаря человеку вроде тебя я могу посмотреть в другую сторону, и не буду знать, как я близок к падению. но я всегда в итоге поворачиваюсь обратно. всегда. и всегда иду к краю. мне с этим дерьмом приходится каждый день иметь дело, и оно в ближайшее время никуда не уйдет. я очень рад, что ты здесь, но хочешь кое-что знать? ты действительно хочешь, чтобы я был честен?

он должен был расценить это как предупреждение. но нет. он кивает.

я: я сейчас как на отдыхе. я не уверен, что ты представляешь, каково это. и это хорошо – лучше и не надо. ты не представляешь, насколько меня это бесит. бесит, что я сейчас все порчу, и порчу все…

тайни: ты не портишь.

я: порчу.

тайни: кто сказал?

я: я сказал?

тайни: а у меня права голоса нет?

я: нет. я порчу. а у тебя права голоса нет.

тайни легонько касается моего уха.

тайни: знаешь, ты в этом деструктивном настроении такой соблазнительный.

он проводит пальцами по моей шее, опускается под воротник.

тайни: я понимаю, что не могу изменить твоего папу, маму, твое прошлое. но знаешь, что я могу?

другая его рука ползет вверх по моей ноге.

я: что?

тайни: кое-что другое. вот что я могу тебе дать. кое-что другое.

я привык к тому, что люди реагируют на меня с болью. но тайни отказывается играть в эту игру. пока мы весь день переписываемся, да и сейчас, при личной встрече, он всегда старается докопаться до самой сердцевины. а это значит, он исходит из того, что сердцевина есть. я одновременно считаю это нелепым и восхищаюсь. я хочу взять это кое-что другое, что он хочет мне дать, хотя и знаю, что никогда не смогу присвоить это себе и владеть им как собственностью.

я понимаю, что все не так просто, как звучит в устах тайни. но он очень старается. поэтому я отдаюсь этому другому.

хотя в душе окончательно в это и не верю.

Глава пятнадцатая

На следующий день Тайни не появляется на математике. Я предполагаю, что он сидит где-то, скрючившись, и строчит песни в свой до комичного крошечный блоконот. Но я не очень беспокоюсь. Я вижу его между вторым и третьим уроками, когда прохожу мимо его шкафчика; волосы у него грязные, глаза широко распахнуты.

– Что, слишком много «Ред Булла»? – спрашиваю я, подойдя.

– Спектакль через девять дней, – отвечает он в яростной спешке, – Уилл Грейсон очаровашка, все зашибись. Слушай, Грейсон, мне надо в зал, на обеде увидимся.

– Второй Уилл Грейсон, – говорю я.

– А, что? – переспрашивает Тайни, с грохотом захлопывая дверцу шкафчика.

– Второй Уилл Грейсон очаровашка.

– Да, это точно, – кивает он.

Во время обеда он в столовку не приходит, как и Гэри, и Ник, и Джейн, да и вообще никого нет, а я не хочу сидеть один, поэтому забираю поднос и иду в актовый зал, поняв, что они все там. Тайни стоит посреди сцены, неистово размахивая руками: в одной руке – блокнот, в другой – мобильник. Ник сидит в первом ряду. Тайни разговаривает с Гэри, а поскольку у нас в зале прекрасная акустика, я даже у входа его прекрасно слышу.

– Главное, что ты должен запомнить о Филе Рейсоне, так это то, что он до усрачки боится. Всего. Он ведет себя так, будто ему на все плевать, но среди всех действующих лиц пьесы он ближе всех к краху. Когда он поет, его голос должен дрожать, в нем должна звучать эта жалостивость, которую, как он надеется, никто не слышит. Именно поэтому он кажется таким занудным, понимаешь? Дело не в том, что он говорит, а в том, как он это говорит. И в тот момент, когда Тайни развешивает плакаты с рекламой гей-прайда, а Фил не смолкая жалуется на свои дурацкие проблемы с девчонкой, которые он сам себе устроил, должно быть слышно, насколько он занудный. Но и не переборщи. Тонкий должен быть намек, дружище. Как камушек в ботинке.

Я стою с минуту, жду, когда он меня увидит.

– Грейсон, это просто ПЕРСОНАЖ! – орет Тайни. – ВЫМЫШЛЕННЫЙ.

Я разворачиваюсь и выхожу со своим подносом. Сажусь в коридоре неподалеку от зала на кафельный пол, прислонившись спиной к стенду с трофеями, машинально ем.

Я жду Тайни. Когда он выйдет и извинится. Или наорет, что я как баба. Жду, что откроются эти двойные темные дубовые двери, из них вылетит Тайни и заговорит.

Я знаю, что это детский сад, но мне плевать. Иногда просто необходимо, чтобы твой лучший друг вышел к тебе из дверей. А он не выходит. В итоге, чувствуя себя тупым и никчемным, я сам встаю и приоткрываю дверь. Тайни радостно поет об Оскаре Уайльде. Я немного стою, все еще надеясь, что он меня увидит, и только услышав странный звук на выдохе, я замечаю, что заплакал. Я закрываю дверь. Если Тайни меня и заметил, то виду не подал.

Я иду по коридору склонив голову так низко, что соленая вода капает с кончика носа. Потом выхожу через парадную дверь – воздух холодный, солнце теплое – и иду вниз по лестнице. Потом по дорожке дохожу до ворот охраны и кидаюсь в кусты. В горле так сдавило, что кажется, будто сейчас задохнусь. И я иду через кусты, как в прошлом году с Тайни, когда мы убежали в Бойс-таун на гей-парад, где он мне о себе признался.

Я дохожу до бейсбольного поля Малой лиги – это на полпути между школой и моим домом, рядом со средней школой. В детстве я сюда часто один приходил, после школы, например, или еще когда, просто подумать. Иногда я брал с собой альбом или типа того и пытался рисовать, но вообще мне просто нравилось тут бывать. Я обхожу забор и сажусь на скамейку в дагауте[18], спиной к алюминиевой стенке, нагретой солнцем, и плачу.

Вот что мне тут нравится: я сижу со стороны третьей базы, вижу перед собой угол поля, сбоку четыре ряда деревянных трибун; а с другой стороны дальний угол; а за полем большой парк, а потом улица. Люди гуляют с собаками, идет пара, борясь с ветром. Но поскольку я сижу, прижавшись спиной к стене, а над головой алюминиевый навес, меня никто не увидит, пока я не вижу человека.

Такая редкая досада, что до слез довела.

Мы же с Тайни играли в Малой лиге вместе – не на этом поле, а поближе к дому, с третьего класса. Так мы, наверное, и подружились. Тайни, разумеется, был силен, как черт, но с битой управлялся неважно. Хотя в Лиге все равно лидировал, потому что в него часто попадали мячом. Трудно же не попасть.

А я стабильно играл на первой базе, но ни в чем не лидировал.

Я кладу руки на колени, как тогда, когда наблюдал за матчем с похожей скамейки с навесом. Тайни всегда сидел рядом, и хотя его выводили на поле лишь потому, что тренер обязан был дать поиграть всем, Тайни просто кипел энтузиазмом. И всегда кричал: «Эй, бьющий, бей давай!», а потом: «Питчер должен подавать, а не задницу чесать!»

А позднее, уже в шестом классе, Тайни играл на третьей базе, а я на первой. Игра только началась, и мы с небольшим отрывом то ли выигрывали, то ли проигрывали, сейчас уже не помню. Я, честно говоря, во время матча даже не смотрел на табло. Для меня бейсбол был одной из тех странных и страшных вещей, которыми по непонятным причинам увлекаются родители, типа прививок от гриппа и походов в церковь. В общем, бьющий ударил по мячу, он полетел к Тайни. Тот поймал мяч и своей рукой-пушкой запулил его на первую базу, я вытянулся, чтобы поймать, стараясь не оторвать от земли ногу, мяч ударил по перчатке, но тут же выпал, потому что я ее забыл застегнуть. С бегущим ничего не случилось, в результате этой ошибки мы потеряли пробежку или типа того. Когда иннинг[19] закончился, я вернулся в дагаут. Тренер – его, кажется, звали мистер Фрай – наклонился ко мне. Я вдруг заметил, какая большая у него голова, козырек бейсболки перекрывал все его жирное лицо.

– МЯЧ надо ПОЙМАТЬ, – сказал он. – ЛОВИ МЯЧ, понял? Иисусе!

Я покраснел и с той самой дрожью в голосе, о какой Тайни говорил Гэри, ответил:

– Мне оччинь жаль.

– Мне тоже, Уилл. Мне тоже.

И тут Тайни двинул мистеру Фраю в нос. Вот так просто. На этом наша карьера в Малой лиге закончилась.

Меня бы это так не задело, если бы он не был прав, если бы я не знал, что моя слабость его печалит. Может, Тайни тоже думает, как я, что друзей не выбирают и что он вынужден общаться с этим занудным жопохрюком, несамостоятельным настолько, что он не может мяч перчаткой обхватить, что не может выслушать выговор от тренера, что жалеет о письмах, написанных в защиту лучшего друга. Вот какова настоящая история нашей с Тайни дружбы: это не он мне достался. Это я достался ему.

Я как минимум могу избавить его от этого груза.

Перестать плакать удается не сразу. В качестве носового платка я использую перчатку, наблюдая за тем, как по моим вытянутым ногам ползет тень от навеса по мере того, как поднимается солнце. Наконец уши мои в тени замерзают, я встаю и иду через парк домой. По дороге я некоторое время листаю список контактов, потом звоню Джейн. Не знаю зачем. Просто такое чувство, что надо кому-то позвонить. Я, как ни странно, все еще испытываю желание, чтобы кто-нибудь распахнул двойные двери зала. Срабатывает автоответчик.

– Извини, Тарзан, Джейн занята. Оставь сообщение.

– Джейн, привет, это Уилл. Я просто хотел с тобой поговорить. Я… сказать чистую правду? Я сейчас целых пять минут просматривал список людей, кому можно позвонить, и из всех захотелось только тебе, потому что ты мне нравишься. Очень нравишься. По-моему, ты потрясающая. Ты просто… эм. Умнее, и смешнее, и красивее, и просто … ее. Ну, вот. Это все. Пока.

Придя домой, я звоню папе. Он берет трубку на последнем гудке.

– Ты не можешь позвонить в школу и сказать им, что я заболел? – прошу его. – Мне надо было уйти домой.

– Ты там в порядке, дружище?

– Да, – отвечаю я. – В порядке. – Но в голосе опять эта дрожь, и кажется, что я снова сейчас по какой-то причине расплачусь.

– Ладно. Хорошо. Я позвоню, – соглашается папа.

Пятнадцать минут спустя я валяюсь на диване в гостиной, положив ноги на кофейный столик. Я смотрю на экран телика, хотя он выключен. В левой руке держу пульт, но у меня даже нет сил, чтобы нажать сраную кнопку и включить телевизор.

Вдруг я слышу, что открывается дверь гаража. Через кухню входит папа, садится рядом со мной, довольно близко.

– Пятьсот каналов, – говорит он, – а ничего не показывают.

– Ты взял выходной?

– Меня всегда есть кому прикрыть, – отвечает папа. – Всегда.

– Ничего не случилось.

– Я знаю. Просто захотел посидеть с тобой дома.

Я моргаю, и из глаз выкатывается несколько слезинок, но папа достаточно деликатен, чтобы промолчать. Я включаю телик, и мы смотрим какую-то передачу о «самых поразительных яхтах мира», на которых есть поле для гольфа или что там еще, каждый раз какая-то новая модная фишка.

– ААА-балдеть, – говорит папа саркастично, хотя в каком-то смысле обалдеть можно. Это, пожалуй, одновременно и круто, и нет.

Потом он выключает в телевизоре звук.

– Помнишь доктора Портера?

Я киваю. Он с мамой работает.

– У них детей нет, поэтому денег много. – Я смеюсь. – У них есть яхта, пришвартованная в гавани Бельмонт, этакая громадина со шкафчиками из вишневого дерева, привезенными из Индонезии, вращающейся кроватью «королевского» размера, которая набита пухом вымирающих орлов и все дела. Мы с мамой к ним на эту яхту год назад ужинать ходили, и за это время – часа за два – в восприятии она превратилась из предмета невероятной роскоши в обычную лодку.

– Предполагаю, что в этой истории есть какая-то мораль.

Папа смеется.

– Наша яхта – ты. Все те деньги, которые бы ушли на яхту, все время, пока мы бы на ней путешествовали… у нас вместо этого есть ты. Яхта, оказывается, просто лодка. А ты – такого не купишь в кредит, ты не утрачиваешь цену со временем. – Он снова поворачивается к экрану и через какое-то время добавляет: – Я так горжусь тобой, что и собой начинаю гордиться. Я надеюсь, что ты это знаешь. – Я киваю, в горле стоит ком, и я пристально смотрю беззвучную рекламу стирального порошка. Папа вскоре начинает бормотать себе под нос: – Кредит, люди, потребление… Наверняка тут должна быть какая-то игра слов.

– А что, если я не хочу учиться в Северо-Западном? Или если не поступлю?

– Ну, тогда я тебя разлюблю. – Секунду на его лице сохраняется серьезное выражение, а потом папа хохочет и включает звук.

* * *

Через некоторое время нам приходит в голову идея сделать маме сюрприз и приготовить на ужин индейку с чили. Когда я режу лук, звонят в дверь. Я тут же решаю, что это Тайни, и у меня из солнечного сплетения начинает лучиться внезапное облегчение.

– Я открою, – говорю я, протискиваюсь мимо папы и бегу к двери.

Вместо Тайни это оказывается Джейн. Она смотрит на меня, поджав губы.

– Какой код у моего шкафчика?

– Двадцать пять два одиннадцать.

Она игриво бьет меня в грудь:

– Так и знала! Почему ты не сказал?

– Просто не мог понять, какая из нескольких правд самая правдивая, – поясняю я.

– Надо открыть ящик, – говорит она.

– Гм. – Я делаю шаг вперед, чтобы закрыть за собой дверь, а Джейн остается стоять на месте, так что мы теперь почти касаемся друг друга. – У кошки же есть парень.

– Я, вообще-то, не кошка. Кошка – это мы. А я – физик. Ты тоже физик. А кошка – мы.

– Э, ну ладно, – киваю я. – У физички есть парень.

– Вообще-то, нет. Физичка его бросила в ботаническом саду, потому что он без умолку трещал о том, как в две тысячи шестнадцатом поедет на олимпиаду, а у физички в голове звучал тихий голосок по имени Уилл Грейсон, который спрашивал: «А ты там будешь представлять Соединенные Штаты Америки или Королевство Козлов?» В общем, она его бросила и теперь настаивает на том, что надо открыть ящик, потому что постоянно думает о коте. Она даже не расстроится, если он мертвый; просто надо знать.

Мы целуемся. Ее руки на моем лице ледяные, по вкусу она как кофе, а у меня в носу еще стоит запах лука, а губы сухие от бесконечной зимы. И это так классно.

– Коллега, ваше профессиональное мнение? – спрашиваю я.

Джейн улыбается:

– Я полагаю, что кот жив. А что скажете вы, глубокоуважаемый?

– Жив, – говорю я.

Это правда. И от этого только непонятнее, почему во время этого разговора мне кажется, что у меня внутри на каком-то порезе шов разошелся. Я-то ждал Тайни с извинениями, которые я бы не сразу, но принял. Но такова жизнь. Мы взрослеем. У планет вроде Тайни появляются новые луны. А луны вроде меня притягиваются к новым планетам. Джейн ненадолго отстраняется от меня.

– Что-то вкусно пахнет. В смысле, помимо тебя.

Я улыбаюсь:

– Мы чили готовим. Хочешь… зайти и с папой познакомиться?

– Я не хочу навя…

– Не, – перебиваю я, – он хороший. Странноватый слегка. Но приятный. Можешь с нами на ужин остаться.

– Ну ладно, только своим позвоню.

Я стою, дрожу и жду, пока она поговорит с мамой. «Я поужинаю у Уилла Грейсона… Да, его папа дома… Они врачи… Да… Хорошо, я тебя люблю».

Я захожу в дом.

– Пап, это моя подруга Джейн.

Он выходит из кухни в фартуке «Хирурги режут без колебаний» поверх рубашки с галстуком.

– Потребительский кредит: я в долгу перед теми людьми, кто на него купился! – радостно объявляет папа, он нашел свою игру слов.

Я смеюсь.

Джейн протягивает руку – просто образец воспитанности – и говорит:

– Здравствуйте, доктор Грейсон. Я – Джейн Тернер.

– Мисс Тернер, рад встрече.

– Можно Джейн с нами поужинает?

– Конечно, конечно. Джейн, ты извинишь нас на минуточку?

Папа заводит меня в кухню, наклоняется ко мне и тихо говорит:

– Это был источник твоих проблем?

– Как ни странно, нет, – отвечаю я. – Но мы как бы да.

– Вы как бы да, – бормочет он. – Вы как бы да. – А потом громко произносит: – Джейн?

– Да, сэр?

– Какой у тебя средний балл?

– Гм, три целых семь десятых, сэр!

Папа смотрит на меня, поджав губы, и медленно кивает.

– Приемлемо, – говорит он, а потом улыбается.

– Пап, мне твое одобрение не нужно, – тихо замечаю я.

– Знаю, – кивает он. – Но я думал, что оно тебя все равно порадует.

глава шестнадцатая

за четыре дня до постановки тайни звонит мне и говорит, что ему нужен день психического здоровья. не только потому, что с постановкой полный кавардак. другой уилл грейсон с ним не разговаривает. то есть разговаривает, но ничего не говорит. и тайни отчасти злится, что д.у.г. «устроил это дерьмо под занавес», а отчасти боится, что что-то реально не так.

я: а я чем могу помочь? я не тот уилл грейсон.

тайни: мне просто нужно средство от неполадок с уиллами грейсонами. я через час буду у тебя в школе. уже выехал.

я: что?

тайни: ты только скажи, где она. я нашел на гугл-карте, но там вечно бардак. а мне в день психического здоровья меньше всего на свете нужно, чтобы гугл в десять утра завел меня в айову.

мое мнение, что «день психического здоровья» придумали люди, которые вообще не представляют, что такое проблемы с психическим здоровьем. сама идея, что мозги можно проветрить за день, это все равно что утверждение, будто от проблем с сердцем можно избавиться, если есть правильные хлопья на завтрак. дни психического здоровья – это для тех людей, кто просто может позволить себе роскошь объявить: «не хочу сегодня ничем заниматься» и взять выходной на целый день, а нам остаются наши постоянные битвы, до которых никому нет дела, пока не принесешь в школу пистолет или не испортишь утренние новости самоубийством.

ничего этого я тайни не говорю. я притворяюсь, что буду рад, если он приедет. и скрываю, насколько меня пугает, что он еще больше моей жизни увидит. мне кажется, он зациклен на уиллах грейсонах. и я не уверен, что именно я ему нужен.

эмоций стало очень много – больше, чем с айзеком. и не только потому, что тайни настоящий. я даже не знаю, что меня больше пугает – что он ко мне неравнодушен или что я неравнодушен к нему.

я сразу же рассказываю гидеону, что тайни едет, в основном потому, что он единственный человек в школе, с кем я серьезно об этом разговариваю.

гидеон: ух ты, классно, что он хочет тебя видеть.

я: об этом я не думал.

гидеон: почти все пацаны готовы на час езды ради секса. но лишь некоторые пойдут на такое лишь для того, чтобы тебя увидеть.

я: откуда ты знаешь?

так странно, что гидеон стал моим поверенным в вопросах однополой любви, ведь, по его рассказам, его самые интересные приключения на этом поприще относятся ко времени пребывания в бойскаутском лагере летом перед девятым классом. но, наверное, он довольно много блогов читал, сидел в чатах и все такое. и он постоянно смотрит платное видео. я ему все время твержу, что вряд ли законы «секса в большом городе» работают, когда не живешь в большом городе и секса нет, но он смотрит на меня такими глазами, словно я бросаю острые дротики в гелиевые воздушные шарики в форме сердечек, которыми полна его голова, так что я это дело прекращаю.

забавно то, что почти все в школе – ну, те, кому есть до этого хоть какое-то дело, а таких не особенно много, – считают, что мы с гидеоном пара. ну, то есть, сами понимаете, они видят, как два гея идут по коридору, и немедленно делают выводы.

но я вот что скажу – я как-то не против. гидеон симпатичный, дружелюбный, и тем, кто над ним не издевается, он очень нравится. так что по части того, что обо мне в школе воображают, могло быть куда хуже.

но вообще странно представить, что гидеон и тайни наконец встретятся. странно представлять, как тайни идет со мной по коридору. это все равно что годзиллу на выпускной пригласить.

не могу даже вообразить… но потом приходит эсэмэс, что он будет через две минуты, и мне вот-вот придется столкнуться с реальностью.

я попросту ухожу с лабораторной по физике, которую ведет мистер джоунз – он меня все равно даже не замечает, так что лиззи, моя партнерша по заданию, меня прикроет, и все будет нормально. я говорю ей правду – что с тайным визитом приехал мой друг, и он хочет со мной встретиться, так что она соглашается стать моей сообщницей, потому что даже если бы не сделала этого для меня, она, разумеется, сделает это во имя ЛЮБВИ. (о’кей, ЛЮБВИ и прав сексуальных меньшинств – тройное ура девчонкам с нормальной ориентацией, которые изо всех сил помогают геям.).

бесит меня только маура, которая, когда я рассказываю все это лиззи, фыркает так, что вокруг нее образуется черное облако. она пытается испоганить мой бойкот тем, что подслушивает, когда только можно. я не знаю, почему она фыркает, – то ли считает, что я все выдумываю, или ей противно, что я с таким презрением отнесся к лабе по физике. или, может, просто завидует лиззи, что просто потешно, потому что у лиззи такое страшное акне, словно ее искусали пчелы. но не важно. маура может фыркать, пока у нее из головы весь ее слизистый мозг не вылезет и не стечет лужицей к ее ногам. я ей отвечать не буду.

я без труда нахожу тайни перед школой, он стоит, переминаясь с ноги на ногу. я не собираюсь целоваться с ним здесь, так что я обнимаю его по-пацански (две точки соприкосновения! всего две!) и говорю, что, если кто спросит, пусть отвечает, что осенью переезжает в этот район, поэтому решил заранее посмотреть школу. он немного не такой, как при нашей последней встрече, – уставший, наверное. но в остальном его психическое здоровье вроде бы в норме.

тайни: так вот где происходят все чудеса?

я: ну, если ты называешь чудом порабощение с принудительным тестированием и прочей подготовкой к колледжу.

тайни: посмотрим.

я: как постановка?

тайни: хору не хватает голосовой силы, но это компенсируется энтузиазмом участников.

я: жду не дождусь, когда это увижу.

тайни: и я жду не дождусь, когда ты это увидишь.

звенит звонок на обеденный перерыв, а мы как раз на полпути к столовой. сразу же вокруг нас оказываются толпы народу, и тайни привлекает к себе столько же внимания, сколько бы вызвал человек, решивший переместиться с урока на урок на коне. я тут на днях шутил с гидеоном, что шкафчики в школе серые, чтобы ученики вроде меня могли слиться с ними и чувствовать себя спокойно в коридоре. но с тайни это уже не вариант. к нам поворачиваются головы всех без исключения.

я: тебя всегда такое внимание сопровождает?

тайни: нет. наверное, тут моя чрезмерная громадность больше впечатления производит. ты не против, если я возьму тебя за руку?

на самом деле я против. но я понимаю, что раз уж он мой друг, отвечать надо, что нисколько не против. если вежливо попросить, тайни, наверное, меня и в класс на руках занесет.

я беру его за руку, она большая и скользкая. но беспокойство на лице, наверное, скрыть не удается, тайни смотрит на меня и отпускает.

тайни: ерунда.

я: дело не в тебе. я просто не любитель держаться за руки в школьном коридоре. даже если бы ты девчонкой был. даже если бы ты был чирлидершей с большими сиськами.

тайни: а я когда-то был чирлидершей с большими сиськами.

остановившись, я смотрю на него.

я: прикалываешься.

тайни: всего несколько дней. я пирамиду всю испортил.

мы проходим еще немного.

тайни: полагаю, о том, чтобы засунуть руку тебе в задний карман, и речи быть не может?

я: *кхе-кхе*

тайни: я пошутил.

я: давай, я хотя бы тебе обед куплю? может, даже запеканка будет!

приходится постоянно напоминать себе, что я этого хотел – предполагается, что все этого хотят. есть парень, которого ко мне тянет. парень, готовый сесть в машину и приехать. парень, который не боится, что подумают люди, когда увидят нас вместе. парень, который считает, что встреча со мной благотворно скажется на его психическом здоровье.

одна из работниц столовой даже смеется, заметив, как ликует тайни, увидев эмпанады, которые приготовили по случаю недели латино-американского наследия (или месяца). подавая ему тарелку, она называет его сладеньким, что довольно забавно, ведь я уже три года как стараюсь добиться ее расположения, чтобы она перестала выбирать мне самый маленький кусочек пиццы.

когда мы направляемся к столу, дерек с саймоном уже там – нет только гидеона. так как я не предупредил их о нашем звездном госте, когда мы подходим, они удивляются и ужасаются.

я: дерек и саймон, это тайни. тайни, это дерек и саймон.

тайни: приятно познакомиться!

саймон: гкхм…

дерек: взаимно. а ты кто?

тайни: я друг уилла. из эванстона.

так, теперь они смотрят на него, как будто он какое-то сказочное создание из варкрафта. дерек изумляется, так, дружелюбно. саймон смотрит на тайни, потом на меня, потом на тайни, и выражение на его лице можно трактовать только как недоумение по поводу того, как кто-то такой большой и кто-то такой тощий могут заниматься сексом.

мне на плечо ложится рука.

гидеон: так вот вы где!

он, похоже, единственный человек в школе, которого внешность тайни как будто бы не шокирует. он тут же протягивает ему вторую руку.

гидеон: ты, полагаю, тайни.

тайни смотрит на его руку на моем плече и лишь потом жмет протянутую. и говорит не слишком довольно:

тайни: … а ты, полагаю, гидеон.

рукопожатие, видимо, оказывается крепче обычного, поскольку гидеон морщится. потом он уходит еще за одним стулом, уступив тайни свое место.

тайни: уютно тут, да?

вообще-то, нет. от его эмпанады с говядиной пахнет так, что мне начинает казаться, будто меня заперли в небольшой душной комнатке, в которой полно собачьего корма. я боюсь, что саймон вот-вот скажет что-нибудь не то, а дерек, кажется, собирается описать происходящее в блоге. гидеон принимается дружелюбно расспрашивать тайни, а тот дает только односложные ответы.

гидеон: как дорога?

тайни: отлично.

гидеон: у вас в школе примерно так же?

тайни: ага.

гидеон: я слышал, ты мюзикл ставишь.

тайни: угу.

гидеон, наконец, уходит купить печенье, предоставив мне возможность наклониться к тайни и спросить:

я: ты чего с ним разговариваешь так, будто он тебя бортонул?

тайни: нет!

я: ты его даже не знаешь.

тайни: я знаю этот сорт людей.

я: какой сорт?

тайни: худые и миловидные. и ядовитые.

поняв, что слегка перебрал, так мне кажется, он тут же добавляет:

тайни: но он вроде действительно милый.

потом он осматривает столовую.

тайни: а маура которая?

я: второй стол слева от двери. сидит одна, бедная убиенная овечка. пишет что-то в блокнотике.

словно почувствовав, что на нее смотрят, маура поднимает на нас глаза, после чего опускает голову и принимается строчить еще яростнее.

дерек: и как эмпанада? за все годы, что тут учусь, я впервые вижу, чтобы ее кто-то доел до конца.

тайни: неплохо, если не считать, что слишком соленая. как поп-тартс с вяленой говядиной.

саймон: а как давно вы, ну, вместе?

тайни: не знаю. четыре недели, два дня и восемнадцать часов, кажется.

саймон: значит, это ты тот самый.

тайни: какой самый?

саймон: из-за кого мы чуть не лишились математических соревнований.

тайни: если это правда, то мне очень жаль.

саймон: ну, знаешь, как говорят.

дерек: саймон?

саймон: у голубых всегда член перед математикой идет.

я: за всю историю человечества никто ни разу такого не сказал.

дерек: ты просто расстроился, что девчонка из нейпервилла…

саймон: не начинай!

дерек: … не села к тебе на коленки, когда ты ее позвал.

саймон: автобус просто был битком!

возвращается гидеон, принеся нам всем печенье.

гидеон: у нас сегодня особое событие. что я пропустил?

я: член перед математикой.

гидеон: че за бред.

я: вот-вот.

тайни начинает нервничать и даже не притрагивается к печенью. а оно свежее. с шоколадной крошкой. уже должно быть у него в животе.

если он потерял аппетит, до конца учебного дня точно не дотянет. мне на уроки не хочется – а уж тайни это зачем? если он хочет побыть со мной, то я должен быть с ним. а эта школа никогда мне этого не позволит.

я: пойдем отсюда.

тайни: но я же только приехал.

я: ты познакомился с единственными людьми, с которыми я взаимодействую. отведал нашей высокой кухни. если хочешь, на выходе могу показать тебе школьные трофеи, и ты поразишься достижениям бывших учеников, которые на данный момент уже такие старые, что начали страдать от эректильной дисфункции, потери памяти, а также смерти. тут я никогда и ни за что не смогу проявить мои чувства к тебе, но если мы окажемся наедине, то дело будет совершенно другое.

тайни: член перед математикой.

я: да. член перед математикой. хотя математика у меня сегодня уже была. но я пропущу ее ради тебя задним числом.

дерек: идите уже, идите!

кажется, тайни очень рад такому повороту событий.

тайни: и ты весь будешь мой?

признавать это при других стыдновато, так что я просто киваю.

мы забираем подносы и прощаемся. гидеон немного расстроен, но вроде как от души говорит тайни, что надеется еще пообщаться с ним потом. тайни отвечает, что он тоже, но как-то не особо искренне.

на выходе тайни говорит, что ему надо кое-куда.

тайни: мне еще кое-что нужно сделать.

я: туалет в конце коридора слева.

но имел в виду не это.

он направляется к мауре.

я: ты чего делаешь? мы с ней не разговариваем.

тайни: ты, может, и нет, а мне хочется кое-что высказать.

она смотрит на нас.

я: стой.

тайни: не лезь, грейсон. я знаю, что делаю.

она очень театрально откладывает ручку и закрывает блокнот.

я: тайни, не надо.

но он делает шаг вперед и нависает над ней. гора пришла к мауре, и горе есть что сказать.

на лице тайни мелькает волнение, но потом он начинает. делает вдох поглубже. она смотрит на него с натренированным каменным лицом.

тайни: я хотел сказать тебе спасибо. я тайни купер, и я встречаюсь с этим уиллом грейсоном четыре недели, два дня и восемнадцать часов. если бы ты не оказалась таким злобным, эгоистичным, лживым и мстительным врагом, притворявшимся его другом, то мы с ним не познакомились бы никогда. и это лишь подтверждает, что, когда пытаешься испортить кому-то жизнь, у него она становится только лучше. просто тебя из нее вычеркивают.

я: тайни, хватит.

тайни: уилл, мне кажется, ей стоит знать, чего она лишилась. знать, как счастли…

я: ХВАТИТ!

многие это слышат. и уж точно тайни, поскольку он смолкает. и маура точно слышит, поскольку перестает смотреть на него с каменным лицом и обращает лицо ко мне. я сейчас на них обоих страшно зол. я беру тайни за руку, но лишь для того, чтобы оттащить его. маура наблюдает за этим с ухмылкой, а потом она открывает свой блокнот и снова начинает писать. я дохожу до двери, там отпускаю тайни и возвращаюсь к мауре, выхватываю у нее блокнот и выдираю листок, на котором она писала. но даже не читаю. просто комкаю листок и швыряю блокнот обратно на стол, сбив банку с диетической колой. все молча. и ухожу.

я так зол, что не могу произнести ни слова. тайни говорит из-за спины:

тайни: что? что я сделал не так?

я жду, когда мы выйдем из школы. когда дойдем до парковки. когда он подведет меня к своей машине. когда мы в нее сядем. я дожидаюсь момента, когда наконец смогу открыть рот и не заорать. и тогда уже говорю:

я: не следовало этого делать.

тайни: почему?

я: ПОЧЕМУ? потому что я с ней не разговариваю. потому что я успешно избегал ее целый месяц, а теперь ты меня к ней подвел и создал иллюзию, будто она какую-то роль в моей жизни играет.

тайни: ей надо было урок преподать.

я: какой урок? что когда она пытается кому-то жизнь испортить, жизнь этого человека становится только лучше? прекрасный урок, тайни. теперь она будет пытаться портить жизнь всем остальным, оправдывая себя тем, что делает им одолжение. может, даже откроет сводное агентство. ведь благодаря ей мы вместе.

тайни: прекрати.

я: что прекратить?

тайни: разговаривать со мной, как с дебилом. я не дебил.

я: знаю, что ты не дебил. но сейчас стопудово совершил дебильный поступок.

тачку он еще не завел. мы так и сидим в ней на парковке.

тайни: не так день должен был пройти.

я: знаешь что? в большинстве случаев то, как пройдет день, тебе неподвластно.

тайни: перестань, пожалуйста. я просто хочу, чтобы все было хорошо.

он заводит мотор. теперь моя очередь вдохнуть поглубже. кому же хочется говорить ребенку, что санта-клауса не существует? ведь это же правда? но все равно, когда сообщаешь такое, чувствуешь себя козлом.

тайни: давай поедем, куда ты захочешь. куда? отведи меня в такое место, которое что-то для тебя значит.

я: например?

тайни: например… не знаю. вот если мне становится плохо, я отправляюсь один в супертаргет. не знаю почему, но я смотрю на все эти вещи и начинаю радоваться. наверное, дело в дизайне. не обязательно даже что-то покупать. я просто вижу людей вместе, как они рассматривают вещи, которые я мог бы купить… разные цвета, ряд за рядом… иногда мне это бывает нужно. а джейн любит ходить в магазин инди-музыки, она рассматривает старый винил, а я – диски бой-бэндов в корзине «все по два бакса», выбираю, кто самый красивый из составов. а у другого уилла грейсона… у нас в городе есть парк со стадионом, где играют команды малой лиги. он обожает сидеть на скамейке под навесом на краю поля, потому что когда рядом никого нет, там очень тихо. если не идет игра, там можно сесть, и все как будто пропадает, остается только прошлое. мне кажется, у всех есть такое место. и у тебя должно быть.

я на секунду напряженно задумываюсь, но понимаю, что, если бы у меня такое место было, оно бы сразу всплыло в памяти. но нет, реально нет значимого для меня места. даже и в мыслях раньше не было, что мне это нужно.

я качаю головой.

я: нет.

тайни: да ладно, должно быть.

я: но нет, ясно? только мой дом. моя комната. и все.

тайни: хорошо, где тогда ближайшие качели?

я: ты издеваешься?

тайни: нет. должны же где-то быть качели.

я: на площадке начальных классов, наверное. но младшеклассники еще не разошлись. если нас там застанут, то подумают, что мы собираемся кого-то из них похитить. мне-то ничего не сделают, а тебя наверняка будут судить как взрослого.

тайни: ладно, а еще где?

я: кажется, у моих соседей есть.

тайни: взрослые работают?

я: кажется, да.

тайни: а дети еще в школе. идеально! рассказывай как ехать.

вот так мы оказываемся около моего дома и заваливаемся во двор к моим соседям. качели выглядят довольно уныло, как с качелями обычно и бывает, но они хотя бы для детей постарше, а не совсем для малышей.

я: ты же не сядешь, а?

но тайни опускается на подвешенное к металлической перекладине сиденье. и, богом клянусь, она немного прогибается. он жестом приглашает меня сесть рядом на второе сиденье.

тайни: иди сюда.

я не сидел на качелях уже, наверное, лет десять. и сейчас делаю это лишь для того, чтобы тайни хоть на секунду заткнулся. мы не качаемся – мне кажется, качели этого не выдержат. мы просто сидим, болтаемся над землей, подобрав ноги. тайни поворачивается ко мне лицом. я тоже, но мне приходится поставить ноги на землю, чтобы цепь не раскрутилась.

тайни: ну как, лучше?

я ничего не могу с собой поделать.

я: лучше, чем что?

тайни смеется и качает головой.

я: что? почему ты головой качаешь?

тайни: ничего, ерунда.

я: скажи.

тайни: это просто смешно.

я: ЧТО смешного?

тайни: ты. и я.

я: я рад, что тебе это смешно.

тайни: я бы хотел, чтобы тебе было посмешнее.

я уже не понимаю, о чем мы говорим.

тайни: знаешь отличную метафору любви?

я: у меня такое чувство, что ты мне сейчас расскажешь.

он отворачивается и пытается сильно раскачаться. качели стонут так громко, что тайни останавливается и снова поворачивается в мою сторону.

тайни: спящая красавица.

я: спящая красавица?

тайни: ага, ведь ради нее приходится продираться через просто нереальную шипастую чащу, и даже потом, когда доберешься, надо ее еще разбудить.

я: и я, значит, шипастая чаща?

тайни: и красавица, которая еще не до конца проснулась.

я не заостряю внимание на том, что тайни совершенно не похож на того, кого представляют себе маленькие девочки, слыша слова «прекрасный принц».

я: неудивительно, что ты так думаешь.

тайни: почему?

я: ведь твоя жизнь – это мюзикл. в буквальном смысле.

тайни: ты слышишь, как я сейчас пою?

почти да. я тоже рад бы жить в анимационном мюзикле, где ведьм вроде мауры можно утихомирить одним героическим словом, а все лесные существа радуются, когда видят, как по поляне идут два парня, держась за руки, а гидеон – соблазнительный олененок, гоняющийся за принцессой, но все понимают, что она за него не выйдет замуж, потому что ее сердце принадлежит чудовищу. не сомневаюсь, что мир, в котором такое происходит, очарователен. мир красок, изобилия и праздности. может, когда-нибудь мне представится право в нем побывать, но маловероятно. в такие миры таким никчемным людям, как я, визы не выдают.

я: я не понимаю, как человек вроде тебя проделал такой путь к такому человеку, как я.

тайни: только не начинай!

я: что-что?

тайни: мы постоянно об этом разговариваем. но если не прекратишь концентрироваться на том, почему у тебя все плохо, ты никогда не поймешь, как сделать, чтобы все было хорошо.

я: тебе легко говорить!

тайни: ты о чем?

я: о том, что сказал. но я разложу по пунктам. тебе – антоним «мне». легко означает «дается без какого-либо труда». говорить – «произносить вслух, тем самым вызывая иногда у других оскомину». у тебя все настолько хорошо, что ты даже не знаешь, что плохо – это не сознательный выбор.

тайни: я знаю, я не хотел сказать, что…

я: что?

тайни: я понимаю.

я: ты НЕ понимаешь. потому что тебе легко.

теперь вот я его разозлил. тайни поднимается с сиденья качелей и встает передо мной. у него даже на шее вена пульсирует. и у него не получается выглядеть злым, чтобы не выглядеть при этом расстроенным.

тайни: ПРЕКРАТИ УТВЕРЖДАТЬ, ЧТО МНЕ ЛЕГКО! ты хоть представляешь, о чем говоришь? я, вообще-то, тоже человек. и у меня тоже есть проблемы. даже если это не твои проблемы, проблемами они от этого быть не перестают.

я: например?

тайни: возможно, ты не заметил, но я не тот, кого в обществе принято называть красавцем. на самом деле, может, даже наоборот. вот скажи – как ты помнишь, это значит произносить вслух, вызывая иногда у других оскомину, – как ты считаешь, удается мне хоть иногда, хоть минуту не думать о том, какой я огромный? думаешь, я хоть на миг забываю о том, как другие меня воспринимают? хотя это совершенно не мой сознательный выбор. не пойми меня неправильно – я свое тело люблю. но я не настолько тупой, чтобы воображать, что и все остальные от него в восторге. и что меня бесит… что действительно обидно… так это то, что ничего другого люди во мне не видят. и так с тех самых пор, когда я стал… ну, не-маленький. тайни, привет, в футбол будешь играть? тайни, привет, ты сколько сегодня бургеров сожрал? слушай, тайни, а как ты там свой член находишь? тайни, записываем тебя в баскетбольную команду, хочешь ты этого или нет. только не вздумай смотреть на нас в раздевалке! как, уилл, легко тебе кажется?

я собираюсь что-то ответить, но он вскидывает руку.

тайни: знаешь что? для меня совершенно нормально, что у меня широкая кость. и я геем был еще задолго до того, как узнал, что такое секс. я – такой, и это отлично. я не хочу быть худым, не хочу быть среднестатистически красивым, гетеро или гением. нет, на самом деле я хочу… и никогда этого не бывает… хочу, чтобы меня ценили. ты хоть представляешь себе, что это такое – стараться делать так, чтобы все вокруг были счастливы и чтобы никто этого не замечал? я из кожи вон лез, чтобы свести другого уилла грейсона с джейн, – благодарности никакой, одни страдания. я написал мюзикл про любовь почти что, и там главному персонажу – помимо меня, конечно, по имени фил рейсон предстоит кое-что понять, но в целом он отличный парень. уилл это видит? нет. он психанул. я изо всех сил стараюсь тебе быть хорошим другом – благодарности никакой, одни страдания. я работаю над мюзиклом ради созидания, желая показать, что каждый может спеть свою песню, – благодарности никакой, одни страдания. эта пьеса – это дар, уилл. мой дар миру. она не обо мне. а о том, чем я хочу поделиться. это разные вещи, и я это вижу, но я боюсь, что кроме меня не видит никто. думаешь, мне легко, уилл? ты прямо до смерти хочешь поносить пятнадцатый размер? я каждое утро, после того как просыпаюсь, первым делом вынужден убеждать себя, что да, к концу дня я смогу сделать что-то хорошее. это все, о чем я прошу, – дать мне возможность сделать что-то хорошее. не для себя, плаксивый говнюк, который, по стечению обстоятельств, мне очень сильно понравился. а для друзей. для других.

я: но почему? в смысле что ты во мне увидел?

тайни: уилл, у тебя есть сердце. ты время от времени его даже открываешь. я вижу его. и вижу, что я тебе нужен.

я качаю головой.

я: неужели ты не понимаешь? никто мне не нужен.

тайни: это значит лишь то, что я тебе нужен еще больше.

мне все ясно.

я: ты не в меня влюбился. а в мою потребность.

тайни: кто сказал, что я хоть во что-то влюбился? я сказал «очень сильно понравился».

он делает паузу.

тайни: вот это всегда происходит. так или иначе.

я: извини.

тайни: и все всегда извиняются.

я: тайни, я не могу.

тайни: можешь, но не хочешь. ты просто отказываешься.

мне даже не надо разрывать с ним отношения, потому что он уже этот диалог у себя в голове провел. мне бы должно быть легче от того, что говорить ничего не придется. но мне только хуже.

я: ты не виноват. я просто ничего не могу почувствовать.

тайни: правда? ты сейчас ничего не чувствуешь? вообще ничего?

мне хочется сказать: никто не учил меня, что в таких ситуациях делать. разве прощания не должны быть безболезненны, когда ты не умеешь быть с кем-то вместе?

тайни: я сейчас пойду.

а я останусь. буду сидеть на качелях, когда он пойдет. буду молчать, когда он сядет в машину. не пошевелюсь, когда услышу, что он ее завел, а потом и уехал. пусть у меня все будет плохо, потому что я не знаю, как пробраться через чащу собственных мыслей и сделать то, что должен. я не изменюсь, не изменюсь, не изменюсь до тех пор, пока не умру от того, какой я есть.

только через несколько минут мне удается признаться самому себе: сколько бы я ни уверял себя, что ничего не чувствую, это ложь. мне хочется сказать, что я испытываю раскаяние, сожаление или даже вину. но всех этих слов как будто недостаточно. на самом деле это стыд. ненавистный стыд в чистом виде. я не хочу быть тем, кто я есть. не хочу быть человеком, который делает то, что сделал только что я.

дело ведь даже не в тайни.

я ужасный.

я бессердечный.

и я боюсь, что это на самом деле так.

я бегу домой. и на ходу начинаю плакать – я об этом даже не думаю, но все мое тело все равно что разрывает на куски. руки так трясутся, что я даже роняю ключи, прежде чем удается открыть дверь. дом пуст. я пуст. я пытаюсь поесть. пытаюсь забиться в постель. ничего не помогает. я чувствую. чувствую все. мне надо знать, что я не один. поэтому я достаю телефон. машинально. нажимаю на номер, слышу гудок и, как только берут трубку, кричу:

я: Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ. ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ? Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ!

я кричу, и мой голос полнится злостью, страхом, тоской и отчаянием. мама спрашивает, что случилось, где я, что происходит, а я отвечаю, что я дома и что ни в чем нельзя разобраться, а она говорит, что приедет через десять минут, я переживу десять минут? я хочу сказать, что переживу, потому что именно это она хочет услышать, но потом думаю, что вдруг она хочет знать правду, так что я ей говорю, что я что-то чувствую, по-настоящему, а она говорит, что и не сомневалась в этом, что я всегда чувствовал, именно поэтому жизнь иногда такая трудная.

уже просто от ее голоса мне становится чуть лучше, и я понимаю, что да, я ей благодарен за то, что она мне говорит, за то, что она делает, и мне надо ей об этом сказать. хотя сразу я не говорю, потому что думаю, что от этого она еще больше разволнуется, но рассказываю, когда она приходит домой, а мама говорит, что она это знает.

я немного рассказываю ей о тайни, а она говорит, что ей кажется, будто мы слишком уж много друг от друга и от самих себя требуем, это не должна быть любовь с первого взгляда, или вообще не должна быть любовь. мне хочется спросить, как было с папой, и в какой момент все превратилось в ненависть и тоску. но, может, лучше не знать. не прямо сейчас.

мама: потребность в отношениях – плохая основа для отношений. для этого требуется гораздо больше.

с ней приятно разговаривать, но и странно, потому что она моя мама, а я не хочу быть одним из тех, кто считает свою маму лучшим другом. когда более-менее отхожу, уроки давно закончились, и я решаю зайти в интернет, посмотреть, там ли гидеон. но потом понимаю, что можно послать ему эсэмэску. потом понимаю, что можно позвонить. и, наконец, понимаю, что можно позвонить и позвать его куда-нибудь. потому что он мой друг, а друзья как раз для этого.

я звоню, он отвечает. он мне нужен, и он отвечает. я иду к нему, рассказываю о том, что случилось, и он откликается. все не так, как было с маурой, которая всегда концентрировалась на плохом. и не так, как с тайни, потому что с ним я чувствовал необходимость быть хорошим другом, что бы это ни означало. а гидеон готов принять и мои лучшие, и худшие качества. другими словами, правду.

в конце разговора он спрашивает, собираюсь ли я звонить тайни. я отвечаю, что не знаю.

принимаю это решение я позже. я выхожу в мессенджер, проверить, там ли он.

я не уверен, смогу ли спасти наши отношения, но как минимум я могу сказать ему, что если он ошибся во мне, то не ошибся в себе. в смысле кто-то должен пытаться делать для этого мира что-то хорошее.

так что я пытаюсь.

20:15

умолкнипожалуйста: мальчикголубыеджинсы?

умолкнипожалуйста: тайни?

20:18

умолкнипожалуйста: ты тут?

21:33

умолкнипожалуйста: ты тут?

22:10

умолкнипожалуйста: пожалуйста

23:45

умолкнипожалуйста: ты тут?

01:03

умолкнипожалуйста: ты тут?

умолкнипожалуйста: ты тут?

умолкнипожалуйста: ты тут?

умолкнипожалуйста: ты тут?

умолкнипожалуйста: ты тут?

Глава семнадцатая

Три дня до представления мюзикла, мы с Тайни снова разговариваем перед началом математики, но наши слова пусты.

– Привет, Грейсон, – говорит он, усаживаясь рядом.

– Привет, – отвечаю я.

– Что нового?

– Да ничего, а у тебя?

– Ничего. Эта пьеса у меня все силы отнимает, чувак.

– Не сомневаюсь.

– Ты теперь с Джейн, да?

– Типа того.

– Круто.

– Да. А как второй Уилл Грейсон?

– Хорошо, – отвечает он, и все. Честно говоря, разговаривать с ним хуже, чем не разговаривать. Когда мы общаемся, у меня такое чувство, будто я тону в тепловатой воде.

После первого урока я застаю возле своего шкафчика Джейн, ее руки у нее за спиной, и когда подхожу, возникает этот неловкий, но не неприятный момент, когда надо решать, целоваться или нет, по крайней мере я этот момент так вижу, но она вдруг говорит:

– У Тайни хреново, да?

– Что именно?

– Он и другой Уилл Грейсон. Капут.

Я смотрю на нее, недоуменно склонив голову.

– Не, он мне только что сказал, что все хорошо. Я на математике спрашивал.

– Это вчера произошло, по крайней мере, по словам Гэри и Ника и еще двадцати трех человек, которые мне об этом рассказали. Кажется, на качелях. О, это метафорическое совпадение.

– А чего он мне не сказал-то? – У меня аж дыхание перехватывает.

Джейн берет меня за руку, встает на цыпочки и говорит мне на ухо:

– Эй. – Я смотрю на нее, стараясь сделать вид, что это не важно. – Эй, – повторяет она.

– Эй, – тоже говорю я.

– Тебе бы, может, общаться с ним, как раньше? Поговори с ним, Уилл. Я не знаю, заметил ли ты, но все идет куда лучше, когда ты разговариваешь с людьми.

– Зайдешь после школы? – спрашиваю я.

– Конечно. – Она улыбается, потом делает полуоборот на месте и уходит. Но через несколько шагов разворачивается. – Поговори. С. Тайни.

Некоторое время я просто стою возле шкафчика. Даже после звонка. Я знаю, почему он мне не сказал: Тайни смутило не то, что впервые в истории человечества он один, а я с кем-то (типа). Он сказал, что у второго Уилла Грейсона все хорошо, потому что я для него ничего не значу.

Когда Тайни влюблен, он может тебя игнорировать. Но если Тайни Купер скрывает от тебя, что у него разбито сердце, это значит, что счетчик Гейгера запустил молоток. Радиация поступила в воздух. Дружба мертва.

После школы Джейн сидит у меня, между нами доска для скраббла. Я выложил «святой», слово хорошее, но ей открыл возможность для выкладывания трехсложного слова.

– Блин, я тебя обожаю, – говорит Джейн, и это, наверное, довольно близко к правде, потому что если бы она это сказала неделю назад, то я бы этим словам значения не придал, а теперь они повисают в воздухе на целую вечность, пока она, наконец, не прерывает эту неловкую паузу. – Об этом, конечно, странно объявлять человеку, с которым только начал встречаться! Ой-ой, стыдно-то как! – После еще одной паузы Джейн добавляет: – Кстати, продолжу уж о странном – мы встречаемся?

У меня от этого слова в животе возникают странные чувства.

– А разве мы можем не не встречаться?

Джейн с улыбкой выкладывает «страшить» и набирает тридцать шесть очков. Всё это потрясающе, всё. Лопатки у нее потрясающие. Ее страстно-ироничная любовь к телеспектаклям восьмидесятых. Как она громко смеется над моими шутками – Джейн вся потрясающая, из-за чего меня лишь сильнее потрясает то, что она не может заполнить пустоту, которая образовалась в моей жизни после отдаления Тайни.

Если честно, я, наверное, ощутил ее еще в прошлом полугодии, когда он стал президентом Альянса, а я очутился в Компании друзей. Я, наверное, поэтому и письмо подписал. Не для того, чтобы вся школа знала, что это я, а чтобы Тайни знал.

На следующий день мама отвозит меня в школу рано. Я просовываю в шкафчик Джейн записку, у меня это уже вошло в привычку. Это всегда строчка-другая из какого-нибудь стихотворения из гигантской антологии, которой пользовался наш учитель английского. Я хоть и предупреждал, что не из тех, кто читает девушкам стихи, хотя ей и не читаю, но я, похоже, все-таки гадкий подлиза, который по утрам вбрасывает Джейн в шкафчик стихотворные строки.

Сегодня: Тебя я вижу и во тьме / И свет не нужен мне. – Эмили Дикинсон.

А потом, на двадцать минут раньше, я усаживаюсь на свое место в кабинете математики. Я немного пытаюсь почитать учебник химии, но через двадцать секунд сдаюсь. Я достаю телефон и проверяю электронную почту. Ничего нет. Я сижу и смотрю на его пустующий стул, который он обычно заполняет настолько всецело, как нам, всем остальным, не дано.

Я решаю, что напишу Тайни письмо сам, и сижу набираю текст на телефоне. Просто чтобы время убить, по сути. Специально использую слова подлиннее, потому что на их написание уходит больше времени.

я не то чтобы вдруг резко захотел дружить, но я предпочел бы уже определиться. я хоть рассудком понимаю, что твое исчезновение из моей жизни – непомерное благословение, и что большую часть времени ты не более чем гиря массой 140 килограммов, прикованная ко мне цепями, и что я однозначно никогда тебе даже не нравился. я тоже всегда жаловался и на тебя, и на твою всеобщую громадность, но теперь я по ней скучаю. ты как все пацаны, скажешь ты. которые сами не знают, чего хотят, пока не потеряют. может, ты и прав, тайни. мне жаль насчет уилла грейсона. насчет нас обоих.

Наконец звонит первый звонок. Я сохраняю черновик.

Тайни занимает свое место рядом.

– Привет, Грейсон.

– Привет, как дела?

– Отлично, дружище. Сегодня генеральная репетиция.

– Круто.

– А у тебя как?

– Я с этим эссе по английскому совсем задолбался.

– Да, у меня оценки вообще атас.

– Ага.

Звонит второй звонок, и мы переключаем внимание на мистера Эплбаума.

* * *

Четыре часа спустя: я нахожусь в середине потока учеников, торопливо покидающих кабинет физики после пятого урока, и вдруг замечаю, что мимо окна проходит Тайни. Он останавливается, театрально поворачивается к двери и ждет, когда я выйду.

– Мы расстались, – как ни в чем не бывало говорит он.

– Я слышал. Спасибо, что сказал – хотя бы самому последнему.

– Ну… – Все обходят нас, как будто мы – тромб в артерии коридора. – Репетиция сегодня допоздна затянется, после генеральной, в костюмах, еще раз пробежим с начала до конца, но, может, согласишься на поздний ужин? Во Дворце хот-догов или еще где?

С минуту я обдумываю предложение, вспоминая свое неотправленное письмо, черновик которого сохранил, о втором Уилле Грейсоне и о том, как Тайни со сцены рассказал всю правду обо мне у меня за спиной.

– Пожалуй, откажусь. Я устал быть для тебя запасным вариантом, Тайни.

Разумеется, это его не расстраивает.

– Тогда, значит, встретимся на представлении.

– Я не знаю, смогу ли прийти, но постараюсь.

По какой-то причине я не могу понять, что отображается сейчас на лице Тайни, но мне кажется, что я все же попал в цель. Я и сам не знаю почему, но мне хочется, чтобы Тайни почувствовал себя паршиво.

Я хочу найти Джейн и иду к ее шкафчику, но тут она сама подходит ко мне сзади.

– Можно тебя на минуточку?

– Тебе можно на триллиард минуточек, – с улыбкой отвечаю я.

Мы ныряем в пустой кабинет испанского. Развернув стул, она садится, прикрывшись спинкой, словно щитом. На ней обтягивающая майка под пиджаком, она его снимает и становится так страшно красива, что я предлагаю поговорить дома.

– У тебя дома я отвлекаюсь. – Джейн, вскинув брови, улыбается, но видно, что неестественно. – Ты вчера сказал, что мы не не встречаемся, как будто тема несерьезная, и я понимаю, что прошла неделя, всего неделя, но я не хочу не не встречаться с тобой; я хочу определиться, я твоя девушка или нет, и я думаю, что к настоящему моменту у тебя уже достаточно знаний по теме, чтобы принять хотя бы временное решение, ведь я-то приняла.

Джейн на миг опускает взгляд, и я замечаю внезапный зигзаг ее пробора на самой макушке, потом вдыхаю, намереваясь ответить, но она продолжает:

– Я не буду страдать в любом случае. Я не из таких. Просто как по мне, если ты не скажешь правду – она никогда не воплотится в реальность, ну, ты понимаешь, и…

Тут я поднимаю палец, потому что мне надо как следует уяснить то, что она только что сказала, а Джейн набрала такой темп, что я не поспеваю. Я сижу с поднятой рукой, обдумывая эту мысль: если ты не скажешь правду – она никогда не воплотится в реальность.

Я кладу руки Джейн на плечи.

– Я сейчас кое-что понял. Ты мне реально очень нравишься. Ты классная, и я хочу быть твоим парнем, и из-за того, что ты только что сказала, и потому, что на тебе такая майка, что хочется повести тебя к себе сейчас же и делать там с тобой такое, о чем сказать стыдно, под аниме о Сейлор Мун. Но но но ты совершенно права насчет того, что будет, если не говорить правду. Мне кажется, что если ящик слишком долго не открывать, то ты все же будешь повинен в смерти кота. И… блин, я надеюсь, что ты не воспримешь это на свой счет, но… больше всего на свете я люблю своего лучшего друга.

Джейн смотрит на меня, озадаченно сощурившись.

– Да. Блин. Я люблю Тайни Купера.

– Гм, ну ладно. Ты только что предложил мне стать твоей девушкой или объявил, что ты гей?

– Первое. Девушкой. Но мне надо найти Тайни.

Я встаю, целую ее в тот самый зигзаг и бросаюсь бежать.

Я бегу по футбольному полю и звоню ему, давя пальцем на единицу в режиме скоростного набора. Он не отвечает, но мне кажется, что я знаю, где он ждет увидеть меня, так что направляюсь именно туда.

Как только слева показывается парк, я замедляюсь до быстрого шага, дышу я с трудом, плечи под лямками рюкзака горят. Все зависит от того, увижу ли я его в дагауте, что маловероятно, за три дня до премьеры-то, и вот я иду и начинаю чувствовать себя дебилом: Тайни не отвечает, потому что он на репетиции, а я бегу сюда, а не в актовый зал, и это значит, что сейчас придется бежать обратно, а мои легкие на такие интенсивные нагрузки не рассчитаны.

Добравшись до парка, я еще сбавляю темп, отчасти потому, что задыхаюсь, отчасти потому, что пока я не заглянул в дагаут, Тайни одновременно и там, и нет. Я смотрю на парочку, идущую по лужайке, я знаю, что им дагаут видно, и пытаюсь по их глазам понять, видят ли они на скамейке Малой лиги великана. Но не удается, они просто идут, держась за руки.

Наконец я сам вижу дагаут. И будь я проклят, если он не сидит там на середине деревянной скамейки.

Я подхожу.

– Я думал, у тебя генеральная репетиция.

Тайни молчит до тех пор, пока я не сажусь рядом на холодную скамейку.

– Им надо сделать прогон без меня. Иначе могут взбунтоваться. В костюмах отрепетируем чуть позже вечером.

– А что привело тебя сюда?

– Помнишь, после того как я тебе открылся, ты говорил не «Тайни перешел в другую команду», а «Тайни теперь играет за Уайт-сокс»?

– Да. Это что, признак гомофобии? – интересуюсь я.

– Не. Хотя, может, и да, но меня это не беспокоит. В общем, я хочу извиниться.

– За что?

Видимо, я произнес волшебные слова, поскольку Тайни набирает полные легкие воздуха и начинает говорить, как будто – подумать только – ему многое надо сказать.

– За то, что не сказал тебе в лицо то, что говорил Гэри. За сказанное извиняться не буду, потому что это правда. Эти твои гребаные правила. И привязаться ты иногда можешь, и в том, как ты осуждаешь наигранность, есть что-то наигранное, и я знаю, что со мной бывает сложно, но с тобой тоже, и вся твоя надуманность уже устарела, а еще ты жутко самовлюбленный.

– Уж кто бы говорил, – отвечаю я, стараясь не взбеситься. Тайни невероятно талантливо может схлопнуть пузырь моей любви к нему. Видимо, думаю я, его поэтому так часто и отвергают.

– Ха! Это верно! Я не утверждаю, что я ангел. Я говорю лишь то, что и ты виноват.

Та пара скрывается из виду. А я наконец готов избавиться от дрожи в голосе, которую Тайни, очевидно, считает слабостью. Я встаю перед ним, чтобы самому его видеть, и в кои-то веки оказываюсь выше него.

– Я тебя люблю, – говорю я.

Он склоняет свою милую головищу, как изумленный щенок.

– Ты ужасен в роли лучшего друга, – продолжаю я. – Просто ужасен! Ты напрочь забываешь обо мне всякий раз, когда у тебя появляется новый дружок, а потом приползаешь обратно с разбитым сердцем. Ты меня не слушаешь. Я тебе, кажется, даже не симпатичен. Ты так увлекся своей пьесой, что совершенно забил на меня, если не считать оскорблений в мой адрес, которые ты наговорил нашему общему другу у меня за спиной, ты использовал историю собственной жизни и людей, которые тебе якобы дороги, чтобы обрести за счет своей пьески популярность, чтобы все тебя любили и считали крутым и раскрепощенным и восхитительно голубым, но знаешь что? То, что ты гей, не повод быть скотом… Но ты – номер один в моем быстром наборе, – добавляю я, – и я хочу, чтобы ты там оставался, и прошу прощения, что я тоже ужасный лучший друг, и я тебя люблю.

Он голову так нормально и не поворачивает.

– Грейсон, ты что, хочешь сказать, что ты тоже гей? Ничего личного, но я лучше уж обратно ориентацию сменю, чем буду с тобой.

– НЕТ. Нет нет нет. Трахаться я с тобой не хочу. Я просто тебя люблю. С каких это пор желание кого-то трахнуть заменят все остальное? С каких пор можно любить только того, с кем хочешь переспать? Тайни, это такой бред! Черт, да кого, блин, этот секс интересует?! Все ведут себя так, точно это самое главное занятие в жизни, но послушай. Как вся наша жизнь, наделенная разумом, может вращаться вокруг того, что делать могут и слизняки? Трахаться или не трахаться, и если да, то с кем? Важные вопросы, наверное. Но не настолько уж. Знаешь, что на самом деле важно? За кого ты готов умереть? Кого ты будишь утром в пять сорок пять, хотя даже не знаешь, зачем ты ему? Кому ты будешь пьяные сопли вытирать?!

Я перешел на крик, начал яростно размахивать руками, и только когда все эти важные вопросы кончаются, я замечаю, что Тайни плачет. А потом он говорит очень тихо, таким тихим я его голос еще ни разу в жизни не слышал.

– Если бы ты мог написать пьесу о ком угодно… – И на этом его голос обрывается.

Я снова сажусь рядом и обнимаю его.

– Ты в порядке?

Тайни Куперу каким-то образом удается держать себя в руках настолько, что его массивная плачущая голова не скатывается с моего узкого плеча.

– Трудная неделя. Трудный месяц. Трудная жизнь, – говорит он через некоторое время.

Он довольно быстро отходит, вытирает глаза торчащим из-под полосатого свитера воротником тенниски.

– Когда встречаешься с кем-то, у тебя есть специальная разметка: Поцелуй, Важный разговор, Три слова – а потом вы садитесь на качели и расстаетесь. Можно эти вехи на график наносить. И всю дорогу с избранником сверяешься: а можно? Если я скажу вот это, ты ответишь мне тем же? Но в дружбе ничего подобного нет. Любовные отношения – это осознанное решение. А дружба просто складывается.

С минуту я просто смотрю на поле. Тайни сопит.

– Я тебя выбираю, – говорю я. – Черт, да, я тебя сам выбираю. Я хочу, чтобы ты пришел ко мне в гости через двадцать лет со своим мужиком и приемными детишками, и хочу, чтобы наши дети, черт побери, играли вместе, а мы тобой будем, например, пить вино и обсуждать ситуацию на Среднем Востоке или чем там еще мы будем в старости заниматься. Мы с тобой так давно дружим, что выбирать уже не надо, но если бы было надо, я бы выбрал тебя.

– Ага, все хорошо. Но что-то ты расчувствовался, Грейсон, – отвечает Тайни. – Как-то это меня вымораживает.

– Понял.

– Никогда больше не говори, что ты меня любишь.

– Но я тебя люблю. Меня это не смущает.

– Грейсон, серьезно, прекрати. Иначе меня стошнит.

Я ржу.

– Помочь тебе со спектаклем?

Тайни сует руку в карман, достает аккуратно сложенный блокнотный листок и отдает его мне.

– Я уж думал, ты никогда не предложишь, – с ухмылкой говорит он.

Уилл (и Джейн, но в меньшей степени),

спасибо за предложенную помощь в постановке мюзикла «Обними меня покрепче». Я буду беспредельно благодарен, если вы оба в день премьеры поможете за кулисами с переодеванием, да и просто будете успокаивать актеров (ладно, скажу прямо: меня).

К тому же оттуда будет очень хорошо видно.

К тому же, хотя у Фила Рейсона и так отличный костюм, будет еще лучше, если Гэри предоставят настоящую грейсонову одежду.

Более того, я думал, что перед премьерой успею сделать микс, в котором под нечетными номерами будет панк-рок, а под четными – песни из мюзиклов. Но у меня на это не хватит времени; так что будет поистине чудесно, если вы этим займетесь.

Вы очаровательная пара, я невероятно рад, что свел вас, и я не испытываю к вам никакого презрения, не услышав благодарности за то, что я сделал вашу любовь возможной.

Остаюсь искренне ваш…

Ваш верный слуга и сводник…

Который недавно остался один в океане боли, но продолжает работать не покладая рук, чтобы привнести в ваши жизни хоть немного света… Тайни Купер

Я читаю и смеюсь, и Тайни тоже смеется и кивает, словно в поддержку того, что он воистину крутой.

– Мне жаль, что со вторым Уиллом Грейсоном так вышло, – говорю я.

Его улыбка слетает с лица. Но кажется, что эта реакция адресована моему тезке, а не мне.

– Он был уникален.

Когда Тайни это говорит, я словам не доверяю, но потом он выдыхает через сжатые губы, щурит грустные глаза и смотрит вдаль, и тогда я верю.

– Мне, наверное, пора браться за дело? Спасибо за приглашение за кулисы.

Тайни встает и начинает кивать, иногда с ним такое бывает, и по этому повторяющемуся движению я понимаю, что он старается самого себя в чем-то убедить.

– Да, пойду продолжу бесить актеров и помощников своими тираническими указаниями.

– Тогда до завтра.

– И до всех последующих дней, – отвечает Тайни, слишком сильно хлопая меня по спине.

глава восемнадцатая

я начинаю задерживать дыхание. не так, когда проходишь мимо кладбища или типа такого. нет. хочу проверить, сколько продержусь до того, как потеряю сознание или умру. это удобное развлечение – можно практиковать где угодно. на уроке. за обедом. в туалете. в собственной комнате, в тишине и непокое.

хреново то, что неизбежно наступает момент, когда я все же делаю вдох. контролировать себя могу только до определенных пределов.

я уже не жду, что тайни отзовется. я его обидел, он меня возненавидел – все просто. он перестал слать мне эсэмэски, и я понимаю, что мне вообще никто не пишет. и в мессенджере тоже. всем вообще плевать.

теперь, когда я ему не нужен, я вижу, что вообще больше никому не нужен.

ну да, есть гидеон. он особо не писатель, но в школе всегда интересуется, как дела. и мне постоянно приходится переставать не дышать, чтобы ему ответить. иногда я даже говорю правду.

я: серьезно, так теперь до конца жизни? я, по-моему, на это не подписывался.

я понимаю, что звучит это как подростковый бред, – мне в сердце! вонзили иголки! и в глаза тоже! – но кажется, что от этого шаблона не уйти. у меня никогда не получится стать хорошим человеком. я всегда буду смесью крови и говна.

гидеон: ты главное дыши.

интересно, он что, знает?

притворяюсь я, что все отлично, только в присутствии мауры. я не хочу, чтобы она видела, как мне хреново. худший вариант: она растопчет осколки моего сердца. вариант еще хуже: она попытается склеить его заново. я понимаю вот что: теперь я оказался в таком же положении, в каком она была со мной. по ту сторону молчания. вы можете думать, что молчание умиротворяет. но нет, оно приносит боль. очень сильную боль.

дома мама пристально за мной наблюдает. и от этого мне только хуже, потому что теперь и ей приходится из-за меня страдать.

тем вечером… когда я испортил отношения с тайни…

…она спрятала подаренную им стеклянную миску. убрала, пока я спал. и самое дурацкое то, что, когда это заметил, я первым делом подумал, будто она испугалась, что я разобью миску. но потом понял: мама просто не хочет, чтобы я ее видел и расстраивался, она пытается меня защитить.

я спрашиваю гидеона в школе:

я: а почему говорят переживаю? не лучше ли недоживаю?

гидеон: я завтра же первым делом подам в суд на словари. мы мерриаму новую дырку в заднице прорвем и зашвырнем в нее вебстера.

я: какой ты кретин.

гидеон: это только если застанешь меня в хорошем настроении.

я не говорю гидеону, что испытываю рядом с ним чувство вины. а что, если угроза, которую ощущал тайни, реальна? если я ему изменял, сам того не зная?

я: можно ли изменить человеку, не заметив этого?

это я не у гидеона спрашиваю. а у мамы.

она со мной так осторожна все это время. буквально ходит на цыпочках вокруг моего настроения, делает вид, что все нормально. но, услышав этот вопрос, она просто-таки замирает.

мама: а почему ты спрашиваешь? ты что, изменил тайни?

черт, думаю я, не надо было этого спрашивать.

я: нет. не изменял. ты чего так психанула?

мама: ничего.

я: нет, почему? папа тебе изменил?

она качает головой.

я: ты ему?

мама вздыхает.

мама: нет. не в этом дело. просто… я не хочу, чтобы ты изменял. по крайней мере, людям. вещам иногда можно, а людям – никогда. потому что если начнешь, потом невозможно остановиться. окажется, что это очень просто.

я: мам?

мама: это все. почему ты об этом спросил?

я: да просто из любопытства.

я в последнее время очень любопытный. иногда, задержав дыхание и наблюдая за минутной стрелкой, я не только воображаю себя мертвым, но и думаю, что делает тайни. иногда я воображаю с ним другого уилла грейсона. по большей части на сцене. но что они поют, я никак разобрать не могу.

что совсем странно, я снова начал думать об айзеке. и о мауре. какой же бред, что эта ложь сделала меня счастливым.

тайни ни на какие сообщения в мессенджере не отвечает. а потом, за день до постановки, я пробую набрать имя другого уилла грейсона. и он оказывается в сети. я не жду, что он все поймет. да, зовут нас одинаково, но мы же не близнецы. если я обожгусь, он не испытает боли. но тем вечером в чикаго мне показалось, что кое-что он понимает. ну и да, я хочу убедиться, что у тайни все в порядке.

умолкнипожалуйста: привет.

умолкнипожалуйста: это уилл грейсон.

умолкнипожалуйста: другой.

УГрейсон7: ого. привет.

умолкнипожалуйста: это ничего? что я тебе написал.

УГрейсон7: ничего. а ты чего не спишь в 01:33:48?

умолкнипожалуйста: хочу проверить, будет ли в 01:33:49 хоть немного получше. а ты?

УГрейсон7: я только что через вебкамеру посмотрел, если не ошибаюсь, переделанную сцену из мюзикла с участием призрака оскара уайльда, живое исполнение из спальни.

УГрейсон7: автора-режиссера-звезды-и-так-далее-и-тому-подобное.

умолкнипожалуйста: и как?

умолкнипожалуйста: нет.

умолкнипожалуйста: в смысле как он?

УГрейсон7: честно?

умолкнипожалуйста: да.

УГрейсон7: я, кажется, впервые вижу, чтобы он так нервничал. и это не потому, что он автор-режиссер-звезда-и-так-далее-и-тому-подобное. а потому, что для него это очень важно. понимаешь? он всерьез думает, что сможет изменить мир.

умолкнипожалуйста: могу себе представить.

УГрейсон7: извини, поздно уже. к тому же я даже не знаю, стоит ли мне обсуждать с тобой тайни.

УГрейсон7: я только что пересмотрел законы международного сообщества уиллов грейсонов, там ничего об этом не сказано. так что перед нами в основном незнакомая область.

УГрейсон7: там обитают драконы.

умолкнипожалуйста: уилл?

УГрейсон7: да, уилл.

умолкнипожалуйста: он знает, что я сожалею?

УГрейсон7: не знаю. согласно моему свежему опыту, боль сильнее сожалений.

умолкнипожалуйста: я просто не мог быть таким человеком.

УГрейсон7: таким человеком?

умолкнипожалуйста: какой ему нужен на самом деле.

умолкнипожалуйста: мне жаль, что в отношениях все достигается только методом проб и ошибок.

умолкнипожалуйста: ведь это так, да?

умолкнипожалуйста: пробуешь и ошибаешься.

умолкнипожалуйста: не зря, наверное, не назвали это методом проб и успеха?

умолкнипожалуйста: пробы и только ошибки.

умолкнипожалуйста: проба-ошибка.

умолкнипожалуйста: проба-ошибка.

умолкнипожалуйста: извини, ты тут еще?

УГрейсон7: да.

УГрейсон7: если бы ты меня две недели назад застал, я бы на все сто с тобой согласился.

УГрейсон7: а теперь не уверен.

умолкнипожалуйста: почему?

УГрейсон7: то есть я согласен, что «метод проб и ошибок» довольно пессимистичное определение. хотя, может, в большинстве случаев так и есть.

УГрейсон7: но, мне кажется, суть в том, что это не только проба и ошибка.

УГрейсон7: как правило, это проба-ошибка-проба.

УГрейсон7: проба-ошибка-проба.

УГрейсон7: проба-ошибка-проба.

УГрейсон7: так и находишь.

умолкнипожалуйста: что?

УГрейсон7: сам знаешь. то.

умолкнипожалуйста: да, то.

умолкнипожалуйста: проба-ошибка-проба-то.

УГрейсон7: ну… я пока не настолько оптимист еще.

УГрейсон7: тут скорее проба-ошибка-проба-ошибка-проба-ошибка-проба-ошибка-проба-ошибка-проба-ошибка-проба-ошибка-… и еще раз как минимум пятнадцать… и потом только проба-ошибка-проба-то.

умолкнипожалуйста: я по нему скучаю. но не в том смысле, как ему хотелось бы.

УГрейсон7: ты завтра приедешь?

умолкнипожалуйста: я не думаю, что это хорошая идея. а ты?

УГрейсон7: тебе решать. может, будет очередная ошибка. но, может, и то. но сделай одолжение, позвони мне заранее, чтобы я его предупредил.

это разумно. мы обмениваемся телефонами. я забиваю в контакты его номер, пока не забыл. когда надо вводить имя, я так и пишу: уилл грейсон.

умолкнипожалуйста: уилл грейсон, в чем секрет твоей мудрости?

УГрейсон7: наверное, в том, что я с правильными людьми тусуюсь, уилл грейсон.

умолкнипожалуйста: ну, спасибо за помощь.

УГрейсон7: я с радостью в любой момент отвечу любому бывшему бойфренду моего лучшего друга.

умолкнипожалуйста: ох, это, наверное, длинный список.

УГрейсон7: точно.

умолкнипожалуйста: спокойной ночи, уилл грейсон.

УГрейсон7: спокойной ночи, уилл грейсон.

хотел бы я сказать, что это меня успокоило. хотел бы я сказать, что сразу же уснул. но всю ночь мои мысли ходят по кругу:

проба-ошибка-?

проба-ошибка-?

проба-ошибка-?

к утру я едва живой. проснувшись, я думаю: сегодня. а потом: я к этому вообще никакого отношения не имею. я же ему даже не помогал с постановкой. просто теперь я ее не увижу. я головой понимаю, что это справедливо, но по ощущениям так не кажется. по ощущениям я сам себя поимел.

за завтраком мама замечает, что у меня приступ беспримерной ненависти к себе. наверное, меня выдает то, как я заливаю молоком шоколадные шарики: оно начинает течь через край.

мама: уилл, что не так?

я: а что так?

мама: уилл…

я: все нормально.

мама: нет.

я: ты откуда знаешь? разве это не мне решать?

она садится напротив меня, кладет ладонь на мою руку, хотя ее запястье попадает в лужицу молока, окрасившегося в цвет какао.

мама: ты знаешь, сколько я раньше кричала?

и представления не имею.

я: ты не кричишь. ты замолкаешь.

мама (качая головой): даже когда ты был еще маленький, но в основном когда начались сложности с твоим отцом… было время, когда я понимала, что мне надо выйти на улицу, сесть в машину, заехать за угол и прокричаться что есть мочи. я орала, и орала, и орала. иногда просто какой-то звук издавала. а иногда жутко ругалась – такими словами, какие ты только можешь себе представить.

я: я много могу себе представить. «говноед» кричала?

мама: нет, но…

я: «долботрах»?

мама: уилл…

я: попробуй «долботраха». много удовлетворения приносит.

мама: я к тому, что иногда надо выпустить все, что накопилось. злость, боль.

я: а тебе в голову не приходило с кем-нибудь об этом поговорить? у меня вот есть таблеточки, которые могут тебя заинтересовать, но на них, кажется, нужен рецепт. это не страшно, диагноз всего за час поставят.

мама: уилл.

я: извини. просто то, что я чувствую, это не совсем злость или боль. я на себя злюсь.

мама: это все равно злость.

я: тебе не кажется, что это не в счет? это ведь не то же самое, что злиться на другого.

мама: а почему сегодня?

я: в каком смысле?

мама: почему ты так на себя зол сегодня с утра?

я не планировал рекламировать, что злюсь. мама меня как-то поймала. и уж кто-кто, а я к этому с уважением отношусь. поэтому я отвечаю, что сегодня премьера мюзикла тайни.

мама: тебе следует поехать.

наступает моя очередь качать головой.

я: ну уж нет.

мама: ну уж да. и знаешь, что?

я: что?

мама: с маурой тоже надо бы поговорить.

я энергично заглатываю шарики, чтобы она не успела меня уговорить. в школе я проплываю мимо мауры, сидящей на своей жердочке, и стараюсь отвлечься мыслями о сегодняшнем дне. на уроках я пытаюсь слушать, но все настолько скучно, словно учителя сами толкают меня к мыслям о своем. я боюсь того, что может сказать мне гидеон, если ему доверюсь, так что стараюсь делать вид, что это обычный день, и что я не составляю в голове список всего, что сделал не так в течение последних нескольких недель. дал ли я вообще тайни шанс? дал ли я мауре шанс? может, я должен был позволить ему попробовать меня успокоить? может, я должен был позволить ей объяснить, почему она это сделала?

к концу дня я уже не могу оставаться с этим наедине и иду к гидеону. отчасти я надеюсь услышать от него, что мне нечего стыдиться, что я поступил правильно. я застаю его у шкафчика.

я: ты представляешь? мама посоветовала мне завалиться на премьеру тайни, да еще и поговорить с маурой.

гидеон: так и надо.

я: тебе что, сестра ночью в рот кокаина подсыпала? ты спятил?

гидеон: у меня нет сестры.

я: да блин. ты же понимаешь, о чем я.

гидеон: я с тобой поеду.

я: что?

гидеон: возьму мамину тачку. ты знаешь, где школа тайни?

я: ты прикалываешься.

и тут происходит нечто практически удивительное. гидеон становится чуть более – но не более, чем чуть – похож на меня.

гидеон: давай ответим «да пошел ты» на «ты прикалываешься». о’кей? я не сказал, что вам с тайни надо быть вместе до конца жизни и завести кучу громадных детей с депрессией, которые время от времени будут хотеть похудеть, но я всерьез считаю, что расстались вы довольно фигово, и я поставил бы двадцать баксов, если бы они у меня были, что он себя сейчас чувствует так же дерьмово, как и ты. или, может, он нашел себе другого. может, его тоже зовут уилл грейсон. но в любом случае ты останешься ходячей говорящей занозой, пока кто-нибудь не доставит тебя к нему, и в данном конкретном случае, да и в любом конкретном случае, когда я буду тебе нужен, я у тебя есть. я – рыцарь на блестящей «джетте». я твой драный боевой конь.

я: гидеон, я и не представлял…

гидеон: заткнись, блин.

я: повтори!

гидеон (со смехом): заткнись, блин.

я: но почему?

гидеон: почему тебе, блин, заткнуться?

я: нет, почему ты мой драный боевой конь?

гидеон: потому что мы друзья, дебил. потому что подо всем твоим отрицанием всего и вся внутри ты очень и очень хороший. а еще потому, что с тех самых пор, как ты впервые об этом заговорил, мне до смерти хочется увидеть этот мюзикл.

я: ладно, ладно.

гидеон: а второе?

я: что второе?

гидеон: с маурой поговорить.

я: ты прикалываешься.

гидеон: и не думал. у тебя есть пятнадцать минут, пока я сгоняю за тачкой.

он сурово смотрит на меня.

гидеон: ну тебе что, три года?

я: но с чего вдруг?

гидеон: на этот вопрос ты наверняка можешь ответить сам.

я говорю ему, что он совсем спятил. не обращая на это внимания, гидеон отвечает, что это нужно сделать, и что, когда подъедет, он посигналит.

что самое дерьмовое, я знаю, что он прав. я все это время думал, что бойкот работает. я же не то чтобы скучаю по ней. но потом я понимаю: скучаю или нет – не это главное. дело в том, что я до сих пор ношу с собой этот груз точно так же, как и она. и мне надо от него избавиться. ведь мы оба впрыснули яда в нашу дружбу. и хотя я не строил ловушек с вымышленным парнем, все равно многие наши пробы оказались ошибками из-за меня. нам с ней, разумеется, никогда не найти идеальное то, но, пожалуй, я готов признать, что надо сделать наше то хотя бы переносимым.

я выхожу на улицу и застаю ее на том же месте, где видел утром. маура сидит на стене с блокнотом. поглядывает на проходящих мимо учеников, и я не сомневаюсь, что она на всех нас, включая меня, смотрит свысока.

я вдруг начинаю думать, что стоило подготовить речь. но для этого надо знать, что говорить. а я, по сути, представления не имею. так что ничего лучше в голову не приходит, чем:

я: привет

на что она отвечает

маура: привет

и смотрит с каменным лицом. я опускаю глаза.

маура: чему обязана таким удовольствием?

мы так и раньше разговаривали. всегда. а больше у меня на это сил нет. я не так хочу с друзьями общаться. не всегда.

я: маура, прекрати.

маура: прекратить? ты прикалываешься, что ли? месяц со мной не общаешься, а потом говоришь прекратить, как только начал?

я: я не за этим подошел…

маура: а зачем?

я: не знаю, ясно?

маура: и что это означает? конечно же знаешь.

я: слушай. я просто хотел сказать, что хоть и продолжаю считать, что ты совершенно хреново поступила, я понимаю, что тоже хреново с тобой поступал. не настолько намеренно хреново, как ты, но все равно довольно хреново. мне следовало быть с тобой честным и сказать, что я не хочу с тобой разговаривать, не хочу быть ни твоим парнем, ни твоим лучшим другом, вообще никем твоим. я пытался – клянусь. но ты не хотела слышать то, что я говорю, и под этим предлогом я ничего не менял.

маура: когда я была айзеком, ты не спешил от меня отделаться. мы каждый вечер разговаривали.

я: но это была ложь! полнейшая ложь!

теперь она смотрит мне прямо в глаза.

маура: да брось, уилл, ты же знаешь, что полнейшей лжи не бывает. в ней всегда есть доля истины.

не знаю, как на это реагировать. говорю первое, что приходит в голову.

я: мне нравилась не ты. а айзек. мне нравился айзек.

у нее уже не каменное лицо. оно грустное.

маура: …айзеку ты тоже нравился.

я бы ей сказал: я хочу быть собой. и хочу быть с тем, кто никем не притворяется. и все. хочу видеть притворство насквозь, до самой правды. возможно, для нас с маурой это максимальная правда – признать ложь и чувства, которые за ней стоят.

я: маура, извини меня.

маура: и ты меня.

вот, наверное, почему мы говорим, что вычеркнули кого-то из своей жизни: наши пути пересекаются где-то посередине, а потом снова расходятся, получается крест. но на самом деле это не так, вычеркнуть насовсем никого невозможно. крест – это просто диаграмма наших жизненных путей.

я слышу гудок и, повернувшись, вижу тачку мамы гидеона.

я: мне пора.

маура: так иди.

я оставляю ее, иду сажусь в машину и пересказываю наш с ней диалог гидеону. тот отвечает, что гордится мной, а я не знаю, что с этим делать. так что спрашиваю:

я: почему?

гидеон: потому, что извинился. я сомневался, что ты это сможешь.

я признаюсь, что сам сомневался. но так пошло. хотелось быть честным.

вдруг – я как-то резко это осознал – мы оказались на трассе. я вообще даже не уверен, что мы доедем до школы тайни вовремя. я даже не уверен, что мне стоит там показываться. я даже не уверен, что хочу видеть его. мне просто хочется посмотреть, какой мюзикл получился.

гидеон подсвистывает радио. обычно это меня бесит, но не сегодня.

я: я хотел бы ему правду показать.

гидеон: тайни?

я: ага. ведь не обязательно с человеком встречаться, если считаешь, что он классный, а?

мы едем дальше. гидеон снова принимается насвистывать. а я представляю, как тайни бегает за кулисами. потом гидеон смолкает. улыбается и ударяет по рулю.

гидеон: о боги, я, кажется, придумал!

я: ты правда сейчас это сказал?

гидеон: признайся, тебе понравилось.

я: как ни странно, да.

гидеон: у меня, кажется, идея.

и он рассказывает. невероятно, рядом со мной сидит просто больной на всю голову гений.

не менее невероятно и то, что я собираюсь воплотить его замысел.

Глава девятнадцатая

Перед премьерой мы с Джейн несколько часов потратили на то, чтобы составить безупречный вступительный микс, в котором – как и просил Тайни – под нечетными номерами идет поп-панк, а под четными – песни из мюзиклов. Там есть и «Annus Miribalis», и мы даже включили самую панковскую вещь из решительно непанковского «Ньютрал Милк Хоутел». А что до песен из мюзиклов – мы взяли девять различных перепевок «Где-то над радугой», включая версию в стиле регги.

После того как мы все согласовали и скачали, Джейн уходит домой переодеваться. Мне не терпится попасть в актовый зал, но все же я решаю, что будет некрасиво по отношению к другу заявиться в джинсах и футболке с Уилли Уайлдкитом в самый важный в его жизни день. Поэтому поверх этой самой футболки я надеваю папин пиджак, поправляю прическу, и вот я готов.

Я дожидаюсь, когда домой приедет мама, забираю у нее ключи даже раньше, чем она до конца откроет дверь, и еду в школу.

Я вхожу в практически пустой зал – до начала спектакля еще больше часа, – и меня встречает Гэри: осветленные, постриженные и взъерошенные волосы, как у меня. Помимо этого, на нем моя одежда, которую я отдал ему вчера: штаны «Хакис», моя любимая клетчатая рубашка с короткими рукавами и на пуговицах и черные кеды. Вообще это будет полный сюр, вот только все смех какое мятое.

– Тайни, что, утюг не мог найти? – спрашиваю я.

– Грейсон, – отвечает Гэри, – ты на свои штаны посмотри.

Смотрю. Ха. А я даже и не знал, что джинсы могут помяться.

– Я всегда считал, что это часть образа, – продолжает он, приобнимая меня за плечи.

– Теперь да, – отвечаю я. – Ну, как? Нервничаешь?

– Есть немного, но не как Тайни. Ты, кстати, не мог бы пойти за кулисы и, кхм, может, чем-то помочь. Это, – он показывает на свой прикид, – было для генеральной репетиции. Пойду в мой «Уайт Сокс» переоденусь.

– Хорошо и хорошо, – киваю я. – А где он?

– В сортире за кулисами, – отвечает Гэри.

Я отдаю ему диск и потихоньку бегу между рядами, а потом змеей просачиваюсь за тяжелые красные портьеры. Там скопище актеров и помощников на разных стадиях подготовки, они накладывают друг другу макияж. На всех парнях из труппы форма «Уайт Сокс», включая бутсы и гольфы, в которые заправлены штанины. Я здороваюсь с Итэном, поскольку как следует знаю только его, и собираюсь искать туалет, но тут замечаю декорацию. Это весьма реалистичный дагаут, я удивлен.

– Что, все действие будет тут разворачиваться? – обращаюсь я к Итэну.

– Нет, конечно, – отвечает он. – Для каждого акта свои декорации.

Издалека доносится ужасающий громовой рев, а следом – повторяющийся плеск. Моя первая мысль: «Тайни решил использовать в пьесе слона, и его только что вырвало», – но потом я понимаю, что этот слон – сам Тайни.

Вопреки голосу рассудка я иду на звук, и он вскоре повторяется. Под дверью кабинки видны ноги.

– Тайни, – говорю я.

– БУУУУУУУЭЭЭЭЭЭЭЭЭ, – отвечает он, после чего шумно вдыхает, прежде чем его снова рвет.

Запах жутчайший, но я все же делаю шаг вперед и приоткрываю дверь. Тайни, на котором самая большая на свете униформа «Уайт Сокс», сидит в обнимку с унитазом.

– Заболел или нервничаешь? – интересуюсь я.

– БЛААААААААААААА.

Нельзя не удивиться объему того, что извергается из распахнутого рта Тайни. Я замечаю кусочки листьев салата и немедленно в этом раскаиваюсь, потому что в голове появляются вопросы: такос? сэндвич с индейкой? И начинаю ощущать, что могу присоседиться к Тайни.

– Так, дружище, давай бери себя в руки, все будет хорошо.

Тут в туалет врывается Ник.

– Ну и вонища, – стонет он. И добавляет: – Купер, ты там прическу не испорти! Высунь башку из унитаза. Мы же несколько часов над ней работали!

Тайни плюется, откашливается, а потом хрипит:

– Горло. Ужасно дерет. – И мы с Ником одновременно понимаем: потерян главный голос спектакля.

Я беру Тайни подмышку с одной стороны, Ник – с другой, и мы вытаскиваем его из сортира. Я спускаю воду, стараясь не смотреть на этот невообразимый ужас.

– Ты что ел-то?

– Буррито с курицей и буррито-стейк во Дворце буррито, – отвечает он. Голос такой странный, и Тайни, сам это понимая, пробует распеться. – Что на второй базе… черт, черт, черт, черт, черт, черт. Я испортил себе голос! Черт.

Мы с Ником, поддерживая его под руки, выводим Тайни к остальным, и я кричу:

– Кто-нибудь, сделайте теплого чаю с большим количеством меда и принесите «Пепто-бисмола»[20], быстро!

Подбегает Джейн в белой мужской футболке, на которой маркером написано: Я с Филом Рейсоном.

– Я займусь, – говорит она. – Тайни, тебе еще чего-нибудь нужно?

Он поднимает руку, прося нас всех замолчать.

– Что это? – выстанывает он.

– Что что? – интересуюсь я.

– Этот звук. Вдалеке. Это что… это… Грейсон, мать твою, ты что, записал среди вступительных песен «Где-то за радугой»?

– Ага, – киваю я, – несколько раз.

– ТАЙНИ КУПЕР ЭТУ ПЕСНЮ НЕНАВИДИТ! – вопит он, и у него рвется голос. – Черт, голос пропал. Черт.

– Молчи, – говорю я, – мы все исправим. Только больше не блюй.

– Я уже все буррито выблевал, – отвечает он.

– МОЛЧИ, – строго повторяю я.

Он кивает. И на несколько минут, пока все бегают вокруг, обмахивая свои наштукатуренные лица и нашептывая друг другу, как у них все получится, я остаюсь наедине с молчащим Тайни Купером.

– Я и не знал, что ты можешь нервничать. А перед футбольными матчами такое бывает? – Он качает головой. – Так, ладно, если да, то кивай. Ты боишься, что мюзикл не так уж и хорош. – Тайни кивает. – Переживаешь за голос. – Кивает. – Что еще? Или все? – Качает головой отрицательно. – Гм, ты боишься, что на гомофобов это не подействует. – Нет. – Боишься блевануть на сцене. – Нет. – Ну, не знаю, Тайни, но чего бы ты ни боялся, ты больше, чем этот страх. Ты всех порвешь. Тебе хлопать будут часами. Дольше, чем шел сам мюзикл.

– Уилл, – шепчет он.

– Чувак, голос береги.

– Уилл, – повторяет он.

– Что?

– Нет. Уилл.

– А, ты про второго, – говорю я, а Тайни поднимает брови и ухмыляется. – Пойду посмотрю.

До начала осталось двадцать минут, зал уже почти заполнен. Я подхожу к краю сцены и выглядываю на секунду из-за кулисы, немного даже ощутив себя знаменитым. А потом сбегаю по ступенькам и медленно иду по правому проходу. Я тоже хочу, чтобы он приехал. Я хочу, чтобы люди вроде Уилла и Тайни могли быть друзьями, а не только пробами с ошибками.

Хотя мне и кажется, что мы с Уиллом друг друга знаем, я едва помню, как он выглядит. Так что приходится исключать каждое лицо в каждом ряду. Тут больше тысячи человек, которые пишут эсэмэски, смеются и крутятся на сиденьях. Эти сотни человек читают программку, в которой, как узнаю позднее, нам с Джейн выражена особая благодарность за то, что мы «крутые». Эти сотни человек ждут, как Гэри в течение двух часов будет выдавать себя за меня, – ждут, совершенно не представляя, что им предстоит. Я, разумеется, тоже не знаю – ведь Тайни переделал пьесу после того как я ее читал.

Народу много, но я стараюсь посмотреть на каждого. Вот мистер Форстон, руководитель Альянса, со своим близким другом. Вот два помощника директора. А потом, стоя где-то на середине прохода и выискивая глаза, напоминающие Уилла Грейсона, я замечаю лица двух взрослых, которые смотрят на меня. Родители.

– А вы тут что делаете?

Папа пожимает плечами:

– Ты удивишься, но это не я придумал.

Мама толкает его локтем.

– Тайни прислал мне через «Фейсбук» очень трогательные личные приглашения, это было так мило.

– Ты на «Фейсбуке» дружишь с Тайни?

– Да. Он задружил меня по запросу, – отвечает мама, совершенно не владея терминологией.

– Ну, спасибо, что пришли. Я буду за кулисами, но, э, потом увидимся.

– Передавай от нас привет Джейн, – говорит мама с широкой заговорщицкой улыбкой.

– Хорошо.

Я дохожу до конца прохода, а потом иду в обратном направлении по левому проходу. Уилла Грейсона нет. Вернувшись за кулисы, я застаю там Джейн с самой большой по объему бутылкой «Пепто-бисмола».

– Он все выпил. – Джейн переворачивает бутылку вверх дном.

Тайни выскакивает из-за декораций и поет:

– И тепеееерррь мне просто супееееррр! – Голос пока звучит хорошо.

– Отожги, – говорю я ему. Он подходит ко мне с вопросом в глазах. – Тайни, там где-то тысяча двести человек.

– Ты его не видел. – Он слегка кивает. – Так. Ладно. Хорошо. Все нормально. Спасибо, что заткнул меня.

– И за то, что смыл десять тысяч литров твоей блевоты.

– Да, за это тоже, конечно. – Тайни вдыхает поглубже и надувает щеки так, что лицо его превращается практически в идеальный круг. – Ну, пора, наверное.

Тайни собирает вокруг себя всю команду. Потом опускается на колени посреди этой плотной толпы, все стоят, касаясь друг до друга, потому что эти театральщики такие, любят изображать, что они очень трогательные. На всех актерах в первом круге – и на девочках, и на мальчиках – форма «Уайт Сокс». Следующий круг образует хор – пока весь в черном. Мы с Джейн тоже подходим поближе.

– Я хочу сказать всем вам спасибо, вы все классные. А еще простите за блевание. Рвало меня потому, что я перебрал вашей классности и отравился. – Это вызывает нервные смешки. – Я знаю, что вам до смерти страшно, но знайте: вы прекрасны. Впрочем, не это главное. Давайте, идемте, исполним чьи-то мечты.

Все как бы вскрикивают и делают такой жест – вскидывают одну руку к потолку и разводят пальцы. Свет по ту сторону занавеса погас. Трое футболистов ставят декорации. Я отхожу в сторону и встаю рядом с Джейн в пещерной тьме, наши пальцы сплетаются. Сердце у меня колотится, и мне остается лишь гадать, каково сейчас быть на месте Тайни, я молю бога, чтобы литр «Пепто-бисмола» поддержал его голосовые связки, чтобы он не забыл слова, не упал, не потерял сознание, не блеванул. Даже тут, за кулисами, довольно нелегко, и я представляю, сколько смелости требуется сказать правду со сцены. Даже больше – пропеть эту правду.

– Прошу всех выключить сотовые телефоны, чтобы не прерывать это великолепное шоу, – объявляет бесплотный голос.

Я сую свободную руку в карман и переключаю телефон в режим вибрации.

– Кажется, меня сейчас тоже стошнит, – шепчу я Джейн.

– Тссс, – произносит она.

– Слушай, а у меня всегда мятая одежда?

– Да, тссс, – шепчет Джейн и сжимает мою руку.

Занавес открывается. Звучат вежливые аплодисменты.

Весь актерский состав сидит в дагауте за исключением Тайни, он нервно расхаживает из стороны в сторону перед игроками.

– Билли, давай. Билли, спокойно. Билли, жди подачи. – До меня доходит, что Тайни сейчас не Тайни, а тренер.

А его самого играет какой-то пухлый девятиклассник. Он постоянно двигает ногами; интересно, это по сценарию, или девятиклассник настолько нервничает. Потом он начинает излишне женственно:

– Эй, бьющий, бей давай. – Он как будто с ним заигрывает.

– Дебил, – говорит кто-то со скамейки. – Наш бьет.

– Кто как обзывается, тот сам так называется, – говорит Гэри. Он сидит, ссутулившись, голос вялый, ясно, что это я.

– Тайни – гей, – объявляет кто-то еще.

Тренер резко разворачивается к сидящим на скамейке и вопит:

– Так! ТАК! Товарищей по команде не оскорблять.

– А это не оскорбление, – отвечает Гэри. Хотя он уже не Гэри. Это говорит не он. А я. – Это просто особенность такая. Кто-то гей. У кого-то глаза голубые.

– Рейсон, заткнись! – рявкает тренер.

Мальчик, играющий Тайни, благодарно смотрит на актера, играющего меня, и тут кто-то из задир театрально шепчет:

– Да вы же влюблены друг в друга.

– Мы не влюблены, – отвечаю я. – Нам всего по восемь лет. – А такое ведь было. Я забыл, но теперь вспомнил.

– Тебе просто хочется перейти с ним на вторую базу… В ОТНОШЕНИЯХ, – продолжает задира.

Я на сцене закатываю глаза. Тут пухляк в роли Тайни встает, делает шаг, выходя вперед дальше тренера, и начинает петь: «Что на второй базе у геев?» Поравнявшись с ним, Тайни тоже начинает петь, и их голоса сливаются в лучшую песню, какую мне только доводилось слышать в мюзиклах. А потом припев:

Что на второй базе у геев?

Встреча в городе Токио?

Не понимаю, что в этом такого,

Но, может, так и следует?

Два Тайни поют, держась за руки, а ребята из хора у них за спиной – включая Итэна – исполняют очень сложный по хореографии старомодный и смешной танец с высокими шагами, биты у них сейчас как бы трости, а бейсболки – как бы котелки. В какой-то момент половина из них замахивается битами, чтобы ударить по голове второй половине, и хотя это постановка, когда те, кому двинули, падают, и музыка обрывается, я ахаю вместе со всеми зрителями. Через пару секунд все одновременно подскакивают и подхватывают песню. После ее окончания Тайни с пацаном-задирой, танцуя, удаляются со сцены под оглушительные крики толпы, и когда гаснет свет, мой друг чуть не падает мне на руки, весь в поту.

– Неплохо, – говорит он.

Я лишь изумленно киваю.

– Тайни, ты типа гений, – говорит Джейн, помогая ему разуться. Он срывает бейсбольную форму, под которой оказывается фиолетовая тенниска и хлопковые шорты, очень в стиле Тайни.

– Ага, – отвечает он. – Ладно, пора на выход.

Он убегает на сцену. Джейн хватает меня за руку и целует в шею.

Теперь начинается негромкая сцена, в ходе которой Тайни сообщает родителям, что он «кажется, типа гей». Папа сидит молча, а мама поет о безусловной любви. Тут есть над чем посмеяться, потому что Тайни постоянно вставляет новые признания: когда его мама поет: «Мы всегда будем любить нашего Тайни», он такой: «Я списывал на алгебре», «Вам не даром кажется, что водка разбавлена» и «Горошек я сам не ем, а отдаю собаке».

Песня заканчивается, свет снова гаснет, но Тайни не уходит со сцены. Когда снова зажигаются прожектора, декораций никаких нет, но по нарядам актеров становится ясно, что мы на гей-параде. Тайни и Фил Рейсон стоят в центре сцены, мимо них идут люди, скандируя речевки и театрально жестикулируя. Гэри настолько похож на меня, что даже странно. То есть он больше похож на меня в том возрасте, чем Тайни похож на себя.

Они с минуту разговаривают, потом Тайни признается:

– Фил, я – один из них.

– Нет, – ошеломленно отвечаю я.

– Правда.

Я качаю головой.

– В смысле участник парада?

– Нет, мне, например, кажется, что он, – Тайни показывает на Итэна в обтягивающей желтой майке, – сексапильный, и если я с ним пообщаюсь, и выяснится, что он хороший человек и относится ко мне с уважением, я поцелуюсь с ним в губы.

– Ты гей? – с недоумением выговариваю я.

– Да. Я понимаю. Знаю, что ты в шоке. Но я хотел тебе первому сказать. В смысле после родителей.

И тут Фил Рейсон начинает петь, и в песне буквально цитируются те самые слова, которые я тогда на самом деле говорил:

– А теперь ты скажешь, что небо голубое, и что ты моешь голову девчачьим шампунем, и что критики недооценили «Блинк уан-эйти-ту». Да еще и что папа римский – католик, что у проституток секс за деньги, и что Элтон Джон отстой – да ЗДРАВСТВУЙ.

А потом у них начинается диалог, Тайни удивляется тому, что я знал, а я отвечаю, что это было очевидно.

– Но я же играю в футбол.

– Да это у геев любимый вид спорта.

– Я думал, что скрывал так умело, что заслужил премию «Тони».

– Чувак, да у тебя же тысяча розовых пони! – И так далее. Я ржу, не в силах остановиться, но, самое главное, я просто не могу поверить в то, как точно Тайни все помнит и сколько у нас с ним было хороших – если не считать плохих – моментов.

– Но ты же меня не хочешь, друг? – пою я.

– Да, я предпочел бы кенгуру. – И участники хора в этот момент высоко задирают ноги, прямо как танцевальный коллектив «Рокетс».

Джейн кладет руку мне на плечо, понуждая пригнуться, и шепчет мне на ухо:

– Вот видишь? Он тоже тебя любит.

Я поворачиваюсь к ней и целую, успев в тот самый короткий момент тьмы между окончанием песни и началом аплодисментов.

Занавес закрывается для смены декораций, и я не вижу, что зрители хлопают стоя, зато слышу, как они хлопают.

Тайни влетает за кулисы с криком:

– УУУУУУУУУУУУУУУУХ!

– А ведь и на Бродвей взять могут, – говорю ему я.

– Она стала куда лучше после того, как я сделал ее о любви.

Он смотрит на меня, улыбаясь половиной рта, и я понимаю, что это его предел. Тайни у нас голубой, а сентиментальный – я. Кивнув, я шепчу спасибо.

– К сожалению, в следующей части ты можешь показаться себе занудноватым. – Тайни тянет руку к волосам, тут буквально из ниоткуда появляется Ник, перегибается через усилок, хватает его за запястье и вопит:

– НЕ ТРОГАЙ! У ТЕБЯ ИДЕАЛЬНАЯ ПРИЧЕСКА.

Открывается занавес. Декорация – наш школьный коридор. Тайни вешает плакаты. А я нужу, голос неуверенный. Но я не против, по крайней мере, не сильно – все же любовь завязана на правде. В следующей сцене Тайни напивается на вечеринке, тут единственный раз зрители видят Джейни, которая поет дуэтом с Филом Рейсоном: они стоят по разные стороны вырубившегося Тайни, и под конец голос у Гэри вдруг крепнет от уверенности, мы с Джейни склоняемся друг к другу над телом Тайни, который бормочет что-то в полубреду, и целуемся. На это я смотрю лишь краем глаза, потому что в основном сосредоточен на том, как смотрит и улыбается Джейн.

С этой минуты песни становятся все лучше и лучше, и на последней перед антрактом уже весь зал подпевает Оскару Уайльду, стоящему над спящим Тайни:

Простая и чистая правда

Редко проста и редко чиста.

И что же делать парню,

Если и ложь и правда грешна?

Когда завершается эта песня, закрывается занавес и включается свет, начинается антракт. Тайни подбегает к нам, кладет свою лапищу каждому из нас на плечо и вскрикивает от радости.

– Потрясно, – говорю ему я. – Реально, просто… восторг.

– Ух! Но вторая половина будет намного мрачнее. Она романтическая. О’кей о’кей о’кей о’кей, увидимся попозже! – говорит он и убегает поздравлять, а может, и критиковать актеров.

Джейн уводит меня в уединенный уголок за декорациями.

– Это все правда? – спрашивает она. – Ты действительно защищал его в Малой лиге?

– Э, ну он меня тоже защищал.

– Сочувствие так заводит, – говорит Джейн, когда мы целуемся.

Через некоторое время свет снова начинает гаснуть, а потом опять загорается. Мы с Джейн возвращаемся на свой наблюдательный пункт. Опять выключается свет – это сигнал об окончании антракта. Через миг раздается голос сверху:

– Любовь – это самое распространенное чудо.

Поначалу мне кажется, что с нами заговорил господь, но вскоре я понимаю, что это из колонок звучит голос Тайни. Начинается второе действие.

Тайни сидит на краю сцены в темноте.

– Любовь – это всегда чудо, – говорит он, – везде и в любое время. Но у нас все немного иначе. Я не хочу говорить, что она чудеснее, – зрители немного смеются, – хотя это так. – Свет постепенно становится ярче, и только теперь я вижу, что у Тайни за спиной стоят настоящие, клянусь богом, качели, которые, видимо, натурально выкопали из детской площадки и приволокли сюда. – Наше чудо другого уровня, потому что люди говорят, будто это невозможно. Как гласит Книга Левит, «чувак да не возляжет с чуваком».

Тайни опускает глаза, а потом обводит взглядом зрительный зал, и я знаю, что он ищет второго Уилла, но не находит. Потом он встает.

– Но там не говорится, что чувак да не возлюбит другого чувака, потому что такое просто немыслимо, так? Ведь геи – это животные, которые лишь следуют своим звериным желаниям. А животные не умеют любить. Но тем не менее…

У Тайни вдруг подгибаются колени, и он падает на сцену. Я подрываюсь бежать к нему, желая помочь, но Джейн хватает меня за футболку, а Тайни между тем поднимает голову, смотрит на зрителей и говорит:

– …я все падаю, и падаю, и падаю в любовь.

И прямо в этот момент у меня в кармане вибрирует телефон. Я его вытаскиваю. На дисплее светится: Уилл Грейсон.

глава двадцатая

ничего более сюрного в своей жизни я не видел. пока.

я, честно, не ждал, что мы с гидеоном прибудем вовремя. движение в чикаго вообще немилосердно, но в данном случае оно оказалось медленнее, чем мысли укурка. нам пришлось устроить матерный конкурс, чтобы хоть как-то успокоиться.

а теперь, когда мы доехали, я думаю, что план, вероятнее всего, не сработает. он одновременно безумный и гениальный, тайни этого достоин. и для его реализации мне пришлось сделать столько всяких вещей, каких я обычно не делаю, в том числе:

● разговаривать с незнакомцами

● просить незнакомцев об одолжении

● быть готовым выставить самого себя на посмешище

● позволить другому человеку (гидеону) мне помочь,

а также пришлось полагаться на вещи вне моего контроля, в том числе:

● на доброту незнакомцев

● на способности незнакомцев действовать спонтанно

● на их умение быстро ездить

● на то, что мюзикл тайни продлится больше одного акта

я уверен, что план провалится. но главное, наверное, то, что я все равно это делаю.

я понимаю, что мы прямо едва успели – когда мы с гидеоном входим в зал, на сцену выносят качели. и не просто качели. я их узнаю. те самые. и вот тут начинается самое сюрное.

гидеон: офигеть.

он уже в курсе всего, что было. не только между мной и тайни, но и мной и маурой, мной и мамой, да и, по большому счету, мной и всем миром. и он ни разу не назвал меня тупым, злым, ужасным, безнадежным. другими словами, не сказал ничего такого, что я говорю себе сам. наоборот, в конце поездки он объявил:

гидеон: все правильно.

я: да?

гидеон: совершенно. я бы точно так же себя вел.

я: трепло.

гидеон: правда.

и тут ни с того ни с сего он протянул мне мизинец.

гидеон: клятва на мизинцах, не вру.

и я схватился за его мизинец своим. какое-то время мы так и ехали, сцепившись мизинцами.

я: еще немного, и станем кровными братьями.

гидеон: и будем ночевать друг у друга дома.

я: на заднем дворе.

гидеон: но без девчонок.

я: каких девчонок?

гидеон: гипотетических, которых мы не позовем.

я: а сморы[21] будут?

гидеон: ну, а ты как думаешь?

я знал, что будут.

гидеон: ты ведь понимаешь, что ты чокнутый?

я: тоже мне новость.

гидеон: я про то, что ты сейчас собрался делать.

я: это же твоя идея.

гидеон: но ты же это сделал, не я. то есть собрался делать.

я: посмотрим.

вообще странно, пока мы ехали, я думал не о гидеоне или тайни, а о мауре. я сидел в тачке с гидеоном, и мне было с ним очень комфортно, и я понимал, что этого же и она от меня хотела. а так быть просто не могло. но я, кажется, впервые понял, почему она настолько старательно этого добивалась. и почему тайни этого же хотел добиться.

а теперь мы с гидеоном стоим в самом дальнем конце актового зала. я смотрю по сторонам, пытаясь понять, кто тут есть, но в темноте не видно.

качели стоят в глубине сцены, перед ними выстроился хор, мальчики, одетые мальчиками, девочки, одетые мальчиками. становится ясно, что это парад бывших тайни, – выстроившись, они спели:

хор: мы – парад бывших бойфрендов тайни!

однозначно, самый последний – это я. (весь в черном и очень мрачный.)

и они начинают объяснять, почему они его бросают:

бывший № 1: ты слишком много пристаешь.

бывший № 2: ты слишком часто поешь.

бывший № 3: ты очень массивный.

бывший № 4: ты слишком пассивный.

бывший № 5: давай будем друзьями, а не бойфрендами.

бывший № 6: я не встречаюсь с тайт-эндами[22].

бывший № 7: я нашел другого.

бывший № 8: нет объясненья никакого.

бывший № 9: что-то не трепещет сердце.

бывший № 10: мне с тобой не интересно.

бывший № 11: я серьезно не настроен.

бывший № 12: я сомнениями полон.

бывший № 13: я слишком занят другими делами.

бывший № 14: я слишком занят другими парнями.

бывший № 15: ничего и не было, хватит мечтать.

бывший № 16: я боюсь, ты сломаешь кровать.

бывший № 17: мне книжки читать интересней.

бывший № 18: ты влюбился не в меня, а в мою потребность.

вот и все – сотни эсэмэсок и разговоров, тысячи тысяч слов, сказанных вслух и написанных, все свелись к одной строчке. вот что становится с отношениями? сокращенная версия обиды, и не более того. а ведь было куда больше. я-то знаю.

может, и тайни знает. потому что со сцены уходят все, кроме бывшего № 1, и я понимаю, что сейчас они пройдут по очереди все, и, может, каждый научит чему-то новому и тайни, и зрителей.

поскольку до № 18 дело дойдет еще не скоро, я решаю позвонить другому уиллу грейсону. я боюсь, что у него отключен телефон, но когда я выхожу в фойе и включаю вызов (гидеон тем временем сторожит мое место), он все-таки отвечает и говорит, что будет через минуту.

я сразу же его узнаю, хотя в чем-то он изменился.

я: привет

д. у.г.: привет

я: мюзикл офигенский.

д. у.г.: согласен. рад, что ты приехал.

я: я тоже. знаешь, тут идея возникла. не у меня правда, а у друга. короче, вот что мы решили сделать…

и я ему объясняю.

д. у.г.: безумно.

я: ага.

д. у.г.: и ты думаешь, что они тут?

я: сказали, что будут. но даже если нет – есть мы с тобой.

другой уилл грейсон как будто перепугался.

д. у.г.: только ты первый. я тебя поддержу, но начать не решусь.

я: договорились.

д. у.г.: полнейшее безумие.

я: но тайни этого достоин.

д. у.г.: да, тайни достоин.

я понимаю, что надо бы вернуться досмотреть пьесу. но я хочу его кое о чем спросить, раз уж он стоит тут передо мной.

я: а можно личный вопрос? между нами, уиллами грейсонами?

д. у.г.: гм… давай.

я: ты чувствуешь, что что-то изменилось? в смысле после нашей первой встречи?

д. у.г. обдумывает вопрос секунду, потом кивает.

д. у.г.: да. я, кажется, не тот уилл грейсон, каким был раньше.

я: вот и я.

я открываю дверь в зал, заглядываю. они уже на пятом бывшем.

д. у.г.: мне надо бы вернуться за кулисы. джейн не знает, куда я ушел.

я: джейн, а?

д. у.г.: ага, джейн.

это так мило – когда он произносит ее имя, у него на лице мелькает сотни две различных эмоций – все от крайнего беспокойства до полнейшего блаженства.

я: ладно, все по местам.

д. у.г.: удачи тебе, уилл грейсон.

я: всем нам удачи.

я прокрадываюсь на свое место, к гидеону, а он рассказывает, что я пропустил.

гидеон (шепотом): шестой увлекался бандажем. до фетишизма, я бы сказал.

почти все его бывшие такие – одномерные, но вскоре становится ясно, что это сделано намеренно, тайни хотел показать, что ему так и не удалось узнать их глубже, поскольку он настолько увлекался собственной влюбленностью, что даже не задумывался о том, в кого влюбился. это до боли верно, особенно в отношении таких бывших, как я. (я замечаю, что в зале кое-кто еще ерзает на стуле, я, видимо, не единственный.) перед нами предстают первые семнадцать парней, после чего гаснет свет и качели переносят в центр сцены. внезапно в свете прожектора оказывается тайни, он сидит на качелях, и у меня такое ощущение, что мою жизнь, как пленку, отмотали назад и теперь воспроизводят у меня на глазах, теперь только в виде мюзикла. все точно так, как я и запомнил… но в какой-то момент становится по-другому, тайни сочинил для нас новый диалог.

я-на-сцене: мне очень жаль.

тайни: не жалей. я на тебя запал. а я знаю, что бывает, когда падаешь – ты ударяешься.

я-на-сцене: я так зол сам на себя. я для тебя – самый неподходящий вариант. как ручная граната без чеки.

тайни: а мне нравится эта граната.

забавно – и удивительно: если бы я так сказал, и если бы он так сказал, тогда, может, все повернулось бы иначе. я бы тогда знал, что он понимает, хоть немного. но, наверное, тайни надо было написать об этом мюзикл, чтобы понять. или чтобы сказать такое.

я-на-сцене: ну а я не хочу быть твоей готовой взорваться гранатой. да или хоть чьей-то еще.

что странно, сейчас я в кои-то веки чувствую себя гранатой, из которой чека не выдернута.

тайни смотрит в зал. он не может знать, что я здесь. но, вероятно, он все равно меня ищет.

тайни: я просто хочу, чтобы ты был счастлив. со мной, с кем-то другим или сам по себе. я просто хочу, чтобы ты был счастлив. чтобы перестал ненавидеть жизнь. такую, какая она есть. и меня тоже. хотя трудно принять, что жизнь – это полет, а потом падение. полет и падение. я согласен, что она несовершенна. согласен.

он ко мне обращается. и к самому себе. а может, это одно и то же.

я понимаю. серьезно.

но потом он меня теряет.

тайни: но есть одно такое слово, я его когда-то от фила рейсона услышал: вельтшмерц. это мировая скорбь, которую ты чувствуешь, когда мир, как он есть, не соответствует твоим представлениям о нем. и я живу в громадном океане мировой скорби, знаешь ли. и ты тоже. и все остальные. все считают, что полет должен длиться бесконечно, потому что хотят ощущать, как дует в лицо ветер, который растягивает щеки в сияющую улыбку, черт бы ее побрал. и такое должно быть возможно. полет должен длиться вечно.

я думаю: нет.

серьезно. нет.

я всю жизнь провел в полете. но не в таком, о каком говорит тайни. он ведь говорит о любви. а я – о жизни. в моем полете нет мягкого приземления. ты всегда грохаешься об землю. больно. либо насмерть, либо жалеешь о том, что не насмерть. так что пока летишь – это самое мерзкое чувство на свете. управлять ты этим не можешь. потому что знаешь, чем кончится.

я не хочу лететь. я хочу твердо стоять на земле.

что странно, мне кажется, как раз сейчас это и происходит. потому что я решил сделать что-то хорошее. как и тайни.

тайни: ты все еще граната без чеки, летящая над несовершенным миром.

нет, граната без чеки, летящая над жестоким миром. но каждый раз, когда я вижу, что не прав, чека немножко заправляется обратно.

тайни: а я все еще… каждый раз, когда это происходит, каждый раз, когда падаю и ударяюсь, такое чувство, что со мной это впервые.

он раскачивается очень высоко, с силой отталкиваясь ногами, качели стонут. такое ощущение, что сейчас вся конструкция рухнет, но он все толкается ногами, натягивает цепь руками и говорит:

тайни: потому что этот вельтшмерц нам не остановить. мы не в силах перестать воображать, как могло бы повернуться. и это восхитительно! именно это мне нравится больше всего!

тайни уже набрал максимальную амплитуду, взлетев на такую высоту, куда даже не достает свет прожекторов, и он кричит в зал из этой тьмы. потом его снова становится видно – как он летит спиной и задницей вниз.

тайни: и невозможно в кого-то втрескаться, чтобы самому нисколько не растрескаться! и этому я больше всего рад!

снова взлетев на максимальную высоту, где нам его не видно, тайни соскальзывает с сиденья качелей. он, блин, такой проворный и быстрый, я едва это вижу, но он подтягивается на руках, встает ногами на сиденье, а потом хватается за перекладину. качели падают прежде, чем он, и все – весь зал и даже хор – ахают.

тайни: мы же знаем, что будет, когда полет закончится!

ответ, разумеется, таков, что мы приземлимся прямо на задницу. и именно это происходит с тайни. он отпускает перекладину и падает перед качелями. я морщусь, гидеон берет меня за руку.

пацан, который играет меня, спрашивает у тайни, в порядке ли он, – а я даже не понимаю, по сценарию это или нет. тайни в любом случае от того меня отмахивается, делает знак рукой дирижеру, и через миг начинает звучать тихая мелодия, после каждого нажатия клавиши следует пауза. отдышавшись за время вступления, тайни снова начинает петь.

тайни:

главное – это полет

я падаю и снова встаю

ведь главное – это полет,

и мне не страшно, что опять упаду

начинается настоящий хаос. хор отчаянно подхватывает припев. он воспевает полет, потом тайни выходит вперед и читает свой текст, а хор продолжает пение, создавая своеобразный фон.

тайни: может, сегодня вы еще боитесь падения, может, есть кто-то тут или где-то еще, кто занимает ваши мысли, о ком вы волнуетесь, переживаете, и вы пытаетесь понять, хотите ли вы упасть, как и куда хотите приземлиться, но скажу вам, друзья, что не надо думать о падении, потому что главное – полет.

невероятно. тайни словно приподнимается над сценой – настолько сильна его вера в собственные слова. и я вдруг понимаю, что надо сделать. надо помочь ему осознать, что главное это вера, а не слова. и что смысл не в полете. а в парении.

тайни призывает включить свет. он смотрит по сторонам, но меня не видит.

я сглатываю.

гидеон: готов?

ответ на этот вопрос у меня всегда будет «нет», но делать все равно надо.

тайни: может, вы боитесь что-то сказать, или боитесь кого-то любить, или боитесь отправиться куда-то. будет больно. будет больно, потому что для вас это важно.

нет, думаю я. НЕТ.

боль не обязательна.

я встаю. и едва тут же не сажусь обратно. у меня все силы уходят на то, чтобы устоять на ногах.

я смотрю на гидеона.

тайни: но я вот только что полетел и приземлился, но я все еще жив и советую вам научиться любить полеты, потому что это – самое главное.

я протягиваю мизинец, гидеон цепляется за меня своим.

тайни: попробуйте упасть хоть раз. позвольте себе это!

на сцену вышли все актеры. к ним присоединился и другой уилл грейсон в мятых джинсах и клетчатой рубашке. а рядом с ним девчонка, джейн, должно быть, в футболке с надписью Я с Филом Рейсоном.

по команде тайни все, вышедшие на сцену, начинают петь.

хор: обними меня покрепче, обними меня покрепче:

а я все еще стою. смотрю в глаза другому уиллу грейсону, он, видно, нервничает, но все равно улыбается. еще я замечаю, что несколько человек кивают мне. боже, я надеюсь, что это те, на кого я надеюсь.

вдруг широким взмахом рук тайни останавливает музыку. выходит на край сцены, а за спиной у него все темнеет. он стоит в свете прожектора и смотрит на зрителей. секунду он стоит молча, глядя на всех нас. а затем закрывает представление словами:

тайни: меня зовут тайни купер. и это – моя история.

воцаряется тишина. все ждут, когда закроется занавес, чтобы точно убедиться, что все закончено, и тогда начать аплодировать. у меня меньше секунды. я крепко стискиваю мизинец гидеона, а потом отпускаю. и поднимаю руку.

тайни меня замечает. и весь зал – тоже.

я кричу:

я: ТАЙНИ КУПЕР!

и все начинается.

я очень надеюсь, что получится.

я: меня зовут уилл грейсон. и я тебе благодарен, тайни купер!

теперь уже все смотрят на меня, многие не понимают, что происходит. они же не знают, запланировано это или нет.

но что тут сказать? я создаю новую концовку.

встает молодой мужчина двадцати с чем-то лет в хипстерской жилетке. бросает на меня взгляд, улыбается, а потом поворачивается к тайни.

молодой мужчина: меня тоже зовут уилл грейсон, я живу в уилметте. и я тебе благодарен, тайни купер! теперь тот, кто сидит на заднем ряду и которому семьдесят девять лет.

старик: меня зовут уилльям т. грейсон, но можете звать уиллом. и я тебе тоже чертовски благодарен, тайни купер.

спасибо, гугл. спасибо, телефонные справочники интернета. спасибо вам, базы данных.

женщина за сорок: привет! меня зовут уильма грейсон, я из гайд-парка. и я тебе благодарна, тайни купер.

десятилетний пацан: привет. я уилл грейсон. четвертый. папа прийти не смог, но мы оба тебе благодарны, тайни купер.

должен быть еще один. десятиклассник из северо-западного.

театральная пауза. все смотрят по сторонам.

и тут встает ОН. если бы владелец магазина «френчи» мог бы расфасовать его по бутылками и продавать как порно, то через год он бы уже владел половиной чикаго. именно этот человек появился бы на свет через девять месяцев после того, как переспали аберкромби и фитч[23]. он похож на кинозвезду, пловца-олимпийца и восходящую топ-модель по-американски одновременно. на нем серебристая рубашка и розовые штаны. и он весь сверкает.

вообще не в моем вкусе, но…

Голубой Бог: меня зовут уилл грейсон. и я в тебя влюблен, тайни купер.

тут, наконец, тайни, который на все это время утратил дар речи, что ему совершенно не свойственно, находит нужные слова.

тайни: 847–555–3982

Голубой Бог: 847–555–7363

тайни: КТО-НИБУДЬ, ЗАПИШИТЕ, ПОЖАЛУЙСТА!

половина зала кивает.

тут снова наступает молчание. даже какое-то неловкое. я не знаю, садиться мне или как.

в темноте сцены раздается какой-то шорох. другой уилл грейсон подходит к тайни и смотрит ему в глаза.

д. у.г.: ты знаешь, как меня зовут. и я люблю тебя, тайни купер. хотя не в том же смысле, как, возможно, тот чувак в розовых штанах.

тут выступает вперед девчонка, должно быть, джейн.

девчонка: я не уилл грейсон, но я тебе тоже жутко благодарна, тайни купер.

и тут начинается самое странное. все, кто стоит на сцене, по очереди говорят тайни, как они его ценят. (даже пацан по имени фил рейсон – бывает же такое?) потом подключаются и зрители. ряд за рядом. кто-то говорит. кто-то поет. тайни плачет. я плачу. плачут все.

я утратил счет времени. когда заканчиваются слова благодарности, начинаются аплодисменты. вы таких громких ни в жизнь не слышали.

тайни подходит к краю сцены. ему бросают цветы.

он всех нас объединил. и все это чувствуют.

гидеон: ты молодец.

я снова цепляюсь мизинцем за его мизинец.

я: да, мы молодцы.

я киваю другому уиллу грейсону, который стоит на сцене. он – мне. между нами что-то есть.

но сказать честно?

между всеми есть что-то.

это и наше проклятие, и благословение. наши пробы, ошибки и наше то.

овация продолжается. я смотрю на тайни купера.

да, весит он много. но сейчас он парит.

Заявления:

Законная версия № 5 от 06 сентября 2010 года

Данным заявляем, что Джоди Ример – зашибенский агент, и более того – она может побить нас обоих в армрестлинге одновременно.

Также заявляем, что ковырять ли в носу у друга – это личное дело каждого, не всем типам личности такое подходит.

Мы заявляем, что этой книги могло и не быть, если бы Сара Юрист Грин так не хохотала, когда мы зачитали ей первые две главы давным-давно в квартире далеко-далеко.

Также объявляем некоторое разочарование тем фактом, что бренд одежды «Пингвин» никак не связан с издательством «Пингвин», поскольку мы рассчитывали на скидку на смарт-тенниски.

Мы объявляем о неподдельном великолепии Билла Отта, Стеффи Цвирина и сказочной крестной Джона, Илен Купер.

Мы заявляем, что точно так же, как луну было бы невозможно увидеть, если бы не было солнца, так и нас бы вы не увидели, если бы не яркий и неиссякаемый свет наших друзей из круга писателей.

Заявляем, что один из нас списывал на госэкзаменах, но не нарочно.

Заявляем, что «борцы с отстоем» сделаны из крутизны.

Заявляем, что, если быть тем, кем Бог тебя создал, Бог тебя не разлюбит.

Мы заявляем, что специально подогнали время окончания работы над книгой, чтобы наша восхитительная агент Джули Штраус-Гейбл назвала своего ребенка Уиллом Грейсоном, даже если родится девочка. Хотя это немного некрасиво с нашей стороны, потому что это нам надо называть в честь нее детей. Даже если они будут мальчиками.

Примечания

1

Имя Тайни созвучно с английским словом «tiny», то есть «крошечный». – Примеч. перев.

2

То есть знак позора. Вышитую алыми нитками букву «А» (сокращение от «адюльтер») пуритане Новой Англии обязывали носить на одежде всю жизнь женщин, обвиненных в супружеской измене. (См. роман «Алая буква» Натаниеля Готорна.) – Примеч. ред.

3

Ничего (исп.). – Примеч. перев.

4

Задницы (фр.). – Примеч. перев.

5

«Рэнсид» (англ. Rancid) – калифорнийская рок-группа, видные представители панк-рока 1990-х. – Примеч. ред.

6

«Год чудес» (лат.). – Примеч. перев.

7

Надежда (англ.). – Примеч. перев.

8

Английский суффикс, образующий прилагательные от существительных и имеющий значение отсутствия признака. Таким образом, буквы на пальцах обеих рук складываются в слово hopeless – «безнадежный». В данном случае «hopeless» можно перевести и как «неисправимый». – Примеч. перев.

9

Оригинальное название группы – Maybe Dead Cats – переводится как «Возможно, мертвые коты». – Примеч. перев.

10

«Рука об руку» (исп.). – Примеч. перев.

11

Имеется в виду покрытый синим мехом вымышленный кукольный персонаж в телешоу «Улица Сезам». – Примеч. ред.

12

Бизарро – вымышленный персонаж вселенной комиксов популярнейшего американского издательства DC Comics. – Примеч. перев.

13

Имеется в виду придуманное и производимое американской пекарней Hostess Brands пирожное – золотой бисквит с кремовым наполнителем. – Примеч. ред.

14

Андерсон Купер (р. 1967) – американский репортер и телеведущий, гомосексуалист. – Примеч. ред.

15

По-английски лучи – rays, в – in, так обыгрывается расклад Rays-in – Рейс-ин, – который трансформируется в созвучное raisin – изюм. – Примеч. ред.

16

«Где-то над радугой» (англ. Over The Rainbow) – классическая поп-баллада, написанная Гарольдом Арленом на стихи Эдгара Харбурга специально для мюзикла 1939 г. «Волшебник страны Оз». – Примеч. ред.

17

«Эл-си-ди Саундсистем» (англ. LCD Soundsystem) – играющий музыку на стыке постпанка и диско проект американского музыканта, продюсера и диджея Джеймса Мерфи. – Примеч. ред.

18

Дагаут – место со скамейками под навесом на краю бейсбольного поля, где во время матча находятся игроки, не принимающие участия в игре в данный момент, запасные игроки, тренер. – Примеч. ред.

19

Иннинг – отрезок бейсбольного матча, во время которого команды по разу играют в защите и нападении. – Примеч. ред.

20

«Пепто-бисмол» (англ. Pepto Bismol) – продающийся только на территории США и Канады лекарственный препарат для лечения диареи, расстройства и несварения желудка. – Примеч. ред.

21

Смор – традиционный американский десерт, который готовится из зефира, крекеров и нескольких кусочков шоколада. Смор традиционно едят в американских детских лагерях по вечерам у костра, наподобие того, как в наших лагерях дети едят печеную картошку. – Примеч. ред.

22

Тайт-энд – позиция игрока в американском футболе, крайний линейный. – Примеч. ред.

23

Здесь символически персонофицируются «половинки» американской компании «Аберкромби энд Фитч» (англ. Abercrombie & Fitch) – производителя яркой, дерзкой, запоминающейся молодежной одежды. – Примеч. ред.

Content

Джон Грин, Дэвид Левитан
Уилл Грейсон, Уилл Грейсон

Глава первая

глава вторая

Глава третья

глава четвертая

Глава пятая

глава шестая

Глава седьмая

глава восьмая

Глава девятая

глава десятая

Глава одиннадцатая

глава двенадцатая

Глава тринадцатая

глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

глава двадцатая

Заявления:

Примечания