Ренсков Андрей Викторович

Дети Барса. Книга первая

Туман над башнями

Супруге Елене, и её нечеловеческому терпению.

Показался глиняный город, которого уже никогда не будет на земле, а может, никогда и не было.

Из ремарки на полях сценария фильма «Орда».

— Ах, отец! — воскликнула Саламбо. — Ты не можешь изгладить непоправимого.

Гюстав Флобер. «Саламбо».

Предисловие — предупреждение

В этом романе нет:

— Магии

— Драконов

— Демонов

— Эльфов

— Попаданцев

— И всей прочей дряни.

В этом романе есть:

— Погибающий мир, обречённый пожрать сам себя.

— Древнее пророчество о гибели мира, и другое, не менее древнее — о его спасении.

— Люди, изо всех сил приближающие апокалипсис.

— Люди, отдающие свои жизни, чтобы его остановить.

— Остальные люди — не плохие, не хорошие. Просто люди.

— Народ, обладающий опасными знаниями, презираемый и ненавидимый другими народами.

— Небольшая доля западносемитской (преимущественно карфагенской) мифологии — для атмосферности.

Для себя я характеризую этот текст как смесь «Игры престолов» и «Саламбо» Флобера. Разумеется, без всяких претензий превзойти Мартина в построении сюжетных линий, а великого француза — в изяществе стиля.

Всем, кому неинтересно, просьба обратиться к творчеству других авторов.

Всем, кому интересно — добро пожаловать дальше.

INTRO

Замок Бирса. Пятый год правления Константина, сына Мануила.

КОНСТАНТИН

Когда суффет замолчал, в зале Совета воцарилась тишина, истинный король всех ныне населённых людьми земель. Казалось, в эту секунду вздрогнул и замер весь мир — от северных лесов страны Эльмун и до края земли, откуда каждое утро появляется над клыками гор расплавленное олово нового дня. Константин не моргая, смотрел перед собой, остальные не поднимали глаз.

Солнце клонилось к закату. Внизу, у подножья скалы, на которой стоял старый замок, уже ползали мутные клочья тумана. Нагретые за день стены начали остывать, и в зале Совета стало зябко. Прозвучавшие слова так и остались висеть в сгустившемся воздухе, тяжёлые, налитые грозным смыслом. Нужно, наверное, было сказать что-нибудь в ответ, вот только Константин не знал — что.

Пытаясь оттянуть неизбежное, он сосредоточился на песочных часах из чёрного стекла, любимой игрушке отца, случайно попавшейся под руку. Часы были забыты им на столе в тот день, когда Залом Совета пользовались в последний раз — много, много лет назад. Ладонь легла на колбу, огранённую в восемнадцать острых граней. Там очень давно не было песка, а значит, не было и времени — только пыль, снаружи и внутри. С едва слышным скрипом пальцы прошлись по колбе и стали чёрными.

Прислушавшись к себе, король удивился тому, что не чувствует ни страха, ни гнева. Мысль текла медленно, тягуче, как плавящийся воск, капающий в воду и принимающий формы людских страхов. Константин с любопытством всматривался в знакомые с детства лица, вмиг постаревшие, бледные от ужаса. Ловил короткие взгляды, которыми перебрасывались члены Совета. Их бегающие глаза раздражали, словно попрошайки на похоронах.

Неизвестно, сколько прошло времени — секунда или вечность. Возможно, в зале и было кому дать ответ на этот вопрос, но никому не пришло в голову их перевернуть. Когда общее молчание стало невыносимым, Константин поднял голову и сказал — просто для того, чтобы сказать хоть что-то:

— Выходит, это конец…

И суффет кивнул с изрядной долей торжественности:

— Да, повелитель.

Слова прозвучали, и висящая в воздухе тишина рухнула на пол, разбившись вдребезги. Затрепетало пламя факелов. Заколыхались гобелены, изображавшие высадку королевских арбалетчиков в Белой Гавани. Убитые солдаты снова побежали по давно сгнившим палубам, снова отважно бросились в ледяную воду.

Скрипнули медные пластины на перчатках верного Лонго: телохранитель с силой сжал кулаки. Великий дука прокашлялся и хрустнул старыми суставами, разминая пальцы. Булькнуло и зазвенело — невозмутимый Магон, Кормчий Торговой Гильдии, вновь наполнил свой кубок, не желая терять времени зря. Капитан стражи задумчиво смотрел на суффета, бледного как смерть.

Был и ещё один звук, непонятный, еле слышный, похожий на звон капель, падающих с большой высоты. Сзади снова скрипнул доспехами Лонго, и тут Константин понял: это стучали зубы толстяка Хаддата, хранителя замка.

— Так значит, всё было зря?

Ответом снова стало общее молчание. До тех пор, пока Магон не отсалютовал поднятым кубком:

— Ну, мы-то пока живы, повелитель.

— Воистину, мысль поохотиться в окрестностях Бирсы вложили в голову повелителя боги, — вкрадчиво сказал суффет, промокая вспотевший лоб краем испачканного в глине плаща. — Никогда не подумал бы, что стану благословлять это проклятое место, но сегодня оно спасло жизнь повелителя.

— И наши жизни заодно, — сказал Магон. — Вот только надолго ли?

— Эй, перестань! — Капитан стражи наклонил голову к уху трясущегося Хаддата. — Выпей вина — оно придаст тебе храбрости. Дрожишь, как женщина!

Как любой пустынник, капитан слегка растягивал шипящие звуки, отчего его шёпот казался шелестом змеи-гремучки, свернувшейся в тени под камнем. Но Хаддат, хранитель замка, так и остался сидеть, уткнувшись взглядом в стол. Его пухлые пальцы, покрытые сетью шрамов, подживающих, сочащихся сукровицей, мелко дрожали. Похоже, то, что произошло с Городом, вселило в него ужас.

Небольшой очаг давно потух. Ещё днём пятеро слуг, каждый с охапкой дров, поднялись, чтобы открыть зал, который никто не открывал много лет. Но день стремился к концу, и огонь доел, всё, что ему дали. Теперь только струйки синеватого дымка лениво ползали по куче углей — вот и всё, что осталось от пламени. От слуг, что разожгли его, осталось лишь немногим больше.

Серые хлопья пепла, поднятые вверх неосторожным движением плаща суффета, висели в воздухе как крохотные сгоревшие звёзды. Константин смотрел, как они медленно опускаются на стол и ползают по нему, будто живые. Резким движением ладони он брезгливо смахнул невесомые пылинки:

— Стало холодать. Хранитель, пусть разожгут очаг.

Толстяк остался неподвижен. Лонго, королевский телохранитель, положил ладонь на эфес меча:

— Эй, жаба, к тебе обращается повелитель!

Хаддат сгорбившись, повернул голову, очень медленно. Его жирные щёки отвисли так низко, что казалось: ещё чуть-чуть, и коснутся стола.

— Осмелюсь заметить повелителю, что дров больше нет, — слегка заикаясь, сказал он. — Точнее, осталось немного, но тогда не на чем будет завтра готовить для господ. Хотя готовить тоже особо не из чего: запасы продуктов невелики.

— Завтра может и не настать, — прикрыв глаза ладонью, ответил король. — Думаю, никто здесь не согласен замёрзнуть насмерть. Есть множество других способов расстаться с жизнью, куда более приятных.

— Осмелюсь дать повелителю совет, — начал Кормчий, любуясь игрой света в гранях любимого сапфира. Но Константин не слышал его голоса.

— Валидат, — пробормотал он. — Старый, лживый кусок ослиного навоза. Выживи, я приказываю тебе…

После чего устало прикрыл глаза, не заботясь о том, что люди за столом воспримут этот жест как признак слабости. Они и не восприняли: были слишком заняты собой. Магон разглядывал затейливый узор на боках серебряного кубка. Остальные что-то обсуждали — вполголоса. Константин слышал их негромкий шёпот, похожий на шуршание мышей:

— А может, флот ещё и вернётся…

— Насчёт припасов, это, пожалуй…

— Если Верховный коген погиб, у нас нет шансов…

— Хватит! — сказал он, не открывая глаз, и мыши затихли, спрятались. — Хранитель, собери под надёжной охраной все припасы. Особое внимание удели слугам: завтра утром нам понадобятся ещё пятеро. И затопи очаг, наконец! Изруби и сожги, что хочешь: мебель, полы. Времени тебе — пока падает песок.

И Константин перевернул часы, звонко припечатав их к столу. Песчинки резво побежали вниз. Слишком долго ждали, истомились от безделья.

— Ступай, — добавил он, помолчав. — Ты и так услышал больше, чем нужно.

Хранитель вытек из-за стола и, покачиваясь, направился к двери. Свои изрезанные руки он закутал в край плаща и нёс, прижав к груди, будто ребёнка.

— Его руки, повелитель! — не выдержал суффет. Тонкие губы сжались в гримасе, выражающей отвращение. — Он что, делает это каждую ночь? Когда-нибудь даже в его жилах кончится кровь. Не стоит расходовать её столь глупо.

— Не всех боги наделили храбростью, — философски заметил Магон, потягивая вино. — Так он чувствует себя в безопасности, и его вполне можно понять. Но в одном вы правы, друг мой… Сколько же в этом бурдюке крови!

Король выпрямился. Лонго одним быстрым движением оказался рядом, со скрипом отодвинув тяжёлое кресло. Суффет упал на колено, но Константин медленно, точно слепой, прошёл мимо него, вытянув руку.

— Как так вышло? — спросил он, когда пальцы ощутили прозрачную прохладу витража. — Что мы наделали?

Витраж был выполнен из разноцветных кусочков прозрачной смальты, обрамлённых красной медью и белым оловом. Заходящее солнце заставляло стекло светиться изнутри чем-то тёплым, живым. Казалось, что воздух, запаянный в нём, ещё горяч, а гордый всадник на белом жеребце и в самом деле настоящий, как и вся его блестящая армия. Что эта картина не просто стекляшки, закреплённые в определённом порядке, а настоящий вид из окна.

Суффет, однако, принял вопрос на свой счёт:

— Да простит меня повелитель, но Диедо всегда был верен трону. В конце концов, это он снял осаду с Нисибиса, это он выбил горцев из Костяного ущелья. И я доверял ему. Мне трудно поверить в то, что случилось, но…

Король молчал, уткнувшись лбом в ноги выложенного смальтой всадника, и, казалось, не слушал.

— Но это же вы предложили его кандидатуру, мой друг, — заметил Магон, поигрывая изящным кубком. — Десять лет назад, когда туман пересёк пролив и подошёл к Городу. Вы так тогда и сказали: нам не найти командующего Святым Отрядом достойнее Диедо. Те же слова, те же люди — разве что Зал Совета стал поменьше. Как будто и десяти лет не прошло. Кажется, он женат на вашей сестре?

— Какое это теперь имеет значение? — Суффет плотнее завернулся в свой изодранный плащ. — Весь Совет поддержал меня, в том числе и вы.

— О, вы были так убедительны… К тому же горожане считали Диедо посланником самого Гаала. Ведь он победил и фанатиков, и дикарей, и чуть ли не самого Рогатого. Как же повезло любимой сестре: её муж настоящий герой! Кстати, удалось ли выбраться из Города семье изменника?

— Неизвестно. — Суффет откинул назад грязные пряди, упавшие на глаза. — Утром гарнизон крепости на перевале заметил, как корабли с развёрнутыми парусами уходят на север. Насчитали сорок галер. К этому времени с Городом было уже кончено. Думаю, Диедо давно готовился к дезертирству. Похоже, что ваши люди, Кормчий, зря едят свой хлеб.

— Полно, друг мой, — поморщился Магон. — Да, мои люди интересуются свежими слухами — без них торговля мертва. Но в Святом отряде не было моих людей: гвардейцы традиционно не любят гильдейских. И в гарнизоне тоже были только ваши — это же вы занимаете должность суффета, не я. Почему же никто из ваших людей не сообщил о заговоре? Ведь в него, по всему, были вовлечены многие. Сколько солдат вмещают сорок галер?

Все повернулись в сторону великого дуки, и командир флота, вдоволь повозив пальцами в бороде, пожал плечами:

— Были бы припасы, на сорока галерах и пять тысяч уместится. Сквозь туман не больше трёх дней хода даже на вёслах, нужно всего-то полторы сотни слуг. Видно, они рассчитывали пробиться и уйти на запад. В Утику, или в её колонии. А может и в города Лиумуи, как знать.

— К этим истуканам? — коротко хохотнул Магон. С его лба, от самых корней волос, медленно ползла капля пота. — Смелый поступок! В Северном Союзе с наших солдат сдерут кожу. Города Побережья не откроют им ворота — хватает других беженцев. Но Лиумуи? Этот Диедо и в самом деле храбрец: всем известно, во что лиумуйцы превращают не нужных никому людей. Почему, кстати, вы уверены, что именно он стоит за всем этим?

— У меня есть все основания так считать, — сухо сказал суффет. — Но я поделюсь тем, что знаю, только с повелителем.

— Это уже ни к чему, — безжизненно произнёс Константин. — Восемьдесят тысяч человек погибло этой ночью — глупо, впустую. Город пал, и теперь он — просто история. А через какое-то время и мы станем историей. Вот только останется ли после нас хоть кто-нибудь, кто прочтёт её? Это случилось быстро?

— Это продолжалось всю ночь, повелитель, — ответил суффет, опустив голову. — Утром окраины Города ещё были видны с перевалов, и дозорные слышали, как кричали на улицах. Стало быть, эта мерзость не торопилась: жрала всех, кого смогла поймать. Диедо не смог бы взять с собой всех людей, а, может, даже и не пытался. Может, он вообще никого не взял.

— Это вряд ли, — протянул Магон. — Путь в Лиумуи не близок. В таких обстоятельствах лишних людей не бывает.

Капитан растянул губы в чём-то, напоминающем кривую улыбку.

— Валидат? — спросил король. — Уж он-то обязан был…

— Неизвестно, повелитель.

— Дозорные?

— Гарнизоны горных крепостей погибли, или отрезаны, как и мы. Покончив с Городом, туман прорвался через перевалы. Никто не ожидал от него такой прыти. Возможно, поглощение большого количества плоти прибавило ему сил. Увы, повелитель, у нас осталась только Бирса. Да помогут нам боги.

— О богах пристало рассуждать когенам, а не солдатам, — вставил Магон. На суффета он не глядел, выплёвывая слова куда-то вбок. — А последние из них погибли в Городе. Мне никогда не нравились ни они, ни их занятие, да вот беда: теперь некому молить богов о помощи. И исполнять ритуал… Хотя уже поздно смягчать слова… Резать слуг теперь некому. Не желаете взять этот труд на себя?

— Я солдат, а не мясник, — сухо ответил суффет.

— Я никогда не любил и солдат тоже: они ещё тупее когенов. Взять хотя бы вас, друг мой. Куда делась армия, я понял: Святой отряд сбежал, а гарнизоны погибли. Я не понял другого: почему ты, старый дурак, не погиб вместе с ними?

— Почему я должен тебе отвечать, торговец шерстью? — оскалился суффет. — Не слишком ли много ты себе…

— А потому, — мягко перебил его Магон. — Потому, что за эту шерсть платят золотом. А на это золото повелитель содержит твою армию. Которую ты потерял, старый, выживший из ума осёл!

Все покосились на короля, но тот продолжал изучать нарисованное войско, и, казалось, не услышал Кормчего. Великий дука крякнул и вполголоса отметил, что кое-кому следовало бы меньше налегать на вино.

— Может и так, — махнул рукой Магон. — Всё равно оно уже остыло. И у толстяка нет дров, чтобы его разогреть. Скоро нам подадут другой напиток: маковый отвар, которым когены поят слуг, чтобы избавить от страха смерти.

— Здесь нет когенов, — напомнил капитан стражи. — Не будет отвара.

— Да! — подтвердил Кормчий, подняв вверх палец. — Когенов здесь нет, но это меня скорее радует. Должно же меня сегодня хоть что-то радовать! Пропали сто галер, товар на десяти складах: жеребцы из Нисибиса, сабатийские красители, кедр с Эльмуна! Лучший кедр на земле, между прочим! Вас весьма впечатлила бы его цена, но дело даже не в ней. Мы бы смогли сделать из него мачту, если бы у нас был корабль! Мы смогли бы сжечь его в очаге, и не мёрзнуть, если бы у нас были мои склады! Конец света весьма вреден для торговли, друзья!

Суффет отвернулся, что-то прошипев себе под нос. Магон весело, широко улыбнулся, обнажив белые ровные зубы. В его глазах плясали демоны.

— Не держи на меня зла, старый друг! Сегодня мы оба потеряли свои армии! Нет больше Гильдии, так-то, друзья! Нет капитанов, нет кораблей, нет золота, нет зерна из Цирты, нет рабов из Северного Союза. Некому прорываться сквозь туман, чтобы спасти Город от голода, да и самого Города тоже нет. Мне больше нечего предложить Совету, кроме разве что вот этой безделки…

Кормчий, поморщившись, стащил с пальца сапфир.

— Ещё вчера за это кольцо дали бы двадцать кораблей. Или три тысячи слуг. Или тридцать тысяч мер золота, если бы у кого-то в Городе могло быть столько золота. Держи, старый дурак! Купишь себе на это новую армию!

Кольцо ударилось суффету в грудь, отскочило и зазвенело по полу. Капитан стражи лениво проводил его взглядом.

— Чем мог, — поклонился бывший Кормчий бывшей Торговой Гильдии и рухнул в кресло. От толчка опрокинулся серебряный кубок, криво, неловко, словно опьянев от количества вина, влитого в него. Две капли упали на индиговый шёлк рукавов Кормчего, расплывшись тёмными пятнышками.

— Вы разлили вино, — любезно наклонился к уху Магона капитан. — И испачкали свою одежду.

— Какой я неловкий, — ответил тот. Упавший кубок медленно покатился к центру стола и с лёгким звоном остановился, уткнувшись в начищенную до блеска бронзу капитанского шлема. Маленькая розовая капелька поползла по жёлтому металлу. — Ну вот. И вашу одежду тоже.

— Если бы не присутствие повелителя, я выпустил бы тебе кишки прямо здесь, — очень спокойно сказал суффет. Даже толстый слой дорожной пыли на его худом лице не смог скрыть выступивших красных пятен ненависти.

— Выпусти их себе сам, идиот, — вяло отмахнулся Кормчий. — Только сделай это с пользой для всех: спустись вниз, к воротам. И не забудь пожертвовать свою кровь Гаалу, иначе умрёшь без всякого толка, как и жил.

— Довольно! — Широкая, изъеденная солью, ладонь с треском врезалась в доски стола. — Довольно грызни! Время уходит! Мы должны что-то предпринять!

Константин, плавающий в тёплом янтарном огне, отозвался не сразу:

— Вот уже десять лет мы что-то предпринимаем. Мы углубили городские рвы и заполнили их кровью. Сначала матери сами приносили туда детей, потом мне пришлось отбирать их силой: ведь Тофет должен наполняться каждое утро. Да, это спасало других — до тех пор, пока не приходила их очередь. Да, они не мучились — пока действовал маковый отвар. Скажи, во имя чего мы делали это? Сколько человек мы убили за десять лет? А может, мы просто ошибались?

— Мы убивали слабых, чтобы выжили сильные. — Великий дука грозно сверкнул глазами, серыми, как море зимой. — Так повелел ваш отец, повелитель. Мануил, сын Ойнаса, прозванный Великим и Белым Барсом. Я служил ему двадцать два года, и не помню, чтобы он когда-нибудь ошибся.

— Если бы не он, ничего бы не случилось, — ответил Константин, наблюдая за тем, как следы его дыхания на стекле медленно тают. — Именно Белый Барс начал эту войну, погубившую всех. Хочешь сказать, что это не было ошибкой?

— Отвечу так, повелитель: вы много не знаете, а берётесь судить. Это потому, что вы слишком молоды.

Лонго молча, как волк, ринулся вперёд, на ходу вырывая из ножен клинок. Через секунду телохранитель уже стоял рядом, пригнувшись и обнажив меч до половины. Великий дука устало смотрел в горящие от гнева глаза.

Капитан стражи поцокал языком:

— Лонго всё ещё быстр, даже в тяжёлых доспехах

— И всё так же хватается за меч по любому поводу, — добавил великий дука. — Убери его — я не боюсь.

— Оскорбление повелителя карается смертью, — парировал телохранитель, но не дождавшись разрешающего кивка короля, нехотя опустил меч в ножны.

— Я не хотел оскорбить повелителя, — с достоинством ответил старый моряк. Взгляд телохранителя метал молнии, которые гасли в спокойном сером море. — Я всего лишь упомянул о его юном возрасте.

— Хватит вам уже, — просто сказал Константин. — А то я сам не знаю, что мне всего шестнадцать. Что предлагаете?

— Прорываться! — Старик навис над столом. — Сейчас же, пока есть время! Если Диедо смог — значит, сможем и мы! Доберёмся до гавани, найдём корабль и уйдём по реке, в Цирту. Зимой она ещё держалась.

— Бред, — разочарованно протянул Магон, перебирая складки на испачканном рукаве. — Какой корабль? До Города немало лиг, мы не прорвёмся.

— Кто сказал о Городе? — прищурился великий дука. — Внизу, всего в трёх лигах к югу — Барсов Водопой. Если повезёт, найдём корабль.

— Барсов Водопой — просто красивое название, — подал голос суффет. — Это рыбацкая деревня в десяток домов. Мы не найдём там корабля, разве что пару лодок. Деревня стоит на реке. Откуда там большие корабли?

— Обычная фелюга возьмёт на борт человек сорок, если потесниться. Мы пойдём вниз по реке. Ветер благоприятен: сегодня он дует с гор. Эта мерзость будет не такой густой.

— А потом?

— Пойдём по течению, пока не увидим огней Цирты. Весной повелитель приказал переправить туда партию из трёх тысяч слуг, в обмен на зерно. Думаю, Совет помнит, что тогда я был против, но сейчас мне остаётся только преклониться перед прозорливостью повелителя.

— В Цирте живут мои поданные, точно такие же, что и в Городе, — рассеянно ответил Константин. — По-вашему, я должен был бросить их?

— Уверен, что благодаря доброму сердцу повелителя Цирта ещё держится. Если же туман перебрался и через её стены, придётся спускаться вниз до самого устья. Не думаю, что в Утике нас ожидает горячий приём, но ваша сестра формально ещё является наместницей этого города.

— Я уже слышу ваш голос, великий дука, — криво улыбнулся король. — Эй, там, на башнях! Тиннит, наместница Утики, и Константин, повелитель ста тысяч трупов, требуют открыть ворота! Город погиб, старик. Всё кончено.

— Город не погиб. Он всегда находится там, где его повелитель, — отрезал старый моряк. — Ни к чему считать трупы. Даже миллион мёртвых — это всего лишь гора гниющего мяса. Королевство — нечто совсем другое. Если отец не успел объяснить тебе это, мне жаль.

— Ближе к делу, друзья. До устья не меньше недели хода, — Магон закусил губу, считая в уме. — И сколько же вы планируете потратить слуг?

— Тридцати будет достаточно.

— Тридцать слуг? — восхищённо протянул Кормчий. — Ну и запросы у вас… Впрочем, чего уж тут удивляться: ваш флот всегда был дорогой игрушкой.

— И, в самом деле, — будто бы забыв о нанесённом оскорблении, поддержал его суффет. — Тридцать слуг? Откуда мы столько возьмём? Пятеро уже потрачены, в замке осталось не больше десятка. Даже, если мы соберём всех не успевших разбежаться рыбаков, тридцати не получится.

Великий дука хранил торжественное молчание.

— Может, мы их купим по дороге? — невинно осведомился Магон. — Боюсь даже подумать, во что это обойдётся казне. Тёплая человеческая кровь сейчас в цене, знаете ли. Лично я посоветовал бы взять в качестве слуги хранителя замка. Во-первых, никому, я уверен, его не жаль. Во-вторых, его хватит надолго, если этот трус ещё не спустил всю кровь за ночь.

— Он имел в виду моих солдат, — невозмутимо произнёс капитан стражи, перебирая волосы горного барса, украшавшие лежавший на столе шлем. — Мой десяток. Только они — не слуги, а воины. Ничего не выйдет.

— Тогда повелитель погибнет, — ответил суффет. — Твои люди давали клятву служить и защищать. Жизнь повелителя стоит дороже жизни десяти наёмников.

— Это не просто мои люди. — На бронзовом лице пустынника не отражалось никаких эмоций. — Они из моего рода. Умрут они, умрёт и весь род. Тебе повезло, суффет: если Диедо с женой спаслись, твой род будет жить в них. А ведь Диедо тоже давал клятву служить и защищать.

— Ах, ты, — начал было суффет, но тут из-под шлема вынырнула рука, сжимавшая метательный нож. Длинное жало закачалось на уровне глаз суффета, словно острая головка свисающей с веток змеи. Тот всплеснул руками, сделал шаг назад, наступил на край плаща, и сгорбился, цепляясь за край стола:

— Что… ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ? Это измена!

— Снова? Что ж, сегодня, наверно, день такой, — вздохнул Магон. — Ты не мог бы отодвинуть это от меня? Ведь это не я собирался резать твоих родичей.

Взвизгнув, радостно запела освобождённая сталь: Лонго выдернул меч из ножен и двинулся вокруг стола, закрывая собой стоявшего у витража короля. Медные пластины, покрывавшие кирасу и наплечник, тускло блестели. В них горел огонь лучей заходящего солнца, пробившихся сквозь толстое стекло.

— Положи его, ты, изменник. А потом мы спустимся вниз и решим дело на мечах. Что толку лить кровь здесь, впустую.

Капитан, прищурив глаза, покачал головой:

— Ты быстр, но мой нож быстрее. Доспехи не помогут.

Лонго обошёл стол, и капитан перебросил нож в левую руку, а правой рванул из-за пазухи второй. Подкинул его вверх и ловко поймал за лезвие.

— Не приближайся и сегодня не умрёт никто, даже этот ободранный козёл. Мы хотим просто уйти… Стой, где стоишь!

— А как же присяга? — Лонго остановился в трёх шагах от пляшущего в руке лезвия. — Просто возьмёшь, и сбежишь? Трус!

Капитан отступил на шаг, прижавшись к холодному камню спиной.

— Я уйду, а не сбегу, — ответил он хрипло. — Моя служба кончилась. Воины пустыни не служат побеждённым.

— Оправдание труса, — парировал телохранитель, не отпуская взглядом чужих раскосых глаз. — И предателя.

— Как скажешь. — Щека пустынника дёрнулась. — Но всё равно, никто не будет резать моих людей, как коз.

— А я бы мог приказать тебе, Эреглэ. И ты сделал бы со своими родичами всё, что я захочу. Потому, что мне известно твоё настоящее имя.

Рука с кинжалом упала вниз, словно подрубленная. Константин стоял, повернувшись лицом к Совету. Заходящее солнце коснулось гор, и витраж за королём загорелся мрачными багровыми всполохами. Тени упали на лица выложенных смальтой солдат, и они перекосились, стали уродливыми и чёрными. Песок под сапогами превратился в золу, золочёные доспехи поблёкли и теперь выглядели ржавыми. Лицо воинственного всадника приобрело цвет тухлого мяса.

Солнце садилось сквозь витраж с изображением мёртвого короля и казалось, что живой король, стоявший перед ним, с ног до головы закутан в пылающий багровый саван.

— Племена пустыни верят, что настоящее имя мальчика может знать только отец. Когда воин приносит присягу на верность, хозяин вправе потребовать открыть настоящее имя. А потом воину предстоит убить своего отца: ведь настоящее имя могут знать только господин и боги. Как ты убил его, Эреглэ?

— Удавкой, повелитель, — прохрипел кочевник. Лонго дважды ударил его кулаком в живот и, не давая упасть, схватил за горло, прижав затылком к стене.

— Я освобождаю тебя от присяги. Ты свободен, и твои люди тоже.

Телохранитель недоумённо оглянулся. Король кивнул, и Лонго с неохотой разжал руки. Капитан согнулся, растирая раздавленное горло.

— Но прежде я хотел бы показать, куда ты пойдёшь и поведёшь своих людей. Суффет, подайте мне вон ту безделку.

— Да простит меня повелитель?

— Песочные часы. Вот эти.

Суффет обошёл стол на негнущихся ногах и, обхватив часы обеими руками, приподнял, едва не уронив. Кормчий кашлянул в кулак, скрывая смех.

— Очень хорошо. По-вашему они тяжёлые?

— Как? Тяж… Что угодно повелителю? — Суффет непонимающе смотрел куда-то выше головы короля.

— Часы, — повторил Константин. — Песочные часы моего отца. Они тяжёлые? Мер двести будет?

Суффет тряхнул головой, разгоняя кровь.

— Будет и триста, я думаю.

— Прекрасно.

Багровый всадник, поднявший к небу ладонь, смотрел вперёд, в поисках новых, ещё не покорённых народов. Состоял ли он при этом из крашеного стекла или живой плоти, было неважно — король Мануил, прозванный Великим, был из той породы людей, что не меняются никогда. Посмотреть ему в глаза не получалось при жизни, не получилось и сейчас.

— Что там, за горизонтом такого интересного и важного, отец? Ещё один город, который не платит тебе дань?

Под копытами гордого жеребца, растоптанные, смятые, лежали символы покорённых земель: бык, знак Утики, города в двустах лигах к западу, цапля Лиссинаха, повелителя туагов, выдра Речного Народа… Не было только двух, проклятых до конца времён, теперь уже недалёкого — орла с распростёртыми над горой крыльями и открытого глаза. Королевская провинция Накарра и Накарра Дальняя, земля Смотрящих за горизонт. Две стороны одного Договора. Аверс и реверс одной монеты, которую вычеканил дед Ойнас, а потом взял, да и подбросил отец. Так, от скуки, из прихоти посмотреть: что выпадет?

— Полмира тебе было мало. Он нужен был тебе весь. А если где-то, за тысячу лиг, кто-то ещё не ползает перед тобой на коленях — к Рогатому такой мир?

Константин закрыл глаза. А когда открыл их снова, витраж взорвался, и великое королевство оказалось всего лишь причудливо уложенными стёклышками в металлической оправе. Они разлетелись по всему залу. В пустой проём ворвался ветер, который залез в потухший очаг и принялся бросаться горстями пепла. Люди поднялись с кресел и, хрустя стеклом, топча осколки мёртвого короля и его армии, столпились у окна.

Туман, сползший с гор, накрыл внешнюю стену и ворота — зрелище завораживающее и отталкивающее одновременно. Две сторожевые башни и убегающая в гору дорога ещё виднелись сквозь дымку, но это была лишь игра заходящего солнца и тени. Было ясно, что скоро и они растворятся в сером.

Внутренний двор перед башней пока был чист. Отдельные клочья тумана, оторвавшись от общей массы, перелетали через стену, стараясь прилипнуть к брусчатке, но, наткнувшись на чёрную полоску у ворот, таяли.

— Быстро он, — сказал кто-то сзади. — Хорошо, что принесли в жертву пятерых, послушали повелителя.

— До утра продержится, — ответил этому кому-то Магон.

Серое за внешней стеной стояло неподвижно. Только колыхались разодранные ветром края, прозрачные и тонкие, словно водоросли, которые шевелит прибывающая вода. Долго смотреть на эту мутную стену было невозможно — от её вида внутри кровоточило само человеческое естество.

— Эреглэ, подойди.

Пустынник, помедлив, шагнул ближе. Король ухватил его за ремни доспехов и притянул к себе.

— Хочешь уходить — иди сейчас, и уводи своих людей. Вы умрёте сегодня, и так, как захотите сами. Если останетесь…

Константин показал взглядом на безголовое тело, лежащее у самых ворот.

— Лонго отрубил им головы, одному за другим. Слуги не просили о пощаде, хотя обычно почти все просят… пока не дадут отвара. Потом он взял их за ноги и протащил вдоль стен. Видишь чёрные полосы? Это кровь, которая хлестала из их обрубков. Вот благодаря чему мы ещё живы. Эта мерзость не выносит свежей крови человека, посвящённой в жертву богам.

Пустынник молчал.

— Даже простой счёт на пальцах показывает: если резать по пять человек за день, люди в замке кончатся очень быстро. Так как ты собираешься умереть?

Константин отпустил ремни. Капитан перестал гримасничать, с лица сошли следы злобы, и оно стало безмятежным. Некоторое время они просто стояли рядом и молчали. Константин смотрел на чёрную полоску запекшейся крови, пустынник — на такую же узкую полоску неба, ещё свободного от тумана.

Потом Эреглэ ударил кулаком в толстую кожу нагрудника, коротко поклонился и побежал к выходу.

— Зря, повелитель, — вздохнул суффет. — Всё-таки одиннадцать человек…

— Пусть идут, — ответил Константин. — Иначе завтра во дворе окажемся мы. Лонго, стащи какой-нибудь гобелен и завесь эту дыру — дует.

За дверями послышался топот поднимающихся по лестнице ног. Великий дука вопросительно посмотрел на короля, но тот снова отвернулся. Дверь скрипнула, из неё выбежали слуги с блюдами, корзинами и кувшинами. Суффет, тяжело выдохнув, сел прямо на пол, обхватив голову.

За слугами, колыхаясь и постанывая, вполз Хаддат, чьи выпученные глаза от увиденного разгрома расширились ещё больше.

— Я… Я… успел, мой повелитель? — спросил он, заикаясь.

— Чего? — переспросил Константин.

— У меня всё готово. Всё как сказал повелитель… Список припасов, дрова, провизия… Песок… Песок, мой король. Он всё ещё сыпется? Я успел?

— А, часы, — понял, наконец, Константин. — Я не знаю. Хочешь — спустись вниз, и посмотри сам.

ГЛАВА 1. ПРЕДЧУВСТВИЕ

Семнадцатью годами ранее. Город. Двадцатый год правления Мануила Великого, сына Ойнаса.

МАНУИЛ

Этим утром весь мир был одного цвета — серого.

Закутавшись в толстый, пропахший собакой, плащ, правитель третьей части населённых людьми земель сидел на балконе дворца и, не моргая, смотрел вдаль. Там, в лиге от дворца, пенился прибой, над которым с печальными криками метались чайки — души утонувших моряков. Ночью был шторм, поэтому воздух пах солью, водорослями и гниющей рыбой. Иногда поднимался ветер, но он дул с моря, и становилось ещё хуже.

Можно было приказать зажечь ароматические палочки, лечь в постель и закрыть глаза. Но тогда бы снова явился другой запах — горящего человеческого жира, тяжёлый, смрадный. И Мануил снова увидел бы, как пламя облизывает лицо его жены. Как оно, плавясь, стекает вниз, на разгоревшиеся брёвна помоста.

Интересно — подумал король, поглаживая бархатистый бок персика, лежавшего на блюде в компании отборных, налитых соком, собратьев. Интересно, как долго человек может не спать?

Лоскуты ткани, завязанные на ветвях деревьев в знак скорби, были серого цвета, как и положено. Но отсюда, с балкона, они казались более светлыми, почти белыми. Цвет смерти, цвет безвременья, цвет разбавленного водой молока, цвет преисподней, Шеол, куда попадут все, каждый в своё время. Чтобы вечно скитаться в плотном тумане, без памяти и надежды.

А вот дым от зажжённых когенами костров, прижавшийся к вытоптанной земле — тот гораздо темнее. Он почти чёрный: это значит, что дух сожжённой жены никогда не найдёт дорогу обратно, чтобы стать беспамятной злобной тенью в ночи. Это значит, что все ритуалы проведены правильно и похороны, отнявшие столько сил, завершены. Осталось лишь раздать столпившимся у ворот беднякам остатки поминальной трапезы и привести в порядок сад. Убрать столы, лавки, засеять землю новой травой, посадить деревья, взамен сломанных и обгоревших. И жить дальше… Зачем? Для чего?

— Я проводил с ней слишком мало времени, Разза. Когда-то, выдумав оправдание своему невниманию, я пообещал завоевать для неё весь мир. Увы, она умерла раньше. Я посвятил своему обещанию всю жизнь — что ж, видно, она прошла зря. Нельзя завоевать весь мир. Наверное, это не под силу даже богам. Как только я умру, моё королевство разлетится на куски.

Разза, стоявший в тени, выслушал своего короля с обычным для себя выражением усталости на морщинистом лице.

— Однако я перебил тебя, Тайный Советник. Продолжай.

— Мы контролируем ситуацию в провинциях, мой король. Да, определённое брожение имеет место, особенно в Утике. Но ваше королевство, повелитель, простоит ещё тысячу лет.

— Брожение в Утике… Они никак не могут забыть своего прошлого… Впрочем, люди Запада всё время бывают чем-то недовольны. Не стоит зажимать их, пусть сусло бродит себе помалу. Главное, чтобы не полезло через край.

— Несомненно, повелитель, — Разза почтительно наклонил голову. — К несчастью, в последнее время голоса недовольных стали громче. В основном, это представители древних родов — а это весьма печально. Но вдвойне печально, что в их обществе замечен сын повелителя. Мои люди доносят, что он водит дружбу с контрабандистами из Лапы Черепахи, которые щедро снабжают его золотом.

— Он просто заложник… — Взгляд короля блуждал по лабиринту причудливого узора, вплетённого в волокна шерстяного ковра. — Зачем кому-то подкупать заложника? Какую выгоду ищут эти черепахи, или как их там?

— Он не заложник, повелитель, — мягко поправил Разза. — Он советник наместника и второй в очереди на трон.

— Оставь мне хотя бы право называть вещи своими именами, — скривился король. — Конечно, он заложник. Я сам его туда отправил, значит, могу и вернуть, как только пожелаю. Довольно с меня Утики — докладывай дальше.

— Как прикажет повелитель, — поклонился Разза. — Неприятная ситуация складывается на южных границах. Кочевники, мой король, вышедшие из пустыни. Ими перерезаны многие караванные пути. Если я сейчас скажу, что Нисибис в осаде, это не станет большим преувеличением.

— Брожение сусла на западе. Варвары на юге. На востоке только море — но, как знать, не полезут ли и из его пучины какие-нибудь демоны? А что север, Разза? Накарра, твоя родина?

— Накарра скорбит о кончине своей королевы, повелитель.

— Пустые речи, Тайный советник, — ответил Мануил, глядя, как его пальцы оставляют глубокие следы на пушистой кожице персика. — Впрочем, когда пусто в душе, для них самое время. Думаю, вся Накарра сейчас радостно пляшет: та королева, что умерла, никогда не была их королевой.

— Повелитель?

— Ответь мне, почтенный Разза: раздражает ли тебя моя скорбь по первой жене? Ведь за эту неделю я ни разу не вспомнил о твоей племяннице, а вторая жена имеет те же привилегии, и, наверное, достойна такой же любви…

— Повелитель волен любить и карать кого угодно. Если это не входит в противоречие с законами королевства и…

«И Договором» — подумал Мануил. Раздражение, которое можно было бы списать на бессонную ночь, усилилось, стало острым и больным, как входящее в печень железо.

— И Договором, — подтвердили из тени. — Не изволит ли повелитель объяснить: зачем ему потребовалось моё присутствие? Ведь всё, что я докладываю, давно ему известно.

Мануил молчал. Ветер шелестел листьями пальм, играл со складками ткани, покрывающей золочёные доспехи гвардейцев. Внизу, скрытый под пеленой утреннего тумана, лежал Город, сердце его королевства. Он ещё не проснулся до конца: было слишком рано. Но ветер уже принёс во дворец невнятный шум — это лавочники начинали распахивать ставни и раскладывать товар, это портовые грузчики шли на работу, грохоча тяжёлыми сандалиями по гулкому деревянному настилу, это перекрикивались дневная и ночная стража. Наступал новый день, и никому из вновь открывших глаза не было дела ни до маленького сухого человека в тяжёлом кресле, ни до его скорби.

— Лекарь… Тот, который осматривал Тамилу. Тот, что принимал роды. Я велел тебе допросить его…

— Смерть королевы была естественной. Я скорблю, повелитель.

— Естественной? — Мануил вонзил пальцы в тёплый бок персика, пачкая их липким пахучим соком. — У неё ребёнок лежал в чреве поперёк. Колдовство ли это, или злой умысел, я не знаю. Я знаю лишь одно: это НЕ естественно.

— Такое случается, повелитель. — Голос Раззы был тих и бесплотен, словно его обладатель, одетый в облегающие чёрные одежды, слился с тенью, стал её частью, оправдывая все слухи о себе. — Следов колдовства обнаружить не удалось. Возможно, это удалось Верховному когену, но, смею предположить — нет, не удалось. Иначе, я бы уже знал.

Веки Мануила дрогнули.

— Я желаю видеть этого лекаря.

И снова короткое отрицающее движение головой:

— Его сердце не выдержало пытки иглами. Откровенно говоря, я удивлён, как ему удалось выдержать всё остальное.

— Получается, больше некому ответить за смерть моей любимой жены?

— Если мой король прикажет, виновные найдутся, и вид их страданий сделает его скорбь не такой острой. Однако думаю, повелитель понимает, что вина, взятая на себя под пытками, не всегда бывает настоящей. — Разза немного помолчал. — Кажется, я понял, для чего повелитель пригласил меня.

— И для чего же?

— Скорее всего, повелителю сообщили о слухах, которые бродят по Городу. Будто бы к кончине королевы приложили руку люди из моего народа.

— Её душа уже в Шеоле, — невпопад произнёс Мануил, и чёрный человечек почтительно замолчал. — Душа моего нерождённого сына тоже. Они скитаются в тумане, и Тамила кормит его грудью, в которой нет молока, только уголь.

— Это ужасно, повелитель, — сухо сказал Разза.

— Ужасно верить в такое? Увы — в это верили предки, и другой веры у меня нет. А во что верят у вас, в Накарре?

— Повелитель желает, чтобы я повторил общеизвестное?

— Именно, — подтвердил Мануил, разглядывая гвардейцев, застывших в боковых арках. Их глаза, сверкающие в прорезях шлемов, были полны гордости от оказанной им чести. Приказать бы им выбросить старика с балкона, пусть летит себе вниз чёрной птицей. Но нельзя — Договор запрещает. Воистину, короли — самые несвободные люди на земле.

— В Накарре не верят в богов. Мы верим в здравый смысл, завещанную предками мудрость и кровную месть.

— Но у вас же есть жрецы — эти странные старики с отрезанными веками. Чему они вас учат? Что станет после смерти с теми, кто слушает их слова?

— Смотрящие за горизонт — не жрецы. Чтобы понять, кто они, нужно родиться в Накарре. Да простит меня повелитель, но он снова задаёт вопросы, ответы на которые ему известны.

— Иногда короли бывают, капризны, как дети, — усмехнулся Мануил. — Так что ждёт тебя после смерти, а, Разза?

— Все воскреснут в назначенный час. Верховный Судья будет творить суд и назначит каждому наказание. До тех пор нам запрещено подчиняться законам, написанным людьми.

— Несомненно, кровная месть — гораздо лучший способ управления, чем законы, написанные людьми. — Мануил раздражённо поморщился. — Ну, хорошо, оставим вопрос о законах… Что, если человек прожил жизнь праведно, и не совершал дурных дел? Он тоже будет наказан Судьёй?

— Так не бывает, — не согласился чёрный человечек. — За каждым что-то есть. Пусть небольшой, но грешок. Пусть маленькая, да скверная тайна. Повелителю это хорошо известно.

— А как насчёт тебя, Разза? — Король поймал бегающий взгляд накаррейца, но не увидел ничего нового. Чёрные маслянистые глаза блестели равнодушным матовым блеском, как у вороны, клюющей труп. Так мог бы смотреть уголь, будь у него глаза. — Какую тайну скрываешь ты? Вдруг Верховный Судья прикажет пытать тебя иглами, как того лекаря?

— Не нам выносить себе приговор, — поморщился накарреец. — Пустые разговоры, повелитель. С нами случится лишь то, что случится — нет смысла размышлять об этом.

— Кто ты, Разза? — спросил король, прикрыв рукой слезящиеся глаза: дыму от костров наскучило ползать по земле, и он устремился вверх. — Мы знакомы лет тридцать, но мне ничего не известно о тебе. Я даже имени твоего настоящего не знаю. Кому ты верен? Этим старикам с отрезанными веками? Или мне?

— И повелителю, и своему народу. Накарра — такая же часть королевства, что и остальные. По-накаррейски «разза» означает: старший. Так называют меня в общине. А настоящее имя нам запрещено открывать чужакам.

— Как и пустынникам, — заметил Мануил, вытирая липкие пальцы о край плаща. — Впрочем, есть одно отличие: они вынуждены называть настоящее имя, когда приносят присягу служить и защищать. Я мог бы повелеть делать то же и накаррейцам. Чтобы быть уверенным в их преданности.

— Это противоречит Договору.

— Договор можно и изменить.

— Повелитель, наверное, шутит, — вяло сказал Разза. — Договор нельзя изменить. Его можно только разорвать.

Какое-то время два маленьких сгорбленных человека пристально смотрели друг на друга. Первым глаза отвёл король и, подумав, щёлкнул пальцами, подзывая Янгу. Она тут же ворвалась на балкон, едва не перевернув трёхногий медный светильник, затанцевала вокруг кресла, потом улеглась, положив огромную треугольную голову на колени хозяина.

— Нет… — Мануил рассеянно гладил собаку, а она вяло ворочала пастью, норовя ухватить за руку. — Договор заключён на тысячу лет, не нам его разрывать. Жители Цирты искусны в земледелии, в Сабатее добывают лучшие красители, в Накарре Дальней стоят башни, стерегущие древнее зло. Каждый народ полезен по-своему, каждая провинция — просто часть целого. Каждый гражданин, будь он утийцем или накаррейцем — мой слуга. Это ведь так, да? По-прежнему — так?

— Как же иначе, повелитель? — медленно произнёс Разза.

— Как же иначе, — задумчиво повторил король, теребя рыжий мех. Собака от удовольствия прикрыла глаза и вывалила язык, капая слюной на причудливую мозаику. — А вот как: мне всё чаще кажется, что я не живу, а сплю, и моё королевство мне снится. И все вы снитесь — даже ты, Разза.

— Да простит меня повелитель, но я хотел бы ещё раз обратить его внимание на слухи, которые ходят в Городе…

— Варвары на южной границе сожгли ещё один оазис, — перебил Мануил. — Утика грезит былым величием. Цирта требует снизить налоги и грозит поднять цены. По Городу ползут слухи о том, что накаррейцы отравили королеву, чтобы возвести на престол наследника своей крови. Моя армия уже два года не ходила в походы и превращается в никчёмный сброд, по недоразумению одетый в красную кожу королевских пехотинцев. Я хочу повести их в бой, но, как быть, если враг уже покорён. Если он — часть твоего королевства?

— Многие вещи можно решить дипломатией, — поклонился чёрный человечек. — На все вопросы существуют ответы.

— И каковы же они, эти ответы? Почему пустынники вдруг перестали угонять людей в рабство, и вместо этого начали вырезать караваны и поселения до последнего человека?

— Разумеется, дело в их вожде. Этот Агд — не просто военный лидер, а ещё что-то вроде жреца. Кстати, это имя переводится на общий язык как «слуга». Очевидно, слуга бога, которому эти дикари поклоняются. Потому они никогда не берут пленных: этот самый бог велит им убивать всех неверных.

— Но почему никому из пленных не предлагают принять новую веру? Думаю, любой торговец пошёл бы на это, чтобы сохранить товар и жизнь.

— Потому, что её нельзя принять, — ответил Разза. — Она даётся по праву рождения, как дар. Чтобы исповедовать веру пустынников, нужно родиться в шатре и быть вскормленным молоком верблюдицы. Да простит меня повелитель, но эти люди верят в то, что скоро будут править миром.

— В одном они правы, — сказал Мануил, глядя, как пальма машет ему длинными листьями. — Мир — такая штука, которой кто-то обязан править, иначе начинается резня. Этот Агд — проблема, которая становится всё серьёзнее. Ещё год назад он был обычным разбойником, а теперь номарх Нисибиса теряет по три сотни солдат в месяц. Теперь людей для охраны караванных путей не хватает, достаёт сил лишь огрызаться. Это крайне неприятно.

— Барс сам выбирает, где охотиться, — сказал Разза, пряча усмешку. — Если барса загнать в клетку, никто не станет его бояться. Над ним будут смеяться.

— Есть сложность, — сказал Мануил, пристально глядя в блестящие вороньи глаза. — Барсы не живут в пустынях, вдали от караванных троп и оазисов. Я мог бы поднять всю армию, сорок тысяч воинов. Думаю, через несколько недель у меня останется тысяч пять: остальные лягут в песок от кровавого поноса и отравленных стрел. Знаешь, как говорят в Нисибисе, когда что-то потеряно безвозвратно — ищи змею в пустыне…

Разза едва заметно кивнул, не переставая блестеть глазами, словно умение моргать было ему неведомо.

— Змею в пустыне должны искать те, кто там рождён. Номарха я заменю, но мне понадобятся наёмники, Разза. Из местных. Неделю назад я просил у накаррейской общины полмиллиона мер золота на новых солдат. Каков их ответ?

— Они просили напомнить… — Разза откашлялся в маленький сморщенный кулачок. — Повелитель должен общине уже восемь миллионов мер.

— И что? — Взгляд Мануила был безмятежен. — Община сомневается в моей платёжеспособности?

— Они согласны дать денег, — мягко ответил Разза. — При одном условии…

— Вот как… Они уже ставят условия своему королю… Что это за условие?

— Община просит повелителя разрешить в Городе строительство башни Смотрящих за горизонт. Чтобы люди моего народа могли отправлять необходимые ритуалы там, где живут. Пока же, чтобы похоронить мёртвых, нам приходится переправляться через пролив, на родину предков. Думаю, повелитель согласится — это не очень удобно.

— Ты прекрасно знаешь, что та мерзость, что стерегут ваши башни, никогда не пересечёт пролив. Ты прекрасно знаешь, что это — плевок в лицо Валидату. Но ты всё равно пообещал общине своё содействие. Ведь это же в интересах всего королевства, разумеется. В моих же интересах — как же иначе?

— Повелитель смотрит прямо в мою душу. Позволит ли он проявить проницательность и своему верному слуге?

— Изволь, — ответил Мануил, не глядя на собеседника.

— Если условия общины неприемлемы, почему бы повелителю не поднять налог с Торговой Гильдии? Полмиллиона мер — настолько смешная сумма для Кормчего, что он, без сомнения, будет счастлив, угодить своему королю.

— А почему бы общине не выделить своему повелителю полмиллиона мер безо всяких условий? Может, тогда ползущие по Городу слухи, порочащие твой народ, прекратились бы?

Янга подняла морду, недоуменно посмотрела на хозяина и отрывисто гавкнула. Похоже, пальцы, рассеянно перебирающие шерсть, сжались сильнее, чем обычно и причинили ей боль.

— Нет. — На покрытом морщинами лице Раззы не дрогнула ни одна жилка. — Слухи ходят только по дорожкам, которые кто-то вымостил золотом. А Мануил, Белый Барс, никогда ни за что не платил. Он просто брал то, что считал своим.

— Это просто красивые слова, — дёрнул щекой Мануил. — Но за эти слухи я не платил, тут ты прав.

— Кто-то распускает их за спиной моего короля. Скоро остановить это можно будет, только применив силу. Но захочет ли повелитель сделать это, чтобы защитить накаррейцев? Дикарей, которые не подчиняются никаким законам?

— Вы такие же мои подданные, как и остальные.

— Так что мне ответить общине?

— Что мне нужно переговорить с Валидатом, — хмурясь, ответил король. — Постараюсь уговорить его, хотя это будет нелегко. Он ненавидит ваши обычаи. При этом напоминает торговца, чьё место на базаре занял какой-то чужак. Лично мне нет никакого дела до того, кто кому поклоняется. Лишь бы служители Гаала не резали адептов Яма — ведь и те, и другие платят мне налоги.

— У повелителя всё ко мне? — осведомился Разза.

— Есть ещё одно дело, — сказал король, поправляя сползающий на пол плащ. — Гева… Твоя племянница, и моя вторая, а теперь — единственная жена…

Перед глазами тут же возник образ Тамилы — совсем ещё юной, бесстрашной и обольстительной. Как же она была прекрасна в тот день… Чёрные волосы растрепались после долгой скачки, от них пахло потом и солнцем, а кожа была упругой и солёной на вкус. Тогда он взял её прямо в беседке — вон в той, кажется. Её устремившийся к небу острый шпиль теперь почти не виден под разросшимся плющом. А потом родились близнецы — Теодор и Андроник. Такие же дикие, взявшие от матери тонкую кость и волосы цвета воронова крыла.

«Почему ты должен брать вторую жену? Неужели тебе мало меня? Только позволь, и в постели я измотаю тебя так, что ты и не вспомнишь ни о какой накаррейской шлюхе! И буду делать это каждую ночь — только скажи».

«Тамила, она не шлюха. Это просто маленькая девочка. Ей ещё нет и трёх… Ничего не поделаешь — мы с ней помолвлены».

«Но она быстро вырастет, и разлучит меня с тобой!»

«Это будет ещё очень нескоро. У нас с тобой есть целых тринадцать лет. Благодари Раззу, что организовал помолвку со своей племянницей, и дал нам такую долгую отсрочку. Понимаешь, в этом году мне необходимо взять вторую жену накаррейской крови. Того требует Договор».

«Глупый Договор… Отмени его!»

«Я не могу, Тамила. Будет война, а мы ещё не готовы к ней. И вряд ли когда-нибудь будем готовы. К тому, что заставило моего отца подписать Договор, нельзя быть готовым никогда».

«Ты — король, а короли могут всё!»

— Не всё, — повторил Мануил про себя, беззвучно шевеля губами. — Я обещал тебе тринадцать лет, воронёнок… Но, сколько из них я провёл с тобой? Полтора, или два — если сложить все наши дни вместе. Покорение мира — увлекательная вещь, Тамила, очень трудно оторваться. А потом всё кончается, и ты остаёшься один на один с этим миром. Не этого я хотел, воронёнок…

— Повелитель?

Янга сладко зевнула и захлопнула пасть, громко лязгнув зубами. Мануил вздрогнул, и устало потёр виски, в которых пульсировала далёкая тупая боль — отголосок бессонной ночи. Наваждение рассеялось, и образ Тамилы истаял. Остался только балкон, ограждённый ажурными колоннами и терпеливый ожидающий взгляд маленького человечка в чёрном.

— Когда Геве рожать? Вроде бы — через три луны?

— Через три луны, мой король…

— Надеюсь, с ней не случится ничего подобного?

— За ней следят лучшие лекари моего народа.

— Значит, чтобы Тамила осталась жива, мне стоило поручить её заботам лекаря из Накарры? Почему ты не посоветовал этого раньше, Тайный советник?

Разза выдержал долгий взгляд повелителя и ответил:

— Повелитель, Тамила умерла потому, что так захотели боги. Судьбу не обманет никакой лекарь, даже самый искусный.

— Боги? — рассеянно переспросил король. Сидящий за столиком для письма начальник мытарей осторожно вытянул затекшие ноги и с наслаждением похрустел обутыми в сандалии ступнями. — Чьи боги, Разза? Мои, или твои?

— У нас в Накарре нет богов, — снова поклонился Разза. — Осмелюсь дать повелителю один совет…

— Это твоя обязанность — давать мне советы, — усмехнулся Мануил. — Хочешь сказать, что мне пора унять свою скорбь?

— Я просто хотел напомнить, что у вас есть два взрослых сына. Что кроме мёртвой жены, у вас есть живая, которая в скором времени подарит вам третьего. Жизнь продолжается, и будущее королевства, несомненно, окажется потрясающим. Если же повелитель даст волю страстям — оно будет страшным.

— Несомненно… — Мануил позволил себе лёгкую усмешку. — Ты вот что… Привези Геву сюда, во дворец. Если я буду знать, что она находится под охраной Святого отряда, мне станет легче. Возможно, со временем, даже вернётся сон…

— Невозможно, повелитель, — развёл руками Разза. — Срок уже велик, она не перенесёт горной дороги. В Бирсе ей и вашему сыну ничего не угрожает.

— Сын… — Мануил попробовал это слово на язык. — Отчего ты так уверен, что это именно — сын?

— Это сын, повелитель, — ответил Разза, и Мануил различил в его голосе отчётливые нотки брезгливого превосходства. — Так было обещано, давным-давно.

— Вряд ли эта новость обрадует близнецов, — задумчиво произнёс Мануил. — Так ты запрещаешь мне видеться с женой?

— Нет, повелитель. Советую. Рекомендую оставить Геву в Бирсе, под моим присмотром. Дождаться родов, а затем устроить праздник для всего Города.

Разза учтиво поклонился, ниже обычного — это движение должно было завуалировать прозвучавшую дерзость.

— И зачем же мне ждать?

— Для блага самого повелителя и всего королевства. Сейчас слишком зыбкое время. Избавьте жену и сына от его тягот.

— Ты свободен.

Разза кивнул, накинул капюшон и растворился в тени. Янга повернула голову, провожая его недобрым взглядом. Когда шелестящие шаги стихли, за поворотом раздался короткий металлический лязг: гвардейцы отдали честь.

— Слышишь, Янга — моя гвардия уже салютует ему… И кто, спрашивается, король в этом королевстве?

Собака коротко проскулила и рухнула на бок, придавив ноги хозяина. Мануил поднял с блюда раздавленный персик, покачал в руке, намереваясь бросить вниз, в сад, но передумал:

— Закхей!

Сонные коровьи глаза разомлевшего на утреннем солнце начальника мытарей сразу стали осмысленными и цепкими. Он выпрямился за столиком, сбрасывая оцепенение и дремоту:

— Повелитель?

— Сколько накаррейцев проживает в Городе?

— Не меньше тридцати тысяч, — после недолгих сомнений произнёс Закхей, почёсывая кончик носа медной кисточкой для письма. — Да простит меня повелитель, но точные данные будут только к началу следующей луны. Слишком уж быстро прибывают новые переселенцы.

— Сколько из них обладают правом гражданства?

— Четверть, не более. Остальные переплывают через пролив чуть не на плотах и селятся у родни, что уже обжилась здесь. Живут друг у друга на головах, налогов не платят. Пересчитать их можно только на пальцах, но у меня уже не хватает ни пальцев, ни людей.

— Откуда они плывут? — спросил Мануил, сбрасывая с колен полы плаща: стало слишком жарко. — С нашего побережья, или из Накарры Дальней?

— Люди Тилиски вполне довольны жизнью под властью повелителя. Это отребье с гор, мой король. Те, кто поклоняется старикам с отрезанными веками. Да простит меня повелитель, но я не вижу никакой пользы для королевства, если в Городе появится это сооружение…

— Заставь их платить, Закхей, — закусив губу, сказал Мануил. — В моём королевстве подати платят все. Скоро мне понадобится очень много золота.

— Это будет непросто, повелитель… По Договору они неподсудны нашим судам. Одна морока с ними — десять лет назад их и пяти тысяч не набиралось.

— Чем же они живут?

— Кто чем, повелитель. Кто — перевозками, кто — рыбой. Другие разбойничают, и, по слухам, сильно подвинули в этом деле местных ребят. Дают деньги в рост, посредничают в сделках, скупают всё, что хоть что-то стоит. Известен ли повелителю квартал Бенот Сукотт, у восточных ворот?

— Шлюхи? — поднял бровь Мануил.

— Да, повелитель. Девичьи палатки. Ещё недавно накаррейцев туда близко не пускали, потому, что сплошь ворьё и голытьба. А сейчас у них добрая половина борделей. И по всему Городу так: вкладываются в землю, доходные дома, в заведения. Водится у них золото, нечего сказать. Этот Договор, он намного больше пользы принёс им, чем нам. Сейчас они просят позволить им построить какой-то Дом, завтра попросят место в Совете, послезавтра — кто знает?

— По-твоему, выходит: накаррейцы считают, что это их Город, — вяло заметил Мануил. — Звучит весьма… Смело…

— Я никогда не позволил бы себе… — Закхей нервно сглотнул и потянулся к отчаянно зудящему носу. — Но если повелитель изволил выразить собственное мнение, то я к нему присоединяюсь. Пока они нас боятся — но это только пока. Никто не любит чёрных, все будут только рады, если их вдруг не станет.

Мануил застыл, глядя в одну точку где-то на горизонте, чуть дальше пенной линии прибоя. Двигались только пальцы, ползающие в собачьем загривке.

— Хорошо, что мой отец так и не вступил в брак с накаррейкой, — произнёс он в пустоту. — Старик умер вовремя. Увы, у меня не вышло провернуть тот же фокус. Разза оказал мне большую услугу с этой помолвкой, иначе накаррейские ребятишки уже давно бегали бы по этому саду, и вовсю грызлись со сводными братьями. Пришло время вернуть долг. Что ты думаешь о нём?

— Его прозвали Чёрным Пауком, — сказал Закхей, откладывая кисточку на край стола. — А ещё Человеком — Из — Тени. Раззу боятся, и никто не смог похвастаться тем, что сумел прочесть его мысли. Такому человеку трудно доверять, да простит меня повелитель. Совершенно непонятно, кому он верен больше — королю, или своему проклятому народцу…

— А кому верен ты? — неожиданно спросил Мануил, и захваченный врасплох Закхей выпучил глаза. — Дыши глубже, мытарь, не то тебя хватит удар. Что насчёт этих слухов? Они ходят по Городу?

— Не просто ходят, повелитель, — заикаясь, ответил перепуганный Закхей. — Об этом говорят в лавках и постоялых дворах, на городских улицах, в самых богатых домах — в полный голос, как о самой обычной вещи.

— Кто распространяет эти слухи? И, самое главное — кто платит за то, чтобы об этом говорили возле каждой лавки?

— Из казны на эти цели не ушло ни медяка, — пискнул начальник мытарей, стараясь не смотреть в пустые глаза своего короля. — Я бы знал, повелитель.

— Это понятно, — Мануил с хрустом потянулся, разминая спину. — Конечно, не ушло. Иначе ты давно сидел бы на колу, а за твоим столиком ёрзал кто-нибудь поумнее. Платит за это кто-то другой, слава богам. Не хватало ещё мне оплачивать собственные похороны. Так кто же хочет, чтобы я нарушил Договор? Кто желает смерти моей державе?

Закхей замер, глотая нагретый поднявшимся солнцем воздух мелкими птичьими глотками. На самом кончике его грачиного носа повисла большая капля пота, грозящая неминуемым падением на дорогую бумагу.

— Я… я… повелитель… Я не знаю…

— Ой, ли… — произнёс Мануил, и правое веко начальника мытарей задёргалось. — В Городе хватает могущественных людей, но лишь у нескольких достанет смелости устраивать свои дела в дни моей скорби.

— Д… Думаю, повелитель, что эти могущественные люди вовсе не желают смерти державе, — выдавил из себя Закхей, мокрый с головы до ног. — Скорее, в дни вашей скорби они хотели бы поддержать повелителя. Мне так кажется…

— Мне стоило чаще бывать дома, — задумчиво произнёс Мануил. — Покорение новых земель славно разгоняет кровь, но часто мешает быть в курсе происходящего под самым носом. Гонца к Валидату, самого быстрого.

Закхей замер над листом бумаги, готовый ловить каждое слово.

— И к Магону, в Торговую Гильдию… Напиши обоим, что ползущие по Городу слухи нужно пресечь, пока они не привели к войне. Напиши, что, если они так желают этой войны, пусть добудут неоспоримые доказательства того, что Тамилу убили люди Раззы. Хотят поддержать меня в дни скорби, говоришь? Времена скорби могут прийти к любому в этом Городе…

Когены в саду принялись тушить костры морской водой, сопровождая свои действия заунывным ритуальным пением. Янга подняла голову и зарычала: вой когенов пришёлся ей не по душе. Закхей, сгорбившись за столом, выводил буквы. Солнце поднялось ещё выше, выгоняя с балкона тень и прохладу. Надо бы вернуться в покои и приказать, чтобы зажгли ароматические палочки, подумал Мануил. Но не двинулся с места.

— Янга, домой…

Собака тоскливо завыла, совсем, как когены внизу. Прижала хвост к задним лапам, но ослушаться не решилась — поплелась прочь, то и дело укоризненно оглядываясь.

— Ты закончил?

— Да, повелитель.

— Теперь оставь меня, я хочу побыть один.

Король подождал, когда Закхей выйдет с балкона и негромко позвал:

— Теодор, подойди…

Один из гвардейцев, высокий, узкоплечий, отлепился от стены и стащил с головы шлем. Оставив щит и копьё прислонёнными к стене, он быстрым шагом подошёл к креслу и упал на колени, целуя руку короля. Рука ласково погладила его по жёстким чёрным волосам цвета воронова крыла.

— Вчера ты попросил меня о своём тайном присутствии на этой встрече. Итак, услышал ли ты то, что хотел?

Лицо Теодора исказила гримаса ненависти. Отброшенный в сторону, шлем покатился по лестнице и замер, уткнувшись в бордюр из дикого камня.

— Да, отец. Чёрный чувствует себя хозяином в этом дворце. Упивается своей безнаказанностью.

— Но за двадцать лет он ни разу не подвёл, — перебирая в пальцах складки плаща, сказал Мануил. — Очень скоро тебе придётся править, сын. Праздновать свои победы. Совершать свои ошибки. Что бы ты сделал на моём месте?

— Они убили мою мать, и моего нерождённого брата, — оскалился сын. Под кожей его лица плавали чёрные пятна. Казалось, что вот-вот, и кипящая ярость брызнет сквозь поры. — Скоро они доберутся до меня с Андроником, а потом и до тебя. Чтобы посадить на трон ублюдка, рождённого Гевой. Надо ударить первыми, отец — время пришло.

— Осторожно, мальчик, — глухо ответил Мануил. — Сын Гевы не ублюдок. Он будет обладать такими же правами, как и ты — за исключением первородства.

Теодор упрямо тряхнул головой, поднимаясь с колен.

— Прости, отец. Ты знаешь: я не задумавшись, отдам за тебя жизнь. И я не держусь за своё первородство. Но допустить, чтобы на трон сел этот ребёнок, кем бы он ни был, мы не можем. Это будет конец всему, что ты сделал.

— Своими безумными словами ты призываешь меня разорвать Договор и объявить накаррейцам войну. Войну, выиграть которую невозможно.

— Мы победим, отец. Вырвем сорную траву с корнем. — Теодор наотмашь рубанул по воздуху ребром ладони. — Это следовало сделать сразу.

— Вольно тебе так говорить, — сказал Мануил, прикрыв глаза рукой. — Тебя там не было. Ты не слышал, как кричали закалённые в боях солдаты. Никто из нас не видел ничего подобного раньше. Мы были глупцами, не разузнав, как следует, с чем можем столкнуться в этой стране.

Серая волна с огненными прожилками снова поднялась перед глазами. Во всех подробностях, как будто это случилось вчера. Поднялась над свирепой наёмной конницей, ворвавшейся в накаррейский лагерь. Над курганом из трупов пехотинцев в красных кожаных доспехах, нанизанных на скользкие чёрные колья. Над орущей, лезущей в пролом толпой, охваченной жаждой крови. Поднялась, постояла и упала — беззвучно.

И над полем боя возник тысячеголосый вопль, дикий визг пожираемой заживо плоти. Как круг, расходящийся по воде, серое крутящееся марево покатилось дальше. Перемалывая своих и чужих, подминая их под себя.

— В тот день отец потерял десять тысяч. Больше, чем когда-либо. Помню, как он сказал мне: если это повторится, мы останемся без армии. Конечно, он не желал подписывать никаких Договоров, и всё же был вынужден. Чтобы чёрные всегда были под боком — вот как он сказал. Чтобы их знание не досталось другим. Хотел изучить их башни и то, что они сдерживают.

— Выходит, дед ошибся, — нетерпеливо дёрнул плечом Теодор. — Вышло так, что это чёрные изучили нас, и поняли: бояться нечего. Надо было покончить с ними сразу. А он позволил им не просто выжить, но размножиться.

— Здесь нет его вины, — покачал головой Мануил. — Накаррейцы весьма средние воины, но их старики с отрезанными веками хранят в своих башнях древнее и смертоносное знание. Если бы ты видел этот туман вживую, даже у тебя не хватило бы духа продолжить войну. Ни у кого бы не хватило. Эта мерзость не из нашего мира. Мне показалось — сквозь небо прорвался Шеол.

— Тогда мы не должны допустить, чтобы такая башня появилась в Городе, — упрямо ответил сын. — Не мы пользуемся благами Накарры вот уже тридцать лет, но накаррейцы нашими. Не они стали уязвимее за эти годы, но мы. Тридцать лет они отщипывали от нашего величия кусочек за кусочком, тридцать лет мы терпели это, скрипя зубами. А теперь они чувствуют нашу слабость и желают получить ещё больше. Желают получить всё!

— Но все эти годы между нами был мир, — сказал Мануил, сбрасывая с плеч плащ. — Плохой мир, унизительный. Но война с ними — намного хуже.

— Ты знаешь, что я прав, отец, — Теодор упрямо продолжал гнуть своё. — Разза давно хочет посадить на трон ребёнка своей крови. А ты потакаешь ему, держишь у самого сердца, словно близкого друга.

— Очень скоро мы снова станем врагами, — невозмутимо ответил Мануил. — Но лишь тогда, когда я буду уверен в победе. Пока же меня больше заботит этот Агд, кому бы он ни служил.

— Это же варвары, — поморщился сын. — Они служат лишь своему бешенству и невежеству.

— Это так, — согласился Мануил, оглядывая разорённый, раненный чёрными проплешинами кострищ сад. Теодор стоял по правую руку, но смотрел не вниз, а на лицо отца, пытаясь отгадать, о чём тот думает. — Но и не так.

— Отец?

— Большинство из них — обычные фанатики, способные лишь слепо подчиняться приказам. Их откармливают отрыжкой из догм и обрывков пророчеств, подобно тому, как пеликан кормит своих птенцов. Но есть и другие. Те, кто кормит. Вот это и есть наши настоящие враги, сын. Не накаррейцы.

— О чём ты, отец? Я не понимаю.

— Есть ли новости от Андроника? — спросил Мануил, любуясь сыном. Как быстро летит время. Всего несколько лет и вот он уже выше на целых две головы.

— Почему ты спрашиваешь об этом у меня?

— Он давно не присылал писем. Наверное, до сих пор считает себя в опале.

— Да что с ним может случиться в Утике? — Теодор отвернулся, слишком быстро, слишком нарочито. — Хоть немного бы пожить в такой опале, советником наместника. Иногда я думаю — может, это мне следовало подарить брату шрам под рёбрами, и отправиться отбывать столь непосильное наказание? У него ещё достаёт наглости брать деньги у работорговцев…

Нехорошо, подумал Мануил, запустив ладонь под шёлк рубашки: закололо сердце. Нехорошо. Не пристало детёнышам барса грызть друг друга, когда лес вокруг вот-вот заполыхает. Стоило больше времени проводить дома.

— Что, лучше быть советником наместника, чем моим наследником?

Теодор, скрипя медными пластинами, старательно отворачивался, косил чёрным глазом и молчал.

— Вы уладили ту давнюю ссору?

— Не я был её виновником. Не мне, и жалеть о ней.

— И всё же?

— Сейчас у нас вовсе нет никаких отношений. Тебе он присылает хотя бы финансовые отчёты, а мне не написал ни строчки.

— Напиши ему сегодня же и отправь письмо с самым быстрым всадником. Нельзя, чтобы старые обиды подтачивали братскую любовь. Разза прав — наступает зыбкое время.

— Для чего ты позвал меня, отец? — спросил Теодор, и его нетерпение выдали вспыхнувшие глаза. Эх, всем хороша кровь Тамилы, будь она хоть чуточку холоднее. — Наверное, не для того, чтобы узнать, как дела у брата?

— Нет, — улыбнулся Мануил. — Скажи: на какое количество гвардейцев ты мог бы положиться полностью? Как на себя, как на меня?

— Три сотни, — подумав, ответил Теодор. В его чёрных глазах разгорался охотничий азарт. — В Святом отряде нет трусов и болтунов, но шесть сотен — это слишком много. Пойдут разговоры, казарменные пересуды, а накаррейские уши в этом городе торчат из каждой стены. Что мне предстоит сделать?

— Отправиться на юг. Выяснить из чьего кошелька получает золото Агд, — ответил Мануил, наблюдая, как охотничий азарт сменяется разочарованием. — За этим может стоять кто угодно. От лиумуйцев до первых людей Королевства. А может, те и другие сразу — только боги знают.

— Но, отец…

— С собой возьмёшь не больше полусотни. Переоденешь их во что-нибудь менее броское, поднимешь у своего седла знамя… Торговой Гильдии, допустим. Вряд ли это надолго собьёт следящих за тобой с толка, но даст пару дней форы.

— Ты отправляешь туда гвардию? — растерянно спросил сын, словно не веря своим ушам. — В такое время?

— Я отправляю туда тебя и твоих людей. Мне больше некому доверить это важнейшее поручение.

— Но… Если кто-то и впрямь снабжает дикарей золотом, то следы изменника следует искать здесь, в Городе, никак не на юге. Достаточно прочесать накаррейские кварталы…

— В Городе и впрямь слишком много ушей, — ответил Мануил. — Много и толстых кошельков — далеко не все из них накаррейские. Ты нужен мне на юге, сын, все нити ведут туда. Отыщи тех, кто осуществляет поставки, и тогда узнаешь имена тех, кто за них платит. Я очень жду этих имён. Надеюсь, когда ты вернёшься, то назовёшь мне их все. До одного.

— Прости, отец… Ты действительно считаешь, что набеги на оазисы важнее того, что происходит в Городе прямо сейчас?

— Несомненно, — не оборачиваясь, ответил Мануил.

— Прости, отец, — осторожно повторил Теодор, изо всех сил сдерживая обиду. Получалось плохо: старший из близнецов никогда не умел скрывать бурлящих в душе чувств. — Безусловно, я выполню твою волю. Однако…

— Однако?

— Я не вижу в твоём приказе никакой чести для себя. Похоже, что ты желаешь удалить меня из Города. Но зачем?

Мануил медленно повернул голову:

— А какой приказ ты счёл бы для себя честью, сын?

— Взять Бирсу, — ответил Теодор, не задумавшись ни на секунду. — Сжечь паучье гнездо. Привести в цепях обоих: и чёрного паука, и его шлюху. Вырезать нерождённый плод. Принести его в жертву во славу богов и повелителя.

После этих слов поднялся ветер, разорвавший в клочья дым от костров. Мануил перевёл взгляд на затылок коленопреклонённого сына, а потом снова уставился за горизонт. Из утренней дымки проступили неровные от горячего воздуха очертания городских кварталов: уходящая к небу громада Храма, огромное белое полукольцо Гавани, чьи гигантские шлюзы отсюда казались лишь маленькими точками. Издалека донёсся слабый, еле различимый рёв медных рогов: когены созывали народ к Храму. Наступало время утренней жертвы.

Крепость Бирса. Резиденция Раззы.

ЭЛАТО

— Здесь, в Бирсе, очень скучно, — пожаловалась сестра. Её тоненькие пальчики были прохладными и слегка влажными. — Мне часто снится дворец, его сады и фонтаны. Рыбки в фонтанах. Птицы, клюющие упавшие с пальм финики. У них огромные красивые хвосты… Я опять забыла, как они называются.

— Павлины, — подсказал Элато, улыбаясь.

— Правильно, — Гева улыбнулась брату в ответ. — В последние дни я стала рассеянной. Так тяжело сосредоточиться. Всё эти ужасные стены — они такие одинаковые. Камень на камне, да ещё песок. Смотреть здесь больше не на что.

Сестра была права. Сейчас, в рассеянных лучах заходящего за перевал солнца, крепость казалась ещё более унылой и неживой, чем обычно. До садов Мануила ей и впрямь было далеко. Взгляд натыкался лишь на неровные края выступающих из кладки камней. Стены, уходящие в стремительно темнеющее небо, со всех сторон сжимали в каменных объятьях небольшой дворик, по которому прогуливались, взявшись за руки, племянники Раззы.

— Мрачновато, — согласился Элато, оглядывая застывших на стене стражников. Их лица были закрыты чёрными платками: вечером ветер дул из пустыни и нёс с собой миллиарды песчинок, острых, как лезвие клинка. — Но зато безопасно. Ты не устала?

— Я не устала. — Сестра замотала головой, аккуратно придерживая выступающий вперёд живот. — В замке нечем дышать, а на улице всё время жара. Вечер — единственное время, пригодное для прогулок. Лекарь говорит, что, если я хочу родить повелителю здорового сына, то должна больше гулять.

— Хорошо, — покладисто согласился брат. — Так куда мы с тобой станем гулять? Будем ходить по кругу?

— Туда, — показала Гева, отняв руку от живота. — Там пологий подъём на стену. В ясные дни оттуда даже можно различить Город.

— Не скучай, — попросил Элато, не удержавшись от искушения погладить сестру по жёстким чёрным волосам. — Скоро ты вернёшься туда, не как вторая жена, а как королева. Как мать наследника повелителя.

— Быстрее бы, — отозвалась Гева. Её маленькие, слегка опухшие ступни оставляли в пыли узенькие следы, которые тотчас же заметал разгулявшийся ветерок. — Я ужасно скучаю по своему мужу. Повелитель был всегда добр со мной. Даже в тот, первый раз, он постарался и почти не сделал больно. Я знаю, он хороший человек. Я даже люблю его, наверное.

В чёрных глазах Элато блеснула непонятная искорка.

— Потерпи, лисичка. Дядя не совсем уверен в том, что тебе сейчас можно вернуться к мужу. Надо немного подождать.

— Долго?

— Вот вернётся дядя, и спросишь у него.

— Он обещал вернуться к вечеру.

— Обещал. Но не уточнил — к какому именно вечеру.

— Но почему… — Тут сестра споткнулась о предательски присыпанный пылью камень и на мгновение потеряла равновесие. Хорошо, что вовремя вцепилась в кожаный наруч брата. — Ой! Ну вот, опять! Из-за этого живота я не могу даже под ноги себе смотреть!

— Осторожно, лисичка… — Брат заботливо поправил лямку, сползшую с худенького плеча. — Даже здесь ты умудряешься отыскать неприятности. А что с тобой может произойти в Городе? Страшно даже представить…

— Не пугай меня, — фыркнула сестра и шутливо ткнула маленьким кулачком в плечо, затянутое чёрной клёпаной кожей. — Я уже не маленькая. И потом, я твоя королева — не забывай этого.

— Как я могу посметь, повелительница, — учтиво нагнул голову Элато. Сестра снова фыркнула, точь-в-точь, как разыгравшийся ручной лисёнок. — Что прикажет око Гаала?

— Расскажи, куда отправился дядя.

— Вообще-то, это тайна, Гева. — Элато перестал улыбаться. — Зачем такой маленькой девочке такая большая тайна? Кто-то попросил тебя узнать об этом?

— Никто меня не просил, — ответила Гева, обводя рукой пустынный двор, полный пыли и копошащихся в углах теней. — Кому здесь просить? Просто я по нему очень скучаю. Узнаю, где он, мне станет чуточку легче, вот и всё.

— Нет, Гева. — Элато покачал головой. — Прости, я не могу.

— Тоже мне, тайна… — Сестра капризно надула губки и сморщила смуглый лобик. — В Накарру он поехал. А здесь всем сказал, что в Город. А в Городе все уверены, что он сейчас в Бирсе. А в Накарре… Не знаю, уже запуталась.

— Ты… — Элато не нашёл слов. — Кто тебе сказал?

Сестра сдержанно улыбнулась, слегка подняв уголки губ. Но, вне всякого сомнения, в этой скромной улыбке крылось заслуженное торжество победителя.

— Сама догадалась. Это же наш дядя. Разза, Человек — из — Тени. Ну как ещё он мог поступить?

До обещанного Гевой пологого подъёма оставалось не больше пары десятков шагов. Уже показалась куча песка, нанесённого ветром в этот глухой угол. Элато остановился, привлекая сестру к себе, бережно обнял за плечи, заглянул в блестящие, вопрошающие глаза:

— Никому об этом не говори, лисичка. Даже сама с собой не говори. А всего лучше — сразу забудь, и никогда не вспоминай.

— Да знаю, — прошептала Гева на ухо, щекоча шею горячим дыханием. — Что я, маленькая? Мне уже шестнадцать.

— Хорошо, — сказал брат, нежно целуя Геву в мокрый от пота лоб. Заодно окинул быстрым взглядом стены и двор. Все стражники стояли, отвернувшись в сторону гор. Никто из них не мог услышать мимолётного разговора. — А что Сагалу, начальник над стражами? Он разрешает тебе подниматься на стену?

— Он следит за каждым моим шагом, — призналась сестра. — Его люди ходят за мной по пятам. Даже, когда я иду по нужде. Это так раздражает, Элато.

— Он выполняет приказ дяди. Ты должна слушаться его.

— Я пытаюсь. Но он такой мерзкий.

— Что есть, то есть, — усмехнулся Элато. — Ну, что, заберёмся на стену? Ты выдержишь подъём?

— Выдержу, — сказала Гева, неуклюже подбирая тяжёлый подол. — Я каждый вечер хожу сюда. Когда уходит дневная духота, стоять на стене — просто блаженство. Расскажи мне про Накарру. Я никогда не была нигде, кроме Города. Там, наверное, очень красиво, на нашей родине?

— Ну-у, — протянул Элато. — Нет, если честно. Такие же горы, разве что деревьев намного больше. Башни из дикого камня. Одни высокие, до неба, другие совсем маленькие, уже осыпавшиеся. Стада коз в горных ущельях. Городки размером с ноготок, населённые дикими, недоверчивыми людьми. Хижины из плоского камня. Крыши из гнилой соломы. Дикий холод по ночам. Старики с отрезанными веками. Всё, кажется, ничего не забыл.

— И всё равно, мне очень хотелось бы там побывать, — отдуваясь, ответила сестра. — А почему ты назвал наш народ диким и недоверчивым? Неужели они не встретили бы свою королеву с положенными почестями?

— Я расскажу тебе одну сказку, — сказал Элато, решив, наконец, что с сестрой ничего не случится, и она вполне способна добраться до стены. — Потом, когда будем наверху.

— Сказку? — Гева недоверчиво подняла тонкие чёрные брови. — Я ношу в своём чреве сына короля. По-моему, я уже выросла из того возраста, когда ждут от старшего брата сказку.

— Ну, это не совсем сказка, — поправился Элато, придерживая пыхтящую сестру под локоть. — Это, скорее, история. О том, что случилось давным-давно.

Наконец, подъём кончился, и показалась низкая грубая арка, выложенная из огромных валунов. Молоток каменщика слегка прошёлся по внешнему краю, стесав лишь самые острые углы. За аркой стена становилась узкой, и над ней нависало небо, неожиданно низкое. От обрушившегося со всех сторон простора закружилась голова. Действительно, после многих дней заточения в унылой каменной клетке, возможность провести здесь пару минут казалась праздником.

— Хорошо, — сказала сестра, выглядывая между каменных зубцов и глотая свежий весенний ветер. — Боги, как же хорошо!

— Здесь красиво, — подтвердил Элато, разглядывая сбегающую с каменной осыпи узкую ниточку дороги. — Прекрасный обзор. Лиг на двадцать, не меньше. Вот это марево, которое дрожит на горизонте? Это что, Город?

— Наверное. Но я ничего не вижу.

— Ничего, лисичка. Походила бы с моё в море, увидела.

— Сказку, — потребовала сестра, надышавшись. В небе разгоралось багровое пламя заката, а зависшая на горизонте полоска облаков стала угольно — чёрной. Диск солнца погрузился в неё почти на треть, и из глубоких ущелий стали осторожно выползать причудливые тени.

— Сказку, — согласился брат. — Только давай присядем. Ветер становится прохладным. Я не хочу, чтобы тебя продуло.

У другого края стены стояло несколько позабытых ящиков, грубо сколоченных из обрезков досок. Элато осторожно присел на край одного из них, пробуя на прочность. Стащил с шеи чёрный платок, аккуратно постелил сверху, и только потом махнул сестре рукой — присаживайся.

— Это будет страшная история? — с любопытством спросила Гева, массируя уставшие ступни. — Или грустная?

— Давным-давно Накарра владела всеми этими землями, — начал брат. Его пальцы были заняты перешнуровкой сандалий. — И другими. Не столь обширными, как у твоего мужа, но всё же…

— И как давно это было?

— Очень давно, лисичка. Может, тысячу лун назад. А может, десять тысяч. Тогда Накаррой ещё правили короли.

— Они были такими же мудрыми и смелыми, как повелитель? — спросила Гева. Элато долго смотрел, как что-то ещё не похожее на любовь, но уже похожее на гордость, дрожит в её блестящих глазах. А потом медленно покачал головой:

— Нет. Они не были такими же мудрыми и смелыми. По правде сказать, они были порядочными ублюдками.

— Спасибо тебе, — прошептала сестра, продолжая блестеть глазами. — За то, что спас ему жизнь.

А может, и не стоило, чуть не сказал Элато. Не стоило спасать твоего мудрого и смелого мужа. Ну, а каким ещё должен быть муж, если тебя готовят к браку с ним чуть не с пелёнок?

— Я не хотел спасать его. Это вышло почти случайно.

— Расскажи, — потребовала Гева. Брат пожал плечами:

— Что тут рассказывать? Взбунтовалась Гепра — одна из колоний Утики на Западном Берегу. Их там, как блох на дворовой собаке, этих колоний. Действовать надо было быстро, пока мятеж не распространился. Нас было не больше тысячи: пять сотен Святого отряда, местный сброд из ближайших гарнизонов и люди дяди. Сначала шло гладко: бунтовщики не ожидали, что войска подойдут так быстро и не успели подготовить город к осаде.

— А мой муж? — спросила Гева, поглаживая живот. — Должно быть, он повёл себя, как настоящий король?

Элато откашлялся. Шнурок в очередной раз сорвался с погнутого крючка и вырвался из вспотевших пальцев.

— Мануил никогда не щадил людей. Ни солдат, ни простых земледельцев. Но он никогда не щадил и себя. В тот день он полез на стены вместе с остальными, и я слышал его дыхание за своей спиной. А потом один из мятежников оттолкнул меня щитом. Мне пришлось сделать шаг назад, чтобы не упасть. Так болт, предназначенный Мануилу, достался мне. Я не хотел закрывать его грудью, даже не думал об этом. Я не герой. Просто вовремя шагнул назад, совершенно случайно. Вот и всё.

— Вы оба — мои герои, — возразила сестра, положив ладонь на тёплый кожаный наплечник. — Самое главное, что вы живы. В этом твоя заслуга, что ни говори. Продолжай свою сказку.

— Как скажешь, — согласился брат. Потом потопал туго затянутой сандалией, проверяя шнуровку, и продолжил:

— В общем, старые короли были плохими. Но последний из них был хуже всех. Он приказал чародеям создать заклинание, способное уничтожить весь мир. Но чародеи поняли, что король безумен и не подчинились. Король решил, что они желают его трона и начал войну. Чародеи выиграли, но при этом уничтожили полмира, там теперь только пустыня. Поэтому у накаррейцев больше нет королей, чтобы эта история никогда не повторилась.

— Теперь у них будет король, — улыбнулась Гева. Положив ладонь на руку брата, она опустила её на свой живот. — Чувствуешь, как он бьёт ножкой?

— Чувствую, — улыбнулся Элато. Глаза его при этом оставались серьёзными. — Крепкий малый. Из него вырастет отличный воин. Только вряд ли этот воин станет королём, лисичка: он всего-навсего третий в очереди.

— Он будет королём, — упрямо ответила сестра. — Я знаю.

— Лучше бы тебе ошибиться, сестра, — мягко сказал Элато, убирая ладонь с тёплого живота. — Есть одно пророчество, древнее… Оно говорит, что после пяти тысяч лун король опять вернётся в Накарру. И тогда настанет конец этого мира.

— Даже если это правда, то этот король — мой муж, Мануил, — ответила девушка, кусая ногти. — Но не мой сын.

— Может и так, — согласился слегка смущённый брат. — Однако некоторые говорят по-другому: Мануил правит лишь побережьем, а не всей страной. Впрочем, всё это вздор. Накаррейцы привыкли жить своим укладом, не подчиняясь никому. Вот теперь и выдумывают всякие страхи.

— Кто же управлял нашим народом до повелителя? Нет короля. Нет законов. Как это странно и глупо…

— Ну, как-то обходились… — Элато почувствовал вдруг, как его охватывает пьянящая злость, ничем не обоснованная, нечаянная. — Чтобы не резать друг друга, придумали кровную месть. Чтобы отучить брать чужое, стали забивать до смерти уличённых в краже. Чтобы не блудить… Впрочем, этот грех решили строго не наказывать — иначе на свете давно не осталось бы ни одного накаррейца.

— Воистину, мой муж принёс благодать нашей родине, — сказала Гева, продолжая думать о чём-то своём.

— В своё время его отец проявил большую мудрость. — Элато услышал свой голос как бы со стороны. — То, чего не так не хватало старым королям. Благодаря мудрости Ойнаса и нашего дяди был подписан Договор. И ещё благодаря очень древнему заклятию. Не было бы этих двух вещей, не было бы и нас.

— Я не понимаю, о чём ты. — Девушка нервно теребила остреньким язычком верхнюю губу, явно не желая слушать.

— Если бы Смотрящие за горизонт не наслали туман на армию Ойнаса, она прошла бы через всю Накарру, до самого северного моря. Сейчас у нашего народа не было бы ничего, только цепи, да кнут надсмотрщика. Прости, но вряд ли тебе повезло бы стать королевой, лисичка.

— Зачем ты говоришь мне это? — спросила Гева. Её тяжёлые вьющиеся волосы упали вниз, закрывая глаза. — Мне совсем не нравится твоё настроение.

— Прости… — Элато дотронулся до её волос, и девушка слегка вздрогнула. — Должно быть, думаю о предстоящей дороге. Сам не знаю, что говорю.

— Эта сказка и впрямь оказалась грустной, — ответила сестра и убрала волосы назад. В уголках её глаз Элато заметил блестящие капельки и проклял свою несдержанность. — Давай, сделаем вид, что я её никогда не слышала.

— Охотно, — хрипло ответил брат. — Ты уже решила, как назовёшь его? Дашь ему наше имя, или имя на общем языке?

— Пусть решает повелитель, — сказала Гева, глядя на темнеющее небо, в котором загорелись мелкие звёздочки. — Жаль, что родители не видят нас сейчас.

— Они видят, — ответил Элато, кусая губы. — Вон с той звезды. Видишь, такая маленькая. Смотрят на нас, и улыбаются.

— Врёшь ты всё, — беззлобно сказала сестра, и накарреец почувствовал, как воздух между ними слегка потеплел. — Дай-ка мне лучше руку, здоровяк, да помоги подняться. Махать мечом у тебя выходит лучше, чем утешать женщин.

— Прости, — сказал Элато. — Кто бы ни скрывался в твоём чреве, спаситель мира, или его погибель… Прежде всего, он мой племянник. И я буду его беречь.

— Обещаешь? — спросила сестра, заглядывая в глаза. От неё пахло сладким маслом и пылью. Элато вдруг захотелось покрепче сжать её тело в объятьях, не думая о том, что он может что-то сломать, или повредить внутри. Испугавшись своего желания, он слегка отстранился:

— Клянусь. Пойдём, лисичка — я уложу тебя в постель и продолжу путь. Прости, что уделил тебе так мало времени. Дядя свалил на меня кучу дел, а я и так уже смертельно устал. Ничего, если я захвачу с собой твоего лекаря? Мне нужны его советы по одному вопросу. Обещаю, завтра же пришлю ему замену.

— Ничего, — слабо улыбнулась сестра. — Ты, главное, навещай меня. Ну, хотя бы иногда. Здесь ужасно скучно.

Порт Тилиска. Королевская провинция Накарра.

АСКЕ

В трюме пахло горячим деревом, сушёными абрикосами, солью и крысами. Таможенник, спустившийся до середины лестницы, брезгливо смотрел вниз, подсвечивая себе масляным фонарём. Ряды широкогорлых сосудов, установленных в деревянных подставках, покрытых пылью и плесенью, уходили далеко в темноту и растворялись в ней.

— Что за товар? — спросил он сквозь зубы.

— Масло, господин. А по левому борту — уксус.

— Вино?

— Нет вина, господин, — затряс головой сутулый накарреец, выглядывая из-за плеча. — Кто же вино в Тилиску возит? Как будто здесь своего мало.

— Имя? — скучающе спросил таможенник.

— Ка-Гэч, — ответил сутулый, втянув голову. — Из Кислого квартала.

— Сын сливы… — Таможенник глубоко вздохнул. — Боги, ну и имечко подарил тебе папаша…

— Господин хорошо знает наш язык. — Накарреец растянул тонкие губы в заискивающей улыбке. — Но это не имя, а прозвище. Настоящее имя нам открывать запрещено.

— Господин вот уже семь лет служит в Тилиске, — ответил чиновник, внимательно вглядываясь в темноту. — Господину осталось выслужить ещё семь, а потом он сможет, наконец, вернуться в Город и открыть бордель. И господин точно знает, что всю оставшуюся жизнь ему будут сниться одни только накаррейцы в чёрных лохмотьях, бубнящие на своём проклятом наречии. Да, я хорошо знаю твой паршивый язык, сын сливы…

Опустив фонарь, таможенник задумался. На его рыхлом лице, покрытом глубокими оспинами, сменяли друг друга сомнение и отвращение. Потом сомнение одержало вверх, и он зашагал вниз по лестнице, качая фонарём. От звука, который издавали его сандалии, родилось гулкое эхо. Накаррейцы за его спиной переглянулись, и сутулый не смог удержать разочарованного вздоха.

— А печати-то гильдейские, — расстроенно протянул таможенник, разглядывая ближний сосуд. — Значит, пошлины ещё в Городе оплатили? Чего ж тогда молчите, чёрные?

— Точно так, господин, оплатили. Мы всегда заранее оплачиваем. — Сутулый обернулся, обращаясь к спутнику. — Эй, Горраза, болван, подай-ка господину гильдейскую табличку. Что ты её в руках мнёшь, бестолочь?

Корабль, зажатый между морем и каменной пристанью, поскрипывал и постанывал: с юга шла невысокая волна. Таможенник скучающе скользнул взглядом по обожжённой глиняной табличке с отчётливым оттиском гильдейского перстня посередине.

— Не дадут вам тут хорошую цену, — с тоской в голосе сказал он. — Уксус хорошо, если по полторы меры серебром отдадите. Масла в этом году в Тилиске вообще больше, чем воды. А я бы, например, мог весь груз сразу взять, по одной мере серебра за амфору. Подумай, сын сливы. Не то потеряешь здесь не меньше недели и вряд ли продашь хотя бы половину.

— Господин, — замялся сутулый, сцепив грязные пальцы в замок. — Вообще-то мы не хотим продавать товар в Тилиске.

Какое-то время таможенник недоверчиво разглядывал сутулого. Как будто тот взял, да и возник перед ним из пустоты.

— В Накарру Дальнюю повезёте, — сказал он, наконец, задумчиво вытянув губы трубочкой. — Ты храбрый человек, сын сливы. Однако на перевале стоят люди Диедо. Они возьмут с тебя не меньше пятидесяти мер пошлины. А за перевалом стоят уже местные. С этих станется вообще отобрать весь твой уксус.

— Поэтому, господин, я всегда предпочитаю платить пошлины заранее, — ответил сутулый, глядя, как в белёсых глазах разгорается неподдельный интерес. — Наверняка, ваша подорожная обойдётся подешевле армейской. А с теми, кто стоит за перевалом, мы уж как-нибудь договоримся, по-свойски.

Таможенник, просияв, хлопнул сутулого по плечу.

— Мне нравится ход твоих мыслей, сын сливы. Поэтому подорожная обойдётся тебе и впрямь недорого. Всего в двадцать две меры. Если, конечно, уксус и масло — весь твой груз.

Глаза сутулого забегали, но этого в темноте трюма можно было и не заметить. Всё испортил Горраза, уставившийся на спутника с такой обречённостью, что чуткий таможенник тут же почуял неладное:

— Не понял… Что вы ещё везёте, козье племя?

Горраза отступил в тень, предоставив сутулому отдуваться самому. Мгновение тот колебался, подбирая слова, потом просто махнул рукой:

— Пойдёмте, господин. Я покажу.

Идти пришлось недалеко — кораблик был небольшим. Всего-то пара десятков шагов по деревянному настилу и унылые ряды с амфорами оборвались, упираясь в перегородку, сколоченную из тонких досок. В ней зиял низкий чёрный проём, на который никто даже не удосужился навесить двери.

— Что это? — Таможенник, нагнув голову, чтобы не задеть низкого потолка, долго изучал лежащий на полу предмет. По очертаниям предмет смутно напоминал человеческую фигуру. А ещё — гнездо, свитое ласточками из веток, воловьего дерьма и собственной затвердевшей слюны.

— Покойника везёте?

— Да, господин, — скорбно ответил Ка-Гэч. — Это мой отец. По нашим традициям, его надо похоронить рядом с одной из башен. А в Городе, увы, их нет.

— Возвращение мертвецов в родную землю — хороший обычай, весьма полезный для сбора пошлин, — заявил чиновник, разглядывая гроб. — Такое отношение к предкам достойно уважения. Недостойно уважения другое, сын сливы. Где гильдейские печати? А ну, живо открывай крышку!

— Господин, — побелел сутулый. — Это же мой отец…

— Откуда мне знать? Мало ли, что вы там везёте?

— Нельзя, господин…

— Открывай, — безжалостно произнёс чиновник, приблизив фонарь к самому лицу накаррейца. — Или мне позвать солдат?

— Господин, — вмешался Горраза. Вовремя, потому, что сын сливы, хватающий ртом затхлый трюмный воздух, стремительно терял дар речи. — Лучше не надо, господин. Отец умер больше трёх месяцев назад.

— Вот как… — Чиновник в нерешительности замер над гробом. — Чего ж вы так долго ждали, болваны?

— Товара, господин. Чего зря пустой корабль гонять? Это по нашим временам сплошной убыток…

— Никогда я к вам не привыкну козлиное семя, — ошарашенно сказал таможенник, глядя в простодушное скуластое лицо. Потом сплюнул на пол и соблаговолил: — Живи, сын сливы. С учётом затянувшейся скорби, подорожная встанет тебе в тридцать мер.

— Благодарю, господин. — Ка-Гэч хотел плюхнуться на колени, да вот беда: помещение было слишком маленьким, и длинные ноги упёрлись в борт. Тогда накарреец поймал руку чиновника и принялся покрывать её поцелуями.

— Довольно, — простонал таможенник. — Кажется, меня сейчас стошнит…

На верхней палубе в лица поднявшихся из трюма ударила тугая, обжигающая волна зноя. Звуки моря и порта, приглушённые внизу, вдруг стали отчётливыми и громкими, словно из ушей вынули восковые затычки. Крики чаек, ругань грузчиков, скрип туго натянутых канатов — чтобы переорать эту какофонию, чиновнику пришлось изрядно напрячь связки:

— Тридцать мер, сын сливы! И никакой меди, ясно?

— Да, господин, — радостно заорал сутулый, делая Горразе какие-то знаки. Но тот, вроде бы, понял всё и сам: наклонился над случившимся рядом бочонком, отсчитывая серебро.

Пересчитывать монеты мокрый от пота таможенник не стал, просто подбросил холщовый мешочек в руке, прикидывая вес. Удовлетворённо кивнул, и, не оборачиваясь, щёлкнул пальцами. Маленький человек с охапкой свитков быстро захромал к начальнику. Солдаты в начищенных до блеска шлемах закатили глаза к безоблачному небу — похоже, их мозги уже сварились вкрутую.

Красный расплавленный сургуч из маленького серебряного ковшика радостно закапал на покрытый чёрными значками лист. Таможенник, не глядя, ткнул в застывающее красное перстнем, оставляя отчётливый оттиск.

— Ни в коем случае не отдавай никому эту бумагу, — предупредил чиновник, вытирая текущие со лба капли лоскутом ткани, когда-то белым. — Люди Диедо пропустят тебя — покажешь её из рук. А потом, сын сливы, делай, что хочешь. Порви, сожги, засунь в зад своему мулу — но она должна исчезнуть.

— Конечно, господин. Не сомневайтесь.

— Кстати, о мулах. Они ведь понадобятся вам, как и носильщики. Ступайте к Кривому Эйделю. Он, хоть и горец, но не жадный. Скажете, что от меня и получите хорошую скидку.

— Благодарю, господин, — поклонился Ка-Гэч. Подумав, Горраза последовал его примеру. — Но обычно мы ведём такие дела с трактирщиком Хо.

— Этот бочонок с дерьмом сдерёт с вас три шкуры… — Во взгляде таможенника проскочило что-то, напоминающее жалость. — Подумай, сын сливы.

— Этот бочонок с дерьмом — мой родственник, господин, — смиренно ответил сутулый, не поднимая глаз.

— Не понимаю, как этот факт может помешать Хо надуть тебя, — сказал чиновник, глядя, как горячий ветер теребит чёрную ткань, намотанную на головы накаррейцев. — Что ж, удачи тебе с уксусом. И с покойником тоже.

— Очень хороший человек, — крайне серьёзно сказал Горраза, когда чиновник, сопровождаемый хромоногим писцом, поспешил к сходням. Солдаты уныло поплелись следом, волоча за собой копья. Их древки оставляли чёрточки, отчётливо заметные на тонком слое жира, покрывавшем палубу.

— Несомненно, — ответил Ка-Гэч, пряча усмешку. — Однако надо бы проведать отца — интересно, как он там?

Поднявшись с колен, накарреец дождался, пока чиновник и его измученная жарой свита скроются в тени навеса. Спустя несколько мгновений в трюм спускался уже совсем другой человек — полный звенящей, хлёсткой силы, словно занесённая для удара плеть.

— Старший, они ушли, — сказал этот новый человек, скидывая с гроба крышку, лёгкую, почти невесомую. — Какие будут приказы?

— Принеси мне кислого молока, — ответил Разза, не открывая глаз. Он был одет в белое, как полагается покойнику, и в полумраке действительно походил на трёхмесячную мумию. — Всё же следовало повесить печати и на гроб. Но я не был уверен, что выдержу сутки. Проклятая старость уже совсем рядом.

— Старший желает молоко прямо сюда? — невозмутимо спросил Ка-Гэч. — Он останется в гробу ещё на какое-то время?

— Ну, уж нет, — возразил Разза, с хрустом разводя скрещённые на груди руки. — Ни минутой больше. Когда я, наконец, умру, Аске, проследи, чтобы мой труп непременно сожгли, а не помещали в подобную мерзость.

— Как будет угодно, Старший.

— Помоги мне встать.

На палубу Разза поднялся сам, оттолкнув заботливо протянутую руку. Команда, сматывающая канаты, не обратила на его появление никакого внимания.

— Горраза, — позвал старик, и когда тот приблизился, перешёл на общий язык. — Младший, займись выгрузкой. Мы же собираемся навестить доброго друга. Когда скроемся из вида, пошли за нами пару своих людей, поумнее.

— Сделаю, Старший, — кивнул Горраза. Вернувшийся Аске протянул старику кубок, полный кислого лошадиного молока.

— Вкусно, — сказал Разза, осушив полкубка. — Если бы я верил в богов, то вознёс бы им хвалу прямо сейчас. Мне надо переодеться, Аске — в таком наряде приличному накаррейцу пристало появляться на людях лишь единственный раз.

Снова на палубе Человек — Из — Тени появился спустя несколько минут. Теперь на нём были облегающие чёрные штаны, и длинная, до колен, рубашка того же цвета. На поясе и плечах она была обмотана полосами размахрённой на концах ткани. Трудно было подобрать наряд более подходящий для того, чтобы слиться с Тилиской и раствориться в ней. Аске был одет точно так же, за исключением церемониального кинжала, висящего под левым плечом.

— Терпеть не могу этот городишко, — пожаловался Разза, спускаясь по сходням. Мокрые доски пружинили, пели под ногами. — Королевская провинция Накарра! Слишком громкое название для куска гнилого побережья, оттяпанного впопыхах! Вон она, настоящая Накарра — полюбуйся, Аске!

Телохранитель послушно поднял голову, глядя на нависающие над Тилиской горы, отсюда выглядящие невесомыми, почти прозрачными. Там, в промежутках между раскиданными ветром облаками, можно было разглядеть силуэты пограничных крепостей, за которыми начиналась его родина.

— До войны этот кусок побережья был единственным накаррейским портом, — помедлив, ответил он. — Теперь он принадлежит Мануилу, а с ним и вся наша торговля. Так кто же, как не он, является повелителем Накарры?

— Ты прав, — согласился старик. — По-хорошему, нам ещё повезло с королём, Аске. А вот наследник — тот, напротив, весьма недолюбливает наш народ… Осторожнее, сын козы!

Последние слова относились к внезапно вылетевшему из-за угла босоногому мальчишке с тележкой, полной начавшей вонять рыбы. Тележка завиляла, грозя вырваться из тонких ручонок и придавить старика. Но боги сегодня, похоже, благоволили рыбным возчикам и Тайным советникам. Вильнув болтающимся в воздухе колесом, тележка обогнула Раззу, с грохотом опустилась на мостовую и скрылась за поворотом, унося вслед за собой запах тухлятины.

— Это большая проблема, — согласился Аске, провожая взглядом удаляющегося бегуна. — Если уж Кевана…

— Ненависть к нашему народу тлела в сердце Теодора задолго до появления Кеваны, — ответил Разза, опираясь на стену, сложенную из жёлтого пористого ракушечника и вытряхивая камушек, попавший в сандалию.

— Кто же поместил её туда?

— Та, у кого была на то причина.

Мимо прошли два туага, покрытых узорами татуировок. Вонь, исходящая от их тел, на мгновение превзошла все запахи порта, вместе взятые.

— Кевана должна была научить Теодора любви, и смягчить сердце. Но я недооценил… Впрочем, это старая история, не будем вспоминать о ней.

Трактир Хо находился в углу рыночной площади. Приземистое здание почти сливалось со скалой. Улочка, ведущая к главному входу, была узкой и грязной. С обеих сторон её сжимали лавки, принадлежавшие Хо и лотки уличных продавцов, которым толстяк милостиво сдавал в аренду торговое место. Несмотря на ранний час, улица была полна зазывал, пристающих к прохожим, а также похмельных проституток и молчаливых людей с липкими взглядами.

— Пойдём-ка через боковой вход, Аске, — сказал Разза, прищурившись. — Придётся пробираться сквозь мясные ряды, где есть немалый шанс нарваться на карманника. Но не для того я провёл целую ночь в слепленном из дерьма футляре, чтобы меня сейчас лапали чьи-то грязные пальцы.

— Те, что идут за нами, подстрахуют, — сказал Аске. Обозлённый докучливыми зазывалами прохожий отмахнулся от них посохом и был немедленно облеплен галдящей толпой оборванцев. Подозрительные люди, ведущие неспешную беседу в тени чахлой пальмы, заинтересованно подняли головы. — А впрочем, Старший прав: лишний шум нам ни к чему.

Мясные ряды притаились в тени у самой скалы. Несмотря на вечный полумрак, запах, стоявший здесь, был невыносим: скала заслоняла дорогу свежему ветру с гор. Весь день над мясными рядами висело вонючее душное марево, и жужжали тучи мух. Лишь ночная прохлада слегка разбавляла запах. Но скала имела и известные плюсы, делающие мясную торговлю в другом месте невозможной: выдолбленные в камне хранилища, глубокие погреба, где в самый жестокий зной всегда можно было наломать льда.

— Эй, мальчик… — Разза поймал за шиворот пробегавшего мимо парнишку с топором на плече. — Сбегай до трактира и предупреди кривого вышибалу, что сейчас подойдут важные гости. Пусть готовит для нас особый кабинет.

— Господин, я просто сын мясника, — заканючил парнишка, пытаясь вырваться из захвата. — Меня отец послал к кузнецу топор заточить. Если опоздаю, он мне всыпет.

— За медную меру потерпишь? — поинтересовался Аске, и у мальчишки полезли на лоб глаза. Жадно схватив протянутую монету, он засунул её за щёку, и, вовсю шепелявя, поинтересовался:

— А если вышибала спросит меня: что ещё за важные гости? Что мне ему ответить? Человек он злой, может и врезать.

— А я разве не говорил? — Разза отпустил воротник. Парнишка отступил на шаг, но бежать не стал, хоть и смотрел недоверчиво, исподлобья. — Скажи, что прибыли торговцы белыми быками. Вряд ли ты получишь с кривого денег, но и бить тебя он не станет, я обещаю. Присядем в этой харчевне, Ка-Гэч? Эй, хозяйка! Кислого молока со льдом, да побыстрее!

— И бокал сухого красного, — добавил Аске, опускаясь на ковёр, видавший лучшие времена, но, вроде бы, чистый.

Напитки хозяйка подала вместе с пригоршней сушёного мяса, жёсткого и острого. Оно должно было пробудить аппетит, суля харчевне дополнительную прибыль. С трудом оторвав зубами небольшой кусок, Аске огляделся по сторонам. Лавки, покрытые шерстяными одеялами, большей частью пустовали. У входа на кухню несколько ночных погонщиков пили красный чай со льдом и сонно бросали кости, почти не ругаясь — похоже, игра шла несерьёзная. Нет лишних ушей, и это очень хорошо. Ещё один несомненный плюс — изгородь из пожелтевшего на солнце плюща, дарящая тень и защиту от чужого взгляда.

— Не слишком ли прямо, Старший? — спросил Аске, прихлёбывая вино. Как и ожидалось, дрянное: кислое, с дурно пахнущим осадком. — Многие знают пророчество о Белом Быке.

— Поколение, родившееся при Мануиле, уже не помнит ничего такого, — отмахнулся Разза, так и не притронувшийся к кружке с молоком. — И это плохо. Но зато они не мрут от голода, и это хорошо. А вот, кстати, и люди Младшего.

Но Аске и сам уже приметил двух замотанных в чёрные тряпки прохожих, без огонька торговавшихся за жирный бараний задок. Один из них поднял руку — поправить ослабевший узел головного платка. И незаметно показал два растопыренных пальца: всё чисто, вами никто не заинтересовался.

— Вот и хорошо, — сказал Разза, поднимаясь. — А то у меня дурное предчувствие. Хо — известный плут, но всем, что имеет, обязан мне. Он не стал бы просить личной встречи по пустяковому поводу. Слишком давно меня знает.

Обещанный боковой вход «только для своих» оказался низкой, покосившейся дверью, стянутой железными полосами. Рядом, в тени раскидистой оливы, восседал охранник, и, в самом деле, одноглазый. Он кивнул Раззе и небрежным жестом предложил войти, но даже не изволил поднять зад: для него эти двое были лишь поставщиками мяса.

В конце узкого коридора, завешанного пыльными коврами, стоял другой охранник, распахнувший перед гостями двери. Как и ожидал Аске, «особый кабинет» оказался крохотной комнатёнкой, обставленной в морском стиле. В центре её находился круглый потрескавшийся стол, из углов свисали гнилые сети, а с потолка — светильник из рогов морского чёрта, стянутых верёвкой.

На столе стояло два глиняных бокала. В одном было красное вино, сухое, судя по цвету. В другом — кислое молоко.

— Что ж, отказать хозяину — значит оскорбить его. — Разза задумчиво поскрёб ногтями морщинистый лоб. — Угощайся, Аске. Если бы нас желали отравить, то отравили бы ещё в харчевне.

— Интересно, как станет оправдываться Горраза, — вздохнул Аске, поднимая бокал. — Это — серьёзная ошибка…

— В моей молодости за такое сажали на кол, — миролюбиво ответил присевший на стул Разза. — Но те дни давно прошли. Объясни человеку его ошибку, но не калечь. Наступает зыбкое время и нам понадобится каждая толковая голова. Однако Хо заставляет себя ждать…

Ждать пришлось недолго — как раз хватило времени осушить бокалы. В коридоре забухали тяжёлые шаги, послышался приглушённый шёпот и странный скрип, будто в дверь царапался огромный кот. Аске потянулся к левому плечу, но Разза сделал торопливый жест: отставить.

Когда дверь, скрипнув в очередной раз, отворилась, в комнату ввалилось пухлое тело в длинной рубахе, отороченной у ворота золотыми нитями. Тело было увенчано огромной лысой головой с тремя, а то и четырьмя подбородками.

— Привет, Хо, — сказал Разза. Толстяк, занятый запиранием замков, только пробулькал через плечо:

— Долгих тебе лет, Старший.

— Это Ка-Гэч, мой помощник.

— И тебе долгих лет, — пожелал толстяк, оглушительно чихнул и смачно, витиевато выругался.

— Проклятые замки всё время заедают. Здесь сухо, как между ног моей первой жены — откуда взяться ржавчине?

— Пыль, наверное, — предположил Аске. — Много слышал о тебе, Хо. Мне казалось, ты будешь толще.

— Десять лет назад он и был толще. Сейчас хотя бы в дверь пролезает. Что за срочность, старый друг? Отчего ты не рискнул довериться обычным путям?

— Не здесь, — сказал толстяк, прикладывая палец к жирным губам. Потом медленно опустил его, указывая на покрытый пыльными коврами пол. — Внизу.

Потайное помещение под особым кабинетом оказалось гораздо просторнее и уютней. Каждая вещь, будь то маленький столик или пузатый шкаф, дышала роскошью и желанием добиться впечатления. Должно быть, толстяку приходилось проводить здесь много времени. И, судя по огромному ложу, застеленному красным бархатом, не всегда в одиночестве.

Впрочем, коллекция оружия, развешанного по коврам тончайшей работы, говорила о том, что её владелец знает толк не только в роскоши. Церемониальные кинжалы всех родов Накарры, метательные ножи туагов с запаянной внутрь ртутью, вычурно изогнутые, но идеально сбалансированные клинки сабатейцев — это изобилие смертоносной стали могло покорить сердце любого знатока.

— Впечатляет, — заметил Разза, застывший над картой Накарры, изящно вырезанной на столешнице из красного дерева. — Похоже, дела идут неплохо…

— Денежки я общине плачу исправно, как бы ни шли дела, — махнул рукой толстяк, взгромоздившись на огромное кресло с ножками в виде щупалец осьминога. — Не об этом я хотел говорить, Старший. Дело куда более серьёзное.

— Понимаю, — кивнул Разза, усаживаясь в кресло напротив. — Значит, речь пойдёт о нападениях на башни. Кажется, ты сообщал о трёх подобных случаях?

Трактирщик кивнул и громко рыгнул, не потрудившись прикрыть рот ладонью. Аске поморщился: все подбородки Хо заколыхались, как тающий свиной студень, и в подвале сильно запахло чесноком. Задрожало даже пламя в открытых светильниках — то ли от сотрясения воздуха, то ли от отвращения.

— Сообщал о трёх, всё верно. А на самом деле их уже двенадцать. Семь только при этой луне случилось.

Сердце Аске дрогнуло: чувство, знакомое каждому охотнику на людей. Он покосился на сохранявшего невозмутимость Раззу, и знакомая морщинка, запутавшаяся между бровями старика, подтвердила: дело серьёзное.

— Есть ли жертвы? — спросил он, привычно успокаивая разогнавшееся дыхание. — Сколько их?

— Жертвы? — повторил толстяк, оценивающе оглядывая Аске с ног до головы. — Ну, разумеется. Стал бы я беспокоить Старшего, если б их не было.

— А что говорят люди, живущие у башен? — спросил Разза, постукивая ногтём по подлокотнику. — Может, кто-нибудь из них видел нападавших?

— Люди у башен пашут землю и гоняют коз. Им некогда смотреть по сторонам. Но кое-что всё же я раскопал.

Хо подышал на перстень, красующийся на мизинце, вытер украшение о рубаху и вытянул палец вперёд, любуясь игрой тусклого света на тёмном золоте.

— Деревенские всегда замечают четверых незнакомцев с закрытыми лицами. Обычно они появляются возле посёлка в сумерках. У них добрые кони и дорогое оружие. Незнакомцы не цепляются к людям, и всегда проезжают мимо. Утром у башни находят следы копыт, а внутри — разгром и пятна крови.

— А трупы? — Аске подался вперёд. — Они находят трупы?

— Нет… — Хо попытался ухмыльнуться, но то, что получилось, напомнило оскал животного, загнанного в угол. — Не находят. Кто-то их забирает. Выживших нет. Свидетелей тоже. Есть только кровь на полу.

— Весьма удобно для посла, — заметил Разза. — Если нет трупов, нет и преступления, а значит, не надо вмешиваться.

Толстяк коротко хрюкнул — должно быть, этот звук обозначал смех.

— Да посол не станет вмешиваться в дела местных даже, если ему эти трупы в постель положат. В последнее время он вообще пьёт без просвета. А я, в меру своих сил, слежу, чтобы ему вовремя подливали. То же и с общиной. Нет трупов, значит, нет повода для кровной мести. Да и кому мстить-то? Ветру в поле? Нет, что ни говори, а тут серьёзные люди работают…

— Ну, а если общинам объединиться? — медленно произнёс Аске. — Если поставить охрану у каждой башни?

Толстяк задумчиво почесал лысину.

— Сынок, ты, должно быть, редко бываешь в Накарре. Здесь в каждом ущелье свои порядки, а за каждой горой свой враг. Даже против Ойнаса билась лишь половина родов. Я очень хотел бы узнать, как отцу Старшего удалось объединить хотя бы половину нашего народа. Хотя бы на неделю.

— Не обращай внимания, старый друг, — махнул рукой Разза. — Поколение, родившееся в Городе, забывает наши традиции с такой скоростью, что… Но мы-то с тобой давно не мальчишки. Скажи: ты пытался провести собственное расследование? Ты не рискнул бы встретиться со мной лично без веских улик.

— Старший прав, как всегда. — Взгляд трактирщика застыл в одной точке. — Поначалу я не обратил на эти нападения внимания: мало ли в холмах разбойников и изгнанников из общины? К тому же паломники часто оставляют старикам дорогие вещи, а они куда им, слепцам? Разве что в сундук положить — вот он тебе и мотив. В общем, отписался я, как полагается, и попытался забыть.

— Но у тебя не вышло, старый бурдюк с жиром. Это было бы слишком просто для тебя. Кого ты подкупил?

— И не подкупил вовсе, а даже завербовал, — гордо надув щёки, ответил Хо. — Писца из свиты посла. Бедняга от безделья пустился в загул, здесь, в Тилиске. Проигрался в доску. Приопустили его местные ребята на два виноградника и пару сотен рабов. В общем, на всё, что было, и что спьяну пообещал. Я ему помог, человечек-то хороший, нужный. Не поверите — он мне на радостях руки целовал.

Аске кашлянул в кулак, скрывая смех.

— От него я и узнал про добрых лошадей и дорогое оружие, — продолжил Хо, уже более серьёзным тоном. — Объяснил ему, что по поводу нападений нервничает Гильдия, и он чуть в штаны не наложил. Даже не представляю, что бы с ним стало, если бы пришлось открыть всю правду. Попросил я его сообщить, если вдруг появятся стоящие улики. Денег посулил, а он охотно согласился: заскучал паренёк в нашей глуши. Три назад от него прибыл человек со свёртком…

Толстяк замолчал, бессильно откинувшись в кресле.

— Продолжай, Хо, — потребовал Разза, и тут Аске понял, что его сердце трепетало не зря. За десять лет службы он впервые видел командира настолько встревоженным. — Что за свёрток?

— Там… в столе, — мрачно ответил Хо, сверля взглядом пустоту. — Вели своему помощнику достать его. Я больше не хочу прикасаться к этой мерзости.

Щёлкнув замками, Аске дёрнул ручку на себя, но ящик не поддался. Присев на колено, накарреец вгляделся в темноту. Обнаружил потайную полку и нащупал на ней что-то лёгкое, обёрнутое рогожей.

— Ты имел в виду это, Хо?

Толстяк сидел, опустив голову, расплющив о грудь все свои подбородки. Аске развернул рогожу, и с недоумением уставился на странный предмет.

Больше всего это напоминало серп, очень старый. Ручка из рассохшегося, окаменевшего дерева готова была рассыпаться в любой момент. Лезвие, вырезанное из челюсти какого-то животного, сохранилось лучше. В те дырки, где когда-то были зубы, рука древнего мастера вставила осколки чёрного камня. Некоторые выпали, но те, что оставались, выглядели острыми — может, потому, что были покрыты пятнами засохшей крови.

Аске прищурился, пытаясь разобрать стёртую резьбу на рукоятке. Вроде бы пять цифр в круге. Тройки, кажется.

Справа донеслось что-то среднее между всхлипом и рычанием. Этот звук был знаком Аске: так пытался втолкнуть хотя бы немного воздуха в заполненные кровью лёгкие его брат, умиравший от собачьего кашля. Теперь подобным образом дышал Разза. И с непонятной злобой смотрел на зажатый в руках молодого накаррейца предмет — словно хотел испепелить его взглядом. А потом уговорить себя, что в руках ничего не было.

— Это нашли в башне?

— В одиннадцатой, — ответил толстяк, не поднимая головы. — В двенадцатой был такой же. Скажи, Старший — это то, о чём я думаю?

Чувствуя себя полным дураком, Аске переводил взгляд с угрюмого Раззы на трактирщика, сверкающего лысиной, словно бронзовая статуя давно позабытого бога. «О чём вы молчите?» — захотелось крикнуть ему. Но непослушный язык прилип к нёбу, ноги онемели, и Аске, с отвращением отбросив серп на стол, понял, что уже не хочет знать ответ на свой вопрос. Вытянув перед собой руки, он стал смотреть, как дрожат его пальцы.

— Нет, — наконец ответил Разза. — Не может быть. Это же было тысячи лун назад… Просто кто-то работает под них и пытается нас испугать. Но, даже, если это они, им придётся убить всех Смотрящих — а это двести восемнадцать человек. Не самая лёгкая задача для четырёх всадников, даже на добрых конях.

— Кто сказал, что Смотрящих осталось столько, сколько положено? — просипел толстяк. — Кто вообще их считал?

— Я отбываю в Накарру сейчас же, — сказал Разза, сбрасывая оцепенение. — Сию же минуту. У причала стоит мой корабль, забитый доверху, но на его разгрузку нет времени. Найдутся ли у тебя мулы, погонщики и какая-нибудь поклажа, которая сойдёт за товар? Подорожная на тридцать мер серебра, значит, товар должен стоить не меньше пяти мер золота, хотя бы на вид. Груз с корабля можешь оставить себе за хлопоты.

Хо поднял голову.

— Я ждал, что ты скажешь именно это, Старший. У меня давно всё готово. Вы можете выдвигаться прямо сейчас.

Город. Королевский дворец. Казармы Святого Отряда.

ТЕОДОР

— Три козочки я на торгу продавал, лай — ди — ри — до!

Никто мне хорошей цены не давал, лай — ди — ри — до!

Звук собственного голоса, переходящего на высоких нотах в визг, не доставлял никакого удовольствия наследнику престола. Ему доставляло удовольствие другое: орать старую накаррейскую песню на мотив любимой застольной Святого Отряда. И отстукивать незатейливый ритм ножкой серебряного кубка, к сожалению, почти пустого:

— За белую взял я себе башмаки, лай — ди — ри — до!

За пегую только пригоршню муки, лай — ди — ри — до!

Тут Теодор замолчал, чтобы набрать воздуха и обдумать мысль, впопыхах залетевшую в пьяную голову. Интересно, а какие застольные песни любит отец? Хотя никакие, наверное: известно, что Мануил мало интересуется вином, только властью и войной.

— А рыжая брыкается, а рыжая бодается,

На лугу пасётся, в руки не даётся.

В руки не даё-ё-ётся, спел он ещё раз. А потом ещё раз, потому, что забыл, о чём там речь дальше: о звёздочках, или девушках. От жжения в сорванных связках становилось немного легче. Наследник Мануила и капитан-комит Святого Отряда должен, конечно, вести себя скромнее. Однако как эта несомненная истина относится к нему, Теодору?

Ведь теперь он — всего лишь ВОЗМОЖНЫЙ наследник.

Вспышка злости пронзила принца. Длинная раскалённая игла насквозь прошила затылок, горло и вошла в сердце. Сметённый со стола, кубок покатился к двери, брызгая остатками содержимого на полированный мрамор. Отсюда капли вина могли показаться кровью, вытекающей из распахнутого горла. Ничего удивительного. Подобное уже случалось на этом самом месте два года назад.

— Нет, — прошептал Теодор. — Давай-ка не будем сейчас вспоминать об этом… Что у нас там дальше? Звёздочки, или девушки? Ну, пусть будут девушки…

— Три девушки в горной деревне живут, лай — ди — ри — до!

Их белой, и пегой, и рыжей зовут, лай — ди — ри — до!

То ли стоявшего за дверью смутил звон кубка, то ли пение стало совсем уж диким, но он обнаружил себя только теперь. Человек, который стоял на пороге, не был Мануилом — на это Теодор и не надеялся. Не был он и любимым братцем: тот находился в неделе пути к юго-западу. Это был даже не стражник, а жаль: вышла бы отличная мишень для кувшина. Это был Гвидо, всего лишь.

— Тео?

— Заходи, Гвидо, — махнул рукой Теодор. — Где ты был раньше? Без тебя и песня не песня… Кстати, скажи — тебе хоть раз в жизни попадались рыжие козы? Что за дерьмо в голове у этих накаррейцев? Рыжая коза — ну надо же!

— Чёрный барс слишком налегает на вино, — мягко ответил Гвидо, накидывая на дверь засов. — Завтра он рискует выпасть из седла перед всем Святым Отрядом.

— Друг, — поморщился Теодор. — Прошу в последний раз: не называй меня никаким барсом. Если тебе так хочется польстить, зови меня по дарованному отцом званию: капитан-комит. Это позабавит меня гораздо больше. Подпевай — ка:

— Ах, белая очень скромна и мила, лай — ди — ри — до!

И только под утро она мне дала, лай — ди — ри — до!

Гвидо, не проронив ни звука, подошёл вплотную, и встал сзади, за креслом. Его движения были мягкими, изящными и слегка неестественными. Словно молодой человек не просто прошёл мимо, а пронёс себя, позволил полюбоваться собой. Но Теодор, вот беда, не обратил на это никакого внимания, растекшись в кресле с полузакрытыми глазами, и горланя:

— А пегая целой деревне даёт, лай — ди — ри — до!

И только под утро настал мой черёд, лай — ди — ри — до!

— Стоит ли петь эту песню здесь, в колыбели Святого отряда? — шепнул на ухо нагнувшийся Гвидо, слегка уколов кожу своей бородкой. — Вашим гвардейцам неприятно слышать её, господин. Здесь не любят накаррейцев.

— Вряд ли сильнее, чем я, — вздохнул Теодор, отхлёбывая вино прямо из кувшина. Алые струйки побежали по подбородку, упали за ворот, испачкали белоснежное полотно рубашки. — Ещё раз говорю тебе: ты мне не слуга. Разве мы с тобой не выходили на бои в Песчаной яме — спина к спине, вдвоём против шестерых? Разве мы не зализывали друг другу раны, как дикие котята? Разве не ты утешал меня, когда хотелось плакать от обиды? Разве мы не делили с тобой постель, когда стали старше? Когда мы наедине, называй меня Тео, как раньше.

— Я буду называть тебя барсом. — Тонкие пальцы Гвидо вытерли с горячей груди красные капли и поползли ниже, забираясь под ворот. — Когда-нибудь время Белого Барса подойдёт к концу, и настанет время Чёрного. Твоё время.

— Нет, — сказал Теодор, не открывая глаз. От медленного движения тёплых пальцев, пощипывающих сосок, что-то набухло в паху и подмышках. Но это было вовсе не желание, скорее, наоборот — неприязнь. К тому же от Гвидо явственно пахло миндалём, и этот запах вызывал лёгкую тошноту.

— Не сегодня. Сегодня я желаю быть злым и пьяным. Что там делала рыжая девушка из песни? То, что она никому не давала, я помню. Я забыл, как это складывалось в стихи.

Гвидо обошёл стол и облокотился на краешек.

— Никак не можешь забыть её? Можешь не отвечать — я вижу это в твоих глазах. Каков бы ни был повод для твоего дурного настроения, результат всегда один: ты напиваешься, и горланишь песни, которым тебя научила Кевана.

— А тебе есть до этого дело? — Голова качалась так, что впору было держать её обеими руками, чтобы не оторвалась. Похоже, Гвидо и впрямь был прав: не стоило пытаться освоить полный кувшин. И, наверное, не стоило так со старым другом, единственным сердцем, любящим безвозмездно.

— Нет, — покачал головой Гвидо. О том, что слова друга задели его, внимательному глазу подсказали бы разве что слегка дрогнувшие брови. — Мне нет дела до неё, ведь она умерла. Мне есть дело до тебя, Теодор. Я не могу видеть, как скорбь иссушает твои тело и разум вот уже два года. Скажи: может, тебя терзает её призрак? Тогда нужно позвать когена, и он проведёт обряд.

— Нет никаких призраков, — сквозь зубы ответил Теодор.

— Тогда в чём же дело? Ты так сильно любил её?

— Гвидо, друг мой, ты в своём уме? — Едкий смешок вышел очень неприятным: скрипучим, деревянным. Неживым, в общем. — Это же была просто шлюха. Которая пела мне песни, пока я отдыхал от её ласк. Должно быть, ты ждёшь, что я отвечу: нет, больше всего на свете я любил, и буду любить тебя?

— Я знаю, что ты никогда в жизни не скажешь этого вслух, — улыбнулся Гвидо, зачёсывая назад упавшие на лоб волосы. Этот жест, безупречно отыгранный для единственного зрителя, был прекрасен в своей бесполезности: чёрные локоны тут же упали обратно. — А ещё я знаю, что это правда, мой барс.

— Друг мой… — Теодор зажал ладонь Гвидо между своими. Для этого пришлось перегнуться через стол и свалить на пол целый ворох свитков. — Прости меня за дурное расположение духа. Завтра нам предстоит отправиться на юг, искать змею в пустыне. Скорее всего, отец просто желает избавиться от меня — пока не родился его ублюдок.

— А может, и нет. Никто не мог похвастаться тем, что умеет читать мысли короля. Поэтому его и зовут Великим.

— Гляди… — Длинный палец с раздвоенным ногтем опустился в алую лужицу, разлитую на столе и пополз вверх, оставляя мокрую полоску. — Вот Город, а вот — Нисибис. Между ними триста с лишним лиг. На этой дороге нет никаких крупных поселений, только горные ущелья и маленькие крепости. А знаешь, почему их там нет?

— Потому, что все торговцы идут в Нисибис по морю. Тут нет водоворотов и подводных скал. Любой рыбак преодолеет этот путь за пять дней.

— А мы почему-то идём конным ходом… — Раздвоенный ноготь, красный от вина, поднялся вверх. — Хотя на галерах было бы быстрее раза в три. Но таков приказ, и его придётся выполнять. Похоже, мы застрянем в пустыне надолго.

— Может, отец хотел сохранить твою миссию в тайне?

— Да мне плевать, что он там хотел! — Кулак Теодора врезался в стол, и кувшин испуганно подпрыгнул. — Пепел моей матери ещё не остыл, а он уже мечтает, как будет нянчить своего накаррейского ублюдка! Пока я гоняюсь по пустыне за дикарями! Ты пойдёшь со мной до конца? Что бы ни случилось?

— Ты уже спрашивал, тогда, в яме, — тихо сказал Гвидо, глядя в глаза, полные не находящего выхода гнева. — Когда Десмонд поставил против нас шестерых взрослых парней, а нам едва стукнуло одиннадцать. Кто я без тебя, Тео? Меня делает сильным только любовь к тебе. Без неё я ничто.

— Хорошо, что тебя не было здесь, когда случилась… — Теодор сделал паузу. — Когда мой брат лишился чести. Не хотелось бы потерять ещё и тебя.

— Расскажи об этом, — попросил Гвидо, проводя пальцем по страшному бугристому рубцу, выглядывающему из-под рукава принца. Похоже, клинок вывернул наружу подкожный жир, и потом, когда рану прижигали, этот жир сгорел вместе с отрезанной кожей.

— Думаю, не стоит…

— Я же знаю, что дело не в накаррейке. Просто с тех пор ты никому не веришь, Тео, и ждёшь, что тебя однажды предадут снова. Отсюда дурные мысли и недоверчивость. Ты станешь отличным королём, если не уморишь себя раньше.

— Я просил тебя… — Взгляд наследника заметался, перескакивая с Гвидо на стойку с мечами. Так загнанный волк пытается найти разрыв в сплошной цепи красных тряпиц, и не находит. — Никогда не вспоминать об этом.

— Я помню, — сказал Гвидо. — Но с тех пор прошло два года и стало только хуже. Кто выслушает тебя, так, как я?

— Никто. — Взгляд Теодора замер, уткнувшись в колченогую лавку. — Я не стану рассказывать об этом. Спрашивай, если хочешь. Может, я тебе отвечу.

— Кто она была? — спросил Гвидо, для приличия помедлив с вопросом, но всё равно, выдав интерес с головой. — Для тебя?

— Я сто раз говорил… — Теодор откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза ладонью. — Просто шлюха… Мать сама выбрала её, из тысячи, наверное. Чтобы она показала мне — что такое женщина. В конце концов, ты наследник — сказала мать. Я хочу быть уверена, что ты знаешь, откуда берутся наследники.

— Она была против нашей дружбы?

Ещё как — подумал Теодор, пряча непослушную усмешку. Так против, что пришлось вмешаться отцу. Но и после этого она не смирилась. Она просто не знала — как это делается.

— Традиции у Святого Отряда древние. Никто не вправе нарушать их, тем более будущий командующий, — скучающим тоном сказал отец. Пятнадцатилетний Теодор слушал их разговор из-за неплотно закрытой двери, сгорая от жаркого стыда. — Нет ничего страшного в том, что мальчишки заботятся друг о друге. Это закаляет боевой дух и учит взаимовыручке.

— О какой взаимовыручке ты говоришь? — Когда мать переходила на крик, висящие в коридоре ручки в виде кованых колец начинали тихонько дребезжать. — Они же спят вместе! Нельзя потакать тяге к своему полу! Так пресеклась не одна династия! Я прошу тебя — позволь мне отравить этого Гвидо!

— И через неделю появится другой. Ну, куда Теодору деть своё желание, если оно проснулось? — раздражённо ответил Мануил. — Женщинам в Святом отряде не место. Они развращают воинов слабостью, делают мягкими и рассеянными. Это опасно.

— Не смей потакать этим отношениям, Мануил!

— Завтра у твоего сына бой с Лонго, а он лучший на мечах. Конечно, ему не одолеть моего телохранителя. Но через пару лет сын вполне может победить и получить титул комита. Не мешай ему своей заботой. Ты только всё испортишь.

— Ты можешь подарить ему этот титул хоть сейчас!

— Могу, — согласился отец, и Теодор широко распахнул глаза. — Но тогда он не станет ценить этот титул должным образом. Ведь по-настоящему мы дорожим лишь тем, что досталось в тяжёлом бою. Да, воронёнок?

— Всё равно, это неправильно, — сказала мать после долгой паузы. Похоже, её причиной стал поцелуй. — Вот что я решила: куплю-ка я ему девушку. Чтобы обучила его другой любви.

— Хоть сто, — ответил отец. — Но, если из-за этой девушки его подготовка станет хуже, я велю содрать с неё кожу и повесить под окнами твоей спальни.

— И она согласилась? — недоверчиво закатывая глаза, переспросил Гвидо. — Вот так характер!

— Мать была упряма и отец любил её именно за это. Он мог бы содрать кожу и с неё, но она всё равно сделала бы, что задумала. Впрочем, Лонго я победил и все остались при коже. Пригодились злость на отца и упрямство, доставшееся от матери.

— И колющий удар снизу в правую подмышку, — Гвидо, пригнувшись, взмахнул рукой. — Он не ожидал такого от правши.

— Нет, — покачал головой Теодор. — Упрямство и злость. Именно они дали мне сил измотать Лонго, а ведь он гонял меня по яме очень долго. Помнишь, как ты спросил меня: на что я надеюсь, выходя против мечника с двумя кинжалами? На злость и упрямство — ответил я. И они не подвели меня.

— В тот раз. Но, если выпускать их на волю часто…

— Тогда я стану ещё хуже, чем мой отец, — закончил Теодор. Оценивающе поглядел на кувшин и отодвинул его подальше. — И, может быть, покорю ещё треть мира. А потом меня зарежут в постели счастливые подданные.

— Какая она была? — спросил Гвидо, и его голос предательски дрогнул. Теодор потянулся, хрустнув спиной.

— Разная. Бывала жёсткая и бывала любящая. Даже её кожа на ощупь казалась то вываренной в кипящем воске, то нежной, будто облако. Рыжие волосы и веснушки по всему телу: по плечам, спине. Черты лица были немного грубыми — скорее, она походила на переодетого юношу. Но… Мне это даже нравилось. Мать знала, что выбирать. И Паук тоже знал.

— Как ты узнал, что её подослал Разза?

— Она сама мне сказала.

— И ты не убил её? — В карих глазах Гвидо выступило искреннее недоумение. — Почему?

— Ты, конечно, предпочёл бы, чтобы я сделал это… — Навалившись животом на край стола, наследник дотянулся до предплечья Гвидо и похлопал по нему. — Но я не смог. К тому времени я уже был поглощён ею по уши. Думаю, ещё пара лун, и я с лёгкостью пожертвовал бы ради неё жизнью. Своей. Чужой. Отдаю должное Раззе: у него почти получилось. Почти.

— Но как твоя мать выбрала именно её?

— О, кроме красоты, Кевана обладала огромным даром убеждения. Мать думала, что она циртийка. Совпадало всё — даже акцент, даже манера жестикулировать во время разговора. Она призналась, что родом из Накарры только через три луны. К этому времени я уже был убеждён, что накаррейцы не такие уж плохие ребята. А то, что их так ненавидят мать и братья по оружию — это недоразумение, которое я исправлю, когда взойду на трон. Ещё меня зацепила её честность. Открыв свои связи с Чёрным Пауком, она знала, что может её ожидать.

— Но ты никому не рассказал.

— Никому. — Теодор закусил губу. — Позже я понял, что никакого риска не было. Она всё просчитала и была уверена, что я её не выдам. Это не колдовство, просто какая-то техника, которой, уверен, может овладеть каждый. Главное — в подходящее время говорить подходящие вещи.

— Странно, — задумчиво сказал Гвидо, теребя на пальце изящный перстенёк. — Я всё себе представлял иначе.

— А было именно так, друг. Она меня победила, и тогда случилось то, о чём предупреждал отец: я стал мягким. После этого ей оставалось лишь дёргать за ниточки, а я послушно плясал, как кукла. Видел таких умельцев на Портовой площади? За то, чтобы смотреть, как пляшут куклы, надо заплатить две медные меры. Но никто никогда не видел, чтобы кукла сама платила своему умельцу!

— Что ты имеешь в виду?

— Однажды она похвасталась, что Разза платит ей больше моего. И знаешь, что я сделал? Я пошёл к матери и сказал, чтобы она впредь платила Кеване вдвое. Мать обрадовалась: сын, наконец, стал интересоваться женским полом!

Гвидо попытался было погладить друга по волосам, но тот резким движением стряхнул его руку.

— Когда я стал капитан-комитом, то начал приводить её сюда, переодетую мальчиком. Ты помнишь, должно быть, что тогда в дальней комнате стояла кровать. Там нас и застал Андроник. До сих пор не могу понять: как он узнал.

— Если желаешь, мы можем прекратить, — тихо сказал Гвидо, глядя, как присосавшийся к горлышку Теодор брызжет алой влагой во все стороны: на рубашку, на руки, на стол.

— Ни к чему, — сказал наследник, отдышавшись. — Всё равно я мало что помню. Всё как в тумане… Вот эта скотина хватает меня за шею и сдёргивает с Кеваны. Вот я пытаюсь потянуться вслед, и Десмонд приставляет нож к МОЕМУ горлу! И пока я не верю своим глазам, Кевану вытаскивают из спальни. Тащат за волосы по полу, оставляя на полу выдранные клочки. Всего их шестеро, в полных доспехах и при оружии. Будто пришли меня убить. Меня — наследника. Меня — своего командира. Меня — что уделал каждого из них в яме.

— Боги, — с чувством произнёс Гвидо. — Ну почему именно этой ночью мне выпал жребий идти в патруль? Как я желал бы быть рядом!

— Тебе повезло. Иначе пропал бы ни за грош. С тобой бы церемониться никто не стал: ты же не сын Мануила Великого.

Теодор с силой сжал зубы и кулаки. Из памяти начали всплывать позабытые фантомы. Вот ощерилась прыщавая рожа Десмонда, мелькнуло лицо Каги, окаймлённое рыжей бородой. Его выпученные глаза застыли, шевелятся только губы. Орут все, кроме него. Он лишь бубнит себе под нос, еле слышно: на большее не хватает запала.

«Предатель!»

«Любитель накаррейских шлюх!»

«Да падёт на тебя кровь отцов и братьев!»

«Триста наших пало в той битве, а ты, щенок, гадишь на их память!»

И даже: «Смерть ему!»

А за их спинами, спрятавшись за стеной из разъярённого мяса и холодной равнодушной стали стоит брат, удерживая кинжал у горла Кеваны. Удивлённо поднял брови, скорчил недовольную гримасу. Но на самом деле он доволен. А ещё ему жутко интересно — чем же всё это кончится?

— И что ты им сказал? — спросил Гвидо. Он уставился в пол так пристально, будто ожидал, что на нём вот-вот проступит вытертая два года назад кровь. — Как убедил бросить оружие?

— Сказал, что мне насрать на память их отцов. Что я их командир и если они не опустят оружие, им отрежут пальцы. — Теодор сделал глубокий глоток. — Если бы я ошибся в интонации или мимике, они убили бы меня. Думаю, брат и рассчитывал на это. А когда понял, что я победил — перерезал ей горло.

— Прямо здесь? — Гвидо переступил с ноги на ногу, словно боялся испачкать сапоги.

— Прямо здесь, — подтвердил Теодор. — Уж не сомневайся: располосовал как на бойне. Как правильно убить человека в горло, он знал: надо воткнуть лезвие ниже кадыка, нащупать кончиком жилку и надавить на неё. Не надо резать размашисто — от этого бывает много крови, а смерть приходит не быстро. Это было не убийство, а представление. Я до сих пор слышу по ночам, как она хрипит. Вижу, как пытается удержать края пореза пальцами и глядит на меня!

— Прости, Тео… — Гвидо выглядел слегка напуганным. — Я не подумал, что произошедшее настолько ранило тебя. Не стоило будить старые воспоминания.

— Плевать, — махнул рукой Теодор. — Всё равно я вижу эту картину каждую ночь, снова и снова.

Как мгновенно оплывает и без того вытянутое лицо, как разжимаются дрожащие пальцы, как выскользнувший меч звенит по каменным полам. Как трясётся рыжая борода. Как в голове рождается короткая, ослепительная, будто всполох в ночи, мысль: так и быть, тебя, Кага, я не убью. Но можешь возвращаться в отцовский замок, крутить хвосты свиньям.

Как от удара лбом лопается переносица Десмонда, и вцепившиеся в кожу кузнечные клещи ослабевают, давая возможность развернуться. И увидеть торжествующую улыбку на лице, так похожем на своё.

А потом только темнота, которую озарили две яркие вспышки — на левом предплечье и под рёбрами. Как долго, должно быть, ты ждал этого момента, брат.

— Он метил в сердце, Гвидо. Я понял сразу. Как бить, он знал, но не знал, что я умею уходить от такого удара. Я бы и ушёл, если бы не поскользнулся на крови. За это его лишили всех надежд на должность Кормчего и отправили в Утику, подальше от меня. И правильно сделали. Я бы убил его.

— Такое трудно забыть, — тихо сказал Гвидо. — Но умение прощать — одно из важнейших для будущего повелителя. Всё же это твой брат, каким бы он ни был.

— Не переживай, — оскалился Теодор, упорно пытающийся вытрясти из пустого кувшина хотя бы каплю. — Наши отношения налаживаются. Отец заставил меня отослать ему письмо: здоров ли ты, братец, счастлив ли, не беспокоит ли твоё поганое сердце наша размолвка? Размолвка — вот так отец это и назвал.

— Итак, твоя скорбь о Кеване здесь не причём, — задумчиво произнёс Гвидо, сложив руки на груди. — Тогда я не понимаю: отчего ты так пьян и зол.

— Ещё бы ты понимал, — скрипнул зубами Теодор. — Андронику я могу отправить ещё хоть тысячу ласковых писем, это его не спасёт. Он умрёт, как я пообещал. Дело в моём отце и этом безумном южном походе. Чую нутром: всё это не более чем ловушка для меня. Вокруг просто смердит предательством. Так же, как и два года назад.

— Ты слишком взволнован, Тео…

— Будешь тут взволнован, когда в чреве этой малолетней шлюхи зреет тот, кто способен погубить тебя. Если мой отец и в самом деле решил избавиться от меня, клянусь Гаалом, его ожидает то же, что и Андроника. Гори он огнём, этот трон, дело не в нём. Просто… такое простить будет невозможно.

Последние слова были сказаны очень тихо. И кроме Гвидо, их не услышал никто, даже чуткие мышиные уши.

Западный Берег. Утика Великая.

АНДРОНИК

Основными добродетелями для королевского гонца являются терпение и невозмутимость в любых обстоятельствах. Ормик справедливо полагал себя хорошим гонцом и намеревался со временем стать лучшим. Иначе чего стоили те усилия, которые пришлось приложить, чтобы считаться хорошим?

Сбежать из дома, прихватив с собой лишь выщербленный нож и дырявый плащ. Выиграть сотни скачек, пройти испытания на выносливость и смекалку, получить бронзовую бляху курьера, оставить лучшие годы на бесконечной дороге от Западного Берега до Нисибиса и обратно. Ответить гордым отказом на предложение отца вернуться домой и унаследовать двести голов отборных нисибисских жеребцов. Было бы глупо потерять сейчас всё, чего добился. Просто потому, что застывшее в поклоне тело уже начало скручивать судорогой, а истерика Андроника всё продолжалась.

Век королевского гонца недолог. Его силы подтачивают бессонные ночи и пыльные бури, а монотонность скачки убивает разум. Когда тебе уже двадцать пять, ты начинаешь понимать, что смертен, а до первой и последней ошибки остаётся всего ничего. Слишком мало времени для того, чтобы успеть стать легендой. Для того чтобы получить привилегии и учеников, а не сгинуть в трущобах Города, как все отставленные курьеры.

Но колено, разбитое ещё в юности, начало дёргать, и нога предательски задрожала, искушая нарушить вбитые в мозг правила этикета. Ормик вцепился зубами в язык, и эта самодельная боль немного приглушила боль в колене. Без разрешения получателя письма гонец не имел права даже пошевелиться, но дёргающийся в конвульсиях Андроник, похоже, совсем забыл об этом правиле.

Не подозревающий о том, какие страхи терзают гонца, принц ещё раз пробежал глазами письмо от брата, согнулся, ухватившись за край столика и снова зашёлся в диком хохоте. Из уголков глаз опять побежали слёзы, но уже не таким бурным потоком, как пять минут назад — похоже, их запасы подошли к концу. Челюсти окаменели, в горле пересохло, а натруженные мышцы живота нестерпимо ныли при каждом вдохе. Немудрено: ведь им пришлось трудиться всю ночь. Анат была ненасытна, как обычно, и заснула только под утро.

— Свет мой, — капризно позвала она, показав из вороха смятого шёлка заспанное припухшее личико. — Ты мешаешь мне спать. Что на тебя нашло?

Ещё минута, и я умру от смеха — подумал Андроник. Никогда бы не подумал, что пустоголовый брат способен так насмешить. Однако пора остановиться, пока не выблевал кишки. Главное — отвлечься… Например, на пролетающих за окном чаек. Хотя нет: их резкие крики способны вызывать приступы головной боли. Только не сейчас. Сейчас бы захлопнуть ставни и снова погрузиться в блаженный душный полумрак. Вот… Проходит… Всё, кажется.

— Встань, — разрешил принц, всё ещё всхлипывая и шмыгая носом. Гонец, неловко припав на ногу, выпрямился. В его глазах читалось ясное, как слеза ребёнка, желание упасть ниц и целовать ступни благодетеля. Впрочем, через мгновение он удивлённо заморгал и поспешно уткнулся взглядом в пол.

— Что? — спросил Андроник, так и не решив, что сделать с насмешившим его письмом. — Никогда не видел голого мужчину? Я принц, вообще-то. Захочу и буду по улице так гулять.

Гонец продолжал хранить молчание, напоминая себе о том, что терпение и невозмутимость — его основные добродетели.

— Сколько тебе заплатил мой брат? — спросил Андроник, потрясая пергаментом. — Клянусь, я дам вдвое: меня давно так никто не веселил.

— Нисколько, господин, — расцепил присохшие друг к другу губы Ормик. — Ваш брат сказал, чтобы я получил с вас.

— Мой брат так жесток… — Принц повернулся в сторону кровати, призывая подругу, в свидетели своей честности. — Я обещал вдвое от его цены. Поэтому, чтобы не нарушить слова, могу дать два раза по ничего. Доволен ли ты, слуга?

— Покорно благодарю господина за щедрость, — ответил Ормик, думая о том, что разведение лошадей, возможно, вовсе не такое скучное занятие, как представлялось раньше. — Господин изволит написать брату ответ?

— Не нужно, — любуясь на парящих за окном чаек, ответил Андроник. — Просто передай брату, что я его тоже люблю.

— Да, господин.

Проводив Ормика взглядом, Андроник высунулся из окна — проветрить голову. Чернокожий садовник ловко клацал огромными ножницами, придавая кустам формы сказочных чудовищ. В саду журчал фонтан, возле которого прогуливались отпрыски влиятельных семей. На их лицах застыло выражение нескрываемого презрения к собеседнику — как и предписывал утийский этикет. Солнце поднялось невысоко, но Андроник чувствовал, как внутри просыпаются новые силы. Сон был коротким, но любовникам и пьяницам довольно и такого.

Анат сумела воспользоваться минуткой тишины и успела задремать. Когда её шею покрыли горячие поцелуи, девушка пискнула, не открывая глаз:

— Ты ненасытен, мой барс. Отдохни, прошу тебя. Просто полежи рядом, я хочу чувствовать твоё тепло.

— Но я не устал, — возразил Андроник, наматывая на палец светлую кудряшку. — Р-р-р… Я — ненасытный барс и хочу тебя снова.

— Сейчас тебя хватятся, — пробормотала девушка. — Будут искать, и придут сюда… Увидят нас в постели… Боги, какой позор для дочери наместника.

— Позор? — фыркнул принц, играя с дрожащей грудью, на которой уже затвердел и вытянулся сосок. — Твой отец так рад перспективе стать тестем короля, что даже жаль его разочаровывать…

Анат обиженно поджала подпухшие губки.

— Пообещай, что, когда станешь королём, то женишься на мне. И тогда получишь то, чего просишь.

— Пожалуйста, — сказал Андроник, приподнявшись на локте. — Такое обещание не будет стоить мне ничего. Пока жив Теодор, короны мне не видать. Боги, ну почему наши законы так тупы? Чтобы получить преимущество, ему достаточно было высунуть голову из лона всего на пять минут раньше меня!

— Это письмо прислал он? — спросила девушка, попытавшись вырвать кусок пергамента из сжатых пальцев. — Мне казалось, вы не очень-то ладите.

— Можно и так сказать, — согласился принц. — Я зарезал его шлюху. Потом пришлось пырнуть и его. А ты думала, что я здесь по своей доброй воле?

— Ну, и зачем же ты зарезал бедную женщину?

— Хотел разозлить брата, — пожал плечами Андроник. — Кажется, у меня получилось. Жаль, конечно, что я так и не стал Кормчим Гильдии — на это место пролез безродный Магон. Но пырнуть братца стоило того. Впрочем, из меня вряд ли вышел бы приличный Кормчий: я слишком ленив.

— Это весьма денежная должность.

— Того, что платит Лапа Черепахи, мне вполне хватает. К тому же, контрабандисты ничего не требуют взамен. Пока не требуют. Но я никогда не умел думать наперёд.

— Ты странный, — промяукала Анат, потягиваясь. — Такая грустная история, а ты смеёшься, как безумный. Почему?

— Сейчас, — сказал принц, разворачивая пергамент на вспотевшей коленке. — Вот, слушай… Письмо начинается так: «Мой нежно любимый брат…» Сначала я решил, что Теодор сошёл с ума. Потом подумал: а что, если это письмо является любовным? Всем известно — если рядом нет шлюхи, брат не откажется и от мальчика. Согласись, что в этом случае его слова звучат весьма игриво…

— Когда я стану королевой, надеюсь, ты не променяешь меня на какого-нибудь смазливого поварёнка?

— Не беспокойся, — Андроник провёл пальцем по влажным губам, и они раскрылись как бутон созревшей розы. — Вполне допускаю, что ты можешь мне надоесть. Но я никогда не променяю женское тело на волосатую грудь и бороду до пупка. Особенно такое, как твоё.

— Благодарю, мой принц, — Анат кокетливо опустила огромные ресницы. — Но я так и не поняла: почему ты смеялся?

— Представил себя с ним в одной постели. А как тебе вот это: " Я каждый день вспоминаю о тебе, и молю богов, чтобы они подарили моему брату долгую жизнь". Похоже на угрозу, да?

— Чего он от тебя хочет? Собирается навестить?

— Думай, что говоришь, — сказал Андроник, спрыгивая с кровати. — Если он появится здесь, за свою голову я не дам и медной меры. Даже не знаю, что делать, когда он станет королём.

— Королём будешь ты, — промурлыкала девушка. — Ты ещё не понял? Какой же глупый принц мне достался…

— Скажи это моему отцу. — Андроник наклонил голову, вслушиваясь в невнятный шум за дверью. — Оденься: кажется, сюда кто-то идёт. А я, пожалуй, останусь голым — одежда стесняет меня. Ну, не виноват я, что боги наградили меня столь безупречным телом! Не люблю лишь одного: когда пялятся слуги.

— А я думала, тебе нравится. — Анат легко увернулась от брошенного в неё платья и села на кровати, подобрав под себя длинные ноги. — Эй, кто там?

— Алейин, хозяин многих кораблей, желает видеть принца Андроника, — ответил начальник стражи. Не иначе, как в замочную скважину: голос прозвучал отчётливо и звонко. Анат вопросительно посмотрела на своего любовника:

— Я же говорила, что искать тебя будут здесь. Почтит ли принц своим вниманием жалкого работорговца?

— Почтит, — вздохнул Андроник, усаживаясь в кресло. — Кто же в здравом уме отказывается от денег? И не так уж он жалок, твой Алейин. Эта часть дворца выстроена на золото, которым он платит твоему отцу за покровительство.

— Ну, и что? Будто бы от этого он перестаёт быть тем, кто есть: разбойником и пиратом. К тому же он платит и тебе.

— Нет, — усмехнулся Андроник. Немного подумал и накинул край свисающего с кресла покрывала на колени, прикрывая низ живота. — Мне он не платит, а кидает подачки. Отец лишил меня денег, вот и приходится быть шлюхой на содержании у Алейина. Если я когда-нибудь стану королём…

— Когда, мой барс. Не — если. КОГДА.

— Верь, во что хочешь, — вздохнул принц. — Как ты считаешь: я достаточно продержал его за дверью, чтобы указать низкородному выскочке на его место? Шлюха королевских кровей поиздержалась, и желает получить своё золото.

— Не говори так, — Анат погрозила хмурому Андронику пальчиком. — Пусть хозяин многих кораблей войдёт!

— Прикрой хотя бы грудь, — вяло попросил принц.

— К чему? — улыбнулась девушка, устраиваясь в смятой постели поудобнее. — Пусть бородач смотрит и облизывается.

Борода у Алейина была знатная, длиной с локоть. Выходя в море, он, должно быть, разделял её надвое и завязывал вокруг шеи, чтобы не мешала. Но сегодня на щеках красовались косички, пропитанные благоухающим маслом, а на подбородке позвякивали золотые подвески. На грудь Анат пират посмотрел лишь вскользь, когда его блуждающий взгляд пересёк комнату в поисках кресла или стула. Увы, единственное кресло оказалось занято Андроником, и контрабандист принял навязанные правила: опустился на колено, склонив голову.

— Поднимись, добрый друг, — разрешил принц, насладившись картиной. — Что привело тебя в такой ранний час?

— Неоплаченный долг, повелитель, — прошелестел бородач. Его голос был похож на скрип, который издают мачта и снасти при сильном ветре.

— Что за долг? — Игра в непонимание была лишь местью собеседнику, заставшему врасплох. Анат зевнула, демонстрируя своё отношение к происходящему, и нырнула в подушки.

— Золотой вексель. На обналичку тысячи мер, как мы и договаривались.

— Не помню, Алейин, чтобы я договаривался с тобой о чём-то, — сказал Андроник, принимая протянутый вексель. — Ты сам решил, что станешь приносить мне это каждую луну. Не скрою, твоё золото весьма кстати: отец отказал мне в содержании. Но есть кое-то непонятное для меня. Однажды я чуть было не стал Кормчим столь любимой тобой Гильдии и, уверяю тебя, немного смыслю в торговле. Поэтому я никак не возьму в толк: а в чём здесь твоя выгода?

— Лапа Черепахи — сообщество вольных торговцев, — сказал Алейин, поднимаясь с колен. — Мы ходим в Лиумуи и Северный Союз, ходим к Побережью. Зарабатываем золото, на которое кормим свои семьи и не любим делиться этим золотом с гильдейскими. Нам надоело прятаться от их галер, надоело вести дела под покровом темноты, будто мы воры. Это море всегда было нашим — почему мы должны платить людям с другого конца земли?

— Там правит твой король, вот почему, — ответил Андроник, раздумывая, куда бы отложить вексель, чтобы не вставать с кресла. — Мануил, твой повелитель. Почему же ты приносишь деньги мне, а ему платить не хочешь?

— Лучшие люди Утики готовы служить королю, но не Гильдии. Готовы отдавать даже половину доходов, если серые галеры больше никогда не появятся в западных водах. С Гильдии хватит земель на севере и востоке, а западные моря всегда принадлежали лишь Утике. Если Мануил не понимает этого, я оставляю за собой право платить долю от своих доходов тем, кто понимает. Даже самый великий король не вечен. Вот и вся моя выгода.

— Сколько же ты платишь наместнику? — прищурившись, спросил Андроник. — И какие услуги он оказывает?

Но смутить Алейина оказалось делом нелёгким.

— Десятину. А услуги порой бывают весьма ценными. В прошлом году мои ребята потопили гильдейскую галеру. Пленных порезали, и за борт: не оставлять же свидетелей. Гильдия потребовала расследования. Наместник, да продлит Ям его годы, отписал, что галера налетела на рифы. Часть груза мы вернули, выдав его за найденный на берегу. Магона это устроило.

— Зачем ты говоришь мне это? Будто мы с тобой плывём в одной лодке?

— А разве нет? — хмыкнул бородач. — Мне казалось, что повелитель тоже не любит гильдейских.

— Ну почему вы все зовёте меня повелителем? — устало спросил Андроник. — Я никогда не стану королём.

— Можно подумать, у тебя есть выбор, — промурлыкала Анат из-под горы подушек. — Глупый, глупый принц…

Город. Гавань.

МАГОН

Кормчий спал и видел сон — как всегда, один и тот же.

Ему снилось, что он тонет, недалеко от берега. Стоит собрать остаток сил, сделать несколько гребков, и волны сами вынесут на покрытые пеной камни. Но намокшая одежда неумолимо тянет вниз. Море, играясь, относит всё дальше от спасительной полоски прибоя. Тёплая вода заливает открытые глаза и соль, растворённая в ней, начинает немилосердно жечь их. Потом вода заполняет рот, раскрытый в желании последнего глотка. Тело начинает медленно погружаться…

В этом месте Кормчий всегда просыпался. Вцепившись в стол, он некоторое время хрипел и дёргал головой, не понимая, где находится. Когда расплывающиеся пятна осели на стены каюты, превратившись в резные украшения и головы чучел, Магон выдохнул и откинулся на спинку кресла.

На море шла мелкая волна. Корабль еле заметно качало, и от этого просоленные доски постанывали. Змей, непонятно как проникший сквозь запертую дверь, дремал на столе, прямо на бумагах, смяв их, как было удобно.

— Пошёл, пошёл… — Пальцы, на одном из которых красовался огромный синий сапфир, слегка дёрнулись. Непуганый кот только дёрнул ухом. — И зачем я только тебя кормлю? Тебя давно следовало утопить.

Кошмар стремительно бледнел, выветривался из памяти, оставляя после себя головную боль и вкус соли во рту. Простонав, Магон потянулся за кувшином, который укладывающийся кот оттолкнул к самому краю стола. Он оказался неожиданно лёгким, но на пару добрых глотков хватило.

— Хорошо, — сказал Кормчий, прислушиваясь к себе. Сухость во рту исчезла, а голова стала пустой и звенящей. — Боги, как я ненавижу это море!

Кот фыркнул, не открывая глаз.

— Смешно тебе? — спросил у кота Магон. — Кормчий Гильдии ненавидит море, которое его кормит. И, правда, забавно. Но, скажу тебе, Змей, водить караваны по пустыне мне нравилось куда больше: в песке очень трудно утонуть. Однако, дело к полуночи, судя по луне. Ну, и где же гости?

В ту же секунду на верхней палубе склянки пробили полночь, как по заказу. Отрывистый звон немного повисел в воздухе и растаял. А внизу раздались торопливые шаги, затрещали доски, и чей-то гнусавый голос надрывно завопил:

— Эй, на лодке! Обозначьте себя огнями!

— Вот они, — сказал Кормчий. Разбуженный кот выгнул спину и перевернулся на другой бок, скидывая на пол долговые расписки. — Кто же там так орёт? Похоже на Хейгу: только он один умеет завывать дурнее тебя, Змей. Этот идиот сейчас весь Город перебудит.

— Эй, на лодке! Оглохли? Назовитесь!

Из темноты донёсся скрип уключин и прошелестело негромкое:

— Кресп, Хозяин Дома Зерна, торговый человек из Державы Лиумуи прибыл на встречу с Кормчим Торговой Гильдии Магоном Уль-Рибдом.

Тысячу лет не слышал своего нисибисского титула — подумал Кормчий, сжимая в ладонях гладкое дерево перил. Переварив услышанное, гнусавый снова завопил. Его голос показался Магону зазубренным ножом, входящим в ухо:

— Меня никто не предупреждал о встрече! Какая ещё встреча в полночь? Арбалетчики, приготовиться! Целься!

— Отставить, — раздался из темноты под ногами другой голос, негромкий, но уверенный. Именно таким и был Ронд, незаменимый помощник в тайных делах: очень спокойным, совсем не впечатлительным.

— Хейга, это же лиумуйцы. У них всё не как у людей. Днём они спят, а дела делают ночью.

Но заставить гнусавого сдаться оказалось нелегко.

— Охрана подчиняется мне, Ронд, а твоё дело чесать языком! Эй, на лодке! Приказываю обозначить себя огнями, живо! Залп на счёт три, парни! Раз!

— Заткнись, Хейга, иначе утоплю! — рявкнул перегнувшийся через перила Магон. — У меня от твоего голоса сейчас голова лопнет, сабатийское отродье!

Рассеянный лунный свет не мог осветить всех подробностей. Отчётливо были заметны лишь очертания фальшборта и концы канатов, взмывающих в небо. Потайная палуба, скрытая со всех сторон деревянными надстройками, была полна сдавленного пыхтения, шорохов и чёрных шевелящихся пятен.

— Кормчий? — растерянно спросило одно из пятен. — Прошу прощения. Меня не поставили в известность…

— Я назначаю встречи, когда пожелаю. Не твоего ума это дело. Ронд, разжечь факелы и встретить гостей как полагается.

Когда факелы разгорелись, Магон увидел лодку: большое чёрное пятно, намного темнее окружающей воды. Через минуту она мягко ткнулась в борт, отчего корабль едва заметно вздрогнул. В темноте заскрипели канаты: охранники, подгоняемые негромкими проклятьями Хейги, опускали раскладной трап.

— Началось, — сказал себе Магон. Ночной ветер шевелил его волосы, ласково гладил по щеке и уговаривал: не бойся, полночь предназначена не для страха. Это время, когда для умных людей открываются большие возможности.

— Что ж, никто и не говорил о страхе, — прошептал он, спускаясь по узкой винтовой лестнице на ощупь. В темноте Кормчий был слеп, как крот. Это был один из тщательно оберегаемых секретов, о котором, впрочем, знали все, кто желал. — Но хоть что-то я должен чувствовать? Азарт, предвкушение… Ничего такого нет, будто мне всё равно. К Рогатому циртийское вино, надо снова переходить на нисибисское. Оно куда веселее…

Лиумуец стоял вполоборота к попятившимся охранникам. Выглядел торговец из загадочных западных земель обыкновенно для этого народа: был с ног до головы закутан в фиолетовую складчатую ткань и неподвижен, словно медуза, застывшая возле уходящего на глубину рифа. Рядом копошился лодочник, по пустынному обычаю закрывший лицо краем чёрного платка. Ещё и переводчик, наверное. Лиумуйцы не затрудняют себя изучением языков и не прощают обмана.

— Добро пожаловать на борт, — Магон широко раскрыл руки, и его качнуло: слишком много вина, слишком много поворотов на узкой лестнице. — Мой корабль не зря носит имя "Тишина". Это самое безопасное место на свете.

Лиумуец не пошевелился. И почему ведущие с ними дела считают обитателей Западной Империи непредсказуемыми и загадочными? На самом деле, предугадать их действия проще простого: чаще всего никаких действий просто нет. Скорее уж удивил пустынник, столь умело обернувшийся с причальным канатом и вёслами. Неплохо для человека, родившегося в песках.

Магон ожидал перевода, как обычно, корявого и неумелого: мало кто владел лиумуйским на приличном уровне. О том, что Кормчий относился как раз к этому меньшинству, знало всего двое: он сам и Змей, белый кот. Этот секрет был настоящим и скрывался не в пример тщательнее.

Но загадочный переводчик удивил снова: просто повторил жест, и лиумуец двинулся в указанном направлении, гордо неся себя, будто драгоценный сосуд. Кто-то из охранников сплюнул вслед шелестящей тканью фигуре.

Подъём оказался ещё тяжелее. Не выдержав, Кормчий повис на дверной ручке, переводя дыхание. Лиумуец же повёл себя иначе, нежели внизу: расшвырял забытые на полу сапоги, рухнул в кресло, с остервенением размотал причудливый тюрбан и уставился на Кормчего маленькими злыми глазками. Переводчик притих в самом тёмном углу каюты, на сундуке с одеждой.

— Вы прирождённый лиумуец, Валидат, — сказал Магон, перешагивая невысокий порог. — Очень похоже. Я знал, и всё равно купился на секунду.

— Сынок, — вкрадчиво произнёс Валидат. — Спору нет, у тебя полно амбиций. Ты самый молодой Кормчий за сто лет. А я всего лишь скромный слуга богов, и только. Старый, выживший из ума. Но не стоит смеяться надо мной.

— Нет, — сказал Магон, прижав ладонь к губам. — У меня и в мыслях не было смеяться над слугой богов. Что за человека вы привели? Ему можно доверять?

— Никому нельзя доверять, — сообщил Валидат. — А ему — тем более. Почему ты назначил встречу в своём плавучем гадюшнике? Хотел посмотреть, как я выгляжу в этом наряде?

— Потому, что здесь безопасно. — Кормчий с гордостью похлопал ладонью по тёплому дереву. — Это самый большой и крепкий корабль в Гильдии. Его охраняют два десятка арбалетчиков и десяток пловцов — туагов. Моих людей невозможно перекупить: ни у кого на свете не хватит на это золота. Так что прошу вас не оскорблять мой корабль. А я обещаю больше не смеяться над вами.

— Самое безопасное место на свете — дом моего бога, — сварливо ответил старик. — Ещё ни одно слово, что пересекло его порог, не вернулось обратно. Что помешало тебе проявить уважение и принять моё приглашение?

— Не забывайте, что имеете дело с торговцем, — усмехнулся Магон, усаживаясь в кресло. — Этот разговор больше нужен вам: мне от повелителя скрывать нечего. Значит, я оказываю вам уважение, просто согласившись выслушать на своей территории. Сильно рискую, но риск и есть суть торговли.

— Считаешь себя самым умным, торговец шерстью? — спросил старик, поглаживая урчащего кота. Вот сволочь, с изумлением подумал Магон. Раньше никому в руки не давался.

— Ты и в самом деле неглуп. Но где бы ты был сейчас, если бы принцы не сцепились между собой?

— Полагаю, лизал бы зад одному из них. Младшему.

— Да он бы через день зарезал тебя… — Валидат небрежно махнул рукой. — Все помнят, как ты отзывался о нём.

— Значит, мне повезло, — сухо ответил Магон.

— Да… — Старик расплылся в довольной улыбке. — Это уж точно. Боги улыбаются тебе, сынок. Это очень кстати: толика удачи никогда не помешает.

Светильник, раскачивающийся на цепях, то вырывал из темноты закрытое тканью лицо переводчика, то снова терял его. Корабль качало чуть сильнее: похоже, волна стала круче.

— Вина? — предложил Магон, которого начала утомлять эта игра. Обернувшись, он хлопнул в ладоши и в дверях возник огромный чёрный силуэт. Обычно Немой производил на расслабившихся гостей серьёзное впечатление. Но Валидат лишь поморщился и отослал его прочь вялым движением пальцев:

— Прочь, обезьяна.

Мертвец, разумеется, был неуклюж, как и все его собратья. Корявые пальцы вряд ли справились бы даже с кувшином, не говоря уже о подносе с кубками. Поэтому мех с вином был крепко приторочен к широкой спине, болтаясь в неком подобии сетки из кожаных ремней.

— Ходячий бурдюк, — брезгливо поджал губы Валидат, разглядывая мертвеца. — Зачем он тебе, сынок? Нравится богохульствовать?

— Лиумуйцы подарили. Узнали, что люблю зверушек.

Недовольный кот стёк со стола, просочился между ног Немого и исчез.

— Кот совсем не боится мертвеца. — Валидат задумчиво потёр подбородок. — Странно: обычно звери сходят с ума в их присутствии. Чуют лиумуйское дерьмо.

— Иногда мне кажется, что это вовсе не кот. — Кормчий переложил бумаги, запустил пальцы в спутанные после сна волосы и решился: — Вы приехали поговорить о моём коте? Или рассказать, зачем плетёте грязные интриги?

— Насколько мне известно, ты тоже их плетёшь, — ласково улыбнулся Валидат. — Что ты ответил на письмо повелителя?

— Правду, — хмыкнул Магон. — Вот вам всем смешно, а я никогда не забываю о том, что совсем недавно торговал шерстью. Не стоит играть с судьбой — сейчас повелитель не в духе.

— А я вот не стал отвечать, — ворчливо заявил старик. — Хотел бы я причинить Мануилу вред, взял бы за ножки, да и зашвырнул прямо в жертвенное пламя. Ещё пятьдесят лет назад, когда посвящал его Гаалу. Он великий полководец, но весьма глупый человек. Чёрная обезьяна крутит им, как захочет.

— Будь я Верховным когеном, может, тоже вёл себя, как пожелаю, — ответил Магон. — Но я — всего лишь кошелёк Мануила. А кошелькам не положено иметь своего мнения.

Валидат впился в него цепким взглядом.

— Повежливее, сынок. Вот уже шестьсот лун я разговариваю с богами, и не тебе учить меня манерам.

Огонь в светильнике съёжился, превратился в маленькое жёлтое пятнышко, и за спиной старика поднялась огромная горбатая тень. Встала с пола и уставилась на Кормчего пустыми глазницами. Впрочем, тот, кажется, и не обратил на тень никакого внимания: поднял руку, чтобы почесать затылок и запустил на стену точно такую же, если не страшнее.

— Если вы пришли искать ответы, то предложите за них цену. Иначе наша беседа закончится: я не вижу смысла обсуждать насколько глуп мой король.

— Ты уже выяснил, кто стоит за всем этим? — спросил, наконец, старик, и тень за спиной опала, ушла в дощатый пол.

— Конечно, — не переставая улыбаться, кивнул Магон. — Ведь я был напуган. С другой стороны, мне польстило то, что Мануил считает меня способным на такую интригу. В любом случае, разгадка нашлась очень быстро.

— И какова же она, эта разгадка?

— Скучна до зевоты. Но, тем не менее, она тоже имеет свою цену. Пусть ваш спутник снимет платок: меня нервируют люди, скрывающие лицо. Особенно, когда рядом обсуждают, насколько глуп и внушаем мой король.

За время разговора глаза Магона привыкли к полумраку, и тёмное пятно на сундуке приобрело привычные очертания человеческой фигуры. Стали заметны даже глаза, точнее мерцающий в них отблеск огня. Переводчик выразительно посмотрел в сторону Валидата, но старик покачал головой:

— Когда придёт время. Сынок, пойми — я не собираюсь доносить на тебя. Я здесь для того, чтобы сделать тебе предложение, от которого трудно отказаться. Ну, разве что из трусости, которую часто путают с разумной осторожностью.

— Предложение? — задумчиво протянул Магон, покручивая свой знаменитый перстень. — Какое предложение?

— Самое выгодное в твоей жизни. Про тебя говорят, что ты заядлый игрок, и что должность свою в кости выиграл.

— Ну… Всё было немного не так…

— Ты умён и азартен, а эти качества редко ходят рука об руку. Обычно они душат друг друга. Я предлагаю тебе сыграть со мной в одну игру. Правила её будут такими: мой друг откроет лицо и повторит всё, что поведал мне. Если ты будешь задавать правильные вопросы.

— А если я просто не стану с вами играть? Что тогда случится? — спросил Магон, не скрывая раздражения.

— То, что должно, — напыщенно ответил Валидат. — Ты задаёшь не те вопросы… Случится то, что должно случиться — вот только с тобой, или без тебя?

— Хорошо, я задам правильный вопрос. — Кормчий хлопнул по столу, заставив позабытый кувшин звенеть и прыгать. — Что я получу за своё участие?

— Наконец-то, — произнёс старик. Кустистые брови съехались над переносицей, лоб покрылся морщинами. Похоже, так Валидат улыбался. Глаза больше не выглядели злыми и колючими, теперь в них затаилось лукавство.

— Начнём с Тилиски. Порт отойдёт под полный патронаж Гильдии, как и вся торговля с Накаррой. А лично ты, сынок, получишь много сладких кусков в лучших кварталах Города. И очень много земли за проливом. Неглупый молодой человек сможет воспользоваться ею как пожелает.

— Ясно, — сказал Магон только для того, чтобы услышать звук своего голоса. На самом деле, ничего ясного в странных словах Верховного когена не было. Наоборот, всё запуталось так, что не найдёшь концов.

В поисках ответов пришлось выглянуть за дверь, освещая витую лестницу снятым со стены светильником. Там было пусто. Даже Немой, скрытый вязкой темнотой, не пошевелился, не звякнул цепью. Затих без движения, словно к нему, наконец, пришла долгожданная смерть.

— Хейга!!! Пока не спущусь сам — на лестницу никого не пускать! Если кто не поймёт — ножом по горлу, и за борт!

— Ясно, господин.

— Ронд!!!

— Да, господин? — Помощник отозвался не сразу, его голос был сильно приглушён деревом надстройки. У Магона немного отлегло от сердца: вроде бы подслушать разговор было некому.

— Если приказ нарушит Хейга, ты знаешь, что делать!

— С удовольствием исполню. — В голосе Ронда проскользнули весёлые нотки. Гнусавый на этот раз предпочёл промолчать. Весьма разумный поступок.

— Хорошо, — сказал Магон, усаживаясь в кресло. — Похоже, что вы пытаетесь всучить мне кота в мешке, причём моего же кота. Но я заинтригован.

— Время идёт, — напомнил старик. — Пора решать.

— Торговцы шерстью ведут свои дела так, — сказал Магон, шевеля пальцами и наблюдая, как на стене сплетаются причудливые тени. — Первым делом угощают покупателя чаем с молоком и выказывают ему всяческое уважение. Но это ещё не торг, а подготовка к торгу. Так показывают, что дорожат отношениями, а не золотом — хотя это, разумеется, неправда. Вот ваш чай с молоком, Валидат. Конечно, же, слухи распространяют люди Ночного Круга.

— Ночной круг… — Валидат поскрёб подбородок. — До чего мы дошли. Портовые крысы взялись раскачивать целое королевство. С чего вдруг? Видно, чёрные сильно их допекли…

— Накаррейцы потеснили Круг везде: от карманных краж до заказных убийств. Они не подчиняются воровскому закону и у них на все вопросы один ответ: нож. Старые воры, может, и готовы были бы поделиться, но сейчас их уже никто не спрашивает. На той неделе зарезали Вагу Колесо. В своё время он был очень большой человек, хотя вряд ли вам доводилось о нём слышать. Но удача — капризная богиня. И вот этот большой человек плавает кверху брюхом в канале, мёртвый и распухший.

— Я слышал о нём, как и каждый в Городе, — сухо ответил Верховный коген. — Ну, а куда смотрит стража?

— Куплены накаррейцами, — беззаботно махнул рукой Кормчий. — Все, начиная с капитана, и кончая последним писцом. Их можно арестовать, зарезать без шума, но это ничего не даст. На их место тут же придут другие, и им предложат больше. Если Ночной Круг решил воспользоваться возникшими слухами в своих целях, я их понимаю. Жажда мести — сильный мотив.

— А что войска Гильдии? — Валидат поёрзал, устраиваясь удобнее. — Вряд ли тебе по душе то, что происходит, сынок.

— У меня связаны руки. Как можно наказать преступника, неподсудного нашим судам? Его можно убить без суда, скажете вы. Можно — но тогда придётся убить очень многих. А на это нужно согласие Мануила, которого он никогда не даст. Мне вовсе не доставляет удовольствия иметь дело с накаррейцами: они непредсказуемы в своей глупости…

— И, к тому же, не платят податей…

— Их не платил и Ночной Круг. Воры отдавали долги информацией и разного рода услугами. Мы были полезны друг другу. — Магон помолчал, похрустел костяшками пальцев и продолжил: — Думаю, если бы приказ от Мануила всё-таки поступил, воры сделали бы всё сами, и не взяли ни меры. Получить возможность убивать накаррейцев и знать, что наказания не будет… Можно ли придумать лучшую награду?

— То есть, за этим стоят вшивые карманники… — Валидат снисходительно улыбнулся. — Сынок, не надеешься же ты…

— Дослушайте, — перебил его Магон. — Загнанная в угол крыса способна на многое, но мы сейчас не о крысах, а всего-навсего о людях. Разумеется, их помощь купила одна влиятельная персона. А ещё пообещала покровительство, а это значит, и жизнь. Разумеется, я догадываюсь, кто это сделал.

— Но на этом месте мой чай с молоком заканчивается, — понимающе покивал Валидат. — Что ж, умному довольно. Насколько же влиятельна эта персона, если закинула сети на самого Раззу, Чёрного Паука?

— Паук не всеведущ, — Магон снова бросил короткий взгляд в сторону застывшего в углу пустынника. Кажется, за всё время разговора он пошевелился всего пару раз. — Может, он и был хорош когда-то, но не сейчас. Вы в курсе, любезный Валидат, что все слухи о себе эта обезьянка выдумывает сама? А языкастые лавочники разносят их от Утики до Нисибиса и в страхе дрожат от собственных сплетен. Вот вам и весь Разза.

— Тогда почему же он всё ещё на коне? — осведомился Валидат. — Почему до сих пор не упал?

Тут чутьё игрока, давно уже не дремлющее, зорко следящее за каждым движением старика, кольнуло в сердце так, что сбилось дыхание: вот он, этот момент. Сейчас надо или поднимать ставки до небес, или выходить из-за стола.

— Договор, — ответил Магон, медленно, словно сомневаясь. — Договор, который подписан им и Ойнасом. Мануил никогда не разорвёт его. Потому чёрные никого и не боятся. Я слышал, что старый король был мудрым человеком. Как он мог пойти на это?

— Сынок, — с непонятным сожалением сказал старый коген. — Ну, откуда тебе знать, что было тридцать лет назад? Тебя тогда и на свете-то не было. Ты бы лучше поведал мне о том, кто купил воров. Всё равно сегодня было сказано слишком много. Уже поздно выходить из-за стола.

— Вы и мысли мои читаете, что ли? — Магон нервно облизал пересохшие губы. — Хорошо, Валидат. Всё равно я не могу придумать, куда применить эту информацию. Золото ворам привезли гвардейцы. Мой человек клянётся, что под их плащами блестели доспехи Святого Отряда. Их и не скрывали.

— А к чему? — хмыкнул Валидат. — Всем известно, что наследник терпеть не может чёрных. А уж сейчас, после смерти матери… О какой сумме идёт речь?

— Мне её не озвучили, но намекнули, что золота довольно для того, чтобы развязать небольшую войну. — На этом месте Магон не выдержал, снова скосил глаза в сторону неподвижного пустынника. — И это пугает меня, Валидат. Деньги любят тишину, а я чувствую, что приближается гроза.

— Все грозы на свете подчиняются богу Решефу. Я буду молить его, чтобы не посылал молнии в нас. — Валидат вздохнул и заметно расслабился. Магон, не отрываясь, смотрел на него, ожидая чего угодно. Именно это и произошло.

— Сынок, не кори себя, что сглупил, открывшись. Всё это давно мне известно. Зато теперь я знаю, что могу тебе доверять.

— Что? — скривился Кормчий, отодвинувшись от стола вместе с креслом. Теперь на паркете навсегда останутся глубокие борозды. — Как это понимать?

— Ворам заплатил я, — ответил старик. — Никаких гвардейцев не было — только люди, сыгравшие роль. Не скрипи зубами, сынок, а то сотрёшь раньше времени. Разумеется, я никогда не пошёл бы на такой риск просто так. Помнишь о доказательствах, которые требовал повелитель? Они существуют.

Тут хвалёная невозмутимость Магона дала трещину и он замер, переваривая услышанное. Валидат тоже молчал. Вот так и пришло время для реплики персонажа, оседлавшего сундук.

— Ну, наконец-то! — В голосе переводчика отчётливо слышалась нечеловеческая усталость. — Я уж думал, что это никогда не кончится, и чуть было не заснул. Трое суток в седле, друзья — это убьёт любого.

— Мне знаком этот акцент, — прошептал вышедший из ступора Магон. — Да и голос, клянусь Гаалом! Валидат?

— Спокойно, сынок, — попросил старик. Не слушая его, Магон запустил руку под стол. Что-то негромко щёлкнуло, и рука показалась снова, но уже с зажатым в ней кинжалом. Узкое лезвие, хищно изогнутое на конце, качалось и дрожало, указывая то на загадочного пустынника, то на Валидата, словно сомневалось, и никак не могло выбрать жертву.

— Сними платок, — хрипло приказал Магон. — Быстро, ну!

— Стоит ли? — Лицо переводчика было закрыто, но Кормчий был почти уверен, что тот улыбается. — Думаю, ты и так уже догадался.

Тут в горле вспух вязкий ком, проглотить который не получилось. Магону оставалось лишь покрутить ножом: давай, делай. Валидат был спокоен и казался умиротворённым — значит, не ждал сюрпризов. Пустынник потянул за торчащий кончик, и платок свалился, открывая скуластое лицо и тонкие губы.

— Накарреец, — не скрывая отвращения, процедил Магон и попятился к двери, выставив кинжал перед собой. — Да не простой, а племянник старого Раззы! А я ведь почти поверил!

— И правильно сделал, — устало ответил Верховный коген.

— На палубе двадцать человек, — предупредил Магон. Да где же эта ручка? Боги, до чего неудобно шарить по двери вслепую!

— Сынок…

— Даже, если вы убьёте меня, мимо моих людей вам не прорваться. На что ты рассчитываешь, Валидат?

— На твоё благоразумие! — рявкнул старик, и скрытый за стенкой Немой зашуршал, забеспокоился. — Вместо того чтобы размахивать железкой, послушай хотя бы минуту! А потом зови сюда свою охрану с Мануилом в придачу!

— Я постою тут, — сказал опомнившийся Магон, с неохотой выпуская из вспотевших пальцев пойманную ручку. — Говори, Элато, и побыстрее. Я дам тебе твою минуту, но не больше.

— Минута — это почти вечность, — весело ответил Элато и с наслаждением выгнул хрустящую спину. — Да, вот так… Да, боги! До чего же хорошо! О чём это я? Ах, да… Минута — это так долго. Часто бывает довольно всего пары слов. И вот они: у меня есть доказательства, которые требовал Мануил. Интересно?

— Да, — признался Магон, не опуская кинжала. — Что это?

— Это не что, а кто. Лекарь, смотревший за Гевой. Он покажет, что передал лекарю Тамилы некие корешки, или порошок. Или жидкость — я ещё не решил.

— Вот как… Передал по приказу Раззы, я полагаю?

Элато слегка улыбнулся, и ничего не ответил.

— Допустим, — произнёс Магон, опустив кинжал и нервно потирая лоб. — Лекарь даст показания и твоему дяде будет непросто оправдаться. Ведь тот, кто получил корешки, уже замучен им. Но, если б Разза был так прост…

— Он сейчас в Накарре, и вряд ли сможет помешать.

— Допустим, — повторил Магон. — Однако, он храбрый человек, этот твой лекарь… Когда я думаю о том, что сделает с ним Мануил…

— Лекарь обязан мне слишком многим. — В глазах Элато плескались океаны усталости. — Я уверен, что он отыграет свою роль до конца, каким бы тот ни был.

— Он будет вести себя достойно, — подтвердил заскучавший Валидат. — Этого желают боги. Они помогут ему.

Да этот Элато сейчас свалится с сундука, внезапно понял Кормчий. Сколько же он не спал? Говорил, что трое суток, вроде? Похоже на то. Значит, и всё остальное может быть правдой.

— И что дальше? — спросил он, отбрасывая кинжал на стол, где тот зарылся в бумаги и замер, высунув наружу только часть рукоятки. Валидат одобрительно кивнул. — Дальше-то что? Твой народ станут рвать на клочки, как волки рвут заплутавшего путника. Ты же понимаешь это, накарреец?

— Некоторые, и впрямь пострадают, — согласился тот. — Нельзя зарезать козу, не пролив крови.

— Не просто — некоторые. Очень и очень многие.

— Да и плевать, — пожал плечами Элато. — Это не мой народ: я родился уже в королевстве Ойнаса. Для меня Накарра — лишь одна из его провинций. И что тебе за дело до моего народа, Кормчий? Тебя всегда интересовало лишь золото. Ты получишь его столько, что это навсегда насытит твою жажду.

— Славно… — Магон сладко зажмурился. — Ну, теперь начинает проясняться. А то я уж было решил, что схожу с ума. У меня есть к тебе вопросы, Элато, и вот первый из них: отчего ты решил, что Тайным Советником сделают тебя?

— Оттого, что знаю многих людей дяди. Гораздо больше, чем он думает. Оттого, что раскинутая им сеть всегда была замкнута на одного человека и не сможет работать по-другому. Есть ещё одна причина, но Валидату не понравится, если я озвучу её прямо сейчас. Это не только моя тайна.

— И ещё, оттого что я собираюсь просить за него, — буркнул Валидат. — Рекомендую присоединиться.

— Я подумаю, — пообещал Кормчий. — Второй вопрос, Элато: что ты собрался сделать с моим королём?

— О чём ты? Я верен королю, — округлил глаза Элато. — Пусть себе правит: наследник молод и весьма горяч. Такие люди склонны путаться под ногами в самое ненужное время. Повелитель поступил очень мудро, отослав его на юг.

— Да, я знаю, — кивнул Кормчий. — Рад слышать. Ставить на Теодора было бы недальновидно: этот посадит на кол кого угодно, невзирая на заслуги. Просто из прихоти, пусть Гаал продлит годы его отца. Третий вопрос. Насколько я понимаю, падение Раззы — не основная цель? Дело в Договоре, не так ли?

— Великое королевство не должно платить дань козопасам. Иначе, какое же оно великое? Если для этого придётся пожертвовать десятком накаррейцев…

— Разумно… — Магону захотелось пройтись по каюте, заложив руки за спину: так легче думалось. Но не стоит, наверное. Не стоит пока отходить далеко от двери. — Десятком?

— Ну, сотней.

— Боюсь, что сотней не обойтись. А как же Гева? Её нерождённый сын? Когда толпа подогреет себя убийствами, она потребует и их крови. Только не говори, что готов принести в жертву родную сестру.

— А я считал тебя умным, — разочарованно протянул Элато. — Разрывая Договор, Мануил спасает им жизни. Это значит, Гева больше не будет считаться королевой, а её сын — законным принцем. Но зато они будут жить.

Закончив, Элато хлопнул себя по коленям. Звук получился приглушённым и тупым. Эй, да у него под штанами кожаные поножи — запоздало понял Магон. Ну, а где поножи, там и полный доспех, совсем незаметный под чёрным тряпьём. Хорош же я был со своим ножиком.

— Не жалко дядю? — зачем-то спросил Кормчий.

— Жалко, — неожиданно признался Элато. — Старик всегда был добр ко мне, и я обязан ему всем, что имею.

— Но… — Магон запнулся, подбирая слова. — Зачем тогда?

— Так хотят боги, — пожал плечами Элато.

— Чьи боги?

— Боги, в которых мы верим, — поддержал накаррейца Валидат. — Мануил не разорвёт Договор по доброй воле. Значит, мы должны лишить его выбора. Не хватало мне ещё их паршивой башни, прямо здесь, в Городе моего бога!

— Ваш-то интерес мне как раз понятен, — махнул рукой Магон. — Хорошо. Признаю, что этот план не так безумен, как казалось вначале. Если он сработает, Гильдия получит немало выгод. Причём, я рассчитываю, что плата за поддержку будет достойной: вся грязная работа, по всему, ложится на мои плечи. Но как быть, если всё пойдёт не по задуманному?

— О чём ты, сынок? — сварливо спросил Верховный коген.

— О тумане, в первую очередь. Если и есть на свете вещь, которая страшит меня больше гнева Мануила, так это она. Вдруг чёрные снова выпустят его в самый ненужный момент?

— Туман — то, чего стоит бояться, — согласился старый коген. — Его природа до сих пор остаётся для меня загадкой. Раньше я считал, что он — оружие, сейчас же полагаю его живым существом. Неодушевлённым, но живым.

— Сказки, — пренебрежительно фыркнул Элато. — Это просто древнее заклятье, которое, наверняка, можно развеять.

— Возможно, — не стал спорить Валидат. — Но одно условие должно быть выполнено: чтобы слепцы применили туман, надо угрожать самой Накарре. Скажем, вторгнуться туда с армией. А уж этого я не допущу. Глупо совершать дважды одну и ту же ошибку. Наведём порядок в Городе и забудем о варварах.

— Я предложил бы отгородиться от варваров стеной, — подал голос Элато. — Усилить крепости на перевалах и предоставить накаррейцев самим себе. Это дешевле, чем держать под Тилиской восемь тысяч копий.

— Мудро, — оценил Валидат. — Я передам это Мануилу, когда придёт время.

— У вас его немного, — вмешался Магон. — Доказательство нужно предъявить не позже сегодняшнего утра. Не стоит злить Мануила молчанием.

— Я буду у него с рассветом. — Кажется, бороться со сном у Элато получалось всё хуже. — Можно подремать на твоём сундуке?

— Как угодно. Скажите, Валидат, как далеко зашла ваша кровожадность? Нас ждут беспорядки? Погромы? — спросил Магон, отбрасывая последние сомнения. — Или полноценная резня с тысячами трупов?

— Кто же планирует такие вещи? — понимающе хмыкнул Верховный коген. — Об этом знают лишь боги.

— Передайте своим богам, что мне необходимо три дня.

— На что, сынок?

— Вам нужны мои люди, моё золото. — Магон принялся загибать пальцы. — Ваш план имеет шансы на успех, если действовать изящно и со вкусом. Простите, Валидат, но вы не обладаете ни тем, ни другим. Что уж говорить о накаррейце…

— Не понял, — насупился Валидат. — Ты что? Решил, как говорят в Ночном круге, соскочить в последний момент?

— Нет, — ответил за него Элато, вертясь на сундуке. — Торговец шерстью хочет гарантий, что с ним ничего не случится, если дело вдруг не выгорит.

— Я бы сказал по-другому, — поморщился Магон. — За три дня мне нужно успеть приготовить тихую гавань, в которой можно будет переждать грядущую бурю. Так это звучит куда поэтичней. Я же говорил, что у накаррейцев нет вкуса.

— Вкуса, может, и нет, — довольно закряхтел Элато. — Зато есть мозги. У меня, по крайней мере.

— И ещё безмерное количество наглости. В общем, Валидат, я не хочу привлекать Гильдию к грязной работе. Пусть лучше этим займётся Ночной круг.

— Хорошо, — согласился Валидат. — Тогда надо, чтобы лекарь продержался три дня и дал показания только перед смертью. Иначе Мануил не поверит.

— За лекаря не волнуйся — он заговорит только, когда придёт время, — пробормотал Элато сквозь сон. — Что ты задумал?

— Пока ничего, — сказал Магон. — Нужно подумать.

— Ты бы поторопился, Кормчий. Чего ещё тебе разжевать? Почему я предложил Валидату свои услуги?

— Тебя бы на моё место, чёрный… — поколебавшись, ответил Магон. — Паук сейчас в Накарре, но это не край света. Чтобы вернуться, ему хватит трёх дней.

— О, боги! — зевнул накарреец. — Кто поставил тебя управлять Гильдией? Ты непроходимо туп. Думаешь, если я позволил ему уехать, то позволю и вернуться?

INTRO 2

Семнадцатью годами позднее. Замок Бирса.

КОНСТАНТИН

Винтовая лестница, ведущая в подземелье, была настолько узкой и крутой, что спускающиеся след в след люди слышали звук дыхания идущего впереди, но не видели его.

— Они точно ушли? Все одиннадцать? — спросил Константин у пустоты впереди. На верхних ярусах лестница была шире, и король мог провожать взглядом ускользающее яркое пятно. Сейчас же спускаться приходилось, осторожно нащупывая подошвой следующую ступень. Как не торопись, а пламя факела всегда уходит за поворот быстрее.

— Да, повелитель, — прозвучало откуда-то снизу, глухо, как из бочки. — Им выдали хлеба и сушёных овощей. Оружия не давали. Но они и сами не взяли ничего, даже одежду оставили.

— Как же они вышли за ворота? Голышом? — поинтересовался Константин. — Там же столько этой мерзости…

— О, повелитель, с этим вышла забавная история. Они бросали жребий. Он выпал одному юноше, Исаку.

— Не помню, — ответил Константин, проведя рукой по сырой стене. Спускаться в темноту, не чувствуя холод древнего камня, стало вдруг невыносимо страшно. — Для меня все варвары на одно лицо. Его убили?

— Он сам вскрыл себе вены, мой король. Точнее — перегрыз. Остальные хлопали себя по бёдрам и танцевали.

— Так они воздают последние почести умершему вождю или герою. Это — танец смерти и жертвоприношения.

— Да, они же дикари, вы правы, повелитель… Однако было в этом всём что-то такое… Пока он ещё держался на ногах, его целовали в лоб, тут же собирали кровь с его запястий и размазывали по своим телам. С самого начала, когда первый раз заполняли Тофет, я не видел ничего более… Не знаю.

Какое-то время в темноте слышалось только тяжёлое дыхание.

— Потом Лонго открыл ворота. Эта дрянь почуяла людей, колыхнулась к ним. И мигом назад отскочила. Так они и ушли.

— В каком направлении?

— На юг. Домой.

— Они что, собрались идти двести с лишним лиг через горы, пустыню и туман? Без одежды и припасов?

— Да пусть Рогатый проглотит их души! Стойте!

Константин остановился. Сзади раздался странный звук, словно кого-то душили. В затхлом воздухе подземелья отчётливо запахло скисшим вином.

— Что случилось?

— Эта лестница… Да простит меня повелитель, — простонал Кормчий, отплёвываясь. — Она доконала меня.

— Вам плохо, дорогой друг? — Суффет не счёл нужным скрыть нотки злорадства в своём голосе. — Потерпите, осталось ещё с сотню ступеней. А что касается основного входа, так он во внешнем дворе. Туда, увы, не пройти.

— Да будь ты проклят, старый… Простите, повелитель… — Магон громко прочистил горло и хрипло продолжил: — Я готов. Доведи меня до самого конца своей преисподней, дружище.

Ровно через шестьдесят ступеней пальцы короля, уже привыкшие к холоду шероховатого камня, нащупали острый скол, а за ним — пустоту. Шагнув за поворот, Константин зажмурился: в отвыкшие глаза брызнуло светом.

— Вот он… И ещё один, — бормотал под нос суффет, шагая вдоль стены и зажигая закреплённые в подставках факелы. Разгораясь, они принялись чадить и плеваться шипящей смолой.

Константин огляделся. Закопчённый потолок и кривые стены, пробитые рабами сотни лет назад прямо в скале, уходили во мрак, смыкаясь в точку, где царила и вовсе непроглядная тьма.

Из-за поворота вывалился бледный, измученный Магон, и тут же сполз вниз по стене. Свои индиговые шелка он сменил на одеяние матроса. Широко расставив ноги в кожаных штанах, Кормчий опустил голову к полу, не обращая ни малейшего внимания на брызгающую сверху смолу.

— Что это за место? — спросил Константин.

— Никто не знает, повелитель. Может, отец ваш знал, да ещё пара людей. Старый Разза знал, разумеется — ведь он здесь жил. Да, этот знал всё на свете. Помните такого, мой король?

— Разумеется. Его до сих пор поминают шёпотом. Наверное, его боялись, вот и выдумывали всякое. Даже отец.

— Ну, вашему отцу, повелитель, чего было бояться? — усмехнулся суффет. — Скажете тоже. А что до остальных — правильно делали, что боялись. Великий был человек. Видите ходы в стенах? Их тут сотня, наверно.

Догорающий факел полетел на пол, подняв сноп искр.

— И куда они ведут?

— В разные места. В горы, к морю. Есть, говорят, ход к самому Городу. Лично я знаю два. По ним можно из башни пройти во внешний двор и за стены. При обычной осаде это спасло бы нас, но сейчас они, увы, бесполезны.

— Может, стоит поискать ход, который ведёт к морю?

Суффет засмеялся сухим, шелестящим смехом. Словно ветер, играясь, поволок по полу всякую мелкую дрянь: пучки травы, сломанные прутики, высушенные птичьи кости.

— Бессмысленно это, повелитель. Пропадём только… Я уже десятый год эти подземелья использую и за это время малой доли не изучил. Туман — это хотя бы быстро, мой король.

Константин пожал плечами:

— Далеко ли твоя тюрьма?

— Это не тюрьма, повелитель… Это место для лишних людей.

— Надо же! Своя собственная тюрьма! — Магон вытер рукавом мокрые губы, и, наконец, пришёл в себя. — А я всё думал: куда же деваются твои надоевшие оруженосцы?

— Те, которых ты мне подсовывал?

— И эти тоже. Похоже, и жаба в курсе — не мог же он не знать, что творится у него под носом. Сколько ты ему платил?

— Ни одного медяка. Просто позволял иногда спускаться вниз, и проделывать там… Разные штуки.

Суффет покосился на короля, но молодое лицо было невозмутимо.

— И какие же? — заинтересованно спросил Магон.

— Какие он хотел, — ответил суффет. — Это же предатели.

— Предатели, да… В общем, нельзя сказать, что я не слышал об этом месте, мой друг. Правда, я надеялся увидеть что-то особенное, а вместо этого полчаса спускался в яму, полную пыли и мышиного дерьма. У вас совсем нет вкуса.

Магон демонстративно похлопал себя по рубашке, действительно подняв целое облако пыли.

— Вас никто сюда не звал, — только и ответил суффет.

— Гильдия была подключена по моему приказу, — произнёс Константин, растирая виски. — Что-то голова разболелась. Как будто весь этот камень давит…

— Надо идти. — Суффет выпрямился. — Если Кормчий желает продолжить путь. Если же не желает, то может подняться по лестнице и вернуться в башню.

— Ну, уж нет! — искренне возмутился Магон. — Я и спустился-то на последнем издыхании! Веди, старый плут!

Дверь показалась через пару сотен шагов. Не имея яркого огня, любой принял бы тёмное пятно на стене коридора за начало очередного тоннеля, ведущего в неизвестность.

— Не знал, мимо бы прошёл, — отметил Магон, подняв факел повыше. — Умели же раньше… С трёх шагов не заметно.

Пляшущее пламя вырывало из мрака контуры массивной деревянной двери, сработанной из широкого, грубо отёсанного бруса. От времени дерево почернело, и сейчас дверь выглядела как прямоугольный кусок тьмы.

— Он — там? — кивнул в сторону двери Константин.

— Ему не выбраться в одиночку, повелитель. — Суффет снова понял вопрос по-своему. — Дверь только снаружи открывается. А дерево там такое, что никакое железо не возьмёт.

Старый солдат встал на цыпочки и зажёг свисающий с потолка светильник в виде круглой чаши. Масла в нём было вдоволь: кто-то позаботился.

Пока их провожатый возился с ключами и откидывал засовы, Константин попробовал ковырнуть древнее дерево серебряной запонкой. Она не оставила на тёмной поверхности ни следа. И в самом деле, твёрдое.

— Пленник связан и не опасен, — сказал суффет. Последний засов упал и с лязгом ударился о дерево. Разбуженное эхо заметалось по узким тоннелям и затихло где-то за поворотом, в темноте. — Прошу отойти в сторону, мой король.

Константин послушно шагнул назад. Суффет, упираясь в пол, налёг на дверь, и она с тошнотворным скрежетом медленно поползла влево. Только сейчас король заметил отсутствие петель и узкую щель, вырезанную прямо в камне, куда дверь медленно заползала, содрогаясь и скрипя.

— Уфф-фф, — выдохнул суффет, стряхивая с волос песок, просыпавшийся откуда-то сверху. Дверь заползла в щель примерно наполовину. — Одному дальше не осилить: всё пылью забилось. Если бы Гильдия оказала посильную помощь…

— Не нужно. Места достаточно.

За полуоткрытой дверью оказалась небольшая пещерка с низким потолком. Стены и пол поросли серым мхом, влажным от выступившей влаги. Порода здесь была другой, камень казался светлее и крошился от малейшего прикосновения. В двух шагах от двери, на уровне глаз, обнаружились вырубленные в известняке полки, заполненные покрытыми пылью горшками.

— Ещё одна… — Магон, сощурившись, всматривался в сумрак. Пещера была полна дёргающихся теней и полутеней, но, похоже, Кормчий был прав. Подземный зал заканчивался новой дверью, сбитой из прогнивших досок.

— Нам не помешали бы ещё факелы…

— Потерпите, повелитель, — ответил суффет, перебирая на ощупь ключи в связке. — Там, внутри, света будет много.

— Неужели ваши пленники настолько опасны?

— Болтливые языки найдутся везде, — нехотя отозвался суффет. — Так же, как и любопытные уши. Сейчас, к примеру, разговор пойдёт о муже моей сестры.

— Какое это имеет значение после того, что случилось?

— Да простит повелитель, но для меня — имеет.

Суффет подошёл к двери и склонился над замком. Константин уловил звон падающих капель воды, но не успел он понять, откуда раздаётся звук, как сзади жарко шепнули в ухо:

— Бьюсь об заклад, повелитель, мой старый друг решил или похоронить нас под обвалом, или продать накаррейцам.

— Так нет уже никаких накаррейцев, — вполголоса ответил король. Суффет, впрочем, ничего не услышал.

— Нет, — согласился Магон. — Значит, всё-таки первое.

— Если пленник сможет объяснить, что произошло в Городе, я рискну.

— Сейчас узнаем, повелитель. — Кормчий грустно вздохнул. — Надеюсь, это стоило того.

Низ двери прочертил прерывистый полукруг на пыльном полу. Суффет исчез во тьме, откуда вскоре донеслось чирканье кремня о кресало. В чёрном проёме загорелось тусклое жёлтое пятно, и пещеру снова заполнили тени.

— Входите. — Тонкая тень на светлом камне сделала приглашающий жест. — Света достаточно, как я и говорил.

Во всех тюрьмах, в которых Константину довелось бывать, запах был одинаков: вонь немытых тел, острый аромат высохшей мочи и гнилой соломы. Но, заставив себя вдохнуть, он, к своему удивлению, ощутил лишь лёгкий аромат корицы и старого дерева. Словно в винном погребе, где тайком играли с сестрой в далёком детстве. Король закрыл глаза и тряхнул головой, отгоняя морок.

В камере было довольно просторно: хватило места для всех вошедших, а также для стола и уродливого разноногого табурета. Король смахнул с досок тонкий слой пыли и осторожно присел на краешек. Ничего не произошло. Табурет, при всём отторгающем облике, вроде бы надёжно выполнял своё предназначение. А именно — был крепким.

На столе чадила масляная лампа — скорее всего, та, что была в руках суффета. Таких ламп горело ещё четыре: старик расстарался. Они были закреплены в ржавых подставках, по одной на стену. Весело потрескивая, огонь гнал подземную тьму и придавал подземелью вид обжитого годами дома.

— Разве это место похоже на тюрьму, мой друг? — Суффет сложил руки на груди. — Это просто место для опасных людей.

— Опасных для себя самих, видимо? — хмыкнул Магон.

В углу чернела какая-то бесформенная масса — должно быть, груда сгнившей соломы. Рядом с ней виднелась ещё одна дверь, добротная, толстая, обшитая железными полосами и, по всему, не открывавшаяся уже очень давно.

— Эта дверь ведёт во внешний двор? — поинтересовался Константин, подождав, пока глаза привыкнут к свету.

— Не совсем. Она ведёт в подземелья под башней. Открыть её можно только отсюда. А уже из этих подземелий, минуя камеры для заключённых, можно попасть на внешние стены.

Пленник сидел напротив входа, обхватив грязные колени связанными в запястьях руками. Он не обратил ни малейшего внимания на вошедших. Голова была опущена вниз, спутанные волосы упали на руки, закрывая лицо.

— Ты можешь обмануть кого угодно, но не меня, — сказал ему Константин. — Я видел, как ты смотрел на меня, когда я садился. Свет отразился в твоём зрачке.

Пленник молчал. Король заметил, что возле его ног, обутых в разбитые сандалии, лежит кусок лепёшки, и стоит глиняная кружка, полная воды.

— Он отказывается от еды? Его пытали?

— Не было нужды. Он сам расскажет всё, что знает. Но только повелителю, или в присутствии повелителя.

— Вот как… И откуда у вас такая уверенность?

— Он сам так сказал, — развёл руками суффет.

— Интересно, — задумчиво произнёс Кормчий, глядя на прыгающее пламя. — Почему бы вам не спросить у него ещё вот о чём, мой друг… Чего это он не разбил кружку, не перерезал острым черепком путы, не проломил вам череп? Из-за угла, вот этим замечательным табуретом?

— Потому, что он не опасен, — повторил суффет с нажимом. — Я говорил.

— Ты что, не хочешь бежать? — наклонился в сторону пленника Константин. — Но почему? Ты же дезертир, и тебя ждёт смерть, ты это понимаешь?

Пленник застыл без движения, словно превратившись в статую. Прислушавшись, король не услышал даже дыхания.

— Отвечай повелителю, — устало приказал суффет, и человек у стены выдохнул сквозь сжатые зубы:

— Некуда бежать…

— Некуда бежать, повелитель, — поправил суффет, но пленник, подобрав под себя ноги, не издал более ни звука.

— Хорошо, — ударил ладонью о стол Константин. — Хорошо. Давайте по порядку. Что известно об этом дезертире?

Суффет, переведя взгляд с короля на пленника, а потом себе под ноги, ответил, несколько отстранённо:

— Я проводил инспекцию в одной из крепостей на перевале, когда мне доложили, что Город пал.

— Кто? — спросил Магон. Суффет медленно, словно доставая прошлую ночь из памяти по кускам, продолжил:

— Прискакал разведчик, с той стороны перевала. Весь в крови, потому, наверно, и вырвался. С ним был этот дезертир, перекинутый через седло. Дезертир рассказал, что служил под началом Диедо. Сообщил, что ночью тот отдал приказ грузиться на галеры. Самому же дезертиру было приказано предупредить гарнизоны на перевале: ему хорошо известны эти скалы.

— Как благородно, — усмехнулся Магон. — И почему же гарнизоны погибли?

— Отвечай, солдат, — сказал Константин. — Ты хотел говорить с королём, и король тут. Другого не будет.

Дезертир, тяжело вздохнув, заговорил:

— На отвесную стену пришлось лезть… Хотел быстрее: по дороге крюк в три с лишним лиги… В темноте лез, сорвался, ногу подвернул. Как мальчишка сопливый. К утру только вышел на перевал. Поздно уже было…

Его тело, закутанное в остатки туники, обмотанной грязным, слипшимся мехом, дёрнулось. Голова упала ещё ниже, касаясь волосами пыльного пола.

— Как тебя зовут? — спросил король, но ответом ему было лишь сдавленное сопение. — Ладно… Что было дальше?

— Дальше? — переспросил задумавшийся о своём суффет. — Взял двух свежих коней, и рванул в Бирсу. Коменданту сказал: держитесь, орлы, подкрепление идёт. У того глаза стали такие интересные… Жеребца моего под уздцы держит, не отпускает. Пришлось его…

— Развяжи, — приказал Константин. — Какой же он дезертир? Он просто выполнял приказ дезертира.

Суффет выдернул из-за плеча кривой нож с узким лезвием.

— Руки, — сухо произнёс он, и пленник послушно вытянул вперёд грязные ладони. Нож с хрустом разрезал тугие ремни на запястьях, а потом и на лодыжках. Константин, поглаживая начавший покрываться щетиной подбородок, смотрел, как дезертир растирает затёкшие конечности.

— Понятно, — задумчиво произнёс Магон. — А как же ты его успел это… Сюда-то запрятать?

— Стража стояла ещё ночная, наёмники. Подъехал к воротам, спросил: где повелитель? Мне ответили, что на охоте. Я приказал открыть казематы. Капитан пытался за мной спуститься, да я его отговорил. Провёл пленника коридором, и через потайную дверь — сюда. В замке спали ещё, наверное.

Король придвинулся к пленнику вместе с табуретом.

— Как твоё имя? — повторил он, и дезертир, продолжая массировать запястья, еле слышно пробормотал:

— Пешелла…

— Пешелла, — медленно повторил король. — Звучит, как шелест волны, набегающей на берег.

— На моём языке это значит — камень.

— Значит, всё правильно. Слышал когда-нибудь, как волна разбивается о гальку? Это такие морские камешки. Когда вода тащит их за собой в море, они трутся друг о друга и выходит примерно такой же звук: пешелла, пешелла… Сейчас ты расскажешь мне всё, что знаешь. Если твои слова будут ценными, утром мы вместе отправимся к морю.

— Не выйдет, повелитель, — покачал головой пленник. — Не будет никакого моря. Поздно уже.

Константин придвинулся ещё ближе и, взяв дезертира за подбородок, поднял его голову вверх. Иссиня — чёрные блестящие глаза и острые скулы, о которых, казалось, можно обрезаться, выдавали в пленнике горца.

— Почему? — спросил он, глядя в черноту, на дне которой горел непонятный сумасшедший огонёк. — Прикажу — и будет.

— Потому, что я хочу умереть, — ответил горец, не делая попыток освободиться. Константин отпустил его и, вытерев пальцы о штаны, сказал:

— Это ещё надо заслужить. Что за дерьмо на тебе надето?

Горец резким движением закинул свисающие на лоб волосы назад. Его тонкие ноздри затрепетали от гнева.

— Это шкура волка. — Его слова прозвучали, словно негромкое предупреждающее рычание. — Я убил его, когда мне было двенадцать.

— Зачем же ты нацепил её?

— Потому, что иначе мне пришлось бы остаться голым. Нам не разрешали носить ничего другого.

— Он из Волчьей Сотни, повелитель. — Суффет, освободившись из-под гнёта воспоминаний, захотел стать полезным. — До пятнадцати лет они имеют право носить только одежду из шкур задушенных ими волков. Потом проходят испытание и получают боевые доспехи.

— Ах, да, — кивнул Константин, сделав вид, что припомнил. — Как же я забыл… А что бывает с теми, кто так и не смог убить волка до пятнадцати? Они бегают по горам голышом?

— Да… — Грязное лицо Пешеллы светилось от ненависти. — И мы охотимся на них, как на волков. Ловим, отрезаем всё, что выпирает, и вешаем себе на шею.

— Весело живёте, — похвалил горца Магон. — А про клятву верности, которую давали Мануилу, помните?

— Мы помним всё. — Дезертир расправил плечи и презрительно усмехнулся. — И про клятву. И про то, что Костяное ущелье всегда было нашим. И про то, что мы убили больше трёх тысяч ваших солдат в железных шкурах.

— А в это число входят женщины и дети перебитых вами переселенцев? — спокойно спросил Константин.

Пешелла оскалился в злобной ухмылке. Его губа поползла вверх, открывая клыки — прямо как у озлобленного волка.

— Мой отец погиб в том ущелье. И мой дед. А дядя дал клятву Диедо Распинателю. И я, когда вырос, давал такую клятву, ты прав. Клятву служить Диедо, губителю моего народа.

— О, Гаал, — прикрыв глаза, Магон обратился к кому-то на потолке пещеры. — Скорее уж — Диедо Пьянице, проспавшему всю битву! А что касается твоего народа, мальчик, то благодари своего волчьего бога, что Мануил не дал Гильдии продать вас всех в рабство! За те убытки, которые вы причинили!

— Ты хочешь сказать, что до сих пор верен клятве? — начал закипать суффет. — Ты, дезертир?

— Отец не верил в клятвы, — ответил за сопящего горца король. — Он верил в страх, потому создал армию из людей, ненавидящих его. А чтобы добиться подчинения, отдал горцев под руку человека, который сжёг их дома.

— Великий был человек, — кивнул Магон.

Пешелла отвернул голову к стене, закусив губу.

— Значит, Диедо, которому ты дал клятву служить и защищать, заставил тебя предупредить крепости на перевалах?

— Так, — буркнул горец. — А ещё велел передать тебе кое-что на словах.

— И что же?

— Что все мы прокляты. И скоро умрём.

Магон фыркнул.

— Вот так новости! Однако, картина, наконец, проясняется… Что, если наш капитан-комит просто перебрал лишнего?

— Уж кому бы и судить о пристрастии к вину, мой друг…

— А, так вы снова взялись защищать своего родственника?

— Тихо! — поднял руку Константин. От неожиданного резкого движения горец вздрогнул. Король наклонился над ним, не обращая внимания на тошнотворный запах:

— Сейчас я спрошу у тебя кое-что.

— А потом мне дадут умереть? — прошептал в ответ Пешелла, сверкая глазами в сумраке. Константин кивнул, и дезертир, облегчённо вздохнув, расслабился, растёкся по стене.

— Слово повелителя твёрже камня. Спрашивай.

— Куда ушёл Диедо и сколько людей взял с собой?

— Всех, кто смог поместиться на палубе. Остальные прыгали с причала. Плыли, хватались за вёсла. Диедо отдал приказ лучникам, да что с них было толку. Там их тысячи были, в воде… Только и успевали им пальцы ломать — вцепались в борта, как клещи, не оторвёшь. Потом галеры совсем застряли в людских головах, и, чтобы идти дальше, пришлось глушить плывущих. Как красную рыбу глушат, когда она икру бьёт…

— Это как? — тихо спросил Константин.

— Как… Вёслами, как ещё….

— А корабли куда ушли? Диедо ничего не говорил?

— В море, куда им ещё… Можно подумать, кто-то скажет простому солдату. Сотник, тот, может, и знал.

— А ты — не знаешь?

— А я — не знаю. Мне приказали добраться до перевала и предупредить стражу, вот и всё. Когда мне дадут умереть?

Пешелла обвёл всех полным надежды взглядом. Магон, согнав с лица выражение скуки, шагнул вперёд.

— Сдаётся мне, на главную загадку дать ответ сможешь только ты. Так ответь, волчье семя — что такого могло случиться с Диедо Губителем, да сожрёт Рогатый его кишки! Отвечай, не то я прикажу раздробить тебе суставы! Подкуп, вино, женщина, чьи-то интриги? Что?

— Да какая ещё женщина… Сны его доконали, вот что.

Константин вздрогнул.

— Что за сны?

— Откуда мне знать? От которых это всё и случилось.

— Да ЧТО случилось-то? — не выдержал Магон.

— Как что? — искренне удивился горец. — Та резня, когда мы когенов побили и спалили храм. Диедо приказал порубить всех, кто носит островерхий колпак и золото на плечах, а тела побросать в Тофет. Но мы не стали их в Тофет бросать, тащить далеко больно. Там и сожгли, вместе с храмом. После обеда начали, и к полуночи управились. А я разве не говорил?

Глаза Магона поползли на лоб. Суффет, выплюнув замысловатое ругательство, хлопнул себя ладонью по лбу.

— Ну, конечно!!! Я встречался с ним на неделе, и он был нездоров! Нёс чушь и выглядел как оживлённый лиумуйцами мертвец. Если бы я прислушался к своему чутью, Элис была бы жива! Но почему она не дала мне знать?

— Может, она ещё жива?

Суффет, страдальчески скривившись, сплюнул. Причудливая игра света и тени покрасила плевок чёрным, хотя он, безусловно, был красным — из-за прокушенной губы.

— Нет. Близнецы это чувствуют. Назовите это даром богов, или проклятьем, но она, безусловно, мертва. И скоро мы все последуем за ней.

— Теперь ясно, почему Город пал так быстро. — Магон отошёл от шока, и теперь его мозг работал быстро, как обычно. — Они открыли морские шлюзы…

— Как ты узнал? — Во взгляде горца промелькнуло что-то вроде суеверного страха. Магон только отмахнулся.

— Даже большие боевые корабли легче гильдейских. Но Диедо загрузил свои галеры по самые борта, и выход из гавани оказался слишком мелок для них.

— И тогда они открыли шлюзы, — понял Константин. — А закрыть их было уже некому. Все, кто мог это сделать, были либо на кораблях, либо в воде.

— Да, повелитель. Морская вода залила рвы с кровью и Тофет размыло… Кровь на улицах? Нет, её не хватило, они же сожгли все трупы… Величайший город на Земле пал по вине безумца! Сны? Что за сны? Отвечай!

Холодная иголка кольнула прямо под сердце, неожиданно и вероломно. Константин попытался незаметно расстегнуть ворот, но подступающая дурнота заставила дёрнуть его изо всех сил. Золотые пуговицы весело запрыгали по полу.

— Многие говорили, — начал горец, и тут комната начала кружиться, а лица людей расплылись. — Что Диедо не в себе… В стражу у его покоев никто не хотел идти по своей воле. Либо десятник накажет, либо жребий кидали в кости.

— Это понятно, — вставил Магон. — Он не в себе с тех самых пор, как благодаря стараниям брата жены стал капитан-комитом. Нужно быть идиотом, чтобы оставить командование двадцатитысячной армией ради золотых доспехов. Отдаю должное, дружище — ты знатно надул своего родственника.

Суффет смотрел в пол, не обратив внимания на колкость.

— Что… Что же там такого, было? — спросил король.

— Всякое было. Обычно кричал, воем выл, как горный барс воет, когда ему жрать нечего. А мог и в морду дать, ничего чудного. Да что в морду — вон Эйелля из второго десятка на его же копьё насадил. — Пешелла сплюнул и сделал быстрый жест, отгоняющий зло. — Будто не человек вовсе, а демон, гала.

— Ну, мало ли что там говорили, — возразил Кормчий. — Вам бы только гала везде приплести, волчье семя… Сам-то ты видел?

— Видел пару раз, — неохотно ответил горец. — Тофет ему снился. Один раз выскочил из покоев, голый весь, а глаза пустые и большие, как блюда. Кричал: бегите, бегите прочь, Тофет из берегов выходит. Сейчас смоет всех… Чуть не придушил меня. Кое-как втроём скрутили его. Аккуратно, конечно, чтоб не помять. Хотя хотелось немного помять, что говорить.

— Тофет, выходящий из берегов, — медленно повторил Магон. — С чего бы Диедо вдруг бояться крови? Ведь это его работа. Всё равно, что мне испытывать ужас при виде золотых. Может, его всё-таки околдовали?

Суффет нагнулся, и, схватив горца за жалобно затрещавшие лохмотья, рывком поставил на ноги. Оказалось, что ростом Пешелла ниже на две головы.

— А Элис? — Суффет просто кричал, не стесняясь. — Его жена? Где она была?

— Так она ещё прошлой луной ушла в Мазбах. Это квартал где когены живут… Жили. — Горец извивался, пытаясь разжать пальцы. Остатки шкуры с сухим треском порвались и свалились на пол. — Не выдержала жизни с безумцем. Верховный коген ей там дом подарил. Пусти меня, я больше ничего не знаю…

Суффет, бледнея от ужаса, отпустил горца. Тот, выскользнув из захвата, закинул на плечо растоптанную шкуру и снова уселся на старое место.

— Не может быть… Но почему она ничего не сказала мне? Почему Валидат не обмолвился ни словом?

— Потому, что это не его проблемы, — хмыкнул Магон. — В последнее время старику вполне хватало своих.

— Скажи, ты видел её после резни?

— Не помню. — Пешелла поковырял грязным пальцем в носу и простодушно добавил: — Порубили её, наверное, вместе со всеми. Некогда было разбираться.

Суффет взвыл и тут же, давя вопль, засунул в рот кулак. Что-то внутри натянутого до предела спокойствия лопнуло с громким звоном. Константин медленно поднялся и, пошатнувшись, ухватился за край стола.

— Что с вами, повелитель?

Гул в ушах нарастал. Вяло махнув рукой, король сказал:

— Всё в порядке. Заканчивайте без меня.

Слова спотыкались в горле, неуклюже ворочались во рту как маленькие камешки — пешелла. Дверной проём колыхался огромной чёрной медузой, беззвучно и красиво. Сзади ещё говорили, но это уже не имело смысла. Кажется, Магон спрашивал о судьбе Валидата, но Константин был уверен, что знает ответ: порубили и сожгли, как и остальных.

Тяжёлый удар пришёлся прямо в переносицу, и голову пронзила слепящая боль. Король обнаружил себя за дверью, в коридоре, стоявшим на коленях. Перед глазами плавали тошнотворные зелёные круги, а нос, подбородок и весь кафтан были залиты чем-то тёплым, липким, солёным на вкус.

— Вам помочь, повелитель? — озабоченно спросил подошедший сзади Магон. — Снова ваша болезнь?

Константин проглотил солёный ком и осторожно встал, опираясь на подставленное плечо.

— Справлюсь. Смотрите, у меня идёт кровь… Как и у обычных людей.

Кормчий с треском оторвал от рукава лоскут и протянул его королю.

— Возьмите, повелитель. Больше ничего нет, ни сока лимона, ни имбиря… Эх, была бы хоть фляга нисибисского!

— От вина станет только хуже…

— Что? Вот это воистину чудовищная болезнь! Но я уверен, что её могли бы вылечить мои бордели. Ах да, спасибо Диедо Губителю — их больше нет…

Король, морщась, приложил оторванный лоскут к лицу и он тут же стал мокрым и тёплым.

— Что делать с горцем? — взгляд Магона стал серьёзным.

— То, что он просил, — давясь кровью, ответил Константин. — Слово короля твёрже камня. Кажется, у твоего старого друга был нож, и довольно острый.

— Я передам ему. И заодно заберу ключи. Не то, чего доброго, этот дурень захочет вернуться старым путём.

— Какие ключи? — Константин стоял, запрокинув голову и закрыв глаза. С лоскута текло как с живого.

— От выхода во внешний двор. Возьмите мою рубашку, повелитель. Она немного испачкана, но другой у меня нет.

Константин отбросил пропитавшийся кровью лоскут.

— Отец учил никогда не отбирать у подданных последнего. Что вы задумали, Кормчий?

— Ничего такого. Горец сам хочет умереть… Вообще-то они бесполезные создания, но этот может сослужить неплохую службу. Знаете, чем хороши кожаные штаны? Пусть в них преет зад, но зато они не впитывают кровь.

— Вы что, с ума сошли? Хотите попробовать пройти через туман, обмазавшись кровью этого горца?

— Хочу, повелитель. Там всего двести локтей. Думаю, ничего с нами не случится. По-моему, все условия соблюдены.

— Да ты такой же безумец, как Диедо… — Константин попытался представить белую стену тумана, в которой покрываются язвами и тают его руки. От получившейся картины его передёрнуло. — Даже безумней…

— Вы ошибаетесь, — невинно возразил Магон. — Я здоров. У меня только одна беда — терпеть не могу лестниц…

ГЛАВА 2. ОСОЗНАНИЕ

Город. Семнадцатью годами ранее.

КАПИТАН СТРАЖИ

— Сегодня я свидетельствую в суде, Поз. — Капитан стоял, подняв руки на уровень плеч, а верный помощник, присев на колено, поправлял перевязь парадного меча, выполненную из тончайшей кожи и украшенную крохотными бриллиантами. — Позже зайду пообедать к Джирре в "Грот".

— Почётный эскорт? — сладив, наконец, с застёжками, поинтересовался Поз. — Шесть мечников, как обычно?

— Не надо мечников, — подумав, сказал капитан. — Что со мной может случиться в моём же Городе?

— Да господин. — Поз не торопился подняться. Разглаживал несуществующие складки на шёлке, дышал на блестящие пряжки и протирал их рукавом. В конце концов, капитан, устав держать руки поднятыми, догадался:

— Ещё что-нибудь?

— Да, господин. Нур, господин. Он просит о встрече.

— Да они что возомнили о себе, эти накаррейцы? — Капитан опустил руки, и услужливый Поз юркнул в сторону, уходя от пинка. — Я же просил тебя передать этим парням: никаких писем, никаких встреч.

— Это по поводу его брата, господин.

— И что? Он зарезал торговца рыбой из-за трёх серебряных мер. Как тебе это нравится, Поз?

— Совсем не нравится, господин, — согласился помощник, перебравшийся на обычное для себя место: за письменный стол. Совершенно незаметно и бесшумно, как всегда. — Если каждый начнёт резать рыбных торговцев из-за таких смешных денег, что за жизнь настанет в вашем Городе?

— Недурно, — оценил капитан, покрасовавшись у огромного медного зеркала, отполированного до рези в глазах. — Вот именно, Поз, вот именно. Раз этот ублюдок неподсуден нашему суду, пусть посидит у меня на яме, подумает о том, что натворил — перед тем, как уплыть навсегда по сточным водам. Кажется, у этого Нура есть ещё братья?

— Девять, господин.

— Ну, вот: где девять, там и восемь. Не вижу такой уж большой разницы. А если ему почему-то дорог именно этот, пусть заплатит за него выкуп…

— Двести золотых мер, господин. Я сказал ему заплатить двести золотых мер. До завтрашнего дня.

— Двести? — Капитан поднял было руку — подумать, почесать затылок. Но, к счастью, вовремя остановился: заботливо уложенная складка на тунике едва не растянулась. — Что ж, пусть будет двести. Чего ж ему тогда надо?

— Не знаю, господин, — сокрушённо вздохнул Поз. — Торговаться, наверное, хочет. Дикари, господин. Никакого понятия о чести и достоинстве.

— Появится у ворот без денег — вышвырни пинками, — приказал капитан. — А послезавтра положи всё, что останется от брата в мешок, и перекинь через забор любого накаррейского борделя. Торговаться, надо же… Да он обнаглел, этот Нур.

— Сделаю, господин.

— Да, и вот ещё что. — Капитан, уже повернувшийся к выходу, внезапно остановился. — Чуть не забыл. На шлюхах в Бенот-Сукотте появился красный жемчуг. Контрабанда, или нелегальная добыча. Пошли туда людей, пусть выяснят, откуда он. Не каждая достойная женщина способна накопить на такое ожерелье за всю жизнь, а тут он на шлюхах, да ещё и не самых дорогих. Куда катится этот Город, Поз?

— Хвала богам, у него есть вы, господин. И ваша стража.

— Да! — согласился капитан. — Ты прав, Поз. Однако поторопись: никто не сделает нашу работу за нас.

— Станет ли господин ужинать?

— Нет, — бросил капитан через плечо. — Ужинаю я сегодня дома, в обществе двух городских судей и помощника суффета. Армейского тупицу, конечно, можно было и не звать. Но уж больно он забавляет мою жену и дочек.

— Да пошлёт им Гаал здоровья и богатства.

Уже сидя в паланкине, капитан пожалел, что проявил несвойственное ему благодушие, отказавшись от мечников. Сейчас их тяжёлые доспехи и кулаки пришлись бы весьма кстати. Несмотря на полуденную жару, улицы были полны народа, и носильщики, отпихивающие прохожих, не справлялись. Паланкин вяз в толпе, наполнялся пылью и зноем, настроение стремительно портилось.

А ведь ещё вчера эта поездка сулила только приятное.

— Само по себе дело решённое, — прошептал на ухо городской судья, один из приглашённых на сегодняшний ужин. — Но ваши свидетельства придадут ему завершённость и монументальность. Произойдёт полное торжество закона.

— М-м-м, — неопределённо кивнул капитан, высасывая мозг из фазаньей косточки. — Что же натворил этот человек?

— Утверждает, что занял денег одному достойному гражданину. Требует их обратно, ссылаясь на какую-то расписку, которую, несомненно, нарисовал сам.

— Вот же мерзавец! — посочувствовал капитан. — А чем мои показания смогут помочь этому достойному гражданину?

— Суд будет вершить королевский судья Котар. — Гость шептал так тихо, что приходилось напрягать слух. — Большой человек, с ним надо быть аккуратнее. Он весьма близок к Закхею, старшему из мытарей.

— Я слышал об этом Котаре, — соврал капитан. — Говорят, он очень осторожен и неглуп.

— И берёт дорого, — пожаловался судья, уже совсем по-свойски. — Весьма трудный человек, да к тому же и пьяница. Без ваших показаний будет сложно добиться истины.

Был он ещё не стар, но уже лыс: жидкие волосы росли только на шее и затылке. Кожа была усыпана пятнами разных оттенков, часть которых покрывала короста. В некоторых местах они кровоточили — это было заметно даже сквозь слой пудры. Когда губы судьи приближались к уху, зловоние гниющей плоти, смешанное со сладким запахом сернистых мазей, мешало дышать и думать.

— И что это за истина?

— Что владелец расписки ранее был судим за махинации с документами и подлог. Потом выступит наш человек, обученный сличению почерков, и дело выиграно. — Судья пил вино большими глотками, испытующе глядя на собеседника. — Если вы поможете установить истину, достойный гражданин, о котором мы говорили, согласен уступить в вашу пользу десятую часть долга.

— О какой сумме идёт речь? — поинтересовался капитан, и, услышав цифру, широко улыбнулся. — Этот достойный гражданин щедр, а щедрость — качество, угодное богам. Я сообщу суду истину. Говорить правду легко и приятно.

— Вы очень хороший человек, — многозначительно произнёс судья. — И мне кажется, боги со временем вознаградят вас за это. Вы далеко пойдёте.

Кто бы мог подумать, мрачно подумал капитан, что это случится так скоро. Только не в том смысле, на который намекал вонючка, а в самом прямом. Что придётся оставить паланкин и целых два квартала протискиваться сквозь толпу на своих двоих. Какие уж там теперь складки на тунике!

Но это оказалось только началом мучений — похоже, что боги решили испытать несущего истину целым ворохом затруднений. Несмотря на то, что дело было последним и должно было решиться до полудня, солнце уже стояло в зените, а на площади всё ещё толпился народ, скучающий, вялый, перегревшийся.

— Чего тянут? — спросил капитан у одного из своих лейтенантов, охранявших подсудимых. На скамье их сидело ещё четверо, и один из них был тем самым, из-за которого пришлось проделать долгий путь сквозь потную толпу. Утомлённые жарой и ожиданием, все они казались законченными злодеями. Их лица несли печать обречённости: быстрей бы уже всё кончилось.

— Судье нездоровится, господин, — ответил лейтенант. Этот был из своих, старая гвардия. Поэтому капитан не стал срывать на нём накопившуюся злобу. Похоже, лейтенанту тоже пришлось несладко: его потное лицо было покрыто приличным слоем серой городской пыли.

— Что с ним?

— Похоже, что перебрал вчера и разомлел. Десять раз отлучался, и два раза засыпал. — В голосе лейтенанта сплелись тоска и зависть. — Будить не посмели.

— Дело о фальшивой расписке когда?

— Только боги знают. Но перед ним ещё трое.

— Ускорить-то можно?

— Это же королевский судья, господин, — устало ответил лейтенант. — Подчиняется только королю.

Носильщики стояли сзади, понуро вжав головы в плечи и пряча за спиной корявые, изуродованные работой, руки. Капитан выбрал самого ближнего:

— Куда смотришь, свинья?

— Господин? — только и успел спросить тот. Этого было довольно. Кулак с хрустом врезался в скулу, тяжёлый удар отозвался болью в запястье, но голова слуги лишь слегка откинулась назад. Преодолевая боль, капитан бил снова и снова — хлёстко, с оттяжкой. Голова моталась из стороны в сторону, усталый лейтенант старательно разглядывал плывущие по небу редкие облака, кровь брызгала в пыль под ногами.

— Хорошо, — признался капитан, брезгливо вытирая тяжёлые перстни. — Теперь-то ты будешь знать, как надо глядеть на господина.

Избитый дёрнул разорванной в лохмотья щекой и медленно опустился на колени, сплёвывая в пыль кровавые ошмётки. Трое оставшихся невредимыми носильщиков испуганно зыркали исподлобья. Раздражение нисколько не уменьшилось, скорее наоборот. Плохо дело.

— Господин, — пришёл на выручку лейтенант. — Вон в том дворике можно присесть и отдохнуть. Кажется, там даже подают холодные напитки. Когда начнётся, я пошлю за вами человека.

Маленький дворик, расположившийся в тени западной колоннады, и впрямь был хорош для отдыха. Там стояли прохладные каменные скамьи, росли причудливые пустынные растения, и даже журчал небольшой фонтанчик.

— Откуда здесь вода? — пробурчал капитан себе под нос. Но один из стражников, выделенных лейтенантом для охраны, принял эти слова за вопрос.

— Прямо из реки, господин. Там внизу, у речной пристани, стоят огромные колёса, которые день и ночь крутят волы.

Капитан остановился, и некоторое время внимательно вглядывался в рябое простодушное лицо, покрытое разводами от растворённой в поту пыли.

— Что-то я не помню твою рожу, солдат, — сказал он, крепко ухватив стражника за щёку. — Ты из какого десятка?

— Из тридцать восьмого, господин.

— Кто сотником?

— Андурф Варвар, господин. А десятником — Мот, тощий такой, белоглазый. Совсем недавно повысили.

Капитан прищурился, словно старательно пытался что-то припомнить.

— Разве сотня Андурфа не должна сегодня патрулировать Кирпичный квартал и пристань?

— Истинно так, господин. Но нас с братом направили сюда, в помощь господину лейтенанту.

— Брат? — Капитан с сомнением оглядел лицо второго стражника, покрытое страшными шрамами. Целыми, кажется, остались только глаза. — Не больно-то вы похожи. Где это тебя так, солдат?

— В землях горцев, господин, — проскрипел изуродованный. Капитан поморщился: неприятный гнусавый голос, казалось, состоял из ржавых крючков, цепляющихся за уши. — В плен попал. Насилу вырвался оттуда.

— Не повезло, — бросил капитан, сворачивая разговор: стало не до стражника. Если глаза не лгали, то возле высокой живой ограды из искусно подрезанных кустов тёрлось двое накаррейцев, закутанных в чёрное тряпьё. Капитан поморгал, но накаррейцы, одним из которых был Нур, никуда не исчезли. А сам Нур стал усиленно жестикулировать, привлекая внимание.

— Каков наглец, — с чувством произнёс капитан. — Однако ты скоро доиграешься, козье семя!

— Господин? — не понял искушённый в вопросах водоснабжения стражник.

— Вот что, орлы… — Капитан развернулся на пятках. — Видите вон тех чёрных? Давайте их сюда, да без церемоний!

Церемониться стражники не стали, сработали чётко. Похоже, Андурф Варвар и неведомый белоглазый Мот своё дело знали хорошо. Нур, конечно, немного пошумел — иначе бы это был не Нур. Но получив тяжёлой сандалией в живот, улёгся, зарылся лицом в пыль, и стал пускать кровавые пузыри. Здоровенный спутник Нура оказался умнее, и ему досталось разве что тупыми концами копий — скорее для порядка.

— Что, свинья? — Капитан присел рядом накаррейцем и, брезгливо уцепившись за чёрную ткань, поднял его голову. — Я же тебе сказал — без денег не приходи! Принёс деньги?

— Нет денег, — задушенно прохрипел Нур, закатив глаза. — Есть информация. Вместо денег. Очень дорого стоит.

— Сколько? — скептически поморщился капитан.

— Не меньше двух тысяч.

— А ну-ка, ребята, — приказал капитан, роняя голову накаррейца обратно в пыль. — Проверьте-ка этот дворик, и проводите всех на выход. Да повежливее.

Друг Нура переминался с ноги на ногу, пыхтел и, наверное, очень жалел, что ввязался в эту историю. Был он замотан очень плотно даже по накаррейским меркам: ткань скрывала всё тело и даже лицо. Всё, кроме глаз. Что-то в этом несуразном здоровяке было не так, но капитан не стал думать об этом, а снова склонился над ёрзающим в пыли Нуром:

— Надеюсь, что ты не лжёшь. Иначе твой брат будет умирать очень долго.

— Плевать мне на брата, — сказал накарреец, усевшись в пыли и подтянув колени к подбородку. — Пусть получает, что заслужил. Я хочу свою долю.

— Её ещё надо заработать, — ответил капитан и от души пнул Нура в бок. Настроение улучшалось прямо на глазах. Похоже, боги решили, что утренних мучений будет довольно.

— Всё чисто, господин! — отрапортовал запыхавшийся от усердия стражник, прорвавшись прямо сквозь заросли. А вот изуродованный брат решил обогнуть кусты и выйти, как полагается, по дорожке. — Был там один купчишка, но мы его проводили. Вежливо, как и приказал господин. Почти и не били.

— Хорошо, — капитан потрепал рябого по щеке. — Совсем неплохо для тупой деревенщины. Тридцать восьмой десяток, говоришь? Я запомню. Служи так же, задавай поменьше вопросов, и со временем попадёшь в первую сотню.

— Да пошлёт вам Гаал долгих лет, господин.

— Пошлёт, куда он денется… — Капитан сделал приглашающий жест. — Идите за мной, накаррейские отродья! Посмотрим, чего стоит ваша информация. А вы, ребята, стойте здесь и никого сюда не пускайте.

— Сделаем, господин! — сказал рябой и, ударив кулаком в панцирь, застыл в парадной стойке: подбородок вверх, грудь колесом, глаза горят. Всё по уставу, приятно посмотреть. Надо бы не забыть этих парней: верных людей трудно найти.

— Ну? — многозначительно произнёс капитан, отодвигая ковёр и опускаясь прямо на прохладный мрамор. — Что за информация, разбойник? Налёт, ограбление, кража из дома? Контрабанда? Чего ты там шепчешь, говори громче!

Нур и впрямь делал странные вещи: округлив глаза, шевелил губами, словно засыпающая рыба. Но капитан не умел читать по губам и ему было недосуг потакать чужим причудам.

— Громче, во имя богов! С каких пор ты стал так пуглив?

Грузный накарреец шагнул вперёд, толкая Нура своим гигантским животом. Тот обернулся, глядя на своего спутника с труднообъяснимым страхом, и, нервно облизав губы, выдал:

— Кража. Из поместья на Холмах. Сегодня ночью.

— Кража? — поднял бровь капитан. — Не твой, вроде, вид занятий. Однако мне нравится эта мысль, если не будет чересчур много крови. Чьё поместье?

— Жемчуг, господин. И украшения.

— Да что с тобой сегодня, чёрный? — нахмурился капитан. — Ты издеваешься надо мной? Тебе напекло голову и заложило уши? Я спросил у тебя: чьё это поместье? На Холмах их сотни.

— Я… — Нур снова оглянулся на молчаливого спутника. Что-то кольнуло капитана в затылок: знакомый признак того, что ситуация становится опасной. — Я не могу, господин. Очень большой человек. Разве что на ухо.

— Что? — Но Нур уже нагнулся, и капитану пришлось вытянуть шею. Нахмурившись, он сосредоточенно слушал вплывающую в уши чушь, в которой было не больше смысла, чем в плеске фонтанчика, выложенного розовым камнем.

— Бегите, господин, бегите — если хотите жить…

— Чего? — Капитан, зверея, оттолкнул накаррейца, так что тот отлетел и едва удержался на ногах. — Ты обезумел?

— Бегите! — заорал Нур уже во весь голос, и тут тяжёлый кулак упал на его плечо, превращая крик в жалобный вой. Судя по хрусту, молчаливый здоровяк сломал ему ключицу.

— А ну, — растерянно произнёс капитан, цепляясь за меч, но здоровяк уже стащил с головы платок, скрывавший лицо. Под ним оказалась чёрная, как дёготь, кожа, покрытая сетью церемониальных татуировок. Так вот что в этом накаррейце было странного, запоздало подумал капитан. Он очень напоминал туага, а я не обратил внимания. Как глупо.

Перед тем, как лезвие, нырнув в воздухе серебристой рыбкой, погрузилось в бок, капитан успел задержать дыхание. Но боли не было — за резким уколом пришла тёплая волна, от которой конечности стали вялыми, а мысли спутались. Что-то потекло из живота на пол. Капитан захотел посмотреть вниз, но тяжёлые ладони прижали его к скамье.

— Стража! — прохрипел он из последних сил. — Тридцать восьмой…

Чёрные пальцы осторожно вытащили из негнущихся пальцев церемониальный меч. Не порви перевязь — захотел сказать капитан, но поперхнулся: кровь пошла ртом.

— Эй, Ронд! — Откуда-то сзади раздался знакомый гнусавый голос. Капитан дёрнулся, но ласковые тёплые ладони не пустили, просто погладили по голове: лежи, скоро уже всё. — Чего с этим возишься? Давай я!

— Спокойно, Хейга! — ответил ему голос рябого стражника. — Надо сделать так, чтобы подумали, что они друг друга… Дай-ка мне капитанский меч.

Перед глазами крутились ускоряющейся спиралью чужие лица: судьи, лейтенанта, дочки. Потом раздался свист рассекаемого металлом воздуха, глухой удар и приглушённый визг, в котором не было уже ничего человеческого.

— А дрянной мечишко-то… Обломился между рёбер.

— Так он только для красоты, дубина. А то, что обломился — это даже хорошо. Наш доблестный капитан храбро сражался, но смог убить только одного злодея. Остальные трусливо бежали. Ножик не забудь — вложи этому в руку…

— Да знаю я…

— Да в левую же, Хейга! Всем известно, что Нур — левша. Что с тобой сегодня такое? Не выспался?

— Давно, наверное, никого не убивал. Теряю навыки.

Я у себя в саду — понял вдруг капитан. Заснул на любимом ложе под кипарисами, перебрав нисибисского. И это всё мне снится… Надо только сделать усилие, и проснёшься.

Ну же… Ну… Сейчас…

Город. Подземелья под королевским дворцом.

ЭЛАТО

Человек, а точнее то, что от него осталось, висел на стене, прикованный цепями к скользкому камню. Толстые железные кандалы, чёрные от запекшейся крови и пригоревшего жира, туго охватывали его бицепсы и икры, не давали упасть. Старая каменная кладка, позеленевшая от времени, тянулась вверх на несколько локтей. Там, где она кончалась, вроде бы угадывались черные балки потолочных перекрытий, но свет чадящих факелов туда уже не доставал.

— Он сможет говорить? — с сомнением спросил король. Стоявший за его спиной Элато остался невозмутим. За него ответил лысеющий человек в плотном кожаном фартуке, с помощью небольших мехов раздувавший огонь в печке.

— Да, повелитель. Ходить и трогать — вряд ли. Но говорить будет.

— Тогда пусть начинает.

— Повелитель изволит присесть? У меня как раз есть свободная скамейка, почти чистая. Только протереть…

— Начинайте, — процедил Мануил сквозь зубы, и палач, уже схвативший какую-то ветошь, испуганно отпрянул.

Кровавый обрубок на стене дёрнулся, поднял голову и уставился на Мануила взглядом, полным боли. У него и в самом деле не было кистей рук и ступней. Похоже, что их отделяли очень долго, по кусочку, не забывая прижигать каждый надрез раскалённым железом: чтобы пленник не умер раньше времени.

— Воды…

— Дай ему, — кивнул Мануил, и палач, бросив любовно разложенный на верстаке инструмент, засуетился, забегал, звеня металлической миской. Пленник пил жадно, торопливо, громко. Как набегавшаяся по жаре охотничья собака.

— Говори, — приказал король, глядя, как по подгоревшей бороде бывшего лекаря стекает растворённая в воде сажа.

— Спрашивайте, — прохрипел тот, обмякнув на дрожащих под его весом цепях. — Всё скажу, повелитель: мне скрывать нечего. Я ему так и сказал: если что, то молчать не буду.

— Кому — ему? — глухо спросил Мануил. — Раззе?

— Нет, — помотал головой лекарь. Во все стороны полетели капельки пота. — Бруно. Лекарю королевы Тамилы.

— Ближе к делу, — приказал Элато из-за спины короля. Тот промолчал, уступая инициативу молодому накаррейцу. — Отчего умерла королева Тамила?

— Бруно давал ей корешки. Они губят и младенца, и мать…

— Откуда Бруно взял эти корешки?

— Я передал.

— Что ты получил за это?

— Пятьсот золотых мер, господин. Этого как раз хватало на небольшой дом по дороге к Холмам. Я всегда мечтал жить у Холмов… Боги, как же я был глуп!!!

Элато покосился на короля. Мануил безмолвствовал — похоже, предоставлял право задать следующий вопрос ему.

— Что ж, — Элато откашлялся в кулак и сделал это: — Кто велел тебе передать корешки?

— Разза, — простонал повешенный. — Я сам не хотел… Он заставил, запугал… Убейте, прошу. Мне так страшно…

Мануил продолжал молчать, разглядывая распятого, словно бесполезную диковину, которую отчего-то жалко бросить. Элато подождал, стараясь не встречаться с королём взглядом: выражение его глаз было неописуемым. С ободранных штанов завывающего лекаря обильно потекло — кажется, тот, наконец, понял, что на свете бывают вещи хуже смерти.

— Почему Тайный Советник приказал отравить повелительницу Тамилу?

Пленник взвыл сильнее и забился в кандалах, как опутанная силками птица. Из открывшихся ран закапала кровь. Палач, с раскалёнными щипцами наготове, переводил взгляд с короля на лекаря, и никак не решался вмешаться:

— Повелитель, разрешите прижечь раны. Кровь, как со свиньи, потекла. Помрёт ведь, а я виноват буду.

— Говори, — разлепил губы Мануил. — Говори, лекарь, и, может быть, я разрешу тебе умереть. Если будешь молчать, клянусь, тебя достанут и в Шеоле.

— А-а-а!!! — истошно заорал лекарь, брызгая слюной. — Не могу!!! Не могу!!! Страшно!!! Зачем, зачем, я полез в это?

— Почему Тайный Советник приказал отравить повелительницу Тамилу? — повторил Элато. Но его, похоже, уже не слышали: лекарь, звенящий цепями, впал в настоящую истерику. Края кандалов разодрали струпья на его ранах, и кровь, которая раньше просто капала, теперь потекла струйками.

Мануил кивнул палачу, и тот проворно ткнул уже остывающими щипцами в ближайшую культю. Дикий вопль заглушил раздавшееся шипение, и лекарь смолк, безвольно повиснув на цепях. Процедура повторилась снова. На этот раз шипение плоти раздалось в полной тишине.

— Это что — всё? — небрежно спросил Мануил.

— Э-э-э, — растерянно протянул бледный от напряжения палач. — Надеюсь, что нет, повелитель.

С этими словами он воткнул уже остывшие клещи куда-то в подмышку несчастного, сжал их и крутанул с неприятным хрустом. Раздался слабый задушенный стон, и гора кровавого мяса снова ожила, зашевелилась.

— Всегда приятно видеть, как работает мастер своего дела, — прокомментировал Элато. — Ты слышишь меня, лекарь?

— Да, господин, — пробулькал подвешенный.

— Что, больше не страшно?

— Мне уже всё равно, господин.

— Прекрасно! — с чувством сказал молодой накарреец и не удержавшись, хлопнул в ладоши. Звонкий хлопок разбудил эхо, и оно заметалось под потолком.

— Почему Разза приказал отравить повелительницу Тамилу?

— Чтобы… Чтобы погубить нерождённого сына короля.

— Зачем? — Мануил сделал шаг вперёд. — Для чего?

— Чтобы сделать наследником сына от Гевы, — прошептал лекарь, закрыв глаза от страха. — Так мне сказал Бруно.

— И какой в этом смысл? — Мануил развёл руками, огляделся по сторонам, но ответа так и не услышал. Элато молчал, запахнувшись в плащ, а палач благоразумно скрылся за стойкой для своих приспособлений. — У меня есть близнецы, да и сам я ещё не стар. Может, он хотел отравить нас всех, этот Разза? Не много ли чести одному старому накаррейцу?

— Я не знаю, повелитель, — обречённо помотал головой лекарь. — Может, и хотел: он страшный человек, этот Разза. Только Рогатый знает, что он задумал. Мне заплатили только за корешки, и не посвящали в свои планы.

В задумчивости король покачался с пятки на носок, потом резко развернулся и зашагал к выходу:

— Элато, со мной!

— А с этим что делать, повелитель? — растерянно проблеял палач. Пленник, свисающий с цепей, смотрел вслед Мануилу с дикой тоской в красных глазах.

— Что хочешь…

— Понял, повелитель… — Палач, подобострастно улыбаясь, подобрался к пленнику с острым мясницким ножом и одним отточенным движением перечеркнул вены на ногах. Тёмная кровь залила лохмотья, оставшиеся от штанов, заполнила глиняный поддон и весело закружилась в сливном отверстии.

— Благодари повелителя! Считай, что уже отмучался…

— Благодарю, — только и сумел прошептать пленник, прежде чем умереть, но никто из удалявшихся по коридору не услышал его. Все уже забыли о нём, выполнившем свою часть работы безупречно — как и было обещано Магону.

Коридор петлял, как загнанная антилопа, сужался, превращался то в узкую пещеру, то в просторный, освещённый факелами, проход. Элато едва успевал вслед за развевающимся плащом Мануила: сухонький человек нёсся вперёд быстрыми размашистыми шагами.

— Однажды ты спас мне жизнь, накарреец…

Такие люди должны умирать молодыми — подумал Элато. Им не пристало дряхлеть вместе с созданными империями и видеть, как плоды их побед пожинают прятавшиеся доселе в тени, трусливые и хитрые. Не герои.

— Почему ты не ответил на мой вопрос?

Тёмный коридор, казавшийся бесконечным, вдруг закончился и пятно мрака рванулось навстречу. Ах, нет, это не тупик, это король резко остановился. Чуть не влетел в его спину, задумавшись. Всё эти три бессонные ночи.

"Когда имеешь дело с Мануилом, не стоит отвлекаться даже на секунду, Элато. Скажи ему, что не понял".

— Я не понял, что это был вопрос, повелитель.

Элато шагнул назад и под подошвами захрустели доски настила. Значит, до поверхности оставалось уже недалеко: на самых нижних уровнях полы были каменными. Мануил молчал, глядя исподлобья. Твоё время уходит, подумал накарреец. Ты и сам это знаешь, а я чувствую, как ты ослаб и устал.

Глаза повелителя трети земель, населённых людьми, жгли, давили вниз, к полу. В них ещё жил огонь, но его жар уже можно было терпеть, как терпят дикие горцы, когда переносят раскалённые угольки, катая их в ладонях.

— Наверное, да — это был не вопрос. Вопросы будут позже. Сейчас я просто хотел напомнить о том, что нас с тобой связывает. Напомнить и мне и себе.

— Я готов ответить на любой вопрос повелителя, — Элато поклонился, радуясь тому, что получил возможность избавиться от пронзающего взгляда. Не зря, не зря этого человека ещё при жизни прозвали Великим. Но, кажется, его величие постарело вместе с ним. Седина не портила шкуру Белого Барса, однако та уже потеряла свой былой блеск.

— Чудесно, — сказал король. Его голос был холоден. Казалось, он исходил вовсе не из тонких, поджатых губ, а прямо из стен, из сырого безжизненного камня. — Ведь у меня их много.

— Я, повелитель… — начал было Элато, но король нетерпеливо оборвал его:

— С Раззой мы были знакомы почти тридцать лет. Я хорошо изучил его и считал, что всегда смогу узнать, когда он что-то скрывает или лжёт. В последнее время его поведение изменилось, но лжи я не чувствовал. Скорее, он скрывал что-то. Так ответь, накарреец, кому мне верить — своему чутью или лекарю?

"Очень лёгкий вопрос. Верить надо только себе".

— Своему чутью, повелитель. Под пытками легко оговорить и себя, и других. Лекарь здесь лишь потому, что получив донесение от своих людей, я не стал медлить и размышлять. Сказанное показалось мне очень важным. Охотно верю, что дядя не лгал повелителю. Ведь мой король не спрашивал его напрямую: что ты задумал, старый друг?

— Почему ты так стараешься утопить своего дядю? — брезгливо спросил король. Хотел было уцепить за щёку, как хорошенького мальчишку в борделе, но в последний момент передумал, не стал. — Он же твоей крови…

— Я служу не крови и не родству, — ответил Элато, положив низкий поклон. — Я служу своему повелителю.

— Все мы служим лишь себе самим, — ответил Мануил после недолгого молчания. — Своим желаниям. Своим мечтам. Своим потаённым страхам. Однажды я спросил твоего дядю, кому служит он. Знаешь, каков был его ответ?

"Вопрос посложнее, но не намного. Разза не станет делиться своими потаёнными мыслями ни с кем".

— Не знаю, повелитель.

Наверху что-то глухо ухнуло, и с потолка посыпалась пыль, повисшая в воздухе. Последний уровень. А там, над сводами, укреплёнными железным деревом — первый этаж королевского дворца. Хозяйственные помещения, комнаты слуг в левом крыле и казармы Святого Отряда в правом. Интересно, удастся ли ещё хоть раз увидеть свет солнца?

— А где он сейчас, ты знаешь?

"Правду говорить легко и приятно. Но Мануил, наверняка, ожидает от тебя только лжи. Сделай это, солги ему — и останешься под землёй навсегда".

— Знаю, повелитель, — ответил Элато, с трудом преодолев самоубийственное желание. — Дядя сейчас в Накарре Дальней. Отбыл в срочном порядке позавчера.

— Когда обещал вернуться?

"Такого не случалось ни разу".

— Он никогда ничего не обещает, повелитель. Никому.

Мануил задумался, а накарреец почувствовал лёгкое головокружение: словно стоял на дрожащей чаше весов, которая качалась в темноте. Другую чашу было не разглядеть. И не поймёшь, которая из двух перевешивает.

— Если бы Разза задумал дурное, вряд ли бы уехал в спешке, оставив Бирсу и Геву на тебя. Да ещё важного свидетеля. Сдаётся мне — ты лжёшь, накарреец.

"Мы с тобой не раз обсуждали, как следует отвечать на эти вопросы".

О, боги, которых не существует, как же тяжела и неподъёмна липкая усталость, лежащая на плечах и языке…

— Про лекаря никто не знал, повелитель. Если бы дурня не подвёл пьяный язык, если бы рядом не оказалось моего человека… Что же до вашей жены, то её охраняют две сотни бойцов, ни в чём не уступающих гвардейцам. У них есть приказ: не дать ей попасть в чужие руки. Бессмысленно даже пытаться.

— А сколько из этих бойцов работает на тебя?

— Слишком мало, повелитель…

"Теперь не помешает поклониться ещё раз. И втянуть голову, в знак осознания своего ничтожества".

— Понимаю, что слова лекаря звучат странно и опасно. Но у меня не было выбора: я должен был сделать хоть что-нибудь.

— Складно выходит, — тем же безжизненным тоном подытожил Мануил. — Мальчишка, однажды спасший жизнь королю, решил сделать это снова? Предав своего дядю? Начав войну, в которой его народ будет уничтожен? Ради чего?

— Я лишь служу своему…

— Накарреец, ты слышал когда-нибудь о такой штуке, как политика? Я вполне способен забыть о словах лекаря, придушить тебя и других свидетелей, договориться с Раззой. Просто потому, что не желаю войны именно сейчас. И если я приму это решение, ты умрёшь нехорошей смертью. Это ясно, надеюсь?

"Вот он, самый сложный момент. Дальше будет легче — если это дальше вообще будет. Давай, Элато!"

— Да, повелитель… — Элато гордо вытянул подбородок. — Я понимаю. И приму любое ваше решение. Хотя тот король, которому я давал клятву служить и защищать, вряд ли стал бы договариваться с изменником. И бежать от войны.

Теперь нужно быстро закрыть глаза и ждать сокрушительного удара в челюсть, или укола стали в незащищённое горло. Главное, уговорить себя держать руки внизу, крепко прижатыми к бёдрам. И ни в коем случае не поднимать, что бы ни случилось. Ну же… Давай, бей!

Но ничего не произошло.

— Щенок, — устало бросил Мануил. Элато слегка приоткрыл один глаз. Король стоял, опираясь на стену, и выглядел осунувшимся и постаревшим. — Вечно вы считаете себя… Да и Теодор точно такой же.

Я выиграл — совершенно спокойно подумал Элато.

"Мы выиграли", — поправил мягкий, вкрадчивый голос в голове. — "Но не стоит расслабляться: мы только начали".

— Что там стряслось в вашей проклятой Накарре такого, что Разза помчался туда сломя голову?

— Что-то очень плохое, повелитель… — Элато тоже позволил себе опереться на стену: ноги ходили ходуном.

— Да пошлёт Гаал ему удачи, — совершенно спокойно сказал король. — Поговорим с ним позже, если получится. Кстати, о богах, накарреец: почему ты вдруг обратился к Валидату, чтобы пробиться ко мне на доклад? Странный выбор.

Да, теперь пошло намного легче, подумал Элато, мысленно вытирая вспотевший лоб. Главное сделано: он задумался. Всё ещё не верит мне, но уже просчитывает варианты.

В голове прошелестел тихий, довольный смех.

— Ничего странного, повелитель. Я исповедую Гаала с детства. Сам Верховный коген посвятил меня ему. Это не было секретом и для дяди. Он всегда говорил, что в таких, как я, таится будущее нашего народа.

Мануил поглядел на накаррейца с удивлением, словно увидел впервые.

— А каким будущее своего народа видишь ты?

"Самый лёгкий вопрос. Кажется, ты заслужил право увидеть солнце".

— Откровенно говоря, мне наплевать, повелитель. Этот народ никогда не был моим. Пусть они все хоть сдохнут — мне нет до этого никакого дела.

Король, наклонив голову, долго изучал выражение лица Элато. Ни к чему стараться: ведь это чистая, правда, незамутнённая, как вода в горном роднике.

"Правда выходит у тебя хорошо", — рассмеялся живущий в голове. — " А лгать за тебя будут другие, вроде того лекаря".

— Значит, хочешь спасти своего короля ещё раз? — вкрадчиво поинтересовался Мануил. — Что ж, вот тебе задание, сынок: отправляйся в Бирсу и забери оттуда мою жену. Мне всё равно, как ты это провернёшь. Но, если вдруг с её головы упадёт хоть волос, лучше для тебя будет умереть там же…

"То, что нужно!" — воскликнул голос в голове. — "Он клюнул! Ещё бы не клюнуть: две сотни бойцов Раззы вполне способны держать Бирсу хоть несколько лун. А у него нет этого времени, так, что сейчас ты для него просто находка, Элато. Я же говорил, что это будет просто!"

"Чему ты обрадовался? Как я сумею выполнить это задание и остаться в живых? Воины не подчинятся моему приказу, а вывезти Геву тайно не выйдет. Нас просто убьют — у Сагалу есть недвусмысленный приказ на этот счёт".

"И что из этого выходит?"

"Что ж… Выходит, Мануил именно этого и хочет?"

"Он уже пожалел, что долго слушал сказки старого Раззы о Белом Быке. С пророчествами всегда так — слишком уж много с ними хлопот. Мысленно Мануил уже похоронил и Геву, и ребёнка в одной могиле с тобой".

"Так ему сейчас мешает ребёнок? Не Договор?"

"Договор без Раззы — пустые слова на клочке пергамента. Разза без Белого Быка — меньше, чем ничто. Сейчас, когда Мануил взбешён, ему захочется разом избавиться от всех иллюзий, а также от лишних языков. Такие люди как он, предпочитают не развязывать узлы, а рубить их. Тем более, что выпала такая удачная возможность: решить проблему руками восторженного дурака. Впрочем, пообещай ему, что вернёшься. Пусть по-прежнему считает себя самым умным".

— Не волнуйтесь, повелитель. Я вернусь вместе с ней.

— Вот тогда и поговорим, — многозначительно сказал Мануил, и посторонился, уступая дорогу. Впереди робко проглядывала сквозь мрак тяжёлая дверь из потемневшего кедра. Она вела на лестницу, к свету и жизни. — Поговорим обо всём. Иди и верни мне мою жену, накарреец.

Где-то в горах Накарры. Много ранее.

ВЬЯЛА

"Проснись, Вьяла! Проснись, скорее!"

Зачем — хотел было спросить Вьяла, но не сумел: губы оказались вдруг тяжеленными и непослушными. Разлепить их получилось, а вот выдавить что-то осмысленное уже нет. Какая разница, впрочем: всё равно человек, живущий в тумане, каким-то образом слышит каждую его мысль.

"Нет времени объяснять! Открой глаза, быстро!"

Сначала это казалось смешным и забавным. Когда тебе четыре года, всё кажется смешным и забавным — даже голос, который никто, кроме тебя, не слышит. Даже эти странные сны, что приходят каждую ночь: про огромный зал, заполненный туманом, про улыбчивого человека в огромном кресле, который уговаривает не бояться его. Вот ещё выдумал — снов бояться.

"Да проснись же, наконец!!!"

Стоило немного подрасти и стало ясно: дружить с туманным незнакомцем не только забавно, но и выгодно. Пусть его голос всегда шелестит в ушах, говорит всякие глупости — можно не обращать на них внимания. Это несложно. Вот ветер тоже шумит в ветках, отвлекает от работы. Что ж теперь, отложить все порученные дела, сесть на пригорке и целый день вслушиваться в его шёпот? Этак недолго отхватить от отца мочёными прутьями по голому заду, безо всякой для себя пользы.

А от призрачного голоса в голове польза изрядная: всегда подскажет, где вещь потерянную найти, или как порученную работу половчее сделать. А иной раз и тайну чужую откроет — а как ей с друзьями не поделиться? Пусть из-за этого вся деревня на кузнецова сына косо поглядывает — и что с того? Когда тебе всего семь, все люди вокруг кажутся добрыми, а жизнь — прекрасной и удивительной.

А потом сгорела отцова кузница. Ночью, ни с того, ни с сего. И детство сразу кончилось, будто свечку задули.

"Открой глаза, мальчик!"

Глаза, да. Они были ужасны. Точнее, их не было, только жуткие бельма с точками увядших зрачков. Когда Смотрящий снял маску и положил на плечо грязную ладонь, стало страшно. Очень захотелось на двор, по-маленькому. Когда совсем прижало, припустил немного, прямо в штаны. Стыдно не было: страх выел все эмоции, всю душу сожрал. Осталась только дрожащая мясная оболочка.

"Кто говорит тебе все эти вещи?"

"Не отвечай! Не говори старику обо мне! Будет плохо, очень плохо. И тебе, и твоей семье!"

Голос в голове встревожен. От обычной вкрадчивости не осталось и следа. Только сейчас приходит понимание: похоже, ты вляпался в скверную историю, кузнецов сынок.

"Кто говорит тебе все эти вещи? Отвечай, мальчишка, иначе я вырву твои глаза и скормлю их собакам!"

"Молчи, Вьяла! Не смей упоминать обо мне! Иначе узнаешь, что такое настоящий страх!"

Надо закрыть глаза и представить, что гудящий в голове голос — просто шум ветра в высокой траве. Иногда завывания складываются в осмысленные слова — но это просто расшалилось воображение. Не слышу тебя. Не хочу больше слышать, никогда! Залепил бы уши воском, да знаю, что не поможет.

"Г-голос в моей голове…"

Ладонь сжимается, превращаясь в цепкую корявую лапу, которая, больно защемив кожу под туникой, тянет ближе к вонючему рту и слепым бельмам.

"Что за голос?"

"Молчи, Вьяла! Молчи, если хочешь жить!"

"Я… я не знаю…"

Потом, когда убегали из деревни, под свист и проклятия соседей, оказавшихся вовсе не такими добрыми, страха уже не было. Да и вообще ничего не было, кроме дикой злости. На себя, на человека из снов, прицепившегося, как репей к собачьему хвосту, на старика, на деревенских. На весь мир.

"Куда мы едем?"

Отец молчит. Телега трясётся на ухабах, сестра орёт, мать испуганно косит глазом. Знакомый мир удаляется, схлопывается в точку, впереди только неизвестность в виде разбитой горной дороги.

В животе что-то переворачивается.

"Куда мы едем"?

"К твоей тётке, в Козье урочище", — неохотно отвечает отец. — "Вроде бы там нет башни".

"Молчи, ублюдок!" — вдруг взрывается мать, худая, горбоносая женщина. В её глазах — ненависть. Это совсем непохоже на неё, забитую, никогда не открывавшую рта без разрешения. — "Молчи, отродье! Что же ты не шею сломал, когда свалился с того дерева, а всего лишь руку? Почему собачий кашель задушил твоего брата, а не тебя? Как бы я хотела, чтобы ты был мёртв! Поплакала бы тихонько, да и забыла, что ты вообще жил на свете!"

От таких слов мокнут глаза. Над дорогой висит молчание, мрачное, как тучи, зацепившиеся за горные вершины. В голове непривычно пусто: впервые за столько лет голоса не слышно. Это пугает гораздо больше, чем истерика матери.

Тётка встретила неласково: шипела, ругалась. В дом пустила только мать и сестру — мол, и так места мало. Если б отец не был кузнецом, точно выгнала бы. Поэтому пришлось отойти подальше по руслу ручья, найти место поровнее и начать строить дом — чтобы пореже хозяйке на глаза попадаться.

Местность вокруг дикая, безлюдная. Разве пройдёт раз в неделю по ручью охотник, или пастухи встанут на ночёвку. Иногда тёткины сыновья прибегают, но дружбы пока не предлагают, присматриваются: дразнятся издалека, да камнями кидаются. Впрочем, скучать некогда: работы много.

Когда разгрузили скарб, построили навес для лошадей, расчистили площадку под дом и принялись таскать с ручья плоские булыжники для будущей кузни, отец признался:

"Смотрящий сказал, что тебя надо убить".

"Что ж не убил?" — сорвалось с языка.

"Потому, что в нашем роду ты такой не первый", — ответил он. — Многие разговаривали с туманом. Мой младший брат, например. Оба племянника. Разные были ребятишки — и озорные, и спокойные. Но кончалось всё всегда одинаково: приходил Смотрящий, и говорил те же слова".

"И их всех убили?"

"Кого во сне придушили, кого опоили ядом. Бывало, конечно, что у родителей рука не поднималась. Тогда ребёнок просто пропадал, соседи помогали. Уже много лун такое творится… Не знаю, что там с этими голосами не так, только от Смотрящих пощады не жди. Они убирают говорящих с туманом чужими руками. Вроде как щенков кусачих топят, оставляют только послушных".

Потом отец сделал шаг навстречу, сильные жёсткие ладони крепко сжали горло, выдавливая воздух. Стремительно темнеющее небо закружилось в глазах.

"Чтобы я никогда больше не слышал ни о каких голосах! И никто в округе! Пообещай, иначе, клянусь, я задушу тебя прямо сейчас!"

Следующей ночью, наконец, приснился таинственный незнакомец, впервые за много дней. Он больше не улыбался. Напротив, казался разочарованным, даже разозлённым. Сидел на своём троне вполоборота, не смотрел в глаза и даже говорил иначе: брезгливо цедил слова сквозь зубы:

"Ты предал меня, сын кузнеца".

Сын кузнеца — так он говорит только, когда очень недоволен. Во всех остальных случаях зовёт по имени.

"Меня заставили. Этот старик напугал меня".

Сказанные слова были беспомощны, как новорождённые котята. Сидящий на троне усмехнулся:

"И ты позволил себе испугаться выжившего из ума слепца? Что ж, пора показать тебе вещи, которых действительно стоит бояться. Пора даровать тебе Настоящий Страх. Либо научишься черпать из него силу, либо он тебя сожрёт".

"Не надо", — прошептали дрожащие губы, сами по себе.

Человек на троне рассмеялся в голос:

"Не благодари. И не бойся — никого, никогда. Ведь ты всего лишь щенок, чья вина лишь в том, что доставил людям хлопоты. Тем, что родился на свет".

Потом туман начал сгущаться, и пришёл ад ночных кошмаров, который длился очень долго: несколько лун. И с каждой ночью становилось только хуже.

"Да проснись же, наконец! Открой глаза, сын кузнеца!"

— Я хочу спать, — пробормотал Вьяла, переворачиваясь на другой бок и подтаскивая за собой тяжёлое одеяло из стёганого войлока. Сознание раздвоилось. Часть его всё ещё была одурманена сном, другая начала осознавать проступающую сквозь него реальность: слежавшееся сено под рёбрами, запах дыма, громкий храп отца, как всегда, уснувшего, лёжа на спине.

"Очнись, глупый мальчишка! Речь о твоей жизни!"

— Ну и что? — Очень уж странное оно, это состояние, когда завис между сном и явью. Зыбкое, непонятное. То ли взаправду отвечаешь невидимому собеседнику, то ли тебе это просто снится. — Моя жизнь, мне ей и распоряжаться.

"В этом ты ошибаешься, Вьяла. Сильно ошибаешься".

— Тогда заставь меня проснуться, человек из тумана. Что, опять будешь пугать своими кошмарами? Теперь я не боюсь их: ведь они всего-навсего сон.

"И в этом ты тоже ошибаешься, сын кузнеца".

Туман снова сгущается, и из него, в который уже раз, выныривают причудливые твари. В этот раз незнакомые, таких ещё не было. Сгорбленное тело покрыто шелестящим чешуйчатым хитином. Неестественно длинные ноги поросли чёрной влажной шерстью и дрожат мелкой дрожью.

— Ну и что? Нисколько не страшно, просто противно.

Твари разбредаются по залу: принюхиваются, шевелят гигантскими усами. От них исходят невидимые удушливые волны, словно стоишь над открытой мусорной ямой, куда сваливают рыбьи потроха и выплёскивают помои. Какой-то он странный, этот сон. Слишком уж похожий на реальность.

"Поднимайся. Сегодня твоя жизнь изменится, раз и навсегда".

Внезапно одна из тварей замечает притаившегося в углу зала, и издаёт пронзительный визг. Над её головой раскрывается складчатый гребень, состоящий из острых хрящей и желтоватых перепонок между ними. С гребня капает что-то липкое и жёлтое. Спустя секунду тварь уже мчится к лёгкой добыче, разбрасывая в стороны волосатые ноги.

— Это — просто сон. Ничего она мне не сделает.

"И опять ты ошибаешься".

Не добежав примерно десяти локтей, тварь резко тормозит. Из слюнявой пасти вылетает что-то острое и длинное. То ли язык, то ли жало, то ли струя кислоты. Думать о том, что это такое, некогда: шею обжигает чудовищная боль.

Всё-таки, жало: если скосить глаза, можно увидеть, как оно торчит из-под кожи. Кровь из разорванной артерии хлещет на пол, по которому ползают струйки тумана. Ноги становятся ватными, а зародившийся крик никак не может протиснуться сквозь горло, пробитое насквозь. Остаётся лишь шевелить губами и надувать кровяные пузыри. Словно ещё живая рыба под разделочным ножом.

— Нет!!! — заорал Вьяла, неведомо как и чем. Схватился обеими руками за жало, впившееся в шею, стал раскачивать, пытаясь выдернуть. Через какое-то время понял, что сжимает в руках всего лишь плотную связку сухого сена, одну из тех, что служили постелью. Чтобы убедиться, что уже не спит, мазнул рукой по шее. Ладонь вернулась мокрой и скользкой.

— Так это был не сон?

Из потухшего очага медленно полз синеватый дымок, нырял под сбитую из кривых досок дверь и исчезал в ночи, полной шорохов и всхлипов. Отец перевернулся на бок и перестал храпеть. Только сестра спала беспокойно, пиная ногами одеяло, наполовину сползшее на пол.

"Сон. Не сон. На самом деле никакой разницы нет, сын кузнеца. Ты поймёшь это, рано или поздно. Но кровь из тебя сегодня действительно пили".

— Комары, — догадался Вьяла. — Просто комары.

Сделанное открытие убедило мальчика в том, что он уже не спит, а все твари с острыми жалами остались там, в тумане. Есть только мелкие кровососущие пакостники, но не пристало же взрослому восьмилетнему парню всерьёз бояться, что комары способны выпить всю кровь из его тела?

— Зачем ты разбудил меня? — спросил Вьяла, усаживаясь на ложе. За крошечными окнами стояла кромешная тьма. Ночь вступила в свои законные права, и родные спали крепко. Можно было бы не шептать, и даже не шевелить губами, можно было просто думать — живущий в голове всё отлично понимал и так. Но мальчик всё равно продолжал шептать, проговаривая слова, обращённые к незнакомцу. Ощущение, что все твои мысли кто-то слышит, всё ещё были непривычны. Всё ещё пугали.

"Возьми свою одежду и беги отсюда прочь. Одеваться нет времени. Будить родных нет времени. Считай, что они уже мертвы. Есть время только для того, чтобы бежать со всех ног".

— Что? — пискнул Вьяла, вжимаясь в тёплое, пахнущее дымом, сено. Опомнившись, заткнул себе рот, но его возгласа никто не услышал. Только сестра зашевелилась, простонала — её сны тоже были тяжёлы. — Бежать? Зачем? Как?

"Как можно быстрее. Сюда идут люди, которые хотят твоей смерти".

— Я не сделал ничего плохого, клянусь!

"Им довольно того, что ты ещё дышишь. Другие причины не нужны".

Смерть. Даже взрослые, знающие всё на свете, боятся этого слова, стараются не слышать и не произносить его. Это выглядит смешно и глупо. Ведь страх — просто инструмент для достижения цели, и сам по себе бесполезен.

"Всё верно. Я хорошо обучил тебя. Однако есть слово, за которым существует смысл. Это слово звучит так: дело. Наше общее дело. Ты — один из тех, кому удалось дожить до восьми лет. Если они схватят тебя, мне придётся начинать всё сначала".

— Мать? Отец?

"Твой путь будет очень долгим. На нём ты встретишь множество людей, и тебе придётся научиться использовать их в интересах дела. Придётся научиться жертвовать ими, оставлять за спиной без сожаления и состраданий. Родители — первые в твоём списке потерь, но далеко не последние."

— Отец спас мне жизнь!

"А мать прилюдно отреклась. Ты научишься не обращать внимания на такие вещи. Через некоторое время слова "мать" и "отец" потеряют для тебя смысл. Нет, конечно, ты будешь помнить, что такие люди были, но от этой памяти тебе не будет никакого прока. Когда вещи и слова теряют свой изначальный смысл, оставляя лишь бесполезные воспоминания — это и есть смерть, Вьяла."

Босые ноги осторожно встали на пол. Даже уложенная в два слоя, солома обожгла холодом. Земля по ночам быстро остывает: до настоящего лета ещё целых две луны. Туника переброшена через плечо, сандалии, сплетённые из ивовой коры и подшитые кожей, зажаты в руке. Теперь главное — не наступить в темноте на маленьких козлят. Если заблеют, тихо уйти не получится. Эх, ножик свой забыл… Он в стене спрятан, там камень вынимается, приметный такой.

"Некогда! Они уже рядом, в пяти минутах. Прошли через перевал, оставили коней и спускаются в долину пешком, не привлекая внимания. Они страшные люди, сын кузнеца."

— Как Смотрящие?

"Смотрящие никогда не убивают своими руками, а эти люди лишают жизни так же легко, как дышат. Хорошо, что их осталось мало. Недавно была большая война и почти все ублюдки погибли. Но не все, к сожалению".

Дверь, посаженная на вырезанные из сучков петли, даже не скрипнула, отворилась беззвучно. Разгорячённое тело обдало зябкой ночной свежестью, и на коже сразу высыпали мурашки. Как ни крепился, всё равно бросил прощальный взгляд — туда, во тьму, пахнущую дымом, козами и грязным человеческим телом. Прощай, детство, теперь уже навсегда.

— Куда бежать?

"Вверх, по тропинке, ведущей к обрыву. Я хочу, чтобы ты увидел всё своими глазами".

Перепрыгнуть через хлипкую изгородь — дело нехитрое, даже в темноте. Дремлющие лошади почуяли человеческий запах, недовольно захрапели, забили копытами. Громко вышло — как бы не разбудили спящих в доме. Чего им не спится? Вон даже пёс не загавкал, даром, что молодой. Поворчал немного, да и затих себе: знает, что пробежал сын хозяина. На то он и сын хозяина, чтобы бегать, куда ему вздумается.

— Слишком темно…

Лес встал на пути сплошной чёрной стеной. Днём он совсем другой: живой, весёлый, полный жизни. А теперь — просто стена мрака. Узкий серпик месяца светит еле-еле. Идти туда без факела, да ещё и добровольно — безумие. Или навернёшься с обрыва, запнувшись за корень, или волки разорвут, или…

"Ты просто боишься, сын кузнеца. Точнее — боится твоё тело. Надеюсь, разум помнит, что никакого страха не существует? Закрой глаза и бегом в гору, времени почти не осталось. Стоит ли напоминать, что ты прекрасно помнишь все повороты на этой тропинке?"

— А зачем глаза-то закрывать? Всё равно ничего не видно.

"Чтобы не давать пищи своему страху. Никто не откармливает пса для охоты на самого себя".

Раз, два, три, четыре… Вверх, отбивая голыми пятками дробь по твёрдому, слежавшемуся песку, вверх, задыхаясь и сопя. Острые камни и лежащие поперёк тропинки сучки впиваются в подошвы, сбивают с шага. Сколько там осталось до поворота: пятнадцать шагов, или шестнадцать? Там и днём-то страшно бегать: под ногами открывается обрыв, в который легко соскользнуть по влажным камням. Надо открыть глаза…

"Не смей! Даже не думай об этом, сын кузнеца!"

На повороте, над самым обрывом растёт бук, старый, раскидистый. Его корни давно вылезли наружу и качаются в воздухе. Кажется, что дерево вот-вот рухнет вниз. Ан нет: ещё сто лун простоит, не меньше. Когда заиграешься, забудешь про крутой склон, и начнёт сносить с тропинки в обрыв, надо бежать на его ствол. Пусть оцарапаешь руки и разобьёшь нос, это всё лучше, чем считать кости, упав с обрыва. Так сколько же осталось до поворота? Пять шагов? Шесть?

"Давай! Сейчас!"

Выброшенные вперёд ладони царапают шершавую кору. Мгновение для того, чтобы осознать это. Ещё одно для того, чтобы сгруппировать разогнавшееся тело, оттолкнуться от ствола и бежать дальше. Теперь уже спокойно, без лишних нервов, стараясь беречь сбитое дыхание: уже недалеко осталось. Повернуть налево, а потом всё время вверх.

— Там дальше будет обрыв… Можно открыть глаза?

"Над обрывом растёт высокая трава. Скройся в ней и замри. Стань камнем, если хочешь жить".

— Что дальше?

Земля под травой, у самых корней, сырая и скользкая. По корням вьётся какой-то колючий сорняк, который впивается в голые ноги и локти. Ужасно холодно и сыро, всё тело чешется — то ли клопы покусали, то ли нервы расшалились. Больше всего хочется плюнуть на причуды голоса и вернуться домой, под тёплое одеяло, к потухшему, но ещё горячему очагу. Как знать: может, незнакомец просто решил пошутить. С него станется.

"Жди".

Ждать пришлось недолго, сердце ещё не успело отойти после слепого бега сквозь ночной лес. В темноте заворчал пёс, сначала нерешительно, потом всё громче. Когда понял, что не почудилось, что чужие уже подбираются к дому, залаял в голос. Но тут же сбился на булькающий вой, захрипел и затих.

— Они его… они его… Моего пса…

"Нет, не ножом. Издалека взяли. Арбалет, наверное. Кто-то из них видит в темноте, как кошка, и это плохо. Не высовывайся. Просто лежи и слушай".

Невидимая рука легла на вспотевший затылок и вдавила подбородок во влажную землю. Внизу медленно и торжественно разгорелось мрачное зарево: судя по глухому хлопку, кто-то швырнул внутрь кузни глиняную бутыль с жидким огнём. И, после того, как огонь окреп, затрещал, чужие бросились к дому, уже не скрываясь за темнотой.

Мальчик, закрыв рот испачканными руками, слышал их топот и тяжёлое дыхание. Слышал треск изгороди, гудение огня, вопли матери, отчаянный визг сестры. Но затем все звуки заглушило дикое ржание лошадей, привязанных неподалёку от кузни — они осознали, что им суждено сгореть заживо.

— Здесь его нет, Старший. Постель ещё тёплая. Где-то рядом притаился. Может, по нужде вышел.

Голос грубый, лающий. Человек, изрыгающий подобное, должен выглядеть истинным зверем. Воображение нарисовало оскал великана-людоеда, с ног до головы заросшего шерстью. Зубы начали выбивать затейливую дробь.

"Спокойно, Вьяла. Не бывает никаких великанов-людоедов. Это всего лишь люди. Я хотел показать тебе, что люди бывают и такими. Запомни это".

Глухой треск и сноп искр до самого неба: в горящей кузне стали рушиться столбы, подпирающие крышу. Из нагретой стены испарилась глина, и начали громко трескаться камни, натасканные с ручья. Один за другим.

— Не ко времени вышел, — отозвался невидимый в темноте Старший. Его голос был сух и напоминал скрежетание жерновов. — Давайте сюда отца.

Зубы впились в загрубевшую кожу пальцев. Во рту стало тепло и солоновато. Сестра верещала без передышки — что с ней делали, оставалось только гадать. Непонятно: почему ей ещё не заткнули рот железом, как убитому псу? Должно быть, она для чего-то им нужна.

— Или нет. Сначала мать.

— Извини, Старший, бабу не удержали — слишком уж кусалась. Вырвалась, и к лесу… Ну, я выстрелил вслед. Сам не понял, как вышло: вроде в плечо метил.

— Тогда тащите отца, болваны. — Скрипучий голос не дрогнул, словно речь шла о невинных вещах. — И не забудь вытащить из тела болт: мы не должны оставлять следов.

"Терпи, мальчик. Терпи. Сейчас ты не сможешь сделать ничего, только погибнешь зря. Мы обязательно отомстим, я клянусь тебе. Но для этого надо постараться выжить".

— Где твой щенок?

— Что вам… Кто? У-х-х-х…

Судя по сдавленному стону, отцу от души зарядили сапогом между ног, чтобы лучше вспоминалось. И ничем не помочь: чужую боль на себя не примешь… Можно спуститься вниз и сдаться, да только это никого не спасёт. Ясно, что чужаки ни за что не оставят живых свидетелей.

"Почему я так хорошо слышу, что он говорит? Обрыв довольно высок. Там, внизу, стоит невообразимый шум, но я могу разобрать каждое слово… Это ведь ты делаешь, да? Но зачем? Очередной урок? Чего не бывает на этот раз? Боли? Ненависти? Жалости? Сострадания?"

"Нет вообще ничего. Есть только цель, и устремлённая к ней воля. Но ты в очередной раз ошибаешься: я делаю это не для того, чтобы преподать урок. Я не могу спасти твою семью, но могу позволить слышать их последние слова."

— Повторяю вопрос — где твой щенок?

— Я отправил его прошлой луной. В Ватаскаласку, учеником горшечника…

— Тогда ты первый из кузнецов, что послал сына учиться гончарному делу. Придумай что-нибудь поумнее. Даю тебе на размышление три удара сердца. Раз…

— Но… Это правда, господин…

Негромкий сухой щелчок, за которым никому не расслышать тихого стона. К тому же стон надёжно спрятан в грязную ладонь.

"Именно так и ломаются шейные позвонки: словно свежая, полная соков, ветка. Звук точь-в-точь такой же".

"Я ненавижу тебя. Клянусь, я отомщу за то, что случилось с моей семьёй. Сначала им, а потом тебе. Доберусь до тебя, где бы ты ни прятался".

Кулаки сжались так сильно, что, кажется, вот-вот лопнет туго натянутая кожа. В голове раздался лёгкий смешок.

"Договорились, сын кузнеца. Сначала им, а потом мне, всё так. Тогда знай: главного зовут Разза, Старший. Он очень большой человек за проливом, но мало кто догадывается, что у Старшего есть другая, тайная жизнь. Запомни это имя хорошенько. Думаю, вы ещё встретитесь".

"Я убью его, клянусь".

"Мы обсудим это позже. А пока послушай-ка, что он скажет. Мне кажется, у него к тебе есть предложение".

Скрипучий голос негромок, но поразительно силён: то, что говорит этот Старший, слышно весьма хорошо — сквозь треск догорающих стропил, сквозь ржание бьющихся на привязи коней. А может, это опять голос постарался.

— Послушай меня, мальчик. Ты где-то рядом и прекрасно меня слышишь, я уверен в этом. Кончай свою глупую игру и выходи на свет. Больно не будет.

Нашёл дурака — мелькнуло в голове. Однако через секунду снизу вновь раздался громкий плач ребёнка. Проклятье.

— Иди сюда, и твоя сестра останется жить. Я обещаю. Нет никакого смысла убивать её: она слишком мала, чтобы запомнить наши лица.

"Сейчас выхожу". — Прежде, чем подняться на колени, пришлось проговорить это про себя добрый десяток раз. Когда удалось встать на ноги, эти слова превратились в тугой звон, лишённый всякого смысла.

"Замечательно", — едко сказал голос. Он наблюдал за мальчиком и решил вмешаться тогда, когда поверил: тот и в самом деле собирается это сделать.

"Ну, и ради чего эта жертва?"

"Ради сестры, непонятно, что ли?"

"Что???" — Тут в голове раздался раскатистый хохот. Голос смеялся над его словами так самозабвенно, как никогда до этого. Обида и злость ударили мальчика под колени, заставляя опуститься обратно в траву. От этого смеха уверенность в собственной правоте растаяла, словно утренний снег под солнцем.

"Что смешного-то?"

"Кто же учил тебя врать? Точно не я. Тогда, может быть, мать? Или отец, когда надоедало кузнечное дело?"

"Я не врал. Я действительно собирался…"

"Вздор! Конечно же, ты врал, сын кузнеца! Причём твоё враньё было самым бесполезным из всех видов вранья: ты пытался обмануть сам себя! Запомни, мальчик: это опасное искусство следует применять исключительно для достижения цели. И никак иначе".

"Ради сестры я…"

"… и лопуха для задницы не сорвёшь! Прекрати врать себе, малыш: на самом деле тебе плевать на сестру. И на мать с отцом плевать. Ты только думаешь, что любил их, но на самом деле ты не любишь никого. Даже себя. Именно поэтому ты — один из самых ценных сосудов, что мне встречались".

Кровь закипела в тоненьких жилах. Дыхание сбилось, превратилось в озлобленное сопение: по всему, мальчик сильно обиделся. Непонятно, правда, что он собрался делать дальше — реветь, или драться. Но вот сжатые кулачки медленно разжались, сведённые домиком брови разъехались в стороны, и стало ясно: всё-таки плакать. От того, что проклятый голос вновь оказался прав. Да, всё это правда, пусть такие мысли до этого никогда не приходили в голову.

"Повтори это ещё раз, сын кузнеца".

"Это правда. Да, ты прав… И мне очень стыдно за это".

"Не стоит. Свою природу не переделаешь. К тому же, твоей сестре ничего не угрожает: Разза не станет её убивать".

"Откуда ты знаешь?"

Голос промолчал. Вместо него раздался другой: скрипящий, надтреснутый. Похоже, убийцам надоело ждать ответа от ночных холмов.

— Это бесполезно. Он где-то здесь, рядом, но не выйдет.

— Вот зверёныш, — прорычал другой голос, принадлежавший арбалетчику, случайно застрелившему мать. — Так что с девчонкой?

— Королевская кровь дороже золота. Если не начнёт разговаривать с туманом до восьми лет и будет способна зачать, останется лишь выдать её замуж.

"Королевская кровь? О чём это он говорит?"

"Однако, ты наблюдателен", — отметил голос, но как-то вяло, без особого удовольствия. Словно Разза, проговорившись, выдал какую-то тайну, которую голос намеревался сохранить. — "Сейчас не стоит заострять на этом внимания. Ты увидел всё, что нужно и настало время убираться подальше".

— Подожди… — Вьяла уселся, подгребая под себя примятую траву. — Королевская кровь… Что это значит? И… Кто такой ты?

"Просто голос в голове. Голоса водятся в самых разных головах. В голове горшечника звучит голос простолюдина, в голове особы королевской крови — голос короля. Когда мы совершаем глупость или гадость, то с лёгким сердцем сваливаем вину на голоса в голове. Они как сквозняк: никакой пользы, один вред. Я бы посоветовал спешить: они собираются пустить по твоему следу собак".

"Собак?"

"Это такие твари с острыми зубами и тонким нюхом. Ты запамятовал, наверное: у тебя была одна такая, но её только что застрелили из арбалета".

— Мальчишки нигде нет, — У подножия холма раздался другой голос, весёлый, звонкий. Его обладатель словно радовался тому, что не нашёл маленького беглеца. — Может, побежал под крылышко к тётке?

— Мы навестим её на обратном пути, — отозвался Разза. — Вряд ли она станет прятать племянника, за сведения о котором получила десять золотых мер. Нет, он где-то рядом, я чувствую. Долина небольшая, из неё ведёт только одна дорога. Думаю, до утра мы успеем обыскать здесь каждый камешек. Спускайте собак, парни. Но сначала сжечь всё дотла!

Спустя несколько ударов сердца за спиной поднялось алое тревожное зарево. Казалось, что языки огня достают до самого верха обрыва. Конечно, это было всего лишь иллюзией, но мальчику, который вслепую нёсся по ночному лесу, некогда было размышлять об этом. На этот раз он не думал, что может споткнуться, или свалиться в пропасть. На это раз он просто бежал. И страха больше не было — голос снова оказался прав.

"Куда бежать?"

"Помнишь осыпь, возле которой ты прошлой луной загарпунил окуня?"

"Такое не забудешь".

"На другом берегу, напротив, есть старая лисья нора".

"Не лисья. Отец говорил, что раньше там жили барсуки. Лиса просто отобрала у них нору".

"Как угодно. В общем, забирай правее, и спускайся к ручью. Пойдёшь по воде — это ненадолго собьёт собак со следа. Поторопись, сын кузнеца: они почти настигли тебя".

"Но я ничего не слышу".

"Конечно. Это тебе не шавки какого-нибудь гуча, натасканные на полудохлом волке, брехливые и бестолковые. Собаки Непрощённых преследуют жертву молча. Иногда ты просто умираешь, даже не успев услышать лязг их зубов на своём горле. Я чувствовал это много, много раз".

"Непрощённые? Так называют себя те, кто убили моего отца? Это название очень им подходит".

"Береги дыхание, мальчик. Ты слишком важен для меня. За столько тысяч лун я поверил только три раза. И близок к тому, чтобы поверить в четвёртый".

Деревья разбегались с дороги — большие тёмные пятна, мелькающие слева и справа. Пару раз согнутые в локтях руки задели грубую шершавую кору, получилось весьма болезненно. Нельзя думать об этом. Нельзя бояться, иначе попадёшься собакам и никогда не сможешь отомстить.

В воду Вьяла забежал с разбега. Поднял фонтан брызг и встал: холод вцепился в ноги больнее любой собаки. Ждал, стиснув зубы, чтобы не закричать. Долго — целую бесконечную минуту. Тоненький серебряный месяц, словно сбежавший с бедной материной подвески, подслеповато таращился с неба. Хорошо, что сегодня молодая луна. Говорят, на неё чутьё собак притупляется.

"Теперь не беги. Иди быстро, но поднимай ноги повыше. Если собаки услышат плеск воды, тебе конец".

Легко говорить такие вещи бестелесному голосу. Идти по каменистому дну невыносимо, каждый шаг превращается в пытку. Сандалии, сплетённые из ивового лыка и подшитые кожей, остались далеко наверху. Острые камни режут босые ступни. Или это просто спазмы от ледяной воды?

"Если ты можешь чувствовать боль, значит, ещё жив. Если ты ещё жив, значит, есть шанс закончить начатое. Для того чтобы дойти до осыпи, тебе придётся сделать пятьсот маленьких шагов. Вероятно, скоро у тебя сведёт ноги, сын кузнеца. Обещаю: если ты выживешь, я стану звать тебя только по имени".

— Плевать, — прошептал Вьяла. — Мне нечего стыдиться своего отца. Он не предал меня, как тётка. Клянусь, тебе не жить, старая ведьма.

"Слишком много клятв для такого маленького мальчика. О твоей тётке позаботится Разза. Он никогда не оставляет свидетелей".

Ноги начало сводить сразу. Ничего острого, как назло, под рукой не оказалось. В колени то и дело тыкались палочки и прутики, плывущие по воде, но все они были тонкими и гнилыми. От выкручивающей боли спасало только одно средство: что есть сил лупить по окаменевшим мышцам кулаком.

"Зачем эти плохие люди забрали сестру?"

"Я не говорил, что они плохие. Я сказал, что они страшные. Плохие люди как раз мы с тобой — если смотреть с точки зрения, общепринятой в этом мире. Впрочем, забудь об этом, сын кузнеца, как и о мысли об острых гранях камней. Не стоит резать кожу: в холодной воде истекаешь кровью незаметно. Массируй мышцы, мни их, как мнут тесто. Не обращай внимания на боль".

"Да, я знаю. Её не существует. Но тогда что же так грызёт мои ноги?"

"Твоя жалость к себе. Она поселилась в ногах без спроса, так сожми кулак покрепче, и выгони её. Не хватает сил и веса — воспользуйся булыжником. Вперёд, сын кузнеца, скоро начнёт светать. Осталось всего двести шагов".

Темнота обволакивала, душила. Временами казалось, что вокруг не существует вообще ничего, кроме мрака, холода и монотонного плеска воды. Попытка считать шаги закончилась позором: пальцы кончились, а другому способу подсчёта отец не научил. Может, оно и к лучшему — всё равно через какое-то время они вообще перестали сгибаться.

"Я хочу умереть. Пожалуйста, разреши мне это сделать".

"Нет, сын кузнеца. Даже не надейся".

Вот она, наконец, и осыпь. Чтобы разглядеть тёмную громаду пологого берега, тусклого света месяца хватает едва-едва. Пора выбираться из ручья, но ноги не слушаются. Они словно вырезаны из бесчувственного дерева. Вроде того чёрного бука, что пошёл на сваи для дома.

Пара неловких шагов, и вот темнота летит навстречу, острая, как нож. У неё жёсткое каменное тело и солёный вкус. Перед глазами плывут мутные зелёные круги. Боли почти нет, тело выбрало свою маленькую долю сполна и больше никак не реагирует на удары о камни. Наверное, так чувствуют себя трупы: очень хочется пошевелиться, но сковавшая тело усталость так глубока.

"Поднимайся, сын кузнеца! Цель близка, но собаки ещё ближе! Давай же, мальчик, двигайся!"

"Я не могу двигаться. Я мёртв".

"Прости, не поверю. Я немного разбираюсь в смерти. Да, она дышит тебе в затылок, но выглядит совсем иначе, чем ты представляешь. На самом деле у неё острые зубы и холодная сталь. Поднимайся: нора совсем близко".

"Как я найду её в такой темноте?"

Ответ стал очевиден, когда удалось отползти от ручья. Гнилая вонь, сначала еле уловимая, всё усиливалась и у самой норы стала почти осязаемой. Если встать, то дышать станет легче. Жаль, что ноги не держат.

"Да, ты прав. Лиса — гнусное, нечистоплотное животное. Именно так она и выжила отсюда барсуков: подкидывала им свои подгнившие объедки. Барсуки не терпят грязи, а лисы, напротив, никогда не чистят своих нор. Именно это и должно спасти твою жизнь, маленький Вьяла".

Нора — овальное тёмное пятно под нависшим каменным козырьком, которое можно разглядеть, лишь подобравшись вплотную. Тьма внутри кажется ещё более плотной, чем вокруг, то же можно сказать и о чудовищном запахе. Рядом по земле разбросаны высохшие кости, которые больно впиваются в ладони. На ощупь — узкая, зловонная глотка какого-то чудовища, лезть в которую приходится добровольно.

"Это обязательно? Неужели нет другого способа обмануть собак?"

"Это единственное место, которое даст тебе хоть какой-то шанс".

Нора оказалась слишком узкой. Пришлось не ползти, а вкручиваться в неё ногами вперёд. Поэтому пришлось пережить несколько ужасных мгновений, застряв в середине и решив, что это навсегда. Что выбраться уже не получится, а если дёргаться слишком сильно, сочащийся сыростью свод обрушится и похоронит под собой.

"Я больше не могу. Мне нечем дышать".

"Двигай своими проклятыми ногами, сын кузнеца! Ты зашёл слишком далеко для того, чтобы отступать!"

Песок сыпется за шиворот, прилипает к подмышкам, скрипит на зубах. Дышать здесь страшно. Если вдохнуть отравленный воздух, желудок, скорее всего, взорвётся. Этого допустить нельзя: в норе настолько тесно, что не повернуть головы. Поэтому рвота застрянет в горле и задушит, медленно и мучительно. Ещё медленнее, чем обрушившийся свод.

Через какое-то время нора стала шире, настолько, что удалось расправить плечи. Сначала мальчик обрадовался, но оказалось, что рано: на полу стали попадаться обглоданные кости, вонь стала плотной и удушливой. Когда острый обломок кости проткнул кожу на животе, Вьяла не выдержал, взвыл от боли.

"Тише, сын кузнеца!"

"Всё. Дальше я не поползу. Пусть даже меня разорвут собаки!"

"Заткни свой рот и лежи тихо. Они здесь".

Всё это время Вьяла не открывал глаз: зачем, если всё равно ничего не видно? Но, услышав тихое ворчание где-то впереди, не выдержал. Вроде бы там, у самого входа, в густой душной темноте, что-то движется? Кажется, даже блеснуло огнём, самую малость. Но глазам, привыкшим к мраку, довольно и слабого отблеска, их трудно обмануть.

— Что происходит?

Это голос Старшего, приглушённый землёй и камнями, но всё равно узнаваемый. От этого скрежета хочется закрыть рот ладонями и превратиться в камень. Но руки плотно прижаты к телу осыпающейся землёй, и остаётся только уговаривать глупое сердце не стучать так громко.

— Да вот, собака что-то почуяла.

Рычание из темноты, тихое, но угрожающее. Словно зверь сомневается: здесь ли жертва, чьи следы пришлось искать так долго? Похоже, лисья вонь сбивает с толку чуткое обоняние — всё, как было задумано Так кто же он такой, этот голос в голове, чьи советы убивают твою семью, но спасают твою жизнь?

— Конечно, почуяла. Даже я почуял: смердит за лигу. Но на лис мы поохотимся в другой раз. Пока же ответь, следопыт: куда же делся этот щенок? Может, его не было в доме?

— Собака взяла след на горе уверенно. Потом, на берегу, потеряла. Похоже, мальчишка спустился вниз и пришёл сюда по ручью, чтобы обмануть нас.

Вьяла скрипнул зубами, и ворчание тут же раздалось снова, теперь более уверенное, злое. В темноте что-то зашуршало: гончая попыталась протиснуться следом за хитрой жертвой. Не сумела, и принялась копать, расширяя проход.

— Гляди, Старший, как скулит. Кто-то там, в этой норе, есть, это уж точно.

— Конечно. — Голос Старшего был полон сарказма. — Там лиса. Сидит внутри, как и положено лисам. Восьмилетний ребёнок придумал, как обмануть наших гончих, прошёл по ледяной воде четверть лиги и спрятался в этой зловонной дыре… Слышал бы ты, что несёшь!

Пристыжённый следопыт в ответ только кашлянул, и, судя по сдавленному хрипу, рванул за поводок опозорившую его собаку. Вовремя: она влезла в нору уже по самые плечи.

— К ноге, Вепрь! Стой смирно, сучье отродье! Чей след ты взял?

В ответ собака залаяла, злобно глотая лай, давясь им.

— Ты что, ждёшь, когда он тебе ответит? Понимаешь собачий язык?

Вьяла услышал, как кто-то охотно хохотнул над шуткой. Наверное, тот весёлый, что искал его следы в лесу.

— Дай мне факел, — буркнул вконец обозлившийся следопыт. — Вепрь, сучий ты сын, уйди прочь, не мешайся!

Поняв, что сейчас будет, Вьяла, уже не обращая внимания на впившиеся в кожу кости, засучил ногами, пытаясь вкрутить тело ещё глубже в темноту. С потолка посыпался песок. Потом с шумом оторвался целый пласт и рухнул на спину, придавив к земле. Хорошо ещё, что успел закрыть глаза, иначе песок забил бы и их, а не только рот и ноздри.

"Прижмись лицом к земле! Лежи, не двигаясь! Даже не дыши — тогда, может и не заметят".

— Не видно ничего, — сказал, наконец, следопыт. Вьяла, стиснув зубы, слушал, как трещит пламя факела, как на песок капает горячая смола, и не дышал, как велел голос. — Обвалилась, похоже. Да она по виду старая, эта нора, не должно там никого быть. Что на тебя нашло, Вепрь?

— Я же говорил, к тётке он побежал, — подал голос молодой и весёлый. — Куда ему ещё деваться?

— Дальше только перевал, на который ведёт пара охотничьих троп, — задумчиво сказал Разза. — В темноте их не найти даже с собаками. Лучше бы ты оказался у тётки, мальчик: смерть от переохлаждения весьма неприятна. Возвращаемся к усадьбе. Скоро начнёт светать, и в тумане мы не найдём никого.

— Что делать с тёткой и её сыновьями?

— Что и обычно.

— Там прислуга ещё: кухарка, шорник…

— Убивайте всех: шорников, плотников, кухарей. Увы, это необходимо. Иначе завтра про нас станут говорить по всей Накарре.

Шаги и ворчание смолкли, уступив место тишине и звуку текущей воды. Вьяла долго лежал, не двигаясь, уткнувшись носом в воняющие тухлятиной кости. Голос в голове молчал: давал возможность обдумать услышанное. Заговорил только тогда, когда перед входом в нору посветлело.

"Ты хорошо держался, сын кузнеца".

— Что дальше? — прошептал Вьяла.

"Дальше — перевал. Непрощённые уедут, убив всех в Козьем урочище. Когда тебя отыщут, поползут слухи о выжившем мальчике, и они вернутся снова. Нет, из Долины нужно уходить. Тебе нужно новое имя и новая история".

— Охотничьи тропки… Как я смогу отыскать их в тумане, если Разза сказал, что это трудное дело даже для собаки?

"Я помогу".

Выбраться из норы оказалось куда проще, чем залезть. Посильнее отталкивайся от стен пятками и выкручивай тело, стараясь плотнее прижать худенькие плечи к щекам. Изгибайся, как змея, не чувствуя ни боли, ни холода.

Мрак растаял, как и не было. Солнце ещё не поднялось, и над руслом ручья стоял густой туман, как и всегда в это время года. Ноги держали плохо: сделав несколько шагов, мальчик пошатнулся. Впереди высились мрачные горы, закрывающие вход в долину.

— Я не смогу подняться туда, — покачал он головой. — Это даже смешно: думать, что я смогу. Я продрог до костей. У меня совершенно нет сил. Можно мне хотя бы вернуться к дому? Возможно, на пепелище остались какие-то припасы?

"Всё ты сможешь. Если перестанешь жалеть себя и оглядываться назад. Что же до еды, думаю, на перевале можно отыскать ягоды, или орехи".

Вьяла не выдержал, засмеялся. Со стороны, наверное, это смотрелось нелепо и даже страшновато: маленький мальчик в драной, испачканной кровью и землёй тунике, трясётся, как припадочный, беззвучно открывая и закрывая рот.

"Что смешного?"

— Там нет никаких ягод, всезнайка. Слишком рано: весна только началась.

"Отыщем" — пообещал голос. И снова оказался прав: орехи удалось обнаружить в расщелине старого пня, у самого подножия холма. Наверное, белка делала запасы на зиму, да и забыла, пустоголовая. Жёсткие, позеленевшие, тронутые плесенью, но вполне съедобные. Прилипший к позвоночнику желудок недовольно заурчал, но выдержал, не подвёл. О чувстве сытости говорить было трудно, но, по крайней мере, в животе исчезла сосущая тяжесть.

Оглянуться назад всё же пришлось. Один раз, когда забрался так высоко, что смог разглядеть тоненькую ниточку дыма на горизонте. Это было всё, что осталось от тёткиного дома и от Козьего урочища. От всей прошлой жизни.

"Не смотри туда, мальчик. Незачем. Гляди вперёд".

— Куда мы… Куда я иду?

"В земли гуча Саал-Зава. Там нас ждёт человек, который поможет. Непрощённые станут искать мальчика, знающего кузнечное ремесло, а когда не найдут, перевернут дома всех горшечников Накарры. Но этот человек, живущий в землях Саал-Зава, он бондарь — к счастью для тебя. Будь любезен, по пути придумай себе имя, да попроще, чтобы не выделяться".

— Какой из меня бондарь? — прохрипел висящий на ветке мальчик. Голова кружилась отчаянно, то ли от усталости, то ли от голода. — Я ничего не знаю о том, как делают бочки. Или этому ты тоже меня научишь?

"Ты смышлёный парень, и, без сомнения, справишься".

— И долго идти до этого самого Саал-Зава?

"Дня четыре пути. По лесу, конечно — выбираться на дороги небезопасно".

— Тогда разреши мне спрыгнуть вниз вон с того утёса. Так моя смерть будет хотя бы быстрой.

Утёс и в самом деле был красив, на загляденье. Вздымающаяся до самых облаков громада, под которой только пустота, и ни одного деревца на светлом камне. Лететь оттуда намного веселее, чем карабкаться вверх.

"Ты справишься, Вьяла. Уже придумал себе новое имя?"

Мальчик попытался захохотать, но что-то встало комом в груди, и вместо смеха получился рваный сухой кашель.

— Я не выдержу даже пары часов. Это невозможно. Но, даже если и выдержу — то ради чего? Вместо того чтобы мёрзнуть и голодать, можно спуститься с перевала, попросить помощи у охотников. Зачем идти в Саал-Зава?

"Ты узнаешь, со временем. Пока же могу сказать лишь то, что дело в самом гуче. Человек он довольно заурядный, но есть одна изюминка, что делает его важным для нас с тобой. А ещё у него есть сын и дочь. Мальчишка примерно твоего возраста. Зовут его Элато. Мне кажется, вы подружитесь".

Накарра Дальняя.

АСКЕ

Туман, повисший на верхушках гор, был густым, как сметана. Сквозь белую мглу виднелись смутные очертания вздыбленных над ущельем скал.

— Тот, другой туман? Он выглядит так же? — с интересом спросил Аске, забыв, что спрашивает всегда Старший, а его дело — отвечать, коротко и по делу.

— Иначе… — Разза откликнулся неохотно: подъём в темноте, по тайным горным тропам, вымотал его, как и остальных. — Он выглядит как открывшаяся преисподняя. Желаю тебе никогда не увидеть при жизни, как она открывается.

Уставшие лошади брели по каменистому руслу, мотая гривами. Медленная вода, бегущая навстречу, с тихим плеском разбивалась о копыта — глубины здесь было на два пальца. Нависшие с боков тёмные склоны, поросшие искривлёнными деревьями, давили на человека, привыкшего к простору пустыни, заставляли постоянно оборачиваться, ждать чего-то плохого.

— За столько лет я совсем отвык от этих гор, — мрачно сказал Разза, запахнув плащ. Вороной, обрадованный тем, что удила ослабли, наклонил голову к воде, был остановлен больным грубым рывком и раздосадованно фыркнул. С губ во все стороны полетели капли, ледяные даже на вид.

— Я представлял себе всё иначе, — признался Аске. — Думал, что будет похоже на земли горцев. Совсем не похоже.

— Да уж, — хмыкнул Разза, и на этом разговор оборвался. Пять всадников в тумане остались наедине со своими мыслями. До тех пор, пока из-за невысокой скалы, превращённой ветром в выщербленный скелет, не брызнуло солнцем.

— Уже утро, — пробормотал Разза, сбрасывая оцепенение, и требовательно помахал рукой. — Живее — осталось немного.

Аске помотал головой: унылая утренняя сырость, оседающая на плаще прозрачными каплями, навевала сон.

— Что там, Старший? Там, куда мы направляемся?

— Башня, — ответил Разза, приникнув к вороной гриве. — Очень древняя, одна из самых первых.

— Надеюсь, это того стоило. Подъём вышел нелёгким.

— Будет ещё один. А пока — помолчи. Мне надо подумать.

Ещё один подъём — подумал Аске, качаясь в седле. Как будто было мало ночного. Однако, Разза ещё крепок: держится в седле цепко, с ровной спиной. Устал, как и все, но не показывает вида. Ну, на то он и Старший. Значит, и нам, молодым нельзя расслабляться. Несмотря на ноющую спину, на отбитые ягодицы, на острое чувство одиночества: будто потерялся на этих тёмных тропах.

Нет, эта убогая земля, напоминающая складки на растянутой старческой коже, эти мрачные горы, нависающие над тёмными, заваленными буреломом, ущельями — не та загадочная Накарра из наших снов, которую мы, дети переселенцев, однажды потеряли и мечтали когда-нибудь обрести. Вряд ли кто-то в здравом уме пожелал бы вернуться сюда.

Чтобы понять это, Аске хватило одного дня — стоило лишь подняться на перевал и оглядеться.

Мохнатые облака, полные влагой. Низкое небо, на которое можно встать ногами. Чёрный, скрюченный лес и голые, неприветливые скалы. Вот, что открылось перед глазами, когда караван, собранный Хо, спустился с перевала на плоскогорье. Эта картина сразу же вызвала резкое отторжение, словно кусок плохо прожаренного мяса, съеденный за ужином.

— Что там, Старший? — Если приложить ко лбу ладонь, то можно увидеть, как на самом горизонте, у подножия прозрачных гор, блестит россыпь маленьких серых камешков. — Город?

— Ватаскаласка, — подтвердил Разза, отогревая ладони дыханием. Здесь, на высоте, гулял ветер с гор, неожиданно резкий и холодный. — Город, точнее, обнесённый частоколом посёлок, которым правит гуч Боргэ. У него четыре тысячи всадников. Если пренебречь особенностями местной политики, то это место, пожалуй, и есть столица Накарры Дальней.

— Мы направляемся туда?

— Если ты желаешь спать на вонючем войлоке рядом с козами.

— Неужели гуч не окажет нам гостеприимства?

— Гуч не должен знать, что мы здесь. Впрочем, всё равно пышного приёма ждать не стоило. Он и сам спит на вонючем войлоке, а у его подданных нет даже этого. Нищая страна, населённая диким народом… Чего ради Ойнас полез сюда?

— Это к лучшему, Старший. Иначе и нам пришлось бы жить здесь.

— Может, ты и прав. Однако в моей семье войлок всегда был чистым и вычесанным. Всё зависит от самого человека. Помоги-ка мне с застёжкой…

Игла фибулы была слишком мягкой, подкладка тяжёлого плаща — слишком плотной, а окоченевшие пальцы — неловкими. Да ещё и гнедой мешал: дёргал головой, сбивался с шага. Справиться удалось только с пятой попытки. Всё это время очертания города на горизонте не отпускали взгляда, манили.

— Вот так, — удовлетворённо произнёс Разза, завёрнувшись в плащ.

— Что-то у этого города стен не заметно.

— Их нет. Разве что те, что стоят вокруг цитадели гуча. Они несерьёзные, хлипкие, и десяти локтей не будет. Кого ему здесь бояться — с такой-то армией?

— Мануила, например.

— Его отец прошёл бы эти земли до самого северного моря, почти не встретив сопротивления, если бы не Смотрящие за горизонт. Видишь те желтоватые холмы с круглыми вершинами? Там всё и случилось.

— Эти холмы кажутся мне серыми, Старший.

— Ах, да, я совсем забыл, что ты не различаешь цвета. Самому сейчас не верится, но ведь я был там, Аске. Стоял вместе со своим отцом. Вон у того холма, где наверху торчат каменные зубы — всё, что осталось от одной из башен. Мне сильно повезло в тот день. Самый главный день в моей жизни.

С каждым шагом холодный ветер крепчал. На погонщиках, что шли пешком, появились тёплые меховые шапки. Люди Младшего накинули капюшоны и согнулись в сёдлах: берегли тепло. После утреннего зноя Тилиски эта картина казалась дикой бессмыслицей.

— Мне хотелось бы побывать на этих холмах, Старший. Но мы, наверное, идём в другую сторону?

— До них целый день пути. В горах расстояние кажется обманчивым. Возьми Ватаскаласку — ползти до неё мы будем не меньше двух дней. Скоро тропа пойдёт вниз, и там уже не будет такого ветра. Многие караванщики ночуют в этом месте. Хотелось бы, конечно, никого не встретить, но не стану рассчитывать на такое везение. Ты что, спишь?

— Нет, — помотал головой Аске, с ужасом понимая, что действительно задремал и ещё раз пережил все вчерашние передряги во сне. Настоящий, не приснившийся Разза смотрел сычом. Пришлось, освободив ногу из стремени, нагнуться, зачерпнуть горсть ледяной воды и брызнуть на лицо.

Холодное умывание помогло: расплывающийся мир начал обретать знакомые очертания. Пока Аске дремал, ручей обогнул высокий мыс, и вода ушла, оставив после себя длинный каменный язык, заваленный принесённым плавником. Отдохнувшие кони бодро цокали по мелкой гальке. Солнце ещё не поднялось из-за гор, но стало намного светлее. В ветвях оживились птицы и проснулись мухи, тут же принявшись кусать гнедого за уши.

— Долго ещё, Старший?

— Подъём будет вон за той россыпью… — Разза, поднявшись в стременах, с наслаждением хрустнул спиной. — Не спи, Аске. Сейчас не время спать.

Вскоре каменистая россыпь, о которой говорил Старший, оказалась сбоку, и вода стала заметно выше. И впрямь, приметное место: свалившиеся сверху глыбы сложились в подобие пирамиды, вроде тех, под которыми хоронят мертвецов знатные нисибиссцы. Где-то здесь берёт начало обещанная тропка: уж не под тем ли сухим деревом? Слишком уж вызывающе оно торчит, мёртвое, белое.

— Почему именно эта башня, Старший? Это что, земли вашего рода?

— Были моего брата, — ответил Разза, потянув поводья на себя. Разбежавшийся конь затанцевал, пытаясь встать на дыбы. — Всё, дальше лошадям пути нет. Пойдём налегке. С собой брать только оружие, воду и самую малость еды. Гоэч, ты останешься с лошадьми. Если не вернёмся к закату, не вздумай искать нас и сразу возвращайся к Младшему. Лишних лошадей убьёшь.

— Да, Старший, — радостно пробасил Гоэч. Ну, правильно — а с чего ему печалиться? Отведи лошадей к россыпи, найди неприметное место, привяжи и ложись спать дальше. Не надо бить ноги, взбираясь в гору. Только и печали, что костра не развести: не положено. Но, ничего, днём разжарит.

Белое дерево оказалось ни причём — тропинка началась совсем в другом месте, шагах в ста от него. Разза огляделся, поднял нависшую над камнями ветку и проворно юркнул в лесной мрак. Уже через несколько мгновений даже самый острый взгляд не сумел бы отыскать и следа маленького отряда.

— Пойдёшь первым, — приказал Старший. Переплетающиеся стволы росли, казалось, в хаотичном порядке. Однако намётанный глаз уже заметил просвет между ними, похожий на длинную тёмную кишку, взбиравшуюся вверх по склону. В конце придётся карабкаться на четвереньках — подумал Аске. Кивнул и неторопливо зашагал вверх, экономя силы и дыхание.

Солдаты переглянулись. Один из них перевесил болтающийся на бедре арбалет за спину и подтянул ремешки потуже. Туда же перекочевал и колчан с болтами. На поясе остались лишь фляга и толстый металлический крюк для взвода тетивы, приделанный намертво.

Подъём оказался именно таким, как думалось. Аске ошибся лишь в одном: карабкаться на четвереньках пришлось намного раньше. Хорошо ещё, что вода, стекающая по склону, смыла большую часть грунта, обнажив камни и спутанные толстые корни, за которые было удобно хвататься.

— Как вы, Старший? — Преодолев отвесный участок высотой локтей в десять, Аске протянул пыхтящему внизу старику руку: корней здесь было мало, а скользкой грязи достаточно. — Может, стоит передохнуть?

— Вперёд, — прошипел Разза сквозь зубы. Солдаты ползли вверх молча. Снизу доносилось только тяжёлое дыхание и шорох осыпающихся камней. — Вперёд! Осталось немного.

Врёт — решил Аске, бросив взгляд вверх: конца у подъёма не было. Деревья вздымались всё круче, до самого неба. Скоро придётся ползти, подумал накарреец и вздрогнул от отвращения, представив, как холодная глиняная жижа прикасается к его телу.

— Неужели нет другой дороги, Старший?

— Есть, — сказал усевшийся рядом Разза, критически оглядывая свою испачканную одежду. — Но тогда нам пришлось бы пройти совсем близко от деревни, а этого я хочу избежать.

Строгость к себе и безжалостность к остальным — всё, как обычно. Интересно, есть ли предел силам этого старика? Откуда они вообще берутся? А ведь Разза не спал уже больше суток, с самого корабля. И вчера вечером, когда караван остановился на ночлег, не сомкнул глаз ни на минуту.

Помнится, он подошёл сзади, как всегда, неожиданно. Только что вроде стоял возле лошадей, о чём-то беседуя с погонщиками. Но стоило отвлечься, подбрасывая в огонь очередную ветку, как Разза вырос прямо за спиной. Впрочем, чему тут удивляться — недаром ведь его зовут Человеком — Из — Тени.

— На другой стороне балки встали караванщики из Тилиски. Мимо них не пройти. Но я ждал подобного: в этом месте встают на ночёвку многие.

— Старший, надо бы послать к ним кого-нибудь… Расспросить о новостях, преломить хлеб у костра. Ведь настоящие караванщики так и поступают.

— Не твоя это печаль, — задумчиво ответил Разза, глядя, как поднявшееся пламя жадно облизывает свежую пищу. Его глаза казались ещё более тусклыми, чем обычно. — Младший сделает всё сам: это ведь его караван, а мы с тобой обычные погонщики. Ты помнишь место, где мы съехали с дороги? Там ещё по левую руку руины сожжённой деревни?

— Да, Старший.

— Когда солнце сядет, возьми двоих… Нет, лучше троих. И выдвигайтесь к руинам без лишнего шума. Особо не спеши — пусть стемнеет, как следует. Но и не мешкай — не то в соседнем лагере улягутся спать, и ваша возня станет заметна часовым. Я буду ждать вас у крайнего от дороги дома.

— Старший… Один вопрос… Если позволите…

— Говори, — разрешил Разза, встав вполоборота и высунув из-под капюшона кончик носа. — Только побыстрее…

— Та башня, где была битва… — Аске сжал в руках подобранный прутик, и тот лопнул с тихим треском. — Там длинная гряда холмов. Такое место очень трудно оборонять. Оно годится разве что как… Ловушка?

— Примерно так, — согласился Разза, внимательно глядя на собеседника. — Мы хотели заманить в долину и запереть в ней как можно больше пехотинцев Ойнаса. Мои всадники должны были замкнуть кольцо. Это был наш единственный шанс на победу. Но у нас ничего не вышло: если хочешь загубить дело, поручи его нескольким накаррейцам сразу.

— Да простит меня Старший, но я собирался спросить о другом. — Аске ковырял обломком прутика в утоптанной глине, рисуя странный кривой орнамент. — Лагерь, приманку, разбили рядом с башней. Случайно ли?

— Нет, — сухо ответил Разза. — Но большего тебе знать пока не нужно. Когда настанет время — узнаешь. Начинай готовить людей: солнце почти село.

— А если это время никогда не настанет? — негромко спросил Аске, поднимаясь с плетёного коврика и тщательно сворачивая его в трубку. Круглый кожаный чехол очень удобен в переноске и не промокает. С ним только одна беда: он слишком узкий. Поэтому коврик надо сворачивать как можно туже.

— Тем лучше для всех нас, — ответил Разза, растворяясь в темноте. — Не думай об этом, и проживёшь дольше.

И Аске не стал думать.

Вскоре одежда промокла насквозь, особенно низ штанов и рукава. Сапоги ещё кое-как держались, не пропускали воду. Посиневшие пальцы срывались с мокрых корней. Чтобы не опрокинуться на спину, приходилось падать на колени и шарить в грязи в поисках новой опоры. Склон поднимался всё круче. Террас, вымоин, где можно было бы перевести дыхание, встречалось всё меньше. Похоже, отряд поднимался на высокую гору с пологой, поросшей лесом, стороны.

Хорошо, что ещё с пологой — подумал Аске, отогревая озябшие пальцы тёплым дыханием. С Раззы сталось бы заставить подниматься и по отвесной стене. Как он там, кстати?

Но стоило лишь на секунду остановиться, как в лодыжку тут же больно вцепилась рука старика, дёргая, не давая покоя:

— Шевелись, Аске! Вперёд!

Наконец, подъём кончился, как рано или поздно кончается всё на свете. Со всех сторон обрушились свет и свежий ветер. Подтянувшись в последний раз, Аске перевалился через сплетение корней и без чувств растянулся на камнях.

— Видишь её? — хрипло спросил Разза, упавший рядом, по левую руку. Близкие к обмороку солдаты приходили в себя, стоя на коленях: падать навзничь в присутствии командиров не мог позволить себе никто рангом ниже Младшего. Не зря всё-таки проходили беспощадный отбор.

Аске отстегнул с пояса измятую кожаную флягу, вгляделся в пляшущее белое пятно, а потом ответил:

— Да, Старший. Она прекрасна.

Башня, сложенная из белого камня, тонкая, словно ножка изящного серебряного кубка, была со всех сторон окружена небом. Казалось, что здание слегка раскачивается, но, скорее, это были просто шутки восприятия.

— Через полчаса мы будем там.

— Впервые вижу одну из них, Старший, — признался молодой накарреец в промежутке между жадными глотками. Вода была прохладной и бесконечно вкусной. Не успела ещё задохнуться в плотно закупоренной фляге. — Кто построил её? Ну, не местные же. Они и овчарни достойной не построят.

— Это было слишком давно… — С третьей попытки Разза встал, наконец, на ноги, и, судя по перекошенному лицу, это далось ему нелегко. Увидев, как Старший поднялся, зашевелились и солдаты, с ног до головы перепачканные глиной. Их лица были такими же серыми, как камни под ногами.

— Там деревня, внизу. Время от времени кто-нибудь из деревенских приносит к башне еду. Нас не должны заметить.

Башня стояла на возвышенности, под которой разверзлась пропасть — словно маяк, освещающий путь в лесных дебрях. Над ней нависали тёмные горы. Их голые вершины закутал туман, сквозь дыры в котором проглядывали бурые плеши: на такой высоте не росло уже ничего, кроме чахлой травы.

Тропинка изгибалась, петляла. Порой башня пропадала из вида, а потом неожиданно возникала снова, вынырнув из-за очередной скалы. В конце концов, прошмыгнув между двумя скрюченными деревьями, тропинка взобралась на пологий каменистый холм. Оттуда стала отчётливо видна песчаная дорога, взбегающая в гору, а потом исчезающая за…

— Там кто-то был, Старший, — уверенно сказал Аске, провожая взглядом убегающую тень. — Кто-то стоял на дороге.

— Он заметил нас? — спросил Разза, останавливая отряд. — Заметил?

— Да, — кивнул Аске. — К башне ведёт только одна тропинка?

— Да. Обойти не получится, кругом осыпи. — Из-под плаща показалось острие обнажённого меча. — Идём тихо. Хотя, скорее всего, мы уже опоздали.

Подчиняясь быстрому жесту, солдаты выдвинулись вперёд, обтекая Раззу с флангов. Проскользнувший мимо арбалетчик даже не взглянул на Старшего, которого прикрывал Аске. Его раскосые глаза деловито ощупывали раскинувшиеся впереди заросли. Грязный палец прижимал болт, уютно устроившийся в жёлобе: чтобы ненароком не выпал.

Аске попробовал, как ходит в ножнах кинжал — вроде бы легко. Сейчас уймётся дрожь в пальцах, которая всегда донимает перед чем-то серьёзным. Вот и всё, прошла. Теперь вперёд. Заслоняя Старшего корпусом, не давая ему высунуться из-за плеча. Он ловок и силён, даром, что стар, поэтому за ним нужен глаз, да глаз. Ну, в конце концов — это твоя работа, Аске.

Солнце взбиралось всё выше, било в спину, которую начало припекать. Пот скатывался по лбу и ел глаза. Арбалетчик шёл по обочине, недоверчиво озираясь по сторонам, словно собака, потерявшая след. Похоже, нервы играли и у него: слишком уж часто он облизывал свои бледные губы. Высокая сухая трава с едва слышным треском ложилась под покрытые глиняной коркой подошвы.

До перекрёстка дошли без приключений, хотя мест для засады было довольно. Вон, хотя бы, за поворотом, где таится невидимый, пока не подойдёшь ближе, грот. Или там, наверху, где высохшая трава сбилась в несколько рыжих островков на гребне каменной стенки. Посади в эту траву пару лучников — и у идущих по тропке сразу минус два бойца.

Когда до перекрёстка остались какие-то сто шагов, сердце тоскливо заныло. Выдохнув страх, Аске прошёлся тыльной стороной ладони по мокрым бровям, сбивая нависшие капли пота. Вон там, где дорога забегает на голый, усыпанный каменными обломками, холм. Дальше просто негде…

— Никого, — вздохнул солдат, забравшийся на холм первым. Арбалетчик, покосившись на Аске, опустил оружие: в нём больше не было нужды.

Дорога лежала прямо перед глазами, извиваясь как серая змея. Ей больше некуда было деваться: перемычка, соединявшая скалу, которую оседлала башня, с основным массивом, была не шире десяти шагов. Справа и слева открывались бездонные пропасти. Ещё одна тропинка поворачивала налево, не доходя до холма, и, покружившись между каменных останцев, исчезала в зарослях колючего, похожего на спутанную гриву, кустарника.

— Эта дорога ведёт вниз, в деревню? — спросил Аске, опустившись на корточки над тёплым песком. — Здесь следы от подков, Старший. Кто-то проехал к башне — человека четыре, не меньше. Налегке. Совсем недавно.

Разза опустился рядом и потрогал песок. От этого движения плащ распахнулся, и из-под него неожиданно пахнуло конским потом и чем-то кислым.

— Восемь гвоздей, — сказал он, показывая на хорошо отпечатавшиеся в слежавшемся песке следы подков. — В наших краях всегда пробивают десять на копыто. И вообще, узкие они какие-то, эти подковы. Не горные. Или кузнецы моего рода дружно сошли с ума, или на этих лошадях приехали чужаки.

— Какие будут приказания, Старший?

Вместо ответа Разза закряхтел, потирая колено, и бросил на башню неприязненный взгляд. Вблизи она уже не казалась изящной, скорее выглядела забытой и покинутой навсегда. В глаза сразу бросились неровные швы между блоками и тёмные пятна плесени на стенах. Как только солнце скрылось в набежавших тучках, в грубой кладке стали заметны сколы и глубокие трещины.

За высокой аркой начиналась широкая лестница с каменными ступенями, разбитыми и поросшими травой. Когда-то она была защищёна от непогоды деревянным навесом, теперь полусгнившим, чёрным и дырявым, будто решето.

— Старший?

— Не крути головой, — попросил Разза. — Они нас видят.

— Движение в окне, — вполголоса предупредил арбалетчик. — Вон в том, что второе справа. Человек в чёрной одежде выглянул наружу.

Аске аккуратно скосил глаза в указанном направлении, но никого не увидел. Вытянутая вверх каменная арка, увитая плющом, находилась на приличной высоте и была пуста.

— У меня взгляд намётан, не сомневайтесь, — мрачно сказал арбалетчик, не отрывая взгляда от наблюдавшей за маленьким отрядом башни. — Не нравится мне это место, Старший. Если это деревенские — чего они тогда прячутся?

— Что делаем, Старший? — в третий раз спросил Аске.

— Ничего, — ответил Разза, отстёгивая плащ и расстилая его подкладкой наружу. — Вряд ли засевшие в башне знают, кто мы: я не посвящал в свои планы никого. Проследить за нами тоже не могли. Пусть они думают, что делать, не мы.

— Старший… — Аске подался вперёд и понизил голос. — А что, если они ждут подкрепления, которое ударит нам в спину?

— Толстяк сказал, что их всегда четверо. Если же там простые разбойники, то они сейчас, должно быть, напуганы куда больше нашего.

— Старик? Он ещё жив?

Аске вспомнил мерзкий серп, что ему довелось подержать в руках в подвале Хо. Какие же они были острые, эти каменные зубы, даже на вид…

— Вряд ли, — ответил Разза, отряхивая с ладоней прилипший песок. — Жаль, конечно: я ведь помню его ещё с детства. Пусть Судья будет милостив к нему.

— Зачем мы шли сюда, Старший?

— Чтобы задать старику вопросы, задать которые следовало бы гораздо раньше. Но, кажется, мы опоздали. Впрочем, если они захотят говорить, мы будем с ними говорить. Хотя бы для того, чтобы ты понял — с кем мы имеем дело.

— А если они просто дожидаются ночи, чтобы уйти?

— Мимо нас не пройдут, — ответил Разза, с наслаждением вытянув ноги, тем самым давая понять, что разговор окончен.

— Тогда привал, — махнул Аске, и солдаты, не дожидаясь приказа, мешками попадали на землю. — Эй, не расслабляться! Ты, Риго — наблюдай за башней, а ты, Деван — разведи-ка костёр. Я с удовольствием съел бы чего-нибудь…

— И я, — бодро откликнулся Разза. — Только когда будешь собирать хворост, далеко не отходи: птички в любой момент могут вылететь. Хотя, думаю, мы увидим их и отсюда: коновязь вон за той скалой, возле кладбища. Эй, Риго, сколько всадников ты сможешь уложить, пока они доскачут до перекрёстка?

— Двоих, Старший, — подумав, ответил арбалетчик. — Одного возьму на ста шагах. Можно и дальше, но не хочу рисковать. Перетяну тетиву и в упор возьму второго — должен успеть. Вот третьего уже не успею, да простит меня Старший.

— Выходит, нам остаётся двое, — усмехнулся старик. — Не такая уж непосильная задача. Одного из них непременно нужно взять живым. Если в башне сидят те, кто нам нужен, клянусь, я принесу в жертву этому Гаалу сто быков!

— Почему Гаалу? Вы же не верите в него?

— Да хоть Рогатому! — отмахнулся Разза. — Лишь бы только мои догадки оказались правдой…

Подошедший Деван вывалил из подвёрнутого под руку плаща охапку хвороста и снова отправился гулять вдоль обочины. Аске отстегнул от пояса сумку, в которой дожидался своего часа кусок солонины, завёрнутый в подсохшие листья. Но надеждам на завтрак не суждено было сбыться.

— Кто-то выходит из ворот, — вполголоса сказал Риго, и арбалет в его руках слегка дрогнул, будто от нетерпения. — Спускается по лестнице. Оглядывается, смотрит вверх. Слишком маленький для взрослого человека.

— Мальчишка, — подтвердил обернувшийся Деван.

Маленькая, почти прозрачная фигурка, закутанная в совсем уж непотребное тряпьё, спустилась со ступеней и безвольно застыла, словно идти дальше не было сил. В окне снова мелькнул чёрный силуэт, ветер донёс обрывок резкого окрика. Ребёнок, вздрогнув, как от удара хлыстом, дёрнулся и побрёл вперёд, вжав голову в тощие плечи.

— Старший?

— Пусть подойдёт ближе, — ответил Разза одними губами.

Когда паренёк миновал тень от остатков навеса, Аске заметил странный свёрток в его ручонках. Тащил он его явно не по своей воле. Казалось, если бы не нацеленные в спину стрелы, мальчик тут же выбросил бы свою поклажу и задал стрекача. Куда угодно, хоть вниз головой в пропасть.

— Эй, глазастый, — обратился Аске к Риго. — Это что у него такое в руках?

— Не пойму, — отозвался тот, поглаживая уютно устроившийся в жёлобе болт. — Что-то круглое в рогожу завёрнуто. Сейчас, подойдёт ближе…

Но маленький оборванец не стал подходить ближе, а замер на полпути, словно под его грязными босыми ногами была проведена невидимая для остальных черта. Судя по его придавленной позе, двигаться дальше он не собирался. А собирался стоять, до тех пор, пока ветер не занесёт его песком с головой.

— Сколько от него до башни? — спросил Аске.

— Шагов сто пятьдесят, — неторопливо ответил Риго. — Похоже, мальчишке запретили идти дальше.

— Арбалеты?

— Как бы даже не луки… Из арбалета трудновато стрелять прицельно на ста пятидесяти шагах. А вот лучник, если искусный, вполне может…

— Довольно, — бесцеремонно оборвал его Разза. — Приманка это, или нет, мы не можем ждать, целую вечность! Оставить всё лишнее здесь — и вперёд!

Приказ есть приказ, подумал Аске, застёгивая сумку с солониной и отбрасывая её на обочину. Переглянувшись, Деван и Риго сложили рядом свою поклажу, накрыли её плащами, навалили на края камней — и получился серый, раздувшийся от ветра, холмик. Пару секунд накаррейцы постояли над ним, опустив головы — словно перед свежей могилой.

Первым встряхнулся Деван: обнажил оба кинжала и покрутил руками, разминая хрустящие плечи. Риго в два больших глотка осушил флягу, отбросил её в траву, и, вытерев повисшие на усах капли, сказал:

— Мы готовы, Старший.

— Тогда пошли, — скомандовал Разза. — Деван первый, Риго замыкает. Говорить буду я. Сигнал к атаке — слово "жалость". Как только услышите — бегом со всех ног под навес. Какая-никакая, а всё же защита от стрел.

Сто пятьдесят шагов. Сто сорок девять. Сто сорок восемь. Если вдуматься, это же меньше двух минут, даже таким, черепашьим шагом. Две минуты, и накопленное напряжение сорвётся, как срывается с пальцев тугая тетива. Превратится в ярость схватки и жажду чужой крови. Всё лучше, чем до боли в глазах высматривать врага среди зарослей.

— Риго, сможешь со ста пятидесяти попасть в то окно?

— Трудновато, — уклончиво ответил арбалетчик, оценив расстояние. — Но попробовать можно.

— Главное — не убить лучника, а сбить ему прицел. Если пройдёт чуть выше, или ниже, тоже ничего.

— Да понял я, понял. Только вряд ли он там один, этот лучник. — Риго сплюнул через плечо. — Я прикрою вас, но и вы уж тогда бегите так, словно демоны щекочут вам пятки.

Сто. Девяносто девять. Девяносто восемь.

Маленькая фигурка немного подросла в размерах и приобрела вполне конкретные очертания: тоненькое тельце, закутанное в развевающиеся по ветру лохмотья, голые сбитые колени, закатившиеся к небу чёрные глазёнки. И странный свёрток в дрожащих руках — нет сил держать, но нельзя бросить.

Шестьдесят. Пятьдесят девять. По форме напоминает какой-то сосуд. Может, это бомба с жидким огнём, вроде тех, что делают лиумуйцы? Или осиное гнездо с залепленной воском горловиной? Кажется, в Северном Союзе используют такие вещи. Ну, ничего: метательный нож под левой подмышкой ходит в ножнах легко, будто в тающей головке масла. Да и рука набита, за столько-то лет — пусть мальчишка только дёрнется. Главное — смотреть не в глаза намеченной жертвы, а только туда, куда хочешь попасть. И не думать ни о чём. Начнёшь — собьёшь темп. И ты, считай, не жилец больше.

Шли змейкой: так, чтобы каждый контролировал слепую зону за спиной идущего впереди. Засаде, конечно, взяться было неоткуда: слишком уж узка горная дорога. По краям осыпи да обвалы, а ещё ниже — бездна. Кроме нескольких чахлых деревьев, никто не уцепится за рыхлые, покрытые трещинами, камни. Но шли всё равно змейкой. И чем ближе подходили, тем больше трясло оборванца. Когда до мальчишки осталось шагов двадцать, тот предсказуемо не выдержал:

— Не убивайте! Я ничего… Меня… Они приказали только передать!

Разза поднял руку, останавливая отряд. Пять. Сто сорок пять, значит. Глаз у этого Риго и в самом деле, словно у орла.

— Никто не собирается тебя убивать. Не верещи.

Но парнишка уже ничего не слышал. Упав на колени, он закрылся от направленного в него железа своим свёртком и стал тихо подвывать. Аске из-под ладони разглядывал башню, в окнах которой то и дело мелькали чёрные силуэты. Тоненький вой сбивал с мысли. Хотелось подойти ближе и пнуть тщедушное тельце ногой: всё равно никакой пользы с него.

— Приказали передать… Учлирбеги. Сказали передать Учлирбеги…

— Хватит нести чушь! — рявкнул Аске, но тут на плечо опустилась чужая рука. Пришлось посторониться и пропустить Старшего вперёд. Глаза Раззы неестественно блестели.

— Что ты сказал? Повтори-ка это имя ещё раз, сынок… Не бойся, тебя никто не обидит. И, ради всех твоих предков, перестань жевать сопли!

— Учлирбеги! — горестно выкрикнул оборванец, прячась от впившегося взгляда. — Учлирбеги по прозвищу…

— По прозвищу Старший. Это я. Видишь, они не обманули, я пришёл. Тебя только, поэтому не убили?

Мальчишка, осторожно выглядывая из-за свёртка, часто закивал. Его смуглое лицо, распухшее от ударов и слёз, покрытое грязью и запёкшейся кровью, напоминало маску древнего бога забытых племён, что живут на дальних границах Северного Союза. Проклятье… Получается — засевшим в башне известно настоящее имя Старшего? И, на самом деле, это мы в ловушке, не они? Им всё известно, а значит, нас предали… Но кто же?

Аске окатила холодная волна осознания, от которого снова задрожали пальцы рук. Он помотал головой, разгоняя бегающие в голове мысли: нет, ещё не пришло время для паники. Старший мудр и ему известно гораздо больше, чем нам. Он непременно предусмотрел такую ситуацию, иначе…

— Сколько их? — мягко спросил Разза. Его глаза, казалось, смеялись, и выглядело это для людей, знавших его годами, странно и дико. — Сколько?

— Семь, — сказал оборванец, шмыгая носом. — Или восемь.

Услышав это, внимательно наблюдавший за окнами Риго невесело присвистнул. Деван хмыкнул, подбросил один из кинжалов вверх и поймал за рукоятку. Высказывать своё мнение бойцам не полагалось, но Аске прекрасно понимал, о чём они сейчас думали. Это же надо было — купиться на россказни толстяка и дешёвый трюк со следами от подков! Как знать, может, в этот момент враг заходит сзади, отрезая единственный путь к отступлению?

В конце концов, устав бороться с собой, Аске уступил панике: бросил короткий взгляд назад. Перекрёсток был пуст — пока. Однако нехорошее чувство, поселившееся в районе солнечного сплетения, всё нарастало.

— Говори, что велели.

— А вы не убьёте? — с надеждой спросил мальчишка.

— Мы — не они, — просто ответил Разза. Солдаты смотрели на ребёнка мрачно, исподлобья. Наткнувшись на эти взгляды, оборванец вздрогнул и стал торопливо рассказывать, стуча зубами, словно замерзающий насмерть:

— Они велели передать Учлирбеги, известному, как Старший, чтобы тот уходил туда, откуда пришёл. Сказали, что никакого Белого Быка не будет — ему не дадут родиться. Говорили, что наступает обещанное время. И что грядёт Король.

— Кто грядёт? — Голос Раззы был страшен. — Кто? Где ты набрался этой мерзости? Повтори ещё раз, щенок? Кто грядёт?

— Какой-то Король, — пискнул мальчишка, пытаясь закрыться грязными ладошками. — Какой-то Король! Король! Король!!!

Сделав шаг вперёд, Разза ударил коленопреклонённого носком сапога, торопливо, грязно и неуклюже. Чуть сам не упал, споткнувшись, но всё-таки пробил слабую защиту из переплетённых пальцев. Мальчишка упал на спину, перекатился на бок, подтянул колени к подбородку и тоненько завыл.

— Если ещё раз услышу это — убью! — сказал старый накарреец, задыхаясь и клокоча. — Понял? Повтори!

— Больше не говорить о Короле, — покорно взвизгнул извивающийся в остром каменном крошеве оборванец. — Не стану говорить! Не стану — клянусь!!!

Аске покосился на солдат. Риго оглядывал окна, а Деван невозмутимо жевал травинку. Всё правильно: если происходит что-то, недоступное пониманию, сосредоточься на выполнении своей задачи — иначе ты труп.

— Так-то лучше, — произнёс отдышавшийся Разза. Оборванец вжался в камни и затих. — Теперь я стану говорить, а ты поправляй, если ошибусь. Как тебя зовут? Хотя пропустим это: мне плевать на твоё имя. Итак, ты — слуга старика. Готовишь ему еду, стираешь и прибираешься, так?

— Так, — с готовностью подтвердил мальчишка.

— Сколько тебе лет?

— Не знаю, господин Учлирбеги.

— Они появились вчера вечером?

— Ночью, господин Учлирбеги.

— Если ещё раз назовёшь это имя, я отрежу тебе язык. Ладно, ночью. Какой масти их лошади и где они сейчас?

— Вороные. На коновязи, господин. Это рядом с кладбищем. Они надели им на морды торбы с овсом, чтобы не выдали ржанием. С рассветом вас ждали — припозднились вы.

— Заткнись. При этих людях были серпы с острыми каменными зубами, сделанные из челюсти быка?

— Были, господин, — подтвердил слуга, облизывая разбитые губы.

— Всё сходится. Но почему их тогда не четверо? Неужели — Хо? Впрочем, сейчас это неважно… А что, если я откажусь от их предложения? Что случится тогда? Они сказали тебе?

— Да, — с опаской произнёс мальчишка. — Они сказали, что тогда все вы умрёте плохой смертью. И велели передать тебе, господин… Вот это…

Взгляд оборванца опасливо скользнул по пыльным сапогам Раззы и уткнулся в круглый свёрток.

— Аске!

Рогожа была жёсткой и заскорузлой. Переборов брезгливость, накарреец отогнул в сторону первый слой. Грубая ткань пропиталась насквозь какой-то чёрной жидкостью, и сейчас это высохшее чёрное с тихим треском отваливалось тонкими чешуйками. Аске посмотрел на ладони слуги. Их покрывала грязь, но лишь вблизи стало ясно — какая. Это был не песок, или глина, а те самые чешуйки.

В глубине души накарреец уже знал, что увидит, размотав последний слой ткани до конца. Сердце дёрнулось и зачастило. Чтобы удержать его в груди, пришлось вдохнуть глубже. Вдох получился очень похожим на всхлип.

Судя по всему, голову у старика отрезали тем самым серпом: посиневший обрубок шеи был искромсан, рваная кожа свисала лохмотьями. На лбу было выжжено нечто, напоминающее пять троек в круге. Тот же знак был на рукоятке серпа, показанного толстым трактирщиком. Крови не было — похоже, вся она осталась на рогоже и ладонях слуги.

— Заверни. — На Раззу было страшно смотреть. Аске накинул на отрезанную голову край рогожи, закрывая высохшие бельма. — Кто у них главный?

— Человек в кожаной маске, — прошептал мальчишка.

— Можешь идти восвояси. Твоя служба окончена.

— Мне некуда идти…

— Какая ЖАЛОСТЬ, — бросил Разза. Оборванец с недоумением уставился на него. Риго, до сих пор скучавший изо всех сил, упал на колено. Раздался тугой хлопок освобождённой тетивы. Сорвавшийся болт, с жужжанием набрав высоту, влетел точно в намеченное окно — арбалетчик оказался мастером своего дела. И в этот самый момент время остановилось.

Сердце дёрнулось ещё раз.

Чего же ты стоишь — мелькнуло в голове. Беги.

Из окон башни навстречу уже летели стрелы, медленно и красиво, несколько тонких чёрных линий на синем фоне. Риго, зацепив крюком тетиву, выпрямлялся, таща её за собой — так же медленно. Первая стрела клюнула землю в двух локтях у его ног, и, отскочив от гладкого булыжника, принялась кувыркаться по камням. Впереди мелькало что-то чёрное, непонятное, размытое, словно по дороге катились два чёрных колеса.

Аске потёр глаза, поморгал, и картинка вдруг стала чёткой. Ах, да. Это же бегут к башне Деван и Разза, Старший, которого ты поклялся беречь и защищать.

И тогда молодой накарреец рванул за ними — будто с разума и ног вдруг сняли тяжёлые кандалы.

Вообще это было безумием: нестись под падающим с неба металлом. Дорога была узка, как лезвие стилета, входящего в глаз — слишком мало места для манёвра. Но Аске всё равно бежал, как учили: петляя, будто антилопа, уходящая от барса. И стрелы ложились за его спиной. Лучники стреляли с упреждением, но никак не могли поймать рваного ритма. Только одна из стрел, самая меткая, царапнула по шее, соскользнула с наплечника, и ушла в песок, шипя от злости.

Первым не повезло Девану. Лучников было несколько и в воздухе постоянно висело две-три стрелы. Рано, или поздно, ему должно было не повезти, тем более, что солдат бежал первым. Шагах в пятидесяти от навеса свистящая смерть всё-таки нашла его. Ударила в плечо, развернула и опрокинула навзничь.

— Деван!

— Беги!!! — прошипел Деван, прижимая левую руку к телу. Правой он пытался раскачать и обломать древко, пробившее клепаный нагрудник. Но это причиняло такую сильную боль, что глаза закатились под лоб. Зарычав, солдат вцепился в древко зубами, пытаясь разгрызть его. Выше лопатки вызывающе торчал прошедший насквозь наконечник, покрытый кровью — тонкий, похожий на шило.

Затормозить сразу не получилось. Пришлось скользить по камням, поднимая тучи пыли, пришлось перекатываться кувырком, уходя от летящей прямо в лицо стрелы. На пятидесяти шагах они уже били метко, надо признать.

— Деван! — Аске рухнул рядом с истекающим кровью, обнял за здоровое плечо. Сейчас. Надо прикинуть, в каком месте ломать древко, чтобы наверняка, и без лишней боли. — Она прошла насквозь! Потерпи, сейчас я её вытащу!

— Старший! — Солдат выкинул вперёд правую руку, показывая на бегущего. По бороде потекла струйка крови из прокушенной губы. — Прикрой его! Бе…

Калёный наконечник вошёл точно в горло, оборвав крик. Раздвинув позвонки, он вышел из шеи, дрожащий, красный от счастья. Оттолкнув обмякшее тело, Аске вжался в камни: просвистело рядом, всего в ладони от лица. Прости, Деван, и да будет милостив к тебе Судья.

Разза бежал легко и красиво, словно двадцатилетний. Только боги, которых не существует, знали, чего это ему стоило. Старик пригибался, кланялся, снова срывался с места — и стрелы проходили рядом, над головой, между ног, не задевая маленького чёрного тела. Лучники били прямой наводкой, уже не прячась. Высовывались из окон по пояс, но никак не могли попасть. Со стороны это было похоже на какое-то волшебство.

Внезапно один из потерявших осторожность всплеснул руками, выронил лук, и повис в окне, раскачивая руками. Повисев немного, он стал сползать вниз и, сорвавшись, разбился о камни с тупым чавкающим звуком. На бегу Аске оглянулся. Риго, подобравшийся ближе, выпрямлялся, готовый к стрельбе. Но остальные лучники попрятались, и дождь из стрел поутих.

Тем временем Старший добрался до остатков навеса и нырнул под них. Тут же распахнулась окованная железом дверь, и из башни вывалилось несколько чёрных визжащих теней. Одна из них накинулась на Раззу, но тот ловко ушёл от удара. Второй удар пришёлся на вовремя подставленный меч, и на ступенях пошла пляска со смертью.

Время опять замедлилось. Аске выдохнул и потянулся к левой подмышке. Дрожи в пальцах больше не было. Нож вырвался из руки в самый нужный момент, словно обладал разумом и способностью принимать решения.

Чёрная борода и оскаленный провал раскрытого в крике рта окрасились бордовым. Человек, бежавший навстречу, схватился за раскрывшееся горло и мешком осел на камни. Пробегая мимо, Аске с наслаждением добавил кинжалом поперёк бороды, подняв ещё один фонтан рубиновых брызг.

Разза держался, танцуя один с двумя, но его зажимали в угол, где дожали бы, навалившись с обеих сторон. Подчиняясь наитию, Аске вырвал из чужой ладони рукоять выщербленного меча и наудачу запустил его в свободный полёт.

Сегодня был хороший день: перевернувшись в воздухе, меч вошёл прямо в худую спину, затянутую чёрной тканью. Хруст разрезанных рёбер заглушил короткий вскрик. Освобождённая душа, протиснувшись сквозь разорванные лёгкие, отлетела в Шеол, а тело свалилось прямо под ноги Старшему. Значит, они не носят никаких доспехов, даже кожаных. Это значительно облегчает задачу.

Аске легко залетел на ступени. Последний из врагов был обескуражен тем, как внезапно и бесповоротно изменилась ситуация. Его удар был неточен и слаб — страх уже сковал тело. Перехватить занесённую руку за запястье оказалось несложно. Дальше — дело привычное, результат долгих тренировок. Немного разворачиваем кисть, и, скользя вдоль чужого предплечья, наносим удар по венам и связкам. Это хорошо, что они не носят доспехов, даже наручей.

В нос ударил тяжёлый, сырой запах свежей крови. Аске посмотрел на собственное отражение в чужих зрачках, огромных от боли и страха. Потом ударил ещё раз, снизу в грудь. Лезвие, преодолевая сопротивление кожи и костей, вошло в чужую плоть до упора. Это хорошо, что они не носят доспехов — мысль болталась в голове, как глиняный шарик в погремушке. Это хорошо…

— Хватит, — приказал Разза, бледный, осунувшийся, постаревший ещё на добрую дюжину лет. — Остановись.

Аске непонимающе посмотрел в его сторону. Потом в пустых глазах зажёгся огонёк разума, и он дёрнул кинжал на себя. Тот вышел из грудной клетки с лёгким скрипом, дымясь от горячей крови. Тело рухнуло на колени, немного постояло и улеглось на ступени. И тогда стало тихо, так тихо, что молодой накарреец услышал, как колотится его сердце.

— Ранен? — Разза показал кончиком меча — куда.

— Что? — Аске, бездумно следуя за указующей сталью, провёл пальцами по кровоточащей щеке. — Нет, Старший. Ободрал, когда кувыркался в камнях.

Два трупа лежало на ступенях, обнявшись, как любовники, а третий чуть дальше, на камнях. Текло с них обильно, словно с быков, забитых в честь Гаала. Над разорванным горлом дальнего, над упрямо вздёрнутой к небу слипшейся бородой, вспухали и лопались алые пузыри. Похоже, кинжал перерубил артерию, кровь вытекла, и в остывающих жилах осталась только пена.

— Повезло, значит, — оценил ситуацию доковылявший до своих Риго. Его правая нога была наспех перехвачена каким-то лоскутом, с которого на ступени капала кровь. — Девана жалко, а так — хорошо сработали.

Аске вытянул шею. Деван лежал там, где его оставили, тихий и неподвижный, весь утыканный стрелами, словно песчаный ёж — иглами.

— Что с ногой? — хрипло спросил Разза.

— Это? — Солдат махнул рукой. — Да ерунда. Мясо пробито, а кость цела. Ну, что — одного я взял точно, а во второго вроде попал, но не уверен. Да ещё эти трое. Значит внутри осталось всего трое, или четверо. Раз плюнуть. Идём, что ли?

За закрытыми воротами тяжело ударило в пол. Отдача дошла до ступеней и пощекотала ступни. Потом это тяжёлое застонало, заскрипело, зашаталось. Похоже, оставшиеся внутри спешили пододвинуть к воротам что-то огромное.

— Идём, — согласился Разза. — Ждать нельзя. Аске, ты первый.

— Нет… — Риго возразил Старшему, наверное, первый раз в жизни: горячка боя ещё туманила его голову. — Я пойду.

— Ты ранен, — сказал Аске, взявшись за кованое кольцо, которое служило дверной ручкой. — Прикроешь меня.

— Это ерунда, — повторил упрямый солдат. — Я пойду. У меня всё равно последний болт остался.

— Пусти его, — поморщился Разза. — Давай, открывай!

Дверь, как и все старые двери, простоявшие долгие годы на дожде и ветру, открывалась туго, скрипела. Помня о лучниках, Аске не спешил, и правильно. Как только фигура Риго показалась в проёме, раздались два хлопка и тяжёлый удар. Первая стрела расщепила гнилые доски и высунула наконечник наружу, пробив дверь насквозь. Вторая просвистела мимо и легла на дорогу.

— Ух, — сказал Риго, сумевший отскочить лишь чудом. — Я только краем глаза глянул… Баррикада там. Надо сейчас брать, не то до ночи будем сидеть.

— Как брать-то? — спросил Аске, не скрывая злости.

— Есть мысль, — успокоил арбалетчик. — Только, извиняюсь, придётся в крови руки попачкать.

— Да хоть в дерьме, — устало сказал Разза. — Кажется, я понял твой замысел. Которого из них?

— Которого дотащите, — ответил Риго, широким жестом обведя лежащие на ступенях трупы. — Мне всё равно.

Лежавший сверху показался немного полегче. Взяли его, хотя текло с трупа нещадно, да и запах шёл тяжёлый. Похоже, при жизни покойник не отличался чистоплотностью.

— Ну? — поинтересовался Аске, придерживая труп под плечо. Голова с открытыми глазами откинулась назад и безвольно болталась, как бычий хвост. Сбоку, подсев под тело, пыхтел Разза, однако учитывая разницу в росте, основной вес ложился на спину и руки молодого накаррейца.

— Дверь открывайте, — прошипел Риго, морщась от боли. Неведомо как, но ему удалось натянуть тетиву, упираясь в стремя арбалета пробитой ногой. — Этого — туда, а сами — в сторону.

На этот раз лучники ударили точнее и раньше. Труп тряхнуло и вырвало из уставших рук. Он упал ничком, ломая застрявшие в груди стрелы. Освободившись от груза, Аске поймал кольцо и рванул дверь. Карауливший этот момент Риго вынырнул из-за угла, прищурился и выпустил болт — как показалось, наудачу. За дверью загремело, но в проём уже прыгнул Разза с мечом наперевес, и Аске ничего не оставалось, кроме как ворваться в башню следом.

Невидимые лучники оказались людьми из плоти и крови. Один из них лежал, откинутый выстрелом на груду покрытых пылью амфор и царапал вырастающее из грудины оперение болта. Второй, бросив и лук и колчан, перепрыгнув наспех сложенную баррикаду, улепётывал вверх по витой лестнице. Разъярённый Риго запустил ему вслед уже бесполезным арбалетом, но не добросил: тот с треском врезался в прогнившие перила.

— Вот же ублюдок! — в сердцах сказал арбалетчик.

Отбитый в бою первый этаж представлял собой круглое мрачное помещение локтей в тридцать от стены до стены. Судя по ржавым подставкам под факелы, по остаткам белёной штукатурки, эта башня знавала и лучшие времена. Но сейчас это место больше напоминало старый чулан.

И везде — на стенах, на пыльных полах, красовались эти проклятые тройки в круге. Рисунков было не меньше дюжины — больших, поменьше, выжженных раскалённым железом, и просто нарисованных пальцем в толстом слое пыли.

— Мерзость, — с чувством сказал Разза, растерев нарисованные тройки подошвами. — Из какого угла преисподней вы, твари, выбрались? Тысячи лун не было никакого намёка на ваше существование, а теперь, в самый ненужный момент… Эй, бросайте оружие и спускайтесь вниз, если хотите жить!

Наверху под чьими-то ногами заскрипели полы, и из-под рассохшихся досок беззвучно посыпался песок, прямо на задранное вверх лицо Старшего.

— Хорошо, — сказал тот, доставая из глаз песчинки. — Хотите умереть — пожалуйста! Вперёд!

Узкая витая лестница, по которой сбежал лучник, оборачивалась вокруг себя и уходила вправо. Подняться по ней можно было только друг за другом — и идущий впереди рисковал больше всех.

— Риго, ты — первый, — скомандовал Аске, пряча взгляд.

— Ага, — ответил тот, улыбаясь широко и безмятежно. — Правильно. Куда я вам с такой ногой. Обуза только.

Ступеньки под ногами кряхтели и завывали. Через некоторые пришлось перешагивать: сгнили, стали тонкими, как ледок над горным озером. Интересно, как этот слепой тут ходит? Или он никогда не спускается на нижний этаж?

Преодолев две трети подъёма, Аске остановился. Отвечая на вопросительный взгляд Риго, махнул ему — действуй. Арбалетчик кивнул и, прилепившись спиной к перилам, ушёл за поворот короткими приставными шажками. Сжав зубы, Аске молился всем известным ему богам, чтобы затаившийся за поворотом не услышал лёгкого пения ступеней.

— Чисто! — звонко прокричали сверху. Судя по интонации, солдат был весьма обрадован, что прогулка по лестнице закончилась именно так, ничем. — А вот и кожаная маска… Вот только вряд ли получится с ним поговорить. Да простит меня Старший — я попал в него совершенно случайно…

Человек в уродливой кожаной маске действительно существовал, не соврал слуга-оборванец. Только он, увы, был мёртв: похоже, стал первой же жертвой этого боя. Болт, прилетевший со ста пятидесяти шагов, вошёл в живот, отбросил на пол. Но не убил сразу: дал отползти к стене, прислониться к ней, тихо истечь кровью и содержимым кишечника.

— Бедновато они живут, эти Смотрящие, — заявил Риго, окидывая взглядом обстановку в жилище старика, и в самом деле, убогую. Куча несвежей соломы вместо ложа, хлипкий столик с глиняной миской, несколько покосившихся полок. И небольшой сундук со сбитой крышкой — похоже, искали что-то.

— Бедновато, — согласился Аске, отпихнув выпавший из-за пояса мертвеца нож подальше. На всякий случай.

— Тут и взять-то нечего, — с явным сожалением сказал солдат. — Ради чего тогда это всё? А, Старший?

— Ты не поймёшь… — Разза навис над сидящим, полоснул лезвием по лямкам, завязанным на затылке, брезгливо ткнул сталью в лицо мертвеца. Но маска, а точнее просто кусок плохо выделанной кожи с прорезями для глаз, держалась, как приклеенная. — Эй, помоги, не поддаётся…

Преодолев тошноту, Аске намотал кожаный лоскут на пальцы и дёрнул. Раздался лёгкий треск и маска оторвалась. Нет, она не присохла на крови — просто умирающий вцепился в неё зубами, оставив мокрый полукруглый отпечаток.

— Кто ты? — спросил Разза у мертвеца. Тот, ясное дело, промолчал. Обычное для накаррейца лицо без особых примет, тронутое бледноватой синевой. В толпе увидишь, отвернёшься и тут же забудешь. — Почему я о тебе не слышал?

— Старший… — негромко позвал Риго. Что-то в его голосе заставило оторвать взгляд от бледного незнакомца и повернуться. — Глядите: лошади…

Окно было то самое, второе справа, увитое плющом. Именно из него отдавал приказы перепуганному мальчишке человек с кожаным лицом. А ещё из него была видна коновязь, скрытая от любопытных глаз невысокой грудой камней. Сразу за ней начиналось кладбище. Сперва Аске и не понял, что это за огромные чёрные пятна развалились между невысоких каменных пирамидок. А потом понял, но не поверил глазам.

— Гаал, — произнёс Разза, потрясённый до глубины души. — Торбы, говоришь, повесили, чтоб не выдали ржанием? Острый нож решает эту проблему куда быстрее. Похоже, эти люди и не собирались отсюда уходить.

— Козье семя, — выругался помрачневший Риго. — Ладно, старик, но лошадей-то за что?

— Сейчас у них и спросим, — ответил ему Аске. — Остался всего один этаж, выше идти некуда.

— Да, — согласился Риго, с трудом оторвавшись от окна. Похоже, его рана вовсе не была ерундой и царапиной. — Знаешь, командир, вчера я видел сон: будто лежу в траве, а по мне змеи ползают. Нехороший сон. Хотел было рассказать толкователю, да где в этой дыре найдёшь хорошего толкователя?

— А сам как думаешь — к чему этот сон?

— Не знаю. Такие сны, они либо к смерти, либо к деньгам. Лучше бы к деньгам, конечно.

— Да уж, — усмехнулся Аске. — Лучше бы.

— Послушайте меня! — Разза кричал вверх, уцепившись за перила. — Ваш главарь мёртв! Отступать некуда! Бросайте оружие!

— А не пошёл бы ты… — Негромкий голос с третьего этажа был приглушён перекрытиями, но всё равно отчётливо различим, особенно в конце фразы.

— Я иду первый, — предупредил побагровевший Риго. — Сейчас я тебе твои слова в зад засуну, ублюдок!

— Моё имя Учлирбеги! — Поднявшись ещё на пару ступеней, Разза осторожно заглянул за поворот. — Вы ждали меня, и я пришёл! Так что, будем разговаривать?

— Будем, — донеслось сверху. — Мы и в самом деле ждали тебя, прозванный Старшим, но не для разговоров. Впрочем, ты всё равно уже мертвец. Отчего бы и не поговорить напоследок?

— Сколько вас там? — прокричал Аске.

— Я один. Поднимайтесь, стрелять не буду.

Третий этаж был завален хламом: разбитой мебелью, старой упряжью. Из дыр, зиявших в сгнившей кровле, выглядывало синее небо. В комнате было два человека. Один сидел в окне, беззаботно болтая ногами над бездной, другой лежал поодаль, накрытый грязной рогожей. Был этот другой каким-то коротким, будто обрубок: должно быть, труп принадлежал безголовому старику. Из-под него натекла лужа, впитавшаяся в дерево и ставшая большим чёрным пятном.

— Опустите ваше оружие, — сказал человек в окне. — Оно вам не поможет: слишком поздно. Всё уже случилось, только ты ещё об этом не знаешь, Учлирбеги по прозвищу Старший.

— О чём ты говоришь? — поморщился Разза. Риго попробовал было, прикрывшись спинами, нырнуть в тень, чтобы незаметно добраться до окна. Аске поймал его за руку и покачал головой: нет, без приказа не надо.

— Грядёт Король, — пообещал человек в окне. Был он какой-то несуразный: толстенький, с короткими ручками, свёрнутым набок носом и копной русых, нехарактерных для Накарры, волос. — Тот, кто живёт в Шеоле. Тот, кто ничего не забыл. Тот, кого ты боишься больше всего на свете.

— Всё кончено, — устало сказал Разза. — Слезай-ка оттуда.

— Ничего не кончено! — Толстячок всплеснул руками, чуть не свалившись вниз, что развеселило его ещё больше. — Ты ошибаешься, Учлирбеги по прозвищу Старший! Всё только начинается, и не тебе обещать мне жизнь, дерьма кусок.

— Как бы то ни было, я тебя не убью, — Разза пропустил оскорбление мимо ушей. — Довольно крови на сегодня.

Толстячка била истерика: он щипал себя за лицо, грыз пальцы и раскачивался, рискуя упасть. Аске доводилось видеть такую картину и раньше — в Квартале Попрошаек, где продавали листья цхал. Нищие жевали эту дрянь с утра до ночи, пихая за щеку всё новые порции. К вечеру щёки надувались так, что зелёная кашица лезла изо рта, и человека охватывала беспричинная эйфория.

— Ты глуп, старик! Крови не может быть слишком много! Скоро только кровь и будет спасать вас, смертных. Вы сами прольёте её целое море! Но ты этого уже не увидишь, Старший, потому, что сдохнешь. А я буду жить вечно. Рядом со своим Королём, в Шеоле.

— Расскажи это мёртвому парню в кожаной маске, — ответил Разза, кивая себе под ноги. — Вашему главному.

Человек в окне взвыл, что есть сил вцепился в нечёсаные волосы и зашёлся диким, каркающим смехом.

— Он так и сказал: это будет очень легко, потому, что вы, глупцы, не знаете, куда смотреть. Как он тебя, а? Разза, Чёрный Паук, глупый, напыщенный индюк! Раскрой глаза: ведь он был в твоих руках, но ты сам его отпустил!

Надо отдать должное Раззе: размышлял он всего пару мгновений. Потом нагнулся над лежавшим на полу телом. Сдёрнул ткань, мотнул головой и принялся ругаться — долго, громко. Лежавший сверху худющий мальчонка со свёрнутой головой вцепился в труп старика, обняв его тоненькими ногами. Накинь сверху рогожу, и никто не догадается, что под ней не один труп, а два.

— Старший?

— Как он выглядел? — проскрипел изменившийся в лице Разза. — Слуга старика, с которым мы говорили на дороге?

— Лет десять, — насупился Риго. — Смуглый, хромал на левую ногу.

— Вот как… — Разза тяжело вздохнул. — А мне показалось, что ему около двенадцати… Небольшого роста. Светлые волосы и никакой хромоты.

— Четырнадцать, не меньше, — медленно произнёс Аске. Понимание приходило, но слишком медленно: мешал безумный смех кривляющегося в окне. — Длинный, тощий… Хромал, да — но на правую ногу. И…

На этом месте все слова закончились: они были уже не нужны. Теперь всё было предельно ясно и без них. От этой ясности внутри стало холодно и пусто.

— Это что же такое делается, Старший? — спросил Риго, шмыгнув носом. — Глаза он нам отвёл, что ли?

Разза оставил вопрос без ответа. Незаметно для сидящего над бездной, Аске сделал два маленьких шажка влево: так дорога просматривалась гораздо лучше. Никого на ней не было, конечно. Оборванец, а точнее тот, кто скрывался под его личиной, был уже далеко отсюда. Так вот зачем ему потребовалось убивать лошадей. Чтобы не догнали.

— Что ему было нужно? — спросил Аске, неожиданно для себя. Толстячок довольно забулькал, потёр ручки и пренебрежительно ответил:

— Хотел поглядеть на вас, прежде чем вы умрёте.

— Зачем?

— Спроси у своего Старшего. Он всё ещё не верит, но это уже неважно.

Разза медленно поднял на него тяжёлый, полный ненависти, взгляд.

— Не будет этого — слышишь ты, мразь!

— Но это УЖЕ происходит, — возразил толстячок. Его глаза вспыхнули мрачным торжественным огнём. — Никому не остановить Короля. Тем более тебе, Учлирбеги по прозвищу Старший. Зря ты уехал из Бирсы в такое смутное время. О, извини… Ты, наверное, думал, что поступаешь очень мудро.

Разза молниеносно метнулся вперёд, словно атакующая змея-гремучка. Но толстячок оказался быстрее: руки старика только царапнули по его рукаву. Удаляющийся смех оборвался вместе с жизнью, расплескавшись по острым камням у подножия башни.

Подойдя к окну, Аске осторожно выглянул наружу. Фанатик лежал в позе спящего: сломанная рука покоилась под разбитым затылком. Мрачная улыбка так и не покинула его лица, превратившись в оскал смерти.

— Надо бы здесь всё сжечь, Старший, — Риго выглянул из-за плеча, посмотрел вниз и брезгливо сплюнул.

— Некогда, — прошептал Разза. Его побелевшие пальцы сильно сжали холодный камень. — Надо уходить. Кажется, я впервые в жизни совершил ошибку.

Дорога на Нисибис.

ТЕОДОР

— Должно быть, это был королевский гонец, — сказал Гвидо, показывая на грудь мертвеца. — Сюда они обычно пришивают бронзовую бляху, прямо на одежду. Похоже, её оторвали, но следы остались. Смотри: вот торчат нити.

— Тем хуже для него, — ответил Теодор, придерживая храпящего коня. — Вот какая награда ждёт всех верных слуг моего отца. Снимите и закидайте камнями.

Распятый висел, пригвождённый к искривлённому стволу саксаула двумя копьями. Одно прошло сквозь живот, второе через левое плечо, насквозь. Издали казалось, что человек стоит, облокотившись на ветку, прямо посреди жаркой каменистой пустыни. Эта пугающая неподвижность и заинтересовала Теодора.

Стервятники, отогнанные топотом коней, нетерпеливо выглядывали из веток пустынной акации, косили глазом, толкались, чтобы подобраться поближе. Самые наглые ждали до последнего, надеясь, что странные шестиногие твари пронесутся мимо, не посягнув на их добычу. Последний из них с трудом оторвался от красных лохмотьев, что когда-то были лицом, вывернул лысую шею в истошном крике и тяжёло взлетел, мазнув краем крыла по руке Гвидо.

Выдернуть глубоко вошедшие в дерево наконечники не вышло даже у самых дюжих гвардейцев. Поэтому пришлось сломать древки и стаскивать тело с их обломков. Выглядело оно чудовищно, хотя разложение только началось. Скорее всего, большинство страшных ран на лице и груди оставили не когти и клювы падальщиков, а люди. Ещё при жизни бедняги.

— Письма при нём не было, значит, его забрали убийцы, — задумчиво сказал Гвидо, глядя, как истерзанное тело быстро скрывается под холмиком из плоских камней. — Куда же он направлялся, этот гонец?

— В Нисибис — здесь одна дорога, — нехотя отозвался Теодор. Доброе расположение духа давно покинуло наследника, уступив место ожесточению и хандре. — Сам виноват: надо было идти морем. В этих краях не прокормиться честным трудом, а у гонца всегда добрый конь и толстый кошель.

— Это ничейные земли, Тео. Горцы сюда не заходят, а караваны ходят южнее. Здесь некого грабить.

Теодор посмотрел в убегающие глаза и приказал:

— Говори, что думаешь.

— Думаю, что беднягу послал твой отец, — признался Гвидо. — Чтобы предупредить номарха о нашем появлении. Но он не доехал. И мне очень не нравится мысль о том, что это письмо попало в чьи-то руки.

— Это сделали вонючие горцы, — Теодор похлопал друга по щеке. — Его пытали: горцы это любят. Если письмо у них, не беда: они не умеют читать.

— Умельцы найдутся. Те, что заплатили им, например.

Теодор поскрёб заметно отросшую бороду. Уставший стоять жеребец изловчился и лязгнул зубами у самой коленки всадника. Изогнуть шею сильнее помешали поводья, намотанные на перчатку.

— Когда это ты успел стать таким подозрительным?

— За девять дней рядом с тобой, — ответил Гвидо. Гвардейцы закончили работу. О распятом теперь напоминали только две глубокие раны на коре и невысокий каменный холм под саксаулом. — Я уже забыл, как ты улыбаешься.

— Мне можно, — сказал Теодор, глядя, как оставшиеся без обеда стервятники вымещают зло друг на друге. Самые умные уже встали на крыло: пока гиены не разбросают камни, здесь делать нечего. — Подозрительность — наша фамильная черта. Но я отчего-то спокоен. Может, оттого, что моя полусотня стоит полутысячи? Столько разбойников не наберётся во всей пустыне.

— Ты об этих гильдейских сосунках? — усмехнулся Гвидо.

Всадники встали поодаль, полукругом. Часть из них спешилась, разминая ноги. Кони фыркали, танцевали, косились на застывшее в зените солнце. На каждом из всадников красовался плотный серый плащ, из-под которого тускло поблёскивали металлические пластины и торчала рукоятка меча. Движения были скупы и неторопливы, глаза — обманчиво равнодушны. Над огромной пустыней висело ожидающее молчание.

— Да, не очень-то похожи на гильдейских, — согласился Теодор. — Ну и славно — раз это видим мы с тобой, увидят и другие.

— Может, стоит поднять у седла гильдейский флаг, как приказал Мануил? Если тебе это не по душе, я мог бы…

— Я велел изорвать и сжечь эту тряпку ещё на первом привале, — сообщил Теодор, поглаживая жеребца по мокрой от пота шее. — Прошли половину пути без неё, пройдём и другую. Прости, старый друг, если моё настроение злит тебя…

Мы могли бы просто сесть и поговорить об этом — подумал Гвидо. Что в наших отношениях изменилось? Почему мы вдруг стали чужими друг другу?

— Но я не хочу обсуждать это. Пусть будет, как будет. Если мне суждено…

Не закончив, принц дёрнул щекой и ударил пятками под чёрные бока. Жеребец, выбросив из-под копыт мелкие камни, взял с места в галоп.

— Ничего, Тео… — пробормотал Гвидо, глядя, как вороной залетает на невысокий гребень и поднимается на дыбы, как карауливший этот момент сотник поднимает к раскалённому жёлтому шару сжатый кулак, как люди вокруг приходят в движение. — Сам не знаю, что со мной творится. Наверное, гложет дурное предчувствие. Но, не тревожься: я обещал быть с тобой до конца и сдержу обещание.

Никому не нужные слова слетели с языка, так и не достигнув ушей всадника на чёрном жеребце и растворились в дрожащем от зноя воздухе. Остался лишь осадок в душе — словно высохшая соль на оголённых отливом камнях.

"Наплевать ему на все твои предчувствия, да и на тебя тоже. Видишь — он избегает общения. Не лги себе".

— Не стану, — сказал Гвидо, окинул прощальным взглядом одинокий холмик и свистом подозвал Кобру. Авангард, ведомый развевающимся плащом принца, уже скрылся за гребнем. Чтобы угнаться за ним, надо было спешить.

Горы кончились вчера, на восьмой день пути, как-то незаметно. Сначала они были впереди, потом вокруг, потом от них остались только силуэты на горизонте. Горцы наблюдали за отрядом: дозорные чувствовали их постоянное присутствие. Что бы ни было у них на уме, они не рискнули показаться на глаза.

— Костяное Ущелье научило их думать, прежде чем делать, — сказал Теодор на предпоследней ночёвке. — Те, кто выжил, стали осторожнее.

Сам принц осторожнее не стал. Наоборот, безумия прибавилось, как в поступках, так и во взгляде. Вечерами он подолгу сидел у костра вместе с солдатами, потом исчезал в сгустившейся темноте: шёл проверять караулы. Гвидо ни разу не удалось застать его спящим. Почти всю ночь внутри палатки горел странный, дрожащий свет. Ровно за час до рассвета, когда всё вокруг становилось серым, Теодор выходил наружу, голый по пояс, с мечом и кинжалом в руках. Гвидо следовал за ним, неслышной тенью, скользящей между каменных глыб.

Выбрав место подальше от лагеря, принц начинал бой с пустотой. Сначала легко, небрежно, потом в полную силу, хрипя от ярости, перекатываясь, делая сальто, уходя от видимых только ему ударов. С изодранной спины текла кровь, глаза горели мрачной злобой. Со стороны это было похоже не на разминку, а на какой-то ритуал в честь жестокого и ненасытного бога.

С каждой ночёвкой он уходил всё дальше и никогда не брал с собой охранников. Одна мысль о том, что с принцем может случиться дурное, лишала Гвидо сна и заставляла красться по его следам. Скорее всего, Теодор знал об этом, и скорее всего, ему было всё равно.

Однажды Гвидо почти столкнулся с разведчиками горцев, но вовремя разглядел их, присевших на корточки. Наблюдая за прыжками и выпадами Теодора, горцы испытывали нечто вроде благоговейного ужаса. Гвидо слушал сбивчивый трехголосый шёпот и жалел, что темнота скрывает их глаза, полные страха. В ту минуту он понял, как жалки были его потуги защитить друга Тео от неведомой угрозы. Никакого друга Тео больше не было, был только свирепый Человек — Барс. Так его называли между собой перепуганные горские разведчики.

Поговорить по душам получилось лишь однажды, но получился этот разговор скомканным. Это произошло, когда горы уже остались позади. Впереди ждала пустыня, её душное дыхание уже обжигало щёки. Утром плащи и палатки покрыл тонкий слой пыли, а к полудню её стало столько, что пришлось остановиться. Надо было накинуть на каркас повозок ещё один слой шкур, обернуть припасы рогожей, распределить между людьми и лошадьми воду.

— Горы изменились, — Теодор выглядел измученным. Гвардейцы выстроились извилистой колонной, сжимая в руках пустые меха. Мокрый от пота десятник заведовал бочкой с водой и следил, чтобы всем досталось по три черпака.

— Что ты имеешь в виду? — хрипло спросил Гвидо.

После случая с горцами он перестал искать встречи с принцем, даже случайной. Гвидо решил отвлечь себя работой — её в походе никогда не бывает мало. Но нервное истощение взяло своё. Стоило на секунду прикрыть глаза, как Кобра, белая кобыла, взяла дело в свои копыта и пристроилась в очередь за водой, прямо за вороным жеребцом Теодора. Вот так бывает: открываешь глаза, а перед тобой человек, за минуту общения с которым ты готов заложить накаррейскому скупщику свою душу. Первая радость тает быстро. Потому, что видишь: он не рад этой нечаянной встрече. Он думает — ты всё подстроил.

— Камень пропал, — сообщил Теодор, царапая воспалёнными глазами цепочку гор на горизонте. Они и впрямь выглядели иначе, чем раньше: были более приземистыми и рыхлыми. — Осталась только засохшая глина. Видно, эти горы Гаал сотворил после сытного обеда. Выставил из-за облаков зад, навалил куч, а потом под солнцем всё высохло.

Отлично, подумал Гвидо, отдёргивая руку, которую хотел положить на плечо друга. Последний раз он касался его тела ещё в Городе, и сейчас внутри проснулось жгучее желание ощутить знакомое тепло. Но в чёрных глазах принца застыла смертная тоска.

"Я теряю тебя второй раз, Тео. В первый раз я хотя бы знал — кого за это винить и ненавидеть".

— Ты всё ещё опасаешься засады? — спросил Гвидо первое, что пришло в голову. Очередь двигалась медленно, черпак скрёб по дну, из повозки уже достали новую бочку и неторопливо катили её по скрипящим доскам, уложенным на песок. — Или думаешь об отце?

— Думаю о том, что завтра к вечеру мы доберёмся до оазиса, — ответил Теодор, перебирая поводья. — И о том, что там придётся заночевать. Вода кончается, люди и лошади устали.

— Хозяева фундука вряд ли смогут опознать тебя, но по пустыне разлетятся слухи о полусотне крепких воинов. И дойдут до ушей тех, кому это интересно.

— Знаю, — мрачно бросил принц. — Наверное, отец этого и желал. Иначе мы бы пошли морем, и уже сегодня увидели бы башни у Воющих Скал. Но нет, ему зачем-то потребовалось удлинить наш путь на десять дней.

— Значит, мы будем идти как можно быстрее, Тео.

Но принц снова ушёл в себя. Получив свою воду, он спрыгнул с жеребца и повёл его в поводу к своей палатке. По пути попался почерневший от усталости сотник, с которым Теодор перекинулся парой слов. Благодаря этой задержке Гвидо удалось нагнать друга, как бы случайно.

— Может, нам стоит поговорить?

— Да? — В голосе принца прозвучало что-то вроде недоумения, возможно, хорошо сыгранного. — О чём же?

Как это глупо — плестись по следам пренебрегающего тобой человека, разговаривая с его спиной. Слава богам, вот она, наконец, и коновязь. Точнее — натянутая на вкопанных в песок жердях плотная ткань, дающая тень, в которой любимый конь сможет переждать самые жаркие часы.

— О тебе. Ты сам на себя не похож.

— Правда? — Теодор соорудил из поводьев петлю и накинул на столб, потом развязал горловину мехов. Жеребец, почуяв воду, потянулся к ней, жадно вытягивая губы. — Ладно, Мрак, немного можно. Остальное получишь, когда остынешь… Сотник, пришли бойца, пусть расседлает коня! И на кого же я похож?

— На своего отца.

Как это вырвалось, Гвидо и сам не понял. Будь возможность вернуться назад, зашил бы себе рот толстыми нитками. Ну, а теперь что толку винить свой язык? Чего хотел, того и добился: принц повернулся и смотрит прямо в глаза. Пристально, с лёгкой долей презрения.

— Знаешь, я давно хотел спросить у тебя одну вещь.

Перед лицом Гвидо закачалось толстое кольцо с маленькой красной полусферой отшлифованного рубина посередине. А над кольцом приметный раздвоённый ноготь указательного пальца. Одну вещь, понятно.

— Какую же? — Голос предательски дрогнул, как всегда, когда предстоит оправдываться неизвестно за что.

— Как брат узнал, что я привожу Кевану в казармы?

— Я… — Тут в лёгких кончился воздух, и захотелось просто убежать, подальше отсюда. Забиться в змеиные норы, забросать себя песком, ничего не видеть, и не слышать. — Не знаю, Тео.

— Не ты ли всякий раз стоял в карауле за моими дверями?

— Не помню… Ты не доверяешь мне?

— Доверяю, — сказал Теодор, чуть опустив голову. — Кому же мне ещё доверять, как не тебе, старый друг? Поэтому, сделай одолжение: не задавай мне больше вопросов о моём самочувствии. Тогда и я не стану задавать своих.

Как выходил из-под навеса, Гвидо запомнил плохо. Сил хватило лишь на то, чтобы бросить взгляд на отвернувшегося Тео. Тот кормил коня с ладони.

Следующие два дня они не разговаривали вовсе, будто невысказанное встало между ними стеной. Теодор всё так же удалялся размяться и возвращался с первыми лучами солнца. Теперь это уже не вызывало страха за его жизнь, только раздражение. Так всегда бывает, когда тебя ловят за руку в чужом кошельке: кажется, что с тобой поступили очень несправедливо.

После погребения гонца прошло два часа, однообразных, как пустыня вокруг. Невысокие цепи глиняных холмов тянулись слева и справа, зажав равнину в тиски. Песка не было, только жёсткая бурая глина, обожжённая солнцем. Иногда поднимался ветер, который гнал мелкую колючую пыль, царапающую щёки, забивающую ноздри и глаза. Самое время накрутить на голову шерстяной платок и закрыть лицо его краем, как это делают погонщики караванов.

В какой-то момент Кобра начала фыркать, вытягивать морду и грызть удила. Гвидо поднял голову. Бредущий рядом сменный конь, серый от налипшей пыли, вдруг всхрапнул и попытался встать на дыбы. Похоже, тоже почуял воду. Неудивительно: ведь уже третий день лошадям давали только половину от нормы.

Фундук стоял за выбежавшими на дорогу горами, прячась в низких отрогах. Был он невелик. Рядом с Нисибисом встречались фундуки, способные вместить тысячи постояльцев — обнесённые высокими стенами, способными выдержать полноценную осаду. На то он и юг: там золото катится по караванным тропам само собой, только подставляй ладони. Здесь, на ничейном распутье, постояльцы были роскошью: этим путём ходили только самые отчаянные.

Жизнь ещё цеплялась за этот увядающий оазис. Стена, выложенная из глиняных кирпичей, просела в нескольких местах, но над фундуком струился дымок от костра. У ворот прямо в пыли лежали верблюды, тощие, покрытые свалявшейся комками шерстью. Сидевший в тени мальчишка долго смотрел, раскрыв рот, как на дорогу выкатываются всё новые всадники. Потом побросал своё рукоделие и стремглав понёсся к навесу, из-под которого и поднимался дым.

— Ха! — резко скомандовал Теодор и дёрнул поводья на себя, останавливая разгорячённого Мрака. Тот заплясал на месте, поднимая клубы пыли. Лежащие в пыли верблюды медленно повернули головы — надменно и горделиво, как это умеют лишь высокородные женщины и верблюды.

— Сразу видно: дрянное место, капитан-комит, — сказал сотник, принимая поводья. — Может, нам стоит пополнить запасы воды и двигаться дальше?

— Людям нужен отдых, — спрыгивая с коня, ответил Теодор. К воротам уже спешили хозяева: молодой пустынник вёл под руку старого, закутанного в красную складчатую ткань до самых пяток. Его смуглое лицо было покрыто бледными пятнами: прожил столько, что кожа начала выцветать. Из-за их спин выглядывал сидевший у ворот мальчишка. В его взгляде отчётливо читались и страх и любопытство: дети всех народов одинаковы.

Гвидо огляделся. Низкое здание, сложенное из того же кирпича, что и стены, плотно прижалось к скале. Рядом был устроен навес, покрытый связками соломы. На другой стороне двора виднелся колодец, вокруг которого росло несколько чахлых деревьев. Неподалёку темнел ещё один навес, под которым горел очаг, и сновало несколько маленьких женщин. Им было не до столпившихся у ворот солдат: они были заняты делом. Пекли хлеб, судя по запаху.

— Чего желает господин? — спросил молодой пустынник, безошибочно выбрав среди одинаково одетых людей Теодора.

— Крова, пищи и воды, — ответил принц. — Господин желает провести хоть одну ночь под крышей.

Молодой повернулся к старику и выплюнул что-то колючее, состоящее из одних шипящих. Тот медленно зашевелил губами, повторяя одну и ту же фразу. Из любопытства Гвидо прислушался, но ничего не разобрал: у пустынников столько же диалектов, сколько песчинок в горсти.

— Это твой отец?

— Да, господин.

— Он не говорит на общем языке?

— Нет, господин. Я говорю.

— Не очень хорошо, — заметил Теодор. Акцент у сына хозяина фундука и впрямь был ужасен: он глотал окончания и отвратительно прищёлкивал языком. Будь его фразы длиннее, скорей всего, никто не понял бы ни слова.

— Я жил в Городе несколько лун, — сообщил молодой, оскалив неправдоподобно белые зубы в широкой улыбке, искренней, как любовь шлюхи. — Не очень хорошо говорю, да.

— Что сказал твой отец? — спросил Теодор, кивнув в сторону старика. Тот заправил красные складки одеяния за ухо и старательно прислушивался к разговору, будто и в самом деле хоть что-то понимал.

— Он спросил: сколько вас, господин.

— Полсотни. И мы сильно проголодались, а наши лошади хотят пить. Сколько вы берёте за ночлег?

Отец с сыном снова обменялись шипением и щёлканьем. Теперь оно сопровождалось жестами, смысл которых был ясен и без перевода. Хозяева были не рады гостям, но понимали, что их мнения никто не спрашивает.

— Нет столько места, — сказал, наконец, молодой, сочувственно разведя руками. — Никогда не было столько людей. Два десятка поместятся, не больше.

Старик кивал в такт каждому слову, подслеповато щурился. Гвидо поглядел на солнце — оно клонилось к горам, как сонная голова к подушке.

— Тебя как зовут?

— Шамма, господин. Но это не настоящее имя.

— Я понимаю. Большинство моих людей станут лагерем снаружи. От вас мне нужна только вода и мясо.

— Нет мест, чтобы спать, — упрямо повторил Шамма. Старик снова принялся шипеть, дёргая сына за руку. — Нет одеял. Нет мяса. Вам надо поискать другое место, господин.

— Да? И далеко ли до другого оазиса?

— Два дня пути на юг, — признался молодой пустынник.

— Значит, мы остановимся здесь. Нам не нужны ваши вшивые одеяла: у нас собой палатки. Всё, что требуется, это вода и мясо. Если найдётся вино, вообще хорошо. Сколько воды вмещает твой колодец?

— Пятьсот вёдер, господин, — ответил Шамма, заворожённо наблюдая за тем, как в пальцах ловко пляшет золотая монета. Мальчишка, тот и вовсе раскрыл рот, забыв обо всём на свете, кроме блеска золота. — Потом надо ждать сутки.

— Пятисот вёдер маловато, но это лучше, чем ничего, — кивнул Теодор, выуживая из кожаного кошеля вторую монету. Сотник, державший кошель, демонстративно хмыкнул. Старик, наконец, замолчал и глядел на золото влажными, разом помолодевшими глазами. — Наши бочки уже показали дно.

— Нет мяса, — печально сказал Шамма, очень тихо.

— А это что? — Теодор обвёл рукой лежащих у ворот верблюдов. Один из них, самый грязный, возмущённо заревел, выгибая шею. — Сколько они стоят?

— Верблюдов нельзя, — голос пустынника задрожал. — Без них мы умрём.

— Оставим вам парочку, чтобы сумели добраться до Нисибиса и пригнать новых. — Теодор вырвал из рук сотника кошель и высыпал монеты на ладонь. — Гаал, неужели я и, правда готов заплатить за эту кожу и кости пятнадцать золотых мер? Весь ваш фундук не стоит и половины этого!

Старик снова дёрнул сына за руку и начал что-то говорить. Тот пытался отнекиваться, но удостоился лишь тычка сухоньким кулаком.

— Что он говорит? — с любопытством спросил Теодор.

По глазам Шаммы было видно, что переводить ему не хочется.

— Отвечать господину! — рявкнул сотник так, что не ожидавший этого Гвидо вздрогнул. — Быстро!

— Отец говорит: если молодой господин так глуп, что не знает цены деньгам, то надо взять с него тридцать мер.

Услыхав это, гвардейцы, что стояли ближе, дружно загоготали. В конце концов, улыбнулся и Теодор.

— Возьми, — сказал он, засовывая кошель в дрожащие руки Шаммы. — Здесь, наверное, все пятьдесят. Лучшая сделка в твоей жизни, пустынник: тебе повезло, что я не знаю цены деньгам! Всем расседлать коней и разбить лагерь! Сотник, организовать водопой и наполнить бочки!

— Господин, — робко позвал заметно побледневший Шамма. Кошель прыгал в его грязных пальцах, словно золото жгло руки даже сквозь толстую кожу. — Отец спрашивает: вы кто такие? Не отвечайте, если не желаете: старый осёл выжил из ума, а мне наплевать, кто вы. Пусть даже демоны-гала.

— А сам-то ты как думаешь? На кого я похож?

Старик довольно щерился во все оставшиеся три зуба. Гвидо вспомнилось, что у пустынников цвет зубов определяет статус: обеспеченный человек следит за тем, чтобы они всегда оставались белыми. Для этого жуют какие-то корни и натирают дёсны особым порошком. Странно: вроде бы голытьба, никогда не выбиравшаяся из своего развалившегося фундука, а зубы безупречны. У молодого, разумеется.

— Гильдия? — пискнул он, набравшись духа. Тут Теодор расхохотался уже в голос. Глядя, как на мгновение друг стал прежним, его смех поддержал и Гвидо.

— Давай, режь верблюдов, — приказал принц, снимая со щеки набежавшую слезинку. — Мои люди зверски голодны. Гильдия — нет, ну ты слышал?

Через несколько часов солнце опустилось до самых гор и стало быстро темнеть. Неподалёку от ворот вырос разбитый по всем правилам лагерь, в котором расположилась основная часть отряда. Напившиеся, довольные кони бодро хрустели ячменём, над костром истекала плавящимся жиром выпотрошенная туша, и запах жареного мяса доносился до самого обиталища богов, которым принесли щедрые жертвы: кости и требуху.

Нашлось и вино, прокисшее, зато пахнущее пряными травами. Его оказалось неожиданно много, и разговоры стали громче, а несколько пьяных голосов затянули песню. Теодор слушал её, полулёжа на накрытой плащом циновке. Морщины на его лбу разгладились, и впервые за несколько дней принц казался расслабленным. Однако он опять молчал, а блюдо с дымящимися рёбрами, стоявшее у локтя, оставалось нетронутым. Кубок, впрочем, был осушен уже дважды, но Гвидо не мог уверенно сказать: к добру ли это.

— Я обожрался, Тео, — заявил он, хлопая себя по животу. Чёрная женщина застыла поодаль с деревянным подносом в руках. Подчиняясь ленивому кивку, она собрала посуду и чуть не бегом убежала. — А ты, смотрю, не голоден?

— Нет, — коротко ответил Тео.

— Что, так и будешь лежать и пить вино?

— Что здесь плохого? — пожал он плечами. — Если ты так печёшься о моём здоровье, позови хозяина: пусть принесут что-нибудь получше верблюжатины.

— Чего, например?

— Не знаю. Сыра, если есть. Только не овечьего.

— Откуда здесь взяться овечьему? — сказал Гвидо, поднимаясь на ноги. — Всё здесь сделано либо из глины и дерьма, либо из верблюдов.

Навес был зажат между двумя скалами. Гвидо задержался: отсюда, с высоты, открывался неплохой вид на ущелье, погружавшееся в сумрак. Едва заметная дорога взбиралась на барханы, ползла вдоль впадин и обрывалась, исчезая в сплошном сером. Вроде бы там, у горизонта, заметалось странное облачко пыли. Гвидо поморгал. Нет, не разглядеть: слишком темно.

Под крышей было душно и тесно. Продвигаясь вперёд на ощупь, Гвидо натыкался на столбы, на свисающие с низкого потолка пучки сушёных трав. Очаг, горевший посередине помещения, давал очень мало света, зато дыма было вдоволь. Над очагом свисали куски мяса, пробитые железными крючьями: здесь коптилась впрок недоеденная верблюжатина.

У стола, согнулась одна из маленьких чёрных женщин. Она ловко орудовала кривым ножом, отделяя мясо от костей.

— Эй! — сказал Гвидо, почему-то шёпотом. — Хозяин где?

— Он мне не хозяин, — ответила женщина, бросая нож на стол и вытирая мокрые руки прямо о свой чёрный наряд.

— Знаешь общий язык? — Гвидо был весьма удивлён. — А кто же он тебе?

— Он называет меня женой, но я обычная наложница. — Несмотря на невысокий рост, женщина обладала низким грудным голосом, весьма приятным на слух. Её произношение оказалось гораздо лучше, чем у Шаммы.

— Откуда ты? — Гвидо подошёл ближе. — Из Нисибиса?

— Из Города. — Чёрная ткань по пустынному обычаю укрывала всё лицо, кроме горящих глаз. — Горцы украли меня два года назад. Когда узнали, что я бесплодна, продали сюда.

— И как тебе здесь живётся?

— А ты как думаешь? — Женщина пожала плечами. — Поверни направо, потом налево. Там он. Отца укладывает, чтоб их обоих демоны сожрали.

Молодого хозяина удалось отыскать в самом дальнем углу фундука, рядом с ложем отца. Старик, накрытый одеялом, что-то бормотал своим беззубым ртом, пуская слюни.

— Пойдём. — Гвидо положил руку на плечо пустынника, и тот вздрогнул.

— Куда?

— Господину не понравилась верблюжатина, и он требует чего-нибудь другого. Сыр есть?

— Если господину не понравилась верблюжатина, ему тем более не понравится и сыр. Он жёсткий и сильно пахнет. У меня есть травы, которые отобьют у мяса неприятный привкус.

— Сказано — подать сыр, значит подавай. Наш господин — большой привереда. Как знать: может, ему как раз придётся по нраву то, от чего другие плюются.

Шамма неохотно подчинился.

— Эй, — приказал он странной женщине на общем языке. — Нарежь сыра, того, что помоложе. Найди Зию, и скажи, чтоб отнесла под навес, господину.

— И вина, — вспомнил Гвидо. — У господина хандра, а в кувшине всего на три кубка. Это ему на час, не больше.

Не отрываясь от работы, женщина что-то прошипела через плечо. Видно, её слова пришлись Шамме не по душе, и он, бросив на Гвидо тревожный взгляд, стал шипеть и щёлкать в ответ, злобно брызгая слюной.

— Полегче… Говори на общем языке, чтобы я понимал. Что она сказала?

— Я сказала, что сама обслужу господина.

— Ну? И что здесь такого?

— Господин плохо знает наши обычаи, — сказал присмиревший Шамма. Его взгляд оставался полон злобы, и не сулил женщине ничего хорошего. — Моей молодой жене нельзя обслуживать чужих мужчин.

— Если ты опять пришлёшь ему ту старуху, господин может расстроиться, — сообщил Гвидо. — Может, аппетит покинул его как раз из-за того, что пришлось лицезреть её увядшие прелести? Не хочешь привлекать внимание к молодой жене, пошли мальчишку. Где-то здесь бегал, шустрый такой…

— Не понимаю, — затряс головой Шамма. — Не понимаю…

— Да чего тут понимать? — сказал в сердцах Гвидо. — Парнишка, который сидел у ворот. Потом тёрся под ногами, а сейчас его что-то не видать…

— Не понимаю, — повторил Шамма, втянув голову в плечи и опасливо косясь на гвардейца. Гвидо вдруг захотелось намотать его ворот на кулак, и встряхнуть так, чтобы зубы лязгнули.

— У тебя пять минут, — сообщил он. — Ищи парнишку, или подавай сам, мне всё равно. Если господину не понравится сыр, ручаюсь, он сорвёт зло на том, кто подал ему это дерьмо. Такой уж у нас господин суровый — никуда не денешься. А вот молодая женщина может, и смягчит его гнев. В любом случае шевелись, сын и внук верблюда: тебе заплатили вдесятеро!

Когда Гвидо выбрался на улицу, там было уже темно. Закат длился меньше часа: так всегда бывает в пустыне. Вместе с солнцем за горы провалилась и жара. Теодора под навесом не оказалось, но искать его долго не пришлось. Он стоял там же, где и несколько минут назад Гвидо. Скрестив руки на груди, принц наблюдал за ущельем, которое покрыла тьма.

— Сейчас подадут вино и сыр, — сказал Гвидо. — На что ты смотришь?

Он не ждал ответа: привык уже. Однако Теодор ответил, не сразу, неохотно. Похоже, надоело оставаться под завалами мрачных мыслей одному.

— Вчера я видел сон. Из ущелья выползла огромная кобра и вцепилась мне в палец, вот этот. Теперь жду, когда она появится, эта кобра.

— Так это всего лишь сон, Тео, — растерянно ответил Гвидо. Что ещё придумаешь сказать в ответ на такое? — Всего лишь кошмар, который наслал пролетающий мимо демон. Надо принести в жертву Гаалу чёрного петуха, и…

Внезапно Гвидо всё понял. Так вот почему он так странно себя ведёт… И его ночное бдение, и неразговорчивость, и мрачные мысли… Всё одно к одному.

— Как давно тебе снятся плохие сны, Тео?

— Шесть месяцев, — глухо ответил Теодор, и на секунду его лицо скривила гримаса боли. — Как только узнал, что эта накаррейская шлюха беременна.

— Но… — Слова вдруг стали тяжёлыми и неудобными, как огромные булыжники. Чтобы произнести их, пришлось приложить огромное усилие, от которого спина покрылась горячим потом. — Ты всё равно остаёшься наследником.

— Если бы дело было только в этом, — невесело усмехнулся принц. Под его ногами плыла темнота. Из-за стены, с того места, где стоял лагерь, доносились пьяные выкрики. Кажется, пока ходил за сыром, они стали ещё громче.

— А в чём ещё?

— Поговорим в следующий раз, старый друг… — Стряхнув оцепенение, Теодор хлопнул по плечу Гвидо. — А пока надо проверить часовых и сказать сотнику, чтобы парни не снимали на ночь доспехов. И не слишком налегали на вино. Сон это, или не сон, но меня гложет смутное предчувствие чего-то дурного.

— Господин? — тихо позвали сзади.

Женщина, с которой он разговаривал, стояла, уткнувшись в утоптанную глину с деревянным подносом наперевес. Кроме сыра, там наличествовали сушёные овощи, травы, и даже какой-то соус в маленькой глиняной чашечке.

— Ты говоришь на общем языке? — спросил Теодор, задумчиво разглядывая маленькую фигурку. Весьма неплоха для этой глуши: ягодицы подтянуты, талия тонка, груди ещё не обвисли, а осанка не испорчена тяжёлой работой. — Должно быть, ты не местная, женщина.

— Нет, господин. Я родилась в Городе.

— Так я и думал, — сказал Теодор, потеряв интерес к разговору. — Поставь это под навес…

Из темноты вынырнул донельзя озабоченный сотник. Если бы Гвидо не знал, что у этого человека не бывает другого выражения лица, подумал бы, что случилось что-то ужасное.

— Капитан — ко…

— Тихо! — поднял руку Теодор, и сотник, только сейчас заметивший вцепившуюся в поднос женщину, прикусил язык.

— Что случилось?

— Я подумал, что четверых часовых маловато, и решил удвоить караулы. Потом вспомнил, что господин велел людям отдыхать. Пришёл уточнить.

— Четверых вполне достаточно, — подумав, сказал Теодор. — Всё равно в округе нет никого, кроме шакалов. Главное, чтобы они менялись каждые два часа. Что у тебя там за визги — все перепились, что ли?

— Есть немного, господин, — признался сконфуженный сотник, терзая рукоятку меча беспокойными пальцами. — То ли устали ребята с дороги, то ли вино такое пьяное попалось. Уже распорядился отобрать то, что осталось. Да только мало что осталось. Ничего, к утру протрезвеют.

— Пусть на ночь наденут доспехи, — приказал Теодор. Сотник замер, выпучив глаза. Было заметно, что он очень хочет что-то спросить, но боится сболтнуть лишнего. — Просто считай это прихотью твоего командира. Выполняй.

— Да, господин… — Сотник поклонился и исчез в темноте.

— Ты ещё здесь? — Женщина застыла неподвижно, словно вросла в землю. — Я велел тебе поставить всё под навес.

— Мне сказали, что у господина хандра, — смиренно ответила она. Теодор поднял бровь: это означало недоумение. Потом покосился на Гвидо, а тот сокрушённо развёл руками: сказал, мол, но не имел в виду ничего дурного.

— И что с того?

— Там, в Городе, я была танцовщицей. Если господин позволит, я могла бы развеять его дурное настроение танцем.

— Танцовщица? — недоверчиво протянул принц, оглядывая женщину с ног до головы. — И где же ты танцевала? В каком заведении? В Бенот — Сукотте?

— Я была танцовщицей, а не шлюхой, — ответила женщина и подняла глаза. — Я работала в "Игольном Ушке". Это рядом с Гаванью.

— Я знаю, — кивнул Теодор. — Там собираются моряки с торговых кораблей, и те, кто желает наняться в команду. Этот твой… Кто он тебе — хозяин, или муж?

— Что-то посередине.

— Плевать. Ему это не понравится. И он проучит тебя за наглость. Как по мне, так ты это вполне заслужила.

— Это будет только утром, господин, — ответила женщина. — Прошу, позволь станцевать для тебя, пока я ещё что-то помню. Здесь это искусство не в чести. Довольно уметь раскатывать тесто, собирать верблюжий помёт и рожать. Прикажи достать дудки, и твоя хандра растает, как туман под солнцем.

— Будь, по-твоему, — нехотя сказал Теодор, и, обращаясь к Гвидо, добавил: — Твоих рук дело?

— Нет, — покачал тот головой, ругая себя последними словами за то, что связался с сумасшедшей. — Я ничего не знал, она сама так решила.

Но гроза так и не разразилась: безумная танцовщица заинтересовала Теодора. Тотчас появились гвардейцы с пучками хвороста на плечах, и под навесом стало ясно, словно днём. Закончив работу, мужчины расселись у костров, прямо на землю. Неподвижная тонкая фигурка, подсвеченная пламенем, смотрелась неплохо, и зрелище обещало быть достойным.

— Начинай, — приказал Теодор, поднявшись на локте.

— Играйте, — сказала женщина музыкантам, сидящим у края вытоптанного пятачка, превращённого в сцену. — Дуйте в дудки и стучите.

— Чего стучать-то? — переспросил один из них, обнявший босыми ногами большой барабан. — Я только военные марши знаю. Под них не потанцуешь.

— Потанцуешь, — возразила женщина. — Отбивай ритм. А вы, с дудками, подхватывайте. Помнишь такой: "На стену, ставь лестницы, вбивай крюки"?

— Да, — подтвердил тот. — Такой бьют, когда идут на приступ. Только откуда его знаешь ты, женщина?

— Доводилось слышать пару раз.

— Была солдатской шлюхой, что ли? — понимающе подмигнул гвардеец.

— Нет. Я не была шлюхой. Я стояла на стене.

Барабанщик пожал плечами и над ночным небом поплыл рваный сухой рокот. Сердце Гвидо дёрнулось: любому опытному бойцу знаком этот ритм, срывающий из-под надёжного щита и бросающий вперёд, под летящие стрелы, в объятья к смерти. Пьяные крики притихли. То ли сотник добрался до последних запасов, то ли гвардейцы притихли, не понимая, что происходит.

Поймав ритм, взвыли костяные дудки — будто стая воронов закружилась над фундуком, закаркала, требуя тёплой человеческой плоти. Танцовщица выгнулась колесом, вызвав одобрительный гул. Коснувшись земли, она начала выпрямляться, плетя пальцами замысловатые кружева. То, что сейчас звучало, трудно было назвать музыкой. Да и движения тела, затянутого в чёрное, не были танцем в полном смысле этого слова. Но Гвидо не мог оторвать глаз от её заломанных рук. Это было мрачно, это тревожило душу — но это было красиво.

— Быстрее! — крикнула женщина, отбивая ритм босыми пятками. Раскрасневшийся барабанщик кивнул, обнял барабан покрепче и вдарил от души. Дудки взвыли ещё истошнее, щёки музыкантов надулись до пределов возможного, со лбов покатились капли пота. Женщина закружилась юлой, сорвала с головы покрывало, закрывавшее лицо, и подняла над головой, гордо и яростно, словно отбитое у врага знамя. Теперь её руки были неподвижны: ритм отбивали плечи и бёдра, трясущиеся, словно в лихорадке.

— Её волосы, — прошептал Теодор. — Они рыжие…

Да, рыжие, удивлённо подумал Гвидо. Как очищенная медь. Сияют, подсвеченные огнём — цвет редкий для жителя пустыни. Да и её танец, словно огонь: чем дольше смотришь, тем больше притягивает. Похоже на колдовство.

Женщине удалось привлечь к себе внимание. Из темноты возникали всё новые тени, рассаживались вокруг, завывали, мотали головами в такт движениям бёдер. У костров собралось уже человек тридцать — все, кто ещё мог стоять на ногах. Они зажали танцовщицу, образовав круг, через который не перешагнуть, но её, вроде бы, это нисколько не смутило.

Внезапно женщина замерла, словно прислушиваясь к своим мыслям, а потом вытянулась на земле, срывая завязки на щиколотках. Толпа одобрительно заорала и была вознаграждена: завязки полетели в сидящих на земле, и за них завязалась драка. Освобождённые от завязок, шаровары надулись ветром. Стало ясно, что это на самом деле длинная широкая юбка. Когда женщина кружилась, сгибала ноги или делала выпад в сторону, подол поднимался, открывая ноги до коленей. От этого зрелища гвардейцы пришли в исступление.

Но рыжей, казалось, было мало прикованного к ней внимания. Изогнувшись, она сорвала пояс и закружилась вокруг костров, касаясь вытянутых рук кружащейся тканью. Распоясанная рубашка развевалась в сгустившемся воздухе, открывая смуглый голый живот. Один из гвардейцев не выдержал, поднялся на нетвёрдые ноги, зарычал, примеряясь броситься. Его дёрнули назад, и он с проклятьями упал навзничь. Ритм стал замедляться: выдохшиеся музыканты не могли больше поддерживать такой темп.

— Меч!!! — задыхаясь, крикнула рыжая. — Дайте мне меч!

Со всех сторон вверх взмыли клинки — рукояткой вперёд. Кто-то завопил:

— Лови!

Танцовщица поймала клинок, с показной лёгкостью вытянувшись в шпагате. Потом перекатилась на спину, подняла ноги, раздвинула их, и с силой вонзила клинок в землю между своими бёдрами.

— Вперёд! — пронзительно завопила он. — На стену!!!

Солдаты принялись отбивать знакомый ритм на всём, что попадётся под руку. На коленях, на кожаных нагрудниках, на подвешенных к поясу шлемах.

— На стену!!! На стену!!! — загремел хор в тридцать глоток. Красные лица мужчин стали страшными, а рты перекосила ненависть, словно сигнал к приступу был настоящим. — Ставь лестницы! Вбивай крюки! Разбивай черепа! Их жизни принадлежат нам! Их золото принадлежит нам! Их женщины принадлежат нам! На стену! На стену!

Рыжая замерла с поднятым клинком — тяжело дышала, впитывала в себя разбуженную мужскую ярость. Меч запорхал в её руках серебряной молнией. Бешеная пляска продолжилась, теперь уже с мужчиной, которого изображала блестящая полоска стали. Обтекая тонкую фигурку со всех сторон, она ни разу не коснулась даже одежды — как и положено мужчине в танце.

— Однако, Тео, — пробормотал потрясённый Гвидо. — Мечом она владеет лучше многих. А танцует — как демон. Разве эта дыра — место для такой женщины?

Друг смотрел на рыжую во все глаза. Что-то легонько кольнуло в голове. О себе напоминала какая-то важная, но не додуманная до конца мысль.

— Что? — спросил Гвидо у себя. — Что не так?

Тем временем, рыжая, наплясавшись, рухнула на колени. Тут же стихли барабан и дудки, словно волшебство кончилось, и музыкантов разом покинули силы. Несколько секунд стояла тишина, а потом толпу прорвало. Мужчины орали, колотили по головам сидящих впереди, свистели, выли. Танцовщица с трудом поднялась на ноги, опираясь на меч. Когда она убирала с лица мокрые волосы, случайный отблеск костра озарил её лицо.

— Кевана, — прошептал Теодор, блестя глазами в темноте.

Гвидо помотал головой, не веря глазам. В первую секунду ему и впрямь показалось, что перед ним стоит женщина, умершая два года назад. Но потом разум победил чувства: эта была ниже ростом, обладала более низким лбом и не такой длинной шеей. Что же до лица, то оно и в самом деле было полной копией того, что давно обглодали черви.

— Это не она, — ответил Гвидо. Что-то внутри кричало: не говори ему этого, будет только хуже. — Она умерла. Кевана давно умерла. Это не она.

Не слушая, Теодор стряхнул с себя руки друга и медленно побрёл к кострам. Рыжая не торопилась: раскланивалась, отвечала на скабрезные шуточки, отмахивалась от тянущихся из темноты рук. Было ясно, что она ждёт кого-то. И когда этот кто-то появился на границе освещённого пламенем круга, гомон стих. Ещё не отошедшая от пляски женщина с вызовом посмотрела в блестящие глаза:

— Ну как, господин? Мне удалось развеять твою хандру?

— Пойдём со мной, — хрипло сказал Теодор. Рыжая покачала головой — с несомненным удовольствием:

— Не выйдет, господин. У меня есть муж.

— Плевать на него, — сказал Теодор, отпихнув зазевавшегося гвардейца. — Завтра утром ты поедешь с нами. А пока — пойдём со мной.

— Зачем? — Женщина ловко протиснулась между двумя пьяными гвардейцами. Теодор успел поймать только край распоясанной рубашки. Она жалобно затрещала, оставив в руках наследника длинный чёрный лоскут.

— Держи её, капитан-комит! — весело заорал кто-то из солдат. Его дружно поддержали: свистом, топотом и улюлюканьем. — Держи её, не то уйдёт!

Темнота обрушилась внезапно, как пыльный мешок на голову. Но для того, чтобы следовать за рыжей, глаза были не нужны. Её лёгкие шаги и смех были хорошо слышны. Она шла, не прячась.

На ходу Теодор прижал мокрую ткань к лицу. Кеваной ткань не пахла, только женским потом и песком. Ничего: дело стало лишь за ароматным маслом, которое шлюха заказывала у одного мастера, по тридцать золотых мер за склянку.

Слева что-то зашуршало и едва заметно пахнуло уже знакомым запахом. Теодор остановился, вобрал ноздрями воздух. Потом, сделав три быстрых шага, поймал её, притаившуюся в темноте, за талию. Преодолев сопротивление, прижал к груди и впился своими губами в её, сухие, горячие.

— Капитан-комит? — прошептала она, когда принц позволил ей дышать. — А мой глупый муж уверен, что вы гильдейские. Разве гильдейские носят доспехи?

— Я капитан-комит Святого Отряда, — признался Теодор. — Если ты жила в Городе, то поймёшь, что к чему.

— Солидный титул для такого молодого господина.

— Ты удивишься, когда узнаешь настоящий, — пообещал Теодор, проведя языком по обжигающей жаром шее, от уха до ключицы. Кожа оказалась солёной от пота. Рыжая не выдержала, испустила сдавленный стон и обмякла в руках.

— Как тебя зовут?

— А тебе не всё равно, капитан-комит? Зови, как хочешь.

— Я буду звать тебя… Кевана. Ты не против? Если…

Маленький пальчик уткнулся в губы, принуждая принца к молчанию.

— Знаешь, мне всё равно. В конце концов, я и сама уже забыла своё имя. Буду Кеваной, раз ты этого хочешь. А как мне называть тебя, капитан-комит?

— Зови меня Тео, — сказал принц, отбрасывая последние сомнения. Словно шагнул из осадной башни на вражескую стену: вперёд — трудно, назад — невозможно. На мгновение женщина напряглась, её сердце, стучавшее в живот Теодора, дёрнулось. Он поднял руку, чтобы погладить её по щеке, но ладонь была поймана ловкими маленькими пальцами.

— Странный у тебя ноготь, — задумчиво сказала рыжая. — Вроде бы один, а кажется, что два. Давно он такой?

— С рождения.

— Значит, мне повезло, — заключила она. — И тебе повезло.

— Почему это?

— Выходит, ты сегодня не умрёшь, Теодор, сын Мануила.

— Что? — растерянно сказал принц, разжимая объятья. Рыжая тут же воспользовалась этим: вцепилась зубами в руку, оттолкнула и исчезла в темноте.

— Проклятье! — Принц помотал прокушенной рукой, разгоняя боль, — Эй, женщина! Что за игры? Да, я Теодор, сын Мануила. Но я действительно полюбил тебя с первого взгляда, и заберу с собой в Нисибис, чего бы мне этого не стоило!

— Ты тоже понравился мне, — прошелестело справа. Принц сделал выпад, но пальцы схватили только темноту. — Ты красив, силён и быстр, Чёрный Барс. Но Рабу Первого и Единственного ты понравишься куда больше.

— Что ещё за раб? — спросил принц, озираясь по сторонам. Голос будто звучал одновременно отовсюду. Рука царапнула пустоту у бедра. Проклятье, меч остался возле ложа: он ни к чему, когда идёшь воевать с женщиной.

— Ещё не понял, сын Мануила? Наверное, не стоило переводить это святое имя на ваш поганый общий язык. На севере этот человек известен, как Агд. Посланник истинного бога, рождённый в шатре и вскормленный верблюдицей.

— Хорошо. Я как раз еду на юг, чтобы поймать его. Если ты знаешь, где он скрывается, скажи мне.

В темноте раздался искренний, звонкий смех.

— Едешь на юг, чтобы поймать его? И что, далеко уехал? Нет, сын барса… Это он поймал тебя, дурачок.

За спиной снова зашелестело. На этот раз шаги были другие: тяжёлые, торопливые. Теодор инстинктивно пригнулся, и это движение спасло его: над головой, рассекая воздух, пролетело что-то тяжёлое. Поймав нападавшего за руку, принц выгнул узкое волосатое запястье и перехватил падающую рукоятку. А когда кость щёлкнула и незнакомец, взвыв, осел на землю, от души угостил его по голове. Увесистая дубинка, судя по звуку, была обмотана на конце чем-то мягким. Значит, хотели взять живьём. Не соврала рыжая.

— Гвидо! — заорал Теодор. Но к нему и так уже бежали: от двух больших пятен света отделилось несколько маленьких, дёргающихся на бегу. У костров кто-то завопил, его поддержали. Эти крики не предвещали ничего хорошего.

— Факел мне сюда, быстро! Сюда, я здесь!

Через несколько секунд послышалось тяжёлое дыхание, лязганье оружия и топот подкованных сапог.

— Что случилось?

— Огни, — только и смог вымолвить запыхавшийся Гвидо. — Огни… В ущелье! Несколько сотен! А все пустынники куда-то пропали, даже старик! Проклятье! Это ловушка, Тео!

— Я уже понял, — Теодор вырвал из пляшущей руки факел и ткнул себе под ноги, туда, где лежал отключившийся обладатель дубинки. Курчавые волосы на макушке зашипели, скрючились от близкого жара. — Ну же, покажи своё лицо! Ах, это ты, Шамма, сын и внук верблюда!

— Это всё мальчишка, — простонал Гвидо, вцепившись в волосы. — Он исчез почти сразу. Мне стоило догадаться раньше. Клянусь Гаалом, это он ведёт их сюда, кем бы они ни были.

— Это Агд, — коротко ответил Теодор. Глаза сотника полезли на лоб, а Гвидо грязно выругался. — Только не спрашивайте меня — чего он забыл так далеко на севере! Надо срочно уходить! Сколько у нас есть времени?

— Э-э-э, — протянул сотник. — Боюсь, его нет вообще. Может, мы и задержим их, на пять минут… Вам нужно бежать, господин! Пока ещё не поздно!

— Бежать? Ты, верно, забыл, кто я такой?

— Тревога! — долетел от южного поста дикий вопль часового. Долетел и оборвался, словно кричавшему заткнули рот острым железом. Перепуганное эхо забилось в скалах, многократно усиливая хрип. — К оружию! К о-о… ргх…

Бросив на сотника дикий взгляд, Теодор рванул с места, туда, где у потухающих костров мелькали взбудораженные тени: пьяные, сонные, неловкие.

— К стене! — взревел он, вцепившись в рукав пробегающего мимо гвардейца. Приказ надеть доспехи был выполнен только наполовину: на нём красовался расшнурованный нагрудник, без наплечников и наручей. — Где твой меч, солдат?

— А-а-а!!! — вопил тот, не узнавая никого вокруг. Сотник от души врезал ему под дых. Солдат согнулся, извергая на утоптанную глину выпитое вино.

Теодор окинул двор быстрым взглядом. Некоторые бежали к стене, но многие метались, охваченные паникой, как куры с отрубленными головами. Жалкое, отвратительное зрелище, недостойное звания гвардейца.

— Поздравь меня, — сказал он, глядя на Гвидо, который чуть не плакал. — Впервые в жизни я не знаю, что делать. Принеси-ка мой меч, дружище. Встретим наступающий конец, как ты и мечтал: спиной к спине.

Тут над разбитым за стеной лагерем медленно и торжественно поднялось зарево, осветившее место будущей резни до самой последней кочки, до самого последнего рта, раскрытого в диком крике. Это невидимые лучники выпустили из-за бархана сотни горящих стрел.

Город. Зал Совета.

МАНУИЛ

— Третьего дня пятой луны капитан встречался с конезаводчиком Уль-Гашими из Нисибиса, с которым договорился об оказании покровительства и получил двести мер золотом задатка. Впоследствии поджоги прекратились, как и случаи отравления лошадей. Следующим утром капитан свидетельствовал в суде, который вершил королевский судья Котар Неподкупный. Истцом выступал шурин городского судьи Филена, ответчиком был… С позволения повелителя я пропущу эти несущественные детали.

Мануил сидел, закрыв глаза ладонью. На обращённый к нему вопрос он отреагировал нетерпеливым движением пальцев: дальше, дальше…

Лицо Магона оставалось непроницаемым. Лишь загадочная улыбка становилась шире — по мере того как мытарь погружался в описание деяний покойного капитана стражи всё глубже. Лица членов Совета, поначалу полные возмущения, сейчас напоминали сморщенные от жары груши.

— Дальше речь идёт о тяжбе из-за виноградников в верховьях Соколиного ручья, — продолжил Закхей, откашлявшись. — Благодаря показаниям ныне покойного капитана, королевский судья Котар Неподкупный признал ответчика виновным в подделке казённых печатей. Капитан получил двести золотых мер.

— Однако! — крякнул великий дука, вытирая вспотевший лоб. — Двести мер! Каждый раз вылезает эта сумма!

— Те, кто имел с ним дело, так его и звали: "Двести Мер", — тут же отозвался Магон. — За глаза, конечно…

— Немыслимо, — прошипел Верховный королевский судья Адони. Его пылающие щёки покрылись разноцветными пятнами: серыми, бурыми и даже гранатовыми. Он терзал плотный ворот, расшитый мелким жемчугом, приглаживал всклокоченные седые кудри, стараясь не глядеть в сторону короля.

Закхей, дождавшись очередного движения пальцев, обвёл присутствующих взглядом, полным печали, и продолжил:

— Шестого дня пятой луны капитан стражи повелел выпустить из тюрьмы накаррейца Элейчио, известного так же, как Спятивший Барсук. Он содержался под стражей по обвинению в убийстве некоего Магарта, мельника по роду занятий. За это капитан получил от накаррейской общины…

— Двести мер, — перебил мытаря король, не отнимая от глаз побелевших пальцев. — Довольно!

Закхей замолчал и принялся скатывать расстеленный по столу свиток. Весь его вид говорил о том, что мытарь испытывает облегчение, избавившись от тяготившей ноши.

— Это всё — только за год? — Мануил выразился несколько туманно, но Магон всё понял правильно.

— Да, повелитель. Есть ещё шесть свитков, в которых закреплены показаниями свидетелей все деяния покойного за предыдущие годы. Полагаю, даже их простое перечисление, без погружения в подробности, утомит Совет. Рискну взять на себя дерзость просить не предавать это дело огласке.

Под ласковым взглядом Кормчего Верховный судья поперхнулся, взлохматил свои седины и быстро-быстро закивал.

— Никакой огласки не будет, — сказал Мануил, поднимая голову. Глядел он из-под насупленных бровей недобро, вовсю играл желваками на щеках: весьма дурной признак. — Похоронить это дерьмо со всеми положенными почестями и выдать безутешной вдове от моего имени… Скажем, двести мер золотом.

— Ха! — хмыкнул великий дука. — Это позабавит многих.

— Смешного здесь мало, — подал голос Валидат. — Капитан королевской стражи зарезан, как баран. Средь бела дня! И кем? Чёрными!

— Это мы обсудим позже… — Король воткнул воспалённые глаза в тонкую переносицу Кормчего. — Почему ты решил воспользоваться этим только сейчас?

— Гильдия не занимается тайным сыском, повелитель. К тому же покойник был неглуп и старался не давать мне повода для обиды. Я надеялся, что Разза всё видит, понимает и, когда придёт время, примет необходимые меры.

— Но он молчал!!! — рявкнул Мануил, привстав с кресла. Пятна на щеках Верховного Судьи стали стремительно чернеть, а сам он выглядел близким к обмороку. — Почему он молчал?

— Возможно, не желал ссориться с общиной…

— Вот-вот, — прокаркал Валидат достаточно тихо, чтобы сказанное показалось простым старческим бурчанием, и при этом довольно громко, чтобы услышали все. — Если бы Чёрному Пауку предложили выбор между верностью королю и своей проклятой общине, ручаюсь — он выбрал бы второе…

— Довольно! — Глаза Мануила налились кровью. — Ты рассуждаешь о том, о чём не имеешь ни малейшего понятия!

— Зато твой Разза разбирался во всём на свете, — нисколько не спасовал Верховный коген. — И где он теперь?

Сидевшие за столом опустили глаза и вжали головы в плечи, ожидая грозы. Но её не последовало — король махнул рукой и опустился обратно в кресло.

— Чего ты хочешь? — спросил он у Магона. В голосе отчётливо читалось задавленное усилием воли раздражение. — Чтобы я передал Корпус Стражи в подчинение Гильдии?

— Ни к чему, повелитель, — ответил Магон. — Пусть стража по-прежнему ходит под судейскими. У Гильдии хватает забот помимо патрулирования улиц. Лучшей из наград для меня стало установление истины, повелитель.

Верховный Судья испуганно глядел в рот Кормчему, и никак не мог уяснить: в чём скрывается подвох?

— Истины… — Король просмаковал это слово как глоток редкого вина. — Ты прямо как старый Разза. Тот искал истину тридцать лет, и нашёл её, предав меня. Так кого ты посоветуешь поставить взамен покойного? Если верить твоим свиткам, все лейтенанты — такие же воры и убийцы.

— Наличие этих свитков гарантирует лояльность любого из них — если он будет исполнять обязанности скверно, его ждёт казнь. Посему осмелюсь посоветовать отдать предпочтение тому, кто обнаружил тело. Да, он брал золото от воров, но никак не связан с накаррейцами. Да, он жесток, но не глуп.

— Приведи его вечером ко мне, — распорядился Мануил, и верный Закхей, кивнув, принялся скрипеть по восковой дощечке. — Благодарю, Кормчий. Ты действительно полезен и не зря занимаешь своё место. У тебя всё?

— Э-э-э… — Магон отвёл глаза в сторону. — Вообще-то нет, повелитель. Вчера на заднем дворе "Игольного Ушка" зарезали купца. Ну, как купца — так, купчишку. Подгулял, да и забрёл в нехорошее место…

— Говори — в чём сложность? Хотя молчи, угадаю сам. Купец был гильдейским, а его убийца родом из Накарры?

— Да, повелитель, — склонил голову Магон.

— Его взяли живьём?

— Да ещё со всеми уликами, повелитель. Включая окровавленную одежду.

— Ну, и в чём же сложность? — брезгливо бросил Мануил. — Сверните накаррейцу шею и пустите плыть по сточным водам. Или отдайте семье жертвы — пусть делают с ним, всё, что захотят.

— Убийца не в Гильдии, — медленно произнёс Магон. — Он у судейских.

— Ну, так забери его оттуда, — поморщился Мануил. — Тебе что, для этого нужна королевская печать?

— Всё не так просто, — замялся Кормчий. — Дело в том, что об этом узнала община и теперь требует его выдачи. Дикари уверены, что убийцу станут судить, а по их дикарским понятиям это святотатство. Если повелитель ещё не получил их требования, то, думаю, получит в ближайшее время.

В Зале Совета стало очень тихо и стало слышно, как мухи бьются в мутные стёкла витражей.

— Что смогут сделать какие-то накаррейцы, — начал, кто-то, кажется суффет. Но Магон не стал ждать, пока он закончит свою мысль.

— Они смогут обвинять нас в нарушении Договора, и будут правы по букве закона. Забавно: дикари, отрицающие власть и государство, приучились разбирать чужие законы с ловкостью прожжённых крючкотворов.

— Адони, — сказал Мануил после долгой паузы. — Я давно слышал, что ты страдаешь от любовной хвори, но не придавал этому значения. А теперь вижу, что зря: похоже, болезнь добралась до твоих мозгов, и они начали гнить.

Глаза Верховного Судьи, и без того выпученные, полезли из орбит. Дрожащая рука царапала ворот, обрывая жемчуг, губы дрожали, но из распухшего, посиневшего горла вырывалось только слабое шипение.

— Значит, сказать тебе нечего… — Выражение лица Мануила было неописуемо. — Тем хуже для тебя… Стража!!!

Массивные двери распахнулись с пугающей лёгкостью, почти беззвучно. На пороге замерли двое стражников в наглухо закрытых шлемах и алых плащах.

— Взять, — приказал Мануил. — В подвал ублюдка. Передайте Смотрителю Подземелий, что я спущусь к нему, как только закончу здесь. Хочу лично вскрыть череп и поглядеть: чем же Верховный судья думал, когда принимал решение?

Суффет, сидевший рядом с обречённым, не стал испытывать судьбы, и счёл за благо покинуть своё кресло, освобождая дорогу грохочущим сапогам. Верховный судья, казалось, не понимал, что происходит: вертел головой во все стороны и даже пытался улыбаться.

— Встать! — приказал стражник, замерев за спиной судьи. Тот не обернулся, его руки дрожали. Бросив короткий взгляд в сторону короля, стражник нанёс выверенный удар чуть ниже седого затылка. Раздался чавкающий звук, и судья рухнул на стол вниз лицом. Его подхватили под руки, и потащили прочь.

Почти у самых дверей к Адони вернулся дар речи, и он завизжал, щедро брызгая кровью из разбитого носа:

— Повелитель! Я не знал! Мне не доложили! Капитан всегда решал эти проблемы сам! Если бы я знал…

— Заткните ему рот! — зарычал Мануил. Один из стражников сунул латным кулаком куда-то в область печени, с виду легко. Однако выпученные глаза тут же закатились под лоб, тело обмякло, и голова упала на грудь.

— Итак, слушайте все! — произнёс король, раздувая ноздри. — Договор — это скала, на которой стоит королевство, и эта скала будет стоять вечно! Что бы не случилось с Раззой, я собираюсь соблюдать Договор до последней возможности!

Возразить взбешённому Мануилу не рискнул никто, даже Валидат.

— Вот и славно! — сказал король, опускаясь в кресло. — Кормчий, отправляйся к судейским, и сделай так, чтобы этого чёрного никогда не было на свете. В тюрьме нет ни одного накаррейца: именно так я собираюсь ответить общине. Если они вдруг обнаружатся, я буду выглядеть очень глупо.

— Их там не будет, — негромко ответил Магон. — Но поверит ли община?

— А это уже не моё дело. Главное: убедить их, что мы соблюдаем Договор до последней буквы. Если же община взбунтуется — тем хуже для неё. В этом случае Договор будет считаться разорванным по их вине. Суффет! Какое количество солдат сможет выделить гарнизон?

— Двадцать сотен, — отозвался суффет. Голос чуть заметно задрожал: на Совете генералу приходилось присутствовать нечасто. Однако Диедо отбыл с инспекцией за пролив, и теперь армию представлял именно этот человек в грубом солдатском плаще. — Сразу, как только поступит приказ.

— Чудесно, — широко улыбнулся Мануил. — Итого двадцать сотен солдат, пять сотен гвардейцев и десять сотен Корпуса. Что ж, пусть себе бунтуют, тем хуже для них. Закхей! Задержи представителей общины под любым предлогом.

— Да, повелитель, — смиренно склонил голову мытарь.

— Совет окончен, — сказал король, трижды хлопнув в ладоши. — Всем оставаться в Городе. Вероятно, ваши услуги понадобятся.

— Давно бы так, — сварливо сказал Валидат, дождавшись, пока стражники закроют двери. — Пора показать чёрным на их место. А то я уже запутался: кто в этой стране король?

— Придержи язык, коген, — насупился Мануил, сцепив пальцы в замок. — Иначе отрежу, клянусь Гаалом!

— Вот как, — усмехнулся Валидат. — Стоило Чёрному Пауку предать короля, и тот сразу вспомнил о Гаале. Что же мешало тебе вспомнить о нём раньше, когда отрекался от него?

— Я ни от кого не отрекался, — поморщился король, брезгливо стряхивая с мантии что-то невидимое. — А если даже и так, не тебе требовать от меня по счетам, коген. Этот твой Гаал — просто дерево, просто камень, или бронза. А Белый Бык… Он существует. Если прижать ладонь к животу моей жены, можно почувствовать, как он бьёт ножкой.

— Бедный, бедный Мануил, прозванный Великим, — сокрушённо покачал головой Валидат. — Проклятый Разза сплёл в твоей голове такую плотную паутину, что её уже не собрать метлой. Надо только поджигать, рискуя спалить всё королевство! Он убедил тебя, что твой сын и есть король мира, предсказанный тысячи лун назад? Что за нелепая, лживая чушь!!!

— Довольно!!! Уходи тотчас, иначе тебя уведут под руки!

— Как несчастного глупого Адони? — Валидат возмущённо всплеснул руками. — Меня, слугу Гаала? В своём ли ты уме, Мануил? Очнись — чёрные просто использовали тебя в своих целях!

— Ты не знаешь, о чём говоришь. — Повелитель одной третьей части мира, населённого людьми, держался из последних сил. — Тебе лучше уйти, коген.

— Не лги себе! — Валидат яростно погрозил королю скрюченным пальцем. — Пророчество о Белом Быке, древнее и страшное, сбывается прямо на наших глазах. Но вовсе не так, как тебе обещал Разза! Этот король, которого они ждут столько тысяч лун — только ИХ король! Поэтому они и забрали ребёнка себе: ты больше никогда не увидишь его.

— Ты несёшь чушь, старик!

— Что ж, тогда попробуй вернуть свою жену в Город! Если уж Разза предал тебя — почему бы не сделать это, Мануил? А если ты продолжишь медлить, их вывезут в Накарру. Мать воспитает ребёнка так, как нужно старикам с отрезанными веками. Чёрный Паук отравит его своим зловонным ядом, и скоро все чёрные станут поклоняться твоему сыну. А не тебе, Мануил!

— Не станут… — Король поднялся с кресла, поправил мантию, отмерил несколько шагов до стола и застыл, облокотившись на него. — Должно быть твой человек, этот странный накарреец, уже сообщил тебе, какое задание я ему дал. Никакого бога у них не будет. Может, ты прав, коген, и я совершил ошибку. Если это так, твой человек её исправит.

— Я бы не стал недооценивать Элато, — заметил Валидат, уже более спокойно. — Раззе удалось создать из этого парня нечто особенное. Вполне возможно, ему удастся вернуть тебе жену и сына. Если это случится, что ты станешь делать?

— Не твоё дело, коген, — ответил Мануил. — Твоё дело — приносить богам жертвы. Сосредоточься на этом, и позволь мне править моим королевством самому. Ты свободен.

— Тебе стоит вернуть Теодора, — Валидат не шелохнулся. — Народ должен знать, что судьба королевства в надёжных руках. Неплохо также заранее сообщить о смерти младенца и его матери. Накаррейцев не любят. То, что один из них сможет когда-нибудь унаследовать трон, уже сейчас вызывает ненужное раздражение. Ни к чему, Мануил, эти игры с чужими богами и смутными пророчествами. Врагов и без того достаточно.

— Теодор отослан с важной миссией, — ответил король сквозь зубы. — Я не стану его возвращать. Но в твоих словах есть резон, коген. Похоже, пора посылать корабль в Утику, пока Андроник не пустил там корней.

— Не стал бы я на твоём месте ворошить это змеиное гнездо, — прищурился Валидат. — Заберёшь заложника, и тем весьма обеспокоишь местные семьи, а они и без того мало нам доверяют. Если поднимется весь Запад, мало не покажется.

— Мой сын — не заложник, — покачал головой Мануил. — Не я должен бояться Запада, а Запад меня. Я покорил его один раз, покорю и другой. Может, хорошая война — как раз то, что сейчас нужно королевству. Клянусь, если в Утике надумают взбрыкнуть, я не оставлю от этого города камня на камне, а руины прикажу засеять морской солью.

— Солью… — Валидат недовольно поджал губы. — Чтобы эта земля больше никогда не смогла родить. Ты жесток, Мануил, но я всегда говорил: твоя жестокость слепа. Её нужно уметь держать в узде, как норовистую лошадь. Иначе она когда-нибудь понесёт, и ты вылетишь из седла.

— О чём ты, глупый старик? — Взгляд короля был полон брезгливого недоумения. — Что, по-твоему, полагается делать с мятежниками? Приползти на коленях и умолять их о мире?

Однако Валидата было не так-то просто смутить.

— Если ты помнишь, я советовал тебе сровнять Утику с землёй ещё десять лет назад. Но ты отказался, и тогда я дал тебе второй совет: возьми жену из этого города, из семьи Карго, например. Нет — ответил ты. Как можно? Ведь я помолвлен с племянницей Раззы!

— Я — король! — взревел Мануил. Маленький кулачок с грохотом обрушился на стол. — Этим миром правит моя воля! Утика ещё стоит, только потому, что я того пожелал! И она будет стоять до тех пор, пока я того желаю! Ни днём больше!

— Пусть так, — согласился Валидат. — Но взять её во второй раз будет гораздо тяжелее. Это хорошо, что ты задумал избавиться от Гевы и её ребёнка. Лучше уж поздно, чем никогда. Так сделай и второй шаг: породнись, наконец, с кем-нибудь из этих проклятых западных гордецов! Объяви о свадьбе, и ты увидишь, как весь цвет Утики приползёт к тебе на коленях, умоляя оказать честь их семье! В этом вся суть этих прохвостов!

Мануил молчал. В какой-то момент Валидату показалось, что его слова услышали, в кои-то веки.

— Посмотри, — стал он загибать пальцы. — Южные варвары угрожают перерезать караванные пути. Без них Нисибис обречён. За проливом — Накарра, неподалёку от Города — паучье гнездо с целым выводком паучат. Не хватало ещё настроить против себя Запад…

— Ты забыл о Востоке… — В уголках тонких губ короля притаилась злая усмешка. — Там из пенных волн прибоя выползают ужасные твари. Или легионы утопленников. Или девы с рыбьими хвостами — я уже не помню…

— За всю свою жизнь ты прислушивался только к одному человеку, — покачал головой Валидат. — Да и то им был мерзкий лживый накарреец! Почему ты так упрям, Мануил? Ты не можешь воевать в одиночку со всем миром…

— Кто сказал? — глухо ответил король. — Я всю свою жизнь только этим и занимаюсь. Не вижу никакой проблемы в том, чтобы вернуть домой собственного сына. Я не стану заключать союз с побеждёнными и не стану разрывать Договор. Как бы тебе того не хотелось, слуга Гаала.

— Очнись, Мануил… — Гордость не позволяла Валидату просто встать и уйти. — Ты великий воин, но есть один враг, который не по зубам даже тебе. Это старость. Именно она подсказывает тебе опрометчивые решения свои беззубым ртом! Не Утика должна лежать в руинах — но Бирса и Ватаскаласка! Всё остальное вполне можно решить дипломатией.

— Дипломатия? Я не знаю такого слова, — ответил Мануил, заворачиваясь в мантию. — И, ручаюсь, его не знают сорок тысяч моих пехотинцев. Уходи, коген. Молись своим богам хорошенько. Скоро мне понадобится вся их сила.

Город. Храм Баала.

МАГОН

Каждый раз Кормчему снился один и тот же сон — будто он тонет, совсем недалеко от берега. Этот сон всегда приходил под утро и заканчивался неприятным пробуждением. А всю остальную ночь Магон падал в черную бездонную пропасть, и его полёт был бесконечным.

Иногда Кормчему казалось, что никакого падения нет. Что его невесомая душа парит в бесконечном океане мрака, и её удерживают тысячи тонких чёрных щупалец. Эти мысли вызывали поочерёдно то ужас, то восторг. Обе эмоции были настолько сильными, что от них перехватывало дыхание. Разглядывая тёмную громаду Храма, Магон впервые в жизни почувствовал нечто похожее наяву.

— Ждите здесь, — приказал он, очнувшись от наваждения.

— Да, господин, — проскрипел невидимый в темноте Хейга. Ронд не сказал ни слова, лишь лёгкий ветерок, поднятый его взметнувшимся плащом, дотронулся до щеки и подсказал, что помощник встал за колонной. Кормчий снова остался один во мраке — только сейчас ему предстоял подъём, а не падение.

Храмовую площадь по ночам не освещали: считалось, что это нарушает естественный ход вещей, установленный Гаалом. Верховное божество имело власть, как над светом, так и над тьмой. Сейчас на площади царила тёмная половина бога.

Ряды выплывающих из мрака статуй со скрещёнными на груди руками, непроглядная чернота на вздыбленных к небу террасах, огромный, давящий монолит самого Храма, который, казалось, висит в воздухе — всё это вызывало озноб и трепет. Молодая луна, оседлавшая тонкий золотой шпиль, была стройна, словно двенадцатилетняя девочка, и почти не давала света. Того что был, едва хватало, чтобы угадывать очертания ста восьми ступеней на крутой лестнице.

Там, наверху, у ворот, всегда горели два факела — в знак того, что ночь не бесконечна. Магон ожидал, что его встретят именно здесь, но двор Храма был пуст и тёмен. Огонь в Тофете давно погасили: горючую земляную кровь вычерпывали изо рва с закатом, чтобы к рассвету залить снова. После некоторых сомнений Кормчий продолжил путь, перепрыгнув через ров: Тофет был неширок, и служил скорее ритуальной границей между земным и божественным.

Вот из мрака показались круглые смутные тени — это были две огромные чаши на невысоких гранитных возвышениях. Левая была серебряной, и посвящалась Тиннит, богине Луны. Каждый вечер в неё помещали внутренности принесённого в жертву животного, чтобы ночные духи не терзали спящий Город кошмарами. Правая была выполнена из чистого золота — она принадлежала светлой, солнечной ипостаси Гаала и служила вместилищем для пепла сожжённых в Тофете жертв. Кормчий прошёл между чашами, и, не удержавшись, провёл ладонью по холодному металлу, на счастье.

Никто не ждал его и у ворот, однако их створки были слегка приоткрыты. Настолько, чтобы между ними можно было протиснуться, втянув живот. Весьма недвусмысленное и весьма унизительное приглашение. Несомненно, Валидат выдумал эту штуку с дверью специально, чтобы позлить гостя.

Не стоило связываться с ним — запоздало подумал Магон. Впрочем, что уж теперь сожалеть о сделанном выборе: в костёр брошено слишком много поленьев, и кровавая каша вот-вот хлынет через края кипящего котла. Главное — быть в этот момент как можно дальше от костра, чтобы не забрызгало.

Внутри храма было не так темно: блёклый лунный свет проникал сюда сквозь хитроумные отверстия в своде. Кормчий сумел разглядеть сплетённые из тростника корзины, доверху набитые подношениями: одеждой, едой и даже отрезанными волосами. На рассвете содержимое корзин будет торжественно сожжено в Тофете под ликующие крики толпы, а оставшийся пепел высыплют в золотую чашу. Взойдёт солнце, и толпа станет жертвовать снова, чтобы следующий день стал добрым и принёс удачу. А молчаливые когены в островерхих капюшонах будут набивать тростниковые корзины новыми вещами.

Жёсткие циновки полностью гасили звук тихих шагов, и Кормчий скользил по длинному коридору бесшумно, словно ночная тень. Стены были покрыты мрачными барельефами, отделанными слоновой костью и золотыми пластинами. Почти все они изображали чудовищ первозданного Хаоса, с которыми Гаал бился, когда ещё не было ни земли, ни времени.

Наконец, коридор кончился, и показалась высокая арка — за ней находилась статуя Гаала и его алтарь. Запахло пряными травами и дымом: когены следили, чтобы огонь в маленьких курильнях, окружавших статую, не угасал ни днём, ни ночью. Циновки кончились. Теперь под подошвами был только голый камень, отшлифованный миллионами ног до состояния стекла.

Пройдя под аркой, Кормчий остановился, чтобы успокоить разошедшееся сердце. Статуя бога потрясала размерами: темнота под куполом скрывала тело и голову Гаала. Отсюда были видны только мускулистые ноги и низ каменной юбки, отделанный бахромой из тонких золотых пластин. Благородный металл тускло светился в лучах лунного света. Казалось, что это свечение испускает сам камень.

Валидата не оказалось и у подножия статуи. Кажется, в храме вообще не было ни одной живой души: Магон не встретил ни следа присутствия человека, не услышал ни одного звука, отличного от обычных звуков ночи. Застыв под аркой, он лихорадочно решал, как же ему теперь поступить.

На другом конце огромного зала виднелись створки золотых ворот, закрывавших проход к алтарю, но входить туда могли только когены. Вряд ли Валидат, даже будучи обладателем скверного характера, умышленно подталкивал Кормчего совершить святотатство. Но где же он тогда? Сейчас не то время, чтобы демонстрировать союзнику свою спесь.

В конце концов, Кормчий решился и сделал пару шагов вперёд. А потом прошептал обращённое к себе проклятье и в сердцах шлёпнул по лбу: слева, в самом углу, обнаружилась невысокая дверь, закрытая занавесом из плотной ткани. Из-под неё сочился желтоватый свет факела.

— Вот вы где, Верховный коген, — радостно сказал Магон, отдёргивая занавес. В ноздри ударил тяжёлый запах сгоревшего жира, слегка разбавленный ароматом ладана. — А у вас тут душновато. Может, стоило переговорить на свежем воздухе? Или боитесь, что нас может подслушать Гаал?

— Зачем ты просил о встрече? — спросил Валидат, всем видом показывая, что не собирается скрывать недовольства. — Всё давно решено. Или в последний момент возникли трудности? Это значит, что ты плохо сделал свою работу.

— Никаких трудностей, — покачал головой Магон, оглядывая комнатку. Вряд ли старик бывает здесь часто: слишком уж аскетична обстановка для него, привыкшего к шелкам и нежной мягкости лебяжьего пуха. Скорее всего — место тайных встреч, и кабинет для одиноких размышлений. — Всё идёт так гладко, что становится даже тревожно.

— А ты не тревожься впустую, — посоветовал Валидат. Одет он был так, словно готовился ко сну: в длинную рубашку с глубоким треугольным вырезом на груди. На ногах, покрытых синими буграми вздувшихся вен, красовались мягкие зелёные туфли с загнутыми носами. — Думай лучше о своей награде, которую получишь, когда всё кончится. Ты уладил проблему с тем накаррейцем, которого судейские бросили в тюрьму?

— Да не было там никакой проблемы… — Кормчий махнул рукой, показывая, что интрига была слишком проста и не стоит внимания. — Накарреец давно кормит рыб у причала "Игольного Ушка". Судейские сразу поверили в свою ошибку: они слишком глупы. Через людей, вхожих в общину, мне удалось пустить слух о возможном нарушении Договора. Если верить их донесениям, чёрные были в бешенстве. Люблю, когда всё выходит, как задумано.

— Хорошо, — довольно закряхтел Валидат. — Люди, охваченные бешенством, способны совершить роковую ошибку, которая встанет им очень дорого. Слышал, что сказал твой король? Если община взбунтуется, тем хуже для неё: в этом случае Договор будет считаться разорванным по их вине. Плод почти созрел, сынок. Осталось немного подтолкнуть дерево, и он упадёт прямо тебе в руки.

— Судя по тому, что я видел в зале Совета, моего короля тоже охватило бешенство, — задумчиво ответил Магон. — Как знать — не совершит ли и он какой-нибудь роковой ошибки?

— Он совершит то, что должен. — Ухмылка сползла с лица Валидата, и взгляд снова стал холодным и колючим. — Предоставь это мне, сынок. Что Ночной Круг? Они в деле?

— О, да… — Усмешка вышла невесёлой, но Кормчий не очень старался. — Устроить погром на постоялом дворе согласились многие, даже пришлось выбирать, кому доверить это дельце.

— А что с храмом? — перебил его Валидат.

— С храмом? — переспросил Магон, раздумывая, куда бы присесть. Некуда, а значит, придётся простоять весь разговор на ногах. Мелкая, а всё же подлость, как раз в духе Валидата.

— С храмом, да.

— С храмом всё несколько хуже. Почти все отказались: боятся, что убийство когена лишит их удачи. Согласны лишь несколько наёмников, но я не уверен в их надёжности. Такое отребье, что им опасно доверить свинью заколоть.

— Нападение на храм — самая важная часть нашего замысла, — напомнил Верховный коген. — Необходимо, чтобы всё выглядело, как месть чёрных за суд над их единоверцем. Святотатство за святотатство. Очень важно, чтобы это было воспринято именно так. Иначе будет трудно убедить Мануила в своей правоте. Он опять замкнулся в скорлупе своего гнева и скоро станет непредсказуемым.

— Что ж, мои люди сделают всё как надо, — с какой-то тоской в голосе сказал Магон. — Если без этого не обойтись…

— Я понял, зачем ты пришёл, — кивнул внимательно наблюдавший Валидат. — Просить, чтобы я изменил план… Ясно. Что ж, сынок — для этого уже слишком поздно. Всё случится послезавтра, именно так, как планировали. Чего ты боишься? Что я выставлю тебя единственным виновником случившегося?

— Нет, — рассмеялся Магон. — Вы шутите, или держите меня за дитя? Нет, если я кого и опасаюсь, то не вас: доказательств вашей причастности довольно, они укрыты в надёжном месте, и непременно попадут в руки Мануила, если со мной произойдёт неожиданное. Скорее, меня настораживает этот ваш новый приятель, Элато. Есть в нём… Не знаю… Что-то неестественное, отвратительное.

— Забудь о нём, — поморщился Валидат. — Элато был полезен, но его время вышло. Считай, что он мёртв: Мануил не любит считать себя обязанным.

— Да, это ловкий ход — отправить его в Бирсу. Одной стрелой сразу трёх оленей… Ну, на то он и великий, наш Мануил… — Магон заметно помрачнел. — Знаете, Валидат, до того, как я перешагнул ваш порог, у меня не было чёткого понимания: зачем я здесь. А теперь вот пришло, только что… Постараюсь передать, как смогу, только не примите за умалишённого.

— Попробуй, — разрешил Валидат.

— События выходят из-под контроля. Что случится послезавтра, не предсказать ни одному прорицателю. Желая освободить поле от камней, мы схватились за самый тяжёлый камень, и я боюсь, что мы можем надорваться. Так, почему бы нам не бросить его, прямо сейчас?

— Мы не станем, — вкрадчиво ответил старик. — Поздно. Но ты прав: это очень тяжёлый камень. Не для слабаков.

— Я не слабак, — отмахнулся Магон. — Просто… Всё слишком запуталось. Мы рискуем разжечь пожар, который запросто спалит всё королевство. Во имя чего? Только не говорите мне про накаррейцев — дались они вам.

— Ты всё равно не поймёшь. — Черты лица Валидата заострились и начали проваливаться внутрь черепа: это огонёк на фитильке светильника запрыгал, озорничая. — Делай то, что должен, сынок, и не спрашивай, что дальше. Послезавтра мир изменится, а пока об этом знаем только мы и боги. Слышишь, как это звучит: мы и боги? Будто мы равны им.

— Почему для этого нужно убивать когенов? — Кормчий недоверчиво покачал головой. — Не слишком ли, Валидат, даже для вас? Это убийство приведёт толпу в бешенство…

— То, что нужно, — сказал Верховный коген, торжественно подняв вверх длинный сухой палец. — Бешеная толпа — как раз то, что нам нужно.

— Но не перегибаем ли мы палку?

— В чём дело, сынок? — Валидат нахмурился. — Никогда раньше не приходилось убивать людей? Когены сделаны из того же мяса, что и горшечники. Если ты боишься гнева богов, то твой грех я заберу на себя. Впрочем, о чём это я? Ты, кажется, и вовсе ни во что не веришь?

— Нет, отчего же, верю, — признался Магон, вытирая со лба нервную испарину. — Я верю в золото и силу, которое оно даёт.

— Золото, — удовлетворённо кивнул старик, закинув ногу на ногу. — У тебя его будет довольно. Там, в зале, стоит огромная статуя моего бога. Каждый раз, глядя на неё, я вижу определённые вещи. Какие — я расскажу тебе позже. Пока же задам вопрос: а что, глядя на моего бога, увидел ты?

— Камень, — ответил Магон после долгого молчания. — Я увидел только камень, изящно обработанный искусным камнерезом. А также слоновую кость, дерево и немного золота.

— Немного… — Старик негромко рассмеялся. — Когда я смотрю на моего бога, то вижу целые горы золота. И прекрасных женщин, изгибающих тела в танце. Реки вина и тысячи изысканных блюд. И ещё я вижу власть, равной которой в мире нет и не будет. Согласен: с виду статуя напоминает обычный камень. Но это далеко не так — просто надо знать, куда смотреть. Подойди ближе и наклонись.

Магон сделал пару неловких шагов и послушно нагнул голову — словно лунатик. В руке старика блеснуло лезвие, до этих пор тщательно скрываемое в рукаве. Отреагировать Кормчий не успел: все мышцы стали вдруг деревянными. Не успел он, и испугаться, как следует: нож быстро чиркнул по волосам, и в руке Валидата осталась срезанная прядь.

— Зажги огонь и смотри в него, — приказал он, показывая на маленький жертвенник, где на дне плескалось немного масла. Магон повиновался, с удивлением отмечая, что движения становятся всё более неловкими. Похоже, разговоры о том, что Валидат умеет подчинять людей одним только словом, правдивы.

— Скажи мне: что ты видишь? Ты видишь горы золота и прекрасных женщин? Или власть, равной которой нет в мире?

— Нет, — прошептал Магон, глядя, как шипят и корчатся в огне его волосы.

— Так что же ты видишь? — спросил Валидат, почёсывая бороду. — Скажи мне, сынок. Не бойся, я не держу тебя за разум. Это ни к чему — ведь мы с тобой союзники. Подумай хорошенько: я действительно хочу, чтобы ты понял.

— Я вижу пепел, — прохрипел Магон, уставившись на пламя широко открытыми глазами. — Просто пепел.

— Рано или поздно мы все станем пеплом, — сказал Валидат, мягко отстранив Кормчего от стола и задув жертвенное пламя. — Так, почему бы не попробовать стать камнем, сынок? Таким тяжёлым, чтобы и тысяча умников вроде нас с тобой не сдвинули? Рискнуть стать богом?

— Я не верю тебе, Валидат, — сказал Магон, кляня себя за проявленную слабость. Головокружение прошло, и в голове остался лишь неприятный осадок, что-то вроде следа от прикосновения грязных пальцев. — Там, в зале, стоит только одна статуя. Может, золото и женщин ещё можно поделить пополам, но не власть, тем более такую, какой ещё не знал мир. Ты просто используешь меня, пока я приношу пользу. А потом поступишь со мной, как с тем накаррейцем.

— Ну, а на что боги, в которых ты не веришь, дали тебе такой острый разум? — Валидат был доволен собой. — Или ты утратил чутьё торговца, сынок? Разучился оценивать допустимый риск и возможную выгоду? Думаю, что нет, иначе бы я не стал иметь с тобой дел. Я уверен, что ты всё-таки уговоришь себя прикончить этого когена. Хотя бы для того, чтобы порадовать старика.

— Хорошо, — сказал Магон, чувствуя, как под его ногами проваливается земля. — Будь ты проклят, Валидат. Да будет так.

INTRO 3

Семнадцатью годами позднее. Замок Бирса.

ТИННИТ

Ночь была неправдоподобно тиха и пуста.

Каждый, кто живёт в замке, знает — в нём никогда не бывает полной тишины. По коридору, топая и бряцая железом, движется стража, за закрытыми ставнями воет ветер, трещат, рассыхаясь, старые доски перекрытий. Днём на эти шорохи не обращаешь внимания. Но, как только стемнело — они тут, как тут.

В эту ночь всё было иначе, словно плотная пелена тумана, подступившего к старым стенам, поглотила все на свете звуки. Остатки живого, спрятавшись за камнем и подсыхающей кровяной дорожкой, затаились, оцепенев в ужасе, как мышь перед глазами змеи-гремучки. Даже свечка на столике перед кроватью горела ровно и беззвучно.

Лишь однажды, часа через два после захода солнца, уединение Тиннит нарушило невнятное бормотание из комнаты сверху: кто-то молился, стоя на коленях и раскачиваясь. Кончилось это так же неожиданно, как и началось. Наверное, наверху осознали бессмысленность молитв.

Далеко за полночь давящая тишина и душный полумрак всё-таки добились своего. Буквы, нарисованные давным-давно умершими переписчиками, стали скакать перед глазами, цепляться друг за друга выцветшими крючками. Только что прочитанное сразу теряло всякий смысл.

Тиннит вставала с постели и, забыв о строгом приказе брата, настежь распахивала ставни, надеясь, что прохладный воздух с гор освежит тело и прогонит дремоту. Но за окнами были только угрюмая чёрная стена и удушливая, безветренная ночь. Смотреть на это не было сил, и девушка захлопывала ставни. Однако звук, который должен был эхом разнестись по всем коридорам, выходил негромким, словно завязшим в тумане.

Отойдя от окна, Тиннит в изнеможении падала на кровать и кричала служанку: помочь снять платье. Не получив ответа, она кричала снова, теперь уже от страха: настолько беспомощно звучал её одинокий голос. Служанка была мертва: удушилась шёлковым хозяйкиным поясом ещё утром.

В комнате стояла духота, а платье было сшито из плотной ткани. Оно туго обтягивало грудь и воздуха не хватало. Извиваясь как змея, пытаясь зацепить непослушные мелкие застёжки, девушка плакала: без чужой помощи ей удавалось лишь растянуть ворот. Пот смешивался с ароматическими маслами, плотная подкладка впитывала эту смесь, не пропуская наружу. Тиннит казалось, что её тело плавает в горячей ванне, полной благовоний.

Оставив попытки освободиться, девушка затихала, и только слёзы катились по её щекам, смывая белила. Растворившийся в слезах чёрный порошок кохл, которым красавицы красят ресницы, чтобы глаза казались больше, стекал вместе с белилами, оставляя грязные полоски. Сон не шёл. Тиннит ворочалась на кровати, пачкая простыни, затем вставала поменять догорающую свечу.

Пока новая свеча разгоралась, девушка наливала воду в продолговатое оловянное блюдо. Тёплая вода не приносила свежести и облегчения, только смывала следы белил и кохла. Вытерев лицо, девушка разглядывала себя в круглом бронзовом зеркале, начищенном до блеска мелким песком. Зеркало беспощадно отражало припухшие веки и пятна под глазами.

Устало вздохнув, она ставила подсвечник на край столика и долго смотрела на открытые шкатулки с порошками и палочками для их нанесения — толстыми, тонкими, из слоновой кости, кедра и серебра. Потом брала одну из палочек и начинала восстанавливать смытое слезами, потом и водой.

Когда Константин постучал в дверь, Тиннит лежала в постели с книгой в руках, мысленно вознося хвалу всем богам за то, что успела навести красоту. Шаги на лестнице она услышала, накладывая кохл на уголки глаз. Даже не сами шаги, а только их эхо. Конечно, девушка сразу узнала походку брата и поняла, что он поднимается к ней. Сердце застучало громче.

— Времени достаточно, — сказала она своему отражению в зеркале. — Не хватало ещё, чтобы он увидел меня такой.

Он увидел её именно такой, какой она хотела: слегка раскосые глаза, умело нарисованный изгиб бровей, тени, подчёркивающие выпирающие скулы, тяжёлые длинные волосы, падающие на худенькие плечи.

— Брат, — сказала она, приподнявшись на локтях. — Ты вернулся.

— Можно войти? — спросил он, переступив порог. — Почему ты не спишь?

— Я ждала тебя. Ты обещал зайти, когда всё выяснится…

Король присел на краешек кровати. У Тиннит перехватило дыхание: кожа его лица отливала синим, а губы в тусклом свете казались вообще чёрными. Вскочив, она протянула руки к брату и нежно прикоснулась к его щекам.

— Что с тобой? Что случилось?

Константин, закрыв глаза, покачал головой:

— Всё хорошо.

— Твои глаза… Они стали какие-то пустые.

Мягкие пальцы лёгкими движениями пробежались по глазам, губам, носу — словно тёплые лучики солнца. Король поймал их в ладони и поцеловал.

— Щекотно, — сказала девушка — Пора звать цирюльника.

— А может, я решил отпустить бороду? Королю пристало выглядеть солидней. Кто будет повиноваться юнцу с тремя волосинками на подбородке?

— Отпустить бороду? — звонко рассмеялась сестра, и от звуков её голоса Константина бросило в жар. Он отвёл глаза в сторону, где на смятых простынях были рассыпаны свитки и старые фолианты в обложках из потрескавшейся кожи.

— Что ты читаешь? — спросил он, открыв наугад одну из книг. Пергамент был покрыт вязью непонятных значков. — Это что, магия?

— Почти. Это стихи.

— Почитай мне.

— Нет… — Тиннит нахмурившись, накрыла фолиант подушкой.

— Почему? Что в них не так? И вообще — что это за язык?

— Старый язык. Очень, очень старый. Меня Валидат научил… — И тут же, встрепенувшись, сестра вскочила на колени, заглядывая в глаза: — Он жив?

Их лица почти соприкасались. Горячее дыхание обожгло губы Константина и он отстранил сестру — нежно, но твёрдо.

— Я не знаю.

Чёрные огромные глаза не успокаивались, умоляли, заполняя собой всю комнату. Чувствуя, что вот-вот взорвётся, король поднялся с кровати.

— Почитай мне эти стихи, Тиннит. Или ты ждёшь, чтобы я тебе приказал?

Сестра прижала книгу к груди и замотала головой.

— Я боюсь, что они тебя расстроят.

— Ну, я думаю, от твоих стихов будет не больше вреда, чем… — Константин замолчал, глядя на то, как огонь свечи мечется между двумя бронзовыми зеркалами, образуя стройные ряды круглых жёлтых тоннелей.

Тиннит раскрыла книгу на коленях и начала чтение. Константин понял, что слышит такой язык впервые. Глухие, но твёрдые звуки чередовались со звонкими, шипящими. Уловить ритм стиха было несложно, тем более, что сестра слегка раскачивалась всем телом, вгоняя себя в транс.

Когда стихотворение закончилось, никто не издал ни звука. Книга сползла с накрытых шёлком коленей и упала, закрываясь. Тиннит подняла руки к потолку и потянулась вверх, разминая уставшую спину. Затем ладони легли на ключицы, поглаживая их сквозь плотную ткань, добрались до грудей, ставших в таком положении более выпуклыми, и медленно поползли ниже, к талии.

— Очень красиво, — сказал Константин, зачарованно наблюдая за путешествием ладоней. — Кто написал эти стихи?

— Ты не мог бы помочь мне? — Тиннит улеглась на бок. — Здесь так душно…

— Кто написал эти стихи? — повторил король. Тиннит подтянула к себе подушку и обняла её, прижимая к груди.

— Один поэт из очень древнего народа, теперь его нет. Говорят, когда-то этот народ владел половиной мира. А потом королевство пало: последний правитель оказался предателем.

— Как такое возможно? — удивлённо спросил Константин. Сестра, покусывая уголок подушки, не отвечала. — О чём они, эти стихи?

— Они об одиноком короле, сидящем на облачном троне и чёрных птицах, которые слетают с луны, принося с собой кошмары. Король просит их улететь, предлагая в откуп золото, свою корону, а под конец и жизнь. Но птицы только смеются над ним: ведь он уже давно потерял всё, что имел.

— Очень похоже на меня, — Константин зажмурился, подавляя волну дурноты. Окружающие предметы снова потеряли чёткость, их контуры стали расплывчатыми, танцующими. — Как поэт, умерший тысячи лет назад, мог это предвидеть? Валидат не говорил тебе?

— Нет… — Тиннит затрясла головой так яростно, что Константин услышал звон её серег. — Валидат не видел этого стихотворения, я сама его нашла. Он всего лишь научил меня разбирать знаки. И… вовсе это не про тебя! Думать так — это… Лучше уж удавиться и лежать во дворе с высунутым языком!

Нащупав край кровати, король снова присел на неё.

— Сегодня я шёл сквозь него, Тиннит. Сквозь туман.

— О чём ты говоришь? — округлила глаза сестра.

— Магон уговорил меня: нам надо было пройти к воротам. Он был вокруг… Так близко, что можно дотронуться.

— Я… не понимаю.

— Мы были покрыты свежей кровью. Но всё равно мне было страшно… Одно дело знать, что она даёт защиту, другое — оказаться с этим лицом к лицу. Да, Тиннит, лицом к лицу. Потому, что она живая, эта тварь.

— Боги, — только и смогла прошептать девушка.

— Он серый и плотный, как… — Константин запнулся, подбирая слово. — Как камень, растворённый в воздухе. Я поднял руку, чтобы дотронуться до него. Не самая удачная мысль, признаю. Но мне вдруг захотелось сделать это: словно кто-то толкнул в спину. Он колыхнулся ко мне, и сразу отдёрнулся обратно, почуяв кровь. И мы пошли к воротам, а эта пелена нависала над нами. И наблюдала.

— Я бы, наверное, тут же завизжала и бросилась бежать, — призналась сестра. — Ты истинный король, храбрый, как барс.

— Что толку с моей храбрости? — горько усмехнулся Константин. — Даже свежая кровь не способна уничтожить его, только задержать на время. Чтобы я мог и дальше показывать свою отвагу, пришлось пустить под нож три четверти подданных. А ведь люди — не скот, Тиннит… В том смысле, что они не могут плодиться быстро, подобно козам. Отчего он так мучается, этот король из старой книги? Птицы терзают его за предательство?

— Не знаю, — прошептала Тиннит, высовывая голову из-за плеча и с тревогой заглядывая брату в глаза. — Помнишь, я рассказывала тебе свои детские сны о человеке, который сидит на троне. О том, чьё лицо скрывает туман?

— Почему птицы отказались взять его жизнь? — Лицо короля исказила странная ухмылка, словно Константин изо всех сил пытался улыбаться только левой половиной рта. — Может, потому, что он уже мёртв?

Тиннит, привстав на коленях, обняла брата сзади. Тот не шевельнулся.

— Я же говорила, что стихи расстроят тебя.

— Неважно. Я чувствую, что в этих стихах скрыто нечто, способное дать ответы на многие вопросы. Этот король, из твоих снов… Что он тебе говорил?

— Говорил, что настанет день, когда я вернусь к нему и стану его королевой. И что этот день близок, как никогда.

— О, да, он не ошибся, — прошептал Константин. — Может, это какой-то забытый бог говорил с тобой?

— Если что-то и поможет нам, то не древние стихи, мой брат, — прошептала Тиннит в тёплое ухо, и кудрявый завиток пощекотал её губы. — И не боги, которые давно оставили нас.

— Как ты можешь знать наверняка?

Она засмеялась, легко и весело.

— Я же сама богиня, ты забыл? Тиннит, лицо Гаала, полная луна, беременная новыми снами, и открытая ладонь. Богиня — девственница твоего народа. И я не покину тебя, мой король. Я — та, кто даёт тебе силу. Я — твоё сердце барса.

Константин вздрогнул и попытался подняться. Сестра ещё сильнее сжала руки, зарывшись лицом в его длинные волосы.

— Если нам суждено умереть, то мы умрём вместе, — сказала она, целуя в шею. Король дёрнулся, словно от прикосновения раскалённого железа, и обмяк, подчинившись магии маленьких тёплых пальцев, бегающих по шее, плечам, лицу.

— Тиннит, — только и смог ответить Константин. Её ладони пахли сандаловым деревом, были сухими и горячими. — Ты не умрёшь. Я тебе клянусь, всем, что у меня ещё осталось.

— Конечно, повелитель, — рассмеялась сестра. Теперь её голос звучал хрипло, а дыхание участилось. — Боги не умирают.

Её ладонь заползла под ворот рубашки и опустилась вниз к груди, по пути сжимая кожу, царапая её ногтями. Константин поймал ладонь, прижал к груди и развернулся вполоборота, глядя в горящие глаза.

— Ты устал, мой король, — проговорила Тиннит, вытаскивая руку из-под рубашки. — Почему бы тебе не прилечь?

— Спасибо, сестра. Я непременно усну, если прилягу. Лучше пойду к себе.

Тиннит, соскочив с постели, на цыпочках оббежала кровать и с разбегу бросилась на сидящего брата спереди. Константин покачнулся, пытаясь сохранить равновесие, но девушка, прижав его голову к своему животу, не дала ему упасть.

— Засыпай. Богиня — девственница будет беречь твой сон.

Тёплое и мягкое обволокло сознание Константина. Его пальцы блуждали по спине сестры, вдоль хребта, нежно ощупывая каждый выпирающий позвонок. Тиннит простонала, еле слышно. Константин почувствовал, как худенькое тело пробила короткая дрожь, будто в его пальцах скрывался огонь.

— Падай, — тихо сказала она. — Ну, почему ты так упрям?

Шёлк платья был горячим, влажным, пах сандалом, мирром и разгорячённым женским телом. Вдохнув этот аромат, король задержал дыхание, будто стараясь запомнить навсегда, а потом опустил руки и поднял глаза вверх.

— Мне пора…

— Может, это последняя ночь, — ответила сестра, тяжело дыша. — Может быть, последняя…

— Увы, Тиннит, боги посмеялись над нами, сделав братом и сестрой. Пусть у нас и разные матери — я не могу, правда…

Руки девушки соскользнули с его плеч и безвольно повисли, словно мёртвые. Оставив её стоять у кровати с опущенной головой, король повернулся и, проклиная себя самыми чёрными проклятьями, направился к двери.

— Может, тогда ты хотя бы поможешь мне снять платье?

— Тиннит…

— Я не справлюсь сама. Вот, гляди…

Константин, вздохнув, обернулся. Сестра стояла к нему спиной, убрав волосы вперёд и изогнув шею в одной из тех поз, что получаются у красивых девушек её возраста сами собой.

— Видишь, сколько там застёжек? А моя служанка сегодня удавилась, как назло… Я сейчас задохнусь.

— Я сейчас же велю найти тебе другую служанку. Или любую женщину, пусть даже высокородную…

— Нет больше служанок, брат. И женщин тоже нет. Я последняя, кажется. Что же мне, теперь, ходить в этом платье до самого конца?

Тиннит повернулась, укоризненно глядя на брата.

— Я… Ни разу не делал этого. — Тут горло Константина сжала невидимая рука, и он подавился кашлем.

— Ты не поверишь, но и я тоже ни разу этого не делала. Так что, позовём того, кто набил на этом руку? Скажем, Кормчего? Уверена, он справится, но каково будет тебе смотреть, как сестру короля трогают пальцы торговца шерстью?

Тиннит рассерженно сверкнула глазами и раздражённо притопнула маленькой босой ступнёй:

— Ну же! Или испугался?

Крючков и правда оказалось едва ли не сотня. Маленькие, с ячменное зёрнышко, они скрывались в складках, цепляясь друг за друга острыми гранями.

— Ты знаешь, мне тоже снились сны перед тем, как всё началось, — сказал Константин, стирая пот со лба. Очередной крючок оказался слишком маленьким, и король мягко подтолкнул девушку вперёд, к центру комнаты, где света было больше. — Такие странные… Не знаю, как рассказать…

— Расскажи, как можешь… — Сестра пожала плечами, отчего с трудом найденная застёжка выскользнула из пальцев. — Я пойму.

— Мне снилось, что я король. Но не здесь, а где-то далеко, в странном городе, что носил моё имя. Может, его проще разрезать? Сейчас я принесу нож.

— Король сдаётся? — обернулась через плечо девушка. — Львёнка Бирсы победило простое женское платье?

Константин негромко выругался — не удержался.

— Прости. — Тиннит вслепую закинула руку за спину и, наткнувшись на пальцы, нежно погладила их. — Что там с твоими снами? У тебя была королева?

— Не помню. Помню, что город находился в осаде. Какие-то смуглые люди с головой, замотанной тканью, похожие на пустынников. Их было столько, что мои воины, убивая их, падали прямо на поле боя, но не от ран, а от усталости. А ещё у меня были красные сафьяновые сапоги с золотыми орлами…

— Ты победил?

— Я не помню… Как будто что-то ударило меня сзади, и я проснулся, точнее, Лонго разбудил меня.

Платье, расстёгнутое до половины, держалось только на плечах, свисало с них двумя алыми полосами, открывая голую спину цвета расплавленной бронзы. Запах женского пота и растаявших ароматных шариков стал плотнее.

— Давай я сделаю вот как… Так тебе будет удобнее…

Тиннит наклонилась вперёд, изогнув шею в другую сторону. Мышцы и связки пришли в движение. Это движение, словно набегающая волна, разбилось об острые грани хребта, и позвонки сдвинулись с места, туго натянув кожу. Пальцы Константина дрогнули, и застёжка снова вырвалась из них.

— Валидат говорил, что, когда приходит этот туман, приоткрываются двери в другие миры. Не открываются совсем, а приоткрываются. Может, все эти сны, стихи, и пророчества — просто сквознячки через неплотно прикрытые двери?

Оставался последний крючок, и, Тиннит, чувствуя это, нетерпеливо переступала с ноги на ногу. Капля пота медленно ползла вдоль позвоночника.

— Может, получится открыть эту дверь шире, чтобы можно было пройти?

Тиннит повела плечами, и платье с глухим стуком упало на пол. Переступив через него, она вздохнула, глубоко и радостно, будто сбросила постылую ношу. Её освобождённое тело, покрытое потом и дорожками от растаявших шариков, переливалось в бронзовом свете, и, казалось, пело.

— Если у тебя получится открыть их настолько широко, чтобы мы прошли, держась за руки, я согласна.

— Договорились.

Где-то внизу, на первом ярусе башни, послышались звуки, приглушённые каменными стенами — чьи-то голоса и шаги.

— Я красивая? — спросила сестра, изгибаясь в танце под одну только ей слышимую музыку. Амулет в виде ромба, свисающий между грудей на тонкой золотой цепочке, подпрыгивал в такт её движениям, вспыхивал, отражая свет, и тут же гас, становясь почти невидимым. Внизу раздался звук падения, потом по полу протащили что-то тяжёлое, хлопнув дверью.

— Они идут сюда. Что-то случилось…

— Я знаю. Это Лонго. Только он носит доспехи даже ночью. Он, наверное, и спит в них.

— Порой мне кажется, что он вообще не спит. Сейчас он пройдёт мимо моей комнаты, не найдёт меня и направится к тебе. Может, накинешь что-нибудь?

Король показал на скомканное платье. Сестра весело сверкнула зубами и наклонилась над блюдом для умывания:

— Ну, нет. Ты столько труда потратил… Что мне сейчас нужно, так это холодная вода… Не поможешь вытереть спину?

Константин покосился на протянутый кусок ткани и покачал головой. Тиннит, пожав плечами, прижала мокрое полотенце к животу.

— О, боги, что за блаженство… Думаешь, что-то важное?

— Наверное, ещё кто-нибудь умер. Последнее время вести бывают только плохими, кто бы их ни приносил. Накинь что-нибудь, прошу тебя…

— Только если повернёшься и перестанешь отвечать мне затылком. Ты весь в доспехах, мой король, как и твой Лонго. Ничего живого, только железо и медь.

— К чему всё это, Тиннит?

В коридоре скрипнула дверь, и забухали тяжёлые латные сапоги. Лонго направлялся к покоям в самом конце крыла. Когда шаги поравнялись с дверью, король негромко произнёс:

— Лонго, я здесь. Не стоит будить весь замок.

Телохранитель встал как вкопанный, лязгнув панцирем.

— Что произошло? Без меня никак не обойтись?

— Нет, повелитель, — раздалось из-за двери, глухо, словно Лонго докладывал из большой рыбной бочки. — Дело чрезвычайное. Прошу поторопиться: он долго не протянет.

Сзади послышалось шлёпанье босых ног, голое тело обрушилось на короля и повисло на плечах. Огненные губы жарко прошептали на ухо:

— Валидат… Он всё-таки выжил! Я знала!

Потолок закачался, поплыл перед глазами. Сбрасывая с себя весь груз, который нёс весь бесконечный день, Константин почувствовал, как становится лёгким и невесомым. Ноги подогнулись, и он, цепляясь за воздух, рухнул в горячие влажные руки разобранной постели.

ГЛАВА 3. НЕИЗБЕЖНОСТЬ

Накарра Дальняя.

АСКЕ

— Вон за той горой были земли моего брата, — сказал Разза, отдышавшись. Кожа на его заострившихся скулах отливала позеленевшей бронзой. Морщины, пересекавшие лоб, стали глубокими и чёрными от пыли. — Саал-Зава, Гневный Бык, отец королевы Гевы. Жаль, что он так и не узнал, что приходится Мануилу тестем. Надеюсь, Судья будет благосклонен к нему.

— Что случилось? — спросил Аске, протягивая Старшему флягу, на дне которой ещё плескалась пара глотков. Тот, скривившись, отмахнулся.

— Его замок сжёг гуч Боргэ. Четырнадцать… Или пятнадцать лет назад. По какому-то давно забытому поводу. Вроде бы чей-то прадед убил другого прадеда. Это было давно: никто уже не помнит, что случилось на самом деле.

— Четырём тысячам всадников здесь не развернуться, — отметил Аске, подвязывая флягу к поясу. — Оборонять эти земли может и сотня лучников.

— Столько у него не было, — ответил Разза, кашляя на ладонь. Сердце Аске дёрнулось, но плевок, на счастье, оказался чёрным от пыли, а не красным. — В битве с Ойнасом брат потерял почти всех воинов. За десять лет он так и не сумел восстановить утраченное, зато нажил много врагов. Не думаю, что в момент осады у него было больше дюжины умеющих держать копьё с нужной стороны.

— Печальная история, — только и смог ответить Аске.

— Моей вины в том нет. Я предлагал ему деньги, помощь, но брат был слишком упрям и заносчив. В конце концов, он рассорился с Боргэ, и… Погибли все. Выжили только мои племянники — Гева и Элато. Чудо, не иначе. Если б я верил в богов, то решил бы, что без них здесь не обошлось. Продолжим путь.

— Хорошо, Старший, — согласился Аске. Окинув взглядом поросшую лесом гряду, за которой начинались земли сумасбродного брата, он оторвался от искривлённого ствола и хрустнул спиной. — Продолжим.

Сказать это оказалось едва ли не сложнее, чем сделать. К счастью, самое страшное, кажется, осталось позади.

Вниз шли тем же путём. Наверное, он был самым коротким, но вряд ли самым удобным. Поднимаясь, можно было обдумывать свои дальнейшие движения, спускаться же пришлось вслепую — и сразу начались неприятности. Поплывшая земля то и дело оседала, проваливалась под ногами, совершенно неожиданно. Чтобы не сползти вниз, приходилось крепче держаться за скользкие ветки, которые норовили вырваться из рук. Хорошо ещё, что спускались налегке, плотно набив поклажу камнями и побросав её в пропасть.

В конце концов, пришлось прибегнуть к помощи верёвки, обернув её вокруг ствола потолще и завязав хитрым узлом. Спустившись, следовало лишь встряхнуть грязную плетёную змейку определённым образом. Узел слетал, и она тут же падала к ногам. До того, как вспомнили о верёвке, всем пришлось покататься по жидкой грязи: на животах, спинах, кувырком.

Основные проблемы доставлял раненый Риго: с каждой минутой силы покидали арбалетчика. Начал спуск он довольно бодро, но уже через несколько десятков локтей осоловел настолько, что его пришлось поддерживать.

Всё случилось примерно на середине спуска, в месте, которое Аске, будь его воля, обошёл бы стороной за тысячу локтей. Здесь выходили наружу пласты серого сланца — мягкого, покрытого трещинами. Здесь можно было опереться лишь на плоские каменные чешуйки, покрытые скользким зелёным налётом. Чешуйки скрипели и шевелились, любое торопливое движение грозило падением.

Риго шёл последним. Оставшись наедине с верёвкой, арбалетчик долго пыхтел, качался, словно пьяный. Движения его были неловкими и вялыми. Пропустив верёвку под бедром больной ноги, он прогнал её сквозь болтающееся на поясе кованое кольцо, завязал скользящий узел и забросил свободный конец за плечо, перекрестив грудь. Аске понял, что он пытается сделать: подобный способ был изобретён горцами и применялся для спуска с тяжёлой поклажей.

Но даже этот щадящий способ не помог. Риго старался отвести раненую ногу в сторону от скалы, но она слушалась плохо. В результате солдата закручивало и бросало боком на острые камни. Не в силах видеть неизбежного, Аске отвёл глаза, Разза же напротив, смотрел внимательно и несколько раздражённо. Похоже, рассматривал раненого лишь как досадную помеху.

Упал арбалетчик так: здоровая нога поехала на скользком от плесени камне, и тот вывернулся из скалы, как гнилой зуб. Верёвка натянулась, зазвенела и вырвалась из ослабевшей руки. Риго рухнул вниз, однако пролетел немного: верёвка перехлестнула поясницу, туго затянувшись на железном кольце. Переломленное в поясе, тело повисло в воздухе.

— Замечательно, — процедил сквозь зубы Разза. Тело крутилось над его головой, безвольно раскинув руки. — О чём ты только думал?

— Жить хотел, — простонал арбалетчик, не открывая глаз. — Прости, Старший. Думал, как-нибудь дотяну…

— Нож при тебе?

— Сейчас… — Свисающие вниз руки ожили, потянулись к поясу. Даже такое простое движение потребовало от бедолаги запредельных усилий: лицо и шея стали багровыми. — Да, вот он… Чудом не выпал. Дай мне минуту, Старший.

— Старший… — Аске шагнул вперёд. В голове колотилась только одна мысль: не может быть, чтобы не было другого выхода. — Может быть, дать ему больше времени? Если попробовать ослабить узел…

— У тебя есть эта минута, — сказал Разза, не слушая. — Только потому, что я не могу бросить тебя на скале, как бы мне этого не хотелось. Человек, меняющий лица, идёт по нашим следам, и я не хочу, чтобы ты попал в его руки живым.

— Не беспокойтесь, Старший, — ответил Риго, и надолго затих. Рука с ножом сновала под задравшейся рубахой: арбалетчик вслепую пилил впившуюся в тело верёвку. Судя по искривлённому от боли лицу, полосовал глубоко и щедро. Скоро сверху обильно закапала кровь.

— Почему он не сказал, что не в силах продолжать путь? — спросил Аске — просто для того, чтобы не молчать. — Мы могли бы оставить его в деревне…

Разза выжидающе смотрел вверх из-под ладони. Аске повернулся к скале спиной, осознавая, что выглядит этот его поступок глупо и малодушно.

Звук разбивающейся о камни плоти раздался почти сразу. Был он точно таким, как представлялось: одновременно глухим и тошнотворно-сочным. Потом за спиной прошелестели тихие стариковские шаги, и, как не хотелось этого делать, пришлось повернуться — чтобы не выглядеть полным дураком.

Как ни странно, Риго был ещё жив, хотя упал на спину плашмя и, наверняка, раздробил себе и хребет, и затылок. Изломанное тело сотрясали мучительные судороги — совсем как при собачьем кашле, под самый конец. Когда у больного больше нет сил отхаркивать кровавую жижу, и она, поднимаясь к горлу, душит его, медленно, неотвратимо.

Переселив себя, Аске подошёл ближе и присел рядом. Карие глаза Риго были широко распахнуты и покрыты красной сеточкой лопнувших сосудов.

— Ног… Не чувствую, — признался арбалетчик, брызгая изо рта алыми каплями. — Наконец-то… А то так болела, сука…

Разза смотрел в сторону, всем видом выражая недовольство непредвиденной задержкой.

— Прощай, Риго, — сказал Аске. Чувствовал он себя при этом донельзя глупо: слова, которые хотелось сказать, вдруг показались нелепыми. — Ты пытался, друг. Ты пытался, но не вышло.

— Ага, — согласился Риго. — Это уж точно… Мой нож… Вон там, на камнях…

— Что ты хочешь, чтобы я для тебя сделал? — спросил Аске, поднимая неожиданно тяжёлую, горячую, словно уголь, ладонь. — Помочь тебе?

— Не-ет… — прохрипел умирающий, едва заметно покачав разбитой головой. Даже такое лёгкое движение сместило что-то внутри, и из уголков рта потекло, обильно и безнадёжно. — Что я, девочка, что ли? Сам справлюсь. А ты иди, командир. Глянь, сколько верёвки осталось — может, вам хватит?

— Хорошо… — Аске положил лезвие на залитую кровь грудь и накрыл сверху чужой ладонью. Почувствовав холодную сталь, она ожила, зашевелилась.

Обрезанной верёвки оказалось десять локтей. Аске не торопился, мотал на руку медленно, считал вслух. Перед тем, как повернуться, поглядел наверх: остальное болталось на недоступной высоте. Пропала верёвка.

Риго лежал вытянувшись и сложив руки на груди. Из перечёркнутых запястий уже не текло, да и вытекло-то всего ничего. Похоже, всю кровь солдат потерял раньше и только притворялся легко раненным.

— Десять локтей всего осталось, — сказал Аске Раззе, зачем-то помотав скрученной верёвкой перед самым его носом.

— Ну, так выбрось, — сварливо ответил Старший. — Что с неё толку: она всего лишь обрывок. Что толку с мертвеца — теперь он просто кусок гнилого мяса.

Аске молчал, и Разза неожиданно разозлился.

— Думаешь, я не скорблю по нему? Он служил мне шестнадцать лет, и его отец служил двадцать. Что мне теперь в этих годах? Что толку в пустой скорби? Лучше бы они остались живы: сейчас их помощь не помешала бы!

Спорить со Старшим Аске не решился — благоразумно прикусил язык и продолжил спуск, страхуя старика снизу. К счастью, каменных стен больше не попадалось. Спустя короткое время молодой накарреец остановился перевести дух на нешироком уступе и вдруг узнал его: здесь он отдыхал при подъёме, тысячу тысяч лун назад. Неожиданное открытие наполнило сердце надеждой.

Первым снова заговорил Разза, во время короткой передышки. На этот раз и протянутой фляги не отказался — видно, подошёл конец и его силам.

— Хочешь спросить что-то?

— Нет, — подумав, ответил Аске.

— А если я прикажу?

— Что мы здесь делаем? — Странно, вроде бы сначала хотелось спросить о другом, но в последний момент вырвалось именно это, нелепое. — За что погибли Деван и Риго? Был ли в этом всём хоть какой-то смысл?

— Проще объяснить тебе, как устроен мир. Но, боюсь, это займёт слишком много времени. — Старик невесело усмехнулся. — Если вкратце, всё просто: существуют свет и тьма. Это знание доступно любому, но люди предпочитают не знать. Есть ли смысл в том, что мы делаем? Каждый решает это для себя сам.

— О каком знании ты говоришь, Старший?

— О том, что рассыпано под нашими ногами: наклоняйся да подбирай, только не ленись. Многие слышали что-то, многие видели, но лишь очень немногие задумались. Толстый Хо знает немало. Твой король, Мануил — изрядно. Этот ублюдок, Валидат, подозреваю, тоже: иначе к чему ему старые таблички и изъеденные мышами кодексы? Всего, однако, не знает никто, даже я. Ты упоминал, что слышал легенду о Белом Быке?

— Конечно, — осторожно ответил Аске. — Слышал.

— И кто же он, по-твоему — Белый Бык?

— Сын королевы Гевы.

— Вот видишь: ты уже знаешь гораздо больше прочих. И что же он сделает, когда вырастет?

— Станет править Накаррой — мудро и справедливо.

— В некоторых старых книгах, которые так любит Валидат, сказано иначе: "всем миром", — сказал Разза, возвращая пустую фляжку. — Лично я всегда верил в это. И теперь близок к цели, как никогда. Зря, что ли, старался тридцать лет.

В голове Аске всплыла неподходящая мысль, и от этой мысли позвоночник обдало холодом. Однако наблюдательный Разза всё прочёл по лицу.

— Чего мнёшься? Боишься спросить: можно ли вывести предсказанного Повелителя от случки породистых родителей? Будто охотничью собаку, быструю как ветер? Можно. Особенно, если тебе не оставили другого выхода.

— Кто? — спросил Аске, не поднимая глаз.

— Те безумцы с каменными серпами. Они также верят, что грядёт Повелитель мира. Но его правление не будет справедливым, и не станет мудрым.

— Король? — не смог удержаться Аске. Вместо ответа старик беззлобно потрепал его по щеке. Пальцы Раззы были холодны, как лёд, их прикосновение обожгло кожу. — Кто вы такой, Старший? На самом деле?

Разза ответил не сразу. Он словно припоминал что-то, шевеля губами, проговаривая про себя какие-то слова.

— Я — последний из немногих. Тридцать лет назад нас оставалось всего пятеро — тех, кто знал достаточно для того, чтобы действовать. Трое погибли на том холме, где стоит разрушенная башня. О четвёртом я ничего не слышал очень, очень много лет. Может, есть и другие, но я никогда их не встречал.

Услышав это, Аске облизал пересохшие губы — против воли. И Разза снова истолковал его слабость верно.

— Да, мой пытливый помощник, ты не ошибся: битва состоялась вблизи от башни не случайно. Башню разрушили именно мы. Именно мы вызвали туман, мы уничтожили армию Ойнаса. Не Смотрящие. Слепцы не умеют этого: их задача всего лишь чувствовать приближение тумана.

Что же такое этот туман — завертелось на языке, и Аске сжал его зубами.

— Так я стал одинок, — задумчиво продолжил Старший. — Некому было дать мне совет, потому пришлось действовать на свой страх и риск. Теперь, когда осталось всего три луны до завершения работы всей моей жизни, древний враг проснулся. Всё снова повисло на волоске. И я, в который уже раз, спрашиваю себя: правильно ли поступал все эти годы?

Разза сложил пальцы щепоткой и показал насколько он тонкий, этот волосок. Его глаза горели мрачным огнём. Не задумываясь о том, что делает, Аске преклонил колено: вдруг показалось, что это именно то, чего сейчас от него ждут.

— Вы не одиноки, Старший.

— Увы… — Жёсткая ладонь взъерошила его волосы. — Хотя, может, ты и прав, сам того не понимая. Ты стоишь на правильной стороне, Аске. На стороне людей, служащих свету. Нас сотни, и даже мне неведомо, к чему в итоге приведут общие усилия. Я лишь сплетаю нити, но не пряду их.

— А кто… прядёт?

— Не знаю. Может, кто-то наблюдает и за мной, но по известной лишь ему причине не вмешивается. Всё может быть. Мир слишком велик и слишком стар.

— Кто… Кто вы такие?

— Издревле нас называли по-разному. Кто — Гончими, кто — Псами. Слуги Короля нарекли нас Непрощёнными: у них были на то причины. Мы же не звали себя никак: пока ей не дашь имени, пустота остаётся пустотой. Есть лишь один символ, по которому можно отличить своих: ребёнок, дитя на престоле. Увидишь такое на печати, на знамени, на стене дома, знай — там тоже служат свету.

— Позволь мне стать одним из вас, — благоговейно прошептал Аске. — Позволь служить грядущему Повелителю…

— Ты уже служишь ему, — хмыкнул Разза. — Значит, ты уже один из нас. Однако на сегодня хватит, Аске. Знание похоже на недоваренный рис. Проглотишь слишком много, и тебя разорвёт изнутри. Хватит отдыхать: человек с тысячью лиц скрывается где-то рядом, и мы должны спешить.

Только многолетняя привычка подчиняться, давным-давно вбитая в голову размочаленными палками, заставила Аске промолчать. Внутри всё бурлило, с языка готовы были сорваться тысячи вопросов, но молодой накарреец решил оставить их для другого разговора. Сейчас важнее было угнаться за чёрной спиной, мелькающей в переплетении веток, не упустить её из вида. Однако справиться с волнением он, конечно, не мог, и, задумавшись, едва не налетел на неё.

— Ш-ш-ш, — прошептал присевший за кустом Разза, прижимая к губам грязный палец. — Тише… Вон он, ручей, мы почти пришли… Однако… Слышишь?

Ничего такого не слышу — захотелось ответить Аске. В просвет между поникшими листьями были уже видны огромные валуны, а где-то за ними тихо журчал ручей. Наконец-то вымотавший тело и душу лес кончился. Наконец-то можно зачерпнуть полную горсть ледяной воды, чтобы утолить жажду и умыть горящее лицо. Наконец-то можно развалиться у костра, стащить сапоги и с наслаждением вытянуть ноющие ноги. А потом прыгнуть в седло и…

Внезапно Аске услышал.

— Да, — кивнул он. — Лошади фыркают, громко. А одна вроде бы даже заржала. Не напуганы, но чем-то обеспокоены. Что будем делать, Старший?

— Идём, — поколебавшись, бросил Разза. — Не сидеть же в кустах до самого заката, из-за того, что заржала чья-то кобыла.

Аске, кивнув, потянул из-за спины кинжал, Разза остался с голыми руками. Пригнувшись, они пробрались сквозь редеющие заросли и на самой кромке леса Старший снова остановил молодого накаррейца.

— Видишь что-нибудь? — спросил он, оглядывая каменные россыпи.

— Ничего необычного, Старший. Вроде бы всё чисто.

— И лошадей больше не слышно, — Разза задумчиво поскрёб желтоватым ногтем в спутанных волосах. — Как думаешь, откуда шёл звук?

— Вон оттуда, — Аске показал на несколько каменных глыб, образующих подобие пирамиды. — Это наши кони. Просто Гоэч поленился отвести их в лес.

— Отсюда шагов двести будет, — пробормотал Разза, прикидывая расстояние. — Жаль, что камни закрывают обзор. Видишь то белое сухое дерево?

— Понял, Старший.

Вроде бы и недалеко это сухое дерево, но добежать к нему на полусогнутых ногах оказалось делом нелёгким. Аске понял, что сейчас рухнет прямо в воду: в заднюю часть правого бедра впилась кривыми зубами злая судорога. С трудом балансируя на круглых, зализанных водой, булыжниках, он вцепился в отнимающуюся ногу. Благодарение наставникам, которые научили, куда надо нажать.

Прилипнув к нагретому солнцем стволу, молодой накарреец долго вглядывался в открывшуюся картину. Лошади оказались в полном порядке, по крайней мере, те, что были отсюда видны. Они стояли, мотая головами, привязанные к заваленным камням корягам, и, кажется, просто были голодны: никто не удосужился подвесить им торбы с ячменём.

Неподалёку слабо дымил костёр, а возле него, спиной к Аске, лежал приставленный к лошадям Гоэч. Завернувшись в стёганое одеяло, он крепко спал.

— Сучий сын, — только и смог прошептать разъярённый телохранитель. — Ничего, сейчас я тебя разбужу…

Опомнившись, Аске помахал рукой: всё чисто. Через минуту Разза оказался рядом. Наскоро отдышавшись, обнял сухой ствол и всмотрелся вдаль.

— Разрешаю тебе убить его, — сказал он, оценив происходящее.

Шли к каменной пирамиде, не скрываясь, громко шлёпая по воде. Внутри кипела чёрная ярость, а в нос бил запах свежей крови — сырой, солёный. Выматывающий подъём, бойня у башни, неудачный спуск — теперь всё, что до этого казалось важным, теряло всякий смысл по мере того, как завёрнутая в одеяло фигура приближалась ближе. Словно она одна была во всём виновата.

То ли Гоэч был настолько беспечен, то ли так крепко спал, но шагов он не услышал. Аске от души врезал по сгорбленной спине носком сапога, попав в область почек. Как ни странно, этот удар остался незамеченным: лежащая туша лишь слегка колыхнулась. После очередного пинка с головы Гоэча свалился капюшон, открывая посиневшее лицо и вывалившийся изо рта язык.

— Вот видите, — сказали сзади. — По-моему вышло. Сами пришли. А то бегай за ними по лесу…

Пока раскалившаяся от ненависти голова соображала что к чему, инстинкты взяли своё. Скосив глаза, Аске разглядел за плечом двоих. Похоже, вышли из леса, и подошли ближе, а каменная пирамида перекрыла обзор. Ну, двое, так двое… Но тут пальцы, уже обнявшие ручку кинжала, ослабли, разжались, и наполовину освобождённое лезвие поползло обратно в ножны.

А в нескольких локтях сзади, в мёртвой зоне за левым плечом, снова повторился услышанный секунду назад звук: скрип туго натянутой тетивы. Ещё два лучника слева, на убойной позиции. Кажется, это перебор. Никаких шансов. Самое обидное, что взяли, как слепых щенят: легко и красиво.

— А ну-ка, оружие на землю, быстро! — приказал кто-то невидимый. Этот слегка осипший голос был хорошо знаком Аске до мельчайших оттенков. При любых других обстоятельствах телохранитель, наверное, был бы рад встрече. Но сейчас присутствие этого человека запутывало всё ещё больше.

— Я поворачиваюсь, — сказал он, отстёгивая перевязь с ножнами. Через мгновение она с глухим стуком упала под ноги.

— Хорошо, — согласился Горраза, по прозвищу Младший, начальник "топтунов" и соглядатаев. Его скуластое лицо оставалось равнодушным, разве что в глазах горел непонятный огонёк. — Не хотелось бы убивать тебя в спину.

— Очень благородно с твоей стороны, — едва смог выговорить Аске. Время застыло, стало прозрачным и вязким, как дикий мёд. Язык ворочался плохо, звуки, вылетающие изо рта, казались растянутыми и медленными — так бывает, когда говоришь во сне. Может, это и есть сон?

Однако Младший всё услышал и понял, заулыбался.

— Ты мне всегда нравился, — сообщил он с некоторой долей гордости. — Поэтому я не стану тебя убивать: у меня нет на то никаких причин. Тебя убьёт один из моих людей. Кажется, кое у кого из них есть к тебе претензии.

— Что… Что ты делаешь здесь? — спросил Разза, с трудом прочистив горло, словно нечто, застрявшее в трахее, душило его. — Я же отдал тебе приказ оставаться на перевале!

— Тот, кому я служу, дал мне иной приказ, — небрежно бросил Горраза. — Он велел передать тебе привет, Разза, прозванный Старшим. Привет от сына кузнеца.

— Ч-что? — выпучил глаза Старший. — Кто?

— Ты забыл, должно быть, — наигранно посетовал Младший. — Ничего, я напомню. Однажды ночью, неподалёку отсюда, вы убили кузнеца и его жену. И ещё пять человек в Козьем Урочище, но речь сейчас не о них. Забрали девочку, а мальчика найти не смогли. Ну, вспомнил?

Тут Аске увидел, как человек стареет прямо на глазах. Разза осунулся, уронил челюсть и, кажется, осыпался ветхой трухой внутрь кокона из чёрных лохмотьев, намотанных на тело.

— Вспомнил, — с удовлетворением отметил Горраза. — Он говорил, что ты вспомнишь. Что ж, Старший — тебе придётся поехать с нами.

Конец — тихо сказал кто-то сзади. И ещё раз повторил, для верности: конец. Аске не удержался, слегка повернул голову, но никого не увидел.

— Эй, командир, — сказал ему человек с пучком волос на затылке, тот самый, что следовал за Раззой в Тилиске. Кажется, потом ему перепало тридцать палок, за то, что не заметил слежки. Наверное, потому он и смотрит искоса, а пальцы, сжимающие натянутую тетиву, слегка дрожат. Им, пальцам, не терпится отпустить зажатое оперение.

— Что? — ответил Аске, глядя на пляшущий в воздухе треугольный наконечник. Где-то на уровне переносицы.

— Давай-ка, отойди от старика на десять шагов, — приказал лучник и злорадно пообещал: — Дёрнешься — пожалеешь…

Аске покосился налево. Разза так и стоял с остекленевшим взглядом, его колени чуть заметно дрожали, словно у выжившего из ума старика — из тех, что мочатся прямо в штаны. Иногда то, что ты стоишь на правильной стороне, не спасает — подумал Аске, делая первый шаг.

— Берём старика, — произнёс Горраза тоном человека, которому всё наскучило. Стоявший рядом с ним солдат в синей с белыми полосами бригантине опустил меч и решительно направился к Раззе. Это плохо. Лучше бы пошёл лучник: это дало бы вдвое больше шансов.

Подойдя к Раззе вплотную, солдат опустил его на колени рывком, не церемонясь, словно готовил к закланию жертвенного барана. Как Старшему выкручивают локти и вяжут запястья, Аске смотреть не стал. Опустил взгляд вниз, на камни под ногами, и сделал ещё один шажок, кажется, уже лишний.

— Эй, командир, — беззлобно окликнул внимательно следящий за ним лучник. — Ну, ты что такой дурной? Сказано тебе: десять шагов. Это значит: сделал десять, и хватит. Стой, жди, пока до тебя очередь дойдёт…

— Ага, — прохрипел Аске, делая ещё один шаг. А потом ещё один. И ещё. — Да, я понял. Не стреляй, друг…

— Стой! — крикнули сзади, в три глотки. Камни разъезжались под подошвами, не давая оттолкнуться, как следует. Будто не бежишь, а танцуешь на празднике в честь новолуния, хмельной до того, что ноги уже не держат.

Первая стрела ударила на вдохе, и лёгкие чуть не разорвались. Тяжёлый удар в поясницу закрутил волчком, бросил лицом на камни, но не убил. Этот пьяный танец на скользких камнях сбил прицел у волосатого, слава богам.

— Почти не больно, — пробормотал Аске, с трудом поднимаясь на ноги. Наконечник, пропоровший бок и вышедший из живота, уколол в бедро. — Думал, что должно быть больнее. Странно, что не больно…

Собравшись с силами, он заковылял к противоположному берегу, оставляя за собой красный след. Сзади уже слышалось разгорячённое дыхание, и гремели по камням железными набойками тяжёлые сапоги. Дотянуть бы до леса — мелькнула нелепая мысль.

Вторая стрела царапнула плечо, вырвала клок кожи с парой железных клёпок и, оскорблённо жужжа, ушла вверх. И снова помог случай: стрелявшему помешало сильное желание попасть, да ещё камень, попавшийся под ногу.

— Дитя на престоле… Гаал, творец и повелитель сущего… Суровый судья… Тиннит, богиня — девственница. Даруйте мне свою милость. Защитите…

Воды уже по колено. Течение на середине ручья сильное: скоро начнёт перехлёстывать за голенища сапог. Не надо бы глубже, не надо. И так преследователи почти нагнали, дышат в затылок. Не надо бы глубже: ноги и так уже еле двигаются. Эх, жалко, перевязь с кинжалами осталась на том берегу…

Третья стрела ударила жестоко и расчётливо — в спину. Аске опрокинуло в воду, которая тут же сбила дыхание и сжала сердце ледяными когтями. Почти уже захлебнувшись, он нащупал локтем плоский камень, выгнулся дугой и сумел приподнять голову. Перед глазами мелькнул кусок берега: до него осталось шагов двадцать. Может, получится добраться до него… Надо только…

Что-то тяжёлое обрушилось сверху на затылок, разом выбивая из головы все мысли. Осталась только холодная пустота, высосавшая из тела всё тепло. Потом исчезла и она.

Потерянный оазис к югу от Нисибиса.

ТЕОДОР

Яма была глубокой: локтей двадцать пять. Палящее солнце заглядывало на её дно только однажды в день: когда висело прямо над деревянной решёткой. Всё остальное время там царила тень, и дрожало жаркое тревожное марево.

Стенки ямы были гладкими, как стекло. Казалось, их отполировали ладони узников, побывавших тут прежде — в тщетной надежде на спасение. Но в пределах досягаемости не было ни одной сколько-нибудь широкой трещины, не было выступов и выбоин, за которые можно держаться, забираясь вверх. Только гладкие стены, обожжённые огнём и от этого ставшие твёрже железа. Обычно для этого на дне свежевыкопанной ямы разводили огромный костёр. Следы копоти ещё виднелись — и чем выше, тем они были заметней.

Пространства на дне хватало лишь для того, чтобы вытянуть ноги. Похоже, яму специально вырыли в виде конуса: чем глубже, тем больше сужались стенки, оставляя на глубине лишь небольшой пятачок. Спать здесь можно было лишь сидя. Ещё можно было стоять, задрав голову вверх, разглядывая сквозь перекрестья решётки синее небо. И гадать: сколько же прошло дней и ночей?

Дни были полны духоты и апатии, ночи — холода и тревоги. Теодор старался спать днём, несмотря на невыносимое пекло: ночью все силы уходили на борьбу с холодом. Ни кошмы, ни даже тряпки ему не дали — наверное, это тоже было частью пытки. Растирая кожу, не попадая зубом на зуб, он слал проклятья сквозь решётку, но их слышали только три крохотные звёздочки в одном из деревянных квадратов.

Днём стенки ямы нагревались, и принц впадал в состояние безразличной ко всему дремоты. С рассветом на колени падал кусок заплесневелой лепёшки, или вываренная белая кость с редкими волокнами мяса. Теодор не отказывался: для того, чтобы выжить, ему требовались силы.

С водой было хуже: её просто выплёскивали вниз сквозь отверстия в решётке. И делали это не слишком щедро — приходилось долго крутиться на коленях, слизывая влагу с пола. Хорошо ещё, что закалённая огнём, глина почти не впитывала воду. Когда пол высыхал, Теодор усаживался спиной к стене, обнимал колени и пытался забыться.

Иногда он видел Кевану: она садилась рядом, перебирала его волосы и тихо напевала старую накаррейскую песню. Одна часть сознания принимала это как должное, другая помнила, как ей перерезали горло, и монотонно твердила, словно повторяя древнее заклинание: это сон, это сон…

Если верх брала первая половина, следующие сны были добрыми: место Кеваны занимала улыбающаяся мать, затем её сменяли другие близкие. Перед глазами разворачивались картины былых побед и триумфов, вроде того боя с Лонго, и принц вновь переживал моменты, когда был по-настоящему счастлив.

Если побеждало врождённое недоверие, приходили страшные сны. Стены глиняной тюрьмы раздвигались в бесконечную темноту, откуда ползли огненные пауки, прыгали на грудь кривозубые обезьяны с ободранными черепами, а где-то за ними крался с кинжалом улыбающийся Андроник. В таких случаях возвращение в реальность всегда сопровождалось головной болью и слабостью.

Бойня в оазисе снилась редко: впечатления были свежими и ещё не успели осесть на самое дно души. Теодор видел сполохи в небе — летящую навстречу тучу огненных стрел. Слышал вопли гвардейцев, не сумевших выбраться из пылающих палаток и сгорающих заживо. Обонял запах горелого волоса — то ли конского, то ли человеческого. Вспоминал, как упруго била в плечо отдача от рукоятки, обмотанной шершавой кожей, как порхающий клинок вспарывал живот очередной набегающей фигуре в длинном белом бурнусе. Она падала, плюясь кровью, а на её месте тут же появлялась следующая.

Об обороне стены не могло быть и речи: нескольких солдат, пытавшихся остановить наступавших, затопило море людей в белом. Враги перемахивали через стену десятками, и скоро все островки сопротивления были подавлены. Солдаты в железных нагрудниках остались лежать на песке, изрубленные, мёртвые.

Над головой чирикнула стрела, уже обыкновенная, не огненная — будто первая капля начинающегося дождя. Кто-то повис на плече, и Теодор удержал руку с мечом, лишь в последний момент, узнав сотника. Его лицо было залито кровью. Красная полоса вспоротой кожи легла от виска до заросшего седеющей щетиной подбородка, перечеркнув щёку пополам.

— Под крышу, господин! По крышу, сейчас же — иначе конец! Поспешите!!!

Но принц и сам уже видел несущихся к нему людей в белом. Пока ещё немногочисленных — но за их спинами появлялись всё новые. Уже сейчас во двор проникло не меньше двух сотен нападавших, и кто знает, сколько ещё скрывалось в темноте. Над пустыней бился, клокотал многоголосый вой, полный ненависти. Этот чудовищный боевой клич заглушал даже звуки битвы: истошное ржание лошадей, треск горящих повозок, хрип умирающих.

— Господин!!!

Не говоря ни слова, Теодор развернулся и побежал назад, туда, где сквозь темноту угадывались очертания приземистого строения. Сзади кто-то охнул, коротко, сдавленно: похоже, поймал случайную стрелу. На пути выросла тень, протянувшая навстречу тонкие руки. Принц врезался в неё всем весом, отшвырнул с дороги, и рванул дальше, не оглядываясь.

Потом всё смешалось, порвалось на отдельные картинки, не связанные друг с другом ни временем, ни местом.

Вот связки сухих трав, свисающие с перекладины над головой. Они лезут в лицо, мешают сосредоточиться. Темно так, что приходится рубить наугад. Но вокруг сгрудилось столько мешающих друг другу, что все удары находят цель.

Вот жёсткая глина скрипит под лопатками: всё-таки повалили на пол и сейчас будут добивать. Вот чудовищный запах чеснока и жареной баранины из раззявленного рта: один из белых бурнусов взгромоздился на грудь и тянется к горлу гнилыми зубами. Руки прижаты к полу, меч выбит и отлетел куда-то под стол. Какой же он тяжёлый — мелькает в голове.

Вот скорченное тело под ногами. Оно истыкано ножом, который, в конце концов, удалось вытащить из сапога. Хороший нож — лёгкий и острый, как жало осы. Жаль, что он застрял в чужом черепе и вырвался из скользких от крови пальцев. А ведь казалось, что всё, конец.

Где-то в промежутках между этими картинками потерялись Гвидо и другие гвардейцы, что бились рядом. Теодор не запомнил, как и куда они исчезли. Он был так занят врагами, лезущими со всех сторон, что только отступив в самый дальний угол фундука, понял вдруг: рядом никого нет. Дальше были только безумные пляски на массивном столе и удары по тянущимся из темноты рукам. А потом толчок под колени, сваливший на пол, прямо под ноги воющей толпе.

Потом Теодор долго плавал во мраке, душном, как сон больного лихорадкой. Голова гудела, из-за гула пробивались тягучие голоса, говорящие на незнакомом наречии. Потом голоса стали громче, злее, и пришла мысль зажать уши. К своему удивлению, Теодор не смог этого: руки не подчинились.

А когда заплутавшая душа вернулась в покинутое тело, то принесла с собой невыносимую боль. Теодор взвыл, но рот оказался забит чем-то жёстким. Похоже, что принц лежал на животе со связанными за спиной руками, свисая с чего-то тёплого — и это нечто двигалось. Ноги и голова болтались на весу, подпрыгивая в такт движению. В виски тяжело била застоявшаяся кровь. Затылок пекло огнём: никто и не подумал закрыть его от солнца.

Это лошадь, понял вдруг Теодор, вцепившись зубами в сухую штуку во рту. Кусок дерева, подобранный под ногами — вот что это. Пустынники всегда используют кусок дерева вместо кляпа: засунув его в рот, туго перевязывают челюсти лоскутом ткани. Получается крепко, надёжно: не выплюнуть, не разжевать. А ещё пустынники всегда перевозят пленных именно так: выкрутив руки за спину и перекинув через седло вниз лицом.

Сначала принц попробовал затолкать кляп глубже в горло, в надежде перекрыть воздух. Но не вышло: деревяшка приросла к пересохшему нёбу. Тогда он сосредоточился на крови, бьющей в виски. Спустя некоторое время ему стало казаться, что удары стали сильнее: голова была готова взорваться. Взмолившись Гаалу, чтобы это произошло быстрее, Теодор стал ждать смерти. Поэтому пропустил момент, когда лошадь остановилась, и его швырнули на песок.

Сильные руки, пахнущие верблюжьим потом, сорвали с головы платок, закрывавший глаза, и по ним безжалостно полоснуло светом. Принц заморгал, но жжение под воспалёнными веками от этого лишь усилилось. Налетевший ветер запустил в лицо пригоршню мелкой, едкой пыли.

Потом те же руки размотали повязку и выдернули изо рта постылую деревяшку, а вместе с ней чуть не половину языка. При этом едва не вывихнули челюсть — очень, очень грубая работа. Кажется, они не собираются со мной церемониться — подумал Теодор, сплёвывая кровь в песок. Может, они не знают кто я такой? Хорошо — тогда смерть будет быстрой.

Сквозь дрожащую пелену Теодор разглядел колонну всадников, показавшуюся ему бесконечной. Они проезжали мимо, бросая на коленопреклонённого принца косые взгляды, поднимались на красный глиняный холм, исчезали за ним. А сзади, из-за другого холма, вырастали новые.

Щурясь, Теодор разглядывал воинов Агда. Белое солнце превратило вчерашние тени в обычных пустынников, сухих и тонкокостных, будто женщины. Одни держали в руках копья, у других на бёдрах болтались сабли, третьи владели лишь каменными топорами и обожжёнными на конце кольями. В целом, вооружены всадники были неважно. Похоже, их преимуществом было количество.

Без белых бурнусов воинство Агда выглядело толпой оборванцев. В основном, пустынники были одеты в длинные, до щиколоток, рубашки — грязные, рваные. Были и те, кто кутался в лохмотья, и те, кто не носил никакой одежды, кроме набедренной повязки. Но у каждого была невысокая лошадь неприхотливой пустынной породы. А некоторые вели в поводу и вторую, запасную. Теперь ясно, как Агду удалось преодолеть столько лиг и появиться там, где не ждали.

Сзади что-то сказали, коротко и отрывисто. В плечи тотчас же вцепились и потащили направо, разворачивая. Принц попытался раздвинуть колени, чтобы удержаться и не упасть вниз лицом. Это у него почти получилось.

Потом его резко дёрнули за ворот, заставляя подняться. Теодор с трудом подавил желание стряхнуть песчаную маску, прилипшую к потному лицу. Руки не развяжут, нечего и надеяться. Остаётся сплёвывать попавшие в рот песчинки и мотать головой, пытаясь сбить вязкую слюну, повисшую на отросшей бороде.

— Кто ты? — спросил человек на белоснежной кобыле. Из-под наброшенного на плечо плаща виднелся гвардейский нагрудник, снятый ночью с кого-то из убитых. На нём были хорошо заметны багровые полосы запёкшейся крови. Из-под солдатской юбки, потерявшей в бою пару кожаных полос, торчали грязные ноги в плетёных сандалиях. Теодор не мог отвести взгляд от чёрных пяток.

Рядом стояло ещё четверо пустынников, смуглых и жилистых. Их лошади были им под стать: такие же сухие, с тонкими ноздрями. Похоже, этот варвар в доспехах мертвеца здесь главный, а те четверо его телохранители. Итого пять. Да сзади ещё двое — из-за плеча высунулись их пляшущие на песке тени. Семерых, увы, не одолеть, даже с развязанными руками и свежей головой. Остаётся лишь умереть, но даже для этого придётся постараться.

— Кто ты такой? — повторил человек в окровавленных доспехах. Похоже, он начинает злиться, и это хорошо. Надо только помочь ему, совсем немного.

— А ты кто такой?

Главный весело оскалил белоснежные зубы. Выглядело это диковато, но принц вдруг понял: пустынник не злился. На самом деле он ликовал, и оттого скалился. Вёл себя так, как привык, так, как его научили в детстве.

— Я — Чага, тысячник Посланника…

Тысячник, повторил про себя Теодор. Дай судьба мне хоть ещё десять шансов, результат был бы тот же. Что может полусотня против тысячи? Тем более, на плоской равнине, где нет стен, за которыми можно укрыться от стрел.

— Ты понимаешь, что ты теперь труп, тысячник Чага?

— Все мы умрём, каждый в своё время, — пожал тот плечами, вроде бы безразлично. Но потом не выдержал, засверкал своей дикой улыбкой. — На всё воля Первого. Ты, наверное, думал напугать меня, смешной человек?

— Гильдия не простит тебе смерти полусотни солдат, — сказал Теодор, пропустив мимо ушей "смешного человека". — Ты не скроешься в своих песках, тысячник Чага. Тебя найдут, где бы ты не прятался, рано или поздно.

— Складно врёшь, — довольно поцокал языком Чага. Потом вытащил из-за пояса витую кожаную плеть с хищно раздвоённым кожаным языком и махнул стоявшим за спиной. — Сюда его!

На этот раз вниз лицом не уронили. Проволокли и поставили на колени перед ушедшими в песок копытами. Чага вытянул плеть, спрятав в руке раздвоённый язык, и приподнял подбородок Теодора деревянной рукояткой.

— Последний раз спрашиваю тебя — кто ты такой? Имя?

— Варзуф, лейтенант Гильдии, — назвался Теодор именем одного из своих десятников. В чёрных глазах Чаги мелькнуло раздражение. Он выпрямился в седле и махнул рукой, подзывая кого-то невидимого. Теодора вдруг охватило странное чувство: будто жизнь больше не принадлежит ему.

— Вот, гляди: это лейтенант Гильдии Варзуф, — хмыкнув, сказал Чага, обращаясь к подоспевшему всаднику. Затылок обожгло жаркое конское дыхание, копыта заскрипели в паре ладоней от подвёрнутых под зад пяток.

— Лейтенант Гильдии? — Всадник за спиной расхохотался. — Погляди на его перстень. На такой в Гильдии не заработаешь. Если ты не Кормчий, конечно.

Проклятье… Стоит позволить себе малую толику надежды, и вот она рассыпается прямо в ладони, просачивается сквозь пальцы, будто горячий песок.

Чтобы повернуть голову, пришлось собрать в кулак всю волю. Солнце снова ударило в глаза, ослепило белой вспышкой. Но перед этим принц успел заметить, как волосы всадника вспыхнули ярким медным пламенем.

— Ну, — кивнул Чага. Его глаза больше не смеялись. — И кто же ты такой?

Затекшие пальцы нащупали широкую полоску перстня и погладили тёплое золото. Что же на тебя никто не позарился? Почему никто не срезал вместе с пальцем? Видно же, что здесь хватит на целую жизнь…

— Моё имя Варзуф…

Тут вылетевшая из руки плеть больно обожгла лоб и губы, заставив вскрикнуть от неожиданной боли. Липкая кровь поползла по рассечённой коже, заливая ресницы. Ну, и хорошо: не надо больше смотреть ни в чьи глаза.

— Твоё имя — Теодор, сын Мануила, — вкрадчиво сказал тысячник. — Ты наследник Короля, что сидит в Городе. Так утверждает эта женщина. И скажу тебе откровенно: это единственная причина, почему ты ещё жив. А вместо того, чтобы благодарить, ты снова оскверняешь свои уста ложью.

— Почему же ты молчишь, сын Мануила? — В голосе рыжей звенела злая насмешка. — Неужели забыл, как клялся мне у колодца в любви?

В согнутую спину пнули сапогом. Теодор покачнулся, но устоял. Смог удержаться на коленях после пинка в спину — раньше никогда бы не подумал, что этим можно гордиться.

— У колодца ты мне нравился намного больше, — сказала рыжая, вдоволь насладившись унижением. — Я почти уже согласилась. Однако у пустынников всё иначе: мы отдаём жениха в род невесты. Поэтому не ты забрал бы меня с собой, а я тебя. Твой красивый перстень вполне сошёл бы за приданое.

— Я не понимаю, о чём ты говоришь, женщина, — перебил Теодор, не в силах больше слушать насмешек. Лучше уж снова получить плёткой поперёк лица. — Моё имя — Варзуф из Гильдии. Не знаю я никаких Теодоров. И тебя тоже.

— Твоё упрямство не делает тебе чести, — заметил Чага. — Пойми: теперь ты мой пленник. Лучше бы тебе вообще забыть о таком слове, как честь.

— Я всё сказал, — пробормотал принц.

Тысячник смачно выругался на своём языке: словно из лопнувшего бурдюка с шипением вырвалось скисшее молоко. Потом потянулся за плетью, но передумал: вместо этого рявкнул что-то телохранителям. Двое из них тут же исчезли за холмом. Теодор ждал. Кровь из распаханного лба текла уже не так обильно: кажется, рана начала подсыхать.

— Подожди, Варзуф, — многозначительно произнёс Чага, потрясая сжатым кулаком. Лошадь, почуявшая настроение седока, закрутилась, затанцевала на месте. — Можешь пока помолиться своему трусливому богу, лживая тварь…

Всадники показались из-за холма. Теодор смотрел, как они, поднимая клубы пыли, волокут за собой какой-то чёрный предмет, зацепив его верёвками. Не доехав до Чаги пары десятков шагов, телохранители спешились. Когда пыль осела, принц увидел на песке тело человека, разорванное о камни, но ещё живое и дышащее. На нём были гвардейские доспехи — обугленные, измятые.

Повинуясь повелительному жесту тысячника, телохранители подняли распростёртого на песке, подволокли ближе и поставили на колени в трёх шагах от Теодора. Тело сразу же стало заваливаться набок, но его удержали в равновесии, зацепив с обеих сторон под исцарапанные наплечники.

— Глядеть на тысячника, — приказал один из мучителей, встряхнув раненого за длинные волосы, покрытые коркой засохшей крови. Его акцент был просто чудовищен: по сравнению с ним Чага говорил идеально. Однако пленный, кажется, понял и промычал сквозь остатки зубов:

— Что ты хочешь?

— Скажи мне, кто этот человек, и я подарю тебе лёгкую смерть, — обратился к нему Чага. Гвардеец судорожно сглотнул и поднял голову. Несколько мгновений он всматривался в лицо Теодора, а потом отвёл глаза. В сердце принца что-то кольнуло, но не так сильно, как он ждал. Жалость делает слабым, а сейчас нужно пройти это до конца, каким бы он ни стал…

— Кто этот человек? — повторил тысячник.

Гвидо молчал. Лучше было бы тебе пасть в том бою, друг. Потерпи напоследок: ведь у нас ещё есть шанс умереть так, как мы хотели, спиной к спине.

— Это принц Теодор, сын короля Мануила…

— Ты уверен в этом?

— Да, — тихо ответил гвардеец. — Уверен.

Лица у Гвидо не было. Вместо него на Теодора смотрела сама смерть. Кожа наполовину была содрана до костей, наполовину сгорела и отвалилась, обнажая сочившееся сукровицей мясо. Уцелел только один глаз, на который падала грязная, слипшаяся от крови, чёлка. Секунду принц смотрел в него, пытаясь отыскать хоть что-то: страх, раскаяние, намёк на сожаление. Но не увидел — там, внутри, была только пустота.

— Что, молчишь? — спросил Чага, сложив руки на груди. — Или этого ты тоже не знаешь? А он тебя знает, как я погляжу.

— Вместе до самого конца, — пробормотал принц. Пустота внутри единственного глаза не дрогнула. — Спиной к спине.

— Что? — Не разобрав, Чага нагнулся ниже.

— Убери это от меня, говорю, — брезгливо сказал Теодор. — Будь, по-твоему: я — сын короля Мануила. Отец заплатит за меня щедрый выкуп. Но тебя это уже не спасёт, тысячник Чага.

— Посмотрим, — ответил донельзя довольный собой тысячник, спрыгнув с коня и передав поводья телохранителю. Подойдя к обрубку, который раньше носил имя Гвидо, Чага вытащил из-под плаща кривую саблю и неспешно замахнулся. Теодор зажмурился, и вовремя: тёплая кровь брызнула на лицо щедро, от души. Так и было задумано, наверное.

— Это твоё, — сказал тысячник, обращаясь к рыжей. Чага держал отрубленную голову за длинные волосы в некотором отдалении от себя — чтобы не забрызгаться. — Можешь повесить её у стремени.

— Благодарю, — сказала та. — Было бы лучше, если бы ты отдал мне принца.

— Он принадлежит Рабу Первого. Ты же знаешь.

— Как несправедливо, — посетовала рыжая. — Тысячи девушек умирают, так и не встретив сына короля. А мне повезло: он не только попался на пути, но даже позвал с собой. Обидно отдавать его, Чага, тем более такому козлу, как ты.

— Говорите на своём языке, — сказал Теодор, глядя, как телохранители придирчиво разглядывают обрывки доспехов, срезанные с безголового тела. — Не трудитесь: мне плевать на ваши оскорбления. Дайте лучше воды.

— Ты прав, сын Мануила, — сказал Чага. — Ни к чему тебе слышать лишнего. И вода тебе тоже ни к чему: самим не хватает. А ну-ка…

В голову ударило что-то тяжёлое, даря долгожданное забытьё — лёгкое, звенящее. Из темноты выплыло лицо Кеваны, улыбнулось и исчезло. Потом во рту снова оказалась деревяшка, и довольный голос Чаги сообщил, что дорога будет долгой. Пусть, вяло подумал принц. Тем больше шансов умереть.

Но он не умер. Несмотря на то, что долго не давали еды, а водой лишь смачивали губы — пересохшие, полопавшиеся от жары. На шестой день Теодор перестал чувствовать своё тело. Ему стало казаться, что он невесом и парит над пустыней, словно лёгкое облако. Возможно, вскоре пришла бы и долгожданная смерть, если бы на седьмую ночь на горизонте не загорелись огни. Это и был потаённый оазис, к которому шло войско.

Теодор поднял голову. Там, высоко, был виден кусок неба, разделённого на квадраты деревянной решёткой. Сколько же прошло времени? Сколько раз цвет неба менялся на чёрный?

Сначала, для того, чтобы вести счёт прожитым дням, принц пытался выцарапывать палочки на стенах. Но глина была слишком твёрдой — не глина, а камень. Ногти ломались, и тогда Теодор стал рисовать на стене полоски единственной доступной ему краской: собственной кровью. Они и сейчас были заметны — девять неровных линий. А на десятый день решётка неожиданно поднялась.

Ноги не держали. Теодор чувствовал их бесполезную тяжесть, но не мог использовать в качестве опоры. За неделю, проведённую на спине лошади и ещё девять дней на тесном дне ямы, все мышцы одеревенели. Пока его тащили, взяв под плечи, принц отстранённо наблюдал, как отнявшиеся ноги оставляют на песке длинные волнистые дорожки.

Потом худые горбоносые старухи содрали с принца провонявшие лохмотья и стали оттирать с кожи грязь мелким сухим песком. Тело горело, но Теодор терпел, стиснув зубы. Остро пахло корицей и мочой — то ли от старух, то ли от него самого. А может, от кучи верблюжьей шерсти, сваленной в углу.

В конце концов, его оставили в покое, бросив на голые колени скомканную рубаху. И даже развязали руки, чтобы смог одеться. Теодор провёл это время, растирая запястья. Старухи вернулись к оставленной шерсти, и, усевшись на корточки, принялись щипать из неё колючки.

Возвратившиеся охранники подняли принца и натянули на него рубаху, длинную, открывающую лишь пятки. И снова куда-то поволокли — сквозь длинные коридоры, мимо засаленных ковров из верблюжьей шерсти, мимо чудовищных запахов. Сначала Теодор пытался запоминать дорогу — так, на всякий случай. Потом бросил. Это строение напоминало гнездо, которое делают крысы из обрывков тряпок, прутьев и прочего хлама. Нет ни входов, ни выходов — только скрученные, переплетённые между собой стены.

В последней комнате горел небольшой костёр, над которым поднималась почти невидимая струйка дыма. Покружив над углями, она ныряла сквозь отверстие в потолке и исчезала. Ковры, покрывающие деревянный каркас, здесь были заметно чище. Поодаль был даже установлен лёгкий столик, на котором тлели благовонные палочки. Всё, однако, портила куча сухого верблюжьего помёта, сваленная прямо у костра.

У костра сидел, скрестив ноги, человек в такой же длинной рубахе. Разве что по вороту проходила тонкая, едва заметная, золотая нить. Человек наблюдал, как догорает очередной кусок сухого навоза. Охранники выскользнули за полог. Про себя принц похвалил предусмотрительность людей, державших его на грани смерти. Теперь верёвки были не нужны: он ослаб настолько, что вряд ли способен причинить вред даже мышонку.

— Ты и, правда, сын короля? — спросил пустынник, не отрывая взгляда от пламени. — Ну, и каково это?

Теодор попытался сосредоточить внимание, рассеянное от голода и слабости, на его лице. Ничего особенного: обычные черты, обычная смуглая кожа. Ну, разве что лоб и щёки изрыты морщинами обильнее, чем у остальных.

— Сам не видишь?

— Не вижу, — сказал тот, поднимая глаза. Теодор вздрогнул: они вдруг оказались сочного голубого цвета, словно на принца сейчас смотрел ребёнок.

— Вижу только человека, который страдает от голода и слабости, а сына короля не вижу. Мне говорили, что короли едят золото и гадят золотом. Скажи: если тебя накормить сухим навозом, он тоже превратится в золото?

Не зная, что ответить, Теодор молчал, призывая на помощь злость, старую подругу, которая выручала всегда. Но сил для гнева больше не осталось. Только на то, чтобы держать падающую набок голову по возможности прямо.

— Ты в одиночку убил тридцать шесть моих воинов, — продолжил старик, подкидывая в костёр новую порцию топлива.

— А твои люди — пятьдесят моих, — парировал принц. Внезапно голова закружилась так, что пришлось взмахнуть руками, пытаясь удержаться за воздух. Ковры на потолке загорелись зелёным огнём, вышитые узоры стали яркими, оторвались от шерсти и медленно поплыли в воздухе, сами по себе.

— Ты неплохо владеешь мечом, — сказал человек у костра, тем же задумчивым тоном. Будто купец, прикидывающий величину будущего барыша. — У тебя сильная воля. Но это не делает тебя особенным, Теодор, сын Мануила. Ответь мне: кто избрал тебя для того, чтобы повелевать другими?

Песок под щекой был удивительно тёплым и мягким, словно дорогая тонкая шерсть. Тошнота прошла, но подниматься совсем не хотелось. Хотелось просто лежать, закрыв глаза, и слушать, как медленно угасает сердцебиение.

— Это право досталось мне по рождению, — ответил Теодор, с трудом шевеля губами. — А моего отца избрали боги.

Старик понимающе кивнул.

— Потому ты теперь и лежишь тут, грязный, голодный, лишённый сил и надежды. Две недели назад ты сумел в одиночку убить тридцать шесть человек. А теперь, дай тебе меч, ты не поднимешь его. И куда делись все твои боги?

Если зацепиться за низ полога, закрывающего выход, можно попробовать подтянуться и подняться на колени. Но до него нужно ещё проползти целых пять шагов. Оказывается, это так далеко — пять шагов. Да и к чему это всё? Песок под щекой так мягок, так удобен, голова уже почти не кружится…

Тут долгожданная злость, наконец, пробудилась. Точнее, крохотная её искорка, слабенькая, едва тёплая. Вялые пальцы ожили, сгребли песок в горсть. Жаль, что это всего лишь песок, а не горло старого пустынника. Наверное, это и есть тот самый Агд — слишком складно говорит.

— Так меня называют, — согласился старик. Видно, Теодор не заметил, как произнёс это имя вслух. — Расскажи мне о богах ещё. Почему они оставили тебя?

— Мой отец считает тебя… главной угрозой… — Теодор мог говорить только в промежутках между рывками, когда отдыхал. От этого его речь, и без того невнятная, стала походить на рычание зверя. Агд слушал внимательно, не делая попыток остановить принца, ползущего к выходу. — А я… думаю, ты просто… грязный полоумный дикарь…

— Значит, твой отец умнее тебя, — развёл руками старик. — Я хорошо помню Мануила. Под Ватаскалаской мы столкнулись лицом к лицу. Один накарреец пытался убедить меня, что в твоём отце заключена большая сила. Я не стал слушать глупца, и тогда он попытался меня убить. Сейчас он большой человек.

Теодор подползал всё ближе к лежащему на песке краю полога. Сейчас… Нет… Сил совсем не осталось. Надо отдохнуть, хотя бы немного…

— Попроси сил у своих богов, сын короля. Поднимись на ноги и отдёрни завесу, раз тебе этого так хочется. Не можешь? Ты, избранный богами для того, чтобы править людьми, не можешь просто встать на ноги?

То, что за пологом его ждали, Теодор понял слишком поздно. Об этом следовало догадаться раньше, по тому, как ткань заметно подрагивала, хотя никакого сквозняка не было. А теперь сожалеть об этом поздно. Остаётся лишь смотреть, как в лицо летит чёрное пятно чужой подошвы.

— Какие боги тебя избрали? — продолжил Агд, орудуя в костре прутиком. — Ваши уродцы, сделанные из дерева и камня? Или, может, тот, другой, который так жаждет отдёрнуть завесу? Прямо как ты, сын Мануила? Ну, так он не бог. Нет никаких богов — глупости способны выдумывать только люди.

— Кто ты? — простонал Теодор, умываясь кровью. Нога охранника, вернувшая его в реальность, снова скрылась за пологом. — Чего ты от меня хочешь?

Странный человек отложил прутик и поднялся с колен. В его руке блеснуло серебристое лезвие. Принц бездумно смотрел, как он подходит всё ближе. Все силы были потрачены на последний рывок, их не осталось даже для того, чтобы моргнуть. Может, оно и к лучшему: сейчас, наверное, всё кончится.

— Покажи-ка свой перстень, сын Мануила, — приказал старик, выуживая из песка безвольную руку Теодора. — Красивый. Наверное, это знак твоей власти?

"Отойди от меня", — захотел было сказать принц, и вдруг понял: зачем этому Агду нож. Рука дёрнулась, но старик оказался неожиданно сильным и прижал её коленом к песку.

— Потерпи, сын Мануила, — сказал он, усаживаясь на грудь. — Больно будет, но недолго. Я не хочу тебя мучить. Я лишь хочу отослать твоему отцу весть.

— Ублюдок, — только и успел простонать принц, а потом острая сталь разрезала кожу, погрузилась в сустав, и пришла обещанная боль. Отчаяние вроде бы придало сил, но тут на бьющиеся ноги набросились люди, ждавшие за завесой, и прижали лодыжки. Тогда Теодор стал кричать во весь голос, пока не подавился кровью из разбитого носа.

— Приметный ноготь, — пробормотал Агд, разглядывая отрезанный палец. Принц извивался под навалившимися телами, из раны на песок текла неестественно чёрная кровь. — Пожалуй, я отошлю ему кольцо прямо так, чтобы он не сомневался. Пусть твой отец приходит за тобой — я буду ждать.

— Тебе… конец, — прорычал Теодор, как только тяжесть, давящая на грудь, исчезла. Покалеченную руку дёргало, жгло, пронзало болью от кровоточащего обрубка и до локтя. Казалось, что потерянный палец отрезают вновь и вновь.

— Так возьми меч, и убей меня, — равнодушно бросил Агд, повернувшись спиной. — Что, не можешь? Правильно. Нет у тебя на это власти, сын Мануила.

— А у тебя нет власти надо мной, — ответил Теодор, задыхаясь. — Думаешь, я стану служить тебе, добровольно назвавший себя рабом?

— Ты глуп, — поморщился старик. — Слышишь, но не слушаешь. Никакой человек не вправе повелевать другими людьми. Вся истинная власть исходит только от Первого и Единственного. Тебе нужно понять, что не только я один, но все мы — его рабы. И погонщики, и земледельцы, и, тем более, короли.

— Ты… безумен!!! — выплюнул Теодор. — Никакого Первого и Единственного нет! Ты выдумал его, чтобы подчинить своей воле этих варваров!

— Тебя хорошо научили держать меч, — произнёс Агд, положив отрезанный палец на край столика с благовониями. — Но совсем не научили думать. Не беда: меч ты больше держать не сможешь. И со временем в твоей голове смогут даже завестись мысли. Думаю, двух лун будет для этого достаточно.

— Его нет, твоего бога, — упрямо повторил принц, скрипя зубами от боли. — Но в одном ты прав, дикарь: это люди придумали править другими людьми. Иногда рабы, вроде тебя, не подчиняются господам. Только на этот случай и нужны боги — для того, чтобы ими пугать. Ты делаешь то же.

— Даже если и так — что с того? — ответил Агд, усевшись у костра и взяв в руки прутик. — Бояться нужно только одного бога. Если богов будет много, страх рассеется, и каждому из них достанется лишь его часть.

— Если твоя вера так хороша, почему ты убиваешь всех, кто согласен служить тебе. Почему не позволяешь пленникам принять её?

— Я убиваю людей из городов потому, что они привыкли служить своим господам, а не богу, — ответил Агд, и на его смуглом лице не дрогнула ни одна жилка. — Но человек, рождённый в пустыне, в убогом шатре, избавлен от этого проклятья. Он не знает власти господина, он изначально свободен — и потому только он достоин поклоняться Первому. Все остальные должны умереть.

— Ты безумен…

— Твой отец говорил мне то же. Людская власть есть злая насмешка над властью истинной, её суть — богохульство. На трон садятся глупцы и себялюбцы, а слепая толпа воздаёт им почести, словно перед ними и впрямь небожители. Все, кто так поступают, совершают святотатство. Взять хоть то пророчество, на котором помешался старый глупый Разза…

— Как ты сказал? — Теодор оскалил зубы. — Разза? Причём здесь Чёрный? Отвечай, проклятый варвар!

— Отвечу, — пообещал Агд, уставившись в огонь. — Твоему отцу, когда тот будет здесь. А ты слишком глуп и несдержан, Теодор, сын Мануила, чтобы требовать от меня ответов. Уберите его!

Выбежавшие из-за полога скрутили принцу руки, быстро и деловито. Потом поволокли назад, повторяя проделанный путь сквозь лабиринт из коряг и засохшей глины. Кажется, он даже кричал и отбивался, но это не помогло. Потом решётка снова захлопнулась над его головой, и больше не поднималась.

В эту ночь Теодор бросил отмечать на стене прожитые дни. Это больше не имело смысла: теперь он точно знал, сколько ему осталось жить: две луны. Принц съедал всё, что бросали сверху, и зализывал гноящийся обрубок пальца с усердием дворовой собаки. По вечерам, очнувшись от дремоты, он представлял себе, как станет сжимать горло старика — так сильно, что глазные яблоки лопнут, разбрызгивая по песку кровь и слизь.

О том, что скоро кончается и другой срок, Теодор вспомнил лишь однажды. Запоздалая мысль о том, что скоро он обзаведётся накаррейским братом, больше не несла в себе острой ненависти. Усмехнувшись нечаянному воспоминанию, принц тут же выбросил его из головы. Сел, вытянув ноги, и стал ждать, когда в деревянном перекрестье покажется хотя бы краешек новой луны.

Намного ранее. Накарра Дальняя.

ВЬЯЛА

"Я же обещал", — сказал голос в голове. В нём отчётливо слышалось самодовольство. — "Вон он, костёр, а рядом с ним спит охотник".

Внизу, в темноте, блестела неяркая жёлтая искорка. Вьяла протянул сквозь тьму исцарапанные ладони — чтобы взять искорку в горсть и немного согреться, пусть даже и в воображении. Слишком уж она безмятежная для ночного леса. Странно, что многоопытный охотник не позаботился о маскировке.

"Это ни к чему: он уверен, что рядом никого нет. Считается, что в этих глухих местах не водится дичи. Но это неправда: если спуститься вниз, начнутся болота и там можно найти бобров. Охотник здесь ради их шкур. Наверное, он считает себя очень умным. Справиться с ним будет нетрудно".

— Что ты имеешь в виду? — вполголоса переспросил Вьяла. Голова кружилась от голода и усталости.

"А ты сам как думаешь? Убить его, конечно".

— Нет, — прошептал мальчик, сползая по стволу вниз. — Нет, я не стану.

"Тогда ты умрёшь в этом лесу, сын кузнеца. И никому не отомстишь. Лисы обглодают твои маленькие кости, а я найду себе новый сосуд".

— Пусть так. Но убивать я никого не буду.

"Значит, твои мать и отец погибли зря".

— Заткнись! — прошипел Вьяла. — Если бы не ты, ничего вообще бы не случилось! Ну чего ты привязался ко мне? Других, что ли не было?

"Не было", — ответил голос. — "Ты — особенный мальчик. Я возлагаю на тебя очень, очень большие надежды".

— Что мне с того? — спросил Вьяла, закрыв лицо грязными ладонями. — Может, ты ещё хуже, чем этот Разза?

"Может", — легко согласился голос. — "Но это он убил твоих родителей, а не я. Тебе надо выжить, чтобы отомстить ему. Посмотри вниз: там находится всё, что тебе нужно. Огонь, тёплая одежда, пища. Нужно всего лишь забрать их".

— Это что, опять испытание? — Вьяла поднял искусанное комарами лицо. — Почему нельзя просто попросить? Зачем убивать? Может, он хороший человек?

"Люди остаются людьми, лишь пока видят друг друга. Их животную природу всегда сдерживает лишь страх перед разоблачением. Хороший человек должен уметь обуздать в себе зверя. Он должен захотеть быть хорошим не для соседей или жрецов, а для себя. По-твоему, этот охотник — хороший человек?"

— Я не знаю.

"Ты ничего о нём не знаешь, а уже готов рискнуть жизнью, заговорив с ним? Это глупо, сын кузнеца. Что помешает этому охотнику употребить тебя в худенький зад, а потом прикопать в овраге? Здесь нет глазастых соседей и копейщиков гуча. Люди думают так: если никто не видит, значит, можно всё".

— Не все люди такие, — упрямо ответил Вьяла. — Мой отец был другой. Он был хороший человек.

"И где он сейчас?" — едко спросил голос.

Возразить на это было нечего, хотя и очень хотелось. Вьяла покопался в спутанных волосах, выуживая из них мелкую лесную дрянь, упавшую с веток. Голос не торопил, молчал. Иногда для того, чтобы заставить человека действовать так, как тебе нужно, достаточно дать ему иллюзию выбора.

— А откуда мне знать, что этот охотник плохой?

"Можешь поверить мне на слово. Можешь спросить у него сам. Можешь вообще пройти мимо. Не могу посоветовать, какая смерть лучше: замёрзнуть, или стать жертвой изувера. Дело вкуса".

— То есть ты предлагаешь убить человека просто, чтобы не рисковать?

"Я предлагаю пойти и взять то, что тебе необходимо. Скажи честно, сын кузнеца — кого тебе жаль больше? Этого охотника или себя? Ты еле стоишь на ногах. А он спит у огня, завернувшись в твой плащ".

— Он не мой, — невнятно пробормотал Вьяла.

"Раз он тебе нужен — значит, он твой. Начинай привыкать к этой мысли, сын кузнеца. Пойдёшь и заберёшь его? Или предпочитаешь загнуться от холода?"

— Это всё неправильно… — Мальчик закрыл глаза и лихорадочно замотал головой, не желая слушать. — Так нельзя. Ты учишь меня плохому…

"А куда подевались все те, кто учил тебя хорошему?"

Ничего не ответив, Вьяла растянулся на листьях, лицом к небу. Его широко раскрытые глаза глядели на звёзды, такие же далёкие, как искорка внизу.

— Я не смогу, — сказал он, наконец, шмыгнув носом.

"Я тебя научу. Может, это и неприятно, но вовсе не трудно. Не сложнее, чем зарубить курицу. Если не углубляться, то отличие всего лишь в размерах".

Нужная ветка нашлась сразу: лежала прямо на пути. Она уже подсохла и стала жёсткой, но ещё сохраняла упругость. И, самое главное — эта ветка была удачно обломана на конце, не надо затачивать.

"Подойдёт. Обжечь бы её ещё, для твёрдости. Спускайся".

Жёлтая искорка костра мелькала перед глазами, словно огонь путеводного маяка. Она пропадала, когда мальчик спускался в очередной овраг, и вспыхивала снова, не давая сбиться с пути. С каждым шагом она становилась ближе и ярче.

"Стой", — скомандовал голос, и Вьяла послушно застыл на границе мрака и тусклого света, который отбрасывал потухающий костёр. Отсюда уже можно было разглядеть неясные очертания тела, развалившегося на подстеленном плаще. Вроде ничего страшного: если не приглядываться и не задумываться, издали очень похоже на большую кучу листьев.

"Вот именно: не задумывайся и не приглядывайся. Отдышись и успокой своё маленькое сердечко. У тебя будет только один шанс нанести удар. Если рука дрогнет, ты не пробьёшь кожу, а просто переломаешь ему хрящи гортани.

"Не стану", — заставил себя подумать Вьяла.

"Хорошо. Теперь подойди к костру и положи в него палку, острым концом в огонь. Покручивай её, старайся, чтобы она не загорелась, а только обуглилась. И под ноги смотри. Просмотришь сухой сучок, и ты мертвец, сын кузнеца".

По мере того, как костёр и лежащий подле человек приближались, мальчик чувствовал, как чьи-то холодные пальцы всё сильнее сжимают его грудь.

"Страх — всего лишь эмоция. Со временем ты научишься не обращать на него внимания. Пока же тебе надо понять вот что: если другие эмоции просто бесполезны, эта очень вредна. Она способна толкнуть тебя под руку в самый важный момент — как сейчас, например. О чём ты думаешь?"

"Ни о чём", — подумал Вьяла, погружая палку в угли.

"Не лги. Неужели ты до сих пор не понял, что это бесполезно? Перестань держаться за прошлое: твой дом сгорел, родители убиты, а прошлая жизнь уничтожена. Если хочешь жить — придётся меняться. Так о чём ты думаешь?"

"О его детях".

"Ты точно знаешь, что они у него есть?"

"Нет. Но я представил…"

"Представил, как они будут ждать его с охоты — голодные, замёрзшие, заплаканные? Скажи, сын кузнеца, почему ты отказываешься от своего плаща и горячей еды ради каких-то детей, которых сам же и выдумал?"

Охотник лежал удачно: запрокинув подбородок и беззащитно выставив острый кадык. В последний момент он что-то почувствовал: открыл глаза и попытался откатиться в сторону. Но это запоздалое движение не спасло его. Вьяла с криком опустил дымящееся остриё вниз — наугад, торопясь не успеть. И нечаянно попал туда, куда надо. Так всегда и бывает.

Обожженная на чужом огне палка легко пробила и кожу и трахею — зря голос беспокоился. Сбив Вьялу с ног, раненый ухватился за неё, вырвал из развороченного горла и отбросил прочь. Кровь хлынула из раны тугими толчками, струясь между прижатыми к шее пальцами. Закрыв глаза, Вьяла слушал, как она выливается и кусал руки, давя желание кричать. Сейчас он сам предпочёл бы умереть, только бы не слышать этого тошнотворного чавканья.

Спустя какое-то время мужчина поднялся и, хрипя, заковылял куда-то в темноту. Потом вдали затрещали ветки, не выдержавшие вес грузного тела. Страшное чавканье превратилось в бесконечно долгое шипение: это сквозь дырку в горле выходил последний воздух. В конце концов, оно утихло, и только тогда Вьяла позволил себе не сдерживать крик.

"Хватит", — приказал голос, когда крик превратился в вой, а внутренности скрутила злая колючая судорога. — "Довольно, сын кузнеца. Это твой первый, но далеко не последний. Со временем привыкнешь".

— Ты заставил меня сделать это, — прошептал мальчик, сжимая в кулаках подобранные с земли листья, разминая их в труху. — Ты заставил, а я не хотел.

"Дело сделано. Уже поздно жалеть о чём-либо. Покопайся в его сумке: там должно быть вяленое мясо".

— Я не смогу есть… После всего этого…

"Конечно, сможешь. Если, наконец, перестанешь жалеть себя. Потом заворачивайся в плащ и ложись спать. На сегодня с тебя хватит".

Походная сумка лежала в головах. Внутри оказался небольшой, но острый нож. А вот мясо было слишком жёстким — не разжуёшь, пока само не разбухнет от голодной слюны. Хорошо ещё, что порезано на тонкие полоски. Бросаешь одну такую в рот и ждёшь, преодолевая желание проглотить, не жуя.

Как не уговаривал себя, с трудом проглоченное едва не изверглось обратно, когда рука, коснувшаяся плаща, легла на что-то липкое и остывающее. Вьяла снова завыл, теперь от ненависти к себе. Немного отдышавшись, он собрался с духом и всё же сумел перевернуть плащ, не вляпавшись в кровь.

Подбой вонял чужим потом и прогорклым салом. Такое сочетание запахов неожиданно успокоило мальчика: пахло живым человеком, домом. Стоило расслабиться, как перед глазами возник улыбающийся отец, приобнял за плечи, потрепал за щёку. И Вьяла улыбнулся в ответ, сначала несмело, потом всё шире.

В эту ночь голос больше не сказал ни одного слова. Костёр к рассвету потух, и лёгкий ветерок стал деловито засыпать лесную полянку серым пеплом. Мальчик спал, закутавшись в плащ убитого им мужчины, спал неподвижно и тихо, дыша редко и неглубоко. И ему ничего не снилось.

А утром всё вдруг стало по-другому: дурные мысли ушли. Страх и брезгливость не исчезли, но поблёкли и спрятались на самой глубине души.

"Соскреби её ножом", — посоветовал голос. Весьма кстати посоветовал: в попытке сковырнуть с плаща засохшую кровь мальчик сломал два ногтя.

— Плащ слишком большой, — сказал мальчик, придирчиво оглядывая скомканную ткань, сплошь покрытую бурыми пятнами. — Можно, я отрежу от него ножом, сколько мне надо?

"Делай, что хочешь", — фыркнул голос. — " Он же твой".

Кромсал плащ Вьяла долго: раздумывал, примеривался. Дело было не только в том, чтобы вырезать наиболее чистый кусок. Дело было ещё и в другом — и проклятый голос не преминул напомнить об этом.

"Не тяни время. Охотник и так уже сильно окоченел".

Ничего не отвечая, Вьяла зажал нож между голых коленей и растянул вырезанный кусок ткани на земле. Нормально, вроде бы: укроет с головы до пяток. Вот бы ещё подогнуть край и пропустить сквозь него кожаный шнурок, чтобы удобнее держался на плечах. Жаль, что в сумке нет ни иглы, ни высушенных жил — подшить загнутый край нечем.

"Не тяни. Чем дольше тянешь, тем будет труднее".

Охотник упал у самого края колючих зарослей. Лежал ничком, уткнувшись свёрнутой головой в ветки, покрытые тонкими иглами. Если не наклоняться, видно только исцарапанную щёку и глаз, в котором навсегда застыла злоба. Труп изрядно окоченел, да и весит немало. Стащить с него одежду не получится.

"Тебе придётся. Нужна одежда и обувь — чтобы не привлекать внимания".

— Ты, должно быть, уже забыл, каково это — иметь тело. Посмотри на куртку и сапоги — я же утону в них. Ты бы ещё велел взять его лук, чтобы не привлекать внимания. Любой встречный поймёт, что я не смогу натянуть тетивы.

"И что ты собираешься делать?" — спросил голос. Сказанное скорее позабавило его, чем удивило. — "Не пойдёшь же босиком?"

— Вырежу из куртки со спины два лоскута кожи, — ответил Вьяла, поигрывая ножом. — Примотаю к ногам его обмотками. Пошарю за пазухой, если подлезу. Заберу сумку, огниво, пару шкур и наконечники стрел. Больше не унесу.

"Давай", — слишком легко согласился голос. Его, как обычно, не поймёшь: то ли смеётся, то ли злится за то, что не послушался.

К пустынной дороге Вьяла вышел утром третьего дня, сделав большой крюк, чтобы обогнуть болота. Петляя между холмов, она вела вверх, в горы. Мрачный лес замер в паре сотен шагов от обочины. Впереди корчились только редкие сосенки, чьи стволы были искривлены налипшим прошлой зимой снегом.

Подвязав ремешок, мальчик выпрямился. Обещанная голосом повозка ещё тряслась по ухабам где-то неподалёку. Можно отдышаться и перепроверить нехитрый скарб: не вывалилось ли что по пути? Две бобровые шкуры, высушенные нехитрым способом: растянул на ветках подальше от костра и жди, пока из меха уйдёт влага. Пять острых железных наконечников, огниво, да полюбившийся нож, тёмное узкое лезвие с клювастым загибом. Всё, вроде бы.

"А вот и повозка. Напомни: что из его поклажи принадлежит тебе?".

— Лошадь с упряжью, — вполголоса ответил мальчик. — И заступ.

Грязная толстоногая кобыла, уныло тянувшая повозку по раскисшей колее, недоумённо тряхнула гривой и тоненько заржала: почувствовала незнакомый запах. Правивший повозкой толстяк заёрзал и принялся шарить за спиной, в соломе. Нащупав то, что искал, он впился в стоявшего у дороги мальчика маленькими, глубоко ушедшими в череп глазками.

— А его-то за что? Тоже — чтобы не рисковать? — спросил Вьяла, нервно теребя завязки на сумке.

"Увидишь", — многозначительно пообещал голос. — "Давай, останови его. Прояви побольше наглости… Надеюсь, ты не потратил её всю, говоря со мной?"

— Не беспокойся. Эй, эй, дядя! Подожди-ка!

— Ты чей, малой? — грозно спросил толстяк, натянув вожжи. Послушная кобыла встала как вкопанная, дёргая ушами, фыркая и испуганно кося надутым кровавым глазом. Мухи накусали, наверное, а хозяину и дела нет. Плохо заботится о своей скотине, и вряд ли к людям относится лучше.

— Я сам по себе, — хмуро ответил Вьяла, изо всех сил стараясь выглядеть взрослым и суровым.

— Ты откуда взялся-то? Тут люди не ходят. — Возница смотрел не в глаза, а куда-то поверх плеча, в сторону угрюмого леса. Взгляд его был тревожным и цепким: вдруг за спиной у мальчишки прячется парочка парней покрепче?

— Я один, — успокоил его Вьяла. — Люди, может, и не ходят, а для охотника здешние места в самый раз.

— Охотник? — недоверчиво ухмыльнулся толстяк, окинув мальчика оценивающим взглядом. — Как же ты через болота прошёл, в такой обувке-то?

— Хорошую в болоте утопил. И лук тоже. — Вьяла немного помолчал, давая толстяку обдумать его слова. — Не подвезёшь немного, добрый человек?

— А куда тебе надо, охотничек?

— Поближе к Саал-Зава.

— Вот оно как… — Взгляд возницы стал мрачным, прямо как лес в паре сотен шагов от дороги. — А что тебе делать в Саал-Зава? Там давно уже никто не живёт.

Теперь настал черёд удивляться самому.

"Молчи. Потом объясню".

"Ты сказал, что там живёт мальчик, с которым мы подружимся! Какого демона я третий день брожу по этим лесам, если в Саал-Зава никого нет?"

"Это он сказал, что там никого нет. Не я."

"И кто же из вас двоих врёт мне?"

— Чего задумался, охотничек? — Толстяк шумно высморкался в рукав, не отпуская мальчика взглядом. — Не придумал ещё, зачем тебе в Саал-Зава?

"Скажи, что там охотится твой отец".

— Там охотится мой отец.

— Ясно. Отец охотится там, а ты здесь. Только вот на кого? Дичи здесь нет.

— Дичь есть, просто надо знать, где искать. Если в Саал-Зава никто не живёт, зачем тогда ты туда едешь?

— Ты какой-то слишком смышлёный для своих лет. — Возница шумно вздохнул, пожевал губу и всё-таки ответил: — Я еду не в Саал-Зава, а до перекрёстка. От неё два дня пути до Ватаскаласки. Так куда тебе надо-то?

— Можно и до перекрёстка, — пожал плечами Вьяла.

— Чем платить-то будешь?

— Бобровые шкуры возьмёшь?

— Покажи… — Толстяк взял протянутую шкуру, бегло пробежал взглядом по хребту и стал сосредоточенно мять в пухлых ладонях. — А… Засохла уже.

— А как я тебе её в лесу выделаю? Размочишь в воде, и будет, как свежая.

— Одной мало будет.

Вьяла молча протянул вторую. Её постигла судьба первой: толстяк проверил каждую волосинку. Спасибо тебе, безымянный охотник, сделавший свою работу, как положено. Прости, если можешь. И пусть Судья будет милостив к тебе.

— Что ещё есть? — небрежно спросил возница, откидывая шкуры назад, на солому. Покопавшись в сумке, Вьяла собрал на ладонь все свои наконечники.

— Подойдёт. Больше ничего нет?

Вместо ответа мальчик перевернул сумку над дорогой и потряс. На траву посыпались кусочки листьев, изломанные прутики, крошки хлеба — и всё.

— Ну, садись, — разрешил толстяк, неприятно раздувая ноздри. Когда Вьяла взгромоздился рядом, его глубоко посаженные глазки забегали, а рука слегка дёрнулась. Словно хотела лечь на грязное колено мальчика, но не осмелилась.

— Как же ты один в лесу? Без обувки, без тёплой одежды?

— Плохо, — дёрнул щекой Вьяла. — Провалился сдуру в трясину и всё утопил: сапоги, лук, куртку. Жалко, аж плакать хочется. Теперь одна надежда — отца отыскать. Спасибо, что помогаешь мне, добрый человек.

— Не за что. Может, Судья увидит, как я тебе помогаю, и наказание помягче выйдет. Ты, наверное, жрать хочешь? Давно не жрал?

— Со вчерашнего дня.

— Вон оно как… — Толстяк встряхнул вожжами, подгоняя заскучавшую кобылу. — Только дать-то тебе нечего. Терпи.

— Ну, и на том спасибо. — Мальчик прикрыл глаза. Повозка монотонно скрипела, подпрыгивая на кочках, и от этого покачивания начало тянуть в сон. От одежды нечаянного знакомого несло псиной и чем-то кислым. Вонь была знатной: заглушила даже запах собственного, давно не мытого тела.

"Он поверил", — безразлично сказал голос. Что-то там скрывалось, под этим безразличием, какая-то эмоция. Но думать об этом было лень. — "Тебя можно поздравить: ты справился сам, без моей помощи".

"Ну да. Я же особенный".

— Эй! — Пухлая бледная ладонь со второй попытки всё же легла на колено. Вроде бы, для того, чтобы толкнуть и разбудить. Вот только задержалась чуть дольше, чем требовалось, и убралась с явной неохотой. — Спишь, что ли?

"Спроси — долго ли до перекрёстка".

— Долго ли до перекрёстка? — сонно повторил Вьяла, невпопад шевеля губами. Притворяться особо не пришлось.

— Не спишь… До перекрёстка? Да недалеко.

"Только он не собирается тебя туда везти".

"А что же он собирается делать?"

"Ты уверен, что хочешь об этом знать?"

Нож, скучающий за поясом, тыкался в почку, мешал расслабиться, напоминал о себе всеми доступными ножу средствами. Толстяк ёрзал, придвигался всё ближе, нервничал. На его лице застыло брезгливо-скорбное выражение. С отвисшей нижней губы тянулась тонкая ниточка слюны.

"Сдерживается из последних сил. Ждёт поворота: там лес подходит к дороге вплотную. Очень удобно, если хочешь скрыться от посторонних глаз. Но опасаться ему некого: здесь на десять лиг никого нет. Тебе тоже, кстати".

"Что — мне тоже?"

"Некого опасаться".

— Не боишься разбойников? — некстати спросил возница, глядя перед собой, на дорогу. Она и впрямь заворачивала влево, скрываясь за чёрным языком леса, в последнем усилии добравшегося почти до самой обочины. — Один ходишь…

— А чего им тут делать? — спросил Вьяла, умело изобразив ленивый зевок. — Если тут никто не ходит, то и грабить некого.

— Смышлёный, — протянул толстяк, и его голос сорвался, словно лопнула туго натянутая струна. Что-то с ним было не так: рыхлое тело била частая мелкая дрожь. Вьяла понял это по тому, как подпрыгивали отвисшие щёки.

"Как-то странно он себя ведёт".

"Я уже объяснил тебе — почему".

"Может, ты ошибаешься? Да, этот человек неприятен и от него дурно пахнет. Но, может, он просто болен?"

"До тебя никак не дойдёт, что мне известно всё на свете", — ответил голос после долгого вздоха. — "Мне скучно доказывать собственные слова — я предпочёл бы, чтобы ты верил мне сразу. Спроси, почему он закопал последнюю жертву, а не скормил свиньям, как остальных. Того мальчика, с родинкой на левой щеке".

Повозка качалась, поворот медленно приближался, толстяк, причмокивая слюнявыми губами, в нетерпении ёрзал, придвигался, и вдруг оказался совсем рядом. Ладонь снова легла на колено. Теперь уверенно, по-хозяйски.

"Что за мерзость…"

"Люди — вот имя этой мерзости". — Голос стал резким, грозным, словно занесённый над головой хлыст. — "И если ты хоть раз ещё скажешь мне, что они бывают хорошими, я оставлю тебя в ту же секунду. Живи, как хочешь".

— Я вот что хотел у тебя спросить, добрый человек, — сказал Вьяла, стараясь не заглядывать в пустые рыбьи глаза. — Если ты не против.

— Нет, не против. — Добрый человек заторможенно покачал головой и не выдержал, покосился в сторону наплывающего леса. — Спрашивай, пока можно.

— Тот мальчик… С родинкой на левой щеке. Ты ведь сейчас о нём думаешь?

— Что? — растерянно переспросил толстяк, роняя вожжи. — Какой ещё мальчик? Ты о чём, малой? Приснилось, что ли чего?

"Который зарыт возле конюшни".

— Который зарыт возле конюшни, — послушно повторил Вьяла, глядя на то, как застрявшие в горле слова медленно душат толстяка. Не чувствуя натяжения вожжей, кобыла сбавила шаг, а потом вовсе остановилась. И наступила тишина.

"Ты был прав", — подумал Вьяла. — "Прости".

"Больше никогда не сомневайся в моих словах. Меня это бесит".

Левая рука медленно поползла за спину. Очень медленно, чтобы не привлекать внимания. Впрочем, любителю мальчиков сейчас было не до неё.

— Кто ты? — спросил он, справившись с изумлением. Его одутловатое лицо играло тремя красками: бледный лоб, серые щёки и малиновый кончик носа. — А?

— Просто человек, — ответил мальчик, развернувшись, чтобы было удобней. — Не всем же на этом свете быть такими зверями, как ты.

— Как скажешь, — согласился возница, испуганно облизывая губы. Потом кивнул в сторону насупленного леса. — Ты это, человек — беги. Так интересней.

"С левой не стоит. Если промахнёшься — конец".

"Не говори под руку".

Время замедлилось. Толстяк замер в неудобной позе: пытался вытащить что-то из-под соломы за своей спиной. Он торопился, конечно: подстёгивал ужас от внезапного разоблачения. Но мальчик видел, что всё равно опережает его.

Удар пришёлся в шею, сквозь намотанные на голову тряпки, служившие капюшоном. Возница всплеснул руками, забулькал, как пробитые меха и стал заваливаться вперёд. Вьяла и сам не заметил, как соскочил с повозки и приготовился дать дёру. Но толстяк так и остался сидеть на месте. Уронил голову на грудь, поцарапал вырастающую из шеи костяную ручку и притих.

"Во второй раз получилось даже лучше, чем в первый", — не скрывая насмешки, сказал голос. — " Да у тебя настоящий талант".

Вьяла вытянул вперёд руки и уставился на свои дрожащие пальцы. Странно: когда пришло время для одного точного удара, руки сработали, как положено. А теперь, когда всё кончилось, трясутся, как овечий хвост.

"Хватит жалеть себя. Вставай и принимайся за работу".

— А куда торопиться-то? — спросил Вьяла, опуская горящее лицо в ледяные ладони. — Ты же говорил, что рядом на десять лиг нет ни одной живой души.

"Даже бесплотным духам свойственно нетерпение, маленький Вьяла. Мы подошли довольно близко к первой из наших целей. Так не будем останавливаться: впереди нас ждут сотни новых, ещё более трудных".

— Кто ты? Откуда ты всё знаешь? — Вьяла помолчал, а потом выпалил, сжав кулаки: — Может, ты и есть тот Судья, которым пугают слепые старики?

В ответ в голове раздался громоподобный хохот, равного которому мальчик не слышал ещё ни разу.

"Кто? Судья? Ну, и насмешил ты меня, мальчик! Нет никакого Судьи — его выдумали сами люди, чтобы не дать себе впасть в полное скотство. В отличие от него я существую — не хочешь же ты поспорить с очевидным?"

Кобыла закатывала глаза, храпела, дёргала ногами: её пугал запах свежей крови, долетающий сзади. Покосившись на нависшую над головой глыбу из мяса и сала, мальчик провёл пальцами по тёплой щеке, и лошадь задрожала.

— Не бойся. Я тебя не обижу.

Кобыла шумно вздохнула, недоверчиво тряхнув гривой. Видно, за свою недолгую жизнь узнала цену и обещаниям, и людям, что их раздают.

"Постой-ка…" — Голос вдруг стал слегка озабоченным. — "Вот невезение… Одной упряжи не хватит, маленький Вьяла".

— А говорил, что знаешь всё на свете…

"Дерево всё же упало, только что… Хорошо, что у толстяка под соломой лежит обрывок верёвки, на всякий случай. А плохо то, что его может не хватить".

— Какое дерево?

"Узнаешь. И заступ, заступ не забудь".

Чтобы найти верёвку, Вьяла перерыл почти всю солому. Пришлось даже дважды отойти от повозки на обочину — отдышаться. Облако вони стало, кажется, ещё гуще и злее. Казалось, что повозка с её владельцем гниют прямо на глазах и уже к завтрашнему утру превратятся в сырую труху.

Заодно открылась и другая маленькая тайна: что именно прятал за своей спиной толстяк. Вьяла взмахнул найденным топориком, чувствуя упругое сопротивление воздуха, и понял, что не в силах расстаться с ним. Придётся совершить обмен — оставить в горле этой мрази свой нож. Всё равно нет никакого желания вытаскивать его и оттирать от гнилой крови.

— Долго ехать до этого перекрёстка?

"До вечера. В деревню не суйся, сразу поворачивай на южную дорогу. На месте будешь как раз к темноте. Дело, что тебе предстоит, не для чужих глаз".

Добраться до перекрёстка можно было и быстрее, но подвела кобыла. Заставить её прибавить шаг не смогло даже нещадное избиение сорванной по дороге веткой. Лучше бы шёл пешком — по времени вышло бы так же. И болели бы натруженные ноги, а не спина и копчик, как сейчас. Вот и вся разница.

"Наконец-то", — удовлетворённо произнёс голос. Вьяла, оглядывая чёрный покосившийся столб, мысленно согласился, и, простонав, сполз на землю. Кобыла опустила голову и принялась щипать траву. Надо бы привязать её, или хотя бы стреножить, да неохота: надоела до тошноты. Если ускачет — туда ей и дорога.

"Стреножь её — она ещё пригодится".

— Всё-то ты знаешь, — буркнул Вьяла, завязывая узел на ногах лошади и опасливо косясь вверх: как бы не цапнула за голову. — А вот что, например, на этом столбе написано?

"Ничего интересного".

— И всё-таки? — спросил Вьяла, ковыряя ногтём обугленную доску. На дереве ещё были видны останки паучков: где-то лапка, где-то хвостик.

"Этого теперь не скажет даже самый учёный коген. Я могу лишь сказать, что здесь БЫЛО написано — до того, как огонь повредил надпись. Страшись, прохожий: идя дальше, ты вступаешь во владения Саал-Зава, Гневного Быка".

— Это что, должно было напугать прохожего?

"Местный гуч обладал дурной славой. Он действительно часто гневался, и, в конце концов, его прикончили, словно взбесившегося быка. Гуч Боргэ сделал это, пару лет назад. Местные были весьма ему благодарны".

— Помнится, ты говорил, что в нём есть какая-то изюминка, в этом гуче.

"Он старший брат нашего горячо любимого Раззы".

— Вот как… — Вьяла сморщился и от души харкнул на обугленную доску.

Дорога взбиралась в гору, всё круче, словно спешила опередить заходящее солнце. Остановившись над укладывающейся на ночь деревней, мальчик долго смотрел, как маленькие, с ноготок, люди расходятся по домам, как из щелеподобных окошек выходит серый дым. До домов было далеко, но каким-то образом этот дым попал мальчику в глаза, и по щекам поползли слёзы.

Смахнув их краем плаща, Вьяла бросил неприязненный взгляд на тонкую башню, повисшую над деревней, чуть желтоватую в выцветших лучах заходящего солнца. И от души ударил пятками в ленивый тёплый живот. Его путь лежал через перевал, и надо было успеть до заката.

И мальчик успел. Ровно в ту минуту, как внизу показалась долина, последние лучи солнца мазнули по темнеющим горам и исчезли. Осталось только жёлтое зарево и вылезающие из-под деревьев тени, длинные и тонкие.

Развалины строений уже скрылись в сумерках. На расстоянии они выглядели огромными чёрными пятнами. Только остов полуразрушенной башни выделялся на фоне темнеющего неба — словно огромный пустотелый зуб, сгнивший изнутри. У её подножия горел хорошо заметный издали костёр.

"Пастухи, гоняющие чужих коз. Можешь поговорить с ними, они совершенно безобидны".

— Они — хорошие люди?

"А капуста, что растёт на грядке — она хорошая?"

Смысл сказанного дошёл до мальчика только, когда кобыла подошла ближе. Пастухи, отвернувшись друг от друга, грызли что-то серое, похожее на смёрзшиеся комья земли. Увлечённые этим занятием, они поздно заметили всадника и замерли в испуге. Слева послышалось недовольное блеянье коз, уже устроившихся на ночь: их потревожил запах лошадиного пота.

— Не бойтесь меня, — сказал мальчик, поглаживая лошадь по горячей шее.

Глаза и волосы пастухов были того же серого цвета, как и то, что они ели. Вьяла окинул взглядом остов башни: неровная каменная кладка даже на высоте нескольких локтей выглядела закопчённой. Теперь понятно, как гучу Боргэ удалось разрушить замок. Камень тоже умеет гореть, надо только его научить.

— Я заберу своё и уеду. — Глаза пастухов оставались пустыми. Наверное, тот, кто долго занимается выпасом коз, со временем становится похожим на них.

— Прощайте.

"Здесь была цитадель гуча, тут он и принял свой последний бой. А вот эта куча возле заплывшего рва — всё, что осталось от казарм стражи".

— А нам куда?

"Направо — там, на той стороне двора, когда-то стоял Большой Дом. Это традиционное название для места, где пьют мужчины. Боргэ постарался с этим замком на славу, всю душу вложил. Видно, крепко обидел его этот Гневный Бык".

— А почему нам надо именно туда?

"Слезай со своей лошади и разведи костёр поярче".

Первую часть приказа Вьяла исполнил с удовольствием, а вот со второй возникли сложности: всё, что могло здесь гореть, уже давным-давно сгорело. Пищей для костра стали обугленные детали мебели и остатки кровли. В наступившей темноте их пришлось собирать на ощупь. Когда огонь разгорелся и подрос до уровня головы, мальчик выпрямился, вытирая выступивший пот.

От здания сохранился лишь фундамент, выложенный из огромных камней, покрытых трещинами, хранивших следы яростного пламени. Четыре изъеденных огнём столба прорастали сквозь груду мусора, уже поросшего плющом — крыша до последнего держалась именно на них. И они выстояли, эти столбы, словно были сделаны не из дерева, а из железа.

Остальные обломки прошлого были искорёжены до неузнаваемости. Вот, вроде бы, спинка тяжёлого стула, а вот наполовину ушедший в чёрную пыль конёк крыши, на котором ещё угадывается затейливая резьба. Венчало чёрную груду толстое дерево, также убитое огнём, но рухнувшее совсем недавно. Голос опять угадал — но это уже не вызывало такого трепета, как раньше.

— Так вот зачем нужна была лошадь, — догадался Вьяла. — Не мог раньше сказать? Я чуть не зарубил ленивую тварь.

"Попробуй обвязать дерево верёвкой и прикрепить к упряжи".

Пока возился с верёвкой, костёр почти потух. Последние узлы пришлось завязывать на ощупь, провалившись в мокрую золу по щиколотки. И тут кобыла снова показала свой дрянной характер. Попытки сдвинуть её с места ни к чему не привели: она не подчинилась ни ласке, ни громкому крику. В конце концов, Вьяла огрел её по хребту. Лошадь громко заржала, но с места не сдвинулась.

"Не делай этого".

Но было поздно: мальчик уже выхватил из костра догорающую головню и ткнул ей в мохнатый живот, подняв сноп искр. Кобыла бешено захрапела и рванула с места. Верёвка продержалась всего мгновение, а потом упряжь с треском лопнула, и освобождённая лошадь скрылась во мгле. Хорошо, что этого толчка хватило: дерево покачалось, и всё же сползло вниз.

"Молодец. Теперь придётся делать всё своими руками".

— Пусть скажет спасибо, что живая. Не забывай: я убил двоих за меньшее.

"Копай. Нам нужен вон тот угол, дальний".

— Что ищем?

"Большой каменный стол, и то, что под ним".

Подкинув в костёр всё, что попалось под руку, мальчик не без труда влез на груду обломков и, поплевав на руки, взялся за заступ.

Первый, поверхностный слой удалось счистить легко — всего лишь нанесённая ветром земля и превратившаяся в грязь сажа. Под ним лежали уже более крупные головни и тут заступ помочь не мог. Приходилось нагибаться и отбрасывать эту дрянь вручную. Попадались и балки, почти не повреждённые огнём — такие толстые, что их вряд ли выволокла бы из завалов даже лошадь.

Подбрасывать в огонь дрова пришлось ещё не раз. Свет был нужен, чтобы не подвернуть ногу, не поймать подошвой острую щепку. А ещё — чтобы избавиться от страха. Когда стали попадаться обгорелые кости, по позвоночнику побежали мурашки. Показалось, что по пояс стоишь в чужой могиле.

Когда заступ, наконец, заскрежетал о камень, сил почти не осталось. Вьяла перепачкался сажей, ободрал в кровь все руки и колени, зарывшись в холм почти по шею. Холодный ночной ветерок всё настойчивее забирался за ворот, промокшая насквозь туника прилипла к разгорячённой коже и остывала сразу, как только мальчик останавливался передохнуть.

"Вот и он", — задумчиво сказал голос. Ни радости, ни азарта. Словно сам битый час ковырялся в золе и чужих костях и ждал, когда кончится эта пытка.

— Что дальше? — спросил Вьяла, повиснув на лопате. — Я её не сдвину.

"И не надо. Пробей небольшой шурф немного левее. Примерно на шаг. Тебе надо будет только просунуть руку".

Стоило посильнее ударить заступом в пружинящие под ногами доски, как они переломились и с шумом провалились вниз. Следом посыпалась сажа, открывая неширокую щель между двумя рухнувшими балками. Из дыры потянуло старой гарью и горелой плотью.

"Принеси огня, мальчик".

При свете факела зловонная дыра стала ещё более пугающей. Она показалась Вьяле ещё чернее, чем окружавший её уголь. Будто это была вовсе не щель между балками, а пасть какого-то чудовища.

"Загляни туда, не бойся. Всё, что ты увидишь, просто часть одной бесконечной истории. Их история сейчас закончится, а твоя начнётся".

Задержав дыхание, Вьяла нагнулся над дырой. Спина покрылась липким холодным потом. Из-за того, что огонь на головне подрагивал от ветра, вокруг метались тени, и сначала мальчик не разобрал, что видит. Потом, проморгавшись, понял, и разозлился на себя: в дыре не оказалось ничего страшного.

"Спрятался под отцовским столом: думал, что не найдут. Но они и не стали никого искать, потому, что пришли не грабить, а убивать. Накинули засов и зажгли Большой Дом с четырёх углов. Не узнаёшь его?"

Под крышкой стола сидело маленькое обугленное тело, местами обгоревшее до костей, местами покрыто лохмотьями обугленной плоти. Нижняя часть тела была завалена мусором и обугленными досками. Поэтому у другого, еще более маленького скелета, прижавшегося к чёрной грудной клетке сидящего, была видна лишь маленькая ручка и часть черепа.

— Нет, конечно. А кто эти бедолаги?

"Можешь опять мне не поверить, но тот, что побольше — это ты. Понимаю, к этой мысли надо привыкнуть".

Ослабевшие пальцы выпустили горящую головню, и она, ударившись о землю, отскочила и больно укусила за голую лодыжку.

"Нет, я не хочу класть тебя в эту могилу рядом с ними. Поверь, у меня другие планы на твой счёт, Элато. Откуда ты только берёшь такие страхи?"

— Как ты назвал меня?

"Элато, сын гуча Саал-Зава. Привыкай к этому имени: оно теперь твоё".

— Но зачем… Я не понимаю.

Отбросив заступ, мальчик начал нервно растирать лицо испачканными ладонями, не замечая, что на нём остаются чёрные полосы.

"Не задавай глупых вопросов. Просто засунь в дыру руку и нащупай на своей шее серебряный медальон. И не кривись ты так! Я уж было подумал, что всю брезгливость ты оставил в лисьей норе!"

Проклиная всё на свете, Вьяла долго вслепую шарил по шершавым костям, пока его пальцы не сомкнулись на чём-то холодном. С омерзением вытерев руку о подол, он подобрал головню, на самом конце которой ещё теплилось синее пламя. Что это ещё за треугольная пластина — тяжёлая на вес, покрытая какими-то узорами, но закопчённая так, что ничего не разберёшь?

"Дитя, сидящее на троне. Очень древний символ. А копоть мы счистим, благородные металлы не темнеют".

— А что это вообще такое?

"Амулет на счастье. Ты получил его из рук самого Раззы."

— Что-то этот амулет не принёс ему счастья… — Вьяла покосился на темнеющий провал. — Зачем он мне? Зачем мне чужое имя? Ты обещал, что мы ещё встретимся с Раззой, но я не собирался разговаривать с ним. Теперь, когда я умею убивать, мне достаточно будет всего нескольких мгновений.

"Убить спящего крестьянина и Тайного Советника короля — две разные вещи. Ты хочешь отомстить, или нет?"

— Да, — выкрикнул в темноту Вьяла. — Да!

"Тогда с этого момента тебя зовут Элато. И ты будешь делать то, что я скажу. Убить Раззу мало — нужно также убить всё, что он любит. Поступить с ним так, как он поступил с твоей семьёй. А для этого нужно подобраться очень близко. Не бойся: я всегда буду рядом".

Мальчик опустил глаза на ладонь, погладил странный амулет грязным пальцем. Было заметно, что в его душе идёт напряжённая борьба.

— Отец говорил, что нельзя пользоваться вещами мертвеца.

"Теперь он сам мертвец. Не вздумай это выкинуть, сын гуча. Не то завтра я заставлю тебя ползать здесь на коленях, пока не отыщешь".

Испачканная сажей ладонь сжалась, пряча украшение.

— Значит, завтра я еду в Город?

"О, боги, которых не существует", — рассмеялся голос. — "Нет, конечно! С утра ты едешь в Ватаскаласку. Точнее, идёшь — потому, что упустил кобылу".

— Зачем в Ватаскаласку? — растерянно спросил Вьяла.

"К бондарю, про которого ты, должно быть, уже забыл. Будешь ходить у него в учениках, года два, или три. До тех пор, пока старый Разза не забудет, как выглядела мордашка того, кто сейчас лежит под столом".

— Ну, а что я ему потом скажу, Раззе? — По лицу мальчика было видно, что он полностью сбит с толка. — Если он спросит: где это я пропадал все эти годы?

"Скажешь ему правду".

— Какую правду?

"Что делал бочки".

Утика Великая. Дыворец наместника.

НАМЕСТНИК

— С Рисовых шахт… — Писец сделал паузу, выжидательно глядя на наместника. Тот лениво дёрнул бровью:

— Что пишут?

— Пишут о том, что последняя партия рабов оказалась заражена кровавым поносом и вся погибла. Стоило больших трудов не допустить распространения заразы среди остальных.

— Подожди… — Наместник нахмурился, припоминая. — Прошлой луной я выделил Авигдору двести мер именно на этих самых рабов. Управляющий шахтой проел мне всю плешь.

— Истинно, господин, — писец обозначил почтительный поклон. — На это золото Авигдор приобрёл сотню рабов и направил их в Рисовые шахты. Так написано в его отчётах. По прибытию выяснилось, что все они заражены.

— От кровавого поноса не умирают мгновенно. Человек, знающий толк в рабах, вполне мог отличить заражённых от здоровых. Все признаки болезни к этому времени уже налицо.

— Ну… — Писец пожал плечами. — Авигдор, получается, не сумел, господин. Думаю, так он и станет оправдываться.

Наместник надолго задумался. Писец ждал, застыв с поднятым стилосом. С улицы донёсся неясный шум, приглушённый деревянными ставнями.

— У кого Авигдор купил рабов? — спросил, наконец, наместник, брезгливо поджав губы. — Хотя нет, не говори, я сам тебе скажу: у Лори Бастийского.

— Истинно так, господин.

— Этот бастиец обнаглел даже сверх той щедрой меры, которой боги одарили его народ. Пора ему переносить дела к себе на Побережье… Какую цену он взял с Авигдора? Говори смело, я знаю, что ты всегда наводишь справки.

— На рынке говорят, что цена была очень низкой, господин. — Писец понизил голос почти до шёпота. — Обычно бастийцы торгуются до пены изо рта, а эта партия молодых здоровых мужчин ушла по семьдесят серебряных мер за голову, по цене стариков. Выгодное предложение, нечего сказать.

— Выгодное, — хмыкнул наместник. — Для обоих. В отчётах указано по две золотые меры за голову. Итого — сто тридцать серебряных мер с каждой из этих голов легло в мошну Авигдора. Да и Лори не в накладе: ему удалось сбагрить партию бросового товара. Всем хорошо, кроме семьи Карго. Пора подумать о том, чтобы брать рабов напрямую у Алейина.

— Алейин не станет торговать мелкими партиями, господин. Обычно он привозит в порт сразу несколько тысяч голов, и все они расходятся к вечеру. Их раскупают перекупщики, вроде того Лори Бастийского.

— Мы разгоним этих перекупщиков и выстроим свои бараки.

Наместник раздражённо поморщился: странный шум за окном усилился и упрямо лез в уши, отвлекал от важного.

— Денег в мошне у Карго хватит с лихвой. Что скажешь?

— Э-э-э… Заманчиво, господин. Но…

— Говори.

— Вряд ли это понравится другим семьям, господин. Цены поднимутся.

— Ты прав, — задумчиво кивнул наместник. — Это им не понравится. Однако на досуге набросай примерную смету: во сколько обойдётся обустройство рынка для… Скажем, десяти тысяч голов. И вызови ко мне этого плута Авигдора. То, что он украл, конечно, капля в море. Но, клянусь, я выжму из него эту каплю!

— Да, господин…

— Проклятье, что там творится? Последний раз я слышал такой шум под своими окнами, когда в город въезжал Мануил!

— Шумят, господин, — подтвердил писец. — Скандалят о чём-то… Прикажете раскрыть ставни?

— Нет, — поморщился наместник. — Не нужно. На что боги создали этот бесполезный шар, горящий в небе? Ночной полумрак куда как более свеж и пригоден для жизни… Спустись вниз и разыщи начальника над стражами. Спроси у него: за что я плачу ему две тысячи золотых мер в год?

— Да, господин, — поклонился писец, поднимая с коленей деревянную крышку. Тут раздался лёгкий скрип, и дверь комнаты слегка приоткрылась. На ширину ладони, не больше. Достаточное расстояние, для того, чтобы люди внутри смогли расслышать сдавленное:

— Простите, господин…

— В чём дело, Шулшак? — рявкнул наместник. Грозно, вкладывая в рык всё раздражение, накопленное за утро. — Я же сказал: беспокоить меня, только, если небо рухнет на землю!

— Да, господин… Вы говорили…

— И что оно, рухнуло?

— Н-нет, господин… Но….

В приступе ярости наместник зашарил по столу, но ничего тяжёлого под руки не попалось. Разве что массивный подсвечник на самом краю, за которым тянуться было лень. Тогда он изо всех сил грохнул кулаком по крышке стола, и удар отдался в ушах глухим гулом.

— Так чего ж тебе надо, сын свиньи и дикобраза? Или ты забыл, что твой пост находится перед дверями с той стороны?

— Начальник над стражами просит вас спуститься вниз, к воротам, — растерянно забормотал сбитый с толку Шулшак.

— Что? — взвыл наместник, расходясь всё больше. — Он просит меня спуститься? Выходит, он предлагает мне заняться его работой? А завтра он попросит, чтобы я взял копьё и отстоял ночную смену у собственных дверей? Пока тот будет кувыркаться со шлюхами?

— Командир… — сказал несчастный Шулшак севшим от страха голосом, и потерял мысль. — Господин…

— Ну!!! — взревел наместник, привстав из-за стола. Писец прищурился и вжал в плечи остроухую голову.

— Чрезвычайное дело, — выдавил из себя стражник. — Командир так и сказал: чрезвычайное дело, зови господина. Клянусь вам в том памятью отца.

— Что за чрезвычайное дело, болван? Неужели так тяжело заткнуть голосящих под моими окнами? Какой тогда с вас вообще прок, дармоеды?

Привстав, уже можно было дотянуться до подсвечника, что наместник и сделал: зря вставал, что ли? Витое серебряное украшение тяжело ударило в захлопнувшуюся дверь, и, измятое, упало на порог. На двери осталась лишь пара царапин, не более. Хорошая работа, ничего не скажешь.

— Шулшак, собачий сын!

Дверь снова скрипнула. Теперь она открылась всего на пол-ладони.

— Да, господин?

— Почему стража не может вытолкать этих людей взашей, а просит меня спуститься и оказать им честь? Кто они, вообще, такие? Король Мануил со свитой? Гаал со своей дочерью — девственницей? Русалки, вышедшие из моря?

— Нет, не русалки, господин, — грустно сказал Шулшак. — Святой отряд.

— Кто???

— Святой отряд, господин. Лейтенант, и с ним два десятка гвардейцев.

— Чего они хотят? — спросил наместник, опускаясь в кресло. Писец наскоро промокнул вспотевший лоб тонким платком: вроде бы, гроза миновала.

— Они требуют выдать им принца Андроника.

— Принца Андроника? — Глаза наместника забегали. — Ну, а от меня им что нужно? Передай этому лейтенанту: пусть ведёт своих людей к северному крылу дворца. Под окнами принца они смогут голосить столько, сколько им угодно.

— Командир так им и сказал, господин. Может, чуть покрепче. Но лейтенант стал трясти приказом от короля и кричать, что господин прячет принца.

— Лейтенант, — повторил наместник. Между съехавшимися к переносице бровями залегла глубокая вертикальная морщина: знак нарастающей тревоги. — Мануил прислал за Андроником обычного лейтенанта?

— На нём доспехи сотника, господин, — сказал Шулшак, приоткрыв дверь шире. — Что я, сотника гвардейского не узнаю? Насмотрелся на них при осаде.

— Так вы что, испугались какого-то сотника?

— Мы не испугались, господин, — замялся стражник. — Но он стал махать мечом, и командир приказал обнажить наши. Тогда они стали стрелять.

— Что? — округлил глаза наместник. — Что они сделали?

— Их арбалетчики стали стрелять, господин. Хорошо, что мы успели отступить за ворота. Но у нас двое убитых, господин. И один раненый.

На этих словах цвет лица наместника стал резко меняться. Переносица и щёки побагровели, а лоб и кончик носа, напротив, налились мертвенно-белым.

— Командир приказал не стрелять в ответ, — заторопился Шулшак, глотая слова: слишком уж страшной стала эта тишина за дверями. — Сейчас так: они в колоннаде на нижней террасе, а мы удерживаем ворота и стены. Если господин прикажет, мы перебьём их, как фазанов. Но командир просит господина спуститься к воротам, чтобы передать приказ лично.

— Это правильно, не надо стрелять, — сказал, наконец, наместник. Неожиданно спокойно, даже мягко. — Ты, вот что… Беги в северное крыло, возьми под стражу принца Андроника и приведи ко мне в целости и сохранности. Я буду внизу, у ворот. Да… Там, в его покоях, наверняка, будет моя дочь… Эту дуру запереть в комнате и не выпускать.

— Да, господин.

— Гляди, Шулшак, если напортачишь, вот этой самой рукой отрежу тебе всё, что выпирает, и заставлю сожрать сырым.

— Даже не сомневаюсь, господин, — обречённо ответил стражник. — Осмелюсь предложить господину сопровождение из двух мечников и одного знаменосца. Согласно статуту.

— Какой ещё статут? — раздражённо отмахнулся наместник.

Потом, проходя тёмной галереей, он пожалел, что отказался: ритм, который отбивали тяжёлые сандалии стражников, всегда нравился ему. Наместник любил слушать, как гулкое эхо катится по пустым коридорам, вырастая из-за спины, словно невидимые крылья. Этот звук успокаивал и вселял уверенность. Чего сейчас как раз недоставало — и спокойствия, и уверенности.

— Зачем Мануилу потребовалось забирать Андроника именно сейчас? — шептал наместник, спускаясь по лестнице, и не находил внятного ответа. — Что-то с наследником? Или, всё же — объявление войны? А я уже, было, поверил, что над древним родом Карго взошла, наконец, обещанная звезда….

Ладонь скользнула по гладкому дереву перил, и стала чёрной от пыли. Мало кто ходит по этой лестнице — вот рабы и разленились. Стоит слегка ослабить вожжи, и лошади, которых ты ласкаешь и кормишь лучшим ячменём, расшибут твою повозку о камни. Не со зла — просто так уж устроен мир. В нём есть только всадники и лошади: одни правят другими. Если уж тебе выпало править, твоя рука должна быть твёрдой.

— Чего добился Мануил, убив моих людей? Отдав принца, я потеряю лицо перед семьями. Но я не могу не отдать его — те же семьи объявят меня виновником неизбежной войны. Да, он загнал меня в угол — но чего тем добился?

До ворот было ещё далеко: надо было пройти сквозь несколько залов, соединённых длинными галереями и спуститься по парадной лестнице. Наместник поймал себя, на том, что нарочно медлит, чтобы выгадать больше времени на размышления, и вдруг разозлился.

— Никто не смеет убивать слуг семьи Карго, будь это хоть сам Ям Всемогущий! Твоих пехотинцев поглотит пустыня, Мануил… Надо набрать больше наёмников, лучше всего из Северного Союза. Чтобы держать город в кулаке, потребуются именно такие: дикие, не знающие языка, алчные до золота. Проклятье! Нет, это всё не то! Должен быть другой выход…

Тем временем непривычные к ходьбе ноги заныли. Не дворец, а муравейник: галереи между залами так перепутаны, что не зная дороги, можно бродить часами. Видно, семья Карго строило это чудовищное сооружение не для того, чтобы живущим в нём было удобно. А лишь для того, чтобы его вид повергал городской сброд в трепет. До чего глупо…

— Это глупо, — повторил наместник, неторопливо шагая под сводами Багровой галереи. — Твой поступок, Мануил, напоминает каприз обиженного ребёнка, а вовсе не интригу человека, прозванного Великим ещё при жизни. Впрочем, кто бы не стоял за спинами этих гвардейцев, его цель ясна. Если сейчас мои люди перебьют их, оправдаться мне будет очень трудно.

Звуки хриплого голоса разбудили эхо, спящее под выпуклым потолком. С тяжёлых портьер цвета крепкого вина посыпалась пыль. Как же здесь всё прогнило… Давно пора заколотить этот вход: в зал Славы можно пройти другим путём. Да разве обо всём упомнишь.

— Два года назад он писал, что посылает Андроника в Утику как гарант доброго отношения. Все семьи восприняли этот жест с одобрением. Столько труда, столько интриг и тонкой дипломатии, и что в итоге? Просто взять и устроить резню? Ставлю сотню золотых — тут воняет Чёрным Пауком… Или это у наследника, наконец, прорезались зубы? Ах, как бы знать…

За поворотом показалась дверь чёрного хода, ведущего в зал Славы. Около неё стоял стражник, при виде вынырнувшего из-за угла господина, превратившийся в каменную статую с широко распахнутыми глазами.

— Открывай, — приказал наместник, показывая на бронзовый ключ, подвешенный к поясу стражника. — Чего смотришь? Это я. Ждал кого-то ещё?

— Ф-фух, — шумно выдохнул стражник, и обмяк, облокотившись на копьё. — Простите, господин… Думал, что привиделось… На этом посту случается, особенно в ночную стражу. Сейчас открою, господин.

— Не знал, что здесь ещё ставят пост, — сказал наместник, наблюдая за тем, как стражник снимает тяжёлые цепи, обнявшие дверь крест-накрест. — Или тебя тут просто забыли?

— Никак нет, господин. Меняемся утром и вечером. — Дверь отворилась, и пыль, покрывшая порог, зашевелилась, поползла, подгоняемая сквозняком, собираясь в комочки. — Я всегда верил, что в этом есть какой-то смысл.

— Служи дальше столь же усердно, солдат. И будешь вознаграждён. А пока запри-ка за мной дверь и навесь цепи.

В зале Славы горели светильники, залитые маслом до краёв. Что же это зал Славы, если в нём царит тьма, и фресок на стенах не разглядеть?

В этом углу они были самыми древними. Свои самые блестящие победы Карго постарались увековечить поближе к главному входу, поэтому сцены, изображённые здесь, относились к раннему детству Утики. Но сейчас наместнику хотелось пройти сквозь историю своего рода от самого начала. Он будто бы ждал, что нарисованные на штукатурке люди подскажут ему ответы на все вопросы.

Наместник шёл вдоль стен, вглядываясь в потрескавшиеся лица, но они оставались безучастными. Вроде бы и света было довольно, но на всех фигурах лежала странная пелена, словно их припорошило пылью. Время накладывает свой отпечаток на любую вещь и здесь он был виден отчётливо: так благородная патина ложится на старую медь.

Вот переселенцы из Города, с надеждой и страхом взирающие за горизонт. Все они давным-давно стали могильной пылью, ещё тогда, когда безымянные художники старательно выводили их черты на мокрой штукатурке. Но надежда и страх ещё читались в их глазах, припорошенных пылью веков.

Вот красавица Дея. Размахнулась, чтобы бросить первую горсть зерна в только что распаханную землю Запада, до этого девственную, нетронутую плугом. Её глаза — зелёные изумруды, отшлифованные до блеска. Вот бог моря Ям, следящий за каждым её движением с облака. Его глаза полны вожделения и охотничьего азарта. А вот их плод, родившийся после того, как бог утолил свою похоть: Карго, основатель семьи.

— Прошу вас, великие предки, — прошептал наместник, уперевшись лбом в холодную штукатурку. От неё пахло плесенью и мышами. — Вы были мудры и умели говорить с богами. Так помогите же мне принять верное решение.

Великие предки молчали: были заняты своими делами. Они сеяли ячмень, ловили рыбу, рыли каналы, ходили в походы на соседей и возвращались обратно с караванами рабов. Войны, тяжкий труд и торговля с далёкими берегами — всё для блага семьи Карго, всё для их славы. Решай свои проблемы сам, не надеясь ни на богов, ни на людей — вот какой ответ нашёл наместник в нарисованных глазах.

— Что ж, — сказал он, закусив губу. — Может, оно и верно.

Светильники, установленные на квадратных колоннах, горели ровным жёлтым пламенем. Мимо проплывали новые картины из ушедших времён. Утика расширялась, становилась богаче. Вот строят вторую стену, защищая гавань от набегов диких племён, а вот — храм бога моря Яма. Вот город окружает уже тройное кольцо стен, а очертания постепенно принимают вид, знакомый с детства. И нигде нет ни намёка на то, что в строительстве принимают участие другие одиннадцать семей. Ведь это зал Славы Карго, Первой семьи Утики.

— Если бы всё было так просто, — вздыхал наместник, прикасаясь кончиками пальцев к очередной фреске. — Стоит только оступиться, и они тут же накинутся, чтобы перегрызть мне горло, чтобы поделить мои земли между собой. Нет, всё же стоит нанять новых наёмников, не меньше тысячи. Наступают времена, когда пора тратить накопленное золото. Боги, боги, почему вы не подарили мне хоть одного сына?

Парадная дверь всё ближе и ближе, а вместе с ней и последняя фреска, заказанная и выполненная девять лет назад. Величайший триумф и величайший позор дома Карго, навечно запечатлённый на сырой штукатурке. А, вот и она.

Наместник остановился и, в который уже раз, вгляделся в собственные черты. Похож, нечего сказать. Да и изображён по всем канонам: воины, сгрудившиеся на стенах за его спиной, меньше ростом раз в пять. Поставь любого из них рядом, и до колена не дотянется. Лишь один из изображённых чуть выше: король Мануил, пожимающий протянутую руку. Но выше чисто символически — на четверть головы, на толщину прислоненного к стене пальца. Беглый взгляд и не различит разницы, а внимательный — непременно найдёт, что она существует.

— Не так всё это было, — в который уже раз сказал наместник, сам не зная кому. — Не так, видят боги…

На самом деле Мануил был гораздо ниже: его голова вряд ли достала бы и до плеча наместника. Король сидел на походном стуле рядом со своим шатром и рассеянно ковырял в ухе. На его плечи был небрежно накинут потрёпанный плащ, из-под которого торчали голые худые ступни. Только отточенный годами навык держать себя в руках не позволил наместнику показать своего разочарования. И ещё отличный вид на огромный лагерь королевской армии: тысячи красных палаток, уходящих стройными рядами к самому горизонту.

— Что это? — небрежно спросил Мануил, бросив взгляд на протянутый ему ключ от городских ворот. — Поздно: я прошёл через ваши ворота и без него.

— Через первые ворота, — сказал наместник. Видят боги, это далось ему непросто. — Есть ещё двое.

— Пройду и через эти, — пообещал Мануил. Смотрел он прямо в глаза, не моргая, и этот пристальный взгляд душил, пугал, сбивал с толка. — Ты сказал, что принёс дары. Не вижу никаких даров, кроме этих двух мехов. Что в них налито такого особенного, достойного короля?

— Просто вода. В одном — пресная, в другом — морская, солёная.

— А я уже думал, что вы пришли поклониться мне, — разочарованно протянул Мануил. — Я слышал, что жители Запада любят загадки, но никогда не думал, что эта любовь у вас сильнее любви к жизни. Однако у меня нет времени на эти глупости. Говори — что всё это значит?

— Пресная вода, — сказал наместник, медленно развязывая горловину меха и так же медленно наклоняя её вниз. — Означает озеро под скалой, на которой стоит Утика. Его не выпить и за тысячу лун. Так что городу не грозит жажда.

— Это мне известно от ваших перебежчиков. — Мануил дождался, пока последняя капля упадёт возле забрызганных сандалий наместника. — К несчастью, их не так много, как я рассчитывал. Тебе удалось склонить на свою сторону многие семьи, Карго. Скажи, что означает твоё знамя?

— Это — герб моей семьи, — ответил наместник, гадая, с чего вдруг беседа приняла такое причудливое направление. — Бык, в которого превратился бог Ям, чтобы овладеть красавицей Деей. От их союза и пошли мы, Карго.

— Какого он был цвета, этот твой бык?

— Никто уже не помнит. — Наместник позволил себе лёгкую усмешку. — Столько времени прошло. Какого художник нарисует, такой и будет.

— Я смотрю, вы здесь, на Западе, не уделяете большого внимания знакам и символам, — небрежно бросил Мануил, прикрыв глаза рукой. Слава богам, нет уже сил терпеть этот пронзающий взгляд. — Что же вы тогда цените?

— Золото, — честно ответил наместник. — И свободу.

— Смелые слова, — усмехнулся Мануил. — Что означает мех с солёной водой? Ты приносишь мне в дар западные воды?

Прежде чем ответить, наместник оглянулся на город. Тот крепко сидел между двумя холмами — будто оседлал огромного верблюда. Два кольца крепких стен окружали его и невидимую отсюда гавань. Наместник понял, почему Мануил выбрал для встречи именно это место, посреди разбросанных обломков внешних укреплений: Утика нависала над их головами всей своей мощью и казалась отсюда неприступной. Нет, не так — манила своей неприступностью. Сводила с ума.

— Солёная вода означает море, которое кормило Утику испокон веков. Моряки Запада умеют управляться со снастями и в шторм, и в туман, и под светом звёзд. Твой флот могуч, но и он не в силах перекрыть сетью целое море. Наши корабли нанесут удар тогда, когда ты не будешь ожидать его, и прорвутся в гавань с грузом продовольствия. Пойми, что городу не страшен и голод.

— И это мне известно, — задумчиво кивнул Мануил, пощипывая себя за бороду. — Поэтому осады не будет. Ночью моя армия пойдёт на приступ. Вы можете лить масло, кидать камни, но, когда гора трупов сровняется со стеной, выжившие поднимутся по ней и войдут в Утику. Видишь ли, я могу позволить себе потерять половину армии. По берегам Реки, да и в пустыне довольно оборванцев, что считают за великую удачу надеть красную кожу пехотинца.

— Семьи выставят на стены шесть тысяч наёмников, — парировал наместник. Как только пошла торговля, куда-то подевалась нервная скованность. Теперь он чувствовал себя полностью в своей стихии: словно рядился за партию рабов с упёртым бастийцем. — Выходит всего четверо твоих солдат на одного нашего. Перевес не так уж велик.

— Наёмники, — презрительно поморщился Мануил. — Они не помогли Цирте, не спасут и твой город, Карго.

— Циртийцы были слишком жадными. — Наместник почувствовал, как его поднимает над землёй знакомая сила: это проснулся азарт, непременный атрибут хорошего торга. — Семьи не допустят такой ошибки. Эти варвары заработают столько, сколько им не заработать за всю жизнь в их вонючих лесах. Чтобы получить плату, они станут биться насмерть. Тем более, что отступать некуда.

— Я сказал, что пройду через остальные ворота и сделаю это. — Мануил махнул рукой, демонстрируя усталость от бесполезного перекидывания словами. — Тебе не переубедить меня, Карго, а все твои дары — всего лишь злая насмешка.

— У меня есть ещё один дар, — осторожно сказал наместник. Вот он, момент истины, ради которого и была задумана эта игра с диким барсом.

— Какой же? — удивлённо поднял бровь Мануил. — Я больше ничего не вижу. Твои руки пусты.

— Эту вещь нельзя увидеть, — торжественно произнёс наместник. — Однако без неё всё остальное теряет свою цену. Король Мануил, я принёс тебе в дар мир.

— До чего же вы, люди Запада, настырны, — мрачно отозвался Мануил. — Я же сказал тебе: никакого мира не будет. Я обещал своей жене завоевать Утику и собираюсь сдержать своё слово. Иди, и умри на стенах, или беги — мне всё равно.

— Ты обещал жене завоевать Утику. — Наместник сложил руки на груди, крест-накрест, в старом, как мир жесте, призывая помощь богов и предков. — Но ты не обещал отдать ей этот город. Это две разные вещи.

— Тебе следует убрать со своего знамени быка, — сказал король, помолчав. — И приказать нарисовать изображение языка: это отразит твою суть куда точнее. Должно быть, ты способен уговорить даже голодного барса, Карго — он сдохнет с голода, но тебя не тронет. Что ты предлагаешь, торговец?

— Оставь завоёванную Утику жителям города, — попросил наместник, а внутри всё сжалось. — Семьи поклянутся тебе в верности и станут платить десятину. А также выставят три тысячи наёмников по первому требованию.

— Треть, — сказал Мануил, играя желваками. — Будут платить не десятину, а треть. И выставят не три тысячи наёмников, а шесть — смогли же вы нанять столько против меня. А ты, Карго, станешь мои наместником и будешь исполнять присланные распоряжения с должным усердием. Пусть боги даруют тебе мудрость не пасть жертвой моего гнева. Вот мои условия, других не будет.

— Я должен обсудить твои слова с другими семьями, — сказал наместник, чувствуя себя лимоном, выжатым до капли.

— У тебя есть время до заката, — сказал Мануил, наклонившись, чтобы почесать пятку. — Может, я и не возьму Утику, но разорю её округу так, что здесь ничего не вырастет ещё очень долго. И вы станете тратить ваше золото на закупки зерна, а не наёмников. А когда ваше золото закончится, я вернусь.

На этом торг и закончился — редкий случай, когда Белого Барса остановили не стены и копья, а простое человеческое слово. Во всяком случае, так гласила легенда, нарисованная на стене, красивая и лживая, как и все легенды.

Эта фреска была последней: места на стенах больше не было. Кроме небольшого участка у самого входа — возможно там и уместилась бы ещё одна. Но, похоже, появится она не скоро: если Утика превратится в груду развалин, рисовать фрески будет некому. Если же Карго одержат победу, то эта победа будет не из тех, что рисуют на стенах.

— Однажды я уговорил голодного барса, — сказал наместник, и ему понравилось, как прозвучал его голос. Словно где-то недалеко взревела боевая труба, зычно, раскатисто. — Так кого же мне бояться сейчас? Какого-то сотника?

Двери не поддались: были заперты снаружи. Подчиняясь закипающей в груди злости, наместник пнул их ногой. Тяжёлые деревянные створки закачались, а за ними послышались торопливые шаги и лязг оружия. Что ж, если охрана поставлена у чёрного входа, значит, должна быть и у парадного.

— Господин, — обескураженно произнёс один из стражников, опуская обнажённый меч. Наместник отодвинул его плечом. За его спиной маячили ещё двое, растерянность на их лицах быстро сменялась страхом. Неплохо он их муштрует, этот начальник над стражами. Если выяснится, что в произошедшем нет его вины, стоит, наверное, подарить ему жизнь.

— Что слышно внизу?

— Непонятно, господин. — Стражник судорожно пытался впихнуть меч обратно в ножны. — Сначала что-то кричали. Сейчас, вроде бы, тихо. Нам запрещено покидать пост без смены. За это полагается двести палок, господин…

— Пойдёшь со мной, — властно оборвал его наместник. — А вы — охраняйте этот зал, что бы ни случилось.

За парадной лестницей следили лучше. Медные перила блестели так, что в них можно было разглядеть своё отражение. Ковры, сотканные из тонкой шерсти, были тщательно вычищены и прижаты к полу бронзовыми защёлками. Сзади пыхтел стражник, и это был единственный звук, нарушавший тишину. Внизу ждала, притаившись за углом, оглушающая неизвестность.

— Как твоё имя? — спросил наместник у стражника — просто для того, чтобы услышать чей-то голос.

— Дарра, господин.

— Ты из пустынников? Как же ты попал в мою стражу?

— Одолел на мечах стражников, что были здесь до меня.

— Сколько?

— Всех, господин.

Наместник остановился, вглядываясь в глаза под надвинутым на брови шлемом. Они вроде бы не лгали.

— Тогда пойдёшь впереди, — приказал он.

Лестница, казалась бесконечной: время застыло, как малиновый щербет, забытый на столике, стало тягучим и липким. Миновав четыре пролёта, наместник вдруг понял, что перепрыгивает через ступени. Что почти бежит.

Перед последним поворотом сердце задёргалось. Успокоить его удалось не сразу — поэтому пришлось сбавить шаг. Обогнавший стражник, слегка повернув голову, кивнул: всё в порядке, господин. Кивнув в ответ, наместник шагнул следом, придерживая полы плаща руками, холодными, как лёд.

Ворота были распахнуты, поодаль валялся толстый, окованный бронзой, брус, служащий засовом — видно, уронили впопыхах, и не подняли. Рядом толпились люди в латах и островерхих шлемах. Одни сидели на нижних ступенях, сжимая в железных перчатках эфесы мечей, другие жались к створкам, наблюдая за тем, что творится снаружи.

— Не подходите, господин! — Начальник над стражами вытянул ладонь в предостерегающем жесте. — Они не видят, куда стрелять, но могут случайно…

— Тебя не поймёшь, — сказал наместник, перешагивая через чью-то ногу. Её обладатель сидел, привалившись спиной к стене, и пытался ослабить ремни, на которых крепился круглый наплечник. Из-под наплечника торчало охвостье болта, ушедшего глубоко под ключицу. — То посылаешь за мной, то не разрешаешь подойти. Только погляди — что ты здесь устроил!

— Я не виноват, господин, — сказал начальник над стражами, вкладывая меч в ножны. — Это всё люди короля. Они убили двоих наших…

— Почему до сих пор открыты ворота? — спросил наместник, продолжая спускаться, медленно и неотвратимо.

— Чтобы видеть этих… — Стражник сплюнул сквозь зубы шипящее ругательство. — Они в колоннаде, из бойниц не разглядеть. Может, дворец и красив, но оборонять его нелегко.

— Почему ты не атаковал их?

— Если бы у нас были арбалеты, их головы уже лежали бы у ваших ног, господин. Зато они есть у моих парней на стенах. Они ждут только приказа.

Стражники, понуро сидевшие на ступенях, при виде господина вскочили на ноги и расступились, давая дорогу. Зал наполнился шумом и лязгом доспехов. Непонятно, как можно было не слышать этого раньше.

— Мне надоело кричать, — сказал наместник, дойдя до невидимой черты, которую сам себе отмерил. — Подойди сюда сам.

Если стражника и обескуражило это предложение, то лишь на мгновение. Наместник исподлобья смотрел, как он пересекает опасный участок. Цель из него получилась превосходная, но невидимые стрелки не стали стрелять. То ли болты на исходе, то ли, в самом деле, не видят, что здесь происходит.

— Ты посмотрел на его бумаги? — нетерпеливо спросил наместник, не дожидаясь, пока стражник опустится на колено, как предписывал статут.

— Не бумаги, господин. — Стражник, помедлив, всё же коснулся наколенником мраморного пола. — Пергамент. И печать вроде Мануилова. Этот щенок показал его издали, и сказал, что отдаст только в ваши руки.

Наместник неопределённо дёрнул плечом. Получилось похоже одновременно и на согласие, и на знак раздражения.

— Эй, лейтенант! — заорал начальник над стражами, высунув голову из-за открытой створки. — Слышишь меня? Мой господин, которого ты требовал, здесь!

— Пусть идёт сюда, — донёсся слабый, приглушённый расстоянием, голос. Похоже, гвардейцы действительно засели в колоннаде слева от лестницы. На самой нижней террасе — если считать сверху, третьей. Дальше только ряды кипарисов, а после них начинаются хозяйственные постройки.

— Да ты обезумел, что ли, сын осла и черепахи? Где это видано, чтобы наместник Короля ходил на поклон к сотнику?

— Наместник здесь? — прозвучало после недолгого молчания. Стражник хлопнул себя по лбу и покачал головой:

— Тебя что, из лона вперёд ногами вытащили? Говорю тебе — он здесь и хочет прочесть приказ, который ты привёз!

— Тогда мы выходим, — ответили снизу. Отодвинув начальника над стражами, наместник выглянул наружу. Вот на лестнице выросла тень, тонкая, чёрная. За ней последовали другие — не меньше двух десятков.

— Эй! — прокричал он. — Пусть твои люди опустят арбалеты! Больше вы не убьёте ни одного моего слуги!

— Кто говорит? — спросила первая тень, застыв на месте. Остальные окружили её, уперев ложи арбалетов в животы и озираясь по сторонам. До них всего шагов сто — но это, если считать отсюда. А если от стен — все триста. Не взять их арбалетами, начальник над стражами надувает щёки впустую.

— Карго, глаза и руки твоего короля в этом городе. — В горле запершило, и голос наместника предательски дрогнул.

— Мой король послал тебе письмо, наместник Карго, — закричал в ответ лейтенант. Его голос, напротив, был молодым и звонким. — В нём приказ немедленно предоставить мне принца Андроника. Немедленно, слышишь, наместник? А твои люди пытались заговаривать мне зубы.

— Какой приказ? — закричал наместник, разрывая ворот рубашки: в груди снова вскипела ярость, и стало невыносимо жарко. — Я не читал никакого приказа! Ты кто такой, вообще?

— Шахрар, лейтенант Святого Отряда, — невозмутимо ответил гвардеец. — Конечно, ты не читал приказа: он в моей сумке. Возьми его и прочти.

— Не стоит, господин. — Стражник встал на пути мрачной металлической стеной — не обойти, не отодвинуть. — Не ходите туда. Давайте, лучше я.

Оттолкнуть его руками вряд ли удалось бы, слишком уж тяжелы доспехи. Но ничего: хватило одного только бешеного взгляда, и стена сдвинулась в сторону, пряча глаза.

Широкая лестница, поднимающаяся к воротам, была прямой, как стрела. Проклятое, проклятое солнце… Его лучи больно обжигали отвыкшую кожу — на шее, затылке, на кистях рук. По позвоночнику поползли капельки пота, и рубашка стала подмокать в подмышках. Сзади слышалось знакомое пыхтение: похоже, пустынник с придуманным именем Дарра решил отработать своё жалование сполна. Кажется, вместе с ним топает кто-то ещё, тяжёлый, грузный…

— Не бегите, господин… Куда он денется… Позвольте, я пойду впереди…

Земля перед дворцом вздымалась тремя террасами. Само здание оседлало верхнюю, средняя была вымощена плитами из жёлтого мрамора, а нижняя — засажена платанами. Когда солнце клонилось к закату, наместнику нравилось бродить по узким дорожкам, засыпанным крупным разноцветным песком, вдыхать вечернюю свежесть и трогать голые тёплые стволы. Утром же в этом месте солнце било прямо в глаза. Люди Мануила заняли позицию грамотно.

Прищурившись, наместник вгляделся в окруживших лейтенанта солдат. Те были напряжены и держали спускавшихся на прицеле. Сам же лейтенант казался совершенно спокойным. Происходящее, кажется, даже забавляло его.

Он был вопиюще молод: тёмный пушок под носом ещё нельзя было назвать усами. Бляха на груди и кожаная бахрома на наплечниках. И, в самом деле, форма лейтенанта Святого Отряда. Не парадная, боевая. Высоко же ты ценишь своего сына, Мануил Великий, если решил пренебречь написанным для таких случаев статутом. Такой эскорт подобает лишь приговорённому к смерти.

— Ты слишком бледен, наместник. — Тонкие губы лейтенанта растянулись в презрительной усмешке. — Тебе стоит чаще бывать на солнце.

Стараясь не обращать внимания на направленные в упор арбалеты, наместник требовательно протянул руку:

— Письмо.

— Конечно. — Улыбка Шахрара стала ещё злее. — Вот оно.

Печать Мануила была подлинной. Намётанный взгляд определил это сразу, едва свёрнутый пергамент показался из сумки. Таких печатей за десять лет пришлось вскрыть немало — ошибиться было невозможно. Белый воск и чёрная земляная кровь, смешанные в причудливый застывший узор. Такой узор не подделать, как ни старайся. А вот и знакомый оттиск перстня: барс, лежащий у подножия горы. Что ж… Это значит, что и всё остальное — тоже правда.

Несколько секунд наместник просто смотрел на свиток, не находя в себе сил сломать печать. Злость улеглась так же быстро, как проходит волнение на море. И тогда под синей гладью стали отчётливо видны подводные скалы, грозящие неминуемой катастрофой.

— Давай, Карго, — подбодрил Шахрар. — Прочти его.

Читать оказалось особо нечего. Всего-то четыре строчки, нацарапанные торопливой скорописью. Корявые, пьяные буквы, непохожие на те, что аккуратно выводит ровная рука писца. Похоже, писавший был не в духе. Наместник пробежал текст, но смысл написанного потерялся где-то между неровными закорючками. Тогда он прочёл письмо ещё раз. И ещё.

"Карго, я забираю своего сына. Приказываю тебе немедленно передать его лейтенанту Шахрару. Объясни мой поступок семьям, как сумеешь. Не зря же боги наделили тебя даром убеждения".

Кто бы не нацарапал эти уродливые буквы, ему удалось передать манеру Мануила всего в четырёх строках. Именно так он и бросил бы эти слова вслух: быстро и небрежно. При этом смотрел бы прямо в глаза, как обычно. Можно подделать печать и почерк, но нельзя подделать душу. Итак, это письмо написал Мануил. Осталось принять решение — что же делать дальше?

В поисках ответа наместник поднял голову в небо, но там не оказалось ничего, кроме пылающего шара. Смотреть на рожу лейтенанта не было сил, пришлось скосить взгляд за его плечо. Там, за двумя рядами кипарисов, виднелись плоские кровли: это были давильни для оливок. Неподалёку от кипарисов лежало что-то блестящее. Проморгавшись, наместник понял, что это труп одного из стражников: лучи солнца отразились от его доспехов.

Шахрар помалкивал, давая возможность собраться с мыслями, но усмешка на его лице никуда не делась. Наместнику захотелось поднять руку и подать сигнал к атаке. Будь, что будет, лишь бы стереть улыбку с лица этого Шахрара. Сцепив зубы, так, что заболели челюсти, он отогнал искушение.

— Почему Мануил прислал сюда такого сопляка, как ты, а не самого Теодора? — Грубость была нарочитой и весьма беспомощной. По глазам лейтенанта стало ясно, что тот, конечно же, всё понял.

— Капитан-комит выполняет важное поручение, — беззаботно ответил он. — А из всех, что остались в Городе, я самый лучший. Ты исполнишь волю короля?

— Конечно, — ответил наместник, и это вышло куда легче, чем он ожидал. Шахрар изучил его лицо, потом кивнул и разом стал собранным и серьёзным.

— Отбой, ребята. — Арбалетчики отреагировали на команду с запозданием. Видно и их нервы были на пределе. — Ну, и где же принц Андроник?

— Сейчас его приведут, — ответил наместник, глядя на ноготь большого пальца, выпирающего из сандалии. — Что-нибудь ещё, лейтенант Шахрар?

— Не беспокойся, наместник. До берега, где причалила наша галера, мы доставим его сами. Чем меньше людей будет знать об этом, тем лучше.

— Хорошо, — сказал наместник, возвращая пергамент. — Значит, вы не стали заходить в порт. Умно. Мне бы непременно доложили о вашем прибытии.

— А ты ничего, Карго, — Шахрар заулыбался и фамильярно опустил руку на плечо. — Пожалуй, всё же прощу тебе сопляка: как-никак, я в долгу за убитых стражей. Считай, что Андронику крупно повезло, раз за ним прислали меня. Если бы поехал Теодор, ручаюсь, уже завтра один из принцев кормил бы рыб.

— Солнце утомляет меня, любезный Шахрар. — Наместник выдавил из себя вымученную улыбку. Пусть этот молодой наглец говорит, что захочет, только бы исчезло ощущение, что кожа горит. — О деталях лучше поговорить под крышей. Твои люди могут остаться здесь, в тени. Сейчас я распоряжусь, чтобы им принесли еды и молодого вина.

— Они не голодны, — покачал головой лейтенант. — Твоим людям тоже придётся подождать здесь, вместе с моими. Ведь это же справедливо, не так ли?

Ответить на это было нечего. Помявшись, наместник коротко кивнул, развернулся и зашагал обратно к воротам. Начальник над стражами проводил его долгим взглядом, печально покачал головой и сплюнул под ноги.

— Впрочем, есть одна услуга, которую ты мог бы оказать, — сказал догнавший Шахрар. — На обратном пути нам не помешало бы сопровождение: прибрежные воды кишат пиратами. Следуя сюда, несколько раз мы видели на горизонте их паруса. Но обошлось, слава богам.

— Разумеется. Я пошлю следом за вами две самых быстрых галеры под своим стягом. И выделю сотню воинов.

— Ха! — обрадовался лейтенант. И снова хлопнул по плечу, уже сильнее. — Думаю, мы поладим, наместник. Смотри: мы уже гуляем вместе, словно настоящие друзья! Жаль, что так вышло с твоими слугами…

— Да, — ответил наместник, ускоряя шаг. — Теперь уже ничего не поделаешь… Уже поздно.

Но всё, оказывается, только ещё начиналось: из распахнутых ворот вылетело что-то растрёпанное, беловолосое и разъярённое, словно сто тысяч демонов. Следом на лестницу выскочил Шулшак и принялся бестолково чесать в затылке. От ярости у наместника зазвенело в ушах. Похоже, чаша с позором, которую предстояло испить сегодня, была пока только немного пригублена.

— Что происходит, отец?!! — завопила Анат, сбегая с лестницы. Лёгкий хитон не скрывал её вываливающихся из-под ткани прелестей, равно, как и наброшенный на плечи платок. Трудно скрывать что-то, если ты сшит для того, чтобы не скрывать, а подчёркивать.

— Вернись в комнату, — сказал наместник хриплым, не своим голосом.

— Что происходит, отец? — повторила она, не слушая.

— Дочь? — Шахрар заинтересованно поднял бровь. — Красивая. Боги любят тебя, наместник.

— Ты же не выдашь его? — В глазах дочери плескалась безумная, нерассуждающая ярость, такая знакомая, можно даже сказать — родная. Боги, ну почему Анат унаследовала от матери только красоту, а не кроткий нрав?

— Я должен.

Дочь покачала головой, рассыпав по плечам копну светлых волос, будто не поверила словам отца. Потом потянулась к его лицу руками. Но наместник ждал этого и перехватил растопыренные пальцы у самой щеки. Повезло, можно сказать: будь она быстрее, вполне мог лишиться глаза.

— Анат, мне жаль, но всё решено. Принц Андроник возвращается в Город по приказу короля Мануила. Ничего не поделаешь. Если ты ещё раз попробуешь…

Разумеется, он попробовала — с тем же успехом.

— Ты говорил! — завопила она, задыхаясь, пытаясь выкрутиться из захвата. — Ты говорил, что мы поженимся… Что у нас будут дети. Что я буду королевой!!!

Шахрар, скучавший рядом, зевнул и тактично отвернулся. Перед глазами поплыли кровавые пятна, и наместник, не в силах больше сдерживаться, хлестнул дочь по лицу. Тыльной стороной ладони, что было сил. Попал по губам, куда и хотел, и удачно: тяжёлой головкой перстня. Крик мгновенно оборвался, сменившись всхлипываниями и стонами.

— У тебя даже не хватило ума забеременеть от него, — сказал наместник, тяжело дыша. Чужая кровь на пальцах была восхитительно тёплой и пахла лилиями. — Глупая шлюха.

Оставив позади распластанное на мраморе тело, он стал подниматься вверх, покачиваясь, будто подвыпивший. Пока он шагал, кровавые пятна перед глазами слились в одно, большое, и на глаза опустилась плотная бордовая пелена. Даже если оглянуться, всё равно не увидишь, как рыдает, размазывая по лицу кровь, его дочь. Как все вокруг замерли, страшась помочь ей подняться. Ах, если бы этого всего ещё и не слышать…

— Простите, господин, — сказал ждавший его Шулшак. Он стоял на коленях, сжимая в руках шлем и склонив гладко выбритую голову. Его пальцы дрожали мелкой дрожью, а затылок покрыли блестящие капли пота. — Я не смог удержать её… Не смог заставить себя применить силу к дочери господина. Я виноват, но этого больше не повторится, никогда.

— Лейтенант, нож, — сказал наместник. — Дай.

И требовательно протянул руку назад.

— Возьми, — сказал нисколько не удивившийся Шахрар. Выдернул из-за пояса кинжал и подал наместнику рукояткой вперёд. — Можешь не возвращать.

— Я виноват, господин…

Лезвие с хрустом вошло в затылочную ямку, до рукоятки, не встретив сопротивления. Так и знал, что голова этого Шулшака пуста, как гнилая тыква.

Тело обмякло и легло на бок, в последних судорогах колотясь о мрамор наручами и наголенниками. Вывалившийся из рук шлем, описав дугу, уткнулся в ноги кому-то из охраны. Судя по остекленевшим глазам, солдату очень хотелось пнуть его куда подальше — но ноги вросли в пол.

Принца держали под локти двое дюжих стражников — словно какого-то вора, пойманного на чужом кошельке. Он уже не сопротивлялся, просто свисал с их рук, упрямо бормоча под нос ругательства и грозя всяческими карами. Когда наместник вошёл в зал, Андроник начал выкрикивать страшные оскорбления, но тут заметил окровавленные руки и осёкся. А при виде улыбающегося Шахрара вообще побледнел, как смерть:

— Наместник… Что… Что происходит? Кто этот человек?

— О, боги, благословенная тень, — произнёс наместник, подняв к потолку красные ладони и закрыв глаза. — Происходит вот что: тебя забирает отец.

Даже из-под упавшей на глаза чёлки стало заметно, как расширились зрачки принца. Он лихорадочно дёрнулся, раз и другой — но его держали крепко.

— Ты, — проскулил он, обращаясь к лейтенанту. — Ты из Святого Отряда… Тебя мой брат прислал! Предатель! И ты, наместник Карго — гнусный предатель!

— Нет, господин, — смиренно ответил Шахрар, привалившись к стене. — Теодор очень далеко отсюда. Вас действительно срочно желает видеть отец. Вот приказ короля, господин, извольте ознакомиться. Да отпустите же его, что вы ему локти выворачиваете! Это же ваш принц, идиоты!

— Кто ты такой? — спросил Андроник, настойчиво стряхивая с себя потные руки. — Я не помню тебя.

— Зато я помню вас, господин. Я был оруженосцем вашего… хм… друга. Его звали Десмонд. Если вы ещё не изволили забыть это имя, господин.

— Десмонд. — Андроник устало потёр лоб. — Да, кажется, припоминаю… Один из моих миньонов. Если это так, значит, тебе можно доверять — брат обошёлся с этим Десмондом весьма круто. Проклятье! Да уберите вы от меня к Рогатому свои руки! Карго, я требую объяснений!

— Прочитай письмо, сынок, — ответил наместник бесцветным голосом. — Поверь: я сам не рад.

Как только письмо очутилось в руках Андроника, с ним произошла разительная перемена.

— Плохи твои дела, наместник, — скривился он, быстро пробежав глазами по написанному. В чёрных глазах растаяли льдинки, намороженные страхом, и зажглись злые острые огоньки. — Да, это приказ короля. Но почему меня скрутили, как преступника? Почему не предупредили заранее? Должно быть, тебе захотелось насладиться моей беспомощностью? Захотелось унизить напоследок? Знай, Карго: я не забуду тебе этого.

— Извини, сынок, — повторил наместник, не открывая глаз. — Что случилось, то случилось. Теперь ничего не поделаешь, понимаешь?

Город. Храм Гаала — у Южных ворот.

МАГОН

— Как всё прошло? — Магон изо всех сил старался придать голосу обычное для себя безразличие, но получилось плохо. Равнодушие — вещь, которую очень трудно подделать.

Смотреть на рожу Нюхача не было сил. Даже вид обшарпанных стен вызывал тошноту — что уж говорить о грязном рябом лице с дырой на месте давно отрезанного носа. Впрочем, дело было не только в Нюхаче. Слишком много вина, слишком много чёрных мыслей, слишком много злости — если смешивать это всю ночь, любое утро заведомо станет поганым.

— Гладко, — просипел убийца. — Всё, как договаривались: вошёл, порезал пятерых сонных, намалевал буквы, что вы велели, господин. Кровью, на самых видных местах. Я своё дело знаю, не сомневайтесь.

— Надеюсь, ты не светил там своей мерзкой рожей, — процедил Магон, глядя сквозь толстое стекло, покрытое засохшим голубиным помётом. Контуры храма на другой стороне улочки казались нечёткими и расплывчатыми. А может, просто было ещё слишком темно: всего лишь пятый час утра. Время, когда мир становится бесцветным и зыбким, как мокрый песок.

— Не светил. — Нюхач довольно захрюкал. — Закутался в их проклятые тряпки с головы до ног. Удобная одежда: ни за что не опознают, пока не поймают за руку. Эх, как же я сам-то не додумался работать под чёрных! Не голова у вас, господин, а прямо горшок с золотом!

— Я знаю, — пришлось ответить Магону. — Надеюсь, что ты не пропустил ни одной буквы в словах, которые должен был написать. Накаррейцы, не умеющие писать на своём языке — весьма подозрительная штука.

Рядом с локтём стоял кубок. Не любимый, серебряный с узором, а оловянный, гладкий, обычный. Он до краёв был полон пахучей красной жидкостью, похожей на обычную бурду, что разливают в тавернах такого пошиба. Однако на деле вино было сладким циртийским, тридцатилетней выдержки, по две золотые меры за небольшую амфору. Эта амфора стояла поодаль, почти полная. С узкого горлышка свисали обрывки верёвки со следами сургуча — всё, что осталось от печати, сорванной второпях.

— Я не написал ни одной закорючки, господин. — Нюхач был доволен собой, а может, его хорошее настроение подогревал вид пухлого холщового мешочка в руках Магона. Там что-то звенело и тёрлось друг о друга, в этом мешочке. — Всё сделали чёрные. Настоящие чёрные, я имею в виду.

— Настоящие чёрные? — Магон, пересилив себя, всё же поднял глаза, поддерживая гудящую голову за правый висок. — Ты обезумел, что ли, Нюхач? Я велел тебе работать в одиночку, безносый! Какие ещё чёрные?

— Да так, местные полукровки, — небрежно бросил Нюхач. Его липкий взгляд уткнулся в распечатанную амфору и приклеился к её гладким глиняным бокам. — Они трутся рядом с моими ребятами — делают за любую медь самую грязную работу. Никто не станет искать их: они никому не нужны.

— Мне следовало заподозрить неладное, когда ты слишком быстро запомнил нарисованные в пыли знаки. — Магон, поморщившись, потёр виски. — Теперь понятно: ты вообще не собирался их запоминать.

— К чему? — Убийца шмыгнул остатками носа. — Чёрные справились с этим куда лучше меня, неуча.

— Откуда тогда тебе знать, что чёрные намалевали именно то, что я просил?

— Я так рассудил, господин… — Нюхач не отрывал взгляда от амфоры. — Какая кому разница — чего они там намалевали? Кто разбираться-то будет? Довольно того, что этих чёрных весь квартал видел. Эх, недаром видать, в Ночном Круге говорят, что их решено под ножи поставить!

— Кем решено-то?

— Да уж вам, господин, виднее…

Развалившийся в кресле Хейга приоткрыл один глаз, но, не найдя ничего, достойного внимания, снова погрузился в дремоту. Помолчав, Магон сказал:

— Вижу, ты хочешь промочить горло, безносый. Валяй. Я угощаю: эта дрянь слишком сладкая для меня. Ты прав насчёт чёрных. Никто не станет разбираться с их мазнёй, никто не станет их слушать.

— А то ж, — радостно просипел Нюхач, пододвигая к себе вожделенную амфору. — Я так и подумал, господин: лишнее всё это. Заумно как-то. Здесь только один кубок. Если позволите, я тогда прямо из горлышка…

— Можешь взять мой. — Магон пододвинул сосуд и тут же отдёрнул руку, не желая касаться пальцев убийцы. — Я никогда не пью с теми, кого нанял.

— Благодарствую, — нисколько не оскорбился безносый и, опрокинул содержимое кубка в себя. Красные струйки полились по давно не мытой шее.

— Я совершил ошибку, — признал Кормчий, наблюдая за тем, как Нюхач вытирает красный рот краем капюшона. — Немудрено: я привык вести дела изящно, а сейчас надо, напротив, действовать грубо. Излишняя изящность привлечёт ненужное внимание. Отдаю тебе должное, Нюхач: мало кому из наёмников удавалось подтереть задницу моими указаниями и остаться в живых.

— Сладко, — кряхтя от удовольствия, признался безносый. — Если для вас слишком, так для меня, босяка, в самый раз. Дорогое, наверное, винишко.

— Не самое дорогое. Всего две меры за амфору.

— Всего две меры, — понимающе хмыкнул Нюхач. — Будь эти меры хотя бы серебряными, я пил бы это вино каждое утро. В Шеоле таким, поди, не угостят.

— Каждому своё, Нюхач. Однако мы отвлеклись. Дальше ты должен был поднять переполох, привлечь внимание стражи и чисто уйти. Тебе это удалось?

— А то ж, — пробормотал убийца, наливая себе второй кубок. — Поднял, привлёк и ушёл чисто. Сидел бы я теперь перед вами, господин, если бы не чисто.

— А чёрные? Которых ты нанял?

— А что чёрные? — непонимающе переспросил Нюхач.

— Они ушли чисто?

— Нет, — признался убийца, осторожно ставя кубок на стол. — Они вообще не ушли, там остались. С ножом в почке далеко не уйдёшь, ни чисто не уйдёшь, ни грязно. Вообще никак не уйдёшь — разве что унесут.

— Надеюсь, ты сделал всё так, чтобы подумали…

— Обижаете, господин. Первый раз вместе работаем, что ли? Сын трактирщика их завалил, обоих. Но они его, душегубцы, так изранили, что он только до двери сумел доползти. Помощь кликнул и сразу помер.

— Ты уверен? — Голос Магона был сейчас так же сладок, как тридцатилетнее циртийское. Но изрядно поплывшего Нюхача это нисколько не смутило:

— Да их, поди, уже опознали. А чего там их опознавать-то? Эти сучьи дети в своём квартале всех уже до бешенства довели! Люди сразу поверят, что это их рук дело. Эх, и визгу с утра будет: кто под руку попадётся, всех шерстить начнут!

Магон снова отвернулся к окну. Светлее на улице не стало. Всё заволокло серой дымкой, в которой растворились и дома, и вымощенная булыжником мостовая. Только два неярких жёлтых пятна горели среди поглотившего мир серого: факелы у ворот храма. Сейчас самое удобное время для тайных дел — подумал Кормчий. Гаал имеет власть и над светом и над тьмой, но сумерки — нечто другое. Это время, которое не принадлежит никому.

— Время волка, — сказал он вслух, слушая, как Нюхач пьёт вино: жадно, давясь, издавая жуткие звуки.

— Скоро начнёт светать, — подтвердил тот, опрокинув третий кубок. — Пора расходиться, господин. За угощение, конечно, спасибо, но…

Не оборачиваясь, Магон швырнул в направлении наёмника плотно набитый мешочек — небрежно, наугад. Ожидал тяжёлого звона от падения монет на пол или стол, но услышал только неясный шорох. Похоже, Нюхач перехватил обещанную плату прямо в воздухе. Однако, у безносого всё ещё неплохая реакция, несмотря на количество выпитого.

— Двести мер, как договаривались.

— Благодарю, господин. — Убийца, дурачась, подбросил мешочек в руке. — Легковато, на мой взгляд, для двухсот. Раза в два, примерно. Но делать нечего, придётся поверить на слово. Ведь раньше господин никогда не обманывал.

— Я и сейчас тебя не обманул. Там двести мер, ровно.

— Как скажете. — Убийца перестал улыбаться и накинул на лысеющую голову капюшон, скрывая своё уродство. — Желаю господину всяческих успехов.

— Не дёргайся, — сказал ему Магон. — И убери руку с пояса. Никто тебя не тронет, обещаю. Уже незачем.

— Не понял… — Нюхач замер, наклонившись над столом, но руку убрал, послушался. — Почему это — незачем? Разве и, правда, меня отпустите? Что я — дурак, что ли? Кто же таких свидетелей отпускает?

— Это уж моё дело. — Магон откашлялся в кулак, скрывая острый приступ тошноты. — Хочу — убиваю, хочу — отпускаю. А хочу — награждаю. Вот тебя, к примеру, мне очень хочется наградить: поработал ты на славу.

— Чем же это? — хмыкнул безносый. — Ещё двести легковесных мер отсыплете? Или на постоянный контракт возьмёте? А что — я бы пошёл! Уж, поди, не уродливей того здоровяка в кресле, да и на ножах не хуже…

— Ты руки держи на виду, — добродушно прогнусавил Хейга. — Не хуже меня он на ножах, гляди чего… У меня хоть нос при мне остался, а твой где?

— Парни Сома отрезали, — усмехнулся наёмник. — Повязали в трактире пьяного. А то ты не знаешь… И про то знаешь, поди, как я их потом отлавливал, по одному. Теперь-то что про это вспоминать? Дело сделано, новый не отрастёт.

— А то вспоминать, что эта гнусная история прямо связана с твоей наградой… — Магон сделал паузу, дразня притихшего наёмника, а потом сжалился: — Хочется, наверное, знать — кто тебя Сому заказал, а? И за что? Сам-то Сом, должно быть, эту тайну тебе не открыл.

— Не открыл, — сказал убийца, кусая губы. — Так и утоп, молча, как сомам и положено. А вы-то, откуда про то знаете?

— Я про всё знаю. Ты вино-то пей, не пропадать же.

— Не хочу, — помотал головой Нюхач. — Сладкое оно больно, правы вы, господин. И пьяное слишком: что-то у меня перед глазами всё плывёт. Чего томите-то? Раз обещали, рассказывайте, кто заказал. И за что.

— Сам догадаешься. Человек ты хоть гнилой, но неглупый. Там просто всё, не понимаю, как ты не додумался. Скажи, за что у вас в Городе носы отрезают?

— Известно за что, — ответил Нюхач, погладив свою дырку. Сейчас он напоминал бога смерти, того что гонит души умерших к входу в Шеол. Именно так его рисовали на стенах храмов: два горящих ненавистью глаза под капюшоном и чёрный провал на месте носа. Будто у скелета.

— Ну, и за что?

— За то, что деньги у своих воруешь. Ещё в щёках дырки вырезают, чтобы жевать нельзя было, чтобы жратва на землю высыпалась. Но щёки они не успели, вырвался я и убежал от них.

— В Нисибисе, откуда я родом, есть похожий обычай, — неторопливо сказал Магон, натягивая перчатки. Нюхач жадно ловил каждое движение его губ. — Правда, там нос отрезают за другое. Если обесчестил чужую жену. Или сестру…

— Да ты ж с-с-сука… — протянул Нюхач и со свистом втянул воздух сквозь свою дыру. — Не сказать, что удивил ты меня, господин… Грешил я на эту тварь, вот только про Нисибис не подумал. Благодарю. Однако что мне делать-то теперь? Тоже мне наградили — она уже мёртвая. А из Шеола уже никого не достанешь, не спросишь за обиду.

— Что тебе делать, понятия не имею, — сказал Магон, отворачиваясь к окну и стремительно теряя интерес к разговору. — Когда увидишь её в Шеоле, тогда и придумаешь. А то, что она мёртвая — так это не беда, Нюхач. Ты ведь тоже уже мёртв, поэтому встретитесь вы очень, очень скоро…

Свет факелов у ворот храма чуть заметно потускнел. Близился рассвет, и следовало торопиться. Магон ещё немного послушал, как сползший на пол убийца хрипит и царапает ножку стола. Звуки, с которыми Нюхач извергал из себя отравленное вино, мало чем отличались от звуков, с которыми он его поглощал. Когда это занятие наскучило, Кормчий встал, перешагнул через дёргающееся тело и нагнулся, выдирая кошелёк из цепких синеющих пальцев.

— Двести мер, Нюхач, как договаривались, — пробормотал он, высыпая содержимое на обтянутую чёрным тряпьём спину. Монетки отскакивали от неё, звенели, падая на пол, раскатывались по небольшой комнате, во все углы. — Правда, всего лишь медных. Каждому своё.

— Зря такое дорогое вино перевели на ублюдка, господин, — посетовал Хейга, поднимаясь из кресла. — С него вполне хватило бы и местной кислятины.

— Тебя, Хейга, я отравлю именно таким вином, — пообещал Кормчий, накинув на голову широкий капюшон. — Чтобы ты давал советы только по делу.

— Так как же я стану давать советы, если…

Но Магон уже открыл дверь, оставляя запоздалое любопытство Хейги за спиной. Лестница, ведущая вниз, тонула в темноте. Ещё несколько минут назад, когда по ней поднимался ныне покойный Нюхач, на стенах горели масляные лампы. Теперь внизу было темно: чья-то осторожная рука потушила их.

— Эй, Ронд! — вполголоса позвал Кормчий, и внизу медленно разгорелось блёклое пламя маленького походного светильника. — Нужно больше огня. Ты перестарался — я сейчас себе все ноги переломаю.

— Простите, господин. Это просто мера предосторожности.

— Разве хозяин не позаботился о постояльцах?

— В таверне никого нет, господин. Просто городская стража, наверняка, уже усилила патрули. Вдруг один из них увидит свет и решит зайти на огонёк?

— Что налито в твоей лампе? — спросил Магон, спустившись вниз. Рассеянный свет и впрямь имел необычный оттенок: зеленоватый, холодный и безжизненный, напоминающий о сырых гнилушках и голодных призраках.

— Просто горное масло с кое-какими добавками, — ответил Ронд, от которого было видно только ноги и часть плаща. — Издалека свет почти незаметен. Не разглядеть с пятидесяти шагов. Дверь в той стороне, господин, а это — коридор.

— Где хозяин? — спросил Кормчий, и Ронд вместо ответа махнул фонарём вправо. Гнилой свет вырвал из темноты часть потолка, обрисовав контуры высокой арки. На полу, прямо на пороге, лежало что-то серое и скрюченное, из-под него растекалась чёрная лужа. Магон заморгал, приглядываясь, но Ронд уже убрал фонарь, и стало ещё темнее, чем было.

— Извини, — сказал Магон темноте. — Ты всегда был нелюбопытен и весьма полезен. Но я не могу рисковать: ты видел безносого. Изуродуй им лица, Ронд, и подожги таверну. Сильно не торопись, но и не мешкай. Сделав дело, тут же уходи. Меня с Хейгой не жди. Даю тебе на всё тысячу ударов сердца.

— Чьего сердца, господин?

— Твоего, конечно. Оно у тебя всегда бьётся медленно, что бы ни случилось.

Улица была тиха и безлюдна, словно пролегала не через многотысячный Город, а лежала поперёк одной из южных пустынь. Это впечатление поддерживали трели многочисленных сверчков, живущих в трещинах на стенах. Дома пахли сыростью и ночной прохладой — камень уже остыл. Вообще на свежем воздухе было немного зябко. Казалось немыслимым, что через несколько часов этот же воздух станет плавиться от зноя.

— Подожди меня здесь, — сказал Магон, отстраняя Хейгу, который уже взялся за дверное кольцо. — Я сам сделаю это.

— Господин уверен? — озадаченно проскрипел сбитый с толка телохранитель.

— Нет, — честно ответил Кормчий и шагнул за дверь.

Воздух внутри был насыщен обычными для храма ароматами: мускус, мирро, камфара. Само помещение казалось лишь немного просторней той комнаты в таверне, где упокоился незабвенный Нюхач. Вряд ли здесь могло уместиться одновременно больше дюжины молящихся.

Магон повертел головой, пытаясь уловить источник запахов, но так и не уловил. Курильни вокруг идола Гаала, невысокого, в локоть, были потушены, едва тлеющие светильники питались обычным жиром. Скорее всего, ароматы благовоний за долгие годы впитались в стены, увешанные коврами.

— Хорошо тебе, — с завистью сказал Магон, глядя в чёрные опаловые глаза бога. — Все тебя боятся. Никто не отравит за обедом, никто не воткнёт нож из-за угла — ты же бессмертный! Может, Валидат и прав: если есть возможность стать богом, отчего бы не попытаться?

Звук его голоса достиг самого тёмного угла комнаты, отгороженного ширмой из плотной ткани. За ней возникло суетливое движение. Магон подождал, и спустя несколько мгновений из-за ширмы показалась голова немолодого мужчины. Его всклокоченные волосы были мокрыми от ночного пота.

— Кто здесь? — проговорил он испуганным шёпотом. — Уходите! Это бедный храм, здесь вам взять нечего!

— Я пришёл не воровать, — успокоил его Кормчий, не отрывая взгляд от тускло блистающего идола. — Поверь, коген, я достаточно богат. Мне нет необходимости воровать из храмов.

— Да? — только и смог ответить ошарашенный коген. — А зачем тогда? Сейчас время тёмной половины. Ещё не рассвело, и храм закрыт для молящихся.

— Я пришёл не молиться.

— А зачем? — Коген потёр глаза и неуверенно прибавил: — Господин…

— Просто не спалось, — пожал плечами Магон. — Скажи, коген — что ты видишь, когда смотришь на своего бога?

— Господин решил принести жертву? — Похоже, жрец ещё не отошёл от сна, да и вряд ли отличался большим умом даже при свете дня. — Надо подождать до рассвета. Приносить жертву ночью нельзя — это большое святотатство.

— Я не желаю приносить никакую жертву, — брезгливо процедил Магон. — Вы уже совсем обнаглели, попрошайки… Привыкли, чтобы вам жертвовали, жертвовали… Мне вот за всю жизнь никто не пожертвовал даже медной меры.

— Как же вам жертвовать, господин? — не понял коген. — Вы же не бог!

— И что с того? — хмыкнул Магон, наблюдая, как мелко трясётся отвисшая челюсть служителя Гаала. — Да, я человек, но стою сейчас перед тобой во плоти. А вот где находится твой бог, никому неизвестно. Да и существует ли он вообще? Так кто из нас более реален? И кому больше пригодились бы жертвы?

— Убирались бы вы, господин, подобру-поздорову, — мрачно сказал коген, запахивая полы халата. — А то я сейчас стражу позову.

— Все когены предсказуемы, — Магон не двинулся с места. — Сначала они выпрашивают подачку, а не получив, начинают угрожать. Но я пришёл сюда поговорить, а не выслушивать угрозы. Так чем это я хуже твоего Гаала?

— Гаал сотворил небо, землю и время, — ответил коген, путаясь пальцами в редкой рыжей бороде. — А также всех людей. И победил зверей Хаоса. Вам, господин, думаю, такое не под силу. А теперь убирайтесь вон!

— А где на небе, земле, или времени написано, что их сотворил именно Гаал? — поднял бровь Магон. — Даже горшечник ставит клеймо на свой горшок: сработал мастер такой-то, из Гончарного квартала. Что-то не видал я такого клейма ни в облаках, ни под ними. Людей я и сам сотворил достаточно — и девчонок, и мальчишек, по всем городам Юга и Востока. Что же до зверей Хаоса, уверяю тебя: мне пришлось побеждать врагов и страшнее.

— Ага, — сказал заметно побледневший коген. — Как же я сразу не понял-то? Что у вас под капюшоном, господин? Отчего вы лицо и волосы прячете?

— Третье и последнее, — вздохнул Кормчий. — Если не удалось выпросить подачку и напугать, значит, надо объявить упрямца слугой зла. Нет, я не Рогатый, глупый коген. Его, кстати, тоже не существует: всё зло на свете творят люди. Я и сам сотворил его немало. Но рога у меня так и не выросли.

Что-то в голосе Кормчего заставило когена завертеть головой в поисках пути для побега. Глупый поступок: как можно забыть, что в твоём собственном доме, всего один вход, перекрытый ночным гостем?

— Что бы вы ни задумали, господин, Гаал накажет вас, — заявил коген, отступая назад, к ширме, в темноту. — Кто бы вы ни были!

— Валидат был прав. — Магон медленно вытащил из рукава тонкую железную спицу. — Сейчас ты ничем не отличаешься от горшечника — без нарядного одеяния, без пожертвованного золота на плечах, без островерхого капюшона, в одном старом халате. Святотатство, говоришь ты? Да будет тебе… Не страшнее, чем забраться в лавку и побить все горшки!

Сопротивления коген не оказал. Даже и не кричал почти: Магон сразу накинул на его голову плотную ширму, чувствуя ладонью, как там, под тканью, бьётся чужое жаркое дыхание. Потом стал бить спицей, куда придётся. Специально взял железную, чтобы не гнулась.

Коген обмяк после десятка ударов, но Кормчий добавил ещё несколько — для верности. После чего отпустил тело, и оно поползло вниз, обрывая завязки, утягивая ширму за собой, на пол. Потом голова когена с глухим стуком ткнулась в камень, и труп повис вниз головой, завёрнутый в грубую ткань, словно в саван.

— Повиси так, — сказал Магон, переводя дыхание. — Ничего, скоро тебя найдут. Кто-нибудь достаточно набожный захочет принести жертву пораньше.

Из-под трупа начало щедро капать: плотная ткань пропиталась кровью насквозь. Кормчий повозил в лужице рукой, поднялся и принялся рисовать на стенах значки, похожие на уродливых пауков. Не забыл и про Гаала: щедро измазал лицо идола и его простёртые в ожидании жертвы ладони. Конечно, крови на всё не хватило и пришлось возвращаться к ширме, где её было в достатке.

— Как прошло? — поинтересовался Хейга, прикрывший дверь за выскользнувшим наружу господином.

— Обычно, — ответил ему Магон, с омерзением отбрасывая окровавленную перчатку. — Оказывается, убить когена не труднее, чем горшечника.

— Вот как, — хмыкнул оглядевшийся по сторонам Хейга. — Господину раньше доводилось убивать горшечников?

— Нет, — покачал головой Магон. — Это такой оборот речи, дубина.

В доме напротив, за толстым стеклом небольшого окошка, заблестели непонятные желтые блики — словно солнечные зайчики, уставшие ждать, когда взойдёт солнце. Ноздрей коснулся запах дыма, пока ещё слабый.

— Тысяча ударов, — вполголоса сказал Кормчий. — Дело сделано. Теперь твой выход, старый плут. Интересно — каково будет убить тебя? Не сложнее, должно быть, чем мастера цеха горшечников.

Город. Королевский дворец.

МАНУИЛ

Спустя какое-то время Мануил понял, что сегодня не заснёт. Нет, его больше не мучил призрак умершей жены — должно быть, помог обряд, проведённый когенами. Просто не спалось. Стоило закрыть глаза, как сбивалось дыхание, а сердце проваливалось в живот. Нещадно ломило все мышцы, на какой бок не повернись. Может, виной тому была какая-то болезнь, но, скорее, это проделывала та, кто уже давно спал под боком каждую ночь: приближающаяся старость.

Покои освещал единственный крохотный светильник — хотя, по правде, освещал он лишь себя и небольшой участок стены. Мануил выбрался из кровати и зажёг ещё два. Светлее особо не стало, разве что занял чем-то руки. Мраморные плиты на полу остывали, но ещё хранили тепло ушедшего дня. Какая ужасная духота… Может, на балконе будет хоть немного свежее?

Постояв перед закрытыми дверями, Мануил понял, что нет, не будет. До настоящей прохлады ещё далеко: воздух остынет только, когда начинает светать. Время волка — так простолюдины называют этот час перед рассветом. Отец объяснял так: зверь ищет добычи ночью, а если не нашёл, к утру становится опасен вдвойне. Его мучит голод и страх перед солнцем, которое вот-вот взойдёт.

Нечаянная мысль об отце окончательно отогнала надежду на скорый сон. Мануил уселся в кресло и, подумав, налил себе полный кубок нисибисского — не кричать же слугу. За долгие ночи без сна король сумел полюбить одиночество. Когда чувствуешь, как трясётся выстроенное тобой здание, не хочется делить свои мысли ни с кем.

Вино было тёплым и безвкусным. Говорить было не с кем и не о чем. Самый великий из королей сидел в тёмных покоях и молчал. Его терзала бессонница и дурные мысли — совсем как обычного смертного. Даже проснувшаяся злость была сегодня какой-то пресной, беззубой и ненастоящей. В такие ночи хорошо резать чужие глотки и свои вены.

— Мне нужна большая война и достойный враг, — сказал сам себе Мануил и кивнул, подтверждая, что услышал и понял. — Если что и вернёт меня к жизни, так только эти две вещи. Иначе я очень скоро умру в собственной постели, как отец.

За закрытой дверью послышалось царапанье и приглушённое поскуливание: Янга почуяла, что хозяин встал. Мануил дождался, пока стражники уберут собаку, и сделал ещё один большой глоток. Сейчас он желал остаться наедине с самим собой — пришло время поговорить по душам.

— Когда я умру, мою державу тотчас разорвут на куски. Близнецы не вытянут: слишком молоды и горячи. Если бы им оставили хотя бы Город… Но нет, не оставят. Что ж, значит, война… И если я её проиграю, лучше бы мне…

Не закончив рассуждений, король замолчал, не желая, чтобы вскользь брошенное слово спугнуло капризную богиню Удачи. Пошарив на золотом блюде, он нащупал персик помягче, откусил от него, пожевал и, поморщившись, выплюнул. Слишком уж сладкий и горячий для такой духоты.

— А кто сказал, что я кому-то должен? — С небрежно отодвинутого блюда покатились фрукты — на стол, на колени, под ноги. — Пусть дети барса сами добывают себе королевство. Хватит жрать пережёванное мясо, пора уже учиться охотиться самим. Теодор почти готов, но вот Андроник…

Если бы кто-то сейчас услышал тихий одинокий шёпот в темноте, тотчас отшатнулся бы в испуге. В нём не было ни капли жизни — словно это была не человеческая речь, а злое бормотание забившегося в угол призрака, вспоминающего обиды тысячелетней давности.

— Утика… — Выпитое вино стало поддавливать на виски и в голове зашумело. — Цирта… Дайте мне хоть один повод, сучьи дети… Проклятье, я еле удержался от того, чтобы самому отправиться в Нисибис! Решил, что не стоит оставлять Город в такое время! Как будто мне есть хоть какое-то дело до этой клоаки!

Перед глазами проплыли два лица: недовольное Валидатово и обманчиво-бесстрастное, принадлежавшее Магону. Мануил тихо зарычал.

— Дайте, дайте мне повод, прошу я их… Но все наперебой говорят мне только о накаррейцах… Я могу вырезать всю их проклятую общину, но это будет не война, а убийство! А настоящая война с ними невозможна: как воевать с тем, что нельзя убить? Эх, Разза, чёрная твоя душа… Зачем ты предал меня?

На стене, между горящими светильниками, появилось тёмное пятно и стало неторопливо раскручиваться, увеличиваясь и приобретая форму сгорбленной человеческой фигуры. Король поморгал, прикрыв глаза ладонью, а когда посмотрел на стену снова, отец уже стоял рядом.

— Здравствуй, — сказал Мануил, отставив кубок. — Надеюсь, ты явился не затем, чтобы проводить меня в Шеол? А, вообще, ты весьма кстати: мне нужен твой совет. Что бы ты сделал на моём месте? Ты ведь тоже не любил чёрных, и, наверняка, желал их крови.

Призрак молчал, глядя на сына мутными глазами. Интересно, он послан из Шеола, или это всего лишь плод больного, измученного бессонницей, разума?

— Чего уставился? Хочешь напомнить мне про Ватаскаласку? Не надо: я отлично помню всё сам.

Кроваво-красный плащ и парадные золочёные доспехи капитана-комита. Длинные шпоры, загнутые вниз. Бешено храпящий жеребец, чёрный, как полночь. Латные перчатки, украшенные полированной медью, переливающейся в лучах всходящего солнца. Красиво и волнительно — словно предстоит не атака на укреплённый лагерь, а торжественный выезд.

Отец, напротив, одет скучно и пресно. На нём мешкообразная мантия мышиного цвета, да и выражение лица под стать одежде: недовольное, заспанное.

— Только прикажи, повелитель, и Святой отряд втопчет их в грязь, — Мануилу нравится, как звучат его слова: в них слышится визг боевых дудок и рокот барабанов. Желание победы бурлит в нём, как шалая весенняя вода.

Но отец вовсе не разделяет его восторженности.

— Лагерь будет брать пехота, — говорит он, неопределённо махнув рукой.

Суффет, что стоит по правую руку, слегка дотрагивается до груди сжатым кулаком и обращается в слух. На нём серый выпуклый нагрудник из прочного железа, а в руках — глухой шлем с тонкой прорезью для глаз. Только сейчас Мануил начинает понимать, что предстоит серьёзный бой, а его Святой отряд, по всему, остаётся в стороне. Проклятье…

И отец подтверждает его худшие опасения.

— Когда падут ворота и стены, в дело вступит твоя конница. — Капитан наёмников кивает, еле заметно. — Зачищайте лагерь так, чтобы не осталось никого живого. Пленных не брать: из чёрных получаются никчёмные рабы.

— Да, повелитель. — Капитан наёмников кланяется отцу. В его раскосых глазах — спокойствие и безмятежность. — Осмелюсь ли я напомнить об их коннице? Мои разведчики доносят, что её у дикарей не меньше трёх тысяч.

— Она спрятана за холмом, — насупив брови, говорит отец. Его речь отрывиста и невнятна, будто короля душит гнев на врага, попытавшегося провести его такой никчёмной хитростью. — Дикари задумали ударить в спину моей пехоте, когда она увязнет у стен лагеря. Дадим чёрным сделать это. А тем временем мой сын обойдёт холм и ударит в спину им.

Все взгляды обращены на Мануила, но он не собирается салютовать королю, а значит, не принимает приказа. Отец недобро прищуривается.

— Ты, должно быть, мечтаешь умереть на копьях их пехоты. Что ж — иди и сделай это. Но я не могу позволить тебе забрать в Шеол лучших воинов королевства. Сегодня там будут дохнуть только наёмники: этой швали за рекой запасено на сто лет. Так кем ты собираешься командовать: цветом моей армии, или варварами? Если идёшь с наёмниками — передай командование сотнику.

Наступает тяжёлое звенящее молчание — словно собирается большая гроза. Мануил разворачивается и выходит из палатки, путаясь своими нелепыми шпорами в уложенных на полу коврах. Отец провожает его долгим взглядом.

Со всех сторон гудят боевые дудки. Лагерь похож на растревоженное гнездовье чаек: вокруг суета и гомон, сквозь который пробиваются хриплые крики командиров. Выбегающие из палаток пехотинцы строятся по сотням и ждут очереди на марш. Они поднимаются на носках и вытягивают шеи, будто горячие жеребцы перед случкой. Им, по всему, не терпится умереть за своего короля. Из-за холмов нерешительно выглядывает жёлтый полукруг поднимающегося солнца.

Пока пехота штурмует лагерь, оно успевает подняться довольно высоко. Его лучи нагревают золочёную броню, и поддоспешник становится мокрым от пота. Хотя Святой отряд спрятан в низине и картину боя видят лишь разведчики, оседлавшие гребень холма, её можно представить по долетающим звукам. Там, кажется, разверзся Шеол. Треск щитов и копий, глухие удары тарана, дикий многоголосый вой — всё это звучит так, словно стоишь в самой гуще боя.

Лагерь штурмует десять тысяч человек, но он всё ещё держится. Вместо его стен рушится терпение Мануила. Устав ждать, он говорит сотнику:

— Мы атакуем. Обогнём холм с двух сторон и возьмём чёрных в клещи.

— Капитан-комит, у нас есть приказ короля: стоять, пока они не ударят первыми. — Сотник бледен, но твёрд.

— Здесь я отдаю приказы, — отвечает Мануил, и уже через минуту его заскучавший жеребец несётся сквозь желтоватую равнину, выбивая из неё комья сухой земли. Сейчас капитан-комит по-настоящему счастлив. Так, наверное, чувствует себя стрела, спущенная с тетивы.

На гребне надвигающегося холма вырастает несколько мельтешащих точек: верховые дозоры чёрных заметили атакующих гвардейцев. Значит, отец прав: их конница действительно спрятана за холмом. Славно.

Кричать бесполезно: тысячи копыт бьют в землю долины с таким грохотом, что кажется, сзади рокочут раскаты грома. На скаку Мануил поднимает руку, показывая на врага — сотники должны заметить этот жест. И они замечают: от общей лавины отделяется небольшой ручеёк, который спешит к холму. Остальные всадники уже готовы повернуть влево. Чтобы не потерять из вида тех, кто атакует дозорных, Мануил разворачивается в седле и видит…

…Как над местом битвы, там, где вздымается древняя белая башня, беззвучно и торжественно вырастает странная серая радуга. Она словно соткана из праха и пыли, поднятой десятками тысяч солдатских сандалий. Пыльная буря? Откуда она здесь, на такой большой высоте?

Внутри пыльной радуги проявляется странное дрожащее свечение. Такого Мануилу видеть ещё не приходилось. Пальцы, сжимающие поводья, дёргаются, сами по себе. Эта мысль самоубийственна: если и удастся остановить разгорячённого жеребца на полном скаку, их обоих непременно сомнут летящие сзади. Но свечение разгорается всё сильнее, и, набравшись сил, рушится вниз, на землю — быстро и безжалостно, как ястреб, атакующий бегущего в траве зайца.

Небо раскалывается. Из образовавшейся щели валит, закручиваясь клубами, то ли дым, то ли туман, серый и плотный. Чтобы разглядеть происходящее сзади, Мануилу приходится выкрутить шею до отказа. Многие из всадников делают то же и кричат от ужаса. Атакующая лавина разбивается на множество маленьких кружащихся омутов. Теперь это не копьё, летящее в цель, а просто несколько сотен песчинок, выпущенных из горсти на радость ветру.

Некоторые кони уже падают, ломая ноги, выбрасывая всадников из седла. Другие растерянно кружатся на месте, шальные, потерявшие цель и смысл движения. Святой отряд на глазах превращается в охваченную паникой толпу, неуправляемую и обречённую на гибель. Но это далеко не самое страшное.

Хотя поле боя, на которое осел туман, находится довольно далеко, Мануил отчётливо слышит испуганные крики воинов, бросивших взаимное убийство перед лицом неведомой опасности. Очень скоро они сменяются диким визгом — словно это визжат не солдаты, привыкшие убивать, а маленькие дети, запертые в доме, объятом пламенем. Вокруг храпят и ржут кони, встающие на дыбы, орут падающие с них люди, хрустят кости, гремит железо — но этот пронзительный визг тысяч душ, расстающихся с телом, с лёгкостью заглушает все другие звуки.

Из-за холма выкатывается серая волна, клубящаяся, неистовая. Будто оставшееся внизу море перехлестнуло через перевал и несётся, смывая всё на своём пути. Трудно оценить её высоту, но навскидку она с лёгкостью преодолела бы крепостные стены самого Города. Мануил рвёт поводья на себя, и жеребец встаёт на дыбы. Не дожидаясь, пока он упадёт, капитан-комит вываливается из седла — неловко, боком, лишь бы успеть.

Земля встречает его тяжким ударом, от которого сотрясается не только тело, но и всё естество. Над головой пролетают копыта чужих коней, не задев только каким-то чудом. Лёжа с открытыми глазами, Мануил благодарит богов, за то, что сегодня надел золочёные доспехи. Когда боль наполняет каждый волосок, каждую капельку выступившего на коже пота, капитан-комит делает попытку подняться — чтобы не потерять сознания.

Привстав на колено, он рычит от боли и злости, не найдя у бедра ножен: видно, слетели, пока кувыркался. Кроваво-красный плащ оторвался и держится лишь на левом плече, остальное волочится следом. Святой отряд разбит без боя — это очевидно, когда смотришь на долину, заваленную телами в золочёных доспехах. Сверху щедро разбросаны трупы лошадей, переломавших шеи и ноги. Многие ещё шевелятся, из-под них тянутся руки придавленных гвардейцев. Серая волна всё ближе, теперь она так высока, что закрывает собой солнце.

Рядом с ногой Мануил находит обломок чьего-то копья. Воткнув его в серую землю, он пытается встать на ноги. Негоже наследнику Ойнаса валяться в пыли на глазах атакующего врага — кем, или чем бы этот враг не был.

Впереди нет никого, только изломанные тела и надвигающееся серое. Поредевший отряд уже далеко: убегает в надежде укрыться за холмом. Гвардейцы скачут, не оглядываясь, вжавшись в сёдла, оставив позади мёртвых товарищей, командира, знамёна и свою честь. Скачут так, словно за ними по пятам гонится даже не смерть, а то, что гораздо хуже её. Их можно понять, наверное.

Выдернув обломок копья, Мануил потрясает им, и кричит волне, которая уже совсем рядом:

— Что ты такое???

Волна не отвечает, продолжая беззвучно пожирать пространство. Крики в голове стихают, по одному. Похоже, там, у осаждённого лагеря, больше некому кричать. Когда до неё остаётся не больше полёта стрелы, капитан-комит крепко сжимает сломанное копьё и делает шаг навстречу.

— Я не боюсь тебя, — хрипит он, хотя боится, конечно. Да что там — он просто парализован страхом. Сейчас никто не упрекнёт Мануила, если он повернётся и побежит. Все, кто мог бы, уже сбежали. Но бежать уже поздно — вот в чём дело.

Когда до волны остаётся не больше десяти шагов, капитан-комит зажмуривается. Внутри мутного серого марева вспыхивают разноцветные огни, и клубится кромешная тьма. Всё это кружится, перемешивается, вызывая тошноту и отвращение. Храбрые люди способны смотреть в глаза опасности, безрассудные — в лицо смерти. Но на этот туман невозможно смотреть вовсе: кажется, что душа с треском отрывается от тела, оставляя невидимые кровоточащие раны.

— Потому, что ты, тварь, не из нашего мира, — шепчет Мануил, и волна нависает над ним. Принц сжимает зубы, готовясь терпеть любую боль, но её нет — только лёгкие прикосновения к лицу и шее. Словно кто-то щекочет их лебяжьим пёрышком. Потом сзади пробегает лёгкий, на грани слышимости, шорох, и наступает полная тишина. Мануил слышит только звук прерывистого дыхания.

"Кто же это дышит, как загнанная лошадь? Там, в этом тумане, кто-то есть? Ах, да — это же я сам, наверное…"

Осознав это, он открывает глаза. Туман тает, оставляя на измятых доспехах крохотные мокрые капельки. Вполне обычный туман, убегающий от утреннего солнца — но вскоре в тающей дымке проявляется земля, на которой минуту назад лежали трупы людей и лошадей. Теперь их нет. Там только сбруя и части доспехов. Всё, что имело хоть какое-то отношение к живой плоти, бесследно исчезло.

Не веря глазам, Мануил выпускает из рук обломок копья и делает шаг вперёд. Теперь он чётко видит границу, до которой дошла волна. Она пролегает всего в нескольких локтях от носков его латных сапог, по трупу одного из гвардейцев. Вцепившиеся в траву пальцы, оскаленный в последнем вопле рот по одну сторону — и пустые латы по другую. Что-то невидимое разрезало беднягу пополам по линии грудины, словно курицу. И сожрало только левую половину.

Капитан-комит опускается на землю и долго сидит, глядя на тающий туман. Долина завалена обломками оружия и кусками доспехов, рассыпанными в беспорядке. Немногие уцелевшие гвардейцы уже перевалили за вторую гряду холмов и скрылись из вида. Разгром полный. О потерях думать не хочется, но, по всему, погибло куда больше половины Святого Отряда.

Рана в небе затягивается. Её края расплылись, поблёкли и теперь она похожа на облако странной формы. Мануил снимает шлем, и, не глядя, отбрасывает в сторону. Потом, вытащив из сапога узкий нож, долго пилит затянутые на лодыжках ремни: расстёгивать их нет сил. Сбросив поножи и высвободив ноги из сапог, он встаёт на сырую от росы траву. Трава обжигающе холодная. Это помогает прийти в себя и поверить в то, что произошло.

Отступать вслед за сбежавшими гвардейцами — самое глупое, что может прийти в голову. Углубляться в эту дикую страну можно только в одном случае: если желаешь, чтобы она поглотила тебя. Значит, надо идти назад. Туда, где ещё несколько минут назад кипела битва. Там, в полулиге от осаждённого лагеря, находится ставка отца — если, конечно, она ещё не уничтожена волной.

Пока Мануил хромает к холму, на котором разбит лагерь, ему не встречается ни одной живой души. Мёртвой, впрочем, тоже: на своём пути туман слизал всю плоть, какая попалась. На сам холм Мануил не поднимается, закладывая большую петлю, чтобы обойти, не приближаясь. Смотреть там не на что: подробности кипевшего боя и так видны издалека.

Острые колья, врытые перед стенами, чёрные от впитавшейся в них крови. Красные пятна доспехов, нанизанных на эти колья. Копья, воткнутые в землю, вытоптанная, вырванная с корнями, трава. Груды оружия и амуниции — кожаные юбки, сандалии и панцири вперемежку с чёрными тряпками. Блестящие точки начищенных шлемов. Густое оперение из стрел, покрывшее брёвна частокола. Возвышающаяся над всем этим башня — белая, тонкая, невесомая. И тишина.

Бросив беглый взгляд на башню, Мануил отворачивается и продолжает хромать дальше. Но, пройдя с десяток шагов, спотыкается. Остановившись, он снова глядит на башню, теперь уже по-другому: пристально и с интересом. Капитан-комит не может отделаться от ощущения, что башня притягивает его к себе. Или кто-то, сидящий у её подножия.

Махнув рукой, принц разворачивается и хромает назад, а потом начинает подниматься на холм, сам не зная, зачем. В голову лезут самые разные мысли. Одна из них, весьма гадкая и отвратительная, верещит, не переставая, тоненьким дурным голоском. В конце концов, Мануил сворачивает ей шею: дурной голосок отвлекает от главного. Нужно внимательно глядеть под ноги: в траве рассыпано слишком много острого металла.

Спустя несколько минут он забирается на самую вершину холма. Отсюда так и не сдавшийся лагерь виден, как на ладони. Ворота ещё держатся, хотя одна из створок почти оторвана и дымится. Рядом приткнулся таран, покрытый языками пламени. Похоже, сверху лили расплавленный жир или прозрачное горное масло, а потом поджигали стрелами. У стен стоят лестницы, их около десятка. Ещё минута, и атакующие ворвались бы внутрь. Проклятый туман отнял победу, оплаченную немалой кровью.

Вблизи башня не кажется такой уж невесомой, а выглядит громоздкой и сложенной на скорую руку. Возле подножия дымится костёр, у которого сидит, поджав под себя ноги, какой-то человек. Мануил наклоняется над торчащим из земли мечом, и его рукоятка сама впрыгивает в ладонь.

Когда принц подходит ближе, незнакомец поднимает голову. У него раскосые глаза и широкие скулы. На нём одежда южных племён: длинная белая рубаха и чёрная накидка без рукавов. На голову намотана полоса желтоватой ткани, судя по толщине, весьма длинная. Пустынник, из южных племён, живущих на самой границе обитаемого мира. Что он тут позабыл? Это ведь не его война.

— Кто ты? — хрипло спрашивает Мануил.

— Уже никто, — спокойно отвечает пустынник, не обращая внимания на остриё меча, направленное в его лицо. — А кто ты?

— Принц Мануил, — неожиданно признаётся капитан-комит. И опускает меч.

— Далеко же тебя занесло, наследник Ойнаса, — говорит пустынник. И невозмутимо опускает взгляд, как будто принцы проходят мимо него каждый день.

— Как ты выжил? — спрашивает Мануил первое, что приходит в голову.

— Око бури, — пожимает тот плечами. Мануил какое-то время ждёт продолжения. Но нет — это всё.

— Что это было? — задаёт он третий вопрос, который, по-хорошему, следовало бы задать первым.

— Пойдём, покажу. — Пустынник поднимается на ноги и машет рукой, призывая идти следом. Мануил, после недолгих колебаний, подчиняется.

У каменных ступеней лежит скрюченное тело. Это старик, чьё тело выглядит так, будто его долго терзали дикие звери. Однако, приглядевшись, принц понимает, что эти ужасные увечья лежащий в траве нанёс себе сам. Об этом говорит искривлённый рот, испачканный красным, об этом кричат куски плоти, упавшие рядом. Кажется, старик просто откусывал их от себя и выплёвывал.

— Что у него с глазами? — Мануил снова спрашивает о том, что не так уж важно, а сам думает об оке бури.

Пустынник тихо смёётся.

— Ойнас решил покорить эту землю, ничего о ней не зная? Поступок, достойный величайшего из королей. Это один из Смотрящих-за-горизонт. Их так называют за отрезанные веки. Без них глаза высыхают и превращаются в бельма.

— Но зачем творить с собой такое?

— Хотя бы вот за этим, например… — Пустынник простирает руку над мёртвым полем на горизонте. Даже не мёртвым, нет. Неподходящее слово. Пустым — так будет правильней.

— Хочешь сказать, этот туман вызвал он? — Глаза Мануила наливаются кровью. — Это что — какое-то колдовство?

— Колдовство, — соглашается пустынник. — Древнее, как мир. Поспеши — вон за тем холмом шатёр твоего отца. Не знаю, к счастью, или нет, но он жив. Эту мерзость удалось остановить вовремя: один из его советников заплатил за это жизнью. Его звали Гаюк.

— Гаюк? — непонимающе переспрашивает Мануил. — Тайный советник? Но как он смог это остановить?

— Потому, что знал — как. — Пустынник хмурится. — Поспеши, сын Ойнаса. Скоро, когда все придут в себя, люди, наколдовавшие эту мерзость, придут говорить с твоим отцом.

— О чём? — скалит зубы Мануил.

— Об условиях мира. Ведь твой отец проиграл эту войну. Пока, правда, ни ты, ни он этого ещё не поняли. Однако это так.

— Ты… — Челюсти Мануила сводит злая судорога. Он снова поднимает меч и делает шаг вперёд. — Ты — заодно с ними?

— Нет, — качает головой пустынник. — Нет, никогда больше. Теперь, когда они победили — это ваша ноша. Не моя. Теперь вы отвечаете за них.

— Что ты несёшь? Как эти дикари могли победить нас? Или… — Мануил спотыкается, ошеломлённый тем, что только что осознал. — Или — они могут это ещё раз? Они могут делать такой туман, когда того пожелают?

— Могут, — соглашается пустынник. — Это древнее и опасное умение, которому при должном рвении можно научиться. За него, правда, рано или поздно, придётся расплатиться жизнью, но многих это не останавливает. Лучше тебе поглядеть на всё своими глазами. Скоро они придут к твоему отцу.

— Кто ты? — снова спрашивает Мануил, не в силах поверить в слова загадочного незнакомца. — Как твоё имя?

— Уже неважно, — отвечает тот, сгорбившись и глядя в сторону. — Теперь я просто Агд. По-вашему это значит: раб.

— И кому же ты служишь, раб? — Мануил нарочно сплёвывает эти слова презрительно, через губу.

— Своему богу.

— И что это за бог?

— Я сам его выдумал, — признаётся Агд. — Точнее, открыл ему дорогу сюда, к нам. Ведь нельзя просто взять и выдумать что-то: все вещи существуют изначально. Просто для некоторых из них ещё не пришло время.

— Я ничего не понял, — откровенно говорит Мануил.

— Это неважно, — отвечает пустынник. — Иди, сын Ойнаса. Мы ещё встретимся. Очень нескоро, но встретимся.

— Зачем? Для чего?

— Мы встретимся, потому, что для нашей встречи придёт время. Скажи мне: ты ненавидишь этих людей? — Пустынник описывает ладонью неровный круг, и принц не сразу понимает, о ком он говорит. — За всё, что они сделали?

— Я не знаю, — отвечает Мануил, внезапно для себя. — А они точно — люди? Разве люди могут такое?

— Люди могут многое, если речь идёт об уничтожении себе подобных. Однако в мире существуют силы, которые гораздо хуже самых злых людей. Когда между людьми и нелюдями не останется существенной разницы, мир повиснет на тонкой нитке. Жди этого дня, сын Ойнаса — он настанет, когда мы, к сожалению, будем ещё живы. Жди — я пошлю тебе весть.

— Весть о чём?

— О том, что ты должен убить своих детей и себя. Если хочешь, чтобы этот мир жил дальше.

— Ты безумен, — усмехается Мануил.

— Да… — Пустынник смеётся, соглашаясь. — Это точно. Однако, безумие — это просто ум, на который смотрят сквозь толстое стекло. Многие вещи выглядят расплывчатыми и странными. Когда ты станешь королём, твоим Тайным советником будет накарреец. Как, по-твоему, это звучит?

— Безумно, — отвечает Мануил.

— До встречи, Белый Барс, — говорит пустынник и растворяется в воздухе. Какое-то время принц оторопело смотрит на догорающий костёр и пустое место рядом с ним. Потом начинает спускаться с холма — ему предстоит долгий путь.

Король третьей части мира, населённого людьми, медленно открыл глаза — спустя тридцать лет. Темнота вокруг никуда не делась, но призрак отца исчез. Три неярких огонька тоже остались на своих местах. Стало легче дышать — немного.

— Агд, — произнёс он вслух. — Раб бога, которого выдумал сам… Значит, оно настало, то время, о котором ты говорил…

За распахнутыми ставнями легонько громыхнуло — над морем собиралась гроза. Хорошо — подумал Мануил. Значит, завтрашнее утро будет свежим и принесёт хорошие новости.

OUTRO

Человек жил на холме вот уже шестой день. Всё это время он неустанно следил за морем. Даже ночью, когда это занятие могло показаться нелепым.

В первый же день он убил своего коня, дрожащего, взмыленного после долгой скачки. Убил на самой кромке прибоя, точным ударом меча прямо в надувшуюся на шее вену. Посмотрел, как море жадно лижет красный песок, присел на колено, вырезал из крупа два больших куска, и обвалял их в песке, чтобы не кровили. Всё остальное бросил прямо там, на берегу: унесёт с отливом. Ни к чему привлекать хищников.

Потом человек долго шёл по едва заметной тропке, петлявшей среди камней и колючек. На два десятка лиг это было единственное место, где можно было подняться наверх. Повсюду нависали угрюмые утёсы, на которых гнездились чайки и другие морские птицы. Галера, которую ждал человек, могла пристать к берегу только здесь, и нигде больше.

Ночью человек коптил мясо, положив его на самодельную решётку из свежесрубленных веток. Пьянящий запах плавящегося жира привёл к костру парочку лис и даже горного волка. Затаившись в кустах, они долго смотрели, как человек у огня что-то бормочет, разговаривая сам с собой, и не посмели приблизиться, даже когда он, наконец, уснул.

Весь второй день человек просидел на холме, вглядываясь в синюю бесконечность. Несколько раз на горизонте мелькали паруса, но человек оставался невозмутимым. Словно какой-то внутренний голос говорил ему о том, что эти паруса не имеют отношения к кораблю, который он ждёт. Ближе к вечеру он отвлёкся на то, чтобы набрать сухих веток, а ночью снова разговаривал с собой. Спал он прямо на земле, постелив попону убитого коня.

На третий день погода испортилась: море почернело, на гребнях волн появились барашки, утробно заревели утёсы, в чьи каменные груди стали бить тяжёлые волны. Человек снова отвлёкся, для того, чтобы нарубить жердей и связать из них некое подобие каркаса. Затем ему пришлось обойти все окрестности в поисках зелёных веток. На это ушёл целый день. Зато к вечеру шалаш был готов и подарил некоторую защиту от пронизывающего ветра.

А на шестой день, ближе к полудню, на горизонте появился долгожданный парус — человек на холме как-то сумел отличить его от других. Вскочив на ноги, он закричал, и надоевшие за шесть дней утёсы дружно поддержали его своим рёвом. Теперь оставалось подождать, пока судно пристанет к берегу.

Однако это оказалось не так-то просто. То ли среди команды не нашлось знатока здешних вод, то ли галере грозили водовороты и подводные скалы — но причалить она смогла только к вечеру. Всю ночь человек не спал: стоял на краю утёса и смотрел на крохотную искорку далеко внизу. Там горел костёр, у которого грелись люди, которых он ждал шесть дней.

Поутру они начали подъём, растянувшись цепочкой. С высоты утёса казалось, что это муравьи ползут по стволу векового платана. Галера с рассветом ушла в море — гребцы, с трудом преодолев прибрежное течение, вытащили корабль на глубину, и подняли белый парус. Человек вернулся к костру, уселся, поджав под себя ноги, и принялся доедать мясо: он знал, что вползающие в гору люди не пройдут мимо него.

Когда они, наконец, показались, человек привлёк их внимание негромким свистом. Один из приплывших на галере вскинул, было, арбалет, но потом облегчённо опустил его. Обошлись без лишних слов — хватило крепких рукопожатий. Дело, ради которого они собрались здесь, было слишком серьёзным, чтобы попусту терять время.

— Он жив? — спросил человек, кивнув на чёрный свёрток, распластавшийся на траве. По форме тот напоминал человеческую фигуру, обмотанную несколькими слоями материи. — Я приказал вам доставить его живым.

— Не беспокойся. Жив, просто без сознания, — ответили ему. — Тяжёлый, ублюдок. Еле подняли в гору.

— Хорошо, — кивнул человек. — Сейчас я проведу вас к тайной двери. За ней начинается тоннель длиной во много лиг, поэтому поберегите силы. Мы должны быть в Бирсе до восхода — это важно.

— Тоннель длиной во много лиг? — не поверили ему. — Как такое возможно? Кто же прорыл его?

— Это неважно, — ответил Элато. — Важно то, что мне нужно попасть в Бирсу, минуя стражу, и я сделаю это. Проследите за Раззой: я не хочу, чтобы он задохнулся раньше времени. Нам еще так много нужно рассказать друг другу…

Конец первой книги.

Content

Ренсков Андрей Викторович
Дети Барса. Книга первая
Туман над башнями

Предисловие — предупреждение

INTRO

ГЛАВА 1. ПРЕДЧУВСТВИЕ

INTRO 2

ГЛАВА 2. ОСОЗНАНИЕ

INTRO 3

ГЛАВА 3. НЕИЗБЕЖНОСТЬ

OUTRO