Незримое, или Война в иномирье

Монасюк А. В.: Из хроник жизни – удивительной и многообразной. Книга вторая

Виталий Васильевич Полищук

Персонажи книги, места действия и события – плод вымысла автора.

Все совпадения имен и названий с именами и названиями реально существующих лиц и мест могут быть только случайными.

© Виталий Васильевич Полищук, 2016

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Зимой 2004 года берега многочисленных архипелагов Океании, а также побережье Юго-Восточной Азии накрыла огромная волна цунами. Погибло более 200 тысяч людей – местных жителей и туристов, убытки от разрушений составили миллиарды долларов.

Все газеты писали, что вот уже много лет подобного бедствия этот регион планеты не испытывал, хотя катаклизмы, подобные имевшему место здесь иногда случались. На дне океана именно в этом районе планеты проходит линия разлома земной коры, а такие места всегда – сейсмически неустойчивы. Здесь часты подводные землетрясения и извержения вулканов, идет постоянный процесс донного горообразования. В результате – исчезают старые и появляются новые острова.

Из заметки в газете о-ва Рождества «Ежедневные новости»:

«Как сообщили члены экипажа самолета, совершающего регулярные рейсы «О-в Рождества – архипелаг Того-Паго», южнее архипелага Того-Паго они наблюдали в океане новый, ранее не существовавший остров. Это скалистое образование, с двумя вершинами и пологим основаним.

Командир экипажа, Калои Сарон, рассказал в интервью нашему корреспонденту, что они несколько раз облетели остров и заметили, что к нему со стороны Того-Паго плывут десятки лодок и катамаранов. Очевидно, местные жители решили обследовать остров, пока никто не объявил его своей собственностью и не ввел ограничения на посещение новой территории».

Июнь 2007 года

Анатолий Монасюк, бывший учитель муниципальной школы, с недавних пор – пенсионер, а следовательно – человек вольный и независимый в занятиях, возвращался из магазина домой. Свернув на аллею, проходившую рядом с городским холодильным хозяйством, он глубоко вдохнул прохладный воздух – узкая асфальтовая аллея была обсажена березами, которые густыми кронами образовывали полог над ней. Здесь всегда было тенисто и прохладно.

Анатолий шел медленно, помахивая авоськой с продуктами и наслаждаясь утренней свежестью. Легкий ветерок шумнул над головой в кроне молодой березки, легко коснулся щеки Анатолия и понесся дальше. Воздушный смерчик обнаружил брошенную кем-то газету и зашевелил, зашелестел ею. Анатолий прижал газету носком кроссовки, наклонился и подобрал бумажный лист, скомкав его в руке в комок. Путь его лежал мимо мусорных контейнеров, в них он и собрался бросить газету.

Миновав кирпичную стенку, ограждающую автостоянку от контейнеров и бросая газету в мусорный ящик, Анатолий узрел возле собственного дома, который высился перед ним всего лишь в десятке метров, нечто режущее глаз. На тротуаре, загораживая проход к его подъезду, стояли в ряд три черных сверкающих автомобиля – БМВ класса «Люкс» и два огромных джипа.

Вообще-то автомобили, стоящие возле подъездов дома, конечно же были не редкостью в нынешние времена. Но таких дорогих и таком количестве Анатолий Манасюк возле своего подъезда раньше не видел – он прекрасно знал всю автотехнику своих соседей.

Странно… Он подошел поближе, и странности продолжились – дверцы автомобилей стали открываться, из недр машин стали вылезать люди, и Анатолий понял, что хорошо одетые, при галстуках и в официальных костюмах (и это не смотря на июньское пекло) холеные мужчины прибыли, что называется, именно «по его душу»…

Так и есть – когда Анатолий приблизился к ним, один из них спросил:

– Извините… Вы ведь Манасюк Анатолий Васильевич, не так ли?

– Предположим… – почему-то острожно протянул Анатолий. – А в чем дело-то?

– Мы из Москвы. Вообще-то дело к вам вот у этих господ – это адвокаты из Женевы. Ну, а мы сопровождаем их. Я – Михаил Вайнфельд, вот мое удостоверение.

Наверное, Анатолий был не просто поражен – у него, что называется, от изумления поползла вниз челюсть.

Впервые в жизни он держал в руке документ, из которого следовало, что предъявитель его – руководитель отдела стран Центральной Европы Министерства иностранных дел России.

Руководитель такого ранга Министерства иностранных дел? В Сибири, в глубинке, что называется, в такой периферии…

Было от чего удивляться…

Часть 1-я

Прикосновение к неведомому

Март—июнь 2007 года

Гил Бейтс, американский мультимиллиардер, рывком сел на постели. Лицо его было мокрым от пота, волосы всклочены, глаза – белые от страха.

Сон вновь отличался поразительной реальностью, был цветным и жутким, продирающим насквозь. Только что могущественнейший человек планеты опять, как и прошлую ночь, бежал по каким-то переулкам, мимо каких-то высоких стен, темных подворотен; а воздух был плотным и багровым, наполненным отвратительной вонью, а сзади, нарастая и нарастая, звучал жуткий рев чего-то, что вот-вот должно было догнать его и рвать, рвать, рвать на части… Кто, зачем и почему именно его, Бейтса, респектабельного шестидесятисемилетнего господина, должен был разорвать в куски, Гилмори не знал, и именно эта неизвестность пугала больше всего.

Как и прошлую ночь, ему удалось в последний момент свернуть в подворотню и укрыться за выступом кирпичной стены – а Нечто пронеслось мимо, рев стал удаляться, и можно было вздохнуть облегченно, но в этот момент что-то схватило его сзади, оплело туловище, и рев вдруг возник совсем рядом… Однако в этот миг Бейтс уже проснулся, мокрый от пота, с бешено стучавшим и вырывающимся из груди сердцем… И счастливый, что все осталось позади.

Он протянул правую руку, нащупал кнопку и включил лампу. Мягкий свет осветил тумбочку, часть кровати. На часах было ровно два.

«Как вчера, позавчера и, наверное, завтра…,» – подумал он, подходя к окну. Кошмар повторялся в одно и то же время.

За стеклом была сонная ночная Женева. Почти не было бегущих по улицам огоньков машин, на стеклах шелестел весенний дождь, и все было таким спокойным, мирным и ничуть не опасным…

Это несоответствие внешнего мира и только что пережитое заставило Бейтса потрясти головой, Он хотел прийти в себя, он хотел, чтобы все это оказалось просто почудившимся, ненастоящим… Но он знал, что сейчас – да – он ляжет вновь в постель, уснет и будет спать крепким здоровым сном. Без сновидений.

Но это – сейчас. А завтра кошмар повторится. И не помогут ни лекарства, ни самовнушение – вновь багровый день, развалины, жуткий рев хищника и дикий, разрывающий мозг на части, ужас…

«Нужно поехать к Джереми, на ферму… Нужно отвлечься. Может быть там все будет по-другому?»

Да! В Джорджию, на ферму к брату.

Гилмори Бейтс принял решение, ему сразу же стало легче. Он расправил простыни, лег в постель и быстро уснул.

На другом конце планеты, в пригороде Токио, застроенном небольшими, но очень дорогими коттеджами (в Японии каждый клочок земли стоит баснословных денег, а уж жилье…) в иное, чем в Женеве, время, так как часовые пояса Токио и Женевы существенно отличаются – еще один богатейший человек планеты испытывал аналогичный ужас.

Сйдзе Сото, японский миллиардер, как и Гилмори Бейтс, забыл о спокойных ночах и нормальном сне. Нет, он не бегал во сне от чудовищ,. Просто вот уже какую ночь он внезапно просыпался с ножом в спине, и от этого испытывал жуткую боль, и выгибался на постели, боясь выпрямиться и таким образом вонзить себе в спину лезвие еще глубже, а потому корчился на постели и боялся до судорог лишь одного – вот сейчас он сунет себе за спину руку и действительно нащупает торчащий под лопаткой нож… И каждую ночь он находил-таки в себе силы, медленно-медленно рукой дотянуться до пораженного ножом места и раз! схватить воображаемую рукоять рукой, но ничего не было, дикая боль как по волшебству исчезала, и Сото-сан облегченно вытягивался на кровати во весь рост, лежа на спине на мокрых от пота простынях и блаженствуя, блаженствуя, блаженствуя…

За окном была ночь. Светящийся дисплей настенных часов показывал ровно два часа…

Сейдзе Сото, придя в себя, снял трубку телефона и набрал номер. Это ничего, что сейчас два часа ночи, его выслушают внимательно и с почтением.

– Племянник, я сегодня жду тебя прямо с утра у себя в офисе, – сказал он.

– Да, дядя.

И связь разъединилась.

Еще один богатый человек, Павел Абрамович Осиновский, эту ночь провел спокойно. Как, впрочем, и все предыдущие. Павел Абрамович обладал крепкими нервами, никогда не комплексовал, умел ставить цели и почти всегда добивался их.

В конце далеких 50-х XX столетия Паша был сначала студентом химико-технологического института, но потом перевелся в МГУ на физико-математический факультет, с успехом закончил его. Затем – аспирантуру МГУ, и в начале 80-х был уже доктором наук.

Заведуя кафедрой общей физики МГУ, он в конце 80-х с азартом погрузился в заманчивые дебри финансовых афер, которые пышно расцвели вместе с кооперативным движением в горбачевской России. Он сочетал свои способности математика со способностями торговца и предпринимателя, быстро обзавелся первоначальным капиталом и в начале 90-х сначала монополизировал московский рынок торговли компьютерами, поставляя ЭВМ из-за рубежа, затем мягко переключился на топливную отрасль экономики, активно участвуя в приватизационном процессе нефтяных скважин и нефтеперерабатывающих предприятий.

Но неугомонному Паше, хотя и миновало уже пятьдесят лет, этого было недостаточно. В советский период ему так не хватало двух вещей: денег и вхождения во Власть. Настоящую, большую власть. И вот новые времена предоставили ему и то, и другое.

Да, Павел Абрамович входил уже в ближайшее окружение первого президента России, затем очень способствовал становлению нового, молодого президента. И был достойно вознагражден.

Он получил уважение, солидный пост во властных структурах, и тут совершил ошибку. Он, что называется, зарвался. Паша перепутал себя с президентом один раз, второй, а вот третий раз ему не дали этого сделать. Ему намекнули, что он – в списке «на отстрел», то есть может потерять не только власть и деньги, но и лишиться свободы.

И тогда Павел Абрамович Осиновский заблаговременно выехал за границы Родины, да там и остался.

Он сохранил деньги – порядка десятка миллиардов долларов, и амбиции.

Однако неугомонный характер толкал его к действию. Живя безвыездно в Лондоне, он всерьез замыслил стать главой России.

Глава 1-я

Самолет мягко приземлился на бетонной полосе одного из частных небольших аэродромов в самом центре Джорджии. Именно здесь, возле небольшого фермерского городка Фримена, располагалась ферма Джереми Бейтса, младшего брата Гилмори.

Да-да, у одного из богатейших людей мира, владеющего, в частности, множеством предприятий по производству высокотехнологичного оборудования, компьютеров, военной техники младший брат был обычным американским фермером, возделывающим кукурузу. И при этом – счастливым человеком.

Гилмори иногда завидовал ему – у Джереми был сын – десятилетний Саймон. Сам Гил Бейтс своей семьи не имел – еще в восьмидесятых годах в автомобильной катастрофе погибли его жена, дочери и мать. Они ехали проведать больного отца Гила, который лечился в онкологической клинике. Но так и не доехали – автомобиль занесло на мокрой после дождя дороге и он рухнул с моста в небольшую речку, уровня воды которой тем не менее хватило, чтобы укрыть мертвые тела.

И вот теперь у Гилмори было лишь два близких родственника – брат и племянник. Саймон рос смышленым и очень добрым мальчиком. Он и дядя понимали друг друга, и поэтому при встречах могли молча сидеть рядом и любоваться закатом. Или – медленно текущей водой реки, на берегу которой стоял дом фермера Джереми Бейтса.

Выбравшись из самолета, Гил увидел автомобиль брата, а потом и его самого, щурившегося на солнце и приветственно махавшего ему широкополой шляпой. «А где же Саймон? – успел подумать Гил, но тут кто-то сзади закрыл ему ладонями глаза. Гил ощутил знакомый запах ладошек, и на сердце сразу стало тепло.

Он очень любил племянника.

– Дядя Гил, что-то не так? – спросил Саймон, вприпрыжку поспевая за быстро идущим к машине Джереми дядей. – Ты не заболел?

– Что-то вроде этого, племянник, – сказал Гил, останавливаясь и обнимая Саймона за худенькие плечи.

Он ласково взъерошил выгоревшие на солнце волосы долговязого мальчишки, отмечая, что за прошедшее с их последней встречи время Саймон вытянулся и как-то возмужал: плечи расширились и окрепли, лицо округлилось и загорело. Да, фермерские дети – это не городские мальчишки, они быстро взрослеют и мужают, работая на воздухе больше руками, чем головой.

Гилмори сел, вопреки обыкновению, на переднее сидение рядом с братом. Обычно же он садился сзади, с Саймоном, и они начинали сразу же какой-нибудь интересный лишь для них разговор.

Джереми обратил на это внимание. Запустив двигатель и включив передачу, он спросил, трогая машину с места:

– Гил, что с тобой? На тебе лица нет, брат.

– Что, так заметно?

– Ну, чужой, может быть, и не заметил бы, но только не я.

Гил помолчал, не зная, как начать разговор. Потом решил, что не стоит очень уж пугать брата – следовало бы самому сначала разобраться, что с ним происходит, и почему. Кстати, во время перелета через океан он прекрасно выспался, причем – без каких-либо сновидений.

– Да в общем – ничего особенного. Наверное, переутомился. Сплю плохо, сны какие-то вижу…

Он замолчал, ожидая, что на это скажет брат. Не мучают ли и его сновидения – а вдруг развивается что-нибудь наследственное, генетическое?

Но Джереми улыбнулся и ответил:

– Ты зря тогда не женился во второй раз, Гил. Эта твоя помощница, ну, та, из главной конторы «Бейтс Индастриз» – как ее звали – Патриция?

– Ты опять об этом, брат? Когда это было-то – лет пятнадцать назад? Мне уже тогда было поздно обзаводиться новой семьей…

– Это – никогда не поздно. Даже старики женятся, вот, например…

– Джей, семья ничто без детей. А после пятидесяти редко можно родить полноценного ребенка. Ты ведь знаешь – мои девочки были для меня всем. Дети – это счастье, Джей, не тебе бы это слушать.

Джереми улыбнулся, не оборачиваясь, правой рукой ловко ухватил на вихры сидящего сзади сына и легонько дернул за них.

– Счастье, счастье… Видел живого лоботряса? Оглянись назад!

Машина тем временем поравнялась с поворотом, ведущим к ферме. Вдали заблестели воды реки, а скоро в открытые окна потянула и речная свежесть.

– Ну, Саймон, чем займемся на этот раз, племянник? Сумеешь освободиться от дел на ферме, или мне отпрашивать тебя у отца?

– Сейчас пока дел на ферме немного, дядя Гил. Всходы еше не появились, так что свободное время у меня есть. Давай завтра утром порыбачим, а после завтрака съездим на ярмарку – возле Фримена только-только открылась ярмарка. Ребята в школе говорили – аттракционы просто здоровские!

Джереми тем временем ловко подрулил к веранде своего дома и заглушил мотор.

– Ну, хорошо, – вылезая из машины, сказал Гил. – Сегодня суббота, до послезавтра ты свободен. Да, может быть, все-таки поедешь учиться в Женеву? Школа Фримена, конечно, неплохая, но нужно ведь думать и о будущем? Кому, по-твоему, я передам все свои предприятия? Твой отец учиться делам бизнеса отказался наотрез, неужели и ты станешь фермером?

Все трое поднялись по ступенькам на веранду, Джереми открыл дверь и они вошли в дом. Полумрак холла, запах свежего коровьего молока – Гил вновь почувствовал себя дома. Хотя где он – его настоящий собственный дом – квартир и особняков по всему миру много, а вот дома-то он, пожалуй, чувствует себя, лишь приехав к Джереми.

– Ну, так как насчет того, чтобы узнать жизнь большого города? – продолжая разговор спросил он, придвигая себе кресло-качалку.

Саймон сел в кресло напротив.

– Дядя Гил, мы говорили с папой. Если честно – мне нравится наша ферма. Наша река, наш городок, ребята – мои друзья. Но папа сказал, что кроме «хочу» есть еще слово «надо». Давай, дядя Гил, сделаем так – я закончу следующий класс, а потом решим – если будет нужно, я перееду в большой город учиться.

Гилмори Бейтс внимательно посмотрел в лицо Саймону и вновь подумал: «Да, фермерские дети – это не городские. Мальчишке и одиннадцати нет, а вот поди ж ты, рассуждает как взрослый».

– Ну, тогда пошли ужинать? И спать, а то утреннюю рыбалку пропустим.

Гил Бейтс рывком сел на постели. Но не из-за сновидения, «Это уже рефлекс на что-то неприятное», – подумал он.

Просто зазвонил телефон. Обычно, уезжая из Швейцарии, где последние два десятилетия располагалось одно из любимых детищ Бейтса – производство особо сложных и особо мощных компьютерных блоков (в частности – изготавливаемых по заказам военных), Бейтс прерывал на время все линии связи. У него была достаточно хорошая группа прекрасно подготовленных помощников, и он мог отдыхать на ферме брата, что называется, не ломая головы. Но в свете последних событий Бейтс насторожился. Он, выходец из фермерской семьи Джорджии, не «сделал» бы своего состояния и не состоялся бы сам, если бы не был умным, осторожным и не обладал животным чутьем на опасность.

Именно это чутье на этот раз заставило его оставить включенным мобильный телефон, номер которого знал лишь его первый помощник в Женеве, Джанни Абрахамс. Он и звонил теперь, в полчетвертого ночи. Впрочем, в Швейцарии был еще день.

– Гил, событие невероятное. В окрестностях Изумрудной долины только что произошло землетрясение.

Гилмори помолчал, осмысливая услышанное.

Изумрудная долина располагалась в самом начале предгорий Альп, и представляла из себя изумительной красоты поросшую деревьями и альпийской горной травой местность. По краям ее обрамляли широколиственные деревья, среди которых кое-где виднелись верхушки хвойных; северная часть, с выходами скальных пород, была покрыта только темными альпийскими елями.

В свое время долину, которая находилась в стороне и от железных, и от федеральных автомобильных дорог, присмотрел один из помощников Бейтса. Дело в том, что некоторые детали-микропроцессоры для самых сложных высокотехнологичных изделий предприятий Бейтса могли изготавливаться только в вакуумных камерах, а испытываться после монтажа компьютеры должны были в атмосфере наименьшего количества примесей, порождаемых человеческой цивилизацией. Говоря проще – идеально подходил чистейший альпийский воздух. С его средней влажностью, и полным отсутствием промышленных дымов – ближайшее предприятие находилось в нескольких сотнях километрах от Изумрудной долины, причем роза ветров была такой, что над Изумрудной долиной воздух оставался чистым всегда.

Единственное поселение – небольшая деревня – было в пятнадцати километрах, у федеральной автотрассы. Но и оно отделялось от долины высокой скалой, поросшей лесом. А дорога в Изумрудную долину шла, огибая эту скалу.

Взять в аренду на 50 лет Изумрудную долину удалось с огромным трудом. Помогла община деревни у трассы – почти все трудоспособное население поселка получило высокоплачиваемую работу, причем в долину работников и работниц возил служебный транспорт. Кроме того, руководство корпорации Бейтс Индастриз обещало на свои средства обучать в университетах молодежь поселка, предоставляя затем выпускникам работу в долине и возводя в деревне новые дома под жилье для своих рабочих.

На этих условиях, при безусловной поддержке жителей деревни и за огромную арендную плату федеральное правительство сдало корпорации Бейтса Изумрудную долину в аренду.

В Изумрудной долине расположились только научно-исследовательские лаборатории, производственные корпуса, где изготавливались в вакуумных камерах микропроцессоры, а также испытательные лаборатории, в которых испытывались сверхсложные компьютеры – гордость Гилмори Бейтса – он снабжал ими военных, а также авиакосмические отрасли по всему миру.

И сырье для процессоров, и недостающие комплектующие для сборки компьютеров доставлялись вертолетами к въезду в долину, где они затем перегружались на грузовые электромобили. Так поддерживалась чистота окружающей среды Изумрудной долины.

– Гил, дружище! – слышалось в трубке телефона. – Ты слышишь меня?

– Да, слышу. – Бейтс пригладил волосы на голове, отпил глоток из стакана с водой, стоящего на прикроватной тумбочке. – Значит, землетрясение? И что, сильные разрушения?

– В том-то и дело, Гил, что разрушений – никаких. Прошли два несильных толчка, с северного склона упало несколько камней. Разрушений и быть не может – ведь в этой части долины у нас нет ничего. Но я решил все-таки позвонить.

– Ты правильно сделал, Джанни. А теперь слушай меня. Немедленно остановить все производственные операции, все опыты в лабораториях, отключите все компьютеры. Произведите метрические измерения всего и вся – не сдвинулись ли где-нибудь фундаменты зданий, не нарушена ли герметичность какой-нибудь из вакуумных камер, не перекосило ли постаменты испытательных стендов. Ну, ты понимаешь меня, не так ли?

– Конечно. Все сделаем, Гил, можешь не беспокоиться.

– Хорошо. Как только все проверите – запускайте работы, но обязательно проведите тест-контрольные замеры еще раз везде, где можно. Потом снова перезвони мне.

Гилмори Бейтс выключил телефон, положил его на тумбочку и хлебнул еще глоток воды. Чутье его не подвело – кое-что случилось – но вот то ли, что представляет опасность? И связано ли это с его ночными кошмарами?

Вряд ли. В глубине души Бейтс догадывался, с чем связаны кошмары.

И уж конечно, землетрясение тут ни при чем.

Гилмори Бейтс лег, накрылся простыней и погрузился в сон. Из которого его почти сразу вывел еще один звонок. Но это был звонок будильника – пора было вставать и идти удить рыбу.

В соседней комнате раздавался шорох – это Саймон встал и готовился идти будить дядю.

Дядя и племянник рыбачили всегда на одном месте – за излучиной реки, которая заросла ивняков и вязами. Когда они приходили и располагались на берегу, расчехляя удочки, было еще темно.

Именно в этом и заключалась прелесть – забросить удочки, когда из-за утренних сумерек еще не видно поплавков. И встретить рассвет.

Он приходил медленно, можно сказать – робко. Сначала начинала розоветь восточная сторона горизонта, и тут же слышался робкий птичий голос: чирик, чирик; затем начинали петь комары, и вот уже видны поплавки, и птичьи голоса становятся все увереннее и увереннее, а поплавки начинают подрагивать, и вот он, клев! А в результате они опять пропускали момент рассвета…

Рыба в речке Джереми ловилась не то, чтобы мелкая – в ладонь Саймона примерно размером. Но рыбаки всегда несли ее домой, вместе чистили, жарили и с удовольствием ели за обедом.

Но на этот раз удовольствие подпортил телефонный звонок. Звонил Абрахамс.

– Все в порядке, мы запустили все производства и лаборатории. Но есть что-то непонятное…

– Что? – спросил мигом насторожившийся Гилмори. – Что ты имеешь в виду?

– Тебе бы лучше приехать, сэр… – И это обращение «сэр», которое Абрахамс употреблял крайне редко, сказало Гилмори Бейтсу все.

Случилось все-таки НЕЧТО.

– Вот что, Джанни, – медленно сказал он. – Вот что… Я сегодня проведу время с племянником, а вечером отправлюсь в Женеву. Я успею на ночной рейс, так что завтра буду уже у вас. Встречай меня. Или до завтра дело не терпит? Но я все равно не успею на другой рейс в Женеву – а лететь с пересадками еще дольше.

– А ты не на своем самолете?

– Нет, ты же знаешь, к брату я летаю, как все. Ну, так как мы поступим?

– Гил, все в порядке. Завтра будет в самый раз. Мы тут все тщательно перепроверим, и…

– Да о чем ты?

– Гил, когда ты прилетишь, ты поймешь, что это лучше не обсуждать по телефону…

Так что на этот раз жареную рыбу Гил Бейтс ел без апетита. И хотя поначалу его настроение передалось Саймону, по дороге на ярмарку мальчик вновь обрел себя, повеселел, и перед воротами ярмарки вылез из машины вполне счастливым.

Глава 2-я

Рано утром племянник Сейдзе Сото – тридцатилетний Тахиро Сото, стоял у двери кабинета своего могущественного родственника и покровителя. В отличие от дяди, племянник был высок, худощав, волосы на голове были слегка длиннее, нежели диктовала мода среди японской молодежи – европейцы называли такую прическу «каре».

Одетый в черный официальный костюм, с портфелем в руке Тахиро внешне являл собой образец делового молодого человека.

Секретарь Сейдзе Сото, средних лет полноватый мужчина, снял трубку мелодично прозвеневшего телефона, выслушал босса и кивнул Тахиро – можно входить.

Кабинет Сейдзе Сото был велик, светел и создавал настроение радостно-приподнятое – огромные окна, японские гравюры на стенах, светлые шелковые шторы.

Сейдзе Сото, моложавый, небольшого роста, круглолицый мужчина лет семидесяти, сидел за столом. Отложив в сторону папку с бумагами, он жестом подозвал племянника поближе, и сказал, не предлагая ему сесть:

– Ты помнишь свою поездку на остров Рождества семь лет назад?

– Да, дядя.

– У тебя все еще сохранились связи с якудзой?

Тахиро замялся и промямлил:

– Но, дядя, ведь вы распорядились…

Сейдзе Сото снял очки и, покручивая их в руке, сказал:

– Племянник, семь лет назад ты закончил университет и я подарил тебе, своему ближайшему родственнику, яхту. Ты собрался совершить плавание по Тихому океану, посетить Индонезию, Таиланд, острова Океании – в общем, отдохнуть.

Я попросил тебя выполнить одно поручение, для чего посетить остров Рождества. Ты хорошо справился – нашел нужного человека, узнал все, что нужно, и я был бы доволен тобой. Но как позднее выяснилось, основной целью твоего плавания была не прогулка. Ты привез наркотики, а когда я навел справки – выяснилось, что ты работаешь на якудзу. Ты, мой возможный наследник, как оказалось, позоришь нашу фамилию.

– Дядя, я после вашего приказания порвал все связи, и…

– Не нужно мне врать. С якудзой невозможно порвать все связи. Впрочем, если ты сумел их порвать, то сейчас свяжись со своими бывшими подельниками снова. Я хочу, чтобы ты нанял несколько расторопных ребят из числа твоих бывших друзей. Обещай хорошую плату, и проследи, чтобы люди были не из числа болтливых.

Он помолчал. Крутанул еще пару раз очки, держа пальцами дужку, аккуратно положил их перед собой и задумался.

«Какая глупость! Нелепая случайность в сочетании со свойственной молодости безрассудностью – а такие последствия… Впрочем, возможно, все происходящее с ним сейчас никак не связано с его молодостью, и тогда он совершает глупость именно в данный момент! Русские говорят – не буди лихо, пока тихо…

Значит, нужно действовать осторожно. Ювелирно, тонко, чтобы не разбудить этого русского лиха».

– Вот что. Выбери не просто молчунов, умеющих держать язык за зубами. Выбери умных, имеющих опыт в проведении расследования, умеющих организовать слежку.

Оправитесь на остров Рождества. Наш индонезийский друг, о котором ты знаешь вот уже семь лет, как мне кажется, где-то там. И решил дать мне о себе знать. И мне не нравится, в какой форме он это делает! – Сейдзе Сото вновь замолчал. Встал, подошел к окну.

Панорама делового Токио была однообразной – башни, башни зданий, загораживающих обзор друг другу.

Но вот небо было сегодня изумительным – синим, чистым, с розовым солнечным светом на востоке.

Может быть, такое небо сулит удачу? И он поступает правильно?

– Сможешь выполнить мое поручение? – поворачиваясь к племяннику, спросил он.

– Конечно, дядя.

– Иди. Начинай прямо сейчас. Сразу, как наберешь команду, отправляйтесь в Океанию. И будешь звонить мне дважды в день – утром и вечером. Деньги, необходимые тебе для всего этого, будут перечислены на твой счет через два часа.

Как только доберетесь до острова Рождества, позвонишь мне, я дам тебе инструкции. Пока я не решил до конца, что вам нужно будет сделать. Я пока подумаю.

До получения инструкций – ничего не предпринимайте.

Иди!

Сейдзе Сото подождал, потом нажал кнопку селектора и сказал:

– Пригласите Токугаву, если он уже пришел. И принесите мне в кабинет газету рекламных объявлений. Да, и проследите, чтобы в ней был не только раздел экономических предложений и рекламы товаров. Мне нужен раздел «Услуги».

Сейдзе Сото недаром сумел сделать свое состояние и создать процветающую уже не одно десятилетие промышленную империю «Сото Интернейшнл». Он всегда подстраховывал все свои действия.

И теперь он решил обратиться к хорошему практикующему экстрасенсу.

Ему очень не нравились кошмарные сны, которые с недавних времен он стал видеть ночами.

А Токугаву, начальника службы безопасности и промышленной разведки Сото Интернейшнл он попросит проверить, действительно ли его племянник порвал все связи с якудзой.

Сейдзе Сото страховался от ошибок всегда.

И все всегда проверял.

Примерно этими же днями Павел Абрамович Осиновский провел серию телефонных звонков и теперь ждал в своем лондонском офисе визитеров из России.

Он не был доволен результатами переговоров. Ну, во-первых, как сообщил ему давний знакомый из Генеральной прокуратуры России, постановление о задержании Осиновского до сих пор не отменено, соответственно Павел Абрамович находится в международном розыске.

Конечно, Павел Абрамович прекрасно знал, что компетентные органы давным-давно осведомлены, где скрывается разыскиваемый Осиновский. Более того, им были известны и его адрес проживания, и адреса его квартир и фирм, разбросанных по всему миру. И органы знали, что он об этом знает. Но главная цель российских властей (а Павел Абрамович знал и это) была не арестовать Осиновского, а лишь закрыть ему дорогу в Россию.

Высшие власти России были осведомлены, насколько много знает Осиновский, и какой скандал разразится, если Павел Абрамович «разверзнет уста свои». Так что арестовывать его было нельзя.

Но это все – постоянно во времени, и не могло вызвать такое уж большое недовольство Паши Осиновского.

Паша был недоволен возможными соратниками – представителями некоторых российских партий, которых он ожидал буквально сегодня.

Некоторые из них уже прилетели и ждали в номерах лондонских отелей. Другие – те, кто по конспиративным соображениям поселились в отелях соседних государств, сейчас добирались, кто чем мог, из Ирландии и Франции.

Павел Абрамович был настроен на решительный разговор – действительно, сколько можно? Он аккуратно перечислял необходимые суммы на определенные банковские счета, и это не смотря на свою бережливость – так сам себе объяснял Паша Осиновский врожденную скупость и жадность. Впрочем, на поставленные цели Павел Абрамович денег никогда не жалел.

Его деньги должны были обеспечить создание в России атмосферы постоянного недоверия властям.

Но пока ничего не получалось. Российская экономика потихоньку стабилизировалась, фондовый рынок укреплялся, рос экспорт российского сырья, товаров и капиталов за бескрайние рубежи России.

Не удалось даже пошатнуть авторитет российского президента Василия Васильевича Дорогина и как-то «подмочить» его репутацию.

И это не смотря на такие возможности – Дорогин в советские времена был майором ГРУ и служил военным атташе во Франции. Осиновский, зная, что бывших чекистов не бывает – есть боевой резерв офицеров безопасности в состоянии постоянной готовности, вот уже несколько лет тщетно пытался «раскрутить эту тему».

Но ничего не выходило.

Было от чего прийти в дурное настроение…

Вечером этого же дня в офисе фирмы Осиновского, которая занималась организацией экологических исследований по всему миру (и еще кое-чем, например, торговлей нефтью), вокруг длинного стола, во главе которого сидел Павел Абрамович, в удобных креслах разместились семь человек – люди разного возраста, разной внешности, одетые кто со вкусом, кто – не очень, разной общественной и политической значимости. «И разного, увы, ума, очень разного», – глядя на соратников, подумал Павел Абрамович.

– Ну-с, приступим, – сказал, потирая руки, Осиновский. – Давайте-давайте, отчитывайтесь… Начнем с тебя, Николай Григорьевич.

Николай Григорьевич, мужчина лет пятидесяти с небольшим, черноволосый, с круглым морщинистым лицом и острым взглядом неопределенного цвета глаз, пошевелился в кресле, надел очки в дорогой оправе и раскрыл лежащую перед ним папку с бумагами.

Николай Григорьевич Воропаев был неофициальным лидером политического объединения «Вишенка» – партии, которая пыталась конкурировать с известным «Яблоком» – объединением, вокруг коего группировались в основном представители российской интеллигенции, но было много также избирателей из других слоев общества. Воропаевцы сознательно назвали свой блок «фруктовым наименованием» – и здесь были не только ирония, но и точный расчет. Которым, кстати, в свое время предложил воспользоваться Воропаеву Осиновский – большой дока в политических интригах.

Российский обыватель все-таки сероват и скверно разбирается в множестве нюансов политических выборных кампаний. Поэтому воропаевцам, назвавшим свой блок «Вишенкой» (ягодой так же и круглой, и алой, вроде яблока) и удалось добиться, чтобы на двух последних думских выборах многие избиратели, голосующие, как они думали, за фруктопоименованных демократов, отдали по ошибке свои голоса «ягодникам» -консерваторам…

Не потому ли блок «Яблоко» дважды не смог преодолеть необходимую процентную планку, которая закрыла «яблочникам» дорогу в Государственную Думу России? Кто знает.

Именно Воропаев занимался сбором компромата на бывшего ГРУшного майора, а ныне президента России. Причем потратил на эту работу не одну сотню тысяч долларов Осиновского.

– Павел Абрамович, предвижу ваше недовольство, да что там – недовольство! Ну, ничего не получается. Либо Дорогин непогрешим, либо, что вероятнее всего, его непотребные делишки скрыты в бумажных дебрях ГРУ. Ну вы же знаете, ГРУ – не ФСБ, ну, никак не удается подобраться к архивам, хоть убейте!

– Что вы, что вы, Николай Григорьевич, чего это – убивать? А вот проверить, на какие шиши вы построили на Рублевке особнячок в прошлом году – наверное, придется. Что скажете?

– Ну это вы… – густо багровея и запинаясь, выговорил Воропаев. – Это вы бросьте – что же, кроме вас никто денег нам не дает? У нас спонсоры, другие источники…

– Да какая разница? Какая разница, я вас спрашиваю? Вам деньги дают на дело, а вы!.. – Осиновский махнул рукой. – Ладно, что конкретно делается?

– Я вышел на одного майора, имеет доступ к архивам. Обещал на днях попытаться поднять дела восьмидесятых годов по Франции.

– Да это у вас уже третий! Последний был подполковник, и что же?

– Павел Абрамович, голубчик, – оправдываясь, сказал Воропаев. Его лицо уже приняло естественный цвет, а голос – уверенность. – Ну что же я, виноват, что они все деньги берут, а потом – шарахаются от меня в сторону!

– Господи, сколько жулья в России! Сколько жулья! – ни кому не обращаясь конкретно, пробормотал Осиновский.

Себя, ясное дело, он к таковым не относил.

Паше Осиновскому уже было понятно – и остальные будут говорить то же самое. Оправдываться, что журналисты – жулики, продажные твари, и поэтому не удается ни скандалец необходимый организовать, скажем, в сфере экспорта оружия, ни в очередной раз обнародовать связи высокопоставленных официальных лиц российской политической элиты с чеченскими боевиками.

А потом попросят еще денег…

Нет, нужно что-то придумать необычное, неординарное – и в высшей степени действенное.

А деньги придется дать – сторонники в России нужны, как воздух.

Впрочем, Паша всегда вел строгий учет расходованию своих денежных средств, причем отслеживал, куда и на какие цели тратятся эти деньги. Так что если будет необходимо – он сумеет прижать каждого из присутствующих – финансовой удавкой, обернув выдаваемые деньги их личными долгами. В любой момент.

– Ну, вот что… – сказал он, выслушав отчеты остальных соратников. О бесполезной пока что работе, как он и думал. – Работу продолжать, каждому по своему направлению, каждому по своему… И вот что. Думайте, думайте упорно и постоянно, что может дать нам возможность взять власть. Реально взять власть!

Павел Абрамович помолчал. Его переполняли негодование, злость, в общем – весь комплекс негативных чувств.

Все внимательно слушали, тишина стояла такая, что казалось, это не кабинет, это склеп. Причем только с неживыми обитателями.

– Тот, кто додумается, как мы сможем взять власть, получит три миллиона евро. Как премию, на свой заграничный счет.

Атмосфера склепа сохранялась еще десяток секунд, потом все зашевелились, загремели отодвигаемыми креслами, заговорили все разом.

Впрочем, заговорили вполголоса, все чувствовали состояние своего патрона, и не хотели оказаться напоследок «под раздачей».

Естественно, не миллионных сумм.

Ярмарка Фримена действительно была великолепной – множество аттракционов предстали перед взором Бейтса сразу же, как только он миновал входные ворота. Кроме колеса обозрения, которое Бейтс увидел издали, еще до того, как они подъехали к пустырю, на котором развернулась ярмарка, здесь были карусели, и даже «русские горки». В России, впрочем, их называют «американскими горками».

Был воскресный день, народу на ярмарке было много. Здесь были не только жители Фримена и окрестные фермеры, но и множество приезжих из соседних городков. Подъезжая, Бейтс обратил внимание, что сотни автомобилей стоят возле ограждения, а когда он парковал свою машину, подъехал огромный автобус, и которого начали выгружаться пассажиры целыми семьями – с детьми, собаками и сумками с едой.

Вряд ли это были туристы – скорее всего, на автобусе приехали горожане одного из соседних городов.

Бейтс сразу же увидел и нескольких знакомых. Это были пожилые люди, мужчины и женщины, с которыми много лет назад он вместе учился в школе, устраивал детские шалости, проводил свободное время.

Где-то тут, в толпе, возможно, были и его первая любовь, и лучшие друзья, и самые заклятые враги.

Саймон шел впереди, Бейтс – следом за ним. По бокам центральной аллеи стояли будки, в которых торговали сладостями, хот-догами и напитками.

Дорожка вела к центру ярмарки, где высилось колесо обозрения. Здесь-то их с Саймоном пути-дорожки и разошлись. Подходя к «чертову» колесу, Бейтс увидел у ограждения группу мальчишек и девчонок, которые, при виде Саймона замахали руками, а кое-кто и приветственно выкрикнул что-то молодежно-сленговое. Вроде: «Хай, мышонок!», еще что-то, по мнению Бейтса, обидное.

Однако Саймон не обиделся, наоборот, замахал руками в ответ, что-то выкрикнул, а потом повернулся к Бейтсу и сказал:

– Дядя Гил, здесь мои друзья, из нашей школы. Ты как, не будешь возражать, если мы вместе потусуемся?

Насчет слова «тусуемся» Гил, конечно, мог бы возразить. Но воспрепятствовать желанию племянника пообщаться в выходной день с одноклассниками-друзьями было бы не по-товарищески.

– Ладно, Саймон. Вот тебе 50 долларов, встречаемся через два часа. – Он показал рукой на видный со всех сторон ярмарочный замок с башней, на которой были большие часы. – Встретимся под часами. Ну, беги. Да, и на «русские горки» без меня не соваться, договорились?

– Конечно, дядя Гил.

Улыбаясь, Бейтс наблюдал, как племянник, подбежав к ребятам, тут же принялся что-то взахлеб рассказывать им. Судя по некоторым специфическим жестам рук, Саймон рассказывал об утренней рыбалке и величине выловленных им с дядей рыбин.

Когда ребята стайкой двинулись в направлении боковой дорожки, ведущей к основным аттракционам, Бейтс потихоньку пошел, куда глаза глядят. Внимание его привлек щит, над которым было намалевано крупными белыми буквами по синему фону: «Попади в дурака!» Подойдя ближе, Гил Бейтс увидел, что в середине дощатого щита вырезана дырка, которую заполняла голова клоуна: рыжие волосы всклочены, вокруг глаз и рта – белое обрамление, на месте носа – шарик оранжевого цвета. Голова подмигнула Бейтсу, который, подойдя ближе, очутился у стойки, возле которой стоял средних лет мужчина в рабочей спецовке. На стойке стоял поднос, на котором высилась гора бейсбольных мячиков.

– Ну что, сэр, вмажете мячиком по глупой голове? Всего три доллара!

Бейтс с изумлением смотрел на происходящее. Какой-то парень сунул в руку служащему три купюры, взял мячик, примерился, прицелился и с размаху вмазал прямо в лоб клоуну. Голова охнула, исчезла из дырки, но через несколько секунд вновь висела над землей, глупо улыбаясь и ожидая следующего желающего «вмазать» по ней.

Гилмори Бейтс в изумлении задрал брови.

Было чему изумляться. Когда-то, до отмены рабства и сразу после, этот аттракцион был одним из любимых американцами – белокожими мужчинами и подростками.

Потому что голову высовывал в дыру всегда чернокожий. И поэтому его охотно лупили мячиками белые посетители ярмарок.

Но аттракцион был давно запрещен, полиция за такие аттракционы могла просто-напросто закрыть ярмарку. И неважно, что роль жертвы выполняет белый, сам по себе аттракцион считается излишне жестоким. Однако вон и полицейский прохаживается, и словно бы ничего не замечает. В чем же дело?

Бейтс обошел щит вокруг и, увидев изнанку, улыбнулся.

Не было ни белокожей, ни чернокожей жертвы. Голова была резиновой, а на задней стенке щита был прикреплен механизм, обеспечивающий при попадании мячика в голову полную иллюзию поведения живого человека при таком ударе в лоб. Или в нос – неважно, механизм срабатывал, выдергивал голову из прорези, опускал ее на несколько секунд вниз, а затем возвращал на прежнее место. Но как быть с определением аттракциона, как жестокого?

Возможно, нынешние законы штата Джорджия позволяли использовать как развлечение механическое подобие запрещенного когда-то аттракциона.

Бейтс побрел дальше. Никто знакомый ему не попадался, а время как-то убить было нужно. Машинально он свернул на какую-то дорожку и оказался в месте, где располагались будочки предсказателей, гадалок, экстрасенсов и тому подобной публики, над которой Гил Бейтс, материалист и почти атеист, всегда посмеивался, считая шарлатанами.

Но тут… Казалось, ноги сами притормозили перед навесом, отгороженным с трех сторон плотной тканью. Занавес с четвертой стороны был откинут в сторону, и Бейтс увидел сидящую за столом молодую красивую цыганку. Золотые серьги и мониста на груди поблескивали в темноте, но не это привлекло внимание Гилмори. Просто при виде его цыганка привстала и с каким-то изумлением уставилась на Бейтса.

И опять-таки ноги сами понесли Гила Бейтса, материалиста и человека ни во что такое не верящего. Он вошел под навес и опустил за собой полог.

Яркое солнце, просвечивая сквозь ткань, создавало в шатре полумрак.

Бейтс сел на стул. Положил руки на столешницу, на которой стоял перед цыганкой хрустальный шар в подставке.

– Ну, что ты можешь сказать обо мне? – спросил он, доставая из кармана сотню и кладя купюру перед девушкой.

– Ты знаешь, что над тобой и в тебе – зло? – хрипловатым, но приятным голосом ответила гадалка.

– Я знаю, что что-то мешает мне по ночам нормально спать. Ты можешь сказать, что это?

– Могу. Но тебе очень не понравится то, что я вижу. Даже без своего шара…

Она взяла деньги, сунула в какую-то складку на широкой цветастой юбке.

– Слушай.

Полузакрыв глаза, она нараспев принялась вещать.

– Были трое, и трое совершили страшное зло… Они платят сейчас за это, и плата это – тяжела.

Она, не раскрывая глаз, принялась водить ладонями рук над шаром. В глубине стекла засветилась точка, потом она стала разрастаться и вскоре шар наполнили неясные образы – как будто лицо человека, потом мелькнул какой-то горный пейзаж, и все заполнил собой кусочек суши, окруженный водой. Изображение потускнело и исчезла.

Цыганка встряхнула головой, открыла глаза и сказала:

– Слушай внимательно, не переспрашивай, и не задавай вопросов. Троих спасет один – Неживой и Живой. Неживой – научит, Живой, если захочет – исполнит. А теперь иди.

– Послушай… – Бейтс привстал со стула. – Что значит – живой и неживой? Один – и живой и одновременно мертвый – как это?

Цыганка грустно улыбнулась.

– Я передала тебе слово в слово то, что сказал мне шар. Я не знаю больше ничего.

– Но как я узнаю… И где искать этого одного?

Женщина уже полностью оправилась, и теперь она, уже белозубо улыбаясь, сказала ему:

– А ты ведь никогда не верил таким, как я, верно? Но вот что я тебе скажу, и это – правда. Придет время – ты сам поймешь, кто и как поможет тебе. Просто жди.

И когда Бейтс выходил, в спину ему тихонько добавила:

– Только не забудь, что это Он будет один. А вас – трое…

Глава 3-я

Некоторое время спустя Гил Бейтс сидел в просторном кресле салона первого класса самолета, летевшего на Женеву. За иллюминатором был ночная темь, а внизу, невидимые, неспешной вечной чередой бежали океанские волны – Атлантика, как и вся часть полушария, была покрыта ночным покрывалом. Едва слышный гул мощных моторов Боинга создавал ощущение уверенности, некой стабильности мира, пусть и на время, и навевал дрему, которая у большинства пассажиров уже переходила в сон.

Свет в салоне был приглушен, спинки большинства кресел откинуты. Пассажиры, наверное, видели сны, и скорее всего – сны приятные.

Бейтс, в полудреме, вспоминал свой разговор с братом, который состоялся перед отлетом. Поскольку Джереми почувствовал беспокойство брата после ночных звонков, а, кроме того, Гил слишком быстро после приезда засобирался назад, в Швейцарию, он предложил самолично отвезти Гила на автомашине в ближайший международный аэропорт, из которого был ночной авиарейс в Европу. Вот по пути и состоялся разговор, который Гилмори Бейтс сейчас «прокручивал» в голове.

– Гил, – придерживая рукой рулевое колесо, начал разговор Джереми, – я знаю, ты хотел бы, чтобы Саймон переехал к тебе, обучался в большом городе и, в конце-концов, заменил тебя, занявшись бизнесом…

– Ты же знаешь, – Гил Бейтс помолчал – он проводил взглядом проносящуюся в тот миг мимо них яркую вывеску придорожного мотеля. – Я не хочу огорчать Саймона – а ему нравится привольная, хотя и нелегкая, фермерская жизнь. Река, простор, наконец – друзья, я понимаю его. И, конечно, я всегда понимал тебя, никогда не осуждал, что и ты в свое время отказался перехать и встать рядом со мной у руководства «Бейтс Индастриз».

Тебе нравилась эта жизнь – ты ее и выбрал. И счастлив, ведь так, брат?

– Да, брат, и я не жалею, что живу так, как живу, и даже не трачу денег, которые ты постоянно нам присылаешь.

– И зря.

– Гил, нам с Саймоном хватает того, что дает ферма. Мы сыты, одеты-обуты, Саймон получает все эти новомодные игрушки – скейты, компьютеры…

– А какой фирмы компьютер ты купил Саймону?

Джереми засмеялся.

– Твоей, брат, конечно – твоей. Так вот.

Машина, как ты видишь, у меня новая. И сельскохозяйственная техника в полном порядке. На время сева и уборки я нанимаю работников в помощь, так что мы не особо и перетруждаемся. За животными вообще ухаживает постоянный рабочий. Гил, ну, не всем ведь жить в больших городах и работать на ваших заводах. Или протирать брюки на стульях в конторах. Ведь кто-то должен кормить вас, горожан? Что скажешь, брат?

Гилмори про себя улыбнулся. Разговор на эту тему был не первым – Джереми был плоть от плоти селянин, ну что тут поделаешь?

– Джереми, ты прав. Но мне больно думать, что дело, которому я отдал всю жизнь, будет разодрано жадными чужими руками и растащено по углам. Мне хочется, чтобы мой бизнес стал наследственным. А Саймон почти согласился переехать ко мне. Пусть не сейчас, а на следующий год. Конечно, он может и передумать. Но ты не дави на него, брат, хотя что это я – ты справедливый человек, и будешь играть честно. Пусть сам мальчик решит, как ты считаешь?

– Пусть. Но имей в виду – переедет он – перееду и я. Я не отпущу одного своего сына. И потом – мы ведь с ним одно целое, ты ведь знаешь.

– А как же ферма?

– Ну, сдам в аренду. Знаешь, сколько желающих? Это вы, горожане, думаете, что все рвутся к вам в город. Многие, наоборот, хотят перехать в сельскую местность и жить здесь.

– Я буду только рад.

– Ну, и покончим на этом. Вон уже и аэропорт твой виднеется. За разговором доехали незаметно.

Бейтс пошевелился, устраиваясь поудобнее в кресле. Последней мыслью мелькнула фраза: «Не забудь – это он будет один, а вас трое…», Сна как ни бывало – Бейтс одним резким движением выпрямился, сел в кресле прямо и достал из кармана электронный органайзер. Нужно немедленно записать в электронную память все, что произошло на ярмарке – все, что говорила ему предсказательница.

Конечно! Сон подождет.

Гилмори Бейтс, восстанавливая в памяти предсказание, забегал пальцами по кнопкам органайзера.

Сейдзе Сото, нажав кнопку селекторной связи, пригласил к себе секретаря.

Секретарь вошел неслышно, и остановился у стола босса, наклонив голову. Он был готов внимательно выслушать очередные распоряжения и немедленно начать их исполнять.

Сото, подойдя к окну, негромко спросил:

– Токугава уже отправился по делам?

– Да, Сейдзе-сан.

– На столе газета. Я отметил объявление – свяжитесь по телефону с экстрасенсом и договоритесь о встрече. Прямо сейчас. Информация о текущем состоянии дел уже поступила?

– Да, Сейдзе-сан. Включить ноутбук?

Сото повернулся и направился к столу.

– Я могу управиться с этим и сам, Ошими. Скажи лучше, ты связался с моим племянником? Деньги на его счет перечислены?

– Да, сэр. Он уже на острове. Они ждут ваших распоряжений.

– Хорошо. Я сейчас позвоню ему, а ты договорись с этим колдуном и не перебивай моего разговора с племянником. Я тебя вызову сам.

Ошими, взяв со стола газету с объявлением, неслышно покинул кабинет.

Сейдзе Сото сел в кресло, снял трубку телефона и, набрав номер, дождался соединения, после чего нажал на аппарате кнопку громкой связи.

– Тахиро, ты слышишь меня? – негромко проговорил он, откинувшись на спинку кресла. – Доложи, сколько вас, где вы разместились. Ты сейчас один, или нас слышит кто-то еще?

– Я один, дядя. Мы сняли общий на всех номер в гостинице. Ребята отправились предварительно познакомиться с городом и окрестностями.

– Хорошо. Сколько вас?

– Со мной трое, дядя. Один бывший полицейский, так что он знает, как организовать слежку или расследование, если понадобится.

– Прекрасно. Найдете этого Каладжи Неру. Семь лет назад он занимался оптовой торговлей копрой?

– Да, дядя. У него и теперь фирма в Джакарте. Мы добирались до места именно через Джакарту – я специально выбрал подходящий авиарейс. Фирма существует и работает, я, как ты инструктировал, просто посмотрел телефонный справочник и позвонил, поинтересовался, можно ли встретиться с владельцем фирмы, господином Неру. Мне ответили, что он сейчас в отъезде. Я не стал спрашивать, где он и когда вернется. Чтобы никого не насторожить.

– Ты поступил правильно. Теперь слушай, племянник, и все делай так, как я скажу. Осторожно поищите господина Неру на острове. Мне кажется, он где-то там. Узнайте, чем он занимается, с кем проводит время, в общем, меня интересует – что он делает на острове Рождества?

Имей в виду – когда-то давно он жил там. Может быть, остались родственники?

Теперь о твоих ребятах. Пускай бывший полицейский проинструктирует вас, как работать на острове, а сам отправляется обратно в Джакарту. Но это – если Каладжи Неру на острове Рождества. Пока Каладжи нет в Джакарте, твой агент легко разузнает о его дочери.

Семь лет назад ты разыскал человека по имени Каладжи Неру, зная, что где-то в Джакарте есть некая Мио Неру. Тебе тогда повезло, что этих Неру в Джакарте оказалось немного, а того, у которого есть родственница по имени Мио – вообще один.

И вот здесь мы сделали ошибку. Думаю, мы должны были проявить интерес именно к Мио Неру, а не к Каладжи.

Так что пускай-ка твой человек узнает, что в последнее время случилось с Мио – а с ней что-то случилось, поверь мне. Скажи этому полицейскому, что это меня очень интересует.

Меня интересует также все, что касается поведения Каладжи Неру – пусть обратит внимание, что нового появилось вокруг и у него самого.

Или лучше сделаем так. Вечером я позвоню тебе еще один раз – и пусть полицейский будет рядом – я дам ему инструкции лично.

А поиски Неру на острове Рождества начинайте немедленно. Только осторожно – он не должен узнать, что им кто-то интересуется.

После этого разговора Сейдзе Сото просмотрел на экране компьютера текущую деловую информацию, касающуюся состояния дел корпорации Сото Интернейшнл, встретился с экстрасенсом (тот оказался неглупым человеком и, в общем, подтвердил подозрения Сейдзе).

Его сны были не просто обычными сновидениями – это было целенаправленное воздействие.

Тогугава, появившийся ближе к вечеру в кабинете хозяина, подтвердил еще одни подозрения Сото – конечно, племянник не порвал с якудзой – правда, как сказал начальник службы секьюрити, Тахиро как будто просто иногда проводит время с некоторыми якудза – вечеринки, девочки и тому подобное. А о наркотиках племянник Сейдзе Сото как будто и не вспоминает…

Паша Осиновский, намыливая щеки душистой мыльной пеной, всматривался в свое отражение в зеркале. Очень даже неплохой, по его мнению, образ демонстрировало ему зеркало.

Но… Он передернул плечами. Этот сон…

Водя лезвиями станка по коже лица, он попытался восстановить в памяти то, что видел во сне несколько дней назад.

В Лондоне было утро. Город просыпался, зашумели по асфальту улиц шины автомобилей, над городом прилетел первый утренний самолет, и шум двигателей в тишине полусонного еще города мог услышать чуть ли не каждый горожанин.

Павел Абрамович брился и морщил лицо, но не от работы лезвий бритвы, а от неприятных воспоминаний.

Нет, по ночам во сне его никто не резал и тем более не рвал на части. Просто недавно он увидел то, о чем давным-давно забыл, и увиденное не только напомнило ему о давнем, весьма скверном событии, но и весьма насторожило.

Павел Абрамович Осиновский вообще был человеком очень осторожным.

Прошло много лет. Почему именно теперь некто пожелал ему напомнить о том, о чем он заставил себя напрочь забыть давным-давно? Паша не верил в мистику, некие неподвластные человеку силы и прочую чепуху – он верил в себя и в силу денег. Так что и не подумал об обращении к знахарям и провидцам.

Еще чего! Наплетут ему ерунды за его же деньги!

Нет, напомнил ему о стародавнем именно Некто. На мгновение мелькнула мысль – не позвонить ли ему ТЕМ, остальным…

Но он тут же отогнал эту мысль.

В далеком сибирском городе Барнауле, в России, новоявленный пенсионер Анатолий Васильевич Монасюк решил отметить с другом свой новый статус.

Оформив пенсию, он тут же уволился с работы и пригласил одного из двух друзей по этому поводу выпить и закусить.

Почему только одного? К сожалению, второй страдал заболеванием сосудов мозга и спиртное не употреблял. Ну, а как известно каждому русскому, трезвому с пьяными за одним столом делать нечего!

Поскольку Монасюк жил один, то и готовкой закуски предстояло заниматься ему самому. Так уж вышло, что в одном с ним городе жила только взрослая дочь. Но жила она, естественно, отдельно, в своей квартире. Впрочем, с ней отметить событие можно и потом – Монасюк любил мужские небольшие компании, когда собирались за столом двое-трое, выпивали и начинали разговор. Причем русские мужчины, выпив, могли говорить меж собой обо все на свете. Сначала – между собой. Позже бывало, что и все вместе сразу говорили каждый о чем-то своем…

Не слушая, что там говорит еще кто-то…

Родители Анатолия жили на Украине, и виделись они с сыном не чаще одного раза в год, потому что чаще приезжать Анатолий в другое государство, каким стала Украина после развала СССР, по финансовому положению не мог.

В принципе, в деньгах он не нуждался – в Казахстане жил его дядя, который был руководителем, а фактически – владельцем сельхозкооператива.

Ежемесячно дядя присылал Анатолию сто евро. Вместе с зарплатой (а теперь – пенсией) Анатолий Васильевич Монасюк финансово был обеспечен достаточно – потребности у него, в общем-то, были минимальными: квартплата, питание и лекарства. Одну и ту же одежду и обувь Анатолий мог носить подолгу – иногда более 10 лет. А вот ездить куда-то далеко – на это деньги приходилось копить.

Анатолий принялся за стряпню. Готовить еду он умел, и любил это делать.

Предвкушая встречу с другом, он отбил мясо молотком для отбивных и принялся нарезать помидоры для салата.

Они выпьют, закусят, потом закурят по сигарете. Кто начнет разговор – пока неизвестно. Но как бы то ни было, время они проведут хорошо.

Кстати, курил Анатолий Васильевич только на таких вот дружеских попойках. В обычное время он не курил вообще.

Да и спиртного почти не употреблял.

На острове Рождества стояла послеполуденная жара.

Застыли неподвижно кроны пальм. Свернули листья кустарники и деревья подлеска, который начинался сразу за городом. Далее, выше в горах, лиственные деревья стояли стеной.

Жители города отдыхали в прохладных комнатах своих домов. Город был небольшим, лишь центральная часть его была застроена многоэтажными каменными домами, далее шли домики, укрытые в тени пальм, которые здесь росли везде.

Кокосы, вызревавшие на этих пальмах, и давали копру, служившую сырьем для производств местных бизнесменов.

В жару жизнь в городе замирала, все оживится лишь вечером, когда спадет полуденный зной и с океана подует прохладный ветерок.

Но сейчас не все прятались от солнца.

Агенты Тахиро Сото вели активную розыскную работу.

Вообще будничная работа по розыску какого-либо лица одинакова в любой точке мира.

Все зависит от первичных данных и от умения розыскников.

О Каладжи Неру было известно, что он прибыл недавно на остров и что занимается оптовой торговлей копры.

От этого и отталкивались агенты Тахиро.

На таможенных пунктах аэропорта и морского порта были опрошены служащие. Агенты не имели фото Каладжи, но они знали точные фамилию и имя разыскиваемого и предположили, что он не изменил их – зачем бизнесмену, торговцу копрой, фальшивый паспорт?

Поскольку агенты платили щедро, выглядели респектабельно и разговаривали интеллигентно, служащие таможни быстро нашли в компьютерном банке данных все необходимое.

Да, человек по имени Каладжи Неру прилетел из Джакарты несколько недель назад. Нет, у них данных о том, резервировал ли он номер в каком-либо из городских отелей, нет – им не нужна такая информацию – они фиксируют лишь таможенную проверку въезжающих и выезжающих.

Ах, и выезжающих? В таком случае, не выехал ли с острова Каладжи Неру? Еще несколько купюр крупного достоинства перешли из одних рук и другие, и ответ гласил: «Нет, из аэропорта Неру не убывал».

Но есть еще морской порт! Наемный автокар быстро понес по раскаленному асфальту розыскников Тахиро в сторону морпорта.

Таможенник, сидящий у экрана компьютера, быстро проверил информацию об отъезжающих с числа, интересующего вежливых (и денежных) людей. Нет, данных о пассажире Каладжи Неру, который отплывал бы в Индонезию, нет.

А вот данные о таком человеке, который отплыл примерно в то же время на местном пароме на архипелаг Того-Паго, есть…

Таким образом, искать следовало в городке Робертсвиле – единственном крупном населенном пункте Того-Паго.

Тут же была получена информация о том, что в Робертсвиль можно добраться также самолетом – регулярные рейсы осуществлялись один раз ежедневно.

Вечером состоялся второй телефонный разговор между Токио и островом Рождества.

Сейдзе Сото внимательно выслушал информацию, которую добыл Тахиро. И сказал:

– Пусть бывший полицейский летит в Индонезию и разузнает все о Мио Неру и последних перед отъездом на Того-Паго днях Каладжи Неру. Дай ему трубку!

Тахиро передал трубку бывшему полицейскому – невысокому худощавому пожилому японцу с умным взглядом.

– Здесь Тогу Накаяма. Я слушаю вас, Сото-сан.

Почтение, которое отразилось в интонациях Накаямы, говорило об уважении, питаемом бывшим полицейским к одному из могущественнейших людей Японии. Он внимательно выслушал инструкции и сказал:

– Я все сделаю, как вы хотите.

– Передай трубку моему племяннику!

Накаяма передал трубку телефона Тахиро Сото.

– Я слушаю, дядя.

– Племянник, все инструкции получил Накаяма. Снабдишь его деньгами. И деньги не экономь!

Не забудь – звонить в Токио тебе необходимо ежедневно.

В Женеве было раннее утро, когда в аэропорту приземлился заокеанский Боинг. В зале ожидания аэропорта Бейтс издалека увидел Джанни Абрахамса.

Впрочем, не увидеть Джанни было мудрено. Высокий негр, с внешностью голливудского актера Дэнзила Вашингтона, он отличался от своего знаменитого двойника только возрастом – курчавые волосы, которые Абрахамс стриг коротко, были совершенно седыми.

Кроме того, Джанни, чтобы еще меньше походить на Вашингтона, носил тщательно подстриженные усы, также седые.

Джанни не любил официальных одежд – он был сторонником молодежного стиля – костюмам он предпочитал синие джинсы, кожаную куртку, под которой на нем неизменно была надета белоснежная водолазка; зимой ее заменял белый шерстяной свитер.

А вот обувь Джанни Абрахамс носил только дорогую. Неизменно черной кожи сверкающие глянцем туфли покупались им только в фирменных магазинах.

Они крепко пожали друг другу руки, и Бейтс спросил:

– Ну, Джанни, что у нас случилось такого уж необычного?

Улыбаясь таинственной улыбкой, Абрахамс ответил:

– Сначала – к тебе домой. Мыться, бриться, завтракать. А потом, по дороге, я все тебе расскажу.

Гил Бейтс и Джанни Абрахамс рука об руку создавали промышленно-финансовую империю Бейтса. Бейтс искрил идеями, на первых порах сумел заработать первоначальный капитал на бирже.

Абрахамс был по образованию специалистом по ЭВМ, затем получил финансовое образование.

Гил Бейтс намечал стратегию и определял конкретные задачи. Он также находил деньги на их осуществление. Джанни Абрахамс претворял идеи в жизнь, определяя тактику действий и осуществляя разумное расходование денег.

Гил Бейтс мог ошибиться – его могло, что называется, «занести не туда».

Джанни Абрахамс ни разу в жизни не ошибся по-крупному. А поэтому всегда в нужных случаях помогал Гилу «вернуться к реалиям на землю».

Поэтому Джанни Абрахамс был не только помощником Бейтса и его правой рукой. Он давно был совладельцем Бейтс Индастриз – ему принадлежали примерно четверть акций компании.

И при этом Абрахамс всегда считал себя (и соответственно действовал) всего лишь ближайшим помощником Гилмори Бейтса.

Они давно были «на ты». Давно знали друг друга досконально. И давно безоговорочно доверяли друг другу.

Поэтому Бейтс знал – если бы случилось что-то действительно важное, Джанни рассказал бы ему все сразу. Еще в аэропорту.

Но уж коли он решил поиграть в загадочность… Значит, ничего не скажет раньше, чем посчитает нужным это сделать. А следовательно, произошло что-то скорее уж курьезное, чем по-настоящему таинственное.

Бейтс принял душ с дороги, побрился, затем сменил одежду – надел чистую рубашку, подобрал галстук под серый в еле заметную полоску костюм. В столовую вышел уже не дорожный путешественник, а чисто выбритый истинно американский джентльмен старой школы – аккуратная прическа, тщательно расчесанные усы.

Абрахамс все это время просматривал утренние газеты, которые ему принес старый слуга Бейтса – старина Хью, как называл его Джанни.

На столе стоял завтрак – гренки, поджаренный бекон с яйцом, в кофейнике исходил паром свежесваренный кофе.

А посредине возвышался кувшин с апельсиновым соком – Бейтс иного не признавал.

– Ты только посмотри, – сказал Джанни, складывая очередную газету, аккуратно уложив ее на пачку других, уже просмотренных и отодвигая стопу газет в сторону. – Ни она газета даже строчки не написала о землетрясении в Изумрудной долине.

И, подмигнув Бейтсу, он принялся намазывать на гренок масло.

– Ты побеспокоился? – спросил Бейтс, также протянув руку с ножом в ней к масленке.

– Ну да. Знаешь, тебе решать, нужно журналистам и телевизионщикам знать о том, что делается сейчас в Изумрудной долине.

– А что там такого особенного делается?

– Ага! – Джанни принялся за яичницу. – Вот по дороге все и расскажу. Не нарушая нашего правила – за едой о делах – ни слова!

Так что завтрак заканчивали в молчании.

Когда мощный Вольво представительского класса вырвался за пределы города, Абрахамс нажал кнопку, и толстое звуконепроницаемое стекло отделило салон с пассажирами от водителя.

– Ну, слушай.

Когда начались подземные толчки, никто даже не побеспокоился – силой всего в пару баллов, не больше, да и толком никто здесь, в Альпах, о землетрясениях и не знает, и не помнит. У нас ведь сейсмически-устойчивая зона.

Но когда несколько крупных камней свалились вниз на северном склоне, все, конечно, выскочили наружу. Увидели эти обломки, и тогда стали действовать в соответствии с инструкцией о чрезвычайном положении. Позвонили, куда нужно…

– Кому нужно… – хмыкнул Бейтс.

– Точно. И мне в первую очередь.

Но не перебивай. Они сказали мне, что с пятой выкуумной камерой что-то неладно. Она в этот день отдыхала – ну, ты знаешь, были отключены манипуляторы, внутри не было вакуума, но внутренняя подсветка была включена. После того, как подземные толчки прекратились и все стали возвращаться по своим местам, один из инженеров вдруг увидел, что внутри отключенной камеры что-то происходит.

Парень оказался смышленым. Он догадался тут же включить всю фиксирующую аппаратуру соседней камеры – видеоаппаратуру, метрические приборы, и вывел изображение на центральный дисплей.

Ну, все, конечно, тут же работать бросили. Точнее, никто еще и не начинал – роботы, которые собирают в камерах платы из выращенных кристаллов, включены еще не были, кое-кто из техников только руки успел протянуть к пульту управления, а сборку процессоров ни один начать не успел.

Короче говоря, все смотрят на центральный экран, а на нем – внутренность пятой камеры, поверху экрана бегут цифры – степень разряженности, уровень магнитного и электрического полей, в общем – стандартные показатели.

И в какой-то момент приборы как-будто с ума сошли – полный разнобой в показателях, цифры принялись показывать вообще что-то несусветное. А в центре камеры стало как бы проявляться что-то. Как-то с трудом, то заискрит внутри камеры, то вроде темного какого-то куска – Гил, мне слова трудно подбирать. В общем, в конце-концов приборы зафиксировали вот это…

С этими словами Абрахамс достал из кармана большой прямоугольник фотобумаги и передал Бейтсу.

На фотографии было нечто странное. Больше всего это напоминало голову какого-то существа: можно было разглядеть некие подобия глаз, щель рта, но остальное… Края «головы» были размыты, да и на самой голове больше рассмотреть ничего было невозможно. Даже предположить, какому животному может принадлежать эта часть туловища, было крайне затруднительно.

Если, конечно, это вообще была часть туловища.

– Ну, ладно, – рассмотрев внимательно снимок, сказал Бейтс. – А что сейчас с пятой вакуумной?

– А давай позвоним ребятам, – сказал Абрахамс.

Гил смотрел в окно. Как-то незаметно они пролетели полторы сотни километров, которые отделяли их от предгорий. Дорога начала петлять, и дальше их путь проходил чуть ли не по серпантину, поэтому водитель автомобиля снизил скорость.

Между тем Абрахамс вполголоса долго говорил по телефону. Потом выключил трубку, сунул аппарат в боковой карман куртки, и сказал:

– Ребята говорят, что, мол, внутри камеры искрит. Что-то происходит, но что – непонятно. Показания приборов упорядочились – внутри частичный вакуум, температура равна температуре окружающего воздуха, магнитные и электрические поля не меняются.

И это, Гил, самое странное. Как могут появляться искры, если не меняются ни магнитное, ни электромагнитное поля? В любом случае, там возле камеры – Ульрих, и он говорит, что, судя по-всему, опасности никакой нет. Но на всякий случай Ульрих прекратил все работы в лаборатории и удалил людей из помещения.

Ульрих Клаузих был руководителем лаборатории вакуумной сборки плат процессоров.

Между тем автомобиль ехал по центральной улице деревни, вскоре свернул на дорогу, ведущую к въезду в Изумрудную долину. Здесь Бейтс и Абрахамс пересели в электромобиль, а водитель повел Вольво на автостоянку.

Электромобиль неторопливо ехал по дороге, огибающей скалу. Вскоре открылся вид на долину. Слева, у подножия северных скал, виднелись несколько крупных обломков, которых раньше не было. А впереди темнели корпуса.

Второй из них и был корпусом, где размещалась лаборатория с вакуумными камерами.

У входа их встречали. Несколько охранников поздоровались и, открыв дверь, впустили своих боссов внутрь.

Поднявшись на второй этаж, Бейтс и Абрахамс вошли в огромное помещение с высокими потолками, без окон, а потому с многочисленными светильниками на стенах и потолке.

Светильники горели. Перед Бейтсом предстали три ряда вакуумных камер – стеклянных параллелипипедов с манипуляторами внутри.

Освещена изнутри была лишь одна из них. На противоположной от двери стене был размещен огромный дисплей – жидкокристаллический экран, на котором увеличенно виднелась внутренность вакуумной камеры.

К вошедшим поспешил невысокий, с копной волос, как у Эйнштейна, мужчина средних лет в спецовке. Это и был Ульрих Клаузих.

У камеры возились с какими-то приборами в руках еще несколько инженеров в спецовках.

– Все пропало несколько минут назад, – вполголоса доложил Клаузих. – Но так уже было несколько раз. Подождем.

Ждать пришлось недолго. Внезапно внутри камеры (Бейтс предпочитал наблюдать все происходящее на огромном экране) загорелась что-то вроде точки, она стала быстро разбухать, разрастаться, как бы обрастать плотью и все увидели – человеческую голову.

Да-да-да, короткостриженную голову белого человека с прикрытыми глазами. Его шея как бы расплывалась, уходя в никуда, поэтому впечатление было, что голова существует сама по себе – без продолжения.

В огромном помещении лаборатории воцарила тишина. И в этой тишине голова открыла глаза, нашла взглядом стоявших у дверей Бейтса с Абрахамсом и беззвучно зашевелила губами, НЕСОМНЕННО ПЫТАЯСЬ СКАЗАТЬ НЕЧТО ОСМЫСЛЕННОЕ…

Глава 4-я

Сейдзе Сото с криком проснулся и вскочил с постели, обеими руками держась за пах. То, что только что ему приснилось, вызвало не просто страх – это было нечто большим.

Во сне Сейдзе Сото, абсолютно голый, был распят на пыточном столе. Это было ясно ему, так как на стенах висели устрашающего вида приспособления, рядом стоял столик, накрытый белым, на котором были разложены различные медицинские инструменты, да и сам стол – оцинкованный, в каких-то грязных омерзительных потеках, наводил именно на мысль о пытках. Или о морге.

Но не это было самым ужасным.

Приподняв голову, он увидел нечто, что приближалось к нему со стороны распятых ног. Именно к тому обнаженному месту, которое называют мужским естеством.

Нечто было огромными ножницами. Кто держал их в руках – Сейдзе Сото было не видно, но вот сверкающий на свету инструмент, который медленно приближался к нему, иногда щелкая лезвиями длиной чуть ли не в полметра, был виден во всех деталях.

Вот он приблизился к паху вплотную, вот какая-то сила еще больше раздвинула его ноги, вот что-то коснулось яичек, и тогда Сото закричал. Даже не закричал – заверещал тоненьким голосом, забился на столе – и проснулся, уже стоя на ногах, крепко прижимая руками к телу то, чего только что чуть не лишился во сне…

На дрожащих, подгибающихся ногах он добрел до ванной комнаты, открыл кран с холодной водой и долго мыл потное лицо.

Потом еще раз внимательно осмотрел свое естество, как будто желал убедиться, что все на месте.

А потом японец заплакал.

Он, жесткий выдержанный человек, привыкший контролировать свои чувства, заплакал, как маленький ребенок.

Потому что в глубине души осознавал, хоть и не хотел, что все происходящее с ним – заслуженная кара.

Анатолий Васильевич Монасюк, человек с недавнего времени не связанный какими-либо определенными обязательствами и обязанностями, валялся, что называется, на диване в большой комнате.

Это был человек самой обычной внешности. Среднего роста, светлоглазый, с редеющими на макушке головы волосами с сильной проседью. От сверстников его отличала разве что некоторая моложавость – выглядел он на десяток лет моложе своих шестидесяти. И взгляд светлых глаз был пытливым и умным, что выдавало человека незаурядного и, возможно, необычного.

У противоположной стены на экране телевизора мелькали картинки, что-то бубнили голоса, но это был так, фон.

Здесь необходимо отвлечься и дать пояснения. Квартира Анатолия Васильевича была двухкомнатной, вторая, меньшая по размерам, комната была одновременно кабинетом и спальней.

Здесь на столе стоял компьютер, а у стенки – диван, превращенный в удобную постель, которая почти не застилалась – зачем, считал Анатолий, делать столько ненужного – утром заправлять, вечером – опять разбирать… Чтобы утром опять застилать, и так далее.

Проснулся, встал – набросил простыню (зимой – одеяло) поверху – и до вечера. Удобно и необременительно.

Удобство, необременительность и функциональность – вот то, что, в частности. ценил и исповедовал в повседневной жизни Анатолий.

Одним словом, именно в силу такого отношения к жизни Монасюк в кабинете/спальне либо сидел перед компьютером, когда работал над очередной книжкой, либо спал на диване.

А всю остальная, дневная жизнь, проходила в большой комнате (когда-то их называли «залом»),либо на кухне, когда нужно было приготовить еду.

В описываемый момент Анатолий лежал в зале на тахте и листал свои книжки.

Несколько лет назад Анатолий Васильевич Монасюк написал и издал их на свои деньги. Все они были посвящены им же разработанной философской теории, которую он назвал философией биполярности.

Согласно этой философской теории, высшая цель существования и изменения в процессе существования Вселенной и вообще всего Сущего – достижения тройственного мира, состоящего из двух полюсов, каждый из которых концентрировал вокруг себя все особенности мира, свойственные лишь ему, и третьей части, в качестве которой выступала среда – почвообразующая основа разделения, как называл ее Монасюк.

Согласно его теории, достижение полной гармонии – то есть образования такой вселенской конструкции – невозможно. Но именно стремление к ней порождает движение, постоянное изменение окружающего мира, то есть – все, что происходит вокруг нас.

Анатолий даже создал структурно-логические схемы действия вселенских законов в рамках своей теории, а также разработал и обосновал новый философский закон – закон биполярности.

Книжек, посвященных этому вопросу, им было написано пять, все разосланы по крупнейшим библиотекам (включая библиотеку конгресса США). Но результат от этого был нулевой – никто не заинтересовался, никто не откликнулся, и Анатолий дальнейшую работу забросил.

Сейчас он обдумывал сюжет романа, над которым собирался поработать. А пока отдыхал, набираясь сил перед новым рывком – так называл он работу над очередным трудом, поскольку если уж начинал писать – то делал это самозабвенно, ежедневно и не прерывал работу, пока не заканчивал.

Полистав свой очередной труд, он решил, что не мешает позвонить своему другу Борису – поинтересоваться о самочувствии, и вообще…

В далеком от России Лондоне по своему кабинету буквально метался Павел Абрамович Осиновский. Он мерял обширное пространство комнаты мелкими шажками, передвигаясь из угла в угол, и что-то бормотал себе под нос.

Только что ему позвонил давний знакомый, некогда деловой партнер, а ныне, как и Павел Абрамович, миллионер в изгнании, Абраша Утинский.

Абраша примерно в то время, когда Осиновский был в России, что называется, «на коне», первым совершил ошибку, которая и заставила Утинского спешно покинуть родину, правда, предварительно переведя за рубеж все активы и банковские вклады. Скрылся он на просторах Пиренеев – кто говорил, что в Португалии, кто – в Испании. В любом случае, на некоторое время все его связи с Пашей Осиновским были прерваны.

Когда Паша, по примеру Утинского, вынужден был скрыться от пристальных взоров властных (и правоохранительных) структур российского государства, Утинский как-то легко и быстро, не в пример российским властям, разыскал в Лондоне Осиновского, и они иногда перезванивались, обмениваясь информацией.

В отличие от Паши, возвращаться в Россию он не собирался. Дело в том, что Генеральная прокуратура России сумела доказать, что большая часть переведенных за рубеж Утинским денег – украдена, и давно уже пыталась деньги эти в зарубежных банках найти и, по возможности, вернуть.

То есть, конечно, по мнению российских предпринимателей – деньги Утинским были ЗАРАБОТАНЫ, пусть с некоторыми нарушениями закона, но именно заработаны.

Но дело в том, что взгляды предпринимателей и прокуратуры на данный предмет с некоторых пор оказались диаметрально противоположными.

И вот сегодня, да что там просто сегодня – вот только что, Утинский позвонил и сообщил, что ему достоверно известно – вчера Генпрокуратуре России было дано «добро» на аналогичные действия в отношении Осиновского.

Российские власти покусились на самое дорогое для Паши – его деньги.

Утинский, правда, мог и ошибаться. Ну, а если нет? Тогда…

«Нет, – думал Павел Абрамович, – меряя шагами пол кабинета, – нужно что-то придумать. Президента нужно менять!»

Но как?

В далекой от Англии Джакарте Тогу Накаяма приступил к работе.

Не составляло труда разыскать дом Каладжи Неру. Восьмидесятилетний предприниматель был своеобразной достопримечательностью деловой части населения столицы Индонезии, а потому и в телефонных справочниках, и в компьютерной базе данных городского управления все необходимые сведения Накаяма получил сравнительно быстро.

И тут появилась первая странность.

Не было ни среди проживающих в Джакарте, ни среди работающих или пенсионеров никакой Мио Неру.

Да, предприниматель и домовладелец Каладжи Неру в Джакарте был, а вот Мио Неру – нет.

Предстояло познакомиться с домочадцами Каладжи, которого, действительно, в городе сейчас не было. Но именно это могло помочь получению информации от тех, кто жил рядом с Неру уже давно и мог сообщить сведения, необходимые Того Накаяме.

А в Изумрудной долине кипела работа.

После первого изумления, вызванного увиденным, Бейтс быстро пришел в себя и стал таким Бейтсом, каким его знали все – человеком сдержанным, холодным, а потому спокойным и основательным.

Прошли давно те времена, когда Джанни Абрахамсу приходилось время от времени охлаждать горячие порывы своего друга и партнера.

– Сделайте голографическое объемное изображение ЭТОГО… Через час в моем кабинете совещание. Джанни, я хочу, чтобы кроме Клаузиха и тебя, в моем кабинете был кто-нибудь из аналитического отдела.

Ульрих, теперь ты. Оборудуйте пятую камеру приборами для получения объемного изображения, саму камеру оградите так, чтобы никто, кроме нас, доступа к ней не имел.

Наша голова говорит беззвучно, значит, услышать что-либо лишнее никто не сможет. Поставьте охрану возле ограждения, и пускай цех работает по обычному графику. У нас ведь здесь работа в одну смену?

Клаузих кивнул, взметнув шапку волос:

– Да, основные работы ведутся днем.

– Значит, мы сможем общаться с нашим гостем по ночам. Так что пока экран переключите на обычный режим – визуальный контроль за работой всех вакуумных камер, кроме пятой. А вот аппаратура наблюдения за происходящим внутри пятой камеры должна работать постоянно – мы ведь не знаем, когда следующий раз появится изображение… Да, и если оно будет появляться время от времени – определите периодичность. Все это нам может понадобится.

Абрахамс тронул Бейтса за локоть.

– Послушай, Гил. У меня такое чувство, что ты что-то знаешь об этом, словно бы был даже как-то готов к этому явлению из ниоткуда. Может быть, объяснишь нам?

– Джанни, я все расскажу у себя в кабинете через час.

В служебном здании находились кабинеты только тех администраторов, подразделения которых были непосредственно задействованы в работе основных корпусов Изумрудной долины. Были здесь кабинеты также Бейтса и Абрахамса, хотя большую часть времени они проводили или в Женеве, или в Нью-Йорке – в основных офисах корпорации Бейтс Индастриз.

Правда, сам Бейтс предпочитал Женеву.

Глава аналитического отдела, Мария Оверман, высокая, что называется – крупная, женщина, была тем не менее прежде всего профессионалом-аналитиком и лишь после этого – женщиной.

Она носила джинсы, свободные свитера и пуловеры, много курила и много работала.

А потому семьи у нее не было. Но были острый ум и профессионализм, и именно она держала руку на пульсе международных связей корпорации, отслеживая все текущие изменения в мировой экономике и возглавляя перспективное планирование работы Бейтс Индастриз.

Сейчас, сидя в удобном кресле возле длинного стола в зале для совещаний, она потягивала сигарету и пикировалась с Клаузихом, подтрунивая над пышной прической инженера, очень похожей на копну волос на голове знаменитого физика.

Сама Мария предпочитала простоту и удобство, а потому стригла волосы коротко.

Клаузих, усмехаясь, отбивался.

В зал вошли Бейтс и Абрахамс. Клаузих встал, подошел с аппаратуре, установленной в противоположной стороне от кресла Бейтса и завозился там, что-то подключая и регулируя. Затем, держа в руке пульт дистанционного управления, сел на место.

Бейтс уселся в кресло во главе стола, Абрахамс – в кресло по правую руку. Мария Оверман и Ульрих Клаузих оказались напротив него.

– С чем мы имеем дело, продемонстрируйте нам, – сказал Гилмори Бейтс Клаузиху.

Ульрих направил пульт в сторону дальней стены, надавил одну кнопку, потом другую. Возникло объемное изображение головы.

– Когда сделана эта съемка? – спросил Абрахамс.

– Минут двадцать назад. Когда наш гость появился снова. Мы успели поставить съемочную аппаратуру.

Мария, приоткрыв рот, смотрела на голову. Вот та повернулась вокруг оси, и, словно бы именно Марии, что-то сказала, беззвучно шевеля губами.

– Ну, Гил, ты обещал объяснить нам, что это такое. Давай, мы ждем!

Гилмори Бейтс помолчал. Он обдумывал, как им объяснить и что именно сказать. А о чем лучше умолчать – он не собирался говорить всего. Скорее всего, здесь все замешано на далеком прошлом, о котором даже Джанни Абрахамс ничего не знал.

Но что-то объяснить им нужно. Даже необходимо…

И Гилмори принял решение.

– Тут какая-то странная цепочка совпадений. Вот ты, Джанни, сказал там, у вакуумной камеры, что я как-будто чего-то такого ждал.

А знаешь, наверное, ты прав – именно чего-то ждал. Сам не зная чего.

Дело вот в чем.

С недавних пор меня стали мучить ночные кошмары. Ну, страшные сновидения – вы ведь если не сами видели такие сны, то слышали каждый от кого-нибудь что-то подобное, не так ли?

Сидящие переглянулись и закивали – в смысле, конечно, что это такое – все знают.

– Когда вчера я был с племянником на ярмарке – я летал к брату в Джорджию… – Все вновь закивали, потому что знали о брате своего патрона, знали об отношениях между братьями и о том, что единственный наследник – именно племянник Бейтса, о котором он говорил. – Так вот, там, на ярмарке, я каким-то образом оказался в палатке у предсказательницы-цыганки…

Я никогда не верил всем этим колдунам и предсказателям. А тут вдруг сижу перед цыганкой с ее хрустальным шаром, и она мне говорит что-то вроде того, что мне грозит страшная беда, что меня спасет кто-то… – он пошевелил пальцами в воздухе.

– Они всегда так говорят, – встрял Клаузих. – Гил, вы что же, фильмов ужасов никогда не видели? Цыганки предсказывают, проклинают, ну, и все такое, но это же все выдумки!

Гилмори кивнул:

– Я же говорю – сам не знаю, как оказался с ней в палатке. А дальше она сказала, что спасет меня неживой и живой.

И когда я увидел эту голову…

– Гил, – перебил его Джанни Абрахамс, – но какое отношение может иметь это явление к предсказанию? Хотя она как-будто пытается что-то сказать…

– Правильно, Джанни, вот и давайте выясним, что это за голова, что она говорит, и вообще – она мертвая или живая? Наконец, почему это в нашей вакуумной камере появляется ни с того ни с сего какая-то штука… Клаузих, вам ведь это интересно?

– Гил, я и хотел предложить именно это! Все происходящее касается в первую очередь меня! Не знаю, кто и от чего вас должен спасти, на мой взгляд – разве что спасти от глупости, не обижайтесь, Гил!

– Все в порядке, продолжайте, Ульрих.

– Так вот, это в моей вакуумной камере произошла эта чертовщина, потому что это мой цех производства процессоров, и производство это – тоже на мне. И значит – именно я заинтересован узнать, что это за голова, кому она принадлежит, и почему появилась в Изумрудной долине, а не где-нибудь в цехе заводов БМВ.

– Вот! Не знаю, к чему Ульрих приплел заводы БМВ, но он четко обозначил все, что нам предстоит сделать.

Во-первых, что это за голова? Во-вторых, что она пытается нам сказать? И в третьих, кому она принадлежит? Вообще, есть ли в реальности человек, чьей может быть эта голова? Или – был ли такой человек?

– Лучше, если бы это все-таки оказался живой человек, – мрачно произнес Абрахамс. – Ну, и как все это можно узнать?

– Можно, и довольно легко, – вступила в разговор Оверман. – Правда, и времени это потребует, и денег, да и людей нужных немало придется задействовать.

– Давайте рассуждать, – продолжила Мария, раскурив сигарету. – Ну, о том, чтобы узнать, ЧТО ЭТО за голова, должен позаботиться Ульрих. Это – инженерная и научная загадка, а так как все произошло в его цехе-лаборатории, где у него есть и необходимые приборы, и необходимые люди, пусть Клаузих занимается исследованием этой стороны загадки. Ты как, Ульрих, считаешь, я права?

Клаузих кивнул.

– Конечно. Я займусь этим.

– А вот исследовать природу головы с антропологической точки зрения должен соответствующий специалист.

Джанни наклонился над столом и прищурился:

– Мы что, допустим к этому кого-то со стороны?

Мария в ответ улыбнулась ехидной улыбкой:

– А вы, Джанни, способны, исследовав голову, определить, кому хотя бы ПРИМЕРНО может принадлежать голова – кавказцу, норвежцу или англичанину? Может быть, вы умеете читать по губам? Единственное, что определите, так это то, что по внешнему виду голова не может являться частью азиата, ну, и представителя вашей собственной расы, естественно, тоже.

Господа! – Мария аккуратно стряхнула пепел сигареты в пепельницу. – Во-первых, нам не обойтись без ученого-антрополога. После него будут просто необходимы специалисты-сурдопереводчики, причем множество – вряд ли антрополог определит национальность нашего гостя, он определит группу, к которой принадлежит по своему строению голова. Ну, германская, тюркская, славянская, да мало ли…

Сурдопереводчик определит язык объекта, возможно – поймет, что пытается нам сказать это существо..

И лишь после этого мы получим возможность попытаться определить, кто это, и, может быть, нам удастся найти человека, которому принадлежит эта голова. Если только он существует среди живых.

Она загасила сигарету, и продолжила:

– Поверьте, я, может быть, что-то упустила, но без того, что сказала, нам не обойтись.

И еще нам нужен человек, который будет заниматься этой проблемой. Компетентный, умеющий молчать.

Абрахамс оживился.

– Я могу это взять на себя на первых порах. А когда необходимо будет заниматься поисками конкретного человека, живого или мертвого, передам все в другие руки.

Гил Бейтс, который молчал все это время, о чем-то думая, пристукнул ладонью по столешнице и сказал:

– Вот на этом давайте и закончим, Оверман. Вы все толково распланировали. Как, и всегда, впрочем.

Джанни, займись этим немедленно, пусть Мария тебе поможет разыскать всех необходимых специалистов.

Мария Оверман кивнула и встала, отодвигая кресло.

– Ульрих, вы будете снабжать необходимым научным материалом тех, кто будет заниматься этим делом – нужны будут фотографии, множество видеопленок для сурдопереводчиков – все это на вас.

– Все сделаем, – ответил, вставая, Ульрих Клаузих.

Глава 5-я

Сейдзе Сото провел еще одну неприятную ночь, но все кончается когда-нибудь, все остается в прошлом…

Но все ли?

Ведь именно то, что, как много лет считал он, должно было остаться в далеком прошлом, покрыться пеплом десятилетий, кажется, вернулось сейчас к Сейдзе Сото, сомнений у него в этом не было.

И оно, как теперь становилось ясно, не вернется назад само по себе, это Сото уже понял.

Он принялся набирать номер мобильного телефона находящегося в Джакарте Накаямы, но, переговорив с ним, ничего нового не узнал.

Каладжи Неру находился на Того-Паго – но это было уже известно.

Однако появилась новая загадка – куда подевалась Мио Неру?

Сейдзе Сото отключил связь с Джакартой и задумался.

Звонить или не звонить Гилу Бейтсу? И если звонить, то что именно говорить ему?

Джанни Абрахамс вызвал к себе Ульриха Клаузиха.

– Ульрих, – сказал он, – мы, кажется, нашли нужного нам антрополога. Это специалист по определения расовой принадлежости человека по каким-то там узловым точкам его черепа.

Вот что меня смущает. Мы не можем передать ему обработанную на компьютере объемную видеозапись в том виде, в каком сами получаем эту голову через пятую камеру. Этот ученый просто испугается, увидев голову, которая растет неизвестно откуда.

Клаузих, профессионал и ученый, мгновенно сообразил, что именно хочет ему сказать Абрахамс.

– Вы хотите, чтобы мы «приделали» голову к какому-нибудь туловищу с использованием программы компьютерной графики?

– Ни к какому-нибудь туловищу, Ульрих. Пусть твои научные кадры – а у тебя их в цехе полным-полно, изобразят такое туловище, чтобы только тщательная экспертиза могла определить подделку. Наш ученый не должен заподозрить ничего. И помни, что он – антрополог, следовательно, знает все о человеке, а не только лишь разбирается в черепах.

Клаузих задумался.

– Джанни, но тогда придется использовать для моделирования туловища живых людей, а не какую-то абстракцию.

Абрахамс, приподняв, красиво поиграл бровью, а затем, наморщив лоб, спросил:

– Ну, и что нас беспокоит?

– А то, что ваш антрополог может попытаться для более точного определения принадлежности нашей головы взять, и использовать все тело. Он ведь наверняка и в скелетах разбирается не хуже, чем в черепах, ведь так?

Абрахамс кивнул, и, поразмышляв несколько секунд, сказал:

– А что, если мы после того, как приделаем туловище, как бы обрежем изображение на уровне плеч. И дадим задание определить именно по форме головы то, что нам нужно?

Настала очередь задуматься Ульриху Клаузиху.

– Думаю, это можно сделать. Ограничим картинку до плеч, и в таком виде сделаем объемное вращающееся видеоизображение. Но я думаю, мы можем все сделать проще.

Давайте с компьютерного изображения сделаем скульптурную объемную композицию нашей головы. Причем размеры выдержим в точности, без искажений. И передадим вместе с изображением эту модель.

Джанни Абрахамс моментально уловил мысль Ульриха.

– Это было бы вообще идеальным решением. А что, есть такие специалисты?

– Да полным-полно. У меня ребята многие балуются этим – делают в натуральную величину птичек, ну, и различные предметы – смотря у кого какое хобби.

– Тогда договоримся так. Срочно попросите лучшего из них заняться изготовлением скульптуры. А компьютерную композицию для него сделайте сами. В этом случае вряд ли нужно так уж тщательно искать нужное туловище – просто сделайте так, чтобы у вашего парня не возникли вопросы – вот и все. Сможете придумать, что ему сказать?

– Конечно. Ну, готовлю подарок другу на день рождения, например, вот и решил сделать его скульптурный бюст.

– Ульрих, главное – после того, как вам отдадут скульптуру, сравните и размеры, и вообще конфигурацию с реальными. Мы не можем передать антропологу неточное изделие – вы понимаете, о чем я?

– Конечно. Компьютеры позволяют сделать сравнение, и причем быстро.

Антрополог Джорджтаунского университета Берни Джоунс торопливо поднялся по лестнице, ведущей к двери корпуса естественных наук университета. Здесь находилась антропологическая лаборатория – гордость университетского руководства и лично Джоунса. Главная ценность антропологической лаборатории – коллекция человеческих черепов представителей всех рас и множества народов мира. Все четыре стены занимали застекленные стеллажи, на которых располагались снабженные табличками с необходимыми пояснениями черепа. Без преувеличения можно было сказать – в области определения по узловым точкам любого человеческого черепа принадлежности его к какому-либо расовому типу и с высокой степенью вероятности – народу, специалиста более квалифицированного, чем Берни Джоунс, в США не было. Да что там в США – пожалуй, не было и в Европе. Поэтому именно с ним связался сам Джанни Абрахамс – ближайший помощник Гила Бейтса, владельца крупнейшей транснациональной корпорации Бейтс Индастриз и весьма уважаемого в научных кругах, к которым принадлежал Джоунс, человека. Он попросил его, причем подчеркнул, что просьба строго конфиденциальная, провести исследование изображения человеческой головы и дать заключение – к какому народу она может принадлежать? Для исследования ему самолетом направили и скульптуру, и компьютерное объемное изображение человеческой головы.

Профессор Джоунс спешил в лабораторию. Утром ему позвонили из канцелярии факультета и сказали, что на его имя прибыли посылка и бандероль. А так как значительность заказа была покреплена уже полученным им чеком на весьма немаленькую сумму, Берни Джоунс спешил отработать заранее оплаченный заказ.

А в Сибири в своей квартире Анатолий Васильевич Монасюк сидел на диване и перебирал фотографии, пачками лежащие между страницами альбома.

Как уже упоминалось, Анатолий Васильевич был человеком незаурядным и необычным.

Вот как раз об этом он и размышлял сейчас, перебирая фотографии.

Как получилось, что закончив школу, а затем и институт, он не имеет того, что есть практически у каждого – групповых выпускных фотографий своего класса и своей институтской группы? В которой, кстати, он был бессменным старостой все четыре года?

А врочем, ладно, нет фото. Но ведь у него на данный момент нет не то, что ни одного школьного или институтского друга, у него нет ни одного телефона своих товарищей по учебе? Как такое могло получиться – к близкой фактически теперь уже старости он стался чуть ли не один?

А взять последние двадцать лет работы – учителем общеобразовательной школы? Ведь в школах жизнь кипит ключом, все построено на тесных связях учителей друг с другом – и с учениками. Но ведь и здесь он ухитрился выбрать направление работы, где он оставался в одиночестве. Индивидуальное обучение больных детей – работа эта подразумевает занятия на дому с учениками, причем один на один.

В результате – у него и на работе не осталось близких ему людей…

Странно все это…

Но ведь если задуматься, то странности преследовали его уже с самого детства, точнее, еще в школе.

Это ведь только представить себе – как можно было так сдавать выпускные экзамены – учить по каждому предмету лишь первые четыре билета, и ухитриться на каждом экзамене вытащить билеты с номерами от первого до четвертого?

Ну, на что он надеялся? Как можно было ТАК РИСКОВАТЬ?

Но насколько легко дались ему эти экзамены, настолько тяжело приходилось ему всю последующую жизнь воплощать свои мечты и желания, даже – небольшие…

Да-да, если подумать, желания-то у него были – так себе, мечты – самые приземленные… Поэтому он, конечно, всего добивался, но с каким трудом…

А ведь вокруг было множество людей, которым все (ну, или хотя бы кое-что) давалось легко, как говорится – играючи. А сколько сил он, Анатолий, тратил каждый раз?

Не потому ли в данный момент ему ничего такого уже и не хочется?..

Но разве на этом заканчиваются все странности?

А эта странная способность угадывания времени, когда на экраны кинотеатров вновь выйдет старый фильм? Началось ЭТО еще в молодости, когда ему было лет тридцать. Стоило ему вспомнить какой-нибудь старый кинофильм и подумать что-нибудь вроде: «Что-то давно не показывали… а хорошо бы посмотреть снова…», и вот тебе, пожалуйста – через одну-две недели кинофильм появляется либо на экранах кинотеатров, либо его показывают по телевидению. Как по волшебству!

Кстати, эта его особенность нет-нет, да и проявляется до сих пор.

Или экстрасенсорные способности, которые вдруг появились у него несколько лет назад – Анатолий, правда, значения им особого не придавал, развивать не старался, но приступ боли легко мог снять у любого – неважно, что болело, зубы, сердце или печень…

Или совсем уж недавно – он, сидя у экрана телевизора, вдруг стал явственно ощущать запахи того, что видел по экране – цветов, которые преподносили певицам на сцене, пищи, которую ели герои фильма… Но это – ладно, а вот совсем недавно…

То, что с ним стало происходить по ночам, он объяснить никак не мог. Он просыпался ночью и оказывался в какой-то серой мгле, в которой словно бы в каком-то другом мире неспешно текла некая жизнь: пол покрывали листья каких-то растений, иногда на полу что-то делали существа вроде муравьев – они копошились на полу среди листьев…

Иногда он как бы находился в воде: она чуть-чуть колыхалась, в ней неспешно плавали алые рыбы…

Что интересно – Анатолию не было страшно. Наоборот, одолевало любопытство – что это? Пару раз он протягивал руку к этому ирреальному – но предметы и существа словно отступали перед протянутой к ним рукой.

Анатолий аккуратно закрыл альбом, встал с дивана и положил его в ящик серванта.

Он подошел к окну.

Если уж думать о странностях, то как расценить, что вот он ушел на пенсию, а его никто даже не попытался убедить остаться и еще поработать несколько лет… Да что там – не попытался убедить. Никто как будто и не заметил, что вот был такой А. В. Монасюк – и не стало его.

Получается, что всегда и везде он был чужим. Именно так – не необычный, а просто-напросто чужой.

Наверное, именно поэтому самая большая странность, случившаяся с ним в прошедшую новогоднюю ночь, вообще могла иметь место… И вот теперь фактически в нем одном – словно бы мирно сосуществуют два Анатолия Васильевича Монасюка…

Анатолий отошел от окна и подошел к серванту. Открыв выдвижной ящик, достал старую потертую от времени папку с документами и порывшись в толстой стопе дипломов, удостоверений и других документов, нашел среди них конверт. Подержал его в руках и положил обратно. «Будем надеяться, адресат со временем это послание получит», думал он, завязывая веревочки папки и засовывая ее на место.

(ПРИМЕЧАНИЕ: О невероятном событии, случившемся в Анатолием Васильевичем Монасюком в новогоднюю ночь 2007 года – читать роман В. Полищука «И на этом все…»)

Анатолий пошел на кухню и включил электрочайник. Достал чашку, насыпал в нее заварку и принялся ждать, пока чайник закипит.

Он подумал, что всю жизнь его преследовало какое-то странное чувство. Ощущение, что с ним что-то должно произойти. Что-то необычное, важное, такое, что перевернет всю его жизнь.

Он все время словно бы чего-то ждал…

Наверное, именно это ожидание заставляло его постоянно делать что-то бессмысленное, ненужное. «Ну, и зачем это тебе надо?» – бывало, говаривали его друзья…

Тогда, давно, когда они еще у него были.

Прошло несколько дней, когда Гилмори Бейтс, покончив с обязательными ежедневными делами, уже ближе к вечеру вызвал к себе Абрахамс.

– Как наши дела, Джанни? – спросил он, пожав руку Абрахамсу и жестом показывая тому на кресло.

– Гил, – сказал Абрахамс, удобно устроившись в кресле. – Все необходимое пока делается быстро – мы нашли ученого-антрополога, Мария сказала, что он – лучший в цивилизованном мире в этой области. Я сам созвонился с ним от твоего имени и все объяснил. Он согласился сделать для нас эту работу.

Клаузих со своими ребятами изготовили скульптурный бюст головы в натуральную величину, на компьютере сделали объемное изображение.

– А что, такое теперь делают? Я имею в виду – можно вылепить скульптуру, не имея перед собой натуры объекта?

– Да, Гил. Оказывается, таким скульптурным моделированием с использованием компьютерных объемных изображений занимаются многие. Модное хобби. Ульрих лично провел сравнение скульптуры с натурой – получилось один в один.

Я послал чек Берни Джоунсу – так зовут нашего ученого, он из Джорджтаунского университета. Утром мы отправили самолетом бюст и DVD-диск с объемным изображением профессору, он уже, наверное, начал работу.

– Хорошо, – сказал Бейтс. Он налил себе и Абрахамсу в стаканы минеральной воды.

– Гил, ты не хочешь сказать мне, с чего это голова так тебя обеспокоила? Дело ведь не только в предсказании какой-то там цыганки?

– Джанни, поверь, вы все знаете достаточно. Пока достаточно. А потом – посмотрим.

Глава 6-я

Профессор Берни Джоунс распаковывал посылку. Включенный компьютер уже переваривал информацию заложенного в него диска, на экране медленно вращалось изображение человеческой головы.

Джоунс разобрал содержимое посылки и достал аккуратно завернутый в несколько слоев ткани скульптурный бюст.

Он поставил его перед собой на стол. Потом встал, отошел на несколько шагов и некоторое время рассматривал скульптуру издали. Обошел вокруг стола, теперь уже не спеша рассматривая изображение головы со всех сторон.

Так, в неторопливом созерцании, он провел некоторое время.

Теперь пришел черед компьютера.

Джоунс сел перед экраном и принялся манипулировать клавишами клавиатуры. Он нашел текст и еще раз внимательно прочитал задание.

Что ж, оно было предельно простым – используя как исходный материал скульптурное изображение (компьютерное было вспомогательным) определить, какому народу принадлежит череп головы, причем желательно определить принадлежность как можно точнее.

Берни Джоунс хмыкнул себе под нос – он уже сейчас мог приблизительно сказать, представителю какой языковой группы может принадлежать голова.

Но он был не просто профессионалом в своей области и одним из самых известных ученых-антропологов страны.

Он отдал своему делу десятилетия. И добился известности по заслугам.

Профессор Джоунс – впрочем, тогда еще не профессор – открыл свой собственный метод антропологического исследования головы человека. Для этого он использовал работу известного русского ученого Герасимова, который научился по узловым точкам черепа, путем сложных расчетов восстанавливать мягкие ткани лица и головы в целом.

Молодому тогда еще Джоунсу удалось разработать, так сказать, обратный метод – путем не менее сложных расчетов он мог, не убирая мягких тканей головы, получать модель черепа конфигурации высочайшей степени точности – до 99 процентов.

Именно эта его работа легла в основу докторской диссертации, которую Берни Джоунс блестяще защитил, а чуть позднее стал и профессором.

Именно тогда, работая над методом, он начал пополнять коллекцию черепов антропологической лаборатории Джорджтаунского университета.

Сейчас предстояло, используя его метод, получить свою модель черепа. Это не заняло много времени, так как Джоунс использовал им же самим разработанную программу компьютера.

Прошло около часа. Берни Джоунс вновь стоял у стола, но теперь он внимательно рассматривал медленно вращающийся на экране человеческий череп.

Хотя он и был уверен, что сделал работу правильно, как всегда, он, используя теперь уже расчеты Герасимова, «нарастил» ткани – и вот уже на дисплее вращалась голова, как две капли воды похожая на скульптуру, стоящую тут же, на столе, рядом.

Проверка была закончена.

Теперь можно было размечать на поверхности костей черепа узловые точки и линии между ними, которые необходимы для проведения математических расчетов и выведения формулы. Она-то и была нужна в конечном итоге – каждый символ формулы выражал некую особенность, свойственную лишь данной расовой, языковой группе народов планеты.

Джоунс принялся за самую кропотливую часть работы.

Анатолий Васильевич Монасюк, сидя на кухне квартиры своей дочери, пытался воспитывать внука,

Семилетний Митя, очень и очень резвый для своих лет ребенок, возился на полу рядом с ногами деда и изучал инструкцию игры «Лего». Его единственный дед иногда, подкопив денег, покупал ему очередной блок этой скандинавской конструкторской игры.

Сегодня у Мити был день рождения, Анатолий Васильевич пришел первым, и пока дочь побежала в магазин – она, как обычно, что-то там забыла купить к праздничному столу – дедушка и внучек затеяли спор воспитательного характера.

Воспитательный процесс шел, что называется, туго, с трудом. На каждое слово деда внук находил отговорку, демонстрируя живость мышления и широту взглядов, большинству детей возраста Мити не свойственную. Оно было и понятно.

Митя выучил буквы алфавита года в четыре, лет с пяти уже читал, и теперь, перед выходом в первый класс школы, перечитал все детские энциклопедии, которые у него были.

Анатолий Васильевич начал дарить внуку «Лего» лишь недавно – всего второй день рождения, а до этого ежегодно покупал ему на день рождения очень большие, подробные детские энциклопедии по самым разнообразным отраслям наук и областям знаний.

Внук все это прочитал, осмыслил в рамках своих возрастных возможностей, и теперь, в ожидании начала празднования собственного семилетия, спорил с дедом, можно сказать, на равных.

Предмет спора был следующим.

Должен ли ребенок, если он пришел в гости, и ему что-то не нравится у взрослых, иметь возможность открыто высказывать свое отрицательное мнение, или должен, как подобает, по мнению деда, молчать и терпеть, поскольку (это опять же мнение дедушки) дети должны «молчать в тряпочку» именно в силу того, что они еще – дети, и открытое выражение негативных эмоций есть проявление неуважения к старшим.

Анатолий Васильевич считал – дети должны помалкивать – нравится им что-то во взрослом, или не нравится. Нет, спорил с ним хитроумный Митя, дети должны «выбрасывать» отрицательные эмоции, которые копить в себе вредно.

Внук возражал, ссылаясь на «Энциклопедию поведения детей», чуть ли не наизусть цитируя ее содержание. Подобную детскую литературу покупала сыну мама – психолог по образованию и профессии.

Монасюк был категорическим противником подобных книг, считая, что они несут чуждое для русского человека западное влияние и развращают детский ум.

Дед любил внука, внук – деда. Так что подобная пикировка могла продолжаться долго, тем более, что участие в ней не мешало Мите изучать инструкцию.

– Все, деда! – сказал он. – Когда вы все уйдете – я соберу «Лего», тут все понятно расписано.

И Анатолий Васильевич Монасюк понял, что последние полчаса он зря «сотрясал воздух» – что называется, не в коня корм.

Внука переубедить ему не удалось.

Как не удавалось переубедить дочь, которая считала, что точка зрения Мити верна. Да ведь она сама и воспитывала сына в духе этих новых педагогических теорий, пришедших в страну, как считал Монасюк, с запада, а следовательно, россиянам чуждых.

Анатолий Васильевич Монасюк, напротив, старался во всем придерживаться традиционных, старых методов, В том числе – и педагогических.

Он вообще был сторонником всего устоявшегося, долговременного, ненавидел любые перемены.

Поэтому происходящее вокруг оценивал негативно – ему не нравились рыночные отношения уже потому, что построены они на конкуренции, а следовательно – постоянном внедрении чего-то нового. Ведь конкуренция и нечто устоявшееся – вещи несовместные.

Монасюк был педант. А как известно, такие люди – самые ярые сторонники всего устоявшегося.

В Робертсвиле – самом крупном поселении архипелага Того-Паго, кипела работа. Ребята из якудзы закупали в магазине необходимое для морской прогулки снаряжение – надувные лодки с мотором, удочки и снасти.

Следы Каладжи Неру, похоже, терялись на вновь возникшем из океанских глубин несколько лет назад острове.

Что мог там делать восьмидесятилетний старик – было неясно.

Загадкой также представлялось, один он там, или нет – на вопросы о том, кто еще может быть на острове, жители Робертсвиля лишь пожимали плечами и отрицательно качали головами.

Они либо не знали, либо, в чем был уверен Тахиро Сото, по какой-то причине не хотели говорить.

Поэтому оставалось одно – плыть на остров и самим разобраться, что там к чему.

С кем и для чего находится на острове Каладжи Неру.

Задача, по мнению Тахиро, сильно осложнялась тем обстоятельствам, что его дядя ничего не говорил о том, чего, собственно, он хочет добиться или узнать?

В какой связи может интересовать мультимиллиардера Сото какой-то там торговец копрой Каладжи Неру? Они ведь и по возрасту принадлежали к разным поколениям, а следовательно – где, когда и в чем могли пересечься интересы столь разных людей?

Тем временем профессор Джоунс закончил расчеты и вывел формулу. Далее он вновь двинулся самым надежным путем – он задал задачу сравнительного поиска компьютеру по базе данных, а сам, держа в руках листок с формулой, забрался на движущуюся вдоль стеллажей по направляющим в полу стремянку, и стал сравнивать формулу с информацией на табличках, прикрепленных под каждым черепом коллекции.

Ему был интересен сам процесс поиска. Компьютерные программы невероятно упростили подобные процедуры, можно было вообще пощелкать клавишами клавиатуры и идти себе перекусить в кафе рядом со зданием университета.

А вернувшись, найти на экране готовое решение поставленной перед думающей машиной задачи.

Но это же было неинтересно!

Гораздо интереснее было, трогая чуть ли не каждый череп коллекции пальцами, сравнивать помещенную под экспонатами информацию с записью на листке.

Работая так, профессор Джоунс не только потакал собственным слабостям, но и убивал сразу двух зайцев.

Он работал, как говорится, себе на радость и получал два результата.

Один ему выдаст компьютер.

Второй он получит сам.

Если оба результата окажутся идентичными, значит, он решил задачу.

Безоговорочно верно.

Берни Джоунс получил результат через пару часов, и порадовался сам себе.

Он ведь так и определил сразу же, взяв в руки бюст, буквально навскидку – голова принадлежала представителю славянской группы народов.

Джоунс поставил бюст перед собой, полюбовался головой. Она принадлежала, судя по всему, отнюдь не красавцу, но человеку незаурядному. Высокий лоб, красивая линия губ, четко очерченный подбородок говорили об уме и твердом характере. Пожалуй, даже упрямстве обладателя головы.

Такой внешностью мог обладать и словенец, и украинец. Но вот нос, крупноватый, с кончиком, который русские определяют как «нос картошкой»…

Джоунс пересел к компьютеру и принялся писать экспертное заключение. Но вскоре прервал работу – ему внезапно пришла в голову интересная мысль.

Он позвонил по телефону на кафедру судебно-медицинской экспертизы своему хорошему знакомому профессору Джефу Фитцджеральду.

А почему бы и нет? В своем задании Джанни Абрахамс ничего не говорил о запрете на использовании консультантов со стороны.

Выслушав Джоунса, профессор Фитцджеральд немедленно пришел в антропологическую лабораторию – предложение, поступившее от друга, заинтересовало его всерьез.

– Где объект? – сходу спросил он, походя к столу.

Джоунс кивнул головой в сторону бюста. Джеф взял скульптуру в руки и принялся рассматривать ее. Потом спросил:

– А где компьютерное изображение? – и тут же подсел к экрану.

Он довольно долго изучал вращающееся изображение, то увеличивая, то уменьшая голову целиком и по частям.

Потом высказал свое мнение. Говорил он долго, убедительно и доказательно, но Берни интересовал лишь окончательный вывод. Фитцджеральд этот вывод сделал, и ушел, а Джоунс принялся дописывать заключение.

Наверное, не стоит вдаваться в подробности – как любой уважающий себя ученый, профессор не мог обходиться без специальной терминологии.

Поэтому приведем лишь заключительные фразы текста: «Таким образом, вышеперечисленные признаки, произведенные атропологические измерения черепа головы и математические расчеты, а также сравнительный анализ с образцами черепов лаборатории и консультация со специалистами медицины позволяют сделать следующие выводы:

1. Представленный для изучения и экспертизы образец представляет собой голову живого человека;

2. С очень высокой степенью вероятности череп головы принадлежит представителю одной из славянских народностей Европы.

Можно также предположить с достаточно высокой степенью вероятности, что голова может принадлежать представителю одной из восточно-славянских народностей;

3. Примерный возраст человека – от 55 до 65 лет».

Джоунс отпечатал на принтере заключение и вложил его в папку архива лаборатории. Затем отправил свое заключение по электронной почте в далекую Женеву Джанни Абрахамсу.

Дальнейшие его действия были малоинтересными – он запаковал бюст, вложил в почтовое отправление диск с компьютерной информацией об объекте недавнего исследования и отнес запакованную посылку с адресом доставки в канцелярию факультета.

Его просили обязательно по завершении исследования образец вернуть обратно. Это было частью задания, поэтому и это условие профессор антропологии Берни Джоунс выполнил.

С момента получения заключения антрополога в женевском офисе корпорации Бейтс Индастриз возобновилась работа, теперь уже – по поиску обладателя головы.

Первоочередная задача была следующей – нужно было разыскать сурдопереводчиков – профессионалов, которые «считывали» по артикуляции губ объекта информацию, которую он передавал.

Обычно сурдопереводчики были в школах глухонемых и заведениях, подобных этим школам.

Джанни Абрахамс привлек к работе над проблемой нескольких специалистов.

Сначала был определен перечень восточно-славянских народов. Было решено попробовать использовать высказанное в конце экспертного заключения профессором Джоунсом предположение, что голова может принадлежать представителю одного из именно восточно-славянских народов.

Потому что полный список славян оказался огромным.

Три народа подпадали под первую проверку – белорусский, украинский и русский.

Пришла очередь компьютерщиков. Те принялись искать во всех базах данных, которые могли содержать необходимую информацию о специализированных школах, фондах и тому подобных заведениях, работающих с людьми, имеющими специфические отклонения.

Марии Оверман пришла мысль для начала проверить, достаточно ли исходного материала они имели для того, чтобы привлекать сурдопереводчиков.

Она взяла телефонный справочник, нашла адрес ближайшей школы глухонемых и позвонила туда. Ей ответили, что сурдопереводчик в школе есть, и назначили встречу.

В Женевской центральной школе глухонемых женщина сурдопереводчик специализировалась, конечно по сурдопереводу немецкого языка.

Она долго рассматривала на дисплее компьютера движения губ головы, и затем сказала:

– Чего вы хотите? Это, знаете ли, не немецкий язык.

– Я знаю, – ответила Мария, по обыкновению дымя сигаретой. – Меня интересует – смогли бы вы, если бы это был немецкий язык, понять, что голова говорит?

– Конечно. Насколько я могу определить, ваша голова повторяет два слова. Артикуляция губ четкая, читается хорошо. Но я не возьмусь определить даже звуки, которые пытается издать ваш объект. Дело в том, что произношение одних и тех же звуков в разных языках очень отличается. Ищите того, кто знает этот язык.

Оверман убедилась – если они найдут сурдопереводчиков-славян, можно будет понять, что пытается сказать голова.

Последующие несколько дней были заполнены активной работой – теперь уже привлекалось множество людей.

Как только определялась очередная школа глухонемых, иногда – фонд помощи людям с нарушенным слухом, туда тут же отправлялся кто-нибудь с компьютерным диском, содержащим необходимую для перевода информацию.

Проблема заключалась в том, что сурдопереводчики были в других странах – переводчики с белорусского – в Белоруссии, с украинского – на Украине, а вот с русского два специалиста работали рядом, в Германии и Австрии.

Именно они, посмотрев на экран дисплея, уверенно заявили, что голова повторяет одну и ту же короткую фразу: «Найдите меня!»

Оба переводчика утверждали – разночтения быть не может – по-русски произносится фраза «Найдите меня!»

Примерно в это же время (но не часы) состоялся очередной телефонный разговор Сейдзе Сото с Тахиро Сото.

– Дядя, мы готовы исследовать остров. Но есть небольшая проблема, скорее – временные затруднения. Никто из коренных жителей не хочет плыть с нами и показать путь. А мы – не моряки, мы просто не доплывем, куда надо.

– Племянник, ты не скупишься? Ты предлагаешь много денег?

– Дядя, сегодня я предлагал любые деньги, чтобы найти лоцмана. Никто не хочет – ничего не говорят, не объясняют, просто машут руками. Как будто чего-то боятся.

– Тогда что ты думаешь делать?

– Сейчас немного штормит. Нам сказали, что в хорошую ясную погоду остров можно разглядеть в бинокль. Мы решили ждать – как только остров будет виден, мы сами поплывем к нему.

– Хорошо. Тахиро, не нужно торопиться, но как только появится возможность…

– Я понял, дядя.

Сейдзе Сото вот уже которую ночь спал нормально – сны исчезли.

Возможно, он слишком торопится? Но как бы то ни было, изучение проблемы следовало довести до конца.

Это же он скажет и Того Накаяме, когда тот позвонит из Джакарты – не нужно слишком усердствовать – поиски следует вести осторожно и не торопясь.

Гил Бейтс был в превосходном настроении. Вот уже несколько ночей он прекрасно высыпается – снов больше не было.

Может быть, другой человек, не столь основательный, и бросил бы на этом возню с головой, но не таким был Гил Бейтс,

Ведь в предсказании четко говорилось о Неживом и Живом, причем неживой должен научить, КАК, а живой на основании этого снять проклятье.

Была и еще одна деталь, и деталь неприятная. Дважды цыганка сказала: «Помни! Он – один, а вас – трое».

Но именно о еще двоих Бейтсу даже не хотелось думать. Потому что не хотелось вспоминать.

Однако они были – еще двое. И скорее всего, ему предстояло собрать всех вместе.

Как бы то ни было, работа двигалась вперед, давала результаты. Гил Бейтс прекрасно знал, что теперь нужно сделать в первую очередь.

Итак, тот же зал заседаний, те же лица. Так же препираются Мария Оверман и Ульрих Клаузих, у противоположной стены – голографическое изображение головы, которая медленно вращается вокруг оси и беззвучно шепчет: «Найдите меня!».

Джанни Абрахамс, поигрывая бровью, в свою очередь, подтрунивает над Оверман.

А за высокими окнами – голубое небо, и яркое солнце уже вовсю прогревает воздух, вдали – зеленеющие деревьями верхушки низких Альп, и только Гил Бейтс знает, что вообще-то радоваться пока особенно нечему, но даже он поддается действию атмосферы благодушия и веселья и улыбается вместе со всеми.

Впрочем, стоило ему постучать карандашом по столешнице, и веселье тут же исчезло – все приняли деловой вид.

Началась работа.

– Итак, подведем некоторые итоги. Голова принадлежит русскому, скорее всего – ныне живущему где-то в России, причем голова – я подчеркиваю – не сам русский, который скорее всего ни о чем не подозревает, а именно его подобие в форме головы постоянно произносит фразу – найдите меня.

Мы уже знаем кое-что точно. Мы знаем, что делать дальше. Нужно искать и найти этого русского парня. Незаметно для него – я подчеркиваю – незаметно! Он не должен знать, что кто-то им интересуется.

Мария глубоко затянулась дымом сигареты. Клаузих откинулся на спинку кресла и с откровенным недоумением уставился на своего босса, Джанни поморщился.

– Гил, может быть, ты скажешь нам все-таки, в чем дело? Зачем эти шпионские страсти? В чем вообще важность происходящего – я не помню, чтобы мы с таким остервенением делали какую-нибудь работу?

Бейтс отмахнулся. Он не мог сказать всего. Ни сейчас, ни потом.

– Давайте просто сделаем это – и все. Думаю, если мы найдем в России нашего человека и встретимся с ним, все сразу разъяснится. Но сначала – что еще удалось узнать о нашей проблеме. Ульрих, что накопали твои ребята?

– Ничего. Мы в тупике. Мы исследовали камеру, мы исследовали все приборы, мы вообще исследовали и проверили все, что можно проверить и исследовать. Гил, эта голова не могла и не должна была НИКОИМ ОБРАЗОМ ПОЯВИТЬСЯ В НАШЕЙ ВАКУУМНОЙ КАМЕРЕ. Ей просто неоткуда взяться.

– Твой вывод?

– Он прост. Хочешь верь, хочешь не верь, но она просто появилась из ниоткуда. Хотя ее как бы и нет.

Мы не можем определить вещество, из которого она состоит. На ее месте – пустота, если верить приборам. Если мы откачиваем воздух – голове хоть бы что. Запускаем в камеру воздух вновь – никаких изменений. Правда, она перестала говорить.

– Когда? – Абрахамс привстал и склонился над столом.

– Вчера. Вам нужно знать точное время?

– Не нужно, – Оверман загасила сигарету в пепельнице. – Я вам могу сказать время. Это произошло тогда, когда мы узнали от переводчиков то, что она говорила. А было это примерно в середине дня, не так ли?

Клаузих помедлил и осторожно сказал:

– Да, получается…

Абрахамс откинулся на спинку кресла.

– Получается, что она – разумна. И каким-то образом контролирует все наши действия.

– Ну, ладно, давайте об этом подумаем после. А сейчас… Я хочу, чтобы два компьютера для Пентагона, которые испытываются сейчас в Изумрудной долине, мы использовали для поиска в России нужного нам человека.

Бейтс несколько секунд помолчал, и продолжил:

– За образец мы возьмем любое фото паспортных служб России – у них там другие внутренние паспорта, отличающиеся от заграничных. Мы делаем фото нашего гостя и ведем глобальный поиск. Через сеть Интернета проверяем базы данных всех паспортных служб…

– Но Гил, это огромная страна!

– У них там сейчас все переходят по нашему образцу на компьютерные информационные базы, так что мы его найдем. У них сохранилась централизация. Возможно, достаточно будет проверить всего лишь паспортную базу данных Министерства внутренних дел.

Ищем среди тех, кто находится в возрастном коридоре 50—70 лет – слегка подстрахуемся на всякий случай, вдруг наш ученый друг ошибся. Ульрих, займитесь этим!

Работа продолжалась.

Глава 7-я

Сверхмощные компьютеры, которые делались предприятиями Гила Бейтса, предназначалась для военных ведомств, НАСА и аналогичных космических агенств различных стран мира, и, конечно, для спецслужб. Поэтому такие компьютеры, прежде чем передать их заказчику, тщательно испытывали в лабораториях Изумрудной долины, где был собран штат сильнейших программистов и хакеров, решивших посвятить свою жизнь служению корпорации Бейтс Индастриз.

Инженеры испытательной лаборатории получили паспортное фото человека и задание – найти в России с помощью компьютеров человека с фото, узнать всю возможную о нем информацию и по возможности данные перепроверить.

Первая умная машина была запущена на поиск человека с фотографии по информационным базам регионов России. Безжалостно взламывались пароли, впрочем, как оказалось, нужные для работы сведения почти не были защищены – компьютер принялся за сравнительный анализ со скоростью сотен тысяч операций в минуту и работал более трех дней, пока не закончил, выдав данные о трех человеках, соответствующих по группе признаков исходному объекту с вероятностью от 75 до 89 процентов.

Второй компьютер «обрабатывал» базу данных паспортной службы Министерства внутренних дел России.

Он справился чуточку быстрее – уже к концу второго дня аналогичные данные были получены и здесь. Они сошлись с информацией, полученной другим компьютером, правда, процент вероятности по каждому из трех кандидатов отличался, но незначительно – на десятые доли процента.

Для проверки были использованы базы данных Министерства обороны (умение работать в этом направлении особо тщательно оговаривалось заказчиками, как правило – если это были военные). Все трое оказались снятыми с учета бывшими военнообязанными, в информации из Минобороны указывалось, что перед снятием с учета они получили справки для пенсионного ведомства.

Еще день потребовался для проникновения в базу данных Пенсионного фонда России и изучения данных Фонда относительно трех выбранных компьютерами кандидатов.

Один был вот уже около трех месяцев пенсионером по возрасту – эти счастливчики российские мужчины становились возрастными пенсионерами уже с шестидесяти лет!

Второй был пенсионером по выслуге лет – он проработал в милиции (так назывались полицейские службы России) 25 лет и после достижения пятидесятилетнего возраста вышел на пенсию.

Третий был 64-летним пенсионером – инвалидом 2-й группы.

Проживали все трое в самых разных местах.

Один жил собственно в России, в Сибири.

Второй проживал в городе Николаеве на Украине.

Третий – на Кавказе, в республике Азербайджан, в небольшом городке Худат недалеко от границы с Дагестаном.

Так разбросала их жизнь после развала СССР, хотя паспорта все они успели получить в России.

Эти данные и фото всех троих легли на стол Джанни Абрахамса на исходе четвертого дня.

Здесь листы бумаги с фотографиями и информацией о трех объектах быстро разобрали Бейтс, Абрахамс и Оверман, сидевшие за столом в кабинете Абрахамса.

Они время от времени обменивались бумагами и переговаривались, осмысливая полученную информацию.

Дело внезапно осложнилось – почему-то все думали, что будет найдет один мужчина, а их оказалось трое, причем живущих в разных государствах.

– Что будем делать дальше? – озадаченным тоном спросил остальных Гил Бейтс. – Нельзя, не выделив из троих кого-то одного, работать дальше.

– И как мы это сделаем? Попросим нашего друга-антрополога из Джорджтауна применить его способы и найти нужного нам человека?

И Абрахамс принялся аккуратно раскладывать в ряд три листка с фотографиями на середине и столбиками текста под ними.

Оверман раздраженно загасила сигарету в пепельнице и сказала ироничным тоном:

– Господа, господа… Да если ЭТИ компьютеры не смогли однозначно сказать – вот он, единственный, кто соответствует лицу на фотографии, то антрополог тем более не сможет найти одного из трех. Ведь он работает с черепами, а не с лицами живых людей.

– Что же делать? – Джанни Абрахамс недовольно отодвинул от себя листки и откинулся на спинку кресла. – Что делать будем, я спрашиваю?

Оверман повернулась к нему.

– Джанни, мы все знаем, что каждую работу должен делать специалист своего дела. Профессионал. Я думаю, пора нам привлечь еще одного человека, причем мы должны полностью ввести его в курс дела.

Гил, вы помните, пару лет назад я убедила вас принять в наш штат одного человека? Ну, того, бывшего сотрудника ЦРУ?

Гил Бейтс задумался. Что-то такое припоминалось, а потом и вспомнилось:

– Помню. Вы упирали на его профессионализм, аналитические способности. У нас тогда произошла утечка… Он что, работает у вас?

– Не совсем. Он занимается проверкой кадров. Но видите ли, Гил…

Мария Оверман рассказала историю бывшего офицера ЦРУ, работавшего в русском отделе начиная еще со времен существования СССР, свободно владеющего русским языком и хорошо знающего когда-то советских людей, а теперь – россиян.

После ранения его перевели с оперативной работы, в ходе которой он не раз бывал и в России, и в некоторых бывших республиках СССР, на работу за столом – он занимался несколько лет аналитической работой, а затем, по достижении пятидесяти лет, вышел на пенсию.

Оверман его рекомендовал один знакомый из ЦРУ, который сказал, что этот парень – прекрасный аналитик и умеет работать с людьми. В то время в Бейтс Индастриз создавалась группа по проверке кадров – в очередной раз произошла утечка информации, представляющей коммерческую тайну, и отдел, который обязан был не допускать ничего подобного, необходимо было укрепить.

Мария встретилась с Фостером Дони – так звали бывшего офицера ЦРУ, и, побеседовав с ним, организовала проверку – не является ли он человеком, которого ЦРУ таким сложным путем пытается внедрить для каких-то своих целей в корпорацию Гила Бейтса.

Дони оказался тем, кем и был – пенсионером и работником спецслужбы в отставке. Гил Бейтс посопротивлялся, так как не доверял всем этим «бывшим оттуда», но напору Оверман противостоять не смог, и Дони вот уже два года трудился в аналитическом отделе, занимаясь тем, что он хорошо умел – проверкой благонадежности кадров. И работал, насколько известно Марии, отлично.

– Видите ли, мужчины, – говорила Оверман, потягивая очередную сигарету. – Он подходит нам по всем статьям. Он умеет хранить секреты, иначе не был бы работником ЦРУ, он занимается проверкой кадров – кому, как не ему, можно поручить задачу определить, кто из трех – нужный нам человек. Наконец, он бывший оперативный работник, не раз бывал в России и владеет русским языком. А ведь ехать в Россию придется, и мне почему-то кажется, что не один раз…

Бейтс и Абрахамс переглянулись. У Бейтса в глазах вдруг мелькнуло нечто этакое, Абрахамс по обыкновению поигрывал бровью.

– А что, Гил… – начал Джанни Абрахамс, – ведь это, пожалуй, находка для нас. Как его там?

– Фостер Дони, – подсказала Мария.

– Да! Этот Дони не только смог бы сделать для нас техническую работу, то есть съездить в Россию, но и, может быть, подскажет, что делать дальше? Кто подтвердит, что именно этот из трех – нужный нам русский?

– Голова подтвердит, – сказал Фостер Дони после того, как его пригласили на совещание, которое состоялось днем позже. Его уже познакомили со всеми деталями дела и объяснили, чего от него ждут. – Ведь это голова назвала того, кого хотела бы видеть. «Найдите меня» – ну, значит себя-то она безусловно ни с кем не перепутает? А если не так, она бы сказала: «Найдите Иванова, или Петрова», то есть назвала бы конкретную фамилию.

– Но она, судя по всему, не может говорить, только беззвучно шевелить губами, – сказал Гил Бейтс.

Дони улыбнулся.

Это был человек небольшого роста, плотный, но не полный, а как бы сбитый, что производило впечатление силы, не смотря на его возраст. Лицо его было улыбчивым, и вообще он весь производил впечатление добродушного веселого парня, если бы не глаза.

Глаза его – маленькие, голубые с черными точками зрачков, были колючими и внимательными. Глядя в эти глаза как то забываешь о кажущемся добродушии этого человека.

Впрочем, обычно это никому не бросалось в глаза, и становилось ясно видным, когда Дони усиленно думал над решением какой-либо проблемы.

Сейчас он думал. Хотя и улыбался время от времени.

– Ведь все вы знаете, как легко прослушивать с улицы разговоры, которые ведутся в помещении, верно?

– Еще бы! С помощью лазерного луча, считывающего колебания оконных стекол, – сказал Ульрих Клаузих, на этот раз так же присутствующий здесь.

– Ну, вот. Лазер считывает горизонтальные колебания стекол. Нам нужно перенастроить лазер – пусть он считывает не горизонтальные, а вертикальные, и не микроколебания, а движения губ человека. Наверное, это будет не трудно сделать?

Клаузих задумался.

– Вакуумные камеры оборудованы и лазерами также. Направить на губы несколько лазеров и считывать с губ колебания несложно. Но как их расшифровывать?

– У вас есть среди рабочих цеха русские? – вмешалась в разговор Мария Оверман.

– Есть несколько человек.

– Выберите одного из них с хорошей дикцией и четкой артикуляцией губ. Считывайте лазерами, как он произносит сначала русский алфавит, затем простейшие слова. Пусть он делает это с каждым разом все быстрее и быстрее, пока не достигнет нормальной скорости разговора.

Затем нужно будет научить лазер считывать двести-триста самых общепринятых русских слов, затем пойдут выражения, оброты речи, затем…

– Затем, – перебил ее Клаузих, коснувшись руки, – мы составим программу для компьютера, которая будет переводить движения губ человека на экран в виде буквенных строчек…

– Именно на экран, а не в звуковой ряд, – сказал Дони. – Возможные ошибки считывания лазером легче определять визуально, чем на слух.

– В принципе я давно все понял, – сказал Клаузих. – Для нас сделать такой прибор несложно. Мне только непонятно – зачем вообще ехать в Россию? Мы можем просто показать нашему гостю фотографии!

– Нет-нет, Ульрих, – вмешалась в разговор Оверман. – Что можно определить по паспортным черно-белым фотографиям? Нам необходимы объемные изображения. В полный рост, в движении…

Так что ехать в Россию придется – без этого, увы, нам никак не обойтись.

Дони встал и отодвинул кресло.

– Я поехал домой собираться в дорогу. В России сейчас иностранцу проще, чем раньше, во времена СССР. Так как я говорю с легким акцентом, то побуду в России латышом.

Мистер Бейтс, сообщите в наше представительство в Москве о моих полномочиях, не посвящая в нашу проблему. Я на месте определюсь, что и как делать. И пускай а Москву перечислят необходимые деньги.

Он вышел из кабинета. За ним – Ульрих Клаузих.

Эти двое были заняты конкретным делом. Оставшиеся трое некоторое время сидели молча – они временно оказались не у дел.

Впрочем, была еще гигантская корпорация, ее жизнь, ее проблемы.

Этому все трое и посвятили себя все ближайшее время.

Фостер Дони ехал в автомобиле представительства Гила Бейтса в Москве по улицам российского столичного города и не узнавал Москву.

Обилие реклам разных форм и размеров, минимальное количество мусора и грязи на улицах столицы России поразили его – Москва за несколько лет, в течение которых он не был в России, разительно изменилась.

Непонятно только, почему в рекламе господствует английский язык, а не русский?

Но к делу, господа, к делу!

Именно этими словами начал Дони разговор в кабинете руководителя представительства Фила Грейнджера.

– Фил, я попрошу вас сделать вот что. Подайте в московскую мэрию заявку на строительство какого-нибудь предприятия. Заведомо бредовую заявку – лишь бы она состояла из как можно большего числа документов и требовалось максимальное число согласований с чиновниками…

Бывший сотрудник ЦРУ действительно хорошо знал российскую действительность.

– …И пускай они ломают голову, совещаются, делают экспертизы, а я получу достаточно времени, чтобы выполнить поручение Абрахамса.

На всякий случай в Москву сообщили, что приедет человек от Джанни Абрахамса. Гил Бейтс как бы при этом оставался в стороне – на этом настоял он сам.

– Сколько у нас есть времени, чтобы оформить фиктивную заявку? – спросил Грейнджер.

– Сможете управиться за пару дней?

– Конечно! Возьмем из числа неосуществленных проектов, у нас целая база данных в компьютере, перемешаем, придадим правдоподобность, и передадим в мэрию. Ну, а вы? Показать вам Москву?

– Отлично! Но вот Москву мне смотреть некогда. Выделите мне кабинет, обязательно – с хорошим сейфом. Я пока поработаю за столом, в кабинете.

Не рассказывать же Грейнджеру, что Москву он знает гораздо лучше его.

Через два дня гражданин Латвии Янис Круминь пересек границу России – и Азербайджана. Предварительно Дони (он же Круминь) вполне официальным путем получил въездную туристическую визу для посещения азербайджанского города Худата и окрестностей.

Так что ни у таможенников, ни у пограничников вопросов не было.

Начиная от станции Самур поезд ехал в туннеле из высочайших деревьев. Дони не бывал никогда раньше в Азербайджане, и не видел знаменитых лиановых лесов. Худат был также окружен ими, и Дони дал себе слово обязательно сходить в лес и познакомиться с этим чудом поближе.

Выйдя на станции, он окунулся в полуденную жару. И в неумолкаемый стрекот цикад – их здесь были сотни, они сидели на столбах, стволах деревьев, на стенах домов. И стрекотали, стрекотали, стрекотали. День и ночь.

Адресат – Васильков Николай Иванович, 64-летний инвалид 2-й группы, имел весьма неопределенные координаты – город Худат, поселок Шоллар. И все. Ни улицы, ни номера дома. Так что пришлось спрашивать встречных прямо на перроне.

Поскольку Янис Круминь (он сразу представлялся всем) говорил пусть и по-русски, но с явным акцентом, к нему проникались симпатией, и быстро объяснили, что нужно идти прямо через мостик, по дороге, не сворачивать вправо на железнодорожный переезд, а миновать пригорок – и сразу вдоль дороги будет располагаться Шоллар. Это – единственная улица, поэтому и наименования не имеет. Ну, а номеров на домах нет – там все знают друг друга, и почтальон, и участковый милиционер. «Любого спросишь, дорогой, каждый скажет… Ара, зачем тебе Васильков-масильков, пойдем в парк, чай пить, коньяк, плов сделаем – потом пойдешь Шоллар, искать Васильков!»

Дони конечно же, знал о кавказском гостеприимстве. В другой бы раз… новая информация о психологии населения… но Яниса Круминя поджимало время, Васильков был срочно нужен по делу о наследстве его умершей в Латвии родственницы, понимаете ли…

Конечно, его понимали, в его положение вошли и даже проводили до узенького мостика, который был переброшен на немалой высоте и шел прямо рядом с железнодорожными путями. Дони посмотрел вниз и голова у него закружилась – узенькая шумная речка была далеко внизу от шаткого мостка.

Идя по тропинке, начинавшейся сразу за мостиком, Дони вышел на гравийную дорогу, которая, действительно, вела вперед, к пригорку. Городские домишки остались позади, справа был переезд, но сворачивать к нему Дони было не нужно.

Он поднялся на пригорок, и увидел вдоль дороги укрытые деревьями дома. «Шоллар, понял он. Теперь нужно ждать прохожего».

Солнце нещадно палило. Дони осознал на себе, что такое влажные субтропики – рубашка, влажная от пота, давно прилипла к спине, и дышать было тяжело. Он шел вперед, крайние дома были уже близко, но никого видно не было.

Тогда он спустился на обочину, пересек ее и вышел на открытое пространство, поросшее редкими невысокими, но с широченными корявыми стволами, дубами. Везде среди высыхающей травы росли стелющиеся растения с плодами, напоминающими огурцы.

Дони потрогал один из них ногой. Огурец вдруг взорвался, с треском выбросив из передней части жидкость с семенами, после чего оболочка плода опала.

Дони огляделся. Впереди, совсем рядом, виднелась поросшая камышом узенькая речка, за ней – лиановый лес. Он повернул голову назад и обнаружил велосипедиста, который ехал по дороге из Шоллара на станцию. Дони замахал ему руками, крикнул, и молодой парень-азербайджанец остановился.

Расспрашивать долго не пришлось – дом Василькова был третьим по улице справа.

Идя по улице, Дони поразился еще одному диву. Не было здесь заборов из досок, не было плетней. Со стороны улицы и между собой участки разделяли полосы каких-то высохших куч колючего кустарника, округлые кроны которого, сложенные сплошными полосами, образовывали непроходимое препятствие как для человека, так и для животных.

– Это чапар, – сказал открывший Дони ворота пожилой мужчина. Нет, естественно, необходимости описывать его внешний облик.

– А что, – с сильным акцентом спросил его Дони, – разве нельзя сделать деревянный забор?

– А вы попробуйте перелезть через чапар. И сравните с забором.

Дони потрогал сантиметровой длины острейшие колючки и покачал головой. Да-а, куда там шипам розы… Или даже колючей проволоке над забором…

Пятью минутами позже они сидели за столом внутри беседки, увитой виноградными лозами, и разбирали деловые бумаги. И все время Дони незаметно вел видеосъемку вмонтированной в часы микровидеокамерой.

Как оказалось, этот Васильков не имел отношения к умершей недавно в Риге Васильковой Ираиде Матвеевне, и наследником ее быть не мог. Ошибка!

Николай Иванович посочувствовал адвокату из Риги, проделавшему зря такой путь, и проводил его до ворот.

Билет на поезд до Москвы удалось взять легко. За оставшееся время Дони все-таки дошел до леса. Он долго рассматривал лианы, так плотно оплетающие высочайшие деревья, что подойти к стволу было невозможно примерно с расстояния десяти-пятнадцати метров. Лианы росли из почвы вверх, доходили до кроны дерева и вольготно развивались там.

Его поразило еще одно обстоятельство. Стояла полнейшая тишина, но самые высокие в лесу деревья одного вида непрерывно трепетали листьями, с внутренней стороны покрытыми белым пушком. «Белолиственницы,» – назвал деревья про себя Дони.

Позже был с уже знакомыми ему перронными завсегдатаями коньяк в парке, потом пили чай из странных пузатых стаканчиков, которые все называли ормуз.

Лежа на полке в купе поезда, быстро двигающегося в сторону Москвы, Дони думал, что идея с поиском завещателя, пожалуй, в случае необходимости оправдает себя и в украинском городе Николаеве.

Через двое суток, выспавшись в поезде, он был уже в Москве. Приняв ванну в номере гостиницы, он поехал в офис представительства Бейтса, где в своем временном кабинете взял из сейфа нужные документы, перезарядил видеокамеру, бережно уложил худатскую микрокассету в специальный контейнер, и, не заезжая в гостиницу, поехал за билетом на поезд до Николаева.

Виза для въезда на Украину ему была не нужна – теперь у него был российский заграничный паспорт. Гражданин России Янис Круминь ехал навестить родственников в городе Николаеве.

Билет удалось взять только на ночной поезд, поэтому он успел, не торопясь плотно поужинать в ресторане, где его уже с трудом принимали за прибалта – акцент его стал совсем незаметным.

В Николаеве было все то же обилие стрекочущих цикад, солнце и возможность, закончив дела, уехать назад в тот же день.

Конечно, человек, проработавший всю жизнь в русской полиции (она называлась в России милицией), мог легко заподозрить что-то неладное при встрече в украинском городе с прибалтом.

Дони решил работать скрытно.

Приехав в Николаев ранним утром, он на такси подъехал к нужному дому, сейчас сидел на скамейке во дворе перед нужным ему подъездом и, наслаждаясь утренней прохладой и первыми пока еще нежаркими солнечными лучами, ждал, когда Петр Сергеевич Кравец, пенсионер МВД, пойдет в магазин или на рынок.

Дони прекрасно знал, что такой утренний выход – непременный атрибут жизни всех жителей южноукраинских городов.

Кравец вышел из подъезда часа через полтора – судя по времени, собрался за покупками на базар. Дони ленивой походкой шел за ним, сделал несколько снимков сзади, обгоняя – сбоку.

Позже, в троллейбусе, он сел на сидение напротив места, где сидел Кравец. Он вел съемку несколько минут и был уверен, что необходимый видеоматериал у него уже имелся.

На всякий случай он поснимал и на рынке, двигаясь то сзади Кравца, то как бы случайно идя ему навстречу.

Далее был вокзал, билетная касса. Ему повезло и на этот раз – он купил верхнее купейное место на вечерний поезд до Москвы.

Пора было обедать.

После обеда, осматривая достопримечательности города, он попал на центральную площадь, расположенную прямо на берегу реки Южный Буг. И здесь его познакомили с особенностью центрального памятника площади – на высоком постаменте была изваяна группа моряков-десантников, освобождавших город во время второй мировой войны. У их ног приник к гашеткам пулемета «Максим» матрос. Командир группы указывал рукой вперед, в сторону речного простора.

Пока Дони рассматривал скульптуру, к нему подошел абориген и как-то невзначай рассказал, что первоначально памятник стоял не так – командир показывал на здание обкома КПСС. А пулеметчик готов был открыть огонь.

Николаевцы стали подшучивать, что, мол, немцев побили, пора браться за бюрократов-коммунистов. На эту цель, мол, и указывает командир.

Вскоре памятник развернули фасом к реке.

Еще через двое суток Дони ехал в купе поезда Москва-Барнаул.

Он никогда не любил самолетов – предпочитал, когда была возможность, путешествовать по железной дороге. Во время поездки всегда можно было отдохнуть, ну, или просто как следует выспаться.

Оставался последний из трех – Монасюк Анатолий Васильевич. Житель Барнаула, шестидесятилетний пенсионер и бывший школьный учитель.

Глава 8-я

Тем временем лаборатория изготовления сверхсложных процессоров (иначе – цех вакуумных камер) претерпела разительные перемены.

Значительное пространство вокруг пятой вакуумной камеры было освобождено – несколько камер демонтированы и перенесены на другие места, вокруг пятой были возведены звуконепроницаемые стены от пола до потолка.

Внутри образовавшейся комнаты у одного угла оказалась камера, над ней был помещен огромный экран компьютерного дисплея. Напротив, в противоположном углу был такой же экран, под ним – кресло и стол. Рядом располагалось считывающее лазерное устройство, второе, такое же – возле камеры.

Сейчас в помещении для переговоров – а это было прекрасно подготовленное помещение для переговоров, причем лазерный считыватель, предназначенный для работы с губами человека, сидящего за столом, был опробован, и показал отличные результаты. Русский техник, который участвовал в создании лазерной аппаратуры, садился за стол, бойко говорил по-русски, на его рот были направлены лучи сразу нескольких лазеров, а на экране над головой говорившего по экрану дисплея бежали строчки буквенного текста.

Когда придет время, и разговаривать придется с головой в камере, она сможет видеть на экране перед собой то, что ей говорит собеседник.

Такое же устройство (правда, не опробованное на практике, – и голова давно уже не появлялась в пятой камере, да и если бы появлялась – было решено лазерами ее пока не облучать) было смонтировано возле стола.

Фостер Дони вернулся из далекого сибирского Алтая через пять дней – назад он прилетел самолетом.

Как только была обработана последняя видеозапись с изображением Монасюка, из Изумрудной долины сообщили, что голова вновь появилась, но молчит – то есть, губами не шевелит, а как будто чего-то ожидает.

В огромном кабинете на тридцать втором этаже здания, в котором размещалось женевское отделение корпорации Бейтс Индастриз, собрались Гил Бейтс, Джанни Абрахамс и Фостер Дони.

Перед ними на экране медленно вращались вокруг оси сразу три человеческие фигуры – Монасюка, Василькова и Кравца.

Несмотря на различную одежду, небольшую разницу в росте и некоторые возрастные особенности (а они были, хотя разница в возрасте между собой у всех кандидатов не превышала и десяти лет) все мужчины на экране были разительно похожи. Особенно это касалось их лиц.

Гил Бейтс пожелал лично сопровождать Фостера Дони с визитом к иррациональной голове. По дороге из Женевы в Изумрудную долину, сидя рядом на сидении просторного лимузина, Дони спросил:

– Мистер Бейтс, может быть, вы посвятите меня до конца в эту историю? Из-за чего такой переполох – поездки по различным странам, траты средств, наконец, какая-то нездоровая спешка – что, все-таки, происходит? Что вам до этой головы, да еще и какого-то русского?

Бейтс молчал. Он смотрел в окно на проносившиеся деревья, холмы вдали, пасущихся на лугах коров. Потом негромко сказал:

– Знаете, Фостер, вы скорее всего узнаете все. Но тогда, когда для этого придет время. А пока… Давайте помолчим. И мысленно взовем к богу, чтобы один из трех оказался тем, кого ждет наша гостья из вакуума. Ведь русские живут и в остальных государствах, которые когда-то все вместе составляли Советскую Россию, и если ни один из трех не окажется тем, кого мы ищем, придется все начинать сначала, и искать теперь уже чуть ли не в десятке бывших советских государств. Я имею в виду базы паспортных данных… А это – плохо, поверьте мне.

Но искать больше никого не пришлось.

Дони сел за стол напротив камеры, в середине которой как бы висела голова. «Неприятное вообще-то зрелище, – подумал он. – Нечто из фильмов ужасов». На экране над головой Дони вспыхнуло изображение трех мужчин в полный рост, они медленно двигались, словно бы демонстрируя себя. Заработали лазеры, невидимые лучи касались губ Фостера Дони и гостя.

Стараясь говорить без акцента, Дони медленно произнес:

– Вы просили найти вас. Посмотрите, пожалуйста, есть ли здесь среди трех мужчин вы.

На обоих экранах загорелся текст на русском языке.

– Это номер три, – голова шевелила губами, а на экранах появились три русских слова. – Теперь вы должны сделать так, чтобы на вашем месте сидел этот человек. Я буду говорить только с ним.

Вакуумная камера внезапно опустела. Без звука, без искорки или вспышки света. Просто вдруг оказалась пустой.

И опознание, и переговоры завершились неожиданно быстро.

Опознанным оказался житель алтайского города Барнаула Монасюк.

Проблема была решена, однако так только казалось. На самом деле она еще только-только осознавалась Бейтсом.

Вопрос – а каким образом можно сделать, чтобы Монасюк Анатолий Васильевич оказался в Изумрудной долине в кресле перед вакуумной камерой номер пять?

Действительно, как?

Правда, сны уже не мучили Бейтса, но он в глубине души знал, что это – всего лишь отсрочка. И нужно было спешить – ему даже вспомнить было страшно, то, что снилось ему еще недавно, а уж переживать вновь такое из ночи в ночь – казалось страшнее смерти.

Сразу же после недолгого свидания с головой Гил Бейтс вместе с Фостером Дони заперлись в кабинете здесь же, в Изумрудной долине, и Бейтс ввел Дони в суть дела.

Конечно, он не рассказал ему всего. Но о своих снах и предсказании цыганки поведал, причем сделал особый упор на слова: «Неживой и живой могут помочь. Неживой научит, как, живой сделает. Если захочет».

– Вы теперь понимаете, что значит для меня эта голова. Если они с вашим Монасюком – те самые Неживой и Живой, то Монасюк – тот, кто поможет мне. И не одному мне. Но он должен это захотеть сделать по доброй воле. Как мы можем этого добиться?

Бейтс надолго задумался.

У Фостера Дони сейчас был тот самый колючий неприятный взгляд, который совершенно преображал его. Растягивая слова, он ответил:

– Мистер Бейтс, сэр… Для начала придется поехать в этот Барнаул еще раз. И пригласить его на работу, как говорят в России – за границу. За большие деньги.

Он – пенсионер, сэр. И далеко не старый – вы же сами видели. Думаю, проблем не возникнет.

На этот раз Бейтс думал недолго:

– Я дам распоряжение, чтобы вам в Москву перевели дополнительные средства. С документами у вас нет проблем, насколько я понял из вашего рассказа о поездке в Россию?

– Нет, сэр. Необходимые документы у меня есть – кое-что я сохранил с прежних времен.

– Помните о главном, Фостер. Никакого давления, все должен решить он сам, добровольно и без какого-либо принуждения.

Я распоряжусь, чтобы вас доставили в Женеву.

Незадолго до этих событий необычные явления затронули еще один уголок планеты – Гималаи.

Здесь внезапно глубоко внутри земной коры произошло нечто, до сих пор аналогов в истории науки не имеющее.

Внешне, на поверхности, это выразилось в легком дрожании горного массива, причем если бы кто-то мог наблюдать в это время с высоты происходящее, он изумленно заметил бы, что дрожанием охвачены скалы, хребты и горные перевалы как бы по некоей изогнутой местами линии. Дрожали не горные массивы целиком, колебания затронули лишь узкую длинную как бы полосу гор.

Те из жителей горных поселков, кто оказался на этой линии, не испытали особых неприятностей – повторимся и напомним, что колебания коры были несильными. Но люди явственно ощущали, что дрожание имело некую закономерность – оно напоминало раскачивание лодки, которое осуществляли два человека – то один тянул лодку за борт на себя, то это же делал второй, а в результате лодка раскачивалась из стороны в сторону. Говоря проще – дрожание гор имело явно выраженное направление колебаний в горизонтальной, но не в вертикальной плоскости. При этом явственно можно было различить четкую ритмичность, с которой раньше жители гор, к землетрясениям привыкшие, никогда не сталкивались.

Недоумение их было усилено совершенно необычным поведением животных и птиц. Во-первых, животные всегда заранее чувствуют приближение земных катаклизмов и убегают, но в этот раз…

Лишь после начала колебаний животные и птицы начали реагировать на приближающееся бедствие – птицы полетели, животные побежали. Но все они двигались вдоль этой невидимой линии колебаний, словно привязанные к ней – они не могли ни пересечь ее, ни удалиться от нее в сторону.

Явление это продолжалось не более пяти минут, после чего внезапно прекратилось.

И вновь животные повели себя необычно – они все разом успокоились и не спеша вернулись в места обычного обитания.

Газеты уделили происшествию в Гималаях не слишком пристальное внимание. Лишь два издания опубликовали интервью на эту тему. Корреспондент религиозного журнала «Голос Будды» сумел побеседовать с далай-ламой, и тот сказал, что необычность явления свидетельствует о проявлении воли Будды. «Мы будем денно и нощно молиться, чтобы понять его волю», – сказал верховный служитель.

Наоборот, весьма светская газета «Радуйтесь, люди!» (такие еще называют бульварными) поместила пророчество некоего колдуна-отшельника, живущего где-то в горах и почему-то вдруг объявившегося прямо в редакции газеты. Колдун (имя его не называется) сказал, что в Гималаях на границе Шамбалы столкнулись две древнейшие силы – Добра и Зла. Они не сражались – они просто столкнулись, и теперь в этом месте проходит граница влияния этих сил.

На вопросы отшельник отвечать отказался, но сказал, что эти силы чужды нашему миру, и если они не исчезнут – грядут страшные бедствия. Здесь журналист добавил свои комментарии – мол, это всегда так – раз столкнулись Зло и Добро – жди Армагеддона.

Заметка заканчивалась весьма фривольно – газета призывала радоваться жизни, пока не грянул гром, и поместила далее рекламы нескольких ночных клубов, в том числе – массажных и стрип-заведений.

Поздний май в Западной Сибири почти всегда – время жаркое. Но одновременно и весьма приятное – цветет повсеместно сирень, и сладковатый чарующий аромат цветов заполняет все. В городе Барнауле вечерами за столиками открытых кафе молодежь потягивает пиво, гуляющие заполняют городские аллеи, над которыми шумят кроны тополей и берез.

Великолепное время! Время, когда расцветают бутоны жизни, жизни во всех ее проявлениях.

Но все это мало волновало Анатолия Васильевича Монасюка. Он был домоседом, а сейчас, когда он, наконец, мог посвятить себя писательскому труду, он то сидел за столом с ручкой в руке, то – перед экраном компьютера, бойка стуча по клавишам клавиатуры.

Анатолий Васильевич начал писать роман. О жизни в советское время, которое представлялось ему идеальным.

Но роман – романом, а, как говорится, кушать хочется всегда. Взяв авоську и деньги, Анатолий отправился в магазин за покупками – в доме кончился хлеб, да и молочных продуктов нужно бы прикупить…

С этими незатейливыми мыслями он вошел в супермаркет, взял батон, упаковку масла и пакет молока и направился к кассе.

Работали две кассы, Анатолий встал в очередь, и тут какой-то неопрятно одетый мужчина грубо оттолкнул его и полез без очереди. В руках он держал две бутылки пива, а разило от него, как от пивоваренного завода.

От толчка Анатолий Васильевич выронил магазинную проволочную корзинку с продуктами, с трудом (расстояние от прилавка с кассами и турникетом было небольшим – все было сделано по принципу: в тесноте, да не в обиде) наклонился и стал собирать свои продукты. Тут кто-то быстро помог ему, потом со словами: «Ты чего это делаешь, дерьмец?» ухватил за шиворот пьянчугу и водворил его обратно от касс внутрь магазина. «Стань в очередь, как все, понял?»

Казалось, наказанный даже не осознал, что произошло – он вообще вряд ли понимал, за что подвергся наказанию. Не протестуя, он стал в очередь.

Тем временем заступник помог выпрямиться Монасюку и спросил его: «Вы как, не ушиблись? Пьянь чертова!»

Говорил мужчина с легким акцентом.

Анатолий Васильевич ответил нечто в смысле, что все в порядке, большое спасибо, не стоило, мол, и так далее.

После чего Монасюк расплатился и пошел домой, уже через минуту забыв о случившемся с ним.

Прошло два дня, и когда Анатолий Васильевич в очередной раз пошел в супермаркет за продуктами, он, входя, столкнулся в дверях с мужчиной, который выронил из-за столкновения бутылку водки.

Водка упала на асфальт, бутылка разлетелась в дребезги, а Монасюк узнал в пострадавшем того, кто совсем недавно оказал ему помощь и кому он, в общем-то, был обязан.

– Что же это такое, – сказал с отчаянием в голосе пострадавший. – Что за день – все вперемешку. Хотел отметить удачу, и вот тебе, пожалуйста!

Монасюк почувствовал себя виноватым вдвойне. Русский человек, лишив другого водки, уже чувствует себя сильно виноватым, но испортить человеку празднество, это уже, что называется, ни в какие ворота…

Далее воспоследовало то, что опять-таки возможно скорее всего именно в России – Монасюк и Янис Круминь, житель города Славгорода (и Барнаул, и Славгород – города Алтайского края) познакомились, купили не одну, а две бутылки водки, и отправились к Анатолию Васильевичу отметить знакомство, выпить и поговорить.

Вскоре на кухонном столе (в России любимое место для дружеских посиделок за рюмкой – именно кухня) стоял летний салат из огурцов и помидоров, шкворчала яичница-глазунья, приятно пахла нарезанная колбаса, а в кастрюле на плите, издавая аромат, варилась, булькая, картошка.

После нескольких рюмок разговор пошел ни о чем – и одновременно, обо всем.

Янис, акцент которого был почти незаметен, рассказал, что его отец был офицером-летчиком, служил в Славгороде, но теперь живет в Латвии – вернулся на родину, уйдя на пенсию. А Янис остался. И вот сейчас он получил работу за границей, в Швейцарии, сам он шофер, и родственники сумели пристроить его в крупную транспортную фирму. Зарплата – раз в десять больше, чем у нас, в России, если, конечно, валюту перевести в рубли.

Анатолий Васильевич на это ответил, что ему хватает денег и здесь, на родине. Пенсия, правда, небольшая, но ему немного помогает зажиточный родственник.

– Главное, – говорил Анатолий Васильевич – покой и возможность делать то, что я хочу. Вот сейчас пробую написать роман…

– А не поздно начинать в таком возраста? – удивлялся подвыпивший уже Круминь.

Монасюк принес свои книги по философии и ответил, что нет, мол, начал-то он давно, вот эти книги, написанные около десяти лет назад, есть даже в библиотеке конгресса США.

Пока он ходил в туалет, его собутыльник зачем-то быстро переписал названия и выходные данные книг на салфетке, которую спрятал в карман.

Анатолий вернулся, и они выпили под горячую картошечку с селедочкой еще по паре-тройке рюмок. Стало совсем хорошо, разговор пошел еще более свободный.

Выяснилось, что Янис знает несколько иностранных языков. На что Анатолий сообщил, что несколько лет назад неожиданно стал экстрасенсом и тут же продемонстрировал силу свой биологической энергии – положил на раскрытую ладонь листок бумаги, и тот немедленно начал сворачиваться в трубочку.

По мере того, как пустела вторая бутылка, разговор принимал все более сумбурный характер, и сводился в основном к тому, почему Монасюк не хочет поехать на работу за рубеж.

Словно бы кто-то Анатолию это предлагал.

Как бы то ни было, когда Янис Круминь вышел от своего нового знакомого на улицу и вдохнул напоенный сиреневым ароматом вечерний прохладный воздух, он с сожалением думал, что тот – упертый мужик, и вряд ли поедет куда-нибудь из этого уютного мирка, который себе создал. Причем – ни за какие деньги не поедет.

С таким результатом на другой день он возвращался в Женеву.

Сейдзе Сото беседовал с племянником в своем кабинете. На этот раз Тахиро было позволено сесть в кресло в присутствии дяди.

Как и у Бейтса, у Сейдзе Сото некоторое время не было сновидений, он хорошо высыпался, и был, как никогда, здоров и бодр.

Тахиро прилетел из Джакарты рано утром, и сразу же приехал в офис дяди.

– Рассказывай все по-порядку. Сначала – как дела у Тогу Накаямы в Джакарте?

– Пока он не смог узнать ничего нового. Мио Неру он разыскать не смог, обслуга дома Неру после отъезда хозяина разъехалась к родственникам – они устроили себе отпуска. Нанятый для охраны дома сторож – ничего не знает, он новичок, его наняли для этой работы со стороны, на время.

– А что на Того-Паго? И на этом новом острове?

– Там происходит что-то странное, дядя. Неделю штормило, а как только шторм утих, от острова в сторону Робертсвиля пошла стена тумана. Аборигены говорят, что это – впервые с тех пор, как остров поднялся со дна океана.

Но нам удалось узнать, что Каладжи Неру – там, на острове. А с ним – местный колдун – Туси. Проговорился один пьянчужка. И после этого – исчез. Может быть – утонул.

Я думаю, нужно подождать немного и идти к острову на лодке. В конце-концов, компас у нас есть, поплаваем, поищем, если нам повезет – найдем и остров, и Каладжи.

Сейдзе помолчал, подумал. У него было хорошее настроение, да и племянник, чувствовалось, старается.

– Тахиро, возвращайся. Пусть Накаяма продолжает работать в Джакарте, пока не узнает все о Мио Неру. Бесследно человек исчезнуть не может – пусть ищет эти следы.

А вы на Того-Паго дождитесь все-таки, пока сможете увидеть остров. Нельзя идти в океан в тумане, наугад – с океаном не шутят. Ждите. У нас есть время.

– Но раньше вы торопили меня, дядя.

– Обстоятельства изменились. Знаешь, я стал хорошо спать. Иди, возвращайся назад.

Не стоит Тахиро знать о ночных кошмарах. Тех, что были еще недавно.

Доклад Дони Гилу Бейтсу был безрадостным.

– Сэр, начну с главного – он не просто не хочет куда-либо уезжать. Он не поедет. Ни за какие деньги.

– Но почему?

– Видите ли, так получилось, что жизнь он прожил как бы напрасно. Он сам так считает. И именно теперь он начинает жить так, как ему хочется. Занимается тем, что ему нравится, ни от кого не зависит, никому не подчиняется и не должен выполнять ничьих приказов. Он доволен тем что есть, и ничего не хочет менять.

– Расскажите все очень подробно. Как вы познакомились, о чем говорили. Все расскажите, в деталях.

– Познакомиться с ним было нетрудно. Я нашел одного человека, за небольшую сумму он помог мне, как я ему объяснил, выиграть спор – разыграть одного человека в магазине…

Дони подробно рассказал обо всем. Когда он рассказывал, что у Монасюка не так давно проявились экстрасенсорные способности, Гил насторожился. Когда же Дони достал из кармана салфетку и сказал, что Монасюк одно время занимался философией и написал несколько книг о строении материи и Вселенной, что эти книги по его просьбе были отправлены в числе других и в библиотеку конгресса США, Гил Бейтс принял решение.

Не получится вот так, сходу убедить Монасюка приехать в Женеву. Но это означало лишь одно – новую попытку нужно подготовить тщательно, а для этого Монасюка необходимо узнать как можно лучше.

Он решил начать с философских трудов алтайского учителя.

– Ну, что ж, Фостер, вы отлично поработали. Думаю, с вашим новым знакомым вы встретитесь еще не один раз. Пока возвращайтесь к своим текущим делам. Сделаем перерыв – мне нужно кое-что предпринять. И сделать это самому.

По распоряжению Бейтса в библиотеке конгресса США специально нанятыми людьми были сделаны переводы всех трех книг Монасюка.

На исходе второго дня Бейтс, лежа на кровати в спальне, заканчивал читать третью. Книги были написаны легко читаемым языком, без обилия специальных терминов, и, судя по всему, предназначались для чтения обычными людьми. То есть это не были научные труды. Но вот то, что было написано в них…

Монасюк считал, что атомарная материя – не есть некая единая Сущность. То, что было когда-то до Великого Взрыва, в процессе которого образовались атомы, а через какое-то время – нынешняя атомарная материальная Вселенная, не исчезло в процессе этого преобразования. Монасюк считал, что наша материя имеет гораздо более сложное строение – в ней имеется составляющая материи, которая представляет из себя не преобразовавшиеся части прежних, доматериальных, Вселенных.

Монасюк приводит пример с растворенным в воде сахаром. Все вместе, вода и сахар – это единая сладкая вода. Но мы можем как-то познать и воду, и сахар, можем разделить их.

А вот разделить Материю и Нематерию мы не можем. Не можем также ни ощутить, ни познать доматериальную составляющую. Просто потому, что мы, материальные существа – вторичны. Наша основа – атомарная материя. Но в нас, и вокруг нас есть и та, древняя сущность. И она тоже играет какую-то роль в нашем существовании.

Какую – мы можем только догадываться.

Бейтс закрыл книгу и задумался. Теперь ему многое становилось ясным.

Голова в вакуумной камере, как говорит Клаузих, нематериальна. Ее как бы нет.

Если верить теории Монасюка, голова просто представляет из себя порождения древней, доматериальной сущности. Так что она вполне реальна.

С другой стороны, Монасюк – экстрасенс. В своих книгах он пишет, что экстрасенсорные способности – результат проявления доматериальной сущности.

Становилось понятным, почему голова и Монасюк связаны. А если учесть, что они похожи, как две капли воды… Гм-м, Мертвый и Живой?

Есть ведь теория, что те два десятка граммов, на которые облегчается тело человека в момент смерти и есть отделяющаяся душа. А если она состоит в основном из доматериальной сущности, тогда… Может быть, можно т а к о е назвать НЕЖИВЫМ? Что же, это будущее Монасюка? Если это он – Живой из предсказания цыганки?

Бейтс еще долго размышлял, лежа на кровати с книжкой в руке. Он перелистывал страницы, читая в который раз одни и те же строчки.

И постепенно решение созрело.

Пора было собирать всех.

В Женевском аэропорту Сейдзе Сото, прилетевшего на собственном самолете, Гил Бейтс встретил лично.

Они крепко обнялись – ведь когда-то, пусть и короткое время, они были друзьями. Но лица их были печальными.

Они не виделись около полувека.

Тем не менее, желание стать вновь близкими, как когда-то, было обоюдным.

– Как ты? – спросил Гил, держа руки на плечах Сото и всматриваясь в постаревшее (господи, насколько постаревшее!) лицо японца.

– Неплохо. Вот только мне кажется, что прошлое вернулось.

Гил взял Сейдзе Сото под руку, и они медленно пошли по взлетной полосе к стоявшим поодаль автомобилям.

– Значит, и у тебя тоже… Это сны?

– Да, старый друг. Да это и понятно – то, что мы втроем когда-то совершили, не может остаться безнаказанным.

Оба на глазах словно бы состарились еще на десяток лет – они шли медленно, шаркая подошвами по бетону. Голоса их звучали глухо.

– Но прошло столько лет… Жизнь прошла, неужели мы не расплатились сполна?

– Не знаю. Сейчас мой племянник пытается разобраться, что происходит. Но он – шалопай, хотя и по-своему хитер. Ведь мы не можем никому чужому ничего рассказать. Мы несли это в себе столько лет, мы не виделись с тобой все эти годы. Кстати, я думал, Паша тоже будет здесь?

Они подошли к автомашинам, шофер открыл дверцу, и Гил за локоток придержал садившегося в авто японца.

– Я решил подождать. И посоветоваться с тобой, – Бейтс усаживался на сидение рядом с Сейдзе Сото. – Есть кое-какие обстоятельства, которые, мне кажется, нам лучше обсудить вдвоем. Отдохни с дороги, а потом вечером все обговорим.

Они сидели в гостиной в квартире Бейтса в мягких креслах. На столике горела настольная лампа. Кофейник исходил ароматным парком, но чашки собеседников были пустыми.

Сначала Сейдзе Сото рассказал о снах, о том, что он разыскал несколько лет назад Каладжи Неру, о племяннике, который сейчас пытался попасть на вновь образовавшийся в океане остров и почему ему это никак не удается.

Бейтс слушал внимательно. Он начинал как-то увязывать до того ничем не связанные факты. И хотя картина никак не становилось ясной, некие взаимосвязи в происходящем с ними обоими четко образовывали единое целое.

Вот только целое чего?

– Когда у тебя прекратились ночные кошмары? – спросил он у Сото.

Сейдзе думал недолго.

– Около двух недель назад.

– У меня – тоже. Прочитай-ка вот эту заметку.

Он протянул японцу газету. Прочитав название «Радуйтесь, люди!», пробежав глазами передовицу, Сото улыбнулся и спросил:

– Ты читаешь такой мусор?

– Я приказал читать всю прессу и отслеживать только определенную информацию. Тут важно другое. Газета – тибетская, а нужная заметка – на второй странице, внизу.

Японец прочитал заметку о гималайских странностях и предсказании колдуна, сложил листы и спросил:

– Продолжай. Причем здесь Гималаи?

– А когда прекратились сновидения?

Японец задумался.

– Так ведь и этот твой остров в Океании – возник недавно из пучины. А у нас в результате небольшого землетрясения, которых, кстати, давно уже не помнят местные жители, появилась голова…

И он рассказал японцу, откинувшемуся на спинку кресла и от изумления широко раскрывшему глаза, все, что произошло в Изумрудной долине, о предсказании, о поисках, давших в результате русского Монасюка.

Он закончил тем, что показал Сото книги Анатолия Васильевича, рассказал о визите Дони в Россию, и закончил словами:

– Если в Гималаях сошлись некие вселенские силы Добра и Зла, если появление острова в океане, землетрясение в Альпах и появление головы – все это связано, то мы и Осиновский оказались вовлечены в такое… Я не могу подобрать слов.

И во всем этом может как-то разобраться лишь один человек. Но он этого – не хочет. А принудить его мы не можем, я теперь верю цыганке, а она дважды дала понять, что Монасюк должен захотеть приехать к нам и помочь нам добровольно.

Они оба молчали. Молчали долго. Потом Сейдзе наклонился над столом, налил в обе чашки кофе, прихлебнул из своей, и сказал:

– Гил, мы можем сделать только одно. Нужно изучить этого вашего Монасюка наиподробнейшим образом, разобрать на молекулы и рассмотреть каждую под микроскопом. Но сделать это незаметно для него.

У каждого человека есть слабое место. Воздействуя на это место, можно его уговорить. Заметь, не принудить, не заставить, а именно уговорить.

Пусть твой парень, Фостер Дони, займется этим. Он профессионал, уже знает Монасюка, бывал в России. Кроме того, он уже в курсе наших проблем, пусть и не полностью.

И давай поторопимся – мы ведь не знаем, что еще с нами вдруг начнет происходить. Какие испытания приготовило нам будущее…

Глава 9-я

Инструктаж Фостера Дони проводил Гил Бейтс сам, лично. Двое мужчин сидели напротив друг друга и, потягивая ароматный кофе, неспешно вели беседу.

– Фостер, – говорил Гил Бейтс, – я склонен не совсем согласиться с мистером Сейдзе Сото. Разложить человека на молекулы, тщательнейшим образом изучить каждую молекулу – это, может быть, и неплохо. Но где гарантия, что после этого, когда мы вновь сложим все молекулы, мы будем знать о нашем русском друге все, что нам нужно? Нам ведь, по большому счету, необходимо узнать слабые места этого человека, воздействуя на которые мы смогли бы переубедить его, возможно – изменить его желания и потребности.

Мне кажется, вам нужно будет нацелить ваших людей в Москве – вы ведь будете нанимать детективов в Москве?

– Конечно, сэр. Обойдется это значительно дороже, но Барнаул – провинциальный город, и там наверняка просто-напросто не будет нужных мне специалистов в необходимом количестве.

– Не стоит экономить – это не наш случай. Так вот, пусть ваши специалисты при изучении Монасюка обратят внимание на любые странности в его поведении, характере, отношениях с людьми – вы понимаете меня?

– Конечно, сэр. Это способ изучения человека не через типическое, а через лично-индивидуальное. В академии ЦРУ нам когда-то преподавали и тот, и другой методы.

– Отлично, Фостер, отлично! Значит, помните главное – малейшие детали поведения, психологии, которые выходят за рамки обычного ваши люди должны обнаружить, а вы – проанализировать.

– Не беспокойтесь, сэр. Мы найдем что-нибудь, что возбудит его интерес к поездке сюда, к нам.

– Тогда – с богом, Дони. В Россию вылетайте как можно быстрее.

Встретившись вечером этого же дня с Сейдзе Сото, Гил Бейтс сообщил, что работа по изучению Монасюка началась.

– Ты побудешь здесь, в Женеве, или полетишь обратно в Токио? – спросил его Бейтс. – Я хотел бы, чтобы ты участвовал теперь во всем, что касается этого дела.

– Я улечу завтра, но ненадолго, – ответил Сото. – У меня квалифицированные помощники, просто необходимо будет распределить между ними обязанности и регионы ответственности. Дела не должны страдать, ты ведь понимаешь.

– Конечно. Я думаю, Фостеру Дони – это мой человек, который полетел в Россию по нашему делу – понадобится не менее двух недель. Возможно и больше.

– Тогда я вернусь через десять дней. Ты сможешь проводить меня завтра? Мы так и не поговорили по душам.

– Сейдзе, друг мой… Наверное, по душам мы сможем поговорить, когда наступит конец нашему кошмару.

– Ты думаешь, он наступит?

– Ну, какой-то конец все-равно наступит. А проводить тебя я приеду.

Фостер Дони, сидя у телефона в знакомом кабинете в филиале корпорации Гейтса в Москве, изучал компьютерные базы данных и тут же звонил в различные детективные, аналитические и подобные им агентства.

Он собирал команду. Команду профессионалов, которые должны были выехать на Алтай и заняться скрупулезным изучением Анатолия Васильевича Монасюка – его прошлым, настоящим, его друзьями и знакомыми. И, конечно, им самим.

– Вы занимаетесь сбором информации о людях, которые интересуют ваших клиентов? – начинал он телефонный разговор.

Далеко не все детективные и информационно-аналитические агентства специализировались на том виде работы, которая была необходима Дони.

Его не интересовали специалисты следователи, розыскники – ему были нужны детективы, специализирующиеся на сборе информации, а не на раскрытии правонарушений.

Не зря говорят – в Москве есть все. И все, кто нужен.

Через день Дони смог назначить общий сбор в малом зале для совещаний офиса, в котором был его кабинет.

Фостер Дони поднялся на возвышение.

Перед ним в креслах сидели около десятка человек – молодые и пожилые, мужчины и женщины и внимательно смотрели на него.

– Итак, дамы и господа, меня зовут Фостер Дони, я представляю Бейтс Индастриз, и цель нашей встречи такова.

Сейчас в мэрии Москвы рассматривается наше предложение по открытию в России весьма перспективного предприятия и научно-исследовательского учреждения, которые будут заниматься улучшением экологической ситуации в Москве и в окрестностях города.

Уже сейчас мы занимаемся проверкой нескольких кандидатов на руководящие должности в наших новых структурах, так сказать – заранее намечаем круг подходящих нам специалистов.

Джанни Абрахамс, правая рука мистера Бейтса – думаю, не нужно вам говорить, кто такие эти люди… – Дони сделал паузу, окинул взглядом сидящих в зале, отметил понимание на большинстве лиц, и продолжил: – Так вот, мистер Абрахамс считает это новое направление в нашей деятельности весьма важным. Поэтому проверка кандидатов осуществляется очень тщательно, средств на это не жалеем, и привлекаем для работы лучших специалистов.

Ваша группа будем заниматься жителем города Барнаула, человеком немолодым, но, как нам представляется, весьма перспективным, Монасюком Анатолием Васильевичем. Пусть кто-нибудь возьмет распечатку установки на Монасюка.

Сидящий в первом ряду мужчина средних лет встал с места, подошел к подиуму и взял со стола пачку бумаги, – здесь были отпечатаны фотография, основная исходная информация о Монасюке – и раздал листы сидящим в зале.

– На выполнение работы, учитывая, что вам придется лететь за Урал, на Алтай, вам отводится семь, максимум – десять дней. Что вам предстоит сделать? Охватить опросом множество людей, с которыми Монасюк когда-то учился, работал, дружил. При этом каждый из вас будет заниматься не более чем одним-двумя людьми. И нам не нужна по итогам работы ваша версию психологического портрета Монасюка.

Да, каждый должен будет составить по результатам работы отчет, в котором вы укажете особенности его характера, сильные и слабые стороны. Но это – вторично!

Дони говорил, весомо роняя слова, и легкий акцент только придавал значимости сказанному им. В зале были тихо, его слушали внимательно.

– Первичным и самым важным для изучения – выявить особенности Монасюка. Отдельные факты, которые выпадают из линии поведения обычного среднего человека. Принесите эти фактики, а уж наши аналитики, изучив закономерности его поведения в ретроспективе, определят и его психологические особенности, и сильные и слабые стороны, а также сформулируют его поведенческую характеристику.

Вследствие этого вы должны стремиться не обобщать информацию, а максимально детализировать и индивидуализировать ее. Ваш первый вопрос должен быть примерно таким: «Нам известно, что Анатолий Монасюк – необычный человек. Вы не могли бы припомнить, а что вообще-то доказывает, что он – не как все?». Примерно вот так.

Тем самым вы будете давать установку собеседнику не на воспоминания общего характера, а на решения конкретной задачи – а действительно, если припомнить, что особенного было в Толе Монасюке?

В отчете можете высказать каждый лишь ваше мнение о сильных и слабых сторонах объекта изучения, его амбициях, преимущественных мотивациях действий. Но только – в общем виде, как ваше частное мнение и очень сжато.

А вот все, что свидетельствует о необычности Монасюка – поподробнее. И побольше фактов.

Вам понятна задача?

Некоторое время было по-прежнему тихо, потом в зале заговорили, и вскоре общей шум принял явственный характер недоумения, удивления, а возможно – и недовольства.

Потом в среднем ряду встал пожилой, хорошо одетый мужчина. У него было умное лицо, скорее – интеллектуала-ученого, чем сыщика.

– Господин Дони, я – из агентства «Независимые расследования». Позвольте представиться – Атаманов Георгий Валентинович.

Мы все здесь – смею вас уверить, не вчера родились, и люди в нашей профессии известные.

Все, что вы нам сейчас сказали – ложь. Либо вы проверяете не кандидата на должность директора вашего предприятия или исследовательского института – не знаю уж, что замыслил открыть у нас в Москве Гил Бейтс, но вас ведь совершенно не интересуют ни деловые качества этого Монасюка, ни опыт его работы – вам нужно что-то вроде компромата. Либо – вы нас считаете идиотами. Пенсионер шестидесяти лет, бывший школьный учитель – да какой это руководитель современного предприятия, да еще и – частного?

Мы все здесь знаем друг друга. Вы действительно собрали лучших московских детективов, но – не розыскников, а аналитиков. Вон только Николай и Лена Ручейкины – специалисты по наружной слежке.

Не знаю, как другие, а себя вслепую использовать я не позволю. Я так не работаю. Так что извольте объясниться.

Дони, как бы защищаясь, поднял ладони перед собой и сказал, смеясь:

– Успокойтесь, дамы и господа, успокойтесь. Положим, вы правы. Давайте переформулируем задачу.

Итак, в городе Барнауле есть человек. Мы, неважно кто – наниматели, скажем так, хотим, чтобы вы, никоим образом не показав Монасюку, что он – объект изучения, сделали то, о чем я уже сказал.

За это вы получите гонорар 10 тысяч евро каждый, кроме накладных расходов. Тот, кто сумеет получить особо интересную информацию, получит премию в размере еще 10 тысяч.

Подчеркиваю – премия предусмотрена не за скорость работы, а за тщательность.

Теперь у вас есть вопросы? Что-нибудь вызывает вашу настороженность?

Наступила тишина. Атаманов, подумав несколько секунд, посмотрел по сторонам на своих коллег, потом пожал плечами и молча сел на свое место.

– Господа! – «додавливал» детективов Дони. – Вы не делаете ничего криминального. Обычный сбор информации с аналитическим уклоном об обычном рядовом гражданине.

– Но зачем нужна информация такого рода об обычном гражданине? – спросил худощавый мужчина в светлой куртке.

Это был детектив из крупного агентства «Центурион», бывший офицер ФСБ. Дони знал это из соответствующего сайта Интернета, и был готов к подобному вопросу.

– Я мог бы ответить – а вот это не ваше дело, господа. Но такой ответ прозвучал бы оскорбительно, поэтому я скажу так – это – личный интерес Абрахамса. Я просто не знаю, чем он вызван.

В зале опять зашумели:

– Как-то это все – не очень…

– Что – не очень? Мы-то с вами знаем, что этот мужик был изучен под лупой, знаем заказчика, что же с ним может после этого произойти плохого?

– Ну почему обязательно плохого?

– А если хорошее – так он спасибо нам скажет!

– И все-таки тут что-то не то!

Дони опять поднял ладони, обращая внимание на себя.

– Решайте побыстрее. Кто не хочет – может уйти. Аванс можете оставить себе, это – за сохранение конфиденциальности.

Постепенно шум утих. Никто не встал и не ушел. Дони улыбнулся.

– Вам бы следовало тщательнее обдумать то, что я сказал. Неужели вы не обратили внимание, что нас интересуют странности и необычности в поведении объекта, а не то, что называют грязными привычками и вообще факты, которые компрометируют объект.

Что плохого в том, что мы хотим знать – каким он был? Что выделяло его их числа других? Что необычного есть в нем, такое, чего нет в обычных людях?

Вы готовы слушать задание дальше?

В зале заговорили, но общий смысл был – да, готовы, мол, продолжайте!

– Итак, – Дони достал из бокового кармана пиджака блокнот, открыл его. – Объекты опроса: школьные друзья, сокурсники по учебе в институте, лучше – из его институтской группы, коллеги по работе в милиции, коллеги по работе в школе, близкие друзья, близкие родственники.

Господа Ручейкины, вас я прошу остаться после всех, у вас будет задание для работы по вашему профилю.

Что касается всех остальных…

Дони достал блокнот, и, время от времени заглядывая в него, быстро раздал указания остальным. Каждый при этом получил необходимую для начала работы информацию – места учебы и работы Монасюка, время, когда Монасюк учился и работал в милиции, учителем в общеобразовательных школах.

Американец предварительно проделал солидную работу.

– Пройдите в бухгалтерию, это офис 23 на втором этаже и получите деньги на расходы. Прошу вести учет, после выполнения работы, перед получением окончательного расчета, каждый сдаст смету расходов и финансовый отчет.

Запишите телефоны для связи, – Дони продиктовал номер телефона в кабинете и своего сотового.

– И последнее. Информация, которую я вам дал – лишь исходная информация. Сориентируетесь на месте. В помощь в аэропорту к вам присоединится пара компьютерщиков. Ну, а необходимых для работы людей вам предстоит отыскать самим. Там, на Алтае.

Там же и определитесь окончательно, кто чем и кем займется – мое распределение задач лишь приблизительное. На месте, после того, как вы соберете всю, я подчеркиваю – всю необходимую для начала работы информацию, определитесь сами, кто кем займется.

Вылетайте сегодня же. И помните – Монасюк не должен ничего заподозрить.

Когда остальные вышли, Дони спустился с подиума, подошел к оставшимся Николаю и Елене Ручейкиным – специалистам по организации наружного наблюдения, сел рядом и сказал:

– А вам предстоит следующее…

Уже на девятый день Дони получил все собранные материалы, а также отчеты вернувшихся в Москву детективов.

Однако этому предшествовала кропотливая работа, которую осуществила его команда, работа тщательная и скрупулезная.

В аэропорту перед стойкой регистрации детективы познакомились с последними членами команды – двумя молодыми людьми – судя по характерной внешности – хакерами. Они были в «джинсе» и коже, с длинными волосами, а один в бандане.

– Сэм, – представился тот, что в бандане.

– Китт, – сказал второй, простоволосый.

У обоих в руках были тяжелые кейсы, судя по всему – с ноутбуками и другим необходимым оборудованием.

До Барнаула долетели комфортно и без приключений, так же легко сняли номера в центральной городской гостинице.

Приняв душ и переодевшись, собрались в номере у Атаманова.

– Народ, давайте организовываться, – сказал Атаманов. – Нам нужен координатор, который будет сидеть на телефоне, в номере, где будут работать Сэм и Китт. Все, что они смогут накопать полезного, координатор будет сообщать по телефонам тому, кому информация будет полезна. Связь, естественно, двухсторонняя.

Сэм и Китт тем временем разложили и собрали оборудование. Засветились два дисплея, замигали индикаторы на блоке связи со спутником.

– А мы готовы, – сказал Китт, бегая пальцами по клавишам. – Все, я в «сети».

– Тогда начнем, – Георгий Валентинович передал несколько листков Сэму, – ознакомтесь пока что, ребята.

Давайте выберем координатора, который сразу же и возглавит наше мероприятие.

Андрей Янович Мерц, худощавый, невысокий, с копной черных волос детектив из «Центуриона» предложил:

– А что, если ты, Атаманов, и покомандуешь нами? Как, люди, никто не против?

Собравшиеся, которые сидели кто в креслах, кто на краешке тумбочки, но большинство – на диване и кровати кивками и голосом подтвердили – да, мол, согласны, пускай покомандует.

– Тогда начнем с архивов. Ребята, – Атаманов обращался к компьютерщикам. – Во-первых, проверьте открытую базу данных Росгосархива – нет ли чего на Монасюка.

– А что мы ищем в Росархиве? – поинтересовалась высокая симпатичная брюнетка в дорогом костюме. Это была Ольга Сергеевна Пекшева, психолог по образованию, до недавнего времени – консультант одного из главков уголовного розыска МВД России.

Сейчас она работала аналитиком в крупном московском информационном агентстве.

– А вы посмотрите копию трудовой книжки Монасюка, Ольга Сергеевна. Он в 1982 году из начальника редакционно-издательского отдела аграрной академии вдруг перешел в сторожа автостоянки, судя по печати в трудовой книжке – какой-то задрипанной мелкой организации. Сопоставьте время, и данный факт.

– Думаете, диссидентствовал наш Анатолий Васильевич? – оживился высокий молодой парень в очках, пристроившийся на краю тумбочки – Орешин Сергей Михайлович из детективного агентства «Щит и меч» – бывший оперуполномоченный угрозыска.

– Ну, а чем черт не шутит? Давайте, предлагайте, что еще по архивам проверять будем?

– Ну, многое, – негромко сказал Мерц. – Во первых, институтский архив – список студентов его группы. И сразу через базу данных паспортного стола – кто из них жив, живет недалеко, ну, и адреса, конечно. В той же паспортной базе – адрес и место работы его дочери.

Во-вторых, архив народного образования. Адреса школ, где он работал, данные на его коллег, которые работали в одно время с Монасюком. В той же базе данных – школа, в которой учился сам Монасюк и его одноклассники. Он когда школу закончил?

Детективы зашелестели бумагой, потом Пекшева сказала:

– Вот! Первая запись в трудовой книжке – на работу поступил в 1966 году, в начале июля. Работал шофером Боговещенской районной автобазы месяц, потом уволился и сразу же поступил в пединститут.

– А как это он мог сразу после окончания школы работать шофером? – спросил кто-то.

– А вот! Это была хрущевская школа, мальчики! – Ольга Сергеевна многозначительно помахала в воздухе указательным пальцем. – Тогда школы, во-первых, выпускали ребят совершеннолетними, то есть по достижении 18-ти лет, во-вторых, каждый имел рабочую специальность. Наш – шофера-профессионала 3-го класса.

Так что нужно искать в архиве народного образования данные о выпускниках Боговещенской школы за 66-ой год, ну, а дальше – по протоколу: кто из них жив, кто где живет, и беседовать с одноклассниками Монасюка. Думаю, придется ехать в эту Боговещенку.

Кто нам еще нужен? Его нынешние друзья? Узнаем у дочери или у коллег по работе. Далее…

– Самое сложное – архив краевого управления милиции, – пробормотал еще один детектив из «Щита и меча» – Черкасский Виктор Викторович.

– А ничего сложного! – тут же откликнулся Китт. Он подвязал волосы повязкой с какими-то иероглифами и легкими касаниями пальцев трогал клавиши. На экране его компьютера быстро мелькали какие-то цифры, буквы, символы. – Чтобы получить данные о месте работы клиента в структуре милиции и о его коллегах, которые работали вместе с ним, нужно не более пары минут. Нас даже засечь не успеют, я вам ручаюсь! А все остальное о них узнаем в паспортной базе данных, а она не засекречена.

Работа закипела.

Лянина медленно шла по улице, посыпанной щебенкой и гравием, стараясь не наступать подошвами кроссовок на острые камешки. Рядом брел ее коллега из агентства Игорь Иванович Курявый.

В районном центре Боговещенке они находились уже второй день. Им пришлось проделать уйму работы, пока они, кажется, не нашли одноклассницу Монасюка, которая, как им сказал бывший соученик из параллельного класса, хорошо знала Тольку Монасюка, и вроде бы, они даже дружили.

Улица, где находился дом Степновых (такой была нынешняя фамилия Карасевой Светланы Ивановны – в далеком прошлом одноклассницы Монасюка) был на окраине поселка. К нему-то и шли под палящим дневным солнцем Лянина и Курявый.

Было не просто жарко – душно, похоже, надвигалась гроза. Но в комнате, в которой они оказались через несколько минут, было прохладно – окна ее заслоняли тенистые кроны берез.

Светлана Ивановна, круглолицая черноглазая женщина, несмотря на свои шестьдесят, оставалась красивой и моложавой. Скорее всего, потому, что сохранила девичью фигуру. Лика Николаевна про себя позавидовала ей – сама она, разменяв тридцать лет, начала полнеть. И хотя пока это не очень бросалось в глаза, Лика переживала по этому поводу.

– Присаживайтесь, – пригласила гостей Светлана Ивановна, подводя их к уголку отдыха. – Значит, вас интересует Толя Монасюк? А почему?

– Видите ли, нас наняли в московском представительстве Гила Бейтса. Вы знаете, кто это?

Светлана Ивановна пожала плечами.

– Кто-то из американских миллионеров?

– Скорее, миллиардеров. На его заводах делают компьютеры, бытовую технику, автомобили, корабли, да много чего.

Сейчас он активно осваивает наши российские просторы. Открывает фирмы, строит заводы. Ну, и работу предоставляет нашим гражданам. Анатолия Васильевича рассматривают на высокую должность, а таких людей тщательно проверяют. Особенно стараются выявить черты характера, которые выделяют его из числа других людей.

– Я ведь его только по школе помню. Да и то, если честно, многое уже забылось…

– Нас и интересуют школьные годы. Вот скажите, он был обычным, как все?

– Ну, нет. Он был как раз не как все. Как сейчас говорят, он, наверное, был неформальным лидером. Только знаете, лидер ведь старается выделиться, любит власть, а Толька наоборот, не любил выделяться. Он всегда старался быть, как все, но часто уважали его больше, чем других. За ум, за его идеи, выдумки.

Лика Николаевна и Игорь Иванович не перебивали ее. Светлана Ивановна ушла в воспоминания, чувствовалось по ее легкой улыбке, что воспоминания эти были приятными.

– …Знаете, он ведь был из небогатой семьи. Хотя и начальников. В одиннадцатом классе Толька ходил в школу в заштопанных сзади брюках – протертых, а тогда все жили скромно, и он, хотите верьте, хотите – нет, но носил такие брюки с полгода, и не комплексовал. А нам никому и в голову не приходило посмеяться над ним – да мы просто не замечали этого.

– А в чем проявлялось уважение к Анатолию?

– Ну, как же, вот, например, в одиннадцатом классе нас было сорок три человека. И из всего класса он единственный один сидел за партой, все остальные – по двое.

Лика и Игорь переглянулись.

– Ну, сидел один, и что?

– А-аа! – улыбнулась Светлана Ивановна. Нак щеках ее появились ямочки, и она как-будто помолодела еще на несколько лет. – Сразу видно, что вы не учились в те времена. В классах тогда сидели за партами, а не столами, и парты были каждая – на двоих. Все – парами, а Толька один сидел. Это, как сейчас говорят, была великая привилегия.

– Да в чем привилегия?

– Ну ведь все контрольные работы – и по математике, по физике, химии, биологии, темы сочинений по литературе на доске расписывались на два варианта. И все сидящие справа за партами – выполняли один вариант, все сидящие рядом – второй вариант. И если вы сидите справа – вам никогда не выполнять работу другого варианта, которую делает ваш сосед.

Лика и Игорь переглянулись и рассмеялись.

– Так Монасюк мог…

– Ну, конечно! Он один в классе мог выбирать вариант. Он же один сидел за партой.

Такая вот привилегия. Но у него были поблажки и от учителей. На физкультуру, я помню, он не ходил. Но что-то там делал, и четверки ему ставили. Или вот еще литература – в одиннадцатом классе он писал домашние сочинения не тематические, как задавали нам всем, ну, например: «Первый бал Наташи Ростовой» по «Войне и миру» Толстого. Ему разрешалось вместо этого писать собственные произведения – фантастические рассказы. И все эти рассказы наша учительница собирала и хранила.

– Что, такие талантливые были рассказы?

Светлана Ивановна вновь улыбнулась и как-то очень мягко сказал:

– Не знаю, но нам нравились. Да ведь у него все было не как у людей. Если сочинения – так собственные, если первая любовь – так такая, что за него переживала молодежь всего поселка. Уж так протекала она бурно и необычно.

И Светлана Ивановна рассказала, что после того, как девушка Монасюка, которая жила в городе Славгороде, якобы изменила Толе, возмущенные за него боговещенские парни долго били всех славгородских ребят, когда они появлялись в Боговещенке. В отместку.

– Ну, а в чем конкретно проявлялось его неформальное лидерство?

– Да во многом. Он мог придумать такое, что потом об этом говорили полгода. И всех заразить своей идеей..

В 1966 году, перед первым экзаменом – сочинением по литературе, Толя придумал фокус с цветами – он предложил притащить на экзамен столько цветов, чтобы банки с ними отгораживали экзаменационную комиссию от класса, и можно было легко списывать, если не знаешь тему сочинения.

Но где взять столько цветов? Тогда ведь у нас в поселке вообще цветы не продавали.

Был самый конец мая, еще цвели яблони, сирень, кое-где – черемуха. Но все эти цветы нужно было наломать без спроса, говоря проще – залезть в чужие огороды и палисадники и наломать ночью. Украсть, если говорить честно. И вот накануне экзамена мы вышли на промысел. А когда полезли в огород, с шумом, смехом, один Толя моментально понял, что сейчас произойдет. Он отошел в сторону, к плетню, и залег в траву.

А на наш шум хозяин выскочил из дома, выстрелил в воздух из ружья, мы все, конечно, опять же с хохотом перелезли через плетень, отбежали подальше, обнаружили, что Тольки нет, и стали ждать.

А он выждал, пока все успокоится, тихонько, стараясь не трещать ветками, наломал такую охапку сирени и черемухи, что ему пришлось перебрасывать ветки через ограду, а потом уже перелезать самому.

Ну, вот, члены комиссии наутро все шеи повытягивали, стараясь через верхушки букетов увидеть, как мы там пишем сочинения. И, конечно, кое-кто смог списать.

Вот такой он был. Знаете, у нас была девочка, Валя, она пела прекрасно. Так вот она на фотографии, которую Тольке подарила, написала «Будущему министру. Верим в тебя». Она это искренне написала.

Мы действительно были уверены, что Толю ждет большое будущее.

Да, чуть не забыла. Мы ведь в одиннадцатом классе его называли по имени и отчеству – Анатолий Васильевич.

Сказать, что и Игорь, и Лика были просто ошеломлены, значит, не сказать ничего. Лика спросила:

– Как это?

– А вот так. Анатолий Васильевич, так его называли многие одноклассники. И знаете, это получалось как-то само собой и звучало вполне естественно.

– А как реагировал он?

– А никак. Я вот думаю – кто первый так его назвал, когда, почему? Но как-то вдруг то один, то другой – знаете, это выходило как то само собой разумеющимся. А он – ничем не показывал, что ему приятно, но и не возражал. Как будто не обращал на это внимания.

И последнее, что, пожалуй, тоже необычно. Я не помню, чтобы он когда-нибудь с кем-нибудь дрался.

После известия, что одноклассники звали 18-летнего Монасюка по имени-отчеству, детективам казалось, что их уже ничто удивить не сможет. Но, как теперь было видно, они ошибались.

– Как – никогда не дрался? Вы же сказали, после измены его девушки всех ребят из городка, откуда она была, били…

– Били наши парни, сам Толька ни разу никого пальцем не тронул.

– Он что, был трусом?

– Скажете тоже! Нет, и нет. Понимаете, я вот только сейчас понимаю, что он всегда, не прячась за чужие спины, никогда никого не подставляя, как-то мог просто не драться. Не дрался – и все.

Да, за него дрались, но сказать, чтобы заступались – я не могу. Он никогда сам никого об этом не просил. Простите, я просто не знаю, как это объяснить.

Но Толька всегда был не как все.

Вы знаете, как он сдавал выпусные экзамены? Он учил только первые четыре билета по каждому предмету, и хотите верьте, хотите нет, но на всех устных экзаменах ему попадались билеты с номерами от первого до четвертого.

Вот так-то… Таким вот он был необычным.

Рассказ Светланы Ивановны продолжался.

– Да, – сказал Курявый, когда они с Ликой отошли от дома Светланы Ивановны. – Нам были нужны странности? Вот вам вагон и маленькая тележка необычностей и странностей!

– Да уж! – ответила Лика, прижимая к уху диктофон и проверяя качество записи. – Странностей у нас хватает…

Глава 10-я

– Вы были правы, – сказал, подходя к сидевшему за письменным столом Атаманову, Китт. – Монасюк в 1982 году был исключен, как тогда говорили, из рядов КПСС с формулировкой «За попытку ревизии марксизма».

– Нужно будет передать ребятам, которые будут говорить с друзьями и дочерью Монасюка, пусть поспрашивают, что это он там ревизовал, – пробормотал Атаманов.

Он читал материалы Ляниной и Курявого, но размышлял совсем о другом.

Его беспокоило, что никак не удастся оградить Монасюка от известий, что им НЕКТО интересуется и что его проверяют.

Ну, действительно, друзья детства, институтские сокурсники могут давно забыть о Толе Монасюке, да и после разговора о нем с некими незнакомыми людьми тут же о визите этих незнакомцев, скорее всего, и забудут.

Но уж нынешние друзья и дочь – они-то молчать не будут, они немедленно поднимут тревогу и сообщат Монасюку о каком-то странном интересе москвичей.

Нужно было немедленно что-то делать.

– Георгий Валентинович, – к столу подошел Сэм. – Институтские архивы в Барнауле переведены на компьютерные базы данных лишь начиная со студенческого выпуска 1980 года. А все ранешние – на бумаге. Так что нужно ехать в институтский архив и искать личные дела студентов.

– Дайте мне телефон Орешина. Он как чувствовал – уже поехал в институт.

Через полчаса Сергей Михайлович Орешин, предупрежденный, и, как следует из пословицы, вооруженный, явился в подвальное помещение педуниверситета, где был архив. Вооружен он был парой коробок дорогих конфет, бутылками коньяка и шампанского – вид оружия, которое он собирался использовать по обстоятельствам. Если архивариус – мужчина, ему можно будет презентовать коньяк и конфеты, если женщина – конфеты и шампанское. А если в архиве больше двух человек – пригодится все.

Ах ты, Россия-матушка! Нет, не может устоять перед таким вниманием русский человек… И уже через полтора часа Сергей Михайлович вышел из института с полегчавшей сумкой, имея необходимые данные на всех согруппников Монасюка, причем в поисках нужной информации ему активно помогли и заведующий архивом – по виду – пенсионер, и молоденькая архивариус.

Пришлось, правда, выпить с ними чаю с коньяком, после чего откупоренная бутылка и начатые коробки с конфетами за взятку сойти ну, никак не могли!

Орешин направлялся в штаб. Сэму и Китту предстояло через «сеть» по данным паспортистов установить адреса проживания нужных ему людей, проверить, кто жив, кто умер, кто живет в Барнауле, а кто уехал далеко от «альма-матер» сразу же после окончания учебы, или потом, позже.

Атаманов тем временем дозвонился до Москвы и потребовал срочного свидания с Дони. Личного, и уже поздно ночью находился в салоне самолета, летящего на Москву.

Орешин, после нескольких звонков и переговоров по телефону нашел, наконец, подходящего человека. Чернов Валерий Петрович, бывший работник краевого совета профсоюзов, ныне – как и Монасюк, вышедший на пенсию по возрасту, прекрасно помнил старосту своей группы Толю Монасюка и с удовольствием согласился встретиться и побеседовать с московским аналитиком. Правда, он после института не виделся с Толей, не знает вообще, где он живет, но помнит его хорошо. Для встречи необходимо проехать за 50 километров от Барнаула в соседний райцентр Петровск, но автобусы ходят каждый час, ехать всего-то минут сорок, и уже во второй половине дня, ближе к вечеру, Сергей Орешин сидел в беседке, увитой хмелем, во дворе собственного дома Чернова, и беседовал с хозяином.

На столике перед ними стояла бутыль изготовленного Черновым из смородины своего сада вина, два стакана и зелень на тарелке.

– Вы говорите, было ли что-то необычного в Монасюке? – начал Валерий Петрович после того, как вино было отдегустировано и стаканы наполнены снова. – Вы знаете, было. Я вот вам только два факта приведу.

Старостой Тольку назначил деканат буквально сразу же после зачисления. Предложили ему на выбор – или секретарь факультетского комитета комсомола, или староста группы. Ну, мы тогда молодые были, пацаны еще, своей выгоды не знали. А ведь Толька с красным дипломом закончил институт, секретарь институтской парторганизации его любил – он у нас преподавал политэкономию. Так что Монасюку прямая дорога светила в горком комсомола, а оттуда – и в крайком. Вы представляете, что это такое – быть лет в 25—30 секретарем крайкома комсомола?

Тридцатипятилетний Орешин представлял это, конечно, с трудом, но кивнул на всякий случай, что в смысле да, представляет.

– В общем, Толик, вместо того, чтобы выбрать комсомол, согласился на старосту группы. Я же говорю – молодые мы были, зеленые, все искали, где полегче…

Ну, да я не об этом. В общем, когда в сентябре нам выдавали первую стипендию, выяснилось, что одному студенту из нашей группы стипендию по какой-то ошибке не назначили. Просто кто-то в деканате то ли пропустил фамилию в документах для финчасти, то ли еще что – в общем, парень остался без стипендии. А он был после армии, мать – техничка.

Толька пошел в деканат, но ему там твердо сказали – ошибку исправим только после окончания зимней сессии. И Монасюк весь первый семестр отдавал этому парню – запамятовал его фамилию, он проучился два курса и бросил институт, свою стипендию. Получал в кассе – и отдавал.

– Но почему?

– А он считал, что раз он, Толька, живет в городе, с родителями, то проживет полгода и без стипендии, а тот был иногородний, жил в общежитии. В общем, раз он староста, то ему и нести ответственность. Вот так он решил исправить чужую ошибку.

– Действительно, странно…

– Да это мягко говоря! Специальность педагога он не любил, и профессию – учитель истории – тоже. А жил всегда – по собственным принципам. Но институт не бросил, доучился.

В 1970 году, на выпускных экзаменах члены комиссии оставили его последним в аудитории, когда все остальные уже экзамен сдали и вышли. Но мы за Тольку переживали и все стояли за дверью, гадая, почему и для чего его оставили последним.

У нас был очень уважаемый преподаватель, вел курс «История Востока». Он тем временем и говорит Монасюку: «Толя, я получил письмо из Москвы от профессора МГУ Крыжановского. Он пишет, вот, послушай: «Пришли пару ребят сибиряков, чтобы «делали» науку, блатные москвичи просто задавили, никто наукой заниматься не хочет».

И дальше предложил Тольке аспирантуру МГУ, внеконкурсную. Причем тема научной работы – южные и юго-западные славяне. Командировки в Болгарию, Югославию… И знаете, что сделал Монасюк? Давайте-ка выпьем!

Подняли в воздух стаканы, чокнулись, выпили еще самодельного вина, зажевали молодым укропом, и Чернов закончил мысль, сказав:

– Монасюк ответил нашей профессуре: «Спасибо вам, но я не могу принять ваше предложение. Дело в том, что я не люблю историю!» И это после того, как ему в деканате уже был выписан красный диплом!

Орешин только покачал головой, не находя слов.

– Самое главное, что Толька ведь не позерствовал, он действительно историю не любил. Его уговорили поступать в наш институт родители.

– Но почему ему никто не объяснил, что в жизни далеко не всегда делается то, что нравится. Чаще приходится – делать что нужно, необходимо – и неважно, нравится это, или нет!

– Ну, мы не были для него авторитетами, а никого взрослых, к чьему мнению Монасюк бы прислушался, рядом в тот момент не оказалось! Вот так вот!

– Ну, а вообще каким он был?

– Умным. Хорошим другом, старостой хорошим – никогда никого из-за пропусков лекций не «закладывал». Вообще его уважали…

Примерно то же самое говорили о Анатолии Монасюке все опрашиваемые.

Бывший инспектор уголовного розыска, коллега по совместной работе в милиции рассказал, что Монасюк, хотя по должности и был участковым инспектором, однако был талантливым розыскником. Поэтому его всегда включали в группу по раскрытию наиболее запутанных неочевидных убийств. Он был богат на выдумку версий, работал скрупулезно и поэтому ему поручали отрабатывать те направления работы по раскрытию преступлений, которые требовали дотошности, тщательности и, конечно, ума.

– Вообще участковых не используют в такой работе – это наша прерогатива, инспекторов угрозыска. Но тогдашний начальник райотдела милиции быстро понял, каков Монасюк, каковы его сильные стороны. И знаете, насколько я помню, лишь одно убийство из тех, по которым работал вместе с нами Монасюк, не удалось раскрыть. Только одно.

– Что еще вы можете сказать о Монасюке? – спросили его.

– Да он был странным. Нет, хороший мужик, но мог отчебучить такое…

Как-то раз мы, инспектора угрозыска, выпивали после работы. А из участковых в свою компанию мы принимали одного Тольку. И вот в разговоре кто-то сказал, что не пробовал никогда черной икры. Тут же выяснилось – а никто из инспекторов ее не пробовал.

Выпили крепко, но Монасюк как-то запомнил, что никто из его друзей по работе никогда в жизни не пробовал этой икры.

Когда через полгода, летом, его родители поехали в отпуск на юг, через Москву, он попросил отца, чтобы он в Москве купил две баночки этой икры.

Когда икру привезли, он сделал огромное блюдо бутербродов и пригласил нас всех после работы к себе домой. «На икру». Он скормил ее всю нам, и мы, помню, сидели у него за столом до утра, и, был грех, как были – выпивши, явились прямо от Монасюка на работу.

Атаманов, наутро прилетев в Москву, сразу же приехал на такси в офис к Фостеру Дони.

Дони не зря был бывшим разведчиком. Он сразу же понял, в чем суть проблемы.

– Вы считаете, – сказал он, выслушав Атаманова, – что нам нужна такая причина проверки, которая не только не насторожит близких Монасюка, но и естественным образом вынудит их молчать?

– Да, мистер Дони.

– Давайте еще раз посмотрим всю информацию по Монасюку. Ну, все установочные данные есть и у вас, просто у меня все подробнее… Так, чем еще прославился Монасюк… написал книги по философии, кстати, мистер Бейтс их прочитал и очень высоко оценивает…

– Стоп! – перебил его Георгий Валентинович. – А подробнее?

– Вот основные мысли из его трудов, это – на русском языке. Мистер Бейтс заказывал полный перевод на английский, но это некоторые выдержки из оригинала.

Следующие полчаса Атаманов читал напечатанные мелким шрифтом выдержки из книг Монасюка, потом ткнул пальцем в листок и сказал:

– Ну, вот то, что нам нужно. Монасюк считает, что на все негативные воздействия людей на окружающую среду наша планета реагирует. Он предполагает, что любой ураган, землетрясение, торнадо и прочее – это ответ планеты на какое-то негативное воздействие человечества на природу. Причем природе могут вредить в Азии, а откликнется это – штормом где-нибудь в Атлантическом океане.

– Что это нам дает? – спросил Дони.

– Ну, изменим слегка мотивацию проверки Монасюка. Его не рассматривают в качестве кандидата на должность на производстве. На самом деле мистер Бейтс прочитал его труды (и это правда!), и хочет попытаться практически проверить некоторых предположения автора. Очень может быть, что в океаны выйдет специально оснащенный корабль, который будет отслеживать реакцию планеты на воздействия людей. И в связи с этим мистер Бейтс поручил проверить, так сказать, что из себя представляет автор трудов, имея целью, возможно, поручить ему руководство научно-исследовательской лабораторией, которая будет обобщать результаты океанографических наблюдений.

– И как это сумеет заставить, к примеру, его дочь не проговориться отцу?

– Это очевидно. Мы объясним, что понравится Монасюк Бейтсу, или не понравится – еще неизвестно. Поэтому лучше Анатолию Васильевичу обо всем этом пока не знать – вдруг Бейтс передумает, ну, зачем расстраивать хорошего человека?

«Действительно, подумал Дони. А если кто-то и проговорится, так может, и лучше – когда Монасюка пригласят к Бейтсу, он подумает, что именно по данному поводу… Чем плохо?»

И он быстро прокрутил в голове все «за» и «против» – как будто выстраивалось все четко и перспективно.

Но вслух всего этого Фостер Дони, конечно, говорить не стал. Он лишь обронил:

– Пожалуй, это вот подойдет. И должно сработать. Только тщательно продумайте, что и как ваши люди будут говорить близким Монасюка.

И еще… Буду с вами по-возможности максимально откровенным. Мистер Бейтс действительно хочет пригласить Монасюка и попросить его выполнить одну работу. Но захочет ли Монасюк принять это предложение? В принципе?

Попробуйте выяснить это, очень аккуратно, у дочери и близких друзей Анатолия.

– Мы установили совершенно точно, что у него лишь один близкий друг.

– Тем более, Георгий, это необходимо сделать. Пусть перед последними встречами ваши коллеги подготовятся максимально тщательно…

Тем временем в Барнауле с отъездом Атаманова работа не прекратилась.

Еще два детектива Дима Сысоев и Виктор Черкасский обходили школы, в которых работал последнее время Монасюк и где по-прежнему трудились его коллеги.

В последней школе, из которой Анатолий Васильевич вышел на пенсию, «было пусто» – Монасюк держался особняком, работая с больными детьми на дому, вообще в школе появлялся лишь раз в неделю – заполнить учебные журналы больных детей, да еще приходил в дни получения зарплаты.

А вот в той школе, куда он устроился прямиком из гаража, где Монасюк работал сторожем, нашелся человек, хорошо его помнящий. Правда, отношений с Анатолием он последние годы не поддерживал, но знал его хорошо.

Он-то и рассказал еще один интересный и явно неординарный факт из жизни Монасюка.

Лет десять назад в этой школе образовывался независимый учительский профсоюз. В то время Анатолий Васильевич уже перешел в новую школу, где зарабатывал хорошо. И вот он сам предложил, а потом и сделал для нового профсоюза следующее.

Он написал Устав профсоюза, рекламную листовку и напечатал все это на собственные деньги. Просто как помощь, ни за что.

Когда председатель профсоюза спросил – а что мы можем тебе сделать, Анатолий ответил: «Вот уйду я на пенсию, вы мне какую-нибудь должность в вашем профсоюзе определите. Если ваш профсоюз развернется и вырастет».

– Ну и как, вырос профсоюз? – спросили московские детективы.

– Да ну, какой там! Да и сам Анатолий Васильевич вот уже больше десяти лет у нас не появлялся!

– А каким он был вообще?

– Необычным и дотошным.. Когда подвернулась возможность переквалифицироваться на работу с больными детьми, он не просто ушел в нее – он потратил много времени и сил и разработал свою методику работы с такими учениками. Очень интересную.

А вообще он как-то держался в стороне. Хотя, если просили, в помощи никому не отказывал.

Почти неделю чета Ручейкиных осуществляла плотное наблюдение, которое включало не только собственно наружное наблюдение, но и прослушивание телефонных разговоров.

«Наружники» записывали все наблюдения, до деталей. Именно систематизация деталей позволила Ручейкиным сделать весьма интересные выводы.

Может быть, благодаря их наблюдательности наиболее выпукло проявились весьма необычные черты характера и поступки Анатолия Васильевича Монасюка.

Такие, которые были свойственны, пожалуй, лишь очень немногим людям.

Вернувшийся на следующий день Атаманов пригласил к себе Ольгу Пекшеву и Андрея Яновича Мерца и ознакомил их с новой установкой – Мерцу и Пекшевой предстояло беседовать с единственным близким другой Монасюка Борисом Ковылевым и дочерью Оксаной Анатольевной Монасюк.

Распределение такое не было случайным – Оксана Монасюк по специальности была психологом, и именно Пекшева, сама психолог по образованию, должна была беседовать с ней.

Что касается Ковылева, то это был человек интеллигентный, тонко чувствующий. И здесь Мерц лучше всего подходил для встречи с ним, потому что внешностью, манерами поведения и разговора хорошо умел располагать к себе людей.

До конца работы в Барнауле оставалось два дня.

При первом взгляде на Ковылева Андрей Янович Мерц подумал: «Боже, как он похож на Ленина!»

Действительно, Борис Ковылев как две капли воды походил на фото молодого Владимира Ильича из книги «Юность Ильича», которая в 60—70-х годах огромными тиражами выпускалась в СССР и была непременной составляющей библиотечных фондов школ, да и не только школ.

На обложке книги была фотография, где молодой, темноволосый, но уже начинающий лысеть Ленин был обладателем коротенькой первой своей бородки. В целом – симпатичный молодой человек.

Борис Ковылев очень походил на «того» Ленина. Но ему было за пятьдесят, волосы у него были седыми, и по убеждениям он был не коммунистом, а сторонником демократов, причем – правого их крыла. Впрочем, для предстоящего разговора все это значения не имело.

Андрею Яновичу удалось расположить к себе собеседника. Борис прекрасно знал философские труды Анатолия Монасюка, и поэтому версия о возможном приглашении их автора миллиардером Бейтсом с целью проверить практически свои выводы настороженности у Ковылева не вызвала.

Правда, по своему характеру Борис был очень немногословен. Поэтому беседа с ним была трудной.

Когда она закончилась, и Мерц попрощался, он был уверен в следующем.

Анатолий Монасюк был хорошим другом, готовым всегда помочь, чем может. Он был также человеком слова и долга. Означало это следующее.

Тогда, в начале 80-х, когда Анатолий Монасюк написал статью и отправил ее в Москву, в частности – Андропову, никто не сомневался, чем эта затея кончится. Друзья (тогда у Толи друзей еще было немало) говорили: «Ну, и зачем ты это сделал? Зачем тебе это было нужно?» На эти вопросы Анатолий отвечал: «Если не я, то кто? И потом, мы любим болтать на кухне, когда примем по „сто“ граммов, как все плохо, коммунисты ничего не делают… Ну вот, я хотя бы попробовал!»

В то время в СССР прошел американский кинофильм «Полет над гнездом кукушки», где в одном эпизоде главный герой, дурачась, предлагает голыми руками оторвать от пола в кубовой огромную бетонную тумбу с трубами и вентилями. Он обхватывает ее руками, тужится и, конечно, даже сдвинуть ее не может. Дело происходит в «доме скорби», на него смотрят другие больные, и тогда герой кричит им: «Ну, чего вы смотрите, ну, не смог. Но я хотя бы попробовал!»

Философский смысл в том, что позднее, в минуту кульминации, эту тумбу срывает с места и выбрасывает в окно гигант-индеец – один из тех, кто видел попытку первого, «попробовавшего».

Мерц отметил про себя, что Монасюк-то, оказывается, романтик! А не просто человек долга.

Что касается верности слову, то Анатолий Васильевич был известен даже всем знакомым, а не только близким ему людям тем, что избегал давать честное слово. Он считал, что человек, давшый слово, обязан его выполнить. Не смотря ни на что.

Поэтому он, обещая что-то, говорил: «Я попробую». Это позволяло ему, когда он пытался, но не мог выполнить обещание, с чистой совестью впоследствии говорит: «Извините, я сделал все, что мог, но не получилось».

Так что из него было очень трудно вырвать обещание. Но если он обещал, или отказывал – он стоял на своем, не смотря ни на что. Если обещал сделать – он выложится полностью, выполняя данное слово. Отказал – его уже не сдвинешь с места.

Это качество отца хорошо разъяснила его дочь, Оксана.

Ольга Сергеевна Пекшева сумела создать атмосферу доверительного разговора. Вдобавок Оксана, в отличие от Бориса Ковылева, была человеком словоохотливым.

Для начала обе женщины пришли к общему мнению, что Анатолия Васильевича, конечно же, не стоит обременять надеждой, которая, очень может быть, так и не осуществится. Ольга Сергеевна пояснила, что Бейтс – человек импульсивный и потому – слабопредсказуемый. Он, конечно, хочет, чтобы именно Анатолий Васильевич возглавил научно-исследовательскую лабораторию по океанографии, но советники его убеждают, что для этого лучше подойдет ученый-океанолог с мировым именем, а такие есть. И кто знает, каким будет окончательное решение Гила Бейтса.

А вот касательно «честного слова» Монасюка…

Оксана сказала, что ее отец – человек крайне осторожный, в высшей степени расчетливый (в хорошем смысле). Он не предпринимает ни шага, не обдумав его и не просчитав возможные последствия.

Причем делает он это как-то автоматически, на подсознательном уровне. Главная цель при этом – не спровоцировать ни в коем случае негативных последствий.

При этом он – в высшей степени порядочный человек. Именно поэтому он избегает давать конкретные обещания – он считает, что пообещав – обязан слово выполнить.

Это противоречит таким его чертам, как расчетливость и педантизм…

Из дальнейшего диалога с Оксаной Монасюк:

– Сам он отзывался о себе, как о трусе. Но как бы сказать, на самом деле он просто крайне осторожен. И способен при этом на поступок. Да вот, не далее полугода назад был случай.

Он шел к своему очередному ученику-надомнику по улице с частными домами. И вдруг из открытой калитки выскакивает огромная овчарка и бросается к нему, пытается хватануть за ногу, и затем забегает вперед, разворачивается и бросается на него.

В долю секунды папа принимает единственно правильное решение – он срывает с плеча сумку, и размахивая ей, сам бросается на собаку с криком: «Убью!»

Перепуганный пес, поджав хвост, с визгом огибает отца и скрывается в своем дворе.

А вот потом… Потом папа больше ни разу по этой улице не ходил. Помолчали. – Оксана, а что еще вы можете сказать о папе? – Понимаете, жизнь у него так сложилась, что сделала его осторожным. Он ведь несколько раз лечил нервную систему в психиатрической больнице. И научился беречь нервы, избегать стрессов, ситуаций на грани опасности. По этой же причине он избегает обязательств, не допускает, чтобы его «грузили» сверх положенного, но и сам на других свои проблемы не перекладывает.

Ну, что еще? Он всегда был хорошим аналитиком. И он – прекрасный политтехнолог.

– Что вы имеете в виду?

– В 1996 году у наших алтайских левых появился шанс на выборах. Они воспользовались им и смогли победить действующего губернатора – демократа. Но может быть решающий вклад во время политкампании внес папа – предложил множество интересных идей, да и практическую работу всю сам выполнял – это по его методичкам проводились мероприятия избирательной компании по всему краю.

А когда его команда победила – он был единственный, кто не получил НИЧЕГО. Он верил на слово, ему пообещали на словах, мол, в случае победы мы все будем иметь все, мы же одна команда!

И знаете – они до сих пор имеют все! Все, кроме папы – сами они ему ничего не предложили, а для себя он никогда ничего требовать не мог. Только для других.

Теперь он не верит начальникам. Никому из власть предержащих!

Да, вот еще. Вы знаете, он очень жесткий человек. Не жестокий, он скорее – сентиментальный, но, как бы вам объяснить попонятнее… Он жесткий в смысле требовательности. И к другим, и к себе. Он помнит все, все, что ему сделали плохого или хорошего. Он не будет мстить, но он никогда не прощает предательства.

Ни другим, ни себе.

– А как это – себе?

– А вот это – очень личное, так что примеров – не будет. Просто если он осознает, что поступил подло, он накажет сам себя.

Ну, знаете, как когда-то верующие сами на себя накладывали наказание, кажется, епитимья называлось? Вот нечто подобное.

В дальнейшем разговоре Ольга Сергеевна узнала следующее.

Анатолий Васильевич Монасюк, где бы ни работал, всегда считался одним из лучших.

Например, еще в 80-х годах он после исключения из партии два года работал сторожем маленького гаража-автостоянки (машины на ночь ставились на открытой площадке). Сторожей было несколько, но именно в его дежурство шофера автобазы ставили на ночь на территории собственные легковые машины, так как знали – во время дежурства Монасюка все будет в полном порядке.

– Но ведь это – дополнительная ответственность?

– Конечно, – отвечала Оксана. – Но он терпел.

Когда он начал работать учителем в общеобразовательной школе, ему предложили специализироваться на обучении больных детей на дому. Но для обучения таких учеников учителям выделялось недостаточно времени, и проводить занятия с каждым нужно было у него дома, то есть ходить по квартирам.

Через пять лет отец разработал собственную систему обучения. Он написал и размножил как бы специальные учебники для обучения на дому. В них материал был краток, понятен, и работа по таким учебным пособиям позволяла легко укладываться в учебное время, выделяемое для проведения занятий. Кроме истории, он освоил такие учебные предметы, как географию, биологию, физику. Это позволило ему неплохо зарабатывать.

Но главное – все это позволяло работать без контроля со стороны руководства. Он же – педант, и человек долга, раз взялся за работу – значит, делает ее отлично. Ученики его любили, родители были благодарны, и он мог работать спокойно, без нервотрепки, которую создавали бесконечные проверки начальства.

Теперь понимаете, что я имела в виду под расчетливостью в хорошем смысле и педантизмом?

– Да-а, – протянула Ольга Сергеевна, – теперь понимаю. Можно ли о вашем отце сказать, что он может сделать любую работу, причем сделает ее хорошо?

– Да. Главное – чтобы он захотел за нее взяться.

– Наверное… Наверное, вы правы – главное, чтобы захотел…

Результаты более чем недельного наблюдения Ручейкиных подтвердили мнения остальных членов группы.

Монасюк педантично бросает автобусные билеты и ненужные бумажки в урны. Если рядом нет урны – он положит бумажку в карман, чтобы потом бросить ее только в урну, но ни в коем случае не просто на тротуар.

В местах общественного пользования, например – в транспорте вежлив до необычности – кондукторов, которые отрывали ему билетик, обязательно благодарит. Там же, на транспорте, всегда уступит место, поможет войти и выйти инвалиду или маме с маленьким ребенком.

Очень интересно ходит по улицам. Если скользко, никогда не идет на подъеме или спуске по кривой – всегда только по прямой, спустится, потом повернет под углом 90 градусов и идет дальше. Со стороны смотрится это очень странно.

Когда стемнеет – осторожен вдвойне. Если впереди кучка пьяных или просто молодежи – обходит далеко стороной. То есть – осторожен, расчетлив до крайности и исключает любые неожиданности…

Если ходит по тротуарам после дождя, никогда не наступит на дождевого червя-выползка.

Вообще не наступает на насекомых.

Вся эта информация, упорядоченная и систематизированная, через день легла на стол Дони в Москве.

Фостер Дони был доволен. Кажется, все обошлось прекрасно – они смогли «прощупать» со всех сторон объект, собрали всесторонне характеризующую его информацию. не насторожив его при этом.

Глава 11-я

Прямо перед обратным вылетом в Женеву Сейдзе Сото позвонил из Джакарты Тогу Накаяма.

Ему удалось-таки разговорить кое-кого из тех, кто не просто хорошо знал восьмидесятилетнего Каладжи Неру, но и подробную историю его жизни.

Это был бывший слуга Неру, человек, который давно уже оставил службу у хозяина и в весьма преклонном возрасте доживал в собственном домике в пригороде Джакарты.

Накаяма узнал о нем совершенно случайно.

Дожидаясь случая, он приохотился пить кофе в кофейне неподалеку от дома Неру. Бывший полицейский рассчитывал именно здесь познакомиться с кем-нибудь из обслуги Каладжи Неру, ведь выпить в обед кофе наверняка кто-нибудь из нужных Накаяме людей в ближайшую от места работы кофейню зайдет – быть не могло, чтобы этого не произошло.

Случай узнать нужную информацию предоставился как-то сам по себе. Владелец кофейни, который частенько скучал от безделья, когда клиентов за столиками на открытой веранде кафе почти не было, любил подсесть к кому-нибудь за столик и поболтать, что называется, «за жизнь».

Это был мужчина в годах, далеко за пятьдесят, и именно он дал столь необходимые Накаяме для продолжения работы сведения.

– Дожидаетесь кого-нибудь из дома Неру? – спросил он однажды, присаживаясь за столик бывшего полицейского с чашечкой кофе в руках.

– Почему вы так решили? – сразу же насторожился Накаяма.

– Вы у меня пьете кофе вот уже больше недели. Ничего, кроме кофе. И поглядываете на дом Каладжи, познакомились позавчера с охранником, а я случайно услышал ваш разговор.

Я уважаю Каладжи, как впрочем, и все, кто живет в этом районе. Он хороший человек. Как и многие здесь – частенько заходит ко мне выпить кофе. Мы здесь живем дружно, и стараемся уважать друг друга и помогать друг другу. Так что если вы замыслили против него что-то нехорошее – ничего у вас не получится.

– Уважаемый, – осторожно начал Того. – В сущности, я ищу не Каладжи Неру, я ищу его дочь. У него ведь есть дочь по имени Мио Неру?

Кофейщик задумался.

– Дочь у него была, она долго болела, а что случилось дальше – я не знаю. Зачем спрашивать человека о том, что является его горем? Вам нужно поговорить с Харишем Мосулом, бывшим дворецким Каладжи. Он уже давно не служит, состарился, но кому, как не ему, знать всю историю семьи – ведь он служил так долго, что даже я, когда открывал кофейню, а это было лет тридцать назад, помню его уже стариком.

– А где он сейчас?

– Я напишу вам адрес. Пару лет назад старый Хариш заходил ко мне – он приезжал зачем-то к бывшему хозяину, вот и оставил адрес. На случай, если его кто-нибудь будет спрашивать – мало ли, зачем может понадобиться человек, который работал и жил здесь так долго – наверное, больше полувека.

Так Накаяма «вышел», выражаясь профессиональным слэнгом, на нужный ему объект.

Он разыскал старого Хариша Мосула, и узнал от него все, что требовалось.

– Сото-сан, – докладывал он по телефону. – У Каладжи Неру была дочь – Мио Неру, но она умерла в психиатрической лечебнице. Старик-слуга сказал, что не знает, когда точно и где заболела девушка – по его словам, когда он году в 1960-м устроился на работу дворецким к Каладжи Неру, тот незадолго перед этим приехал в Джакарту откуда-то с островов, построил дом. А Мио Неру уже лежала в больнице, потому что при Харише в новом доме уже не появлялась ни разу. Сам Мосул бывал в больнице всего несколько раз, и говорит, что Мио всегда сидела в кресле у окна. Судя по словам старика, она находилась как бы в ступоре – никого не слышала, никого не узнавала. И молчала.

Мосул отвозил ей по поручения хозяина, когда тот не мог сам проведать дочь, кое-что из фруктов, лекарства персоналу, еще что-то – теперь он не помнит уже, что.

А потом Мио Неру умерла, ей было тогда больше шестидесяти лет.

Я побывал в больнице, но там строгие правила – они соблюдают жесточайшую секретность – это частная и очень дорогая клиника. Мне только удалось узнать за вознаграждение у медсестры, которая ухаживала за Мио Неру, вот что.

Мио у них была, лечилась много лет, но лечение результата не дало.

Однажды она как-будто пришла в себя, незадолго до кончины. Ее отец тогда привез с собой странного человека – кого именно, она не знает, видела его мельком. Но просветление Мио Неру было недолгим – сразу же после ухода Каладжи Неру и этого странного человека, уже на другой день, больная снова ушла в себя, перестала узнавать окружающих, а вскоре после этого – умерла.

– Сэр, – продолжал Накаяма, – я могу попытаться как-то разговорить лечащего врача, но это будет трудно.

Сейдзе Сото вытер платком пот со лба. Он уже знал все, что ему было нужно. И понял, что скорее всего, сны были лишь началом. Началом расплаты.

– Тогу-сан, – сказал он, – возвращайтесь. Все остальное узнают Тахиро и его люди на островах. Вы выполнили работу, выполнили ее хорошо, я распоряжусь, чтобы вам выплатили премию – вернувшись в Токио, свяжитесь с моей приемной, мой секретарь Ошими будет все знать. Примите мою благодарность. И оставьте ваш номер телефона моему секретарю – я ценю настоящих профессионалов.

Сото положил трубку. Он был уверен – бывший полицейский из желания и в будущем быть полезным ему, не станет болтать лишнего.

Прилетев в Женеву, Сейдзе Сото вернулся в свой номер в гостинице, который все это время оставался за ним, принял ванну, побрился и по телефону заказал в ресторане японский завтрак в свой номер.

И только после завтрака он позвонил Гилу Бейтсу, узнал у него, что человек из Москвы со всеми материалами уже вернулся в Женеву, а из Лондона вот-вот должен прилететь Осиновский.

– Мы можем собраться сегодня же, после обеда, и попробовать решить нашу проблему. Сразу же, как только Осиновский прилетит в Женеву.

– Хорошо, – сказал Сото. – Я буду ждать твоего звонка в номере.

Накануне этого дня произошли два события, подготовившие предстоящее совещание у Гила Бейтса.

Сразу же после возвращения из аэропорта Фостер Дони отзвонился своему хозяину. Бейтс попросил Дони ехать прямо в офис, не заезжая домой.

Гилу Бейтсу не терпелось ознакомиться с результатами поездки в Россию.

В офисе, в приемной, Фостер Дони работал с ксероксом.

Секретарь еще не пришла, и Дони пришлось самому готовить материалы для Бейтса. К тому времени, когда чисто выбритый, одетый в серый в полоску костюм Бейтс вошел в приемную, Дони уже сидел в кресле, просматривая утренние газеты, которые в приемную Бейтса приносили рассыльные около семи утра.

Папка с готовыми материалами лежала на секретарском столе.

– Как поездка? – спросил Бейтс, пожимая вставшему Дони руку.

– Неплохо, сэр. Все результаты – в папке. Мне присутствовать, пока вы будете знакомиться с ними?

– Читайте прессу дальше, – хмыкнул в усы Бейтс, открывая на ходу папку.

Он скрылся за дверями кабинета. А Дони позвонил в кафетерий через дорогу, который открывался в шесть утра, и попросил прислать с посыльным прямо в приемную Бейтса два кофе и несколько сэндвичей.

Он успел перекусить, закончил просматривать газеты и принялся за журналы, когда по громкой связи Гил Бейтс пригласил его в кабинет.

Дони сидел за столом напротив Бейтса и перебирал свой экземпляр подборки документов о Монасюке. Оба негромко обменивались впечатлениями.

– Экстрима он не признает, – говорил Дони. – Он не понимает смысла подобных рисков. В общем-то, это понятно, сэр, Анатолий Монасюк – педант, человек осторожный. Он все планирует и старается, чтобы все шло согласно его плану.

– Значит, не авантюрист, – констатировал Бейтс.

– Совершенно верно, Он – противоположность авантюристу. Только – жесткий расчет и четкое следование плану.

Бейтс задумался.

– А ведь в принципе такие люди уязвимы. Рано или поздно любой план дает осечку, и тогда можно легко сломать себе шею – свято веруя в план человек не готов к неожиданностям…

– Нет, мистер Бейтс. У меня сложилось убеждение, что он-то как раз всегда готов к любым неожиданностям.

– Обоснуйте-ка это!

– Не могу, сэр. Это задача для психологов. Но получается, что у него как-будто в голове компьютер – он постоянно все рассчитывает и все, что его окружает, держит под контролем.

– Ну, хорошо, – Бейтс сложил бумаги обратно в папку. – Сможем ли мы убедить его работать на нас?

– Он – из России, сэр. Они там – малопредсказуемые люди. Там человек если не захочет работать – он не будет работать ни за какие деньги. И это так, сэр. У них и социализм рухнул не только из-за того, что мы приложили к этому все усилия, но и потому, что большинство русских работали еле-еле, для видимости.

– А как он относится к нам, американцам?

– Он нас ненавидит.

– Но почему?

– Да потому, что справедливо полагает, что социализм разрушили, в частности, мы. Вы ведь читали его книги – он выступает за двухполярный мир, он считает именно такое устройство – наиболее гармоничным.

– Но ведь они сами отказались от социализма! Их Горбачев и Ельцин…

– Простите, сэр! Вам не кажется, что об этом лучше рассуждать политикам и журналистам? Монасюк американцев на бытовом уровне воспринимает вполне нормально, хотя и считает, что они, русские, и мы, американцы – разные, но так и должно быть.

– Но, если говорить в общем, какие бы полезные для нас черты Монасюка вы бы выделили в первую очередь?

– К позитивным, учитывая, что Монасюка мы разыскали в соответствии с пожеланиями нашего гостя из вакуумной камеры, я бы отнес верность данному слову, желание помогать слабым, ну, и то обстоятельство, что он – природный экстрасенс.

А к негативным – его упертость, упрямство, нелюбовь к власть предержащим. И самое главное – полное довольство тем, что у него есть.

Мы не нашли у него слабых мест, сэр. Пока – не нашли.

Сразу после этого разговора Бейтс отправил Дони домой, отдыхать, но предупредил, что он может понадобиться в любой момент.

А сам достал из стола свой старый, еще первый электронный органайзер, нашел в блоке памяти нужный телефон и позвонил по нему.

Он получил необходимую информацию, и уже через несколько минут дозвонился Осиновскому.

– Это Бейтс, – сказал он, когда в далеком Лондоне Осиновский снял трубку телефона. – Пора нам через столько лет снова собраться прежней компанией. Так что срочно вылетай в Женеву!

Женева. Зал для совещаний в центральном офисе Бейтс Индастриз, но теперь за столом для переговоров участников больше, чем прежде.

Кроме Джанни Абрахамса и Марии Оверман, за столом сидели Павел Абрамович Осиновский, Сейдзе Сото и Фостер Дони. Рядом с ними, а не во главе стола, сидел и Гил Бейтс.

Совещание длилось уже второй час, но особое неудобство ощущала лишь Мария Оверман – ей запретили курить, так как Сейдзе Сото не переносил запаха табака.

Сейчас наступил момент, когда утихли споры, были исчерпаны все доказательства и приведены все аргументы как «за», так и «против» и наступило время делового резюме – не окрашенного эмоциями, не оспариваемого никем вывода. Конечно, слово было за Оверман – аналитиком-профессионалом высочайшего класса, имеющего также диплом психолога.

– Итак, с кем мы имеем дело…

Монасюк – человек, с детства обладающий всеми качествами лидера, то есть сильным харизматическим характером, волей, умом, и заслуженно пользовался и уважением сверстников, и их признанием.

Одновременно, он – не авантюрист, а человек, исключительно расчетливый, планирующий все свои действия и не допускающий случайностей. Так что это, конечно, человек, СПОСОБНЫЙ нам помочь.

Но!.. К числу слабостей у таких людей обычно относят (если они есть!) некую сентиментальность и романтизм – и эти качества также свойственны Монасюку. Доказательство – стремление помогать другим даже в ущерб себе.

– Но позвольте, Мария, это единственная черта характера Монасюка, которую мы просто обязаны использовать, – запротестовал Осиновский.

– Нет-нет, господин Осиновский! – Мария энергично ткнула указательным пальцем в его сторону. – Я прошу вас просто представить себя сентиментальным романтиком со склонностью в ущерб себе помогать людям – вы стали бы тем, чем вы стали? Я имею ввиду ваши успехи в бизнесе?

Осиновский вынужден был лишь пожать плечами и развести обе руки – со всех сторон Оверман была, конечно, права.

– Господин Осиновский не ошибается в одном – если и пытаться уговорить Монасюка, то делая упор именно на его стремлении помогать людям.

И вот здесь я вновь должна сказать – но! Это качество, боюсь, осталось в прошлом. А сейчас…

…а сейчас в целом я бы охарактеризовала этого русского так.

Монасюк – это как бы закрытая система. Конструкция, замкнутая на себя. По сути, такая система это жестко огражденный от любого влияния извне некий внутренний мир.

Смотрите, у Монасюка совсем небольшой доход, но денег хватает как раз на то, чтобы удовлетворять все его потребности, поскольку они невелики.

Его жизнь сложилась так, что в ней было больше разочарований, чем радостей. Поэтому теперь у него нет какой-либо возвышенной мечты, а та, которая была – это была мечта о покое и стабильном, не нарушаемом никакими потрясениями ритме жизни. И эта его мечта сбылась! И именно потому, что это была его единственная мечта, он дорожит своим покоем и изо всех сил будет противиться всему, что может его нарушить.

Такого человека никому в принципе невозможно принудить работать на себя. Деньги его не интересуют, да и никогда особо не интересовали. Обращение к нему с воплем о помощи? Как я уже говорила, результата не будет – все т а к о е у него уже в прошлом.

Если только силой или обманом – но каков будет результат? Он – человек умный, по натуре – политик в высшем смысле слова, а значит – он просто притворится на время, что подчинился, а после этого, не торопясь, разработает такой идеальный способ уйти, что при этом еще и умудрится наказать вас же за насилие или обман.

Присутствующие переглянулись, их лица выразили разочарование. Чувствовалось, что от Оверман они ожидали совсем иного.

– Что же делать, Мария? – негромко спросил Бейтс. – Он жизненно необходим, причем на условиях добровольного согласия помогать нам.

Оверман пожала плечами.

– Знаете, – сказала она, собирая в аккуратную стопку разбросанные по столу перед ней бумаги. – На ум приходит лишь одно – найдите способ раскрыть, взломать его жизненную систему. Сейчас он защищает ее от внешнего мира. Так удивите его, огорошьте так, чтобы он раскрылся, на время забыл о своей защите.

Вот в этот момент, возможно, вы сможете использовать когда-то свойственное ему качество помогать другим, и вам удастся уговорить его помочь.

– Но чем мы можем огорошить его до такой степени?

Мария пожала плечами.

– Не знаю. Подумайте, он – мужчина, и вы мужчины. Так что найти способ предстоит вам.

Она улыбнулась и вышла из помещения. Мужчины остались одни.

Все молчали. Потом круглое лицо японца дрогнуло в улыбке.

– Господа! Кажется, я знаю, что предложить нашему русскому спасителю. Но я хочу, чтобы мы остались втроем – я, Гил и Осиновский.

Не обижайтесь, господа, но это – не вопросы бизнеса, это, я бы сказал – очень личное, касающееся лишь нас троих…

Когда Абрахамс и Дони, негромко переговариваясь, вышли Сейдзе Сото сказал:

– Рассаживайтесь поудобнее. Гил, я хочу попросить вас ответить мне на один вопрос.

Начнем немного издалека. Мои прибыли после уплаты всех налогов, расчета по займам и учета всех затрат составили примерно 50—60 миллиардов за прошлый год. Думаю, Гил, у тебя прибыль несколько больше, не так ли?

– Все так.

– Давайте теперь порассуждаем. Предположим, ты, Гил, пошел в магазинчик купить сигарет, пепси, жевательную резинку и пару журналов.

Ты взял с собой пятьдесят долларов бумажками и мелочью, купил все, что хотел, а когда вернулся домой и достал оставшиеся деньги, то машинально пересчитывая остаток, обнаружил, что не хватает доллара. Одного доллара.

Ты пересчитал еще раз, проверил карманы и обнаружил дырку в одном из них…

Осиновский и Бейтс рассмеялись.

– Сейдзе-сан, – сказал Павел Абрамович, – вот уже много-много лет мы не носим штанов с дырявыми карманами.

Сото также рассмеялся.

– Ну, это же так, просто предположение. Суть не в дырке, а в том, что в нее провалилась долларовая монета и вы ее лишились. Вопрос вот в чем – сильно ли вы будете переживать по этому поводу?

Бейтс и Осиновский переглянулись.

– По поводу потери одного доллара из пятидесяти? Вот нисколько не буду, – заявил Осиновский.

Бейтс кивнул, в знак согласия, но промолчал – он лучше Павла Абрамовича знал японца и насторожился.

У Сейдзе Сото было что-то на уме.

– Ну так как, Гил, – продолжал допытываться Сото. – Ты очень огорчишься пропажей?

– Ладно, Сейдзе, достаточно. Ты ведь понимаешь и сам, что ни один человек, наверняка имея вдобавок кроме этих пятидесяти долларов еще и счет в банке с может быть, тысячами долларов, не будет расстраиваться из-за потери одного доллара.

– Прекрасно. Тогда я могу предложить способ, как огорошить Монасюка.

Мы откроем три счета в банке по одному миллиарду долларов. И подарим их Монасюку. Просто так, ни за что…

– Минуточку, минуточку! – засуетился Павел Абрамович. – Вы можете давать хоть по миллиарду, хоть по два, а мои доходы составляют за год несколько… э-э, миллионов, вот! Так что я…

– Подожди, Павел! – сердито прервал его Бейтс. – Чего ты сможешь добиться таким способом, Сейдзе? Согласен, я могу позволить себе потерять один миллиард. И ты можешь, да и Осиновский – тоже. Помолчи, Павел, ты забыл сон, который тебе показали? Я не оговорился – тебе его именно показали! Напомнили кое-что из очень далеких прошлых времен, верно?

А теперь я напомню тебе кое-что еще. Это ведь из-за тебя мы с Сейдзе оказались в таком дерьме. А знаешь, что случилось с той девочкой? Сейдзе мне только сегодня все рассказал…

– Я сам узнал об этом вчера, – тихо произнес Сото. – Мы прокляты, и виноват в этом ты, Осиновский.

– Так вот, – со сдерживаемым гневом в голосе продолжал Бейтс, – девочка сошла с ума. И всю жизнь оставалась сумасшедшей.

И вот теперь нам не просто напоминают об этом, нас тоже потихоньку сводят с ума. Так что ты дашь деньги, как миленький!

– Дам! – Осиновский вскочил с кресла. Но только сто, нет, десять, нет-нет! Один миллион! Да кто он такой – этот Монасюк? Он тысячи долларов не держал в руках, зачем ему три миллиарда?

– Они нужны не ему! Это нужно для нас!

Гил, думаю, ты уже понял меня. Мы огорошим его невероятно щедрым даром, потом устроим ему свидание с головой из вакуумной камеры. И если эти два фактора не огорошат его настолько, что его можно будет попробовать уговорить помочь нам – то тогда его невозможно удивить больше ничем! И уговорить тоже!

Гилмори Бейтс на этот раз размышлял совсем недолго. Предложение хитроумного японца была настолько невероятным, настолько же и уместным и скорее всего – эффективным, что Бейтс лишь обронил:

– Ну, Сейдзе, ну, хитрец…

Через час Джанни Абрахамс и Фостер Дони получили инструкции и работа закипела вновь.

Были разысканы нужные люди, которые связались с необходимыми официальными лицами в России, подготовлен личный самолет Бейтса, создана группа для вылета в Россию, в Москву, а оттуда – в сибирский город Барнаул, где…

Анатолий Монасюк, бывший учитель муниципальной школы, с недавних пор – пенсионер, а следовательно – человек вольный и независимый в занятиях, возвращался из магазина домой. Свернув на аллею, проходившую рядом с городским холодильным хозяйством, он глубоко вдохнул прохладный воздух – узкая асфальтовая аллея была обсажена березами, которые своими густыми кронами образовывали полог над ней. Здесь всегда было тенисто и прохладно.

Анатолий шел медленно, помахивая авоськой с продуктами и наслаждаясь прохладой. Легкий ветерок шумнул над головой в кроне молодой березки, легко коснулся щеки Анатолия и понесся дальше. Воздушный смерчик обнаружил брошенную кем-то газету и зашевелил, зашелестел ею. Анатолий прижал газету носком кроссовки, наклонился и подобрал бумажный лист, скомкав его в руке в комок. Путь его лежал мимо мусорных контейнеров, в них он и собрался бросить газету.

Однако миновав кирпичную стенку, ограждающую автостоянку от контейнеров и бросая газету в мусорный ящик, Анатолий узрел возле собственного дома, который высился перед ним всего лишь в десятке метров, нечто режущее глаз. На тротуаре, загораживая проход к его собственному подъезду, стояли в ряд три черных сверкающих автомобиля – БМВ класса «Люкс» и два огромных джипа.

Вообще-то автомобили, стоящие возле подъездов дома, конечно же были не редкостью в нынешние времена. Но таких дорогих и таком количестве Анатолий Манасюк возле своего подъезда раньше не видел – он прекрасно знал всю автотехнику своих соседей.

Странно… Он подошел поближе, и странности продолжились – дверцы автомобилей стали открываться, из недр машин стали вылезать люди, и Анатолий понял, что хорошо одетые, при галстуках и в официальных костюмах (и это не смотря на летнее пекло) холеные мужчины прибыли, что называется, именно «по его душу»…

Так и есть – когда Анатолий приблизился к ним, один из них спросил:

– Извините… Вы ведь Монасюк Анатолий Васильевич, не так ли?

– Предположим… – почему-то острожно протянул Анатолий. – А в чем дело-то?

– Мы из Москвы. Вообще-то дело к вам вот у этих господ – это адвокаты из Женевы. Ну, а мы сопровождаем их. Я – Михаил Вайнфельд, вот мое удостоверение.

Наверное, Анатолий был не просто поражен – у него, что называется, от изумления поползла вниз челюсть.

Впервые в жизни он держал в руке документ, из которого следовало, что предъявитель его – руководитель отдела стран Центральной Европы Министерства иностранных дел России.

Глава 12-я

Сото, Бейтс и Осиновский сидели перед экраном телевизора в комнате отдыха офиса Бейтса в Изумрудной долине, потягивали напитки и смотрели телевизионные новости.

С экрана диктор рассказывал о положении в России. Показывали разрушенные наводнением на реке Лене дома, диктор говорил о нерасторопности властей, о хищении денег, выделенных правительством для ликвидации последствий наводнения, о быстро приближающейся в Якутии зиме.

– Полная неспособность управлять страной, полная неспособность… – бормотал Осиновский, глядя на лицо российского президента, говорящего что-то с экрана.

Сото и Бейтс тем временем говорили совсем о другом. Их не очень-то волновало сибирское наводнение.

– Все ли мы продумали? – тихонько говорил Сото Гилу.

– Думаю, да. Мы должны сыграть на его любопытстве и честолюбии, а эти качества свойственны любому человеку.

– А люди? Вы подобрали сильных профессионалов?

Бейтс улыбнулся.

– Не беспокойтесь. Людей подбирали Абрахамс и Оверман, это адвокаты из моего юридического отдела. Все будет хорошо. Нам остается только ждать.

– Что ж, будем ждать…

– Самолет уже в воздухе, если все прошло хорошо, – сказал, поворачивая к ним голову, Осиновский. Павел Абрамович, оказывается, слушал и диктора, и их. Не смотря на то, что нервничал больше других.

Самолет, в котором летели в Швейцарию Анатолий Монасюк и, как принято писать в газетах, «сопровождающие его лица», действительно находился в воздухе и пролетал как раз над европейской территорией России.

Анатолий Васильевич, закрыв глаза, дремал, лениво перебирая в уме все, что совсем недавно предшествовало этому полету.

Японец и американец не ошиблись – и любопытство, и честолюбие были основными факторами, которые обеспечили решение Анатолия встретиться с пригласившими его могущественнейшими людьми. Тем более, что обставлено было приглашение весьма мастерски.

– Мистер Бейтс прочитал все ваши труды, – негромко и очень проникновенно говорил один из адвокатов.

– Мистер Сото также считает вашу теорию фундаментальной в современной философии, – вторил ему второй адвокат, представляющий японского миллиардера.

Оба неплохо говорили по-русски, но словно бы ставя точку в каждой их фразе, эхом их поддерживал Вайнфельд:

– Именно фундаментальной, Анатолий Васильевич…

– Вполне возможно, – продолжал тем временем один из адвокатов, – выделение очень крупных грантов на практические исследования…

– Семизначные суммы, господин Монасюк, – вторил ему другой адвокат.

Не открывая глаз, Анатолий улыбнулся.

«Черта с два вы бы меня уговорили…, подумал он. Но если люди так подготовились – почему бы и не согласиться?!

Чем, в конце концов он рискует?»

«Группа убеждения» из Швейцарии действительно подготовилась очень серьезно и основательно.

Анатолию передали кредитную карточку, предложив тут же проехать и проверить ее действенность в банке. На ней лежали тридцать тысяч евро. Естественно, Анатолий этого делать не стал.

Ему передали конверт с десятью тысячами евро.

– Господин Монасюк! Мы осведомлены, что в России последние десятилетия простых людей могут и разыграть, и просто обмануть. Эти деньги – просто средство убедить вас в серьезности нашего предложения. А кроме того…

Его ознакомили о открытыми выездной и въездной визами – документы необходимо было вложить в заграничный паспорт Монасюка.

Ах, у него нет такого паспорта? Никаких препятствий!

По телефону из стоящей внизу автомашины был приглашен один из приехавших – молодой человек, который до этого момента дожидался своего часа внизу.

Из кейса был извлечен фотоаппарат, быстро организован необходимый для фото фон, Анатолия Васильевича сфотографировали, и к тому моменту, когда он начал здраво осознавать происходящее, молодой человек исчез, сразу после этого взревел мотор одной из машин, и Вайнфельд сообщил, что в ОВИР краевого управления милиции уже ждут люди, что через полтора, максимум – два часа загранпаспорт будет доставлен сюда, на квартиру Анатолия…

Только теперь Анатолий попытался оказать пусть слабое, но сопротивление и показать, что называется, характер.

– Позвольте, но я ничего пока не решил…

Слово «пока», использованное им, конечно же, было ошибочным. Оно свидетельствовало, что фактически-то Монасюк уже согласился, и теперь просто, что называется, «выламывается».

Слабое это сопротивление его было моментально сломлено.

– Мистер Бейтс прислал за вами свой самолет, – продолжал первый адвокат. – Он ждет в аэропорту.

– Мы сейчас оставим вас, чтобы вы могли позвонить дочери, решить вопрос с присмотром за квартирой… – подхватывал мысль первого второй адвокат.

И вновь окончательную точку поставил мининделовец Вайнфельд.

– А это, – он открыл свою папку и достал что-то из нее, – это авиабилеты с окрытой датой. Вот это – на любой авиарейс «Женева-Москва», а это – на самолет из Москвы в Барнаул. В принципе вы можете уже послезавтра быть дома.

– То есть вы будете совершенно свободны в своем выборе…

– Главное – вылететь сегодня, – продолжал монолог второй из адвокатов. – Мистер Бейтс и мистер Сото, который специально прилетел для встречи с вами в Швейцарию из Токио, уже ждут.

– Да что им от меня нужно-то? – наконец-то в полный голос вопросил Анатолий Васильевич Монасюк, осознавший вдруг, что вот только что, как говорится, «без него – его женили». Но второй адвокат, уже направляясь к двери, ответил лишь:

– Они сами вам все скажут. Не беспокойтесь!

И Монасюк не успел даже начать беспокоиться – дальше все завертелось в еще более быстром темпе.

Через полчаса Анатолий стал обладателем новенького загранпаспорта, затем переговорил по телефону с дочерью. Чтобы ее не беспокоить, он сказал лишь, что уедет на пару дней и позже позвонит ей и расскажет все подробно.

Комплект ключей от его квартиры у дочери были.

А уже через три часа он, пройдя без помех таможенную службу барнаульского аэропорта, сидел в уютном салоне в мягком удобном кресле самолета, взявшего курс на Женеву.

«Действительно, что я теряю? – думал, подремывая, Анатолий. Чем рискую… Я же мечтал когда-то помочь всем людям, хотел спасти для них наш мир… А если это и есть мой шанс? Ну, не весь мир спасти, но хотя бы помочь кому-то?

Да просто, в конце-концов, узнать что-то новое – разве одного этого мало? – он заворочался в кресле, устраиваясь поудобнее.

«Самое поразительное, что я не испытываю никакого беспокойства, словно бы не впервые лечу за границу. Как будто еду в соседнюю деревню к родственникам…»

И это, пожалуй, было действительно поразительным. Потому что по складу характера решение такого уровня, так легко и быстро принятое им, было ему ну, совершенно не свойственно.

В Женеве самолет приземлился еще затемно. Анатолий к этому моменту уже крепко спал весь последний час полета, и толком не проснувшись, был бережно, «под локотки» загружен в огромный автомобиль, который взял курс на выезд из города.

Его везли в Изумрудную долину. Сам он, впрочем, пока об этом не знал.

Но когда лимузин въехал в пригород Женевы, он уже проснулся, протер глаза, и жадно принялся смотреть на проносящиеся мимо дома незнакомой архитектуры. Город только просыпался, и был таким чистеньким, таким спокойным, уютным, удобным для жителей – чистые тротуары, блестящие тщательно промытые стекла окон зданий, неспешное движение первых автомобилей, проплывающих навстречу их лимузину – все навевало спокойствие и надежность, защищенность. Здешние жители, наверное, не знали стрессов и опасностей, которые давно уже стали постоянными спутниками жизни граждан другой, – отстоящей на тысячи километров отсюда, страны…

Лимузин въехал на возвышенность, и Анатолий оглянулся. Панорама города сзади была типично европейской – не было обилия небоскребов, зато наличествовало обилие зелени – Женева, по крайней мере своими окраинами, предстала перед ним сплошь укутанной кронами деревьев.

Но еще миг – и холм скрыл город. По бокам шоссе потянулись зеленые луга, кое-где – скопище строений ферм.

– Куда мы едем? – только теперь спросил Анатолий у сидящего на боковом сидении адвоката – представителя то ли американской части делегации, то ли – японской – оба были европейцы, в аккуратных костюмах при галстуках, кто был кто – Анатолий так и не научился различать. – Вы же сказали, что мы летим в Женеву?

– Господин Монасюк, вас ждут в Изумрудной долине – там находится комплекс производственных помещений корпорации мистера Бейтса и его офис.

«Понятно…», подумал Анатолий, хотя пока ничего понятно ему не было. Он продолжал смотреть в окно – о чем было говорить с пусть и высокопоставленными – но лишь служащими? Уже было ясно, что они ему ничего не скажут.

Пейзаж за окном – слегка всхолмленные долины, не походил на российский. Даже всем этим лугам была свойственная некая искусственность, окультуренность, что ли… Каждый кустик, да что там кустик – каждая травинка, казалось, говорили, кричали – смотрите, как нас любят, как за нами ухаживают, как нас берегут! «Естественности не хватает, природной дикости…», подумал Монасюк.

Автомобиль тем временем снизил скорость и въехал в поселок.

Пересаживание из автомашины в салон электромобиля, и дальнейший путь несказанно поразили Анатолия, но, видя изумление его, сопровождающие в нескольких словах объяснили необходимость произошедших процедур.

Электромобиль ехал по дороге, огибающей скалу. И вот тут произошло НЕЧТО – в какой-то момент Монасюк вдруг ощутил внутри себя некое неудобство, изменение. Словно что-то шевельнулось внутри него, какая-то часть организма словно бы дала о себе знать, как если бы инородный кусочек, например, осколок снаряда в организме раненого когда-то фронтовика вдруг шевельнулся.

Монасюк не испытал боли, скорее – некое недоумение. Он повертел головой – с одной стороны стеной вставала скала, а с другой был откос дороги, по которой бойко бежал электромобиль, затем – большой зеленый луг. Далее, на противоположной от дороги стороне долину обрамляли невысокие, поросшие деревьями скалы, у подножия которых лежало несколько не очень крупных обломков каменистой породы.

– Недавно было легкое землетрясение, – пояснил ему сидящий сбоку, который заметил, как пристально Анатолий рассматривает скалы. – Эти обломки – результат толчков.

Впереди уже открывалась панорама строений.

Они внимательно, молча рассматривали друг друга – трое сидящих в кресле холеных, в возрасте, но моложавых еще и здоровых на вид, в дорогих костюмах мужчин – и одетый в недорогой джинсовый комплект стоящий у двери Монасюк.

«Очень непростой человечек, – думал, внимательно разглядывая старенькие туфли Анатолия, Павел Абрамович Осиновский. – На вид – простачок, но что-то в нем есть…»

«И этот человек может нас спасти? – думал Сейдзе Сото. – Уж очень непрезентабельный. Я бы сказал – невзрачный.»

«Да, это, конечно – фигуры! – думал Анатолий, рассматривая, прищурившись, сидящую перед ним троицу. Он не скрывал настороженности – в конце концов, это он понадобился им, а не наоборот. – Что-то не верится, чтобы это были любители философских теорий, это скорее – ПРАКТИКИ. Ух, какие практики…

Что же им нужно?»

Настороженность его усилилась, и была замечена.

– Ну, наверное, вы нас всех знаете, – сказал Павел Абрамович. – Трудно перепутать мистера Сото и Гила Бейтса, не так ли?

Анатолий молча кивнул.

– Я буду переводить. Мы все говорим по-английски, но русским владею лишь я. Мистер Бейтс!

Еще несколько секунд назад Бейтс хотел начать со щедрых даров, легкого упоминания темы встречи, может быть – непринужденной беседы по типу: «Как сейчас живется в России? Как ваша здоровье?.. – и прочей чепухи, но вдруг совершенно неожиданно для себя сказал:

– Не соблаговолите пройти с нами в соседнюю лабораторию? Мы хотим познакомить вас еще с одним участником нашей встречи!

Осиновский с изумлением смотрел на него. Но справился с собой и перевел сказанное на русский язык.

– Пожалуйста… – протянул Анатолий. Он не имел представления, с кем его хотят познакомить, но про себя решил не удивляться ничему – в конце концов, паспорт с вложенными в него авиабилетами лежал у него в застегнутом кармане куртки, а куртку он крепко сжимал в руке.

На пороге у входа в цех вакуумных камер всех их уже ждал Ульрих Клаузих в белом халате. Он проводил их к проему, ведущему в огражденное пространство пятой камеры. Здесь было яркое освещение, внутри камеры уже было НЕЧТО, что именно – пока еще Монасюку видно не было.

– Голова появилась минут пятнадцать назад, – шепнул Бейтсу Клаузих. – Так что все готово.

Как будто по чьему-то приказу, все остались стоять у проема. Лишь Монасюк шагнул внутрь и замер в изумлении.

Как ни странно, он не испугался. Потому что что-то внутри него вновь дало о себе знать, и это на секунду отвлекло его. Но теперь он пристально разглядывал своего двойника.

А голова-двойник – в свою очередь, его.

Потом губы головы зашевелились, и Анатолий увидел загоревшиеся на огромном экране над головой буквы.

«САДИСЬ У СТОЛА. МЫ СМОЖЕМ ПЕРЕГОВАРИВАТЬСЯ ТОЛЬКО ТАК, БЕЗЗВУЧНО. Я БУДУ ВИДЕТЬ ТО, ЧТО ТЫ ГОВОРИШЬ, НА ЭКРАНЕ НАД ТОБОЙ, А ТЫ – НА ЭТОМ ЭКРАНЕ.

Анатолий молчал. Он постепенно приходил в себя, к нему возвращалось трезвое осознание происходящего. Он не думал почему-то о природе явления, которое не просто предстало перед ним, но и могло общаться, фактически – разговаривать. Он сел у стола.

«КАК МНЕ НАЗЫВАТЬ ВАС?» – спросил он.

Буквы текста дублировались на экране, который был расположен над головой и предназначались для собеседника СУЩЕСТВА.

«ДАВАЙ ДОГОВОРИМСЯ ТАК – Я ОБРАЩАЮСЬ К ТЕБЕ, НАЗЫВАЯ ТОЛЕЙ, А ТЫ КО МНЕ – АНАТОЛЬ. ВЕДЬ Я – КАК БЫ ТЫ, ТОЛЬКО В ИНОМ ПРОСТРАНСТВЕННОМ СОСТОЯНИИ.»

«В КАКОМ – ИНОМ?»

«ТОЛЯ, ЭТО – НЕВАЖНО. СОСРЕДОТОЧЬСЯ, ПОЖАЛУЙСТА. ТЫ УЖЕ ПОНЯЛ, ЧТО Я ТЕБЯ ЗНАЮ, Я ТЕБЯ ЖДАЛ. БОЛЕЕ ТОГО, ТЕБЯ РАЗЫСКАЛИ И ТЫ ТЕПЕРЬ НАХОДИШЬСЯ ЗДЕСЬ ПО МОЕЙ ПРОСЬБЕ. ТЕ, КТО ПРИГЛАСИЛ ТЕБЯ – ДЕЙСТВОВАЛИ В СООТВЕТСТВИИ С МОИМ ЖЕЛАНИЕМ.

ТЕПЕРЬ ВНИМАТЕЛЬНО ЧИТАЙ И ОСОЗНАВАЙ ТО, ЧТО Я ТЕБЕ СКАЖУ».

В этот момент для тех, кто стоял снаружи, проем словно бы закрылся. Никто из оставшихся снаружи, даже Клаузих, оборудовавший помещение камеры аппаратурой и знающий все оборудование до винтика, не знал, как это произошло. Проем просто закрылся, и все оказались отрезанными от всего, что происходило там, внутри, за преградой.

«ТОЛЯ, ТЫ ДОЛЖЕН ВНИМАТЕЛЬНО ВЫСЛУШАТЬ ПРЕДЛОЖЕНИЕ, КОТОРОЕ ТЕБЕ СДЕЛАЮТ, И ПРИНЯТЬ ЕГО. НЕ ТОРОПИСЬ, ПУСТЬ ОНИ ВЫГОВОРЯТСЯ, ТЫ СМОЖЕШЬ МНОГОЕ УЗНАТЬ – ТЕБЕ ЭТО ПРИГОДИТСЯ.

НО СДЕЛАТЬ ТО, О ЧЕМ ТЕБЯ ПОПРОСЯТ – НЕ ОСНОВНОЕ И НЕ ГЛАВНОЕ. В ПЕРСПЕКТИВЕ ТЕБЕ ПРЕДСТОИТ РЕШИТЬ ДРУГУЮ, ОЧЕНЬ ВАЖНУЮ ПРОБЛЕМУ.

ВПРОЧЕМ, ТЫ ЕЕ НАЧАЛ РЕШАТЬ, УЖЕ ВЪЕЗЖАЯ В ДОЛИНУ. ВСПОМНИ СВОИ ОЩУЩЕНИЯ».

«НО Я И ЗДЕСЬ ПОЧУВСТВОВАЛ…»

«НЕ ТОРОПИСЬ. ТЫ ВСЕ ПОЙМЕШЬ СО ВРЕМЕНЕМ. СЕЙЧАС ТЫ ПРИМЕШЬ ПРЕДЛОЖЕНИЕ И ТОТ ДАР, КОТОРЫЙ ТЕБЕ ПРЕДЛОЖАТ.

ОБУСТРОЙСЯ, ОСУЩЕСТВИ СВОИ СТАРЫЕ МЕЧТЫ.»

«У МЕНЯ ДАВНО НЕТ НИ ОДНОЙ МЕЧТЫ…»

«ТАК ВСПОМНИ МОЛОДОСТЬ. ВСПОМНИ, О ЧЕМ ТЫ МЕЧТАЛ ТОГДА, РАНЬШЕ. ТОЛЬКО НЕ ТОРОПИСЬ – И ТЫ ПОЛУЧИШЬ ВСЕ, ЧТО ХОЧЕШЬ.

ПОТОМУ ЧТО СНАЧАЛА – ДЕЛО, ДОЛГ.

А ПОКА КУПИ ЖИЛИЩЕ, И ВООБЩЕ РЕШИ ВСЕ ПРОБЛЕМЫ, КОТОРЫЕ МОГУТ ОТВЛЕЧЬ ТЕБЯ В ДАЛЬНЕЙШЕМ. А КОГДА ВСЕ ЭТО СДЕЛАЕШЬ – ВОЗВРАЩАЙСЯ. Я ОБЪЯСНЮ, ЧТО ТЕБЕ ДЕЛАТЬ ДАЛЬШЕ.

НА СЕГОДНЯ – ВСЕ. ДО ВСТРЕЧИ.»

Монасюк шагнул к выходу, и увидел ошарашенные лица стоящих снаружи.

Проход был вновь открыт.

Дальнейший разговор продолжился в офисе Бейтса. Но теперь все сидели за столом в зале совещаний, на столе стояли кофейник, чашки, стаканы, бутылки с напитками и блюда с бутербродами.

Кто-то из магнатов вспомнил, что Монасюк ведь – прямо с самолета, и, наверное, остался без завтрака.

Впрочем, трапезу с ним разделили все. Просто, если Анатолий Васильевич ел потому, что был голоден, то остальные решили перекусить, возможно, из солидарности.

Казалось, до приезда Монасюка все было переговорено, и не один раз; отрепетировано неоднократно и, как будто, учтены все возможные нюансы.

Были использованы знания и опыт Марии Оверман – выдвигался вариант сделанного Монасюку предложения, а Оверман, ссылаясь на данные из Москвы, выдвигала возражения, и тогда продумывался новый вариант гипотетического разговора.

Таким образом, готовились тщательно, но, как обычно и бывает в таких случаях, всего учесть невозможно.

Не смогли учесть всего и Сото с Бейтсом (Осиновский участия во всем вышесказанном не принимал – ему определили роль переводчика, и он ею довольствовался. Кроме того, размер его «взноса в общее дело», по мнению обоих миллиардеров, был просто смехотворным).

Одного они не могли предусмотреть – влияния на Монасюка самого факта общения с двойником.

Они не учли, что свидание Анатолия Васильевича с двойником из пятой камеры уже само по себе является таким потрясением, что ничто другое в этот отрезок времени его удивить особо-то уже и не могло. Ну, что может быть удивительнее встречи с самим собой, что может потрясти любого человека сильнее, нежели диалог, который состоялся в лаборатории вакуумных камер?

Правда, никто, кроме Анатолия, о содержании диалога не знал. На все вопросы после его встречи с головой Анатолий не ответил – Монасюку было ясно, что сказанное ему «гостем из ниоткуда», предназначалось лишь ему, и обсуждать содержание их диалога ни с кем не следует – иначе зачем было изолировать камеру во время встречи?

Поэтому, когда Бейтс озвучил, а Осиновский перевел, пожелание передать весьма крупные банковские счета Анатолию, причем просто так, в дар – ожидаемой реакции не последовало. Не было удивления, потрясения на лице гостя из России – хозяева были сами крайне удивлены, увидев, что Монасюк воспринял услышанное как нечто вполне заурядное, обычное.

Как будто ему каждый день дарили миллиарды!

Впрочем, они ведь не подозревали, что о чем-то подобном Анатолий уже был предупрежден.

Здесь уместно вспомнить, что расхожее утверждение о том, что «мент» -оперативник, гебешник или разведчик – это не профессия, а образ жизни и мышления, и таковых «бывших» не бывает – по большому счету истинно.

Анатолий Васильевич Монасюк, конечно, в глубине души был поражен величиной подаренной ему суммы денег, не так, конечно, как был бы поражен, не состоись его свидание с двойником Анатолем, но тем не менее. Однако внешне этого ничем не выразил.

Он не зря когда-то, работая в милиции, считался прекрасным розыскником-охотником. И он ничем не показал своего удивления. А вот настороженность на его лице немедленно после перевода слов Гилмори Бейтса явственно проступила.

– Господа, – острожно подбирая слова, сказал в ответ он. – Большое, конечно, спасибо, такой ваш подарок мне – невероятен, ни о чем подобном я никогда в жизни не слышал.

Но сразу возникает вопрос – что взамен? Скажу проще – что требуется взамен от меня?

– Но это – наш вам подарок, – вступил в разговор Сейдзе Сото. – И мы ничего не требуем взамен.

М Бейтс, и Сото не могли в этот момент не подумать, насколько оказались правильными выводы их людей о невероятной осторожности Монасюка.

И тут же джентльмены из высшего круга смогли также постигнуть и остроту ума своего гостя.

– Ну, значит вы что-то не потребуете, а попросите у меня взамен. Господа, весь мир знает вашу пословицу – бесплатный сыр бывает только в мышеловке…

И Монасюк принялся наливать себе в чашку кофе. Трое смотрели, как он это проделывает – Анатолий сполоснул свою чашку, вылил осадок от кофе, выпитого ранее, в одну из использованных ранее чашек, и теперь наливал кофе тоненькой струйкой – про себя Анатолий Васильевич в этот момент решал, как вести себя дальше. И решил – молчать и слушать. Слушать и молчать. Не они понадобились ему, а наоборот. Да и Анатоль советовал ему именно это.

– Ну, так я слушаю вас, господа. – Он отхлебнул глоточек кофе.

Осиновский, Бейтс и Сото переглянулись и решили идти в открытую. Им уже было ясно, что с таким человеком самое правильное – быть предельно откровенными.

– Вообще-то, – начал Гил Бейтс, – от вас зависит, наверное, умрем мы или будем жить…

И вот тут трое наконец-то смогли увидеть на лице своего собеседника удивление, а точнее – крайнее изумление.

Тем не менее Анатолий молча выслушал рассказ Бейтса о жутких снах, о том, что эти сны наводят их на мысль о том, что снами все не ограничится. О предсказании цыганки Бейтсу, о том, что об опасности предупреждал Сото токийский экстрасенс, с которым встречался японец.

Ему рассказали о появлении головы, о том, как предположили, что он и есть Живой и Неживой из предсказания цыганки, о том, как разыскивали Монасюка.

– Таким образом, мы уверены, что лишь вы способны оградить нас от этого потустороннего влияния, – закончил Павел Абрамович перевод рассказа Бейтса.

Монасюк покрутил чашку от кофе на блюдце. Троица с надеждой смотрела на него.

– Мы были вынуждены тщательным образом изучить вас, – продолжил рассказ Бейтса японец. – Не обижайтесь – но мы просто обязаны убедить вас помочь нам.

Да вы подумайте, Анатолий, сами. Ведь если разобраться, вся ваша жизнь – это подготовка к чему-то, прелюдия чего-то важного.

Как-то незаметно вы лишились почти всех друзей – ведь вы практически один.

Вы много раз могли сделать карьеру – но всегда почему-то отказывались от очевидно выгодных предложений.

Вы получили образование и профессию, которых не хотели – но почему-то ведь закончили именно учительский институт?

Вы скажете – так сложилась жизнь, но почему она именно так сложилась?

А ваши неординарные способности. Вы вдруг становитесь экстрасенсом. Но вдруг ли?

Как вы сдавали выпускные экзамены в школе? Словно бы под каким-то контролем свыше – словно бы вам кто-то помогал…

Вы становитесь прекрасным полицейским – и на волне успеха увольняетесь со службы. Но опыт, ваш опыт – он остается при вас!

У вас открывается что-то вроде дара предвидения. Чуть позже – вы становитесь экстрасенсом. Еще позже – пишете философские книги, причем уходите в такие дебри… Древние сущности, сложнейшее строение Вселенной – это что, случайность?

Тогда почему именно такой человек оказался нужен нашему гостю из бездны – я имею в виду голову в вакуумной камере? Нужен один вы из шести миллиардов человек?

А с другой стороны – почему голова появилась именно у нас? Ведь могла, наверное, появиться прямо в вашей комнате в этой вашей Сибири…

– Мистер Монасюк, – вновь вступил в разговор Бейтс. – Получается, что вся ваша жизнь была подготовкой к тому, чтобы решить нечто важное, вроде нашей проблемы. Хотя что это я – подозреваю, что вам предстоит решать проблемы гораздо более важные – ведь для чего-то явилась к нам эта голова, и именно вы потребовались ей. Ну, не для того же, чтобы просто спасти нас троих!

Сейдзе Сото поставил окончательную точку в уговорах, сказав:

– Наши деньги, которые мы передаем вам – не плата. Мы просто хотим, чтобы вы имели возможность не думать ни о чем, не отвлекаться на житейские мелочи. Ведь деньги способны решить любые проблемы, по крайней мере – на бытовом уровне.

Монасюк внимательно посмотрел на сидящих перед ним. На него с надеждой смотрели три пары глаз. Правда, одна из них была, что называется, «с хитрецой» (в народе это называется словом «плутоватая»). Но…

Он вспомнил недавнее свидание с Анатолем и его слова: НЕ ТОРОПИСЬ. ПРИМИ ПРЕДЛОЖЕНИЕ, ПРИМИ ДАР, КОТОРЫЙ ТЕБЕ ПРЕДЛОЖАТ. СО ВРЕМЕНЕМ ТЫ ВСЕ ПОЙМЕШЬ…

«Но ведь я явно ввязываюсь в нечто, что может попросту погубить меня! Такие деньги не дают просто так… А мне – за шестьдесят, да и здоровье – так себе…

А с другой стороны – что толку так скучно жить…

Так рискнуть – или не рискнуть?

ПРИМИ ПРЕДЛОЖЕНИЕ, ПРИМИ ДАР…»

– Хорошо. – Анатолий принял решение. – Я попытаюсь помочь вам.

Он уже все решил. И быстро прокручивал в голове то, что необходимо сделать сразу, прямо сейчас.

– Сейчас я хочу, чтобы мне предоставили переводчика, специалиста по финансам, который будет вести мои банковские расчеты и хозяйственные дела, и маклера по торговле недвижимостью в Женеве.

Он широко улыбнулся, увидев, как исчезает напряжение с лиц трех пожилых мужчин.

– И давайте, наконец, поедем в банк! – сказал Монасюк то, что от него так долго ждали.

А Осиновский добавил:

– И пусть нам принесут шампанского!

Пока пили шампанское, служащие Бейтс Индастриз в течение часа разыскали необходимых Монасюку специалистов. Об этом доложили Гилу Бейтсу, Бейтс спросил Анатолия Васильевича, где он хотел бы встретиться с ними. «Да прямо в банке», ответил Монасюк. – Только переводчик пусть ждет меня на въезде в Женеву. Нужно ведь поселиться где-то, вот мы с ним и найдем приличный отель, а после этого сразу же приедем в банк».

Договорились встретиться в Женевском национальном банке через четыре часа.

Анатолий рассчитывал успеть за это время также сделать самые необходимые покупки в магазинах. Например, бритву, зубную щетку и пасту и прочие необходимые мелочи.

К стыду своему он так был выбит из колеи стремительностью отлета из дому, что взял с собой только документы и деньги.

Бейтс, Сото и Осиновский наведались в лабораторию вакуумных камер, хотя Гил и убеждал японца и русского в том, что голова все равно не станет с ними общаться. И он вдвойне оказался прав. Почему вдвойне? Да потому, что, во-первых, голова с ними действительно не общалась, а во-вторых, ее вообще в лаборатории не оказалось.

Клаузих сказал им, что гость из камеры исчез сразу же после встречи с русским, и с тех пор не появлялся.

После этого троица села в электромобиль, потом пересела в лимузин и не спеша направилась в Женеву.

Примерно в это же время на другом конце Евразийского континента, на архипелаге Того-Паго, произошли события, о которых еще долго шептались жители города Робертсвиля.

А произошло здесь вот что.

Накануне трагического дня пелена тумана, закрывавшая с юга океан уже не один день, после восхода солнца неожиданно растаяла. С нетерпением ожидающие этого момента на берегу трое японских туристов-рыбаков тут же погрузились в моторную лодку и взяли курс на виднеющийся вдалеке остров, несколько лет назад поднявшийся со дна океана (после катастрофических событий 2004 года).

Никто так и не сумел узнать, что же произошло в океане, но поздним вечером, когда спала дневная жара, с океанских просторов потянуло прохладным ветерком и на небе зажглись яркие тропические звезды, а чуть позже – над горизонтом выглянула полная луна, жители Робертсвиля, прогуливающиеся по набережной и любующиеся белопенными океанскими волнами, легко накатывающимися на береговой песок и с шорохом откатывающимися назад, вдруг услышали несущиеся откуда-то издали крики.

Сначала на океанском просторе ничего видно не было, но потом к человеческим крикам присоединился стук мотора лодки, и сбившиеся в толпу на берегу люди увидели быстро приближающуюся к берегу моторку японским туристов. Причем, когда лодка приблизилась, все увидели, что японцы не только кричат, но и размахивают руками, словно бы отмахиваясь от чего-то, причем один из них отбивался веслом.

Как только неуправляемая моторка врезалась в берег, все трое туристов с воплями выпрыгнули на берег и бросились по откосу набережной прочь от кромки воды. В их криках звучал какой-то вовсе уж нечеловеческий ужас, они карабкались по плитам набережной с невероятной скоростью и моментально оказались среди расступившихся людей, которые ничего не могли понять – позади японцев ничего и никого не было.

Вырвавшись из толпы, троица разделилась. Один рванул направо, но споткнулся и упал, ударившись при этом головой о камень. Скорее всего, при этом он потерял сознание, так как уже не кричал.

Двое остальных очень быстро побежали сначала по центральной улице городка, затем они вырвались в пригород, и оставшиеся на берегу еще некоторое время слышали крики, но людей уже видно не было – дорога, по которой они бежали, скрывалась в кустарниковых зарослях, которые заканчивались на высоком обрыве, внизу под ним шумели океанские волны.

Крики оборвались внезапно, и собравшиеся на набережной люди поняли, что оба перепуганных японца скорее всего, сорвались с обрыва и упали на камни.

В это время на набережную уже выехали обе патрульные машины полицейского управления Робертсвиля. Одна затем осторожно поехала по дороге, ведущей к обрыву, а патрульные из второй, переговорив с народом на набережной, спустились к причалу и, погрузившись на полицейский катер, отчалили, направляясь в открытый простор океана.

На следующий день местная газета поместила короткую заметку о происшествии. Объяснения, которые были даны ночным событиям, выглядели так.

Двое японских туристов упали с обрыва и разбились на береговых камнях. Третий был помещен с местную больницу. Поскольку он был без сознания, то дать какие-либо объяснения пока также не мог.

Начальник полиции выдвинул предположение, что туристы высадились на остров, который был скорее всего вулканического происхождения, и там надышались какого-нибудь отравляющего газа, что и вызвало у них помешательство, сопряженное с галлюцинациями.

Такие случаи иногда происходили на вновь поднявшихся со дна островах в этом регионе земного шара.

Но те, кто близко наблюдал тем вечером происшествие, шептались, что поведение японцев напоминало поведение людей, реально видевших нечто ужасное.

Через несколько дней пришел в себя третий – оставшийся в живых. Он назвался Тахиро Сото, но говорить о том, что произошло в океане, отказался наотрез.

А вскоре улетел на родину, в Японию.

Часть 2-я

Проникновение в неведомое

2003—2007 годы

июнь 2007 года – август 2007 года

Глава 13-я

Колдун Туси Кхрна появился в Робертсвиле несколько лет назад.

Был он родом с острова Гаити, что тщательно скрывал, причем имел серьезные основания для этого.

Он жил на окраине Робертсвиля, в хижине, которую построил собственными руками. Впрочем, тропический климат позволял жить вообще на открытом воздухе, поэтому жилище Туси было фактически четырьмя столбами, оплетенными гибкими лианами, вырубленными в близко подступающих к окраинам города зарослях; что же касается крыши – то это был деревянный каркас, накрытый пальмовыми ветвями.

Хижина эта своим видом сильно отличалась от жилищ местных жителей, даже – бедняков, но тут уж Кхрна ничего поделать с собой не мог – на Гаити он родился в подобном обиталище, вырос, прожил свои молодые годы. И теперь даже его очевидное желание затеряться на просторах Океании, в местной среде, не могло заставить его отказаться от привычной для себя окружающей его обиходно-бытовой обстановки.

Почему Туси Кхрна прятался от кого-то, в чем причина, заставляющая скрывать свое гаитянское происхождение? Все просто – Туси Кхрна был жрецом вуду.

Но как полицейский – не профессия, а образ жизни, так и последователь зловещего африканского культа – плоть и кровь черных страшных сил. Человек, пришедший к вудуистам, однажды впустив в себя эти силы, так до смерти и оказывается их частью.

В своих снах Туси часто видел гаитянский пальмовый лес, слышал крики попугаев и оказывался на лесной поляне недалеко от городка Лионгардена, расположенном на побережье океана.

Он вновь переживал вудуисткое камлание, слышал стук «там-тамов», выкрики толпы последователей культа, исполняющих под бешеный рокот барабанов ритуальный танец.

Клекотал черный петух, которому перерезали горло ритуальным ножом, кровь лилась на фотографическое изображение очередной проклятой жрецами вуду жертвы, и Кхрна, потрясающий ножом, просто-таки чувствовал вкус крови из чаши, к которой прикладывались поочередно все участники колдовского действа…

Нужно заметить, что подобные темные дела – не редкость на Гаити.

Когда-то французские колонизаторы с очередной партией рабов случайно завезли на остров представителей небольшого африканского племени, обитавших в глубине лесов Берега Слоновой кости.

Именно в этой местности Африки находились развалины некоего капища, по времени относящегося к давно исчезнувшей цивилизации.

Теперь уже никто не сможет узнать, как колдун африканского племени овладел древними черными знаниями, но факт остается фактом – на Гаити оказались особые условия, и когда он оказался в толпе рабов, привезенных на далекий от Африки остров, африканский культ быстро распространился в среде рабов.

Может быть, этого бы и не произошло, если бы несколько семей французов-колонизаторов не поощряли своих рабов, исповедующих в открытую новую черную религию и развивающих свое умение.

Например, именно на Гаити был придуман состав порошка, позволяющего умерщвлять людей и превращать их после смерти в зомби – живых мертвецов, абсолютно лишенных воли и поэтому становившихся покорными рабами чернокожих рабов-гаитян.

Причем особое изощренное удовольствие жрецов вуду, владеющих умением создавать зомби и использующих их труд на расположенных в труднодоступных лесных чащах плантациях, состояло в том, что чернокожие колдуны-рабы зомбировали БЕЛЫХ.

Именно белокожие зомби, становившиеся безвольными мертвоживыми куклами чернокожих рабов, позволяли последним как бы мстить белым таким образом за унижения, испытываемые от своих французских хозяев, которые не то, что не считали чернокожих людьми, но относились к ним, как к животным.

По некоторым версиям современных историков Туссен-Лувертюр, во время Великой французской буржуазной революции поднявший восстание рабов на Гаити, именно потому и был долгое время неуязвимым, что являлся колдуном вуду, причем сильным колдуном.

Как бы то ни было, традиция сохранилась, поэтому Туси Кхрна, один из жрецов вуду, как и его предшественники в далекие времена рабовладения, очень любил, выбрав на городской улице красивого белого парня, проследить за ним, дунуть где-нибудь в безлюдном месте своей жертве в лицо магический порошок и затем, после похорон, через некоторое время откопать и оживить зомбированного покойника.

И еще один белокожий становился мертвоживым рабом в лесной чаще, на плантации колдуна.

Но однажды Кхрна совершил ошибку, как оказалось – роковую. По незнанию он убил и украл тело сына начальника полиции Лионгардена.

На его несчастье, именно в этом управлении двое полицейских не так давно лишились детей, павших, по всеобщему мнению, в результате происков вудуистов, которых среди жителей города было несколько десятков.

А так как за неделю до гибели Жюля, сына комиссара Люмьера, в окрестных лесах исчезли два полицейских детектива, которые искали следы трупов детей своих коллег, то последнее событие вызвало взрыв возмущения.

Родители погибших, друзья и просто коллеги пропавших полицейских решили поступить не по закону, а по справедливости.

Вооружившись автоматами, ночью, они проследили за вудуистами, которые собрались на место своих обычных черных действ, и просто-напросто расстреляли всех в упор огнем из атоматического оружия.

Затем на краю поляны был аккуратно срезан и снят зеленый дерн, вырыта глубокая яма, в которую побросали трупы мертвых вудуистов, предметы их зловещих ритуалов, щедро полили бензином и подожгли. Все время, пока тела превращались в пепел, из ямы раздавались жуткие крики. Тогда кто-то из полицейских бросил в яму с огнем сначала одну, потом вторую гранату. Вслед за этим туда полетели десятки гранат, и лишь после того, как тела разорвало на части, крики утихли. Но через некоторое время из ямы вдруг поднялся клуб особенно черного дыма, который принял форму какой-то фигуры, быстро унесшейся в лес.

Когда все сгорело, яму закопали, сверху аккуратно уложили ранее снятый дерн.

С подъхавшей машины сгрузили огромный каменный валун, который водрузили прямо на середину коллективной могилы вудуистов.

После этого, здесь же, Люмьер, построив всех участников в шеренгу, подходил к каждому и брал именем Христа клятву, что все происшедшее останется навечно лишь их тайной.

Никто не знал, что все это видел Туси Кхрна, который случайно перед расстрелом отошел в лес, чтобы справить малую нужду, и, стоя за деревом, увидел крадущихся полицейских.

Он упал на землю и замер. Он увидел все. А его так никто и не заметил, как и то обстоятельство, что именно в сторону Туси улетел дух из пламени, который не исчез в лесу, а слился воедино с единственным оставшимся в живых жрецом вуду.

Когда поляна опустела, Туси Кхрна дождался рассвета, потом украдкой, таясь от всех, добрался до порта и незаметно для экипажа сел на ближайший отправляющийся из Лионгардена океанский грузовой корабль.

Когда его обнаружили, то решили использовать в качестве палубного матроса – не выбрасывать же зайца за борт…

Судно шло через Средиземное море и Суэцкий канал в Индонезию.

Так Туси Кхрна оказался в маленьком городке Робертсвиле, на архипелаге Того-Паго, и лишь здесь постепенно почувствовал себя в безопасности.

Но вот во сне иногда он вновь переживал видение горящих в яме, корчащихся и кричавших тел, и тогда, проснувшись, весь день ходил, пригибаясь и прячась от всех…

Но уже через день забывал о своих страхах.

Важного гостя принимал Павел Абрамович Осиновский в своем кабинете в лондонском офисе.

Он вылетел в Лондон сразу же после встречи с Монасюком. Причиной послужил звонок из Москвы.

Давний сторонник Осиновского, волей случая оказавшийся в кремлевской администрации, причем рядом с президентом России и в немалой должности, позвонил Павлу Абрамовичу и потребовал немедленной встречи.

Карл Иванович Лициус, эстонец по национальности, но россиянин по гражданству, занимался в администрации президента России иностранными делами.

Сам по себе звонок от него был событием чрезвычайным – Карл Иванович был очень осторожным человеком, встречались они с Осиновским лишь один раз в год, когда Лициус с семьей уезжал в отпуск отдохнуть на исторической родине – в Эстонии, куда приезжал в это время и Осиновский. А уж звонил Карл Иванович Осиновскому всего раза три за последние несколько лет.

На всякий случай Паша не поехал в аэропорт сам, а послал встретить Лициуса своего помощника с самой обыденной фамилией – Иванов. Звали Иванова – Петр Иванович, так что это был наиболее русский из всех приближенных к российскому олигарху Осиновскому.

Посылая Иванова встретить Карла Ивановича, Осиновский ничем не рисковал. Петр хотя и был его ближайшим помощником, но всегда был в тени – оставался почти никому неизвестным. Дело в том, что использовал его Паша лишь для самых секретных своих дел, причем чаще всего, что называется – дурнопахнущих.

Пока Лициуса везли из аэропорта, Осиновский не находил себе места – интуиция подсказывала ему, что случилось нечто настолько важное и неординарное, что он буквально чувствовал, как говорит в России – «задним местом» беду.

И, как всегда, не ошибся.

– Павел, – чуть ли не прямо с порога взволнованно заговорил эстонец. – Беда, Павел, беда!

Он говорил по-русски чисто, совершенно без акцента.

Осиновский прервал его, усадил в кресло, приказал подать кофе, а сам сел напротив. Он уже был готов выслушать любое, пусть и самое неприятное, известие. Но то, что поведал ему Карл Иванович Лициус, он предвидеть ну никак не мог.

В недрах администрации президента и близких к ним правительственных кругах был разработан, согласован со всеми и вчера лег на стол президента для подписи чрезвычайный указ. В соответствии с ним всем спецслужбам не просто рекомендовалось или поручалось, а строго ПРЕДПИСЫВАЛОСЬ начать отлов всех спрятавшихся за границей крупных олигархов, и, как говорилось в указе, «используя все необходимые средства», ОБЕСПЕЧИТЬ добровольный перевод банковских вкладов и вообще всех активов в Россию. Денежных средств – на открытые для этих целей в Центробанке России специальные счета, а активов и вообще ценных бумаг – в создаваемый на основании данного указа новый отдел Министерства экономики.

После «добровольной передачи государству» своих богатств сами олигархи в сопровождении работников Службы внешней разведки возвращаются на родину, где добровольно «отдают себя в руки закона»,

– Так что, Павел, вас не только обчистят, но и после этого, уже нищих, осудят за воровство, неуплату налогов, ну, и еще за что-нибудь – прокуроры найдут, что предъявить!

С сочувствием глядя на побелевшего от злости Осиновского, Лициус добавил:

– Правда, сроки наказания вам собираются определять небольшие – не более пяти лет. И, поговаривают, колонию для вас особую выделят. Вроде «красной» зоны для работников правоохранительных органов, чтобы уберечь от издевательств уголовников…

Осиновский молчал. Он буквально задохнулся от негодования.

– Ты понимаешь, Паша, почему я срочно прилетел в Лондон. По телефону об этом говорить было нельзя. Думай, что делать, лично я ума не приложу, что тебе посоветовать… Извини, – Лициус встал и вышел.

Уже через два часа он сидел в салоне самолета, летящего из Лондона в Москву.

Анатолий Васильевич Монасюк, слушая пояснения директора Женевского национального банка, тут же, на месте, просматривал переводимые для него на русский язык документы.

Как следовало из них, два крупных вкладчика банка, господа Гилмори Бейтс и Сейдзе Сото открыли специальные счета, на которых находилось по одному миллиарду евро. Эти счета передавались в доверительное пользование господина Анатолия Монасюка.

Аналогичный счет с суммой в один миллион евро открыл господин Осиновский.

Анатолий Васильевич, про себя понимающе хмыкая, читал документы, подтвержденные юристами банка и заверенные нотариусами.

В соседней комнате его дожидался переводчик, которого Монасюк подсадил в атомашину на въезде в Женеву. Переводчик уже ожидал их на условленном перекрестке.

Именно по его совету по пути заехали в отель «Альпы», где сняли номер для Анатолия Васильевича, посетили также несколько магазинов.

Рядом с переводчиком на стульях сидели двое.

Один был маклером по продаже недвижимости в Женеве и окрестностях, второй – служащим крупной юридической фирмы, специализирующейся на ведении финансовых и хозяйственных дел богатых клиентов.

Юристы фирмы сплошь имеющие второе – экономическое, образование и опыт работы в данной сфере, брали большую плату за услуги, но вели дела клиентов честно, профессионально выверено и обеспечивали абсолютное спокойствие за состояние дел своих доверителей.

Следует отметить, что оба говорили на русском языке.

Монасюк вышел к ним, подписав необходимые бумаги, которые давали ему право отныне тратить бесконтрольно деньги находящиеся на всех трех банковских счетах.

Юрист по имени Клаус Дюррематт подошел к Анатолию и, подавая ему папку, сказал:

– Господин Монасюк, здесь ваш паспорт с многократной шангенской визой, японской визой и бессрочный вид на жительство в Швейцарии.

Переводчик стоял рядом наготове, но пока нужды в нем не возникало. А в голове у Анатолия вертелось: «Как они могли оформить ТАКИЕ документы без него?»

Но тут же он решил про себя не ломать над этим голову – сделали документы – и сделали, а как – им видней…

– В папке также список наиболее престижных домов в Женеве и пригородах, квартир в городе, выставленных на продажу.

Мои русскоязычные помощники уже начали подбирать прислугу и служащих. Естественно, в соответствии с вашими пожеланиями. Вот только…

– Да?.. – спросил Монасюк. Он подошел к столу, стоящему у окна, открыл папку и принялся рассматривал документы. – Продолжайте, пожалуйста…

Переводчик вполголоса давал ему необходимые пояснения, однако мысли Анатолия в это время были о другом.

«Значит, вот так, господа? – думал Монасюк. – Что же, неруси – они и есть неруси. Если русский купец решал подарить соболью шубу со своего плеча, разве он перед тем, как набросить ее на плечи нищего, проверял и обчищал карманы шубы? Да ни в жисть!

А эти… Они ведь подарили не банковские счета. Они подарили право пользоваться ими…»

Он просматривал тем временем списки выставленной на продажу недвижимости. Цены были сплошь шести- и семизначными. Его вдруг окатило волна какого-то лихорадочного веселья.

«Павлины, говорите?.. – пришло на ум знаменитое выражение из известнейшего каждому россиянину кинофильма. – Ладно…»

– Видите ли, – бубнил под ухом тем временем адвокат, – штат, который вы хотите подобрать, предназначен для дома, а не квартиры. Я подумал…

– А вот и поехали искать дом! – радостное возбуждение не отпускало Анатолия. – Клаус, у вас наверняка есть телефон мистера Бейтса – позвоните ему и скажите, что я прошу всех троих приехать ко мне в номер гостиницы сегодня вечером после ужина, часов восемь.

– Как вас звать-величать? – спросил он специалиста по недвижимости.

– Гимли, господин Монасюк.

– Гимли и Николай (это было имя переводчика) – вниз, к машине. У вас у кого-нибудь есть автомашина?

– Да, господин Монасюк, – сказал Клаус Дюррематт.

– Давайте называть друг друга по имени. Как звучит мое имя на швейцарский лад?

– Анатоль.

– Ну, вот и называйте меня Анатоль… Монасюк поперхнулся, вспомнив, что именем «Анатоль» решил называть себя двойник.

Но было поздно. Да и в местной транскрипции «Толик», скорее всего, резало ухо – звучало слишком уж непривычно.

– Тогда вперед. Я хочу осмотреть дома по-над набережной Женевского озера.

Уже в автомашине, в которой Анатолий оказался на заднем сидении между маклером Гимли и Николаем, Гимли сказал:

– Анатоль, вы не представляете, сколько стоят дома на Женевском озере. Кроме того, они практически не выставляются на продажу. Фактически, это небольшие поместные владения. Там живет местная аристократия, они никого не принимают в свой круг.

– Посмотрим, посмотрим…

Возбуждение не отпускало его. Анатолий Васильевич чувствовал, что у него ВСЕ ПОЛУЧИТСЯ. Все!

Женевское озеро не зря считают жемчужиной города Женевы. Берега его огибала гладкая асфальтированная дорога, обсаженная деревьями. Своими густыми кронами деревья создавали полумрак, и даже в жаркие дни на берегу озера поэтому было и тенисто, и прохладно.

Автомобиль Клауса медленно ехал по объездной дороге. Справа блестела вода, слева тянулись сплошные каменные либо литые чугунные высокие стены и ограды, за которыми в глубине парков прятались особняки.

Монасюк вдруг увидел впереди, там, где белели камни крутого откоса, за металлической ржавой оградой явно нежилой и уже начинающийся ветшать дом.

– А это что? – спросил он, когда машина приблизилась к заросшему неухоженными и потому давно одичавшими деревьями и кустами участку с ветхим строением посредине.

Гимли поморщился.

– Ну, вы нашли действительно продающееся поместье. Но вот уже более полувека его никто не покупает, а владельцы не могут его продать. Потому что просят на сегодняшние деньги около 70 миллионов евро. Как видите, участок оканчивается каменистым откосом, поэтому почва здесь – плохая. А дом горел сразу после войны. Так что восстановление потребует огромных вложений.

Владельцы – семья Розенгольцев, давно живет в Австрии. Семья богатая, а последний владелец завещал Розенгольцам участок с домом с условием, что они либо будут жить в доме, либо продадут все за такую вот невероятную сумму.

– Вот и оформляйте покупку. Клаус, – обратился он к сидящему за рулем юристу, – я сегодня же набросаю вам свой рисунок паркового участка и схему внутренней планировки дома, а вы завтра же составьте смету полного ремонта, строительства дома и разбивки парка. Деньги на это возьмем со счета мистера Бейтса.

– Господин Монасюк, простите, Анатоль… Но все вместе обойдется в огромную сумму. Вы не пожалеете потом?

– Клаус, дорогой мой, после того, как я трачу на что-то деньги, я никогда не жалею о них. В момент уплаты я как бы списываю деньги со своего счета и начинаю думать, что их просто не было. А свои деньги начинаю считать снова – с той суммы, которая осталась после покупки. Вы понимаете меня?

– Честно говоря, с трудом.

– Но это так! А вас, Гимли, я хочу попросить оказать мне еще пару услуг – это в соответствии с вашим родом деятельности. У вас есть связи с торговцами недвижимостью в Москве?

– Да, Анатоль.

– Тогда сегодня же свяжитесь с ними. Мне нужна квартира в высотном доме на Котельнической набережной. Обязательные условия – восьмой-девятый этажи, балкон с видом на Москву-реку и на кремлевский комплекс на противоположном берегу. Квартира – не менее двух комнат и кухни, причем кухня может быть любого размера, а вот комнаты – обязательно большой площади.

– Мне не совсем понятна ваша терминология…

– Гимли, вы запишите все, что я сказал, и слово в слово передадите московским маклерам. Они меня поймут. Если повезет и подходящая квартира выставлена на продажу, немедленно оформляйте покупку. Деньги на это мы снимем со счета мистера Сото.

Далее…

Кому-то может показаться, что Анатолий Васильевич слишком уж рьяно принялся тратить чужие деньги.

Но весь диалог с двойником в лаборатории Изумрудной долины как будто отпечатался у него в памяти. И словно бы что-то подталкивало его выполнять все сказанное ему там, в лаборатории, буквально. Нужно осуществить давние мечты? Монасюк их и осуществлял. И потом – его «понесло». Какой-то азарт охватил его, какое-то предчувствие руководило им, и оно диктовало – все верно… Он все делал правильно – осуществлять мечты – вот и будем их осуществлять.

Впрочем, оставалась еще одна…

В этом же городе, в это же время, но совсем в другом месте происходил еще один разговор.

– Как ты думаешь, – говорил Сейдзе Сото, полулежа на мягком диване в гостиной женевской квартиры Бейтса. – Он сможет нам помочь? В конце-концов, предсказание какой-то цыганки… Хотя, пока оно совпадает с реально происходящим…

Гил Бейтс захлопнул ноутбук. Последние полчаса он проверял финансовое положение своей корпорации по данным биржевых сводок.

– Знаешь, я уверен в одном – если кто-то и в состоянии нам помочь, то только он. Ведь мы с тобой – умные люди и неплохие аналитики. Сопаставь череду событий вокруг нас, вдали от нас, припомни течение жизни этого Монасюка, и попробуй увязать все это воедино. Наконец, вспомни о нашем госте из ниоткуда в Изумрудной долине.

Сото вздохнул и выпрямился на своем мягком ложе.

– Посмотрим, что он скажет нам сегодня. Кстати, скоро ехать к нему, а где наш друг Павел?

– Уже в Лондоне. Но… Он звонил полчаса назад, прямо с трапа самолета. Сказал, что успевает, спросил, в какой отель ему ехать. Прямо из аэропорта. Кстати, не пора ли нам поесть?

Сейдзе встал:

– Давай прямо сейчас поедем в отель, там в ресторане не спеша и поедим, и скоротаем время до приезда Осиновского.

Гил тоже встал, надел пиджак, и они направились к двери. На ходу Гил Бейтс вызвал к подъезду свой автомобиль.

Самолет, в котором летел Осиновский, пролетал над Францией. Павел Абрамович смотрел в иллюминатор, но не видел ни облаков, ни заходящего солнца. Он думал. Он лихорадочно искал выход – как спастись? Если президент и правительство решило наплевать на права олигархов, святость их частной собственности, они добьются своего.

«Нет, что-то надо делать с президентом… – лихорадочно билась мысль. – Менять его… но каким образом?»

«А если попробовать…» – Невероятное, парадоксальное предположение вдруг пришло ему на ум.

Павел Абрамович Осиновский принялся выстраивать план действий. Исходя из этого, можно сказать – безумного совершенно, допущения…

– Гимли, – между тем продолжал Анатолий Монасюк, покачиваясь в кресле автомобиля. – А в Новой Зеландии у вас нет знакомых маклеров по недвижимости?

– Нет, но ведь существует интернетовская паутина, и в ней не только можно найти любую информацию, но и совершить покупку чего угодно.

Автомобиль вывернул на встречную полосу, пересек ее и мягко остановился у парадного входа в отель «Альпы», где Монасюку был снят номер первого класса.

– Давайте все вместе поужинаем, – взглянув на часы, сказал Анатолий. – За едой я хочу дать вам еще несколько поручений.

– Анатоль, я привык ужинать с семьей, – сказал, оборачиваясь с водительского сидения Клаус Дюррематт. – Это традиция!

– Ну, не стоит ломать традицию. Пойдемте с нами, пока официант будет выполнять заказ, я объясню вам, чего бы я хотел от вас еще. И срочно.

А вы просто выпьете кофе. Или сок. И сможете отправиться к семье.

Суть задания адвокату можно было сформулировать кратко в нескольких пунктах.

1. Покупку, ремонт дома и восстановление парка на берегу Женевского озера осуществить самыми быстрыми темпами.

Денег на это не жалеть, но документировать все расходы.

2. Ко времени окончания ремонта весь персонал должен быть набран и быть готов в любой момент приступить к новой службе.

3. Сделать финансовый расчет – сколько денег в год будет требоваться на уплату всех налогов, зарплату персоналу и служащим (включая самого Клауса, а также других профессионалов его ранга),содержание нового жилища в Женеве и квартиры в Москве и прочих гипотетических расходов.

А говоря коротко – необходимо было спрогнозировать ежегодные расходы Монасюка. На все.

Этот расчет должен был быть сделан по возможности быстро.

С уходом адвоката возникла некоторая неловкость после появления в ресторане Бейтса и Сото, но потом стороны раскланялись и ужин продолжался.

Осиновский появился в ресторане через полчаса.

И очень скоро все, кроме Николая, в услугах которого после пополнения компании Осиновским нужды не было, расположились в номере Монасюка.

Свет был приглушен, Анатолий Васильевич сидел напротив троицы и молчал. Он знал, что нужно сделать и теперь обдумывал, как лучше провести первый сеанс лечения (а точнее обучения защите от вредного внешнего воздействия) – групповым методом, или раздельным, но до него вдруг дошло, что порознь – не получится, ведь английского-то языка он не знает…

– Ну что ж, господа, давайте начнем с ответа на вопрос – мучают ли вас последнее время сновидения?

Господин Сото?

– Нет, – ответил японец.

Павел Абрамович переводил диалог на русский язык. Впрочем, «ноу» Монасюк понял и без перевода.

– Вас, мистер Бейтс?

Ответ Гила был тем же. Ответ Осиновского – также.

– Давайте с вами уясним с самого начала накрепко – чтобы устранить явление, необходимо знать его причину. Кто из вас хотя бы предполагает, в чем причина наводимой на вас порчи? Кстати, переведите остальным, что порча – черное колдовское воздействие.

– Я знаю, – ответил Осиновский. – Да-да, знаю!

После перевода вопроса между всеми тремя начался спор, причем Анатолий видел, что все они с трудом сдерживают эмоции. Спорили долго, и Монасюк понял: не скажут!

Они не назовут причину, хотя и знают ее.

Так и получилось – Павел Абрамович, не частя по обыкновению, а медленно, тщательно подбирая слова, сказал следующее:

– Анатолий Васильевич, мы ничего не можем сказать вам о причине, мы сами теряемся в догадках.

Осиновский лгал, причем даже не пытался очень уж скрывать этого.

– Мы считаем, что подаренные нами деньги избавляют нас от необходимости самим искать причину. Это должны сделать вы.

«Сделаем, а как же, как-то отстраненно подумал Анатолий Васильевич. И причину найдем, и следствие определим. Дайте время, господа!»

– Ну, что ж, – сказал он. – Теперь я могу приоткрыть вам кое-что из того, что я узнал при встрече со своим двойником. Именно он, как я понимаю, научит меня, как оградить вас от Зла. Но сделает это тогда, когда посчитает нужным.

Пока же я научу вас, как самим закрываться от внешнего влияния. Запоминайте.

У каждого из нас где-то во Вселенной есть звезда-покровитель. У одних она находится близко, у других – далеко. Мы знаем лишь, что эти звезды есть.

Каждое утро после того, как вы умоетесь, совершите утренние процедуры – в общем, перед выходом из дома, вы должны сделать следующее. Диктую вам, запишите.

Все достали органайзеры, Осиновский – диктофон.

– Сядьте на удобное сидение, ноги – вытяните, руки должны быть расслаблены. Ни в коем случае ни ноги, ни руки не должны быть скрещены либо соединены в замок.

Теперь расслабьте все тело, и мысленно обратитесь к звезде. Можно говорить вслух. Вот последовательность связи со звездой.

«Здравствуй, моя звезда. Где ты?»

Выждите несколько секунд, и продолжайте:

«Звезда моя, помоги мне, пожалуйста. Дай мне свою энергию, напои меня!»

Выждите еще несколько секунд, затем:

«Пожалуйста, закрой меня! Окутай меня своей энергией, создай вокруг зеркальную защиту!»

Повторите это несколько раз, затем:

«Пусть защита будет крепка, пусть отражает любые стрелы, любое зло, направленное против меня!»

Хорошо, если говоря это, вы представите себя в зеркальном сверкающем скафандре…

Последнее обращение вы должны повторять до тех пор, пока не почувствуете покалывание внутри ног, которое начнется снизу от ступней и дойдет до паха, заполнив мошонку и верхнюю часть живота. Добивайтесь, чтобы покалывание постепенно сменилось как-бы внутренним теплом.

С каждым разом у вас будет получаться все легче и быстрее. Запомните только, что всегда, в любом случае обращений к звезде, начиная с первого с просьбой дать энергию, должно быть нечетное число раз. Так что про себя ведите счет.

Ну, а почувствовав, что вы получили заряд энергии, обязательно закончите ритуал словами благодарности:

«Спасибо, моя звезда!»

Вечером, перед сном, лучше всего – прямо лежа в постели, необходимо обязательно проделывать все это еще раз. Именно ночью человек беззащитен перед черными силами, впрочем, уж это-то вы знаете…

– Ну, а если у нас не будет получаться? – спросил Осиновский, выключая диктофон. Все это время он успевал одновременно и вести запись, и осуществлять синхронный перевод с русского языка на английский.

– Не беспокойтесь. Сначала, конечно, будет трудно, но с каждым разом – легче. Получится у каждого.

Главное – обращаясь к звезде, все время представляйте эту зеркальную оболочку вокруг вашего тела, блестящую. отражающую стрелы… Ну, а главный признак, что у вас установилась связь с вашей покровительницей-звездой – это мурашки и тепло в ногах и паху.

И не забывайте заканчивать всегда словами благодарности.

Некоторое время все молчали, осмысливая, потом Бейтс спросил:

– Наверное, это только первый шаг?

Монасюк кивнул:

– Вы меня попросили помочь, и пока я не сделаю все, что в моих силах, я не остановлюсь. Но вот сколько мне потребуется времени, я пока не знаю.

Я постоянно буду поддерживать связь с вами. Пока же мне нужно слетать в Россию и урегулировать все дела – ведь Родину мне предстоит покинуть надолго. Есть и здесь некоторые небольшие проблемы, которые нужно решить.

Наверное, этот длинный и насыщенный для Анатолия день на этом бы должен был и завершиться, но не тут-то было.

Когда Бейтс и Сото, негромко переговариваясь, ушли, Осиновский уговорил Анатолия Васильевича спуститься в ресторан и по русскому обычаю «обмыть дела наши скорбные».

Он уточнил, что скорбные дела – его, а у Анатолия – дела радостные, так почему бы им, двоим русским, «не выпить по маленькой»?

Анатолий позвонил дочери, очень коротко ввел ее в курс дела, сказал что в ближайшее время вернется в Барнаул, и в сопровождении Павла Абрамовича спустился вниз, в ресторан.

Выпили по маленькой, потом по большой, потом, по русскому обычаю, долго разговаривали обо всем. Наутро, с больной головой Анатолий припомнил, что кажется, говорили даже о женщинах, которые им нравятся и не нравятся, и вроде бы Осиновский предложил «снять» пару ресторанных див, но до этого так и не дошло – это Анатолий запомнил точно…

Глава 14-я

Когда-то, году примерно в 1955-м, Каладжи Неру удочерил дочь своего брата, погибшего при катастрофе океанского лайнера.

Пятнадцатилетняя девочка уцелела, более суток ее носили волны, но во время спасательных работ кто-то заметил на поверхности океана оранжевое пятно надувного жилета, и девочку выловили из воды. Она была жива, но без сознания.

Вместе с братом Каладжи в океане погибла и его жена.

Каладжи Неру в ту пору было чуть более тридцати лет.

Он был начинающим и успешным предпринимателем.

Родился он на острове Рождества, вместе с братом они закончили университет в Джакарте, потом брат занялся юридической практикой, а Каладжи вернулся домой.

Имея экономическое образование он некоторое время был без работы, но потом, познакомившись с местным оптовым торговцем копрой, как-то втянулся в это занятие.

После окончания второй мировой войны, постепенного ухода европейцев и освобождения бывших колоний, пространство для занятия предпринимательством, особенно – в сфере сырьедобычи, было достаточно обширным и часто – свободным. Кокосовые пальмы росли на островах Океании повсеместно, урожаи ореха были стабильны, и заготовка кокосового волокна плодов – копры, оказалась делом выгодным.

Бизнес Неру быстро пошел в гору, и к тому времени, когда произошло несчастье с семьей брата, он уже твердо стоял на ногах и подумывал об открытии оптово-торговой фирмы в столице.

Поскольку других близких родственников у Каладжи Неру не было, он принял заботу о спасшейся племяннице на себя.

Пока Мио Неру сначала лежала в больнице, потом отдыхала в санаториях, Каладжи не только зарегистрировал в Джакарте свою фирму, но и закончил строительство дома, которое начал незадолго до трагических событий с семьей брата.

Мио Неру, полностью выздоровев, приехала в новый дом дяди, и поселилась в своей комнате, которая была большой, светлой и – пока еще совершенно пустой. Каладжи сделал все, чтобы девочка побыстрее забыла о недавно пережитом – он растормошил ее, заставил заняться обстановкой и обустройством помещения – в общем, когда комната приняла жилой вид, Мио как раз исполнилось 16 лет, и Каладжи организовал для девочки праздник – были приглашены на день рождения ее подруги, друзья по школе.

Успешно закончив через год школу, Мио поступила в университет.

Она была очень активной студенткой. Ее маленькую фигурку можно было увидеть и в комитете коммунистического союза молодежи, и в больницах для неимущих, где студенты помогали ухаживать за больными.

Мио Неру знали в университете многие. И уже в первый же год учебы она в составе делегации поехала на фестиваль молодежи стран Азии в Дели.

Как раз в это время Каладжи Неру подал в суд документы об удочерении своей племянницы.

Он очень любил ее. Настолько, что даже не задумывался о создании собственной семьи. Впрочем, Мио любили все – прислуга, соседи. Когда в доме звучал звонкий смех девушки, казалось, что она щедро дарила тепло своей души, свою радость всем окружающим – настолько хорошо становилось тем, кто был в этот момент рядом.

Монасюк старался делать все быстро. Что-то подталкивало его, словно бы постоянно напоминало – время дорого!

Тем временем прошла неделя. И за эту неделю Анатолием Васильевичем было сделано немало.

Строительство в приобретенном на Озерной набережной доме быстро разворачивалось, работало сразу три бригады. Одна перестраивала дом изнутри, другая занималась коммуникациями, третья вела наружные работы. Раньше Анатолий даже не предполагал, как могут работать строители, если они заинтересованы в быстром и качественном результате работы.

Одновременно менялось ограждение. Были установлены ворота, построено помещение для охранника. Тут же начали по периметру устанавливать секции литой чугунной ограды с причудливым узором.

Со скалистой стороны устанавливались сложные бетонные плиты с крепежом для металлических помостов. На них должны были стоять огромные поддоны с землей, и кустарниковые растения, высаженные здесь, в перспективе должны были создавать на месте каменистого скалистого склона иллюзию заросшего растительностью склона холма.

Гимли по сети Интернета устроил все необходимое в Новой Зеландии – нужный объект недвижимости был Монасюком по фотопроспекту изучен, одобрен и приобретен – деньги были перечислены, необходимые документы авиапочтой из Веллингтона доставлены в Женеву и помещены Анатолием в арендованный для хранения документов банковский сейф.

Каждое утро для Анатолия Монасюка начиналось одинаково – утренние процедуры, встреча в фойе отеля с Николаем и телефонный разговор с Бейтсом. Анатолия интересовало, как обстояли дела у троих магнатов, успешно ли они работают над установлением биоэнергетической защиты, нет ли каких-либо симптомов начала новой атаки на их сознание.

Бейтс, который, конечно, не каждый день, но поддерживал более-менее регулярную связь с Сото и Осиновским, информировал Анатолия о состоянии дел. На этом разговор заканчивался. До следующего утра.

Николай теперь постоянно сопровождал Монасюка. Он был молод, холост и делал это с удовольствием, тем более, что платил ему Анатолий более чем щедро.

Именно с ним Анатолий и отправился покупать себе автомобиль. Николай водил машину, но своей у него пока не было. Им приходилось пользоваться такси, но Анатолий Васильевич посчитал, что это не очень удобно.

Кроме того, он собирался в Изумрудную долину.

Николай считал, что человек с достатком Монасюка выберет себя дорогой «роллс-ройс» или «бентли». И повез его по самым дорогим автосалонам Женевы.

Уже во втором автозаведении Монасюк понял ход мыслей своего переводчика. Он походил между рядами роскошных автомобилей, легонько провел ладонью по лакированному капоту «бентли» текущего года выпуска, и попросил Николая отвезти его в какой-нибудь автомагазин, где торгуют подержанными автомобилями.

Изумленный молодой человек подчинился. Остановили такси, и уже через двадцать минут Монасюк оказался на обширном пространстве, заполненном чуть ли не сотней самых разнообразных автомеханизмов с возрастом некоторых из них чуть ли не полувековым.

Николай увидел, что его патрон преобразился. Монасюк в сопровождении хозяина с интересом рассматривал автомобили, заглядывал им под днища, открывал капоты и рассматривал моторы.

При этом и он, и хозяин, размахивая руками, что-то говорили друг другу, и Николай с изумлением обнаружил, что каждый понимает собеседника, хотя и говорят они на разных языках.

Наконец, Монасюк успокоился, подошел к Николаю и сказал:

– Коля, мы присмотрели три машины. Выберите одну сами. Главное – удобное и просторное заднее сидение, надежность машины и небольшое потребление горючего. Да, и посмотрите, чтобы все четыре колеса были ведущими – нам придется с вами часто ездить в Изумрудную долину. Знаете, где это?

– Предгорья Альп севернее города?

– Да, километров сто пятьдесят – двести. Дорога извилистая, и зимой будет нелишне, если машина будет иметь полный привод колес.

Так Монасюк стал владельцем «вольво» 2005-го года выпуска, с новым двигателем, бортовым компьютером и четырьмя ведущими колесами, который обошелся ему за смехотворную сумму в 25 тысяч долларов. И теперь Николай стал совмещать обязанности переводчика и шофера.

На пятый день Гимли разыскал Анатолия на строительстве и сообщил, что квартира в Москве куплена. Через Клауса Дюррематта уже были перечислены деньги за эту квартиру, снятые со счета Сейдзе Сото. Тут же договорились встретиться после обеда в банке, Гимли должен был связаться с Клаусом и обеспечить его приезд в банк.

Нужно было урегулировать все денежные расчеты.

Анатолий Васильевич старался если не завершить первоочередные дела полностью, то хотя бы предварительно подвести под ними некую черту.

Ранним утром Анатолий, сидя на заднем сидении «вольво», подремывал, размышляя над тем, что он успел сделать за эти дни и что ему сделать еще предстоит.

За окнами автомобиля проплывали луга, затянутые утренним туманом. Выпавшая роса увлажнила не только окружающую растительность, но и асфальт шоссе, поэтому дорога казалось черной, влажно поблескивающей в свете фар извилистой тропинкой в никуда.

– Сбрось скорость, – сказал Монасюк Николаю. – Спешить некуда.

Тот послушно сбавил скорость. Над горизонтом, слева от них, сквозь туман тем временем зарозовело – восход был близок.

Как обычно, на пороге здания своей лаборатории их поджидал Ульрих Клаузих.

– Объект появился минут десять назад, – сказал он. Николай переводил. – Вам не кажется, господин Монасюк, что он как-то чувствует вас?

Анатолий пожал плечами:

– Не знаю, может быть.

Как и прошлый раз, проем закрылся за Монасюком, как только он вступил в ярко освещенное ограниченное со всех сторон пространство пятой камеры.

«КАК ОБСТОИТ С ТВОИМИ МЕЧТАМИ?» – побежали рядком буквы на экране напротив сидящего за столом Монасюка.

«МОИ МЕЧТЫ ОКАЗАЛИСЬ ВЕСЬМА И ВЕСЬМА ПРИМИТИВНЫМИ,,,»

«ТАК И ДОЛЖНО БЫТЬ. ПОКА МЕЧТЫ ОСТАЮТСЯ МЕЧТАМИ, ОНИ КАЖУТСЯ РАДУЖНЫМИ. КОГДА ОНИ ОСУЩЕСТВЛЯЮТСЯ, СТАНОВИТСЯ ЯСНО, ЧТО ВСЕ ВОКРУГ – ПРИЗЕМЛЕННО, ДАЖЕ ПРИМИТИВНО. ВАШ БОГ СКАЗАЛ, ЧТО ВСЕ ЕСТЬ СУЕТА СУЕТ – И НИЧЕГО БОЛЕЕ.»

«ОН БЫЛ ПРАВ. АНАТОЛЬ, ЧТО Я ДОЛЖЕН ДЕЛАТЬ ДАЛЬШЕ?»

«ВОТ ТЕПЕРЬ НАЧИНАЕТСЯ ПОДГОТОВКА К ГЛАВНОМУ. КОГДА-ТО ТЫ ПРОБОВАЛ ИЗУЧАТЬ ИНДИЙСКУЮ ЙОГУ, ТАК ВЕДЬ?»

«ДА, У МЕНЯ ДОМА, В РОССИИ, СОХРАНИЛИСЬ ВСЕ КНИГИ. НО Я НИЧЕГО ОСОБЕННОГО НЕ ДОБИЛСЯ».

«ТЕПЕРЬ ДОБЬЕШЬСЯ. ВОЗВРАЩАЙСЯ НА ВРЕМЯ ДОМОЙ, В СВОЮ СНЕЖНУЮ СТРАНУ, ВЕДЬ ОНА СНЕЖНАЯ?»

«ТОЛЬКО В ЗИМНИЙ ПЕРИОД».

«ПОМНИШЬ, ЧЕМ ЗАВЕРШАЕТСЯ ЭТАП ПО ПОДГОТОВКЕ СОЗНАНИЯ К ВЫХОДУ В АСТРАЛ? ТЫ ДОЛЖЕН НАУЧИТЬСЯ ПОЛНОСТЬЮ ОЧИШАТЬ СОЗНАНИЕ ОТ МЫСЛЕЙ. В ИДЕАЛЕ – ТЫ ДОЛЖЕН ПЕРЕЙТИ В СОСТОЯНИЕ, КОГДА ВНУТРИ ТЕБЯ ТЕМНОТА, А МЫСЛЕЙ НИКАКИХ НЕТ».

«Я ПОМНЮ. У МЕНЯ ЕСТЬ КНИГА – ЭТО „РАДЖА-ЙОГА“…»

«ТОЛЯ, ПОКА ТЫ НЕ НАУЧИШЬСЯ ДОБИВАТЬСЯ ТАКОГО СОСТОЯНИЯ, МЫ НЕ СМОЖЕМ ДВИГАТЬСЯ ДАЛЬШЕ».

«НО ЧЕГО МЫ ДОЛЖНЫ ДОБИТЬСЯ В ИТОГЕ, В КОНЦЕ КОНЦОВ?»

«ЭТО ТЕБЕ ЗНАТЬ РАНО.

ПОКА ТЫ ВСЕ ДЕЛАЕШЬ ПРАВИЛЬНО, ТО, ЧЕМУ ТЫ НАУЧИЛ СВОИХ ПОДОПЕЧНЫХ, БУДЕТ ИХ ЗАЩИЩАТЬ. У КАЖДОГО ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЕСТЬ СВОЯ ЗВЕЗДА. ИТАК, ВОЗВРАЩАЙСЯ НА РОДИНУ, РЕШАЙ ТАМ ВСЕ ДЕЛА И МЕДИТИРУЙ, ЕЖЕДНЕВНО, УТРОМ И ВЕЧЕРОМ. КОГДА ДОБЬЕШЬСЯ НУЖНОГО НАМ СОСТОЯНИЯ – МЫ ВСТРЕТИМСЯ СНОВА. Я БУДУ ЖДАТЬ ТЕБЯ.

«СКОЛЬКО У МЕНЯ ВРЕМЕНИ?»

«НЕ ТОРОПИСЬ. С ТВОИМИ ПОДОПЕЧНЫМИ ПОКА НИЧЕГО НЕ СЛУЧИТСЯ ОБ ЭТОМ ПОЗАБОТЯТСЯ».

«КТО?»

«ВСЕ, ТОЛЯ, ДО СЛЕДУЮЩЕЙ ВСТРЕЧИ.»

После этого диалога, до отлета в Барнаул, время пролетело незаметно. Но сделать Анатолий Васильевич успел многое.

Во-первых, он вместе с архитектором и дизайнерами рассмотрел и окончательно утвердил перечень всех работ, которые последним предстояло завершить до его приезда. Анатолий планировал отсутствовать примерно месяц.

Во-вторых, он организовал встречу в Женевском национальном банке с Гилом Бейтсом, Клаусом Дюррематтом и директором банка.

Дюррематт представил Анатолию Васильевичу все расчеты по возможным ежегодным денежным затратам человека его потребностей, владеющего определенными объектами недвижимости, эта сумма составила более миллиона в пересчете на евро.

После консультации с директором банка был определен объем банковского депозитного вклада, ежегодные проценты с которого с лихкой покрывали предполагаемые расходы Монасюка.

По решению Анатолия на его имя был открыт счет, на который в равных пропорциях были сняты деньги с доверенных ему вкладов Гилмори Бейтса и Сейдзе Сото, и помещены на новый депозитный счет – теперь уже – лично принадлежащий Анатолию Васильевичу Монасюку. Общую сумму на своем счете Монасюк определил в 100 миллионов евро.

Еще один счет, открытый на его имя, составили деньги со банковского вклада Осиновского. После операции с этим вкладом на счету Павла Абрамовича остались 30 долларов.

Почему именно тридцать? А так захотелось Монасюку!

И, наконец, по просьбе Анатолия через компьютерную межбанковскую систему в Москве в банке Мосинкомбанк был открыт на его имя счет, на который была переведена сумма, равная 500 тысяч евро.

– Мистер Бейтс, – через переводчика сказал Анатолий Гилу. – Думаю, что отныне я не буду нуждаться больше в ваших деньгах.

То, что я взял у вас – я расцениваю как подарок, а также гонорар за работу, которую мне еще предстоит выполнить.

Итак, подведем итог. Вы и мистер Сото подарили мне недвижимость, деньги, как говорят у нас в России, «на жизнь» – я благодарен вам, и выполню свои обещания. Теперь, после второй встречи с моим двойником, я уверен в этом. Да, успокойте Павла Абрамовича и господина Сото – за время моего отсутствия с вами не случится ничего плохого.

– Мистер Монасюк, давайте перейдем на более близкое обращение друг к другу. Ведь наш возраст не такой уж и разный.

Что скажете, если я попрошу называть меня Гилом, а вас буду звать Анатолем?

И Бейтс протянул Монасюку руку.

– Я согласен, – Анатолий пожал руку.

– Когда вы собираетесь в Россию? – спросил Бейтс, когда они закончили все дела, подписав все счета и другие финансовые документы, и спускались по лестнице к выходу из отделанного серым в серебристую крапинку мрамором вестибюля банка.

– Думаю, завтра.

– Хорошо. Вы полетите моим самолетом, Анатоль. Завтра вечером – за день мои летчики согласуют все с российскими авианачальниками и всеми другими службами.

– Зачем это, Гил? Я прекрасно долечу обычным рейсовым авиатранспортом!

– И вдруг погибнете в результате авиакатастрофы? Или окажетесь жертвой каких-нибудь террористов?

Нет, Анатоль, летая на моем самолете, погибнуть невозможно. Кого вы берете с собой?

– А вот, Николая, – переводчик все это время шел рядом и шепотом переводил разговор.

Примерно в эти дни состоялся телефонный разговор между двумя европейскими столичными городами. Содержание его было таким.

АБОНЕНТ 1-Й: Как продвигаются наши дела?

АБОНЕНТ 2-Й: Нужный объект найден. Я работаю по созданию условий по привлечению его к работе.

АБОНЕНТ 1-Й: Денег не жалейте! И смотрите – объект должен чувствовать себя всем обязанным нам и привязан крепко-накрепко!

АБОНЕНТ 2-Й: Я понимаю. Болезнь…

АБОНЕНТ 1-Й: Подробности меня не интересуют. Болеете – лечитесь, болеют другие – лечите их. Но помните – время дорого. У вас от силы месяц.

На следующий день особо плотно оказался загруженным Николай.

Монасюк попросил его проехаться по магазинам и купить кое-что. Для этого он дал своему переводчику кредитную карту, и предупредил:

– Коля, мы с вами – русские. Мы знаем, что обозначает термин «крысятничать». Я не хочу обидеть вас, но хочу предупредить – обманывать себя я не позволю. Поэтому на все покупки предоставите мне чеки. Это – чтобы у вас не было соблазна.

У меня относительно вас – большие планы. Поэтому в случае нужды в деньгах просто спросите меня – я постараюсь вам помочь. Да, и уж поскольку мы оба – русские, называйте меня Анатолием Васильевичем. Так и вам привычнее, и мне приятнее.

– Анатолий Васильевич, да я не обижаюсь. Среди наших здесь большинство – шакал на шакале. Кидают друг друга, обманывают. Так что не на что мне обижаться…

– Ну и хорошо, – Монасюк легонько похлопал парня по плечу. – У меня вот еще какая просьба. Вот тебе бумажка, здесь все расписано, ну и сами тексты, – он достал из кармана листок бумаги и отдал ее переводчику. – Когда все купишь, найди граверную мастерскую…

Дальше. Я ведь тебе и не спросил, а ты, когда Бейтсу переводил, сам ничего не сказал: ты-то сможешь поехать со мной в Россию, возможно, надолго?

– Могу, Анатолий Васильевич. У меня как раз проблема – квартиру новую искать надо, та, что я снимал, понадобилась хозяйке – родственники к ней приезжают. Так что мне сейчас уехать даже кстати.

– Коля, ты ведь знаешь – по проекту у меня на территории парка, по-над скалой, строятся несколько жилых домов для обслуживающего персонала, – (Монасюк пока не привык к слову «слуги», это слово резало его ухо). – Мы вернемся не раньше, чем мой дом и земля, на которой он стоит, не будут полностью обустроены и готовы к вселению.

Даже мебель, бытовую электронику, оборудованию для котельной – все должны приготовить, все распланировано и оплачено. Так что, когда вернемся, ты без жилья не останешься.

Лучше скажи мне – у тебя оба паспорта имеются – и заграничный, и внутрироссийский?

– Конечно. Я сохранил госпаспорт, мало ли что…

– Возьми оба с собой. Да, визы в порядке?

– Да все, как надо, Анатолий Васильевич.

– Тогда забрось меня в «Альпы», и езжай по магазинам. Потом захвати все в дорогу, и вечерком на машине приезжай часам к семи за мной. Поужинаем, и в путь-дорогу. Машину оставим на стоянке аэропорта.

Командир экипажа самолета уже сообщил, все согласования с российскими властями – позади, и что вылет сегодня, в десять вечера. Перелет будет прямой, Женева – Барнаул, им сумели выделить необходимый воздушный коридор.

В Барнауле они были около пяти часов утра. Уже вставало солнце, но и редкие пассажиры в здании аэропорта, и шофера такси на площади имели усталый сонный вид.

Монасюк и все прилетевшие прошли таможенный досмотр, заполнили все необходимые документы.

Николай переговорил с командиром экипажа самолета, подошел к Анатолию Васильевичу, который стоял, смотрел на небо поверх крыши аэровокзала, дышал глубоко и счастливо улыбался.

Он был дома!!!

– Анатолий Васильевич! Наш самолет улетит вечером, а когда нужно будет – вернется за нами.

– Командир будет звонить мне по сотовому телефону ежедневно, – сказал в заключение Николай.

На такси уже через полчаса они с Николаем подъехали к знакомому подъезду.

Поднялись на второй этаж, Анатолий Васильевич открыл ключами оба замка, и они вошли в его квартиру.

Было чисто и прохладно – балконная дверь – открыта, и утренний прохладный воздух вливался в помещение.

– Ну, что, Коля, заглянем в холодильник? – сказал Монасюк, заходя на кухню и открывая белую дверцу. – Уж очень кусать хосется!

На полках холодильника обнаружилась свежая колбаса, сыр, масло в масленке, в морозильнике – окорок и сосиски в пакете.

Дочь, как видно, поджидала отца.

Заварили кофе, на кухне накрыли стол и с аппетитом позавтракали. Посмотрев на часы, обнаружили, что время приближалось к семи, и Анатолий с чистой совестью набрал телефон дочери – Оксана в это время уже вставала, ей на работу нужно было идти к восьми часам.

– Папа! – радостно закричала она. – Когда ты приехал?

– Только что. Но не приехал, а прилетел. Ты сегодня когда освободишься?

– Постараюсь после шести часов.

– Ну, вот и приезжай прямо ко мне. Поговорим.

– Пап, ты надолго вернулся?

– Вечером, доча, все вечером…

– Так, Коля, теперь давай планировать наши дела. Мне нужно будет побыть в Барнауле пару недель. А вот ты сегодня же полетишь в Москву.

Вот тебе все инструкции… Монасюк достал из дорожной сумки черную папку. – Здесь все – номера телефонов, нужные адреса и фамилии людей.

Сразу же по прилете в Москву отправляйся в представительство Бейтс Индастриз – в юридическом отделе найдешь Петера Магнина. Клаус Дюррематт уже должен с ним связаться и все объяснить. И в случае любых каких-то неожиданностей, даже чего-то, что просто вызовет у тебя беспокойство или настороженность, обращайся за поддержкой к этому Магнину.

Ты сколько времени не был в России?

– Больше трех лет.

– Значит, помнишь, из какой мы с тобой родом страны. Так что будь очень осторожен – для деловых москвичей ты – лох из-за рубежа.

– Я все понял, Анатолий Васильевич.

– Теперь о главном. Твоя задача – отремонтировать в ударном темпе и полностью обставить и приготовить для жилья мою квартиру на Котельнической. Вот тебе кредитная карта Мосинкомбанка, купишь все необходимое.

Запиши вот этот телефон – 77—65—46, вечерами будешь звонить мне. Ежедневно, Коля. И не забывай о разнице во времени.

Давай-ка узнаем в справочной аэропорта о рейсах на Москву.

Уже через три часа Николай был на борту самолета, в воздухе. А Монасюк принялся обзванивать всех, кого хотел увидеть в ближайшие дни, стараясь успеть до того, как народ разойдется по рабочим местам.

Затем он нашел на полке книгу по «Раджа-йоге» и освежил в памяти нужный раздел.

В дальнейшем, в течение двадцати дней (именно столько ему понадобилось, чтобы достичь необходимого результата) Монасюк утром и вечером занимался упражнениями по подготовке к выходу в астрал. Для этого необходимо было приняв позу лотоса, расслабив тело, проделать комплекс дыхательных упражнений, а затем, закрыв глаза:

Сначала сосредоточиться на чем-то одном, затем сконцентрировать внимание на какой-то детали – лице человека, дереве, зеленом листочке – главное, чтобы ничто не отвлекало в это время внимания.

Он добился этого на четвертый день. Этап этот назывался «Сосредоточение».

Но это был всего лишь подготовительный, первый этап.

Второй этап потребовал от него больших усилий. Необходимо было научиться постепенно рассеивать образ, на котором было перед внутренним взором осуществлено сосредоточение. Рассеивание и достижение полной внутренней темноты и было самое трудное на первом этапе медитации.

Лишь после этого можно было начинать переходить в астрал. Однако этого Монасюку было ненужно, ему было необходимо научиться очищать сознание от любых посторонних образов или мыслей. Этому он научился сравнительно быстро, всего за две недели упорных тренировок.

И если кому-то это покажется нереальным, уместно сказать, что когда-то Монасюк пробовал заниматься йогой и эти упражнения ему были уже знакомы.

В перерывах между занятиями он старался выезжать на электричке куда-нибудь за город, в сосновый бор, где гулял, или просто сидел на берегу лесной речки. Он не просто отдыхал – он чувствовал, что сосновый бор придавал ему сил.

Теперь же, в первый день возвращения, он, кроме йогических занятий посетил отделение Госбанка России, где оформил шесть кредитных карт на предъявителя, на каждую из которых положил 10 тысяч евро. Затем поехал в отделение Сбербанка, оставил доверенность на имя дочери, чтобы она могла получать его пенсионные деньги, которые перечислялись сюда на специальный счет.

После этого купил продукты, приготовил ужин, и вечером встретил дочь и внука. Он вручил им подарки из Швейцарии, накормил, потом поставил DVD-диск с мультфильмами внуку и долго разговаривал с дочерью, сидя на кухне у открытого окна.

А на следующий день первый раз принял позу лотоса и начал занятия.

Ежедневно вечером Николай докладывал ему о положении дел в Москве. Квартира оказалась в прекрасном состоянии, ремонт требовался небольшой, Николай заканчивал ее меблировку, закуп и установку бытовой аппаратуры и приборов, покупал посуду, белье, и прочие мелочи.

Монасюк же одновременно с занятиями подготавливал свой прощальный вечер. Он хотел собрать за одним столом всех, кого считал нужным поблагодарить напоследок. Что-то подсказывало ему, что сюда, в Барнаул, он попадет очень нескоро.

Если вообще когда-либо попадет…

Вечер состоялся в конце третьей недели. В самом лучшем ресторане города Анатолий заказал банкетный зал. За столом же было всего шесть человек – три женщины и трое мужчин.

Еда была хороша, напитки – изысканны. Анатолий сообщил, что уезжает в Швейцарию на постоянное место жительства. Причину указывать он не стал – впрочем, близкие ему люди были в достаточной степени деликатны, чтобы не спрашивать. Раз не говорит Анатолий сам, значит, не хочет.

Или не может.

Много говорили, пили, ели. Немного потанцевали.

В конце Анатолий попросил слова, поднял бокал с вином и сказал:

– Я хочу поблагодарить вас. Ты, Аркадий, лечил меня, моих друзей, и я тебе многим обязан. Ты, Света, курировала мою научную работу, без тебя моя философская теория так бы и не родилась.

Ты, Борис, и ты, Валерий, – вы были со мной до последнего дня. С вами я общался постоянно.

Лариса, ты, как жена Бори, была мне не меньшим другом, чем он. Ну, а ты, доча, моя единственная и неповторимая.

Ребята! Я хочу, что вы вспоминали меня время от времени.

Вот каждому из вас мой знак внимания – это часы, часы именные.

А это – кредитка. Купите каждый себя то, чего не можете позволить себе, а вам очень хочется ЭТО иметь.

Давайте выпьем за вас, за меня, за нашу дружбу, за то, чтобы мы еще увиделись!

Так закончился последний вечер встречи с друзьями.

Отавшиеся до отлета в Москву дни Монасюк перезванивался с Борисом, читал книги, совершенствовался в йогических упражнениях и собирал нужные ему вещи, которые дочь должна была переправить ему в Женеву после завершение работ в его новом швейцарском обиталище.

В Москву он летел на рейсовом самолете, зная, что все дела в Барнауле он закончил, а если что-то и забыл – то вернувшись из Москвы, можно будет окончательно «подчистить» все, и на самолете Бейтса, который к тому времени будет ждать их в Барнауле, вместе с Николаем вернуться в Швейцарию.

Из-за разницы во времени между Барнаулом и Москвой, в столицу он прилетел в те же восемь часов утра.

Николай встречал его. Встречал его также на автомашине представительства Бейтс Индастриз и Петер Магнин.

Поехали сразу в дом на Котельнической. Петер остался в машине, а Анатолий Васильевич и Николай вошли в подъезд, поздоровались с консьержкой, которая, очевидно, была предупреждена о том, что приезжает хозяин квартиры 77, потому что привстала и, поздоровавшись, добавила: «С приездом вас!»

На лифте поднялись на восьмой этаж. Дверь квартиры, хотя и была отделана благородным деревом, внутри была металлической, потому что открылась тяжело.

Перед Анатолием предстала освещенная несколькими бра прихожая, с ковриком на полу, сбоку которого стояли четыре пары новеньких тапочек – две – мужские, а две, судя по кокетливой отделке белым мехом – женские.

Анатолий медленно наклонился, разулся и, сунув ноги в тапки, сделал несколько первых шагов. Налево открылся проем коридора, который, судя по всему вел на кухню. Прямо и справа были две двустворчатые двери с белыми морозного стекла витражами.

Анатолий приоткрыл правую дверь – перед ним была спальня. Не то, не то!

Он закрыл дверь и шагнув прямо, настежь открыл вторую дверь. Перед ним был огромный зал.

Но какой зал! Трехметровой высоты потолки, отделанные по европейскому стандарту, с огромной хрустальной люстрой, широченное окно с балконной открытой дверью, полуприкрытой шелковыми светлыми шторами, слегка колышущимися от врывающегося в комнату ветерка…

Не веря свои глазам, Анатолий вышел на балкон.

Широкий и длинный, с бетонными перилами и балясинами, он выходил прямо на набережную.

Анатолий подошел к перилам, нагнулся и посмотрел вниз. По мокрой от недавнего дождя улице медленно проплывали автомобили. Улица была обсажена огромными голубыми елями, сразу за ними были бетонные откосы, опускающиеся в реку. Прямо под балконом сквозь посадки узенькая аллейка вела к реке, она заканчивалась ступеньками, спускающимися прямо к воде.

По реке проплывал речной трамвайчик. Кто-то замахал Анатолию платком, он в ответ приветственно потряс сцепленными в замок над головой руками.

На противоположном берегу были такие же ели, шоссе, зубчатая стена красного кирпича вдалеке, а за ней…

Блестели купола, словно вымытые недавним дождем радовали глаз здания кремлевского комплекса, над которыми высились знаменитые башни с красными рубиновыми звездами.

Восторг охватил Анатолия. «Сбылась-таки мечта идиота…» – подумалось ему. Он обернулся и шагнул обратно в комнату. Николай стоял в проеме двери и широко улыбался.

– А ведь тебе, Коля, понравилось и все это, – Анатолий обвел вокруг себя рукой, – и хлопоты, я смотрю, тоже.

– Понравилось, Анатоль Васильич. Правда, с удовольствием все делал. Вдобавок все, что вы хотели, как-то складно удавалось.

Людей, которые книгами, фильмами и музыкой для вас будут заниматься – сразу нашли. Уже у Магнина первые результаты – ящиков пять привезли. Все, как вы заказывали – дилеры по DVD-дискам и сериалы, и фильмы, какие вы любите – будут подбирать и доставлять сюда, Ну и в Женеву отправлять. То же – с книгами. Ваших авторов все новинки, ну, и новых авторов, которые будут писать так, как вам нравится – я все ребятам объяснил, как вы мне говорили – три оптовые базы будут выбирать – и направлять в два адреса…

Пойдемте, я вам покажу технику – телевизоры, холодильники, ну, и все прочее. Телевизор в зал еле затащили – подвесная панель 2,5 х 3,5 метра.

Анатолий долго ходил по квартире. Большая площадь, белые пушистые толстые ковры, шелковые красивого рисунка шторы, даже отопительные батареи – итальянские. Полукруглая огромная ванна – джакузи, ну, что говорить, Николай, конечно, постарался.

Короткий телефонный разговор между двумя столицами:

АБОНЕНТ 1: Это я. Сразу о главном – как прошла операция?

АБОНЕНТ 2: Успешно.

АБОНЕНТ 1: Прекрасно! Продолжайте работу и все время держите меня в курсе.

АБОНЕНТ 2: Хорошо.

Что ж, – думал Монасюк, сидя рядом с Николаем в кресле самолета, летевшего в Барнаул. – Место для отдыха души – готово. Теперь пора начинать по-настоящему работать. Пора отрабатывать все это…

Уже через трое суток личный самолет Бейтса приземлился в аэропорту Женевы.

Глава 15-я

Спустя год Туси Кхрна уже полностью освоился на Того-Паго, его знали в Робертсвиле, а скоро слава о Туси разнеслась далеко за пределы Океании и даже Индонезии.

Все дело было в том, что как только колдун успокоился, понял, что скорее всего, его никто не ищет, перед ним встала проблема – как возродить свою страшную религию, воссоздать общину вудуистов, начать жертвоприношения и самое главное – регулярно использовать черные силы.

Здесь, на островах, вуду не было известно. Осторожные поиски возможных соратников ни к чему не привели – колдунов не оказалось вообще – был один предсказатель и две знахарки, которые лечили травами и наговорами. И все.

Но даже траволечением заниматься Кхрна не мог – он не знал местных трав.

Черный демон же, поселившийся в нем, властно требовал действий. И тогда Туси Кхрна решил заняться магическим врачеванием. Любой вид колдовства и магии имеет и черную, и белую стороны. Любой сильный колдун может использовать и черные, и светлые силы. Другое дело, что черные силы никогда не позволяют колдунам изменять им, но в Туси сидел не просто демон, это был и символ вуду, и единственный носитель древних черных сил.

Кхрна начал лечить. Демон помогал ему, и дела Туси быстро пошли на лад. Он старался лечить только такие заболевания, которые считались неизлечимыми. И почти всегда добивался успеха.

Но при этом никогда не забывал, что придет час – и вновь прольется жертвенная кровь и проклятые им враги начнут умирать в муках… Он постоянно видел во сне, что к нему приходит НЕЧТО и дает ему невиданное могущество. Но… приходилось ждать год за годом.

Пока же он занимался лечением болезней. И ждал.

Монасюк вышагивал по вестибюлю здания Бейтс Индастриз. Николай шел почти рядом, отставая от него лишь на пару шагов.

Еще из автомобиля Николай позвонил в приемную Бейтса и после этого, повернувшись к Анатолию, сказал:

– Анатоль Васильич, нас ждет сам Бейтс.

– Откуда же он узнал, что мы – в Женеве? Мы же только что прилетели!

– Так а летчики?

«Действительно, подумал Анатолий. Экипаж доложился по своему начальству, те – выше, ну, и кто-то имел приказ – сразу же сообщить главному о нашем прилете».

– Ну, тогда рули в Бейтс Индастриз, – сказал он Николаю.

Многоэтажное здание корпорации Гилмори Бейтса было снабжено несколькими типами лифтов – от скоростных и обычных, закрытых, до медленно двигающихся по типу эскалатора открытых лифтов-площадок, не останавливающихся на этажах.

Именно ступив из такого открытого лифта на пол этажа, где располагались офисы главной администрации, Монасюк столкнулся нос к носу с человеком, о котором давно уже забыл – Янисом Круминем, человечком, с которым он познакомился несколько месяцев назад.

Для обоих встреча была неожиданной, но ситуацией, конечно, первым овладел Фостер Дони.

– Здавствуйте, Анатолий, – улыбаясь и протягивая навстречу Монасюку ладони лук, – сказал он.

– Здравствуйте, Янис… – ошарашенный Монасюк машинально пожал руку Дони. – Но как вы оказались здесь?

– Пойдемте, по пути все расскажу…

Дони приобнял Анатолия Васильевича за плечи и повлек по коридору. Николай поспевал следом, но молча, так как в его услугах Анатолий не нуждался.

– Анатолий, я служащий Бейтса. И тогда, а Барнауле, конечно же, я оказался не случайно. Мы разыскивали вас, а когда нашли – нужно было узнать, поедете ли вы на работу за рубеж, если получите такое приглашение. Я догадываюсь, что вы уже кое с кем похожим на себя, встречались?

– Да. – Анатолий пришел в себя от неожиданности встречи, и в данных момент поймал себя на мысли, что не испытывает неприязни к понравившемуся ему тогда, в Барнауле, прибалту. – Кстати, вы вообще-то Круминь?

– Я вообще-то Дони, – рассмеялся Фостер. – Но в России мне было проще быть прибалтом, чем американцем. Короче говоря, вот и вся история нашего с вами знакомства.

– Ну, раз вы не шофер, то кто вы?

– Работник аналитической группы. Ну что, как-нибудь повторим наши посиделки?

– Конечно! – И, пожав друг другу руки, они разошлись в разные стороны.

С помощью Николая Монасюк быстро нашел приемную Бейтса, его уже ждала секретарь и сразу же провела обоих мужчин в кабинет шефа.

– Ну, здравствуйте, Анатоль! – вставая с места, пошел к ним навстречу Гилмори.

Он пожал руку Анатолию, потом Николаю, жестом указал им на кресла и по громкой связи заказал кофе и бутерброды.

– Анатоль, – начал он, когда кофе был налит и все отхлебнули по глотку душистого терпкого напитка, – я вот почему хотел сразу же увидеться с вами…

Николай переводил, успевая и кофе пить, и откусывать маленькими кусочками хлеб с мясом.

– Ваш новый дом, парк, да и вообще поместье готовы. Работы шли и днем, и ночью, при свете прожекторов. На этом настоял Сейдзе Сото, он звонит мне теперь чуть ли не через день.

Анатоль, мы хотим, чтобы вы как можно скорее приступили к основной части работы с Головой. А как нам стало ясно, это ведь по ее поручению вы занялись своим бытовым обустройством, создавая комфортные условия жизни?

– Да, конечно.

– Вот ведь хитроумный японец! – Гил откинулся на спинку кресла. – Он сразу же все просчитал! То-то он постоянно поторапливал меня – делайте все быстро, делайте быстро!

Впрочем, вы подобрали хороших помощников – и Дюррематт, и этот, Гимли – дневали и ночевали на строительстве.

В общем, я хотел первым сказать вам – все готово, персонал набран, и вы можете прямо сейчас ехать уже к себе. Прямо в ваш женевский дом. Но, если можно, коротко – что вы намерены делать дальше?

Анатолий подумал, и решил посвятить Бейтса пусть не во все, но хотя бы в главное. Впрочем, пока он и сам ничего не знал. Мог лишь догадываться.

– Гил, условие нашей работы с моим вторым «Я» – это полная конфиденциальность. Ведь он не случайно закрывает помещение наших встреч от посторонних. Но я думаю, что мне предстоит найти того, кто вредит вам. Что будет далее – я не знаю.

Вы отказались назвать причину всего, что происходит с вами…

– Но мы не знаем и сами…

– Знаете, знаете, Гил. Ну, и молчите, воля ваша. Вы заплатили мне, фактически наняв сделать работу, и я ее постараюсь сделать. Именно так сообщите и в Токио, и в Лондон. Ну, а за внимание спасибо! Теперь мне не терпится попасть в свой новый дом. Николай!

Попрощавшись, они вышли из кабинета и уже через несколько минут «вольво» нес их к набережной Женевского озера.

Новый телефонный разговор между двумя столицами.

АБОНЕНТ 1: Ну, как там наши дела?

АБОНЕНТ 2: Неплохо. Уже договорился со вторым, он согласился помочь.

АБОНЕНТ 1: В какой степени он осведомлен о сути дела?

АБОНЕНТ 2: Он знает только то, что мы предусмотрели по сценарию.

АБОНЕНТ 1: Вы уверены в этом? Представляете, что будет, если он проболтается?

АБОНЕНТ 2: Не беспокойтесь. Он наверняка поверил, что все это – нечто вроде шутки.

АБОНЕНТ 1: А как с основным?

АБОНЕНТ 2: Подготавливаю все. Повсеместно и поэтапно.

Анатолий внимательно осмотрел высокую чугунную узорчатую ограду своего поместья и остался доволен. С внутренней стороны чугунное литье закрывали плотно растущие кустарники, заслоняющие внутреннюю часть парка и подъезд к дому.

Он вышел у свежевыкрашенных новых металлических ворот. Тут же заработал электрический привод, и створка пошла в сторону, открывая въезд.

Монасюк пошел пешком. Николай медленно ехал следом за ним на машине.

На ранее заброшенном участке земли все преобразилось. Асфальтовая дорога была обсажена молодыми высокими деревьями, из таких же деревьев был разбит парк. Скалистый откос также изменился – каменные выступы были не видны, они были теперь закрыты зеленью, а у подножия почти отвесного откоса виднелись крыши нескольких зданий.

Повернув, Анатолий Васильевич вышел к центральным дверям своего нового дома, на подъездной площадке перед лестницей была разбита огромная клумба с цветами.

Здание было двухэтажным. К высоким двустворчатым дверям вела широкая лестница. Монасюк не стал подниматься по ней – он медленно обошел здание и сзади увидел невысокое строение котельной и несколько спутниковых антенн на бетонных постаментах. Он довольно хмыкнул и толкнул дверь черного хода, но она была заперта. Сзади раздался шорох, Анатолий обернулся и увидел Николая.

– Все вас ждут у центрального входа, – сказал он Монасюку. Пришлось возвращаться назад.

На площадке, перед высокой арочной дверью центрального входа выстроились полукругом несколько человек.

Чуть впереди стояли Клаус Дюррематт и высокий моложавый мужчина лет пятидесяти, внешне очень напоминающий советского киноактера Игоря Дмитриева – такое же лицо аристократа, да и вся внешность излучала некое благородство.

Прежде, чем подняться по ступеням, Монасюк еще раз оглядел свои владения. Молодые деревья парка уже через несколько лет станут достаточно высокими и тенистыми. Меж ними были проложены дорожки для прогулок. Сам участок был достаточно большим, чтобы до ушей обитателей дома не доносились даже звуки проезжающих по набережной автомобилей.

Справа, у склона закрытой кустарником скалы, стояли три здания, предназначенные для проживания обслуги. Слева – находились гараж и подсобные строения для инвентаря.

Что ж, все было функциональным, органично сочеталось друг с другом и таким, как хотел Монасюк.

Он поднялся по ступеням.

– Коля, – сказал он, повернув голову. – Загоняйте машину в гараж, мы тут все говорим по-русски. Не так ли, Клаус?

– Конеч-чно.

Анатолий прошел в дом. Здесь также все было так, как он заказывал строителям и дизайнерам.

Весь первый этаж представлял из себя огромный холл, с люстрой на потолке; на противоположной стороне холл заканчивался широкой парадной лестницей, которая вела на второй этаж.

На уровне трех метров по сторонам по периметру здания восемь колонн поддерживали конструкцию основного – второго, этажа. Над колоннами выступал балкон.

Кроме основной лестницы, сразу от входа слева и справа на второй этаж можно было подняться еще по двум винтовым лестницам.

Анатолий и поднялся по левой из них. И пошел по балкону, заглядывая в двери помещений. Все предназначенные для хозяина и его гостей жилые помещения были на втором этаже.

Здесь же был зал для отдыха с телевизором, музыкальным центром и мягкой мебелью. На полу лежал огромный пушистый ковер.

На первом этаже здания с правой стороны из холла, несколько дверей вели на кухню, в кладовые и холодильник, в подсобные помещения, а также в подвал.

Была предусмотрена и столовая для персонала.

Левая сторона первого этажа была оборудована, как спортивно-оздоровительный комплекс. Здесь был бассейн, тренажерный зал, бани и массажный кабинет.

А сразу от входа слева находилось помещение привратницкой – здесь священнодействовал секретарь хозяина, и одновременно – его дворецкий Лихтштейнер.

Заглянув в несколько комнат, Анатолий Васильевич остался доволен – помещения были небольшими по площади (по европейским меркам), но Монасюк хотел жить в привычной обстановке. А это значит – как в советских квартирах с их небольшими комнатами и постоянно ощущаемым замкнутым пространством.

Исключение на втором этаже составлял лишь большой зал с огромным телевизионным экраном.

Спустившись по центральной лестнице, Анатолий осмотрел тренажерный зал, бассейн, заглянул в массажную.

Здесь также все было оборудовано и основательно, и по последнему слову техники.

Далее состоялась церемония знакомства с обслугой. Все, в соответствии с его пожеланием, были либо русскими, либо говорили по-русски. Представлял их хозяину Клаус Дюррематт.

Похожий на актера Игоря Дмитриева мужчина оказался его дворецким и одновременно секретарем Александром Лихтштейнером. По-русски он говорил чисто, почти без акцента, и вместе с женой поселился на территории поместья, в одном из домов, специально выстроенных для проживания обслуживающего персонала.

Его жена, Марта, была типичной кухаркой из фильмов о жизни аристократов – невысокая, полная, гладко причесанная, в переднике и наколке в волосах.

На вопрос, знает ли она русскую кухню, она ответила, что знает и русскую, и украинскую.

Кстати, именно украинкой оказалась его горничная, молоденькая Галина – худенькая, черноглазая, с косой.

Жить она предпочла в городе.

– Господин Монасюк, в кабинете вас ждут еще несколько человек, – сказал Клаус.

Они поднялись по устланной ковром центральной лестнице на второй этаж, где рядом со спальней находился новый кабинет Анатолия Васильевича. Здесь его ждали трое мужчин.

Двое, Геннадий и Вениамин, были крепкими, лет по тридцать пять, мужчинами, по виду – бывшие военные, их наняли охранниками. Руководить их службой предстояло Лихтштейнеру.

А вот третий… Невысокий, возрастом – за пятьдесят, с пегими седоватыми волосами, коротко остриженными, с голубыми маленькими, очень внимательными глазами, он на первый взгляд производил впечатление инженера на пенсии. То есть выглядел вполне интеллигентным и что называется – пожившим, но еще бодрым и при здравом уме.

Однако бывший мент, как сейчас говорят, Монасюк моментально почувствовал в нем коллегу. Так и оказалось.

Отслужив свои двадцать пять лет в милиции, бывший розыскник Сергей Николаевич Селезнев оказался в Швейцарии в качестве охранника одного из новых русских.

Счастье Селезнева оказалось недолгим – его хозяин сбежал от конкурентов-бандитов, сумевших разыскать обманувшего их делягу.

Не мудрствуя лукаво, тот сбежал куда-то, бросив всех. Так Сергей Николаевич оказался, хоть и со швейцарским видом на жительство, но без работы и перспектив в чужой стране.

Можно было вернуться на родину, но как-то не хотелось – ему понравилась чистенькая уютная Швейцария. Без особой надежды он откликнулся на объявление, которое поместил Дюррематт – но после беседы с адвокатом оказался в списке наиболее подходящих для новой работы служащих.

Откроем секрет – Монасюк уже понял, что при его специфической работе не помешает рядом надежный опытный детектив, причем желательно – соотечественник, которому он мог бы доверять. Поэтому, прежде чем пригласить Селезнева на собеседование, Дюррематт проверил через московские связи бывшего офицера милиции, и узнал, что это был один из лучших оперработников уголовного розыска, причем с репутацией честного и неподкупного человека.

Потому и отправленного на пенсию сразу же после выслуги в 25 лет.

Ну, а соотечественника иностранцу Монасюк предпочел потому, что психология европейцев отличалась от психологии славян. А Анатолий не любил, что называется, «разжевывать» поручения.

Свои же понимали обычно с полуслова.

Это в полной мере проявилось в беседе с Селезневым.

– Мне понадобятся от вас услуги по вашей бывшей специальности, – сказал Анатолий. – Проверки, возможно – розыскные работы.

Селезнев улыбнулся. Анатолию понравилась уверенность, которая прозвучала в словах собеседника:

– Не беспокойтесь. Работаю я не торопясь, но результат вам могу гарантировать. Я ведь знаю, что вы навели обо мне справки?

– Конечно, – вмешался в разговор Дюррематт. – Это ведь естественно, не так ли?

– Да, само собой. Но тогда вам должны были сказать, что у меня не было нераскрытых преступлений. Недостаточно доказанные – да! Но преступников я всегда нахожу.

Монасюк улыбнулся.

– Я понимаю, что вы имеете в виду.

Он помолчал.

– Видите ли, Сергей Николаевич, то, чем я сейчас занимаюсь – имеет особенность. Эта особенность в том, что я частенько не представляю, чем буду заниматься на следующий день, что мне может потребоваться в любой момент… В этих условиях полезно иметь под рукой человека ваших способностей – вы можете оказаться весьма полезным…

Например, только недавно я узнал, что есть некая тайна, секрет, который касается весьма важных людей. Возможно, мне понадобится узнать эту тайну. И вот в этом я рассчитываю на вас.

Именно поэтому объявление о надобности в специалисте вашего профиля мы подали в последний момент, и я рад, что именно вы откликнулись на него.

Если у вам есть необходимость в жилье – вам выделят квартиру на территории поместья. У вас есть семья?

– Нет. Все мои – в России, и вполне устроены, то есть – благополучны. А от служебного жилья я не откажусь.

– Тогда пока читайте, гуляйте по парку и городу, и никогда не выключайте мобильный телефон.

С остальными – садовником, подсобными рабочими, Анатолию Васильевичу предстояло познакомиться попозже – так сказать, по ходу дела.

Привычный путь в Изумрудную долину занял на этот раз меньше времени – стояла прекрасная погода, светило солнце, но воздух был прохладным и приятно овевал лицо Анатолия, врываясь в открытое окно «вольво».

Сегодня, когда он ехал в электрокаре, он вновь на прежнем месте почувствовал знакомое ощущение внутри себя – что-то опять шевельнулось внутри и напомнило о себе.

«МОЖЕШЬ НЕ РАССКАЗЫВАТЬ, Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ СУМЕЛ РЕШИТЬ ВСЕ СВОИ ПРОБЛЕМЫ И ТЕПЕРЬ ГОТОВ К ГЛАВНОМУ.

БУДЬ ВНИМАТЕЛЕН. САМОЕ ОСНОВНОЕ – ВСЕГДА ВЕРЬ, ЧТО У ТЕБЯ ВСЕ ПОЛУЧИТСЯ.

ТЫ ПРАВИЛЬНО НАПИСАЛ В СВОИХ КНИГАХ, ЧТО ОКРУЖАЮЩИЙ ТЕБЯ МИР СОСТОИТ НЕ ТОЛЬКО ИЗ АТОМАРНОГО ВЕЩЕСТВА, НО И ИЗ ДРЕВНИХ СУЩНОСТЕЙ ПРЕДЫДУЩИХ СОСТОЯНИЙ ВСЕЛЕННОЙ – ВЕДЬ ОНА НЕ ВСЕГДА БЫЛА ТАКОЙ, КАК СЕЙЧАС.

ТВОЯ СЛЕДУЮЩАЯ ЗАДАЧА – НАУЧИТЬСЯ ПРОНИКАТЬ В ДОАТОМАРНОЕ СОСТОЯНИЕ ПРОСТРАНСТВА И СТАНОВИТЬСЯ ЕГО ЧАСТЬЮ.

НО СУМЕТЬ ЭТО – НЕ ПРОСТО. ЗАТО КОГДА ТЫ НАУЧИШЬСЯ ЭТОМУ, ТЕБЕ БУДЕТ ЛЕГКО ПЕРЕХОДИТЬ ИЗ НЫНЕШНЕГО МИРА – В ДРУГОЙ, И ОБРАТНО».

«Я ВНИМАТЕЛЬНО СЛУШАЮ ВАС».

«ТЫ ПОМНИШЬ, ТОЛЯ, ТО МЕСТО, ГДЕ НА ДОРОГЕ ПО ПУТИ СЮДА ВНУТРИ ТЕБЯ ПРОИСХОДИЛО НЕЧТО, СЛОВНО БЫ КАКАЯ-ТО ЧАСТЬ ВДРУГ ДАВАЛА О СЕБЕ ЗНАТЬ?»

«КОНЕЧНО. СЕГОДНЯ, КОГДА Я ЕХАЛ НА ВСТРЕЧУ С ВАМИ».

«ОСОБАЯ ЗОНА, В КОТОРОЙ ТЫ ИСПЫТЫВАЕШЬ ЭТИ ОЩУЩЕНИЯ, НАХОДИТСЯ НЕ ТОЛЬКО НА ДОРОГЕ. ОНА ТЯНЕТСЯ ОТ ДОРОГИ – К СКАЛАМ НА ПРОТИВОПОЛОЖНОЙ СТОРОНЕ ДОЛИНЫ.

ТЫ ПОЙДЕШЬ ПАРАЛЛЕЛЬНО ДОРОГЕ И КОГДА ПЕРЕСЕЧЕШЬ ЭТУ ЧАСТЬ ДОЛИНЫ С ОСОБЫМИ СВОЙСТВАМИ, ПОМЕТЬ ЕЕ КАК-НИБУДЬ.

В ЭТОЙ ЗОНЕ НУЖНО ПОСТРОИТЬ ДОМ, ВРЕМЕННОЕ ПОМЕЩЕНИЕ, КОТОРОЕ ПОТРЕБУЕТСЯ ТЕБЕ НЕ БОЛЕЕ ДВУХ-ТРЕХ РАЗ.

ОНО НЕОБХОДИМО, ЧТОБЫ СЛЕДУЮЩИЙ СВОЙ ШАГ ТЫ МОГ СОВЕРШИТЬ В ОДИНОЧЕСТВЕ, БЕЗ КАКИХ-ЛИБО ОТВЛЕКАЮЩИХ ТЕБЯ ЯВЛЕНИЙ. А ЭТО БУДЕТ САМЫМ ТРУДНЫМ ДЛЯ ТЕБЯ.

ТЫ СДЕЛАЕШЬ ВСЕ, ЧТО ДЕЛАЛ РАНЬШЕ ВО ВРЕМЯ УПРАЖНЕНИЙ ПО МЕДИТАЦИИ И ОЧИСТИШЬ СОЗНАНИЕ. КОГДА НАСТУПИТ ПОЛНОЕ ТВОЕ ОТРЕШЕНИЕ ОТ ОКРУЖАЮЩЕГО МИРА, А ПЕРЕД ВНУТРЕННИМ ВЗОРОМ БУДЕТ ЛИШЬ ТЕМНОТА, ТЫ МЫСЛЕННО СОСРЕДОТОЧИШЬСЯ НА ЦЕНТРЕ СВОЕГО МОЗГА. НЕ НА КОРКЕ, ИЗВИЛИНАХ, ТО ЕСТЬ ТОМ, ЧТО ЗНАКОМО ТЕБЕ ПО КАРТИНКАМ И ИЛЛЮСТРАЦИЯМ, А ИМЕННО НА ЦЕНТРЕ.

ПОЧТИ КАЖДЫЙ ЧЕЛОВЕК ЗНАЕТ, ЧТО УЧЕНЫЕ ИЗУЧИЛИ НЕ БОЛЕЕ 25 ПРОЦЕНТОВ МАССЫ МОЗГА, А ИМЕННО – ЕГО КОРКОВУЮ ЧАСТЬ. НО ДЛЯ ЧЕГО СЛУЖИТ БЕЛОЕ ВЕЩЕСТВО, СОСТАВЛЯЮЩЕЕ ОСНОВНУЮ МАССУ ГОЛОВНОГО МОЗГА, ДО СИХ ПОР НЕ ЗНАЕТ НИКТО…»

Строчки букв быстро бежали по экрану.

Монасюк внимательно читал и старался запомнить каждое слово.

«ТЫ ПОЧУВСТВУЕШЬ, КОГДА НАЩУПАЕШЬ ЦЕНТРАЛЬНУЮ ТОЧКУ МОЗГА, ТЕБЕ ПОМОЖЕТ ПРОСТРАНСТВО С ОСОБЫМИ СВОЙСТВАМИ, В КОТОРОМ ТЫ БУДЕШЬ НАХОДИТЬСЯ.

КОГДА ЖЕ ПОЧУВСТВУЕШЬ, МЫСЛЕННО ОТДАЙ ПРИКАЗ СЕБЕ РАСКРЫТЬСЯ. ПРОСТО ДУМАЙ: «Я ХОЧУ РАСКРЫТЬСЯ, Я ХОЧУ РАСКРЫТЬСЯ…»

«И ЧТО ПРОИЗОЙДЕТ?» – спросил Анатолий Васильевич.

«УЗНАЕШЬ. ОСТАЛЬНОЕ ТЕБЕ БУДЕТ ПОДСКАЗЫВАТЬ ТВОЙ МОЗГ – ЕГО МАТЕРИАЛЬНАЯ СОСТАВЛЯЮЩАЯ, И ПРОМАТЕРИАЛЬНАЯ.»

Анатолий Васильевич задумался. Молчал и Анатоль.

«А ЕСЛИ У МЕНЯ НЕ ПОЛУЧИТСЯ?» – спросил Анатолий Васильевич.

«ТОГДА ПЕРЕДОХНИ, И НАЧНИ ВСЕ СНАЧАЛА: МЕДИТАЦИЯ, ОЧИЩЕНИЕ СОЗНАНИЯ ОТ ОБРАЗОВ ОКРУЖАЮЩЕГО МИРА, И В ПОЛНОЙ ТЕМНОТЕ НОВОЕ СОСРЕДОТОЧЕНИЕ НА ЦЕНТРЕ МОЗГА. НО У ТЕБЯ ВСЕ ПОЛУЧИТСЯ».

Они помолчали оба.

«И ЕЩЕ. ТЫ ХОРОШО ПОМНИШЬ, О ЧЕМ ПИСАЛ В СВОИХ КНИГАХ?»

«КОНЕЧНО, ЭТО ВЕДЬ МОИ КНИГИ».

«ТЫ ПРАВИЛЬНО ПОНЯЛ, ЧТО ИДЕАЛ ВСЕГО – РАВНОВЕСИЕ. ЕГО НАРУШЕНИЕ ВЕДЕТ К РАЗВАЛУ СИСТЕМЫ И К ХАОСУ.

СЕЙЧАС СУЩЕСТВУЕТ НЕКАЯ РАВНОВЕСНАЯ СИСТЕМА. ТЫ – ЧАСТЬ ЕЕ. ПОЭТОМУ, ЧТОБЫ НЕ НАРУШИТЬ БАЛАНСА СИЛ, ВСЕ, ЧТО ТЫ УЗНАЕШЬ, ЧЕГО ДОБЬЕШЬСЯ, НЕ ДОЛЖНО СТАНОВИТЬСЯ ИЗВЕСТНЫМ КОМУ-ЛИБО. ВСЯКИЙ, УЗНАВШИЙ, МОЖЕТ СТАТЬ ФАКТОРОМ НАРУШЕНИЯ РАВНОВЕСИЯ».

«ЭТО Я УЖЕ ПОНЯЛ…»

«ТОГДА – ВСЕ, ИДИ»,

Монасюк, Николай, Клаузих и Джанни Абрахамс, который по делам приехал утром в цеха и, увидев приготовление к прогулке по долине, решил присоединиться к компании, шли по мягкой изумрудно-зеленой траве. Монасюк помахивал веточкой, рядом молчком шагал Николай, а Абрахамс и Клаузих приотстали, вполголоса обсуждая что-то производственное.

День был солнечным, стрекотали кузнечики, и Монасюк вдруг услышал в вышине пение какой-то птахи, она выводила трели столь самозабвенно, совершала в воздухе такие кульбиты, что ее наслаждение солнечным днем и вообще жизнью передалось всем, стояшим на земле, и все подняли головы и стали смотреть на птичку, и Анатолий вдруг почувствовал радостное возбуждение. Он подумал – все у меня получится!

Так, задрав головы, они шли еще некоторое время, и вдруг Анатолий почувствовал знакомое ощущение внутри и сказал:

– Стоп! Кажется, мы пришли.

Николай перевел его слова, и все сгрудились вокруг Монасюка, потому что он один чувствовал НЕЧТО.

– Ну, место неплохое, – оглядываясь, сказал Анатолий Васильевич. – Сколько времени потребуется, чтобы поставить здесь временный щитовой домик?

– Да как раз столько, сколько нужно нам для обеда, – перевел Николай ответ Клаузиха.

И все они пошли назад, к виднеющимся впереди зданиям.

Двумя часами позже Анатолий, сидя на полу единственной комнаты домика без окон, с одной горящей на потолке электролампочкой, но со стенами из звукоизолирующих материалов, быстро вошел в транс, очистил сознание и принялся мысленно искать центр мозга.

Он не знал, что в этот момент все хитроумные приборы, датчики которых устанавливал во время сборки домика Клаузих лично сам, (причем проверил их, а теперь сидел в лаборатории, следя за экранами дисплеев), все разом вдруг отключились.

Экраны погасли. Ульрих Клаузих, человек и культурный, и в высшей степени сдержанный, выругался нецензурными словами, громко, смачно, да еще и в сердцах плюнул при этом на пол.

Что было совершенно не свойственно ему.

Анатолий, как бы блуждая в темноте, вдруг «зацепился» за что-то, и осознал, что вот он, центр, невидимый, но вполне ощутимый.

Помедлил. Ему было страшно… Но потом он решился и мысленно приказал себе, отчаянно беззвучно выкрикнул: «Я ХОЧУ РАСКРЫТЬСЯ!»

И ничего не произошло. Он приказал себе вновь, потом снова, и вдруг…

Его сознание мгновенное расширилось, как будто вырвалось из клетки, стены которой сжимали его. Ему показалось, что…

Он стремительно расширялся во все стороны, подобно тому, как капля масла, попав на поверхность воды, растекается тончайшей пленкой, его сознание растекалось, распространялось стремительно по Вселенной, но в отличие от масла на воде, не в горизонтальном лишь направлении, а одновременно во все стороны…

Словами он бы не смог этого описать.

Перед его мысленным взором проносились звезды, которые складывались в Галактики, системы Галактик, Вселенные… Одна, вторая, пятая, десятая… Конца и края не было пространству, которое состояло из Проматерии. И это не были сгустки Протовещества, которые он мог определить в привычных терминах и словах – это было НЕЧТО, СОВЕРШЕННО ЧУЖДОЕ РАЗУМУ ЧЕЛОВЕКА…

А распространение Монасюка в ИНОМИРЬЕ продолжалось, долго не было ничего – и вдруг вновь возник Свет, в котором иногда медленно, иногда быстро перемещались, сливались и разделялись темные сгустки, и в этот момент он понял, что достиг одного из центров, где формируется СУЩЕЕ…

Анатолий не знал, как сумел выйти из Прапространства, не знал и того, что пока он был в мире Проматерии, в Гималаях, по линии той границы, где уже были странные изменения внутри горного массива, вновь обозначилось дрожание, вновь птицы и звери понеслись вдоль этой незримой границы, не имея возможности ее пересечь.

Не мог знать Монасюк, мокрый от пота, который лежал на полу, обессилевший и абсолютно лишенный каких-либо мыслей, что в тот момент, когда он вышел из Прапространства, прекратился и гималайский катаклизм, и все живое вернулось там к обычной жизни.

Словно и не было там, в горах, только что чего-то необычного.

«Нет, нужно осторожно действовать, наощупь,» – думал, постепенно приходя в себя, Монасюк.

Он с трудом встал и на подрагивающих ногах, цепляясь за дверной проем, вышел в солнечный день.

Николай, который полулежал на траве невдалеке, увидев патрона в таком состоянии, вскочил на ноги и, подбежав, подставил плечо.

Так, вдвоем, они и пошли. Вперед, к виднеющимся зданиям, от которых им навстречу спешили люди.

«Вольво», мягко покачиваясь, нес Анатолия в наступающих сумерках вперед, к зареву города, к его новому дому.

Обессиленный Монасюк дремал. Николай, включил очень тихо медленную музыку, молчал, пошевеливая рулевое колесо. Он давал отдохнуть своему шефу.

Но если Анатолий Васильевич в полудреме и предвкушал ожидающую его наполненную водой теплую ванну, затем хрустящие простыни постели, то он ошибался.

Сразу же в фойе, открыв дверь, его шепотом встретил Лихтштейнер:

– Вас ждут, господин Анатоль. Господин Осиновский…

В ближайший бар они поехали на такси. Паша Осиновский мог и черта уговорить выпить святой воды, если ему это было очень нужно.

Теперь его разбирало любопытство. Он разговаривал днем по телефону с Джанни Абрахамсом, знал о странных действиях Монасюка, построенном доме и уединении в нем Анатолия… И тут же поспешил к Монасюку домой, справедливо полагая, что если Монасюк и способен хотя бы приоткрыть дверцу в неведомое, то расскажет именно сегодня.

В принципе, ничего особенного Анатолий Васильевич Осиновскому не рассказал. Так, кое-что. Например, что, оказывается, мир сложен… И посоветовал Осиновскому почитать свои книги.

Ночью Анатолий внезапно проснулся. Выпил он немного, но хмель слегка ощущал. И вдруг решил ПОПРОБОВАТЬ ЕЩЕ РАЗ… Но теперь он попытался высвободить сознание осторожно… и у него получилось!

Сознание не понеслось во все стороны вскачь, оно медленно расширялось, охватывая лишь непосредственно окружающий Монасюка мир. Это был мир серого цвета, с какими-то более темными уплотнениями, потоками чего-то, разного оттенка и цвета нитями, шевелящимися и подрагивающими…

Было там и еще что-то.

Анатолий усилием воли вернул сознание в обычный мир, и это удалось ему без труда.

Но вот удерживать сознание ТАМ было трудно. Оно стремилось вырваться на свободу – и вновь расширяться, расширяться, охватывая все новые просторы…

Анатолий, вернувшийся в свой привычный мир, быстро уснул. Засыпая, он подумал, что ему предстоит еще многое узнать и многому научиться.

А недр Гималаев в тот момент, когда Анатолий вышел в Прапространство, вновь коснулась легкая дрожь…

Глава 16-я

В 2004 году Каладжи Неру был уже богатым человеком. Но – не счастливым.

Его несчастьем была больная дочь Мио. Не одно десятилетие когда-то красивая бойкая девушка, а ныне – седая старуха провела в ступоре – состоянии полной отрешенности от окружающей действительности. Она ела, только если ее кормили с ложки, ходила под себя, и если ли бы не состоятельность отца, которая позволяла содержать столько лет психически больную женщину в самой дорогой лечебнице, неизвестно, какова бы была ее судьба.

Более полувека Каладжи Неру искал разгадку жуткого происшествия, в результате которого его дочь была изувечена и физически, и психически. И не находил ее.

Все осложнялась тем, что поехать туда, где все когда-то случилось, чтобы попытаться разобраться в происшедшем с дочерью, Каладжи Неру смог только спустя много лет. Но все упоминания о давнем преступлении, когда-то так и оставшимся нераскрытым, к этому времени давно затерялись в архивах.

В своей стране Неру нашел бы и специалистов, и необходимые средства, чтобы попробовать разыскать следы.

Но это была слишком далекая и слишком чуждая ему страна. Он не понимал законов, по которым она жила, а страна, наверное, не понимала его.

Все эти годы он использовал как традиционные, так и нетрадиционные средства медицины. Но дело в том, что психический ступор сродни физической коме. Человек живет, но его существование вполне можно сравнить с существованием растения – разница лишь в том, что при физической коме для поддержания жизни требуются аппараты, а при психической коме – нет.

Последние годы Каладжи Неру сделал основную ставку на знахарей и экстрасенсов. Десятки их перебывали возле постели или кресла неподвижной Мио, но результата не было. Однако Неру не останавливался, он упорно разыскивал все новых и новых целителей. По всему миру.

При таком упорстве его путь не мог не пересечься с жизненным путем Туси Кхрна.

В январе 2005 года, вскоре после океанского катаклизма, Каладжи Неру оказался в местах своего детства. Он добыл необходимые сведения, и вскоре был на Того-Паго, но в Робертсвиле колдуна-целителя не застал – тот находился на вновь возникшем неподалеку в океане острове.

Каладжи Неру принялся ждать.

Среди тех, кто сразу же отправился по океанским водам к новому острову, и кого видел экипаж рейсового самолета (об этом еще писала местная газета новостей), была и лодка Туси Кхрна.

Но в отличие от своих сограждан, которыми двигало любопытство, Туси знал, что на острове он наконец найдет нечто, что позволит ему возродить старый культ.

Как только лодки, катамараны и катера достигли берегов острова, и все высадившиеся разбрелись, кто куда, Туси Кхрна, ведомый, как компасом, указаниями внутреннего демона, принялся карабкаться на одну из каменистых вершин.

Камни были скользкими, почти сплошь покрыты водорослями, кое-где в клубках водорослей, еще сохранивших морскую воду океанских глубин, выжили крабы, которые больно хватали его клешнями, но Туси, шипя от боли и отмахиваясь ладонями, чтобы стряхнуть ракообразных, не прерывал своего движения наверх, и вскоре увидел темный зев пещеры, из которой тянуло приятной прохладой.

Теперь уже Туси явственно ощущал некую силу там, в глубине горы. На четвереньках колдун пополз вглубь, и вскоре нашел место, которое излучало Зло. Кому, как не Туси, различать излучение Света, либо Тьмы. Это была Тьма, и Тьма очень древняя.

Туси Кхрна долго гладил руками то место в стене пещеры, где в глубине находился источник Темной Силы. На как его приручить и заставить служить себе?

Нужно было капище, нужен был жертвенник, нужно было искать ритуальные принадлежности – кинжал, чашу, священный хитон.

На все это нужны были время и деньги.

Времени у колдуна было полным-полно, а вот необходимого количества денег – не было.

Но когда он вернулся в Робертсвиль, он узнал, что его разыскивает некий Каладжи Неру. Человек, который готов был щедро заплатить за излечение своей дочери.

Впервые за годы, которые Кхрна прожил на Того-Паго, он согласился поехать за пределы архипелага.

Но в больнице в Джакарте он, осмотрев Мио, сразу понял, что это тот редкий случай, когда он помочь не сможет – слишком давно наступило заболевание, мозг женщины испытал органические изменения, и Кхрна был бессилен – он не мог излечить Мио. Но он смог вернуть ей на некоторое время рассудок.

Так Каладжи Неру после долгих лет поисков смог узнать имена и фамилии двух виновников – это они явились причиной болезни Мио Неру, его дочери.

Немного времени прошло после того, как женщина очнусь и заговорила. А потом к ней вновь вернулось прежнее состояние – она вновь замолчала, перестала узнавать окружающих, реагировать на внешние раздражители. А вскоре после этого она умерла. Случилось это в том же 2005 году.

Туси Кхрна, получив деньги от Каладжи Неру, принялся изучать и пытаться приручить источник Черной Силы в пещере. И ему потребовалось почти два года, чтобы если и не подобрать ключ, то хотя бы научиться использовать Черную Силу пещеры по своему желанию.

Правда, хозяином этой силы он так и не смог стать никогда.

Куда исчез Каладжи Неру после смерти Мио, не знал никто. Он нашел и назначил управляющего делами в своей фирме и куда-то уехал.

После первого проникновения в просторы Прапространства прошло около трех недель. Монасюк вновь ехал в Изумрудную долину.

Все это время он совершенствовал свое новое умение путешествовать в двух состояниях пространства – атомарной Материи и доатомарной Проматерии. Составляя единое целое, они, как оказалось, представляли собой два мира. Правда, открытых в этом качестве лишь одному ему, Анатолию Монасюку.

Анатолий уже многое узнал, кое-чему научился. Например, узнал, что мозг каждого человека в глубине содержит сгущение Проматерии – древней сущности. Узнал, что здесь же находятся мозговые центры, дублирующие корковые зоны мозга.

– Коля, – спросил он Николая, который сидел за рулем «вольво», – все забываю тебя с п росить – как тебе машина?

– Отличная машина, Анатоль Васильич, – ответил Николай. – Мотор – новый, ходовая отличная, и в аварии не была. Я ее чуть-чуть подрегулировал… Ну, может о краска тускловата – на солнце не блестит, как новая, так ведь вас это, как мне кажется, вообще не волнует.

– Правильно тебе кажется.

– Анатоль Васильич! Ну, а почему вы все-таки новую машину не купили? Навороченную, большую?

– Видишь ли, Коля… Если можно сэкономить деньги, почему же не сэкономить? И потом, мы выбрали авто, которое потребляет немного горючего. А для меня это принципиально важно.

– Почему?

– Да потому, Николай, что мы, люди, ресурсы потребляем так же интенсивно и глупо, как черви, попавшие в головку сыра. Они едят непрерывно, пока не съедят весь сыр и не издохнут в итоге от голода, но остановиться не могут – мозгов-то у них нет! А мы, люди, должны думать, думать и думать. И если я могу приличную подержанную машину купить, и ездить на ней, экономя горючее, то я поступаю как разумный человек.

Я экономлю ресурсы – металлы, нефтепродукты. Понимаешь? Ну, и деньги, конечно.

Николай хмыкнул, кивнул головой, соглашаясь, но Анатолию было ясно, что ничего-то его переводчик не понял.

Не смотря на высшее образование.

Поскольку Анатоль его не ждал (Клаузих сообщил Монасюку, что голова в камере не появилась, как всегда бывало за несколько минут до появления в долине Анатолия Васильевича), Монасюк отправился в свой домик для медитаций совершенствовать умение проникать в пространство Проматерии.

На этот раз Анатолий поставил себе конкретные задачи, и собирался все их попытаться решить.

Проникновение в среду Прапространства на этот раз он осуществил легко. Так же легко было удерживать сознание – даже не пришлось прилагать каких-то серьезных волевых усилий, чтобы остановить его разбегание – он просто дал себе мысленную установку – «Не разбегаться, движение регулируемое», (или нечто подобное). Как бы то ни было, он смог сосредоточиться на изучении среды, в которой оказался, не отвлекаясь на то, чтобы удерживать сознание «в узде».

Прапространство представляло из себя нечто светлосерое, но для мысленного взора – вполне приемлемое и прозрачное. Анатолий видел не глазами – какие-то центры, образованные в белом веществе его мозга Проматериальными структурами заменяли человеческие органы зрения обычного материального мира.

Про себя Анатолий отметил, что нужно сегодня же поподробнее изучить жизненно важные центры своего мозга, которые дублировали корковые центры. Ведь раз есть зрительный центр из Проматерии, почему бы не быть и всем остальным?

Но сначала он начал разбираться в окружающей обстановке.

Он одинаково видел все, что находилось на поверхности планеты, внутри поверхности планеты, причем оба состояния предметов и явлений – как атомарно-материальное, так и Проматериальное.

При этом предметы обычного мира представали перед ним в данный момент как несколько потускневшие, поблекшие.

Но одновременно в том же месте он видел и их проматериальную составляющую, и это были темные сгустки различных цветовых оттенков.

Один цвет имели в Прапространстве деревья, другой – люди.

Неживые предметы были темнее и их цветовой оттенок напоминал коричневатые и темносерые тона. А вот все живое имело более богатую цветовую гамму.

Монасюк настолько увлекся всем этим, что чуть не забыл о намеченных на сегодня задачах.

Он легким волевым усилием вернул себя в обычный мир.

Ничего не изменилось – на потолке горела лампочка, в домике царила тишина. Он проверил свои ощущения – все было в порядке, даже усталости он не чувствовал. Таким же легким усилием воли он вернулся обратно, в Прапространство.

Итак, он мог теперь легко путешествовать из одного мира в другой.

Это была первая задача – проверить свои способности к перемещениям.

Теперь ему предстояла задача посложнее.

Он предположил, что коли его сознание может распространяться по всей немыслимо громадной Вселенной, то как это обстоит с мгновенным путешествием по собственной планете?

Он представил себе Барнаул, квартиру своей дочери и… оказался ТАМ. Квартира была пуста, и тогда Монасюк неожиданно для себя дал установку – МАТЕРИАЛИЗОВАТЬСЯ.

И оказался в тысячах километров от альпийского домика, в доме дочери, в теле вполне материальном. Он ущипнул себя – и почувствовал боль. Впрочем… Он ведь видел окружающую обстановку обычным зрением, а не проматериальным…

УСИЛИЕМ ВОЛИ ОН С ПОМОЩЬЮ ПРОМАТЕРИАЛЬНОЙ СОСТАВЛЯЮЩЕЙ АТОМАРНО МАТЕРИАЛЬНОГО МИРА ПЕРЕНЕС СВОЕ МАТЕРИАЛЬНОЕ ТЕЛО НА ОГРОМНОЕ РАССТОЯНИЕ.

Но перенес ли?.. Анатолий вернул себя в Прапространство и метнул сознание назад – АНАТОЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ МОНАСЮК В ПОЗЕ ЛОТОСА НАХОДИЛСЯ В СОСТОЯНИИ ТРАНСА В ДОМИКЕ ИЗУМРУДНОЙ ДОЛИНЫ.

И одновременно – далеко от этого домика.

И тогда… тогда Анатолий Васильевич приказал себе перенестись в свою квартиру. И оказался теперь уже ОДНОВРЕМЕННО В ТРЕХ МЕСТАХ.

Он лежал на спине на траве рядом с Николаем, который как верный страж был на своем месте – полулежал на мягкой траве, и пожевывая сочную травинку, щурился на солнце, но был готов в любой момент прийти на помощь патрону.

Когда Анатолий вышел из домика, подошел к нему и буквально рухнул на траву, а потом перевернулся на спину и уставился в небо, счастливо улыбаясь, Николай не сказал ни слова.

Он встал, подошел к двери домика, закрыл ее, вернулся назад и пристроился рядом с Монасюком.

И они вместе долго лежали молча, улыбаясь и думая при этом каждый о чем-то своем.

Монасюк, вновь сидя на полу дома, вернулся в Прапространство. Теперь сознанием он искал Гилмори Бейтса, Сейдзе Сото и Павла Абрамовича Осиновского. Задача была усложнена – он не знал места нахождения объектов, он теперь ИСПОЛЬЗОВАЛ ПРИЗНАКИ ОБЪЕКТОВ.

Потребовалось несколько больше времени, чем при перемещении в конкретно известное место, но вот он уже видел всех троих одновременно, каждого – в его месте нахождении, занятого своим делом.

Гил Бейтс проводил встречу в деловыми партнерами. Сейдзе Сото летел куда-то в самолете. Осиновский разговаривал по телефону.

Но у них было нечто общее – в Прапространстве к каждому тянулась темная нить, которая, подрагивая, уходила в никуда. На каждом же объекте нить растекалась уродливыми потеками по напоминающей зеркало оболочке, кокону, в котором находились трое мужчин и который, судя по всему, их закрывал.

Анатолий метнул сознание – нити уходили вдаль, на некоем рубеже Монасюк не смог проникнуть далее за ними, но судя по направлению все три нити должны были сойтись где-то в одном центре.

Анатолий не стал напрягаться и пытаться прорвать препятствие, вместо этого он вернулся к Бейтсу и попробовал оторвать нить. Ему это не удалось.

Не удалось это также ни с Сото, ни с Осиновским.

Он вернулся в обычный мир материи, расслабился, отдыхая, и подумал, что придется в реальном мире встречаться с каждый из троицы и пытаться очищать их от скверны в облике обычном, находясь с каждым один на один. Так «чистят» биополе человека экстрасенсы.

Наверное, если он будет использовать свои сверхъестественные способности перемещаться с помощью Прапространства, это вызовет у обычных людей шок.

Кроме того, что-то подсказывало ему, что свои способности он демонстрировать никому не должен, а обязан хранить в секрете.

Оставалась последняя задача на сегодня.

Находясь в Прапространстве, Анатолий принялся изучать собственный мозг.

Он быстро нашел центры, управляющие функциями человеческого организма, проник в них и принялся изучать изнутри. Не как ученый-биолог, а лишь чтобы понять свои возможности воздействовать на них. И тут…

В Швейцарии основной язык – немецкий, но в некоторых кантонах конфедерации говорят и на итальянском, и на французском. Что, если…

Монасюк нашел человека, чей мозг содержал информацию на немецком языке. Анатолий как бы снял матрицу его знаний и перенес ее себе. Затем совершил путешествие во французские Альпы и проделал ту же операцию с человеком, общающемся на французском языке.

Затем – с человеком-итальянцем. А в заключение он обследовал мозг находящегося рядом Николая и «снял» с него информацию об английском языке.

Вернувшись в обычный мир, он проверил мысленно состояние своих языковых познаний.

Первая и вторая сигнальные системы неотличимо работали в системе пяти языков.

От радости Анатолий запел «Майн либер Августин…», но язык его почему-то двигался во рту тяжело, как будто одеревенел. И тут-то до него дошло – он может понимать языки, писать на этих языках, но чтобы свободно говорить – нужно изменить артикуляцию языка и губ, научиться легко произносить свойственные каждому языку звуки.

Монасюк вновь вышел в Прапространство. Он вновь проник в головы тех, чьи знания языка уже использовал, нашел мозговые центры, обеспечивающие функции работы мышц языка, губ…

Когда он вернулся обратно и вышел из домика, наступил вечер. Николай теперь уже не лежал, а сидел на траве. Увидев Монасюка, он встал на ноги.

– Поздно уже, Анатоль Васильич, – сказал он по-русски.

– Да, ты прав, – ответил ему на немецком Анатолий. – Поехали-ка домой…

Нет необходимости описывать изумление переводчика, град вопросов, которыми он засыпал патрона.

Потому что ответов на вопросы он не получил.

– Анатолий Васильевич, – улыбаясь, сказал Николай. Хорошее настроение Монасюка передалось ему, и он, покручивая баранку, напевал себе под нос песенку. – Я тут встретил Гимли, ну, нашего маклера по недвижимости…

– Помню, помню. Ну, и что?

Говорили они на немецком – Анатолий наслаждался знанием языков и просто жаждал практиковаться.

– Да вот мы все, (имелась в виду прислуга, и Анатолий понял это), – как-то разговорились… Нет, вас все уважают, платите вы много, жилье опять же построили для обслуги, но почему вы один-то?

– Это как? – изумился Монасюк.

– Ну, ведь подруга нужна, герлфренд, женщина, одним словом. Как-то это неправильно…

– Поучи-ка меня! – прикрикнул Анатолий, но в глубине души вдруг осознал – а действительно, что это он?

Упустил он этот момент…

– Да вы не обижайтесь, Анатоль Васильич! – Николай, похоже, уже научился различать, когда его патрон сердится по настоящему, а когда так себе, просто отмахивается от темы. – Просто Гимли мне предложил познакомить вас с родственницей. Говорит, она в Женеве недавно, откуда-то из Франции приехала, 35 лет, живет с дочкой, ни подруг, ни друзей. И работает психологом, но с бумажками и компьютером.

Он говорит, что спросил ее про вас. Ну, рассказал, конечно, сначала, кто вы, откуда, и она заинтересовалась.

Так можем и правда, познакомитесь?

Монасюк молча смотрел в окно. За стеклом проносилась ночная тьма, озаряемая лишь светом фар встречных автомобилей.

– Ну, давай попробуем… – сказал он. – Честно говоря, я ведь ни разу пока не успел выбраться в дорогой ресторан. Звони Гимли, и закажи столик в каком-нибудь действительно дорогом ресторане на завтрешний вечер. Раз уж ты решил выступить в роли сводни, так выполняй ее до конца!

Николай рассмеялся.

– Ну, и выполню. А чего это вы, Анатоль Васильич, такой довольный сегодня?

– Видишь ли, Коля… Я теперь могу быть в двух, трех, четырех, да и, наверное, сколько угодно лицах. Вот так-то…

– Как это так?

– Да вот так, – сказал, вдруг опомнившись, Монасюк. «Болтун – находка для шпиона…» Хотя, какой из Николая шпион…

Дальше, до самого дома, ехали молча. Когда свернули на объездную дорогу на набережную озера, Анатолий попросил ехать тише, открыл окно и жадно вдохнул влажный прохладный воздух, которым тянуло от поверхности воды озера.

«Хорошо…» – подумал он. Разгоряченный лоб приятно охладило, и только теперь Анатолий Васильевич почувствовал усталость.

Вечером следующего дня он, держа в руках букет роз, вошел в дверь ресторана. Подошедшему мэтрдотелю он сказал:

– Меня ждут! – И махнул рукой сидящему за столиком невдалеке от входа лицом к нему Гимли.

Тот поднял в знак приветствия руку, сидевшая за одним столиком с ним спиной к двери женщина обернулась.

Анатолий замер.

Это была она, кумир его молодости и Женщина мечты, несравненная и великолепная Орнела Мутти.

Это лицо, плавный изгиб шеи и плеч, нежная и бархатистая даже на таком расстоянии кожа. Большие красивого разреза глаза, нежные, чуть припухлые – и одновременно тонкого рисунка губы.

Монасюк перестал дышать. Сердце вдруг подкатило к горлу, он постарался незаметно опереться свободной рукой о спинку стула, стоящего перед ним.

Его идеал тем временем повернула голову обратно к Гимли и продолжила разговор.

Анатолий перевел дыхание.

Конечно, это была не великая актриса. Эта женщина была моложе, у нее были карие, а не голубые, глаза. Кроме того, копна брошенных на правое плечо густых волос была черной, а не русой, как у Мутти.

Но фигура, осанка, движения… Он осознал, что стоит перед их столиком, Гимли представляет их друг другу, что и она тоже, встав с места, замерла.

Что-то бормоча, Монасюк вручил букет, поцеловал руку.

Джолианна, как звали ее, говорила по-французски. Как-то машинально на этом же языке заговорил и Монасюк. Гимли в изумлении выпучил глаза – скорее всего, на этот вечер он определил для себя роль переводчика.

«Странно, как вообще он представлял себе знакомство француженки и русского, не знающих какого-либо единого для обеих языка?» – мелькнула у Анатолия мысль и тут же куда-то пропала.

Дело в том, что Монасюк, шестидесятилетний холостяк, уже был влюблен. Окончательно и бесповоротно.

Они ужинали, потом исчез как-то незаметно Гимли, потом вдвоем они гуляли по набережной озера.

Но пригласить в первый же вечер к себе домой э т у женщину Монасюк не решился.

Глава 17-я

Конечно, Каладжи Неру не просто исчез. Он путешествовал по миру, целенаправленно разыскивая все возможные следы мужчин по имени Гилмори Бейтс и Сейдзе Сото.

Уже упоминалось, что будничная разыскная работа – в своей основе монотонна и однообразна везде, в любой точке мира. В основе ее успешности лежит настойчивость и систематичность.

Но Каладжи Неру не был полицейским, он был успешным бизнесменом – и одновременно просто несчастным человеком. Человеком, недавно похоронившим свою приемную дочь. И поэтому поначалу поиски его носили хаотичный характер, а потому длительное время были безупешными.

Однако прошло более года – и его мысли упорядочились, ум вновь приобрел свойственную успешному предпринимателю способность рассуждать четко и логически выверенно. Неуспех лишь подстегнул его желание во что бы то ни стало найти виновников гибели его дорогой Мио.

Он начал рассуждать. И понял, что до сего момента действовал неверно.

С чего (с точки зрения логики) нужно начинать поиск человека в таком огромном муравейнике? С исходного допущения.

Допустим, что Сейдзе Сото – имя и фамилия японские (или корейские, въетнамские либо эскимосские). Тогда первое, что можно сделать – это перелопатить все возможные компьютерные базы данных, содержащие любую информацию, где могут упоминаться данные имя и фамилия (японские, корейские либо опять же эскимосские).

Гилмори (или Гил) Бейтс? Здесь имеем дело с англосаксонскими языковыми корнями, следовательно искать необходимо в первую очередь в базах данных Англии и Соединенных Штатов.

Конечно, не исключены Канада, Австралия, Новая Зелендия, да даже Ирландия или Южно-Африканская республика. Именно поиски в этих странах и отняли большую часть времени – Каладжи оставил США и Англию на конец – он вынашивал слишком долго план отмщения, и хотел исключить любые случайности.

А может быть, он делал это помимо своей воли, а согласно решения неких высших сил?

Как бы то ни было, лишь после ряда безуспешных поисков в разных странах мира в конце 2006 года он добрался до США.

И именно здесь добился своей цели.

Здесь он разыскал частный информационнный центр, оборудованный мощной поисковой компьютерной базой и принимающий заказы клиентов на поиск информации о пропавших людях по всему миру.

Он заключил договор розыска на территории Японии, США и Великобритании ВОЗМОЖНЫХ КАНДИДАТОВ с конкретными именем и фамилией и возрастными ограничениями – возраст разыскиваемых должен был соответствовать возрасту Мио Неру.

Не один день потребовался на то, чтобы компьютеры нашли и предоставили сведения о пяти Сейдзе Сото, семи Гилмори (Гиле) Бейтсах в Великобритании и девяти – в США, соответствующих используемому допущению и необходимым условиям.

Арджест Гордон, руководитель группы, которая работала на Каладжи, затребовал еще какую-либо информацию для проверки выявленных лиц и возможности более четкой их конкретизации.

Каладжи Неру назвал страну и временной период. Три человека должны были пересечься там в названный им год – англосакс Гил Бейтс, японец Сейдзе Сото и… Мио Неру.

В компьютеры была введена информация о Мио Неру, индонейзийской девушке и ее фото, а также информация о пяти Сото и шестнадцати Бейтсах.

Если бы пересечения не были зафиксированы, пришлось бы искать других Сото и Бейтсов по всему миру.

Но упорным везет. Не так уж много времени потребовалось, чтобы найти со степенью вероятности от 75 до 95 процентов искомых кандидатов.

Ими оказались японский миллиардер, владелец корпорации Сото Интернейшнл с центром и местом проживания в Токио, и американский мультимиллиардер, владелец транснациональной корпорации Бейтс Индастриз Гилмори Бейтс, большую часть времени проводивший не в США, а в Швейцарии, в Женеве.

Информации в компьютерных базах данных о таких известных людях оказалось более, чем достаточно, но заказчика интересовали только сведения о месте проживания обоих мужчин и данные о их ближайших родственниках.

Таким образом, Арджест Гордон составил соответствующий отчет о местонахождении обоих искомых людях и данные о ближайших родственниках.

Ими оказались у Сейдзе Сото – племянник Тахиро Сото, а у Гилмори Бейтса – его брат и сын брата Саймон, то есть племянник Гила Бейтса.

Когда престарелый заказчик оплатил выполненную работу, у Гордона мелькнула мысль, что нужно бы сообщить о заказчике полиции – уж очень необыкновенным был заказ, да и информация требовалась весьма специфичная. Обычно такая информация интересует людей, которые хотят навредить разыскиваемым.

Но обязательство соблюдения строгой конфеденциальности… Да и обнаруженные люди были настолько могущественными, с одной стороны; а с другой – заказчик же производил впечатление, прямо скажем – жалкое, в сравнении с ними…

Арджест Гордон поэтому отбросил свои сомнения и выбросил дурные мысли из головы.

А зря… Поступи он по-другому, кто знает, произошло бы все то, о чем уже описано выше, с Гилмори Бейтсом и Сейдзе Сото…

А возможно – и с Анатолием Васильевичем Монасюком тоже.

В пещере на безымянном острове, что не так давно появился из океанских глубин близ архипелага Того-Паго, тем временем, произошли большие изменения.

Туси Кхрна собственными руками долбил породу, выкладывал внутри пещеры рядом со стеной, внутри которой находилось НЕЧТО, жертвенник.

Найти в антикварной лавке подходящий по форме нож, который можно было использовать в качестве жертвенного, также оказалось несложным.

Сложнее оказалось работа с иголкой и ниткой – но и изготовление необходимого ритуального одеяния в конце концов Туси одолел.

Все это потребовало много времени и сил, но все когда-то кончается…

Так думал Туси Кхрна, но он ошибся.

Именно теперь и начались настоящие трудности. Ничего не получалось из камлания – жертвенный вудуистский ритуал требовал не только принесения кровавой жертвы, но и наличие конкретного объекта, на которого направлялось в результате жертвоприношения Зло.

Таких объектов у Туси Кхрна в данный момент не было.

Неверно думает тот, кто считает, что злые колдуны могут просто так, не имея в виду ничто или никого конкретного, творить зло.

Нужен объект, на который и направляется Зло. А у колдуна Туси такого объекта не было.

Но только до тех пор, пока весной 2007 года в Робертсвиле не появился вернувшийся из своих странствий Каладжи Неру.

Неру хочет отомстить. Он не случайно обратился вновь к Туси Кхрна – ведь именно Туси лечил Мио, разговаривал с ней и именно в его присутствии она назвала имена своих обидчиков. Так что колдун знал суть давнего происшествия и вполне разделял чувства безутешного отца по отношению к убийцам (а только так Каладжи Неру называл Бейтса и Сото).

Каладжи, уговаривая Туси Кхрна совершить колдовской ритуал проклятия, и не представлял, каким восторгом наполнил душу колдуна. У жреца вуду наконец-то появились объекты действа…

На каменных выступах стен были прикреплены факелы и свечи, которые озаряли внутренность пещеры красноватым колеблющимся светом.

Туси изготовил из воска две куклы. В клетке сидел черный петух, внутрь жертвенника были положены две фотографии молодых ребят – Каладжи разыскал множество фото Сейдзе Сото и Гилмори Бейтса разных лет, но Кхрна сказал, что колдовство лучше подействует, если фото будут из того временем, за которое должны расплатиться жертвы.

Кхрна был доволен – Каладжи Неру просил не просто наслать на обидчиков смерть, он хотел, чтобы жертвы получили то же, что и его дочь. Он хотел в результате жутких ночных кошмаров довести их до безумия.

Это было трудной работой. Но Туси Кхрна соскучился именно по трудной работе. И он, внутренне ликуя, приступил к ней.

Но когда колдун еще раз решил совершить предварительный ритуал проверки истинности жертв и положил внутрь жертвенника фотографию молодой улыбающейся Мио, а справа и слева от нее – фото ее обидчиков, когда начал совершать пассы руками и произносить заклинания, огни свечей и факелов вдруг заколебались, как если бы в пещере дунул ветер, затрещали, лицо на фотографии Мио вдруг изменило выражение, а внутри Кхрна шевельнулся его дух-покровитель.

– Каладжи Неру, – сказал жрец. – Дух твоей дочери говорит, что кроме этих двух был еще кто-то.

– Но Мио не называла больше никогда. Ты сам слышал это.

– Наверное, она и сама не знала всех. А может быть, просто не считала того, третьего, виновным.

– Почему ты называешь одного человека? А не двух, трех?

– Мне так кажется.

– Тогда делай, что можешь, колдун. Попробуй найти и последнего, третьего. Я уверен, что он виноват не меньше этих двоих.

Кхрна пожал плечами.

– Я попробую.

Он изготовил третью куклу, положил ее рядом с двумя другими. Убрал из жертвенника фото Мио. Потом положил рядом с фотографиями Бейтса и Сото их куклы, рядом – третью, безымянную.

Он ударил в барабан и запел. Потом стал танцевать. Конечно, могущество вуду – в количестве участников ритуала, в силе выплескиваемой во время танца энергии. Но Туси Кхрна чувствовал, что НЕЧТО за жертвенником начинает излучать силу, которая вливалась в него, жреца.

Он достал из клетки петуха и перерезал ему горло. Пролившейся кровью он наполнил жертвенную чашу. Затем он пригубил из чаши сам и дал испить Каладжи, и брызнул кровью из чаши на изображения Бейтса и Сото.

Произнося древнейшие заклинания, которые дошли из глубины веков, от африканского народа, давно канувшего в небытие, он проткнул иглами головы куклы Сото, потом Бейтса, а следом и куклы безымянной, третьей, жертвы.

Если бы он колдовал на смерть жертв, он проткнул бы им иглами сердце.

Ритуал требовал не только сил, но и времени, и когда он, обессилев, сел на каменистый пол пещеры, свечи догорали, факелы начали чадить.

Кхрна и Неру вышли из пещеры. Они спустились к берегу, сели в лодку и поплыли к едва виднеющемуся в вечернем полумраке берегу.

– Уже этой ночью они увидят сны. Двое – сразу, а третьего проклятие вуду будет искать. И найдет рано или поздно.

Только запомни – величина вреда и сила проклятья будет прямо пропорциональная силе зла, которое они причинили твоей дочери.

Магия вуду – справедливая магия.

Каладжи Неру молчал. Лицо его было печально. Столько лет он мечтал о мести, а вот теперь вдруг как-то пронзительно ясно понял – а ведь никакая месть не вернет ему Мио. Его любимую Мио…

Анатолию не пришлось долго объяснять Бейтсу, почему ему нужно срочно с ним встретиться и как он намерен ограждать от зла каждого из них.

– Гил, мне придется не реже одного раза в месяц встречаться с каждым из вас, – сказал Монасюк. – Приходилось видеть, ну, хотя бы в кино, как работают обычные экстрасенсы?

– Вы имеете в виду, как они ладонями рук двигают вокруг вас, и снимают таким образом порчу?

– Ну, почти это. И коль уж вы избаловали меня полетами на личном самолете, то помогите мне с регулярными рейсами вашего самолета в Японию и Англию. А если вы будете за пределами Женевы – мне придется прилетать и к вам.

– Хорошо. Я попрошу Джанни Абрахамса контролировать бесперебойную организацию ваших перелетов. И пусть вас сопровождает Фостер Дони, вы ведь не просто знакомы с ним, но и пару раз встречались?

Монасюк усмехнулся. Для него не была тайной попытка оборудовать приборами слежения луговой дом в альпийской долине. Знал он и о том, что Анатоль не дает ни малейшей возможности кому-либо проникнуть в секреты Иномирья.

Так что теперь через Дони – бывшего, как давно уже догадался Монасюк, разведчика или полицейского, его любопытные подопечные попытаются разузнать хоть что-то.

Но вслух лишь ответил:

– Дони, так Дони. Вообще мне ничья помощь не нужна.

В Токийском аэропорту их ожидал роскошный лимузин Сейдзе Сото. Встречал же их Тахиро Сото, но он лишь представился, помог разместиться в машине Монасюку и Дони, а сам на мотоцикле поехал вперед, не дожидаясь их.

– Я сообщу дяде радостную весть, – сказал он, прыгнул в сидение и, взревев мотоциклетным мотором, быстро скрылся вдали.

Монасюк почувствовал легкое беспокойство. Он искоса глянуо на Дони, но американец был совершенно невозмутим: Фостер изучал содержимое бара лимузина. Он доставал одну бутылку за другой, рассматривал их, крутил головй и восхищенно цокал языком, но продегустировать ничего не решился.

Между тем беспокойство Анатолия росло. Что-то впереди ждало опасное. В этот момент раздался как бы выстрел, автомобиль вильнул и остановился на обочине, слегка накренившись.

Лопнуло заднее левое колесо.

Вышли из машины, водитель принялся менять поврежденное колесо, а Монасюк внимательно всмотрелся вперед.

Скорее всего ему показалось, что он слышит треск моторов – все, что произошло чуть позже, случилось в нескольких километрах, за поворотом.

В данный же момент их обогнул точно такой же лимузин. Из открытого заднего окна Монасюку замахали руками ребятишки – мальчик лет пяти и девочка постарше.

– Стойте! – закричал Анатолий, бросаясь за машиной. Он вдруг понял, что должно сейчас произойти впереди.

Но от волнения кричал по-русски, никто поэтому его не понял и не обратил внимания на оклик, машина набрала скорость и скрылась через минуту за поворотом. Чуть позже раздался треск выстрелов, затем – рев моторов.

Из газет Монасюк узнал на другой день, что на перекрестке лимузин был атакован несколькими мотоциклистами, которые буквально расстреляли машину и всех пассажиров из автоматов. Затем уехали, бросив перед этим внутрь лимузина гранату.

Поэтому, когда минут через пятнадцать-двадцать машина, в которой ехали Монасюк и Дони поравнялась с местом трагедии, там уже стояло оцепление из полицейских, а сам искореженный лимузин чадил, догорая…

Сейдзе Сото сидел, расслабившись, в удобном кресле, Анатолий медленно обходил его с разных сторон, пассами ладоней рук снимая с биополя японца невидимые черные пятна порчи и обрывая тянувшиеся из ниоткуда нити.

Получалось это у него легко, снимая, он скатывал их в ладонях в комочки, которые мысленно сжигал.

«Странно, думал он. В Иномирье, в Прапространстве, я нити оборвать не мог. Положим, действовал я мысленно, оперировал Проматрией, ею же пытался рвать нити. Но ведь нити также из Проматерии, что же получается – Проматерия прочнее материи? Хотя… В чистом виде ведь нет атомарной материи, это симбиоз материального и доматериального. Следовательно, разгадка именно здесь…»

Как бы то ни было, Монасюку было ясно, что пока он не найдет и не уничтожит источник, насылающий порчу, ему придется лечить и Сото, и Бейтса, и Осиновского таким вот дедовским способом – с помощью сеансов биоэнергетической чистки, снимая материальную составляющую порчи.

– Ну, вот и все, – Анатолий говорил на английском. – Не забывайте ставить индивидуальную защиту утром и вечером – как я вас учил. Ну, а я периодически буду вам помогать.

Сейдзе Сото по японскому обычаю склонился перед ним в поясе в знак благодарности.

– Да, и вот еще что… – Монасюк помедлил, пытаясь подобрать нужные слова. – Ваш племянник, Тахиро, по-моему, что-то замышляет против вас. Будьте осторожны.

Сейдзе Сото вскинул голову. Лицо его выразило гнев, голос приорел металлические интонации.

– Что вы себе позволяете? Какие у вас вообще основания порочить моего ближайшего родственника?

– Видите ли, по пути из аэропорта сюда, к вам, мы едва не погибли. Я думаю, что пытаясь нанести удар по мне, ваш племянник…

– Хватит! – Сото встал с кресла. – Я благодарю вас. Самолет уже ждет, вы можете лететь.

Тахиро Сото действительно замыслил убить любимого дядю. Правда, фактически это был не его замысел – так решил Туси Кхрна. Именно поэтому из трех японцев, высадившихся недавно на остров возле Того-Паго, в живых остался лишь Тахиро.

Колдун замыслил изощренную месть – убить Сейдзе Сото руками его любимого родственника, которого затем, в свою очередь, покарает смертью правосудие.

Сам же Тахиро Сото, естественно, не знал, что находится под полным влиянием темных сил.

Первым, что сделал Монасюк по возвращению в Женеву – он позвонил Джолианне. Прямо из телефона-автомата в аэропорту.

В те мгновения, когда в трубке звучали длинные гудки вызова, у Анатолия замерло сердце. И все разом исчезло, и его с головы до ног обдало горячей волной, когда в трубке он услышал мягкий грудной голос: «Алло?»

– Здравствуйте, Джоли. Это Анатолий, если вы меня еще не забыли…

Раздавшийся в трубке смешок окатил его всего теплом.

– Здравствуйте, Анатоль. А я ждала вашего звонка. Уж не знаю, насколько это прилично, но я даже звонила вам домой, однако ваш секретарь, кажется, Александр, сказал, что вы находитесь в Японии.

– Да, но я уже вернулся. И хочу пригласить вас сегодня вечером куда-нибудь.

– Давайте сходим на выставку русской живописи. В Женеве, в художественном музее, уже неделю экспонируется небольшое собрание полотен русских художников 19-го века.

А потом поужинаем – рядом с музеем есть неплохой ресторан. Там готовят фондю – пробовали такое швейцарское национальное блюдо?

– Я согласен. Встретимся у входа в галерею, или мне за вами куда-нибудь заехать?

– Давайте встретимся в входа в пять вечера. Галерея открыта до семи, и мы с вами как раз успеем проголодаться.

– Договорились, Джоли. Я закажу столик в этом ресторане на пол-седьмого. До встречи!

– До встречи!

Дони, стоящий поодаль, с улыбкой наблюдал за Анатолией Васильевичем – наверное, лицо Монасюка озаряла вовсе уж глупая от счастья улыбка.

Они расстались, договорившись встретиться в следующей деловой поездке.

Монасюку нравился «несостоявшийся прибалт».

Телефонный разговор между двумя столичными городами.

АБОНЕНТ 1: Это я. Ваше указание выполнено – контроль установлен. Думаю, мы нашли именно того человека, который нам нужен. Он уже начал работать.

АБОНЕНТ 2: Вы точно выполнили все мои распоряжения?

АБОНЕНТ 1: Да. Но вы ведь лично проводили инструктаж!

АБОНЕНТ 2: Именно так. С вами мы связь на этом прерываем – теперь наш человек будет напрямую звонить мне.

АБОНЕНТ 1: Значит, я могу возвращаться?

АБОНЕНТ 2: Конечно.

Анатолий сидел дома, в тренажерном зале.

Он решил усложнить опыт – попробовать на этот раз проникать в Прапространство прямо здесь. Если бы это удалось, это оначало бы, что он может перемешаться из пространства в Прапространство, находясь в любом месте, а не только, когда находится в особом сверхсущностном силовом поле, которое помогает ему осуществлять переходы там, в домике в Изумрудной долине.

Монасюк был все-таки пьян тогда, после встречи за рюмкой с Осиновским – он ведь пробовал уже делать ЭТО дома – прямо в постели, ночью, и у него все получилось.

Однако одно дело – спьяну, а другое – сознательно обдуманный и подготовленный эксперимент…

Конечно, у него все получилось и на этот раз – так же легко, как и в предгорьях Альп, он вышел в серый полумрак Проматерии, и не менее легко вернулся обратно. И теперь ему не потребовалось больших усилий, как тогда, ночью, чтобы управлять сознанием и контролировать его.

Это, конечно, был большой успех.

Это означало ни много, ни мало, что отныне он мог уходить по желанию в Иномирье и в любой момент, и в любом месте.

Теперь предстояло разобраться со своими новыми возможностями.

В Прапространстве, как всегда, не было единообразия – разный вид имели предметы материального мира. Да и сама Проматерия не была однообразной – во-первых, она имела различные оттенки, во-вторых, в ней постоянно осуществлялось некое движение.

Анатолий легко проник в сознание охранника, который, сидя в помещении у ворот, читал газету. Объект ничего не почувствовал, а вот Анатолий на время как бы стал им – читал его глазами газету, ощущал запах листвы, слышал звуки проезжающих по шоссе автомобилей.

Но стоило ему попробовать завладеть центром памяти, как охранник почувствовал это и забеспокоился.

Вернувшись в свой мозг, Монасюк материализовался, то есть слился с самим собой в обычном мире, и принялся размышлять.

Получалось, что он мог СОЕДИНЯТЬСЯ своей Проматериальной частью с Проматерией других объектов, предметов, живых существ, но при этом его Проматериальная часть СОЕДИНЯЛАСЬ, но НЕ СМЕШИВАЛАСЬ, НЕ РАСТВОРЯЛАСЬ в проматериальной составляющей объекта.

Далее, опыт лечения Сото дает основание еще для одного важного вывода. Он может при желании не проникать в Проматериальную составляющую, а, ОЩУЩАЯ ЕЕ, СОХРАНЯТЬ НЕПРОНИЦАЕМОСТЬ АТОМАРНО-МАТЕРИАЛЬНОЙ СВОЕЙ СОСТАВЛЯЮЩЕЙ. Говоря проще, он мог проникать, а мог ТОЛКАТЬ, а это была совершенно иная форма взаимодействия.

Но почему именно центр памяти охранника оказался малодоступной зоной?

Да, это следовало учесть и об этом всегда помнить.

Рубеж, которой пронзали черные нити зла, проходил в районе Гималаев – это Анатолий определил легко, на несколько мгновений материализовавшись на поверхности гористой местности, по кот о рой (и внутри которой также) проходила граница непроницаемости.

И вот здесь Анатолий сделал важнейшее открытие. Материализовавшись, он легко перешагнул невидимую границу по поверхности, и, сделав несколько шагов, легко ушел в Прапространство уже на другой стороне. Попробовав в этом состоянии пронзить преграду С ТОЙ, ДРУГОЙ, СТОРОНЫ, он не смог этого сделать. Тогда, материализовавшись на поверхности, он вновь ПЕРЕШАГНУЛ ЕЕ И СНОВА ОКАЗАЛСЯ НА СВОЕЙ СТОРОНЕ.

Но на той, обратной стороне, он сделал не менее важное открытие – черные нити зла, пересекая границу, исчезали на обратной стороне.

Они становились невидимыми для него.

Он не знал, пригодится ли все это ему в будущем, но его жизненный опыт говорил ему, что ненужных знаний не бывает.

Чуть позже, плавая в бассейне, он одновременно с движениями рук размышлял над тем, как он управляет собой – как именно он отдает приказы? О перемещении из одного вида материи – в другой, о совершении тех или иных действий, находясь в Прапространстве… Ответа не было.

Единственное, до чего он смог додуматься, это то, что скорее всего, всем руководит Проматерия, являющаяся составной частью белого вещества его мозга.

А так как люди – существа материальные, то доматериальные сущности, их проявления не даны человеку в ощущениях.

А следовательно, подумал он, нечего и голову ломать над тем, что понять все равно невозможно.

Глава 18-я

Таким образом, через два с лишним года после появления нового острова на просторах океана, то есть в 2007 году, колдун вуду Туси Кхрна сумел разбудить поднявшийся из глубин источник невиданной черной силы. Ритуалы вуду оказались близкими к необходимым для взаимодействия с этим источником манипуляциям.

Поэтому проклятия, которым подверглись Гилмори Бейтс и Сейдзе Сото, «сработали» – вызвали у них ночные кошмары. Но черные нити Иномирья, просеивая просторы Проматерии, искали и последний, третий, объект.

Они нашли его позже. И Павел Абрамович Осиновский также увидел сон, но это был сон не кошмарного содержания, а, скорее, пугающего.

Колдун вуду был прав – сила воздействия проклятия была прямо пропорциональна вреду, который был причинен объектом мести.

Вечер. Монасюк встретил его возле входа в Женевскую картинную галерею, с букетом белых роз в руках, и, как говорили во времена его молодости на родине, в России, «при полном параде».

Вволю наплававшись в бассейне, он вызвал своего верного оруженосца Николая (последнего вполне можно было уже называть так, поскольку как-то незаметно, сам по себе, он стал самым близким человеком для Анатолия. И экскурсоводом по городу, и иногда – советчиком), и они поехали по самым престижным магазинам Женевы.

Двигаясь от одного торгующего заведения – к другому, Анатолий Васильевич постепенно преображался. Последним был магазин обуви – из него Анатолий вышел в новеньких туфлях и вообще внешне совершенно видоизмененным. На нем новым, «с иголочки», было все – от туфель и носков – до платка в кармане и шляпы на голове в тон ткани, из которой был пошит костюм.

Николай цокал языком от восхищения, показывал большой палец, Монасюк видимо смущался, однако в глубине души был доволен.

Тогда, первый раз в ресторане, он встретился с Джолианной, обмундированный в свой лучший костюм, но тогда это был его единственный костюм, далеко не новый. Добавим для полноты характеристики, что куплен он был в России, и, естественно, не в магазине одежды Версаче или Хьюго Босса.

Теперь – другой дело.

Но и Джолианна выглядела ослепительно. Выйдя из такси, причем руку ей подал подбежавший от «вольво» Николай, потому что на Анатолия вновь накатил ступор, Монасюк увидел, что ЭТА женщина (мысленно он пока называл ее только так) была еще больше похожа на свою знаменитую актрису-двойника. Она шла к нему навстречу походкой Мутти, все очертания ее тела, прикрытого легкой тканью декольтированного платья, были очертаниями тела Мутти.

Ее руки, шея, плечи, ее талия создавали ощущение мягкости и нежности.

Монасюку хотел приблизиться к ней и тихонечко, украдкой прикоснуться – как это хочет сделать маленький мальчик при виде дорогой и давно ожидаемой игрушки, и никак не может решиться.

А она… Джолианна, конечно, прекрасно осознавала произведенное впечатление. Но, наверное, была женщиной не только красивой, но и умной, потому что, подойдя к нему, протянула руку тыльной стороной кисти вверх, как для поцелуя, и улыбаясь легкой, как бы виноватой улыбкой, тихонько сказала:

– Анатоль, простите меня… Кажется, я опоздала…

Враз пересохшими губами Анатолий коснулся ее руки, слегка даже по-гусарки прищелкнув каблуками и, чуть склонив голову, вручил ей букет, ответив глупейшей банальностью:

– Дама никогда не способна опоздать, она всего лишь может задержаться…

Прийти в себя ему помог Николай, который, подведя к нему Джоли, сделал шаг назад и позволил себе панибратский жест – он покрутил пальцем у виска.

Это и привело как-то Монасюка в нормальное состояние.

– Езжай, Николай, пока домой, – сказал он. – И подъедешь за нами к ресторану «Обворожительный фондю» часикам к половине девятого. Ресторан чуть дальше по этой улице.

– Найду, Анатолий Васильич!

Придерживая Джоли за локоть, вдыхая аромат ее каких-то особенно тонких духов, он открыл дверь и они вошли в прохладное помещение галереи.

– Анатоль, почему ваш водитель так странно называет вас? – спросила она.

– Ну, так принято в России, – ответил Анатолий. – Вы не были у нас в России, Джоли?

– Нет, никогда.

– Так принято называть уважаемых людей по имени с прибавлением слегка измененного имени отца. Это называется – обращаться к человеку по имени-отчеству.

– Как ваша поездка в Японию? – шепотом спросила Джолианна, подходя к первому полотну, висящему на стене.

Это была картина Маковского.

– Успешно, – так же чуть слышно, ответил Анатолий.

И в нескольких словах рассказал о своих приключениях и японских впечатлениях.

Так, иногда переговариваясь шепотом, они двигались от полотна к полотну, причем если бы Анатолия Васильевича спросили, какие именно картины он рассматривает, ответить бы он не смог – все это время Анатолий любовался лишь одном – изгибом нежной шеи и точеным профилем лица женщины справа от себя.

Ужин прошел в теплой, уже вполне непринужденной обстановке. Фондю был действительно очень вкусен, Джолианна рассказывала о своей работе.

Они ели вкусную блюда, запивали их прекрасных вином. К тому моменту, когда в дверях ресторана объявил себя Николай, официант как раз открывал бутылку выдержанного «Вдовы Клико».

Выпив не торопясь, наслаждаясь вкусом шампанского, по фужеру вина, Анатолий расплатился, и они вышли в темнеющий, освещаемый первыми загоревшимися фонарями город.

Николай открыл заднюю дверь машины, затем обошел автомобиль, сел на водительское сидение и своей кнопкой поднял стекло, отгораживающее водителя от сидения пассажиров.

Машина мягко тронулась с места.

– Джоли… – Анатолий Васильевич, никак не мог решить, как изложить поделикатнее приглашение. – Если вы не торопитесь…

Джолианна вздохнула, повернула голову и легко прикоснулась губами к его щеке.

– Анатоль, дорогой, – сказала она. – У вас ведь новый дом, в самом престижном районе столицы Швейцарии. Можно, я сама сделаю вам предложение? Покажите мне его! Если быть до конца честной, то тысячи девушек мечтают хотя бы одним глазком посмотреть изнутри на какое-нибудь поместье Озерной набережной.

– Конечно… – Монасюк чуть-чуть сдавил кистью свой руки ее запястье. – Я хотел предложить вам то же самое!

В эти мгновения самым мудрым образом повел себя Николай. Не спрашивая, он подъехал к въезду в поместье, ночной охранник при его приближении открыл ворота, и «вольво» медленно, чуть ли не торжественно, проехал по подъездной аллее к парадному входу.

А здесь над дверью горели все лампы, и снаружи стоял одетый во фрак Александр Лихтштейнер.

– Прошу вас, мадемуазель, – он слегка, с достоинством наклонив голову, открыл перед женщиной дверь. – Прошу вас, господин.

Они обошли весь дом – сначала первый этаж, потом поднялись на второй. Уже в зале, где с огромного телеэкрана беззвучно пела Вика Цыганова, они выпили еще шампанского.

Анатолий включил звук. Телевизор был снабжен великолепной акустической системой с восьмью колонками и огромным буферным устройством, и хотя звук был негромким, низкие басовые частоты заполнили зал.

А с экрана уже пел Михаил Круг.

«Я ЖДУ ТЕБЯ, КОГДА ТЫ УЕЗЖАЕШЬ,

ОБИДЫ ЗАБЫВАЮ ДЕНЬ ЗА ДНЕМ…» – низким сильным голосом пел он.

«А Я ПО ПИСЬМАМ ВИЖУ КАК СКУЧАЕШЬ

И СОЗНАЕШЬ, ЧТО ЗНАЧИТ – БЫТЬ ВДВОЕМ, – вступала в диалог его партнерша.

Анатолий подал руку Джолианне. Улыбнувшись, Джоли приняла ее. Монасюк обнял ее за талию, женщина сначала положила руки ему на плечи, потом слегка обняла за шею. Они медленно двигались в танце, лишь слегка переступая с места на место.

«А ГДЕ-ТО ТАМ, КОГДА ПРИХОДИТ ВЕЧЕР,

ЗАПЛАКАННАЯ, МОКРАЯ ОТ СЛЕЗ, – пел Круг.

Я МЫСЛЕННО БЕГУ К ТЕБЕ НАВСТРЕЧУ, – отвечала ему партнерша, —

«С ПРЕКРАСНЫМ, КАК АПРЕЛЬ, БУКЕТОМ РОЗ…»

Анатолий шепотом переводил текст песни, но в какой-то момент Джоли пальчиком замкнула его губы.

«КАК ХОЧЕТСЯ К ТЕБЕ!.. Я ТАК ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, КОГДА ТЫ ДАЛЕКО, – дуэтом пели с экрана, —

«И ОДИНОКИМ ВЕЧЕРОМ, ВДРУГ СПУСТИТСЯ НА ПЛЕЧИ НАМ,

ПЕЧАЛЬ ДУШИ, КОГДА ТЫ ДАЛЕКО…»

Анатолий почувствовал, как слегка прижимаясь к нему, Джолианна в какой-то момент вздрогнула, потом обняла его тесно за шею и прижалась щекой к его лицу.

«И ОДИНОКИМ ВЕЧЕРОМ, ВДРУГ СПУСТИТСЯ НА ПЛЕЧИ НАМ

ПЕЧАЛЬ ДУШИ, КОГДА ТЫ ДАЛЕКО», – трогательно и печально звучал рефрен.

Анатолий вдруг ощутил, как судорога желания снизу вверх прошла по его телу, ему захотелось вот прямо сейчас слиться воедино с существом, которое он прижимал к себе, которого жаждал каждой частицей тела и в этот миг вдруг понял, что этого же очень хочет столь дорогой и желанный ему сейчас человек. Он подхватил женщину на руки. Джоли обняла его за шею еще крепче, пряча при этом лицо.

Он отнес ее в спальню, где постель была уже разобрана. Поистине, его персонал был лучшей обслугой на свете!

Потом они раздевали друг друга, медленно расстегивая пуговицы и развязывая завязки. Анатолий, увидев прекраснейшей формы груди с маленькими розовыми сосками, наклонился и легкими касаниями губ приласкал их.

Соски затвердели, но он поднял голову, посмотрел в затуманенные красивейшие в мире глаза, и неожиданно даже для себя коснулся губами в легком поцелуе сначала лба, потом обоих темных глаз, и лишь затем – мягких губ.

Такая необычная прелюдия станет с тех пор их своеобразным ритуалом, приглашением к близости.

Они обладали друг другом не торопясь, нежно. Анатолий сдерживал себя – у него давно не было женщины. Да и опыта особого тоже не было. Но откуда только что бралось!

Он входил в нее ласково, стараясь достичь глубины, но не причинить и капли боли и не допустить неловкости. Джоли отвечала ему тем же, она все более возбуждалась, и начала постанывать, и эти ее страстные стоны были для Монасюка словно бы неземной музыкой…

Они не просто обладали друг другом, они блаженствовали каждый миг, каждую секунду, и с каждой протекающей мимо них минутой это блаженство становилось все большим и большим.

В конце движения их слегка убыстрились, но лишь слегка, поэтому наивысшей точки наслаждения они смогли достичь одновременно, настолько тонко чувствовали друг друга. Теперь они уже сильно сжимая друг друга в объятиях, испытывая в этот момент одновременно и физическое животное наслаждение, и высшую духовную близость.

Они были сейчас единым целым, и не хотели разделяться, поэтому еще долго лежали, не шевелясь и по-прежнему испытывая удовольствие от близости друг с другом.

– Спасибо, родная, – чуть слышно сказал Анатолий, губами трогая ее ухо.

Джолианна промолчала. Она лишь повернула голову и нежно поцеловала его.

Потом они долго плескались в огромной ванне. Излишне говорить, что ванна заранее оказалась наполненной теплой водой и готовой к использованию.

После купания Анатолий вытирал прекрасное тело Джоли огромным полотенцем, и это вызвало такое возбуждение у обоих, что они буквально через несколько секунда оказались в постели и вновь любили друг друга, на этот раз истово, страстно и долго.

– Ты сможешь остаться до утра? – спросил Анатолий Джолианну, уже во второй раз вытирая ее полотенцем после нового купания.

– Да, милый, – ответила она. – На всякий случай я пригласила к дочери няню на всю ночь…

Они посмотрели друг другу в глаза и рассмеялись. И смеялись долго, даже после того, как легли в свежую постель, и обнялись перед тем, как уснуть.

Утром их разбудил деликатный негромкий стук в дверь спальни.

– Господин, – раздался за дверью голос Александра. – Вы не предупредили, когда вас будить. Но уже восемь часов, время завтракать.

Монасюк встал, набросил халат. Джолианна приоткрыла глаза, улыбнулась и, повернувшись на бок, вознамерилась продолжать сон.

– Что там с завтраком? – спросил Анатолий, открывая дверь.

Его секретарь-дворецкий был уже одет полностью, и, чувствуется, готов к рабочему дню был уже давно.

– Если мадам нужно на работу, то Николай уже вывел из гаража авто, и готов отвезти.

Где вам накрыть завтрак? Или подать в постель?

Анатолий обернулся. Джолианна уже проснулась и теперь выглядывала из-под покрывала, поглядывая смущенно одним глазом.

Монасюку вдруг пришла в голову неожиданная мысль.

– А в нижней столовой уже позавтракали? – спросил он.

– Нет, господин. Мы завтракаем в восемь утра.

– Вот и поставьте два лишних прибора, для меня и моей гостьи.

– Но, господин, Марта готовит для вас отдельно!

– Ну, а сегодня мы поедим все вместе. Джоли, я в душ, а ты не забудь, что у нас тут все строго по расписанию!

Он вышел. Анатолий понимал смущение женщины, и верно решил, что ее лучше сейчас оставить одну – чтобы она могла привести себя в порядок.

Он включил краны с водой в ванной, сам быстро принял душ, побрился.

С Джоли в красивом женском халате (откуда он взялся в шкафу его спальни?) он столкнулся в дверях ванной.

– Ванная готова. – Он взял в ладони ее лицо, которое вдруг от смущения порозовело, и ласково поцеловал теплые нежные губы. – Я подожду тебя в зале, хорошо?

Он вошел в зал, включил телевизор и DVD-аппаратуру, поставил вчерашний диск.

Включил звук. На экране появилась Вика Цыганова и раздались слова «Калины красной»:

«ПАЛ ТУМАН НА ЧИСТО ПОЛЕ, ЗНАЧИТ, БУДУТ ХОЛОДА…»

Они опоздали в столовую на десять минут, но их ждали. При появлении хозяина все встали, все сказали друг другу «Доброе утро», и приступили к завтраку.

Джолианна разрезала свежий круассан, принялась намазывать его маслом. Монасюк налил ей в стакан сок, в чашку – кофе, и принялся отрезать себе кусок ростбифа.

– Анатоль Васильич, – шурша газетной страницей, сказал, как всегда, с набитым ртом, Николай. Он любил покушать, и делал это при первой же предоставляющейся возможности. – А вот сегодня вечером концерт струнных инструментов. Мадемуазель Джоли наверняка понравится…

Монасюк посмотрел на Джолианну, та также стрельнула взглядом в его сторону.

– Сводник… – пробормотал Монасюк. И вновь посмотрел на Джоли, которая кивнула головой, в смысле: «Точно, сводник!», и откусила кусок булки.

Анатолий Васильевич вновь летел в знакомом самолете. Справа и чуть впереди дремал в кресле Дони. При встрече на трапе самолета он шепнул Монасюку: «Слышал, вы обзавелись обалденной подружкой!», а когда Анатолий раздосадованно повернулся к нему, Фостер, подняв обе руки вверх, речитативом добавил: «Сдась и приношу извинения! Но об этом гудит женская половина Бейтс Индастриз! Вы ведь – фигура таинственная, а значит – вызываете особое внимание!»

Монасюк сплюнул от досады и вошел в салон самолета. А уже через полчаса они с Дони мирно беседовали, поочередно тыкая пальцами в иллюминаторы, под которыми, далеко внизу, сначала виднелись равнины Франции, потом величественно катил волны Атлантический океан, и потягивали выдержанный коньяк из больших бокалов.

Анатолий летел к Бейтсам. Гилмори захотел познакомить Анатолия со своими родственниками.

В свою очередь, настала пора «почистить» биополе Гила.

Процедура очистки биополя Бейтса не отличалась от предыдущей, при работе с Сото, Анатолий лишь порадовался про себя, что пока что в окружающем Бейтса Прапространстве ничего не менялось, Проматерия оставалась прежней, черные нити и пятна порчи уничтожались легко.

Теплота отношений внутри семьи Бейтсов поразила его. Монасюку понравился брат Гилмори, они славно поболтали вечером, пока Гилмори с племянником ездили по каким-то делам в город.

Что касается Саймона, то Анатолий с удовольствием принял его предложение отправиться поутру на рыбалку.

Честно говоря, когда еще затемно он, Саймон и Гилмори (Бейтс-младший не был любителем рыбной ловли) пришли на берег и перед Анатолием предстал береговой ландшафт, он даже не стал расчехлять удочку.

Он сел на береговой откос и стал ждать рассвет.

Когда-то, иного лет назад, он ездил каждое лето к своему родственнику-дяде в Казахстан. И почти каждое утро отправлялся на речку удить рыбу.

Он так же, как и сегодня, приходил затемно. Под пение комаров он расчехлял удочку, забрасывал ее. Поплавок еще не был виден. Анатолий садился на берег и наслаждался приближающимся рассветом.

Сначала начинало слегка алеть на востоке. Потом на фоне голубеющего неба начинали проступать вершины деревьев, и раздавались сначала один, потом второй, а потом третий голоса еще робко чирикающих птичек.

Комариный писк становился просто-напросто яростным – понимало комарье, что вот-вот наступит жара, а с нею придет и необходимость прятаться в тень.

Но до жары было далеко. Зато над горизонтом появлялись первые солнечные лучи, как-то сразу проявлялись поплавки на воде, и буквально через несколько минут, как только свет достигал неглубокого дна реки, начинался клев.

И время любования природой уступало место времени охоты – человек добывал себе в реке пищу…

– Дядя Анатоль! – перебил его воспоминания неслышно подошедший Саймон. – Вы не любите ловить рыбу?

– Люблю, Саймон, люблю, – Монасюк поднялся с земли, отряхнул одной рукой брюки на ягодицах, а другой потрепал парнишку по голове. – Просто я вспомнил множество таких вот рыбалок, и знаешь – мне стало стыдно. Я столько лет не видел своего дядю, а он ведь до последнего дня помогал мне.

– Так позвоните ему!

– Конечно, позвоню. Но просто я как-то забыл, что у каждого из нас есть обязанности перед близкими. И всегда нужно об этом помнить.

– Это да, – протянул в ответ Саймон, и Монасюк не понял на этот раз, что имел в виду мальчик.

Поймет он это потом, позже.

Если в семье Бейтсов отношения были теплыми и дружескими, то на другом конце планеты Тахиро Сото, обуреваемый странной ненавистью к еще недавно любимому дяде, готовил новое покушение. На этот раз он решил обставить все, как несчастный случай.

Он заказал личному повару Сейдзе Сото деликатес – крайне ядовитую рыбу, которую в Японии готовили только, если сдавали особый экзамен.

Но какая-то сила словно бы стояла на страже Сейдзе Сото.

Тахиро ухитрился капнуть яд, сделал так, чтобы блюдо с отравленной рыбой оказалось рядом с местом дяди, но в последний момент к Сейдзе Сото пришел гость – его корейский компаньон, который, конечно же, захотел попробовать экзотическое кушание, о котором много слышал. Сейдзе Сото с умилением наблюдал, как пробует рыбу его компаньон и друг.

И уже без умиления, с ужасом увидел, как тот почти сразу же после того, как поел, умер.

Тахиро был в отчаянии. Конечно же, на него подозрение не пало – был уволен повар.

Монасюк, вернувшись домой, засел в кабинете.

Он, разобравшись в разнице во времени, сделал несколько телефонных звонков.

Он позвонил дяде в Казахстан, узнал, как у того обстоят дела, и предложил любую помощь – деньгами, сельскохозяйственной техникой, даже – специалистами, если нужно.

Дядя сказал, что ничего не нужно – год урожайный, все есть, а вот повидаться бы ему с Анатолием хотелось.

Вот этого, то есть скорой встречи, Монасюк обещать не мог. Пока не мог.

В этом же духе прошел телефонный разговор с дочерью. Та тоже скучала, просила звонить почаще, а лучше – приехать. Очень соскучился Митя.

Впрочем, Анатолий уже дважды посылал внуку игрушки. Но это все – не то, говорила дочь.

Ей Монасюк сказал более откровенно, открытым текстом – пока он не выполнит важную работу, он приехать не сможет.

В заключение он намекнул дочери, что встретил одного человека…

И был рад тому, как искренне обрадовалась за него дочь.

С Джолианной он встретился при первой возможности. И буквально сразу же потащил ее по ювелирным магазинам.

Он был удивлен тому равнодушию, с каким она смотрела на драгоценности в витринах.

Потом почувствовал – что-то беспокоит ее. Не до блестящих цацек было ей – что-то более важное мучило молодую женщину.

И тогда он прямо спросил ее:

– Что случилось, милая? Я же вижу – что-то мучит тебя.

Но Джолианна, тряхнув головой, лишь отмахнулась от него.

– Все в порядке. Просто у меня на сегодня были другие планы. Я хочу познакомить тебя с моей дочерью, Анни-Лизой.

И потом, я у тебя была в гостях, а ты у меня – нет. Так что приглашаю тебя!

Когда они вышли из магазина, верный Николай сидел за рулем.

Выскочив, он открыл заднюю дверь, усадил под локоток Джолианну, завел машину и они поехали по центральным улицам города, потом, в соответствии с указаниями Джоли, свернули в тихий заросший деревьями переулок, и остановились у многоквартирного дома.

Квартира Джоли была на втором этаже.

Войдя в прихожую, Анатолий остановился на пороге, пока глаза привыкали к полумраку. Джолианна открыла дверь в комнату и сделала приглашающий жест рукой.

Монасюк зашел и остановился.

С дивана встала и сделала шаг ему навстречу девочка-подросток. Со слов Джоли, Анатолий знал, что Анни-Лизе – тринадцать, но выглядела она моложе. Худенькая, угловатая, она, тем не менее, была очень похожа на мать. Такие же темные глаза, густые, правда, коротко остриженные черные, как воронье крыло, волосы.

Своей хрупкостью она почему-то напоминала выпавшего из гнезда птенца, и поэтому вызывала желание защитить, пригреть ее. Анатолий Васильевич не удержался – шагнул навстречу, молча положил руки на хрупкие плечи, а потом прижал девочку к себе. Та уткнулась ему лицом в грудь.

Анатолий замер. Он ощущал не только тепло и доверие, которое передавалось ему, но также и боль, которая толчками шла откуда-то из глубины тела девочки. Монасюк физически чувствовал, как ребенку плохо, он принялся делать то, что пока еще делать ему не приходилось – стал выделять из себя частицы Проматерии и, проникая вглубь Анни-Лизы, гасить ею боль. Он гасил и гасил приступы, а те, что не успевал – забирал, втягивал в себя, и терпел, терпел, терпел…

Он не знал, сколько времени прошло. Ему показалось, что – вечность, но судя по лицу Джолианны, которое он увидел, когда он и девочка разжали объятия и смогли говорить, прошло не более минуты.

– Мама, мне никогда не было так хорошо, – тихим голосом сказала девочка. – И кажется, ничего не болит…

Джолианна подошла к ней, стала перед ней ко колени и обняла ее.

Анатолий молчал. Он понимал – сейчас все слова излишни.

Они ужинали, о чем-то говорили, потом Джоли вышла его проводить к машине.

– Что с ней? – спросил Анатолий.

– Лейкемия, – тихо ответила Джолианна. – Не так давно ей сделали пересадку костного мозга, обещали, что все будет хорошо, но, наверное, донор не совсем подошел – недавно у нее опять началось ухудшение.

И тут Анатолий сделал то, что делают только влюбленные мужчины. По-настоящему влюбленные, потому что сами искренне верят в то, что говорят.

– Джоли, – сказал он, беря ее лицо в свои руки. – Я вылечу ее. А потом, если ты захочешь – я заменю ей отца. Только ты никогда не предавай меня и люби, Джоли! Пожалуйста!..

Он поцеловал ее в губы и, уже садясь в машину, добавил:

– Понимаешь, кажется, именно встречи с тобой я ждал всю свою жизнь!

Монасюк сел в машину, она отъехала, и поэтому он не мог видеть лица Джоли.

Джолианна смотрела ему вслед, а глаза ее были полны боли и слез.

Глава 19-я

Сегодняшнее утро Монасюка было обычным утром. Это означало, что завтракая у себя, он одновременно выслушивал ежедневный доклад своего секретаря Александра Лихтштейнера.

Вообще придумку иметь человека, который сочетает обязанности секретаря и дворецкого, Монасюк давно признал весьма удачной.

Кто такой есть секретарь? Человек, который в отсутствие патрона как бы замещает его – принимает по телефону, факсу и компьютеру сообщения и фиксирует их, информирует всех о местонахождении хозяина, наличии либо отсутствии у него свободного времени, организует и обеспечивает встречи шефа с нужными людьми и совершает еще массу подобных действий.

А кто такой дворецкий? Фактически – секретарь секретаря. Дворецкий открывает дверь посетителям и фиксирует их прибытие, чтобы потом доложить хозяину, отвечает на звонки телефона из вестибюля и в необходимых случаях информирует сразу же о важных звонках личного секретаря шефа…

Вот и получается, что объединив те и другие обязанности в одном человеке Монасюк сократил управленческую цепочку, убрав из нее как бы лишнее звено…

Нет, платить пришлось, конечно, удвоенную заработную плату, но ведь каждый человек знает, что в делах, если вы убираете посредника, вы обязательно увеличиваете свою выгоду, и так далее, и тому подобное.

Все, о чем сейчас говорилось – вовсе не лишнее. Если добавить к уже сказанному, что на эту должность человек подбирался особенно тщательно, что Лихтштейнеру в полной мере были свойственны характерные для немцев педантичность и добросовестность, да добавить, что его жена была кухаркой Анатолия и сразу после доклада мужа хозяину заходила в кабинет Анатолия, чтобы утвердить меню на день, то стоит ли еще добавлять, что выезжая из дома после встречи с упомянутой супружеской четой Анатолий Васильевич Монасюк был абсолютно спокоен, так как был как бы застрахован от неожиданностей – нужной ему информацией он обладал в полной мере.

Ну, по крайней мере – на предстоящий день.

Анатолий считал также необходимым ежедневно еще до завтрака звонить в Изумрудную долину. Либо Клаузих, либо кто-нибудь из посвященных, обязательно дежурили возле пятой камеры круглые сутки, и должны были сразу же сообщить Монасюку о появлении Анатоля.

Но дни складывались в недели, а двойник не появлялся…

Тем же летом 2007 года Туси Кхрна после периода торжества и восторга вот уже который день испытывал жесточайшее разочарование – где-то на пути распространения его чар возникло препятствие.

Он не знал, действуют ли его черные силы, визжат ли от страха по ночам заколдованные им Бейтс и Сото, нашла ли порча третьего врага?

Его дух дошел до границы, и почувствовал, что появился противник огромной силы. Именно этот противник установил границу и скорее всего, он мешает Туси Кхрна завершить его работу.

Тем временем вернувшийся Каладжи требовал результата. Мировая пресса ничего не пишет об ухудшении здоровья обоих миллиардеров; нет ничего об этом в компьютерной мировой «паутине» – Интернете.

Именно в этот момент и появляется в Робертсвиле троица японцев, которые разыскивают Каладжи Неру, а немного погодя – и его, Туси Кхрна.

С помощью Силы Камня колдун закрывает доступ к острову, в пещере которого обосновались он вместе с Каладжи Неру. Сначала – с помощью волнения океана, потом – используя пелену тумана.

Когда же японцы все-таки высадились на остров, Туси наслал на них демонов.

Но все это было не то – более всего мучила Туси невозможность добраться до границы и понять ее природу.

Ведь он не мог перемещаться в просторах Прапространства.

Зато это теперь уже легко мог делать Монасюк. Но и он, хоть и научился перешагивать через невидимую границу, в Прапространственной структуре пройти сквозь нее не мог. Правда, он не очень старался, его больше беспокоило исчезновение черных нитей порчи за Гималаями.

Чтобы обезопасить окончательно и бесповоротно троицу, которая скрывала от него свою тайну, нужно было понять, КТО и ЗА ЧТО мстит им, это позволило бы найти место, ОТКУДА наносится вред.

Тогда можно было уничтожить источник вреда!

Но и Бейтс, и Сото молчали. Что касается хитроумного и уворотливого Осиновского, то Анатолий даже мысли не допускал, что сможет что-то узнать от него.

Что ж, может быть и не во-время, но он не мог не вспомнить о своей любимой женщине. Сразу стало тепло на сердце, Анатолий наяву почувствовал запах ее волос и увидел перед собой прекрасное лицо.

Лицо самой-самой лучшей в мире Женщины…

Но нужно было продолжать Работу.

Итак, его сознание в Прапространстве могло расширяться до бесконечности. А до какой степени можно было «сузить» его? Не позволит ли это увидеть или как-то по иному ощутить клетки, молекулы и атомы?

От грандиозности такой мысли Монасюк просто-напросто задохнулся от возбуждения, но тут же заставил себя успокоиться, вспомнил, как ему удалось овладеть процессом обуздания стремления сознания расширяться и расширяться до бесконечности.

Следовало, приступая к обратному процессу, действовать только очень медленно.

В глубине души Анатолий понимал, что не освоив управление клетками живого организма он не сможет помочь одной успевшей так сразу стать ему очень дорогой девочке…

Он подошел к полкам и достал толстый том «Цитологии».

И почти до обеда внимательно изучал рисунки и схемы различных клеток, белковых молекул.

Но больше всего его интересовала система управления функционированием клеток.

Он никогда не сможет видоизменить миллиарды клеток. Даже, если и овладеет механизмом такого видоизменения.

И чем больше он углублялся в дебри цитологических тонкостей, тем больше понимал – он выбрал неверный путь.

«Что руководит всеми процессами в организме, думал он. Мозг. Но мозг человека имеет две составляющие. Во-первых, известную всем атомарную материю, из которой состоят молекулы, клетки, молекулярные цепочки, системы клеток, и так далее.

Это то – что известно ученым.

Но есть вторая составляющая, известная лишь ему, Анатолию Васильевичу Монасюку. Ну, и еще нескольким десяткам людей из тех, кто прочитал его философские труды и поверил в его теорию.

Но это – люди, которым ИЗВЕСТНО о возможной второй составляющей материи.

А вот не только точно знает, но и умеет управлять второй составляющей – Проматерией – лишь он один. Его научило этому некое существо, прибывшее непонятно откуда и неизвестно, для чего.

Итак, он умеет управлять своим мозгом. Но УПРАВЛЯТЬ ли?

Просто-напросто его Проматериальная составляющая мозга выполняет его установки. Проще говоря – желания.

Пожелал – сознание не должно разбегаться, а должно медленно расширяться, охватывая постепенно собой все новые объемы – и это произошло.

Значит…»

Анатолий отправился в тренажерный зал.

Он принял позу лотоса, быстро очистил сознание и вышел в Прапространство.

Контролировать сознание было легко.

Анатолий сформулировал установку для Проматериальной части мозга – ВНУТРЕННИЙ КОНТРОЛЬ СВОЕГО ОРГАНИЗМА, ВИЗУАЛЬНЫЙ КОНТРОЛЬ ПО СХЕМЕ: СИСТЕМА ОРГАНОВ – ОРГАНЫ СИСТЕМЫ – ТКАНИ ОРГАНОВ СИСТЕМЫ – ГРУППЫ КЛЕТОК ТКАНЕЙ – КЛЕТКА – ВНУТРЕННЕЕ СТРОЕНИЕ.

Сказать, что все получилось сразу, было бы неправильным. Но и рассматривать процесс САМОУГЛУБЛЕНИЯ как давшийся с трудом, тоже не стоило. Все произошло постепенно, и напомнило Анатолию Васильевичу недавнее изучение им атласа по цитологии.

Именно в таком порядке в атласе располагались схемы внутренних органов человека.

Чем руководствовался мозг Монасюка, сказать сложно. Но сначала перед внутренним взором предстала кровеносная система: сердце, сосуды, периферийная сосудистая система – каппиляры. Проступили ткани, ткани разбились на клеточки, которые, увеличиваясь, стали клетками. Ясно видно было строение клеток – ядро, клеточные включения. Остановив процесс преобразования, Анатолий смог понаблюдать за жизнью одной из клеток – как она питается, как удаляет отходы жизнедеятельности.

«Пролистав» строение кровеносной системы, его сознание начало изучение нервной системы, причем строение мозга было представлено лишь корковой частью. Для зрительного ощущения Проматериальная составляющая мозга осталась закрытой.

После нервной системы последовала пищеварительная, но Анатолий прервал процесс, вышел в пространство материального мира. Он проверил свои внутренние ощущения, но ничего особенного не почувствовал, не было и ощущения усталости.

Он повторил процесс, дав установку на СРАВНЕНИЕ ЗДОРОВЫХ КЛЕТОК ТКАНЕЙ КРОВЕНОСНЫХ СОСУДОВ – И КЛЕТОК С ЛЮБЫМИ ВИДАМИ НАРУШЕНИЙ – структурных, функциональных и прочих.

Он увидел сначала две клетки артериального сосуда, затем венозного, следом последовали клетки капилляров.

При этом Монасюк прекрасно осознавал, что не должен бы знать всех этих деталей – какие сосуды, какие клетки? Но отчего-то знал.

Анатолий лежал на спине, на деревянном полу.

Выйдя из Прапространственного состояния, он просто вытянулся во весь рост здесь же, на месте, где только что медитировал, перевернувшись на спину и заложив обе руки за голову.

Теперь он был готов выполнить свое обещание. Но необходимо было проверить все на себе.

Он размышлял, сопоставлял, пытался придти к какому-то выводу. И пришел, и вывод был грустным.

Не он управляет всеми этими процессами. НЕЧТО управляет им. Откуда иначе он знает то, что никак не может знать, делает то, что просто никоим образом не должно у него получаться?

И это тут же вызывало следующий вопрос – надолго ли обрел он все эти знания и умения?

Впрочем…

Монасюк одним движением поднялся с пола, и сделал это с трудом. «Кстати, подумал он, жирка многовато. Нужно бы лишние клетки уничтожить».

Клетки эти он успел увидеть при недавнем изучении пищеварительной системы.

Далее он сделал следующее.

Он вызвал к себе в кабинет Лихтштейнера и отдал ему следующие распоряжения.

Сейчас же пригласить к нему Марту, Селезнева, Николая и явиться самому.

Если кого-то из них нет на месте – разыскать, но все четверо должны явиться к нему одновременно.

Когда Лихтштейнер вышел, Анатолий засел за телефон.

Звонок в Изумрудную долину – объект в пятой камере не появлялся. Просьба передать Клаузиху – какое-то время Монасюка не будет в Женеве, кроме того, он будет находиться вне зоны возможной связи с ним.

Следующий звонок – в приемную Бейтса. Бейтс совершал вояж по своим многочисленным предприятиям. Тогда Анатолий попросил соединить его с Джанни Абрахамсом, которому передал то же самое короткое сообщение. На вопрос – куда он собирается, Анатолий Васильевич не ответил, просто положил трубку.

Невежливо? Не беда!

Последний звонок был Джолианне.

– Здравствуй, милый, – при звуке ее грудного голоса по спине Анатолия пробежал легкий морозец. Просто сказать, что он любил ЭТУ женщину – значит, не сказать ничего.

– Джоли, родная, ты помнишь, что я обещал тебе вчера?

– Что всегда будешь любить меня…

– И это тоже, но я говорю о другом. Об Анни-Лизе. Мне нужно кое-что проверить… Не могу сказать тебе всего, но просто не теряй меня – какое-то время я буду вне связи. Хорошо?

Наверное, Джолианна тоже любила его. Любила по-настоящему, потому что если и не поняла сразу (да и не могла она ничего понять!), то почувствовала или догадалась.

Но дочь она любила не меньше. Поэтому, помолчав, она лишь сказала:

– Будь осторожен. Очень, очень осторожен. Потому что я тебя жду.

– Я тебя целую…

На этом Анатолий закончил срочные дела.

В его кабинете сидели все приглашенные.

Анатолий стоял у окна. Он смотрел, как садовник подстригает кусты, которыми были обсажены аллеи парка. Садовник делал это огромными ножницами, аккуратно, подгоняя линию состригаемых кустов под натянутую веревку. «Так и не познакомился с ним», подумал Анатолий, поворачиваясь и направляясь к своему месту.

– Вот что я вам хочу сказать… Я проведу некий эксперимент. Суть его в том, что я буду находиться в спальне, в постели, возможно – не один день.

Не для кого меня все это время нет. Александр, вы будете отвечать всем, что я уехал, а куда – вы не знаете. И на какой срок – вы также не знаете.

Марта, вы будете готовить для меня только мясные бульоны и не очень холодный и не слишком крепко заваренный чай с лимоном. Я повторяю – бульоны и чай. И то и другое все время должно быть наготове.

Сергей Николаевич, вы и Николай будете все время сидеть возле дверей спальни. Никто не должен входить ко мне. Только вы, Николай. Вы будете кормить меня бульоном, поить чаем, и ухаживать.

Сергей Николаевич, если я говорю – все время сидеть и охранять у входа – это означает все время. Сменяйте друг друга, а если вам нужно отлучиться – вас должен заменить ваш сменщик или в крайнем случае – Александр.

Лихтштейнер слегка наклонил голову. Все остальные молчали.

– И самое главное. Никаких врачей и ни в коем случае не давать мне никаких лекарств. Это – крайне важно, господа.

Анатолий знал, что произойдет. Он собирался дать установку всем силам организма на восстановление больных и изношенных клеток кровеносной системы своего организма, а также почек, печени и лимфатической системы.

Это неминуемо затронет и множество других тканей.

Естественно, этот процесс может сопровождаться сильным повышением температуры. Значит, необходимо много жидкости.

Но нужно и питание. Поэтому – мясные бульоны, и никакой твердой пищи – кишечник должен быть пустым.

Что-то подсказывало ему, что никакое посторонне вмешательство в этот процесс недопустимо. Значит, никаких лекарственных препаратов.

Но вот сколько времени потребуется на обновление клеток его организма, он пока не знал. Однако думал, что несколько дней.

Все ли предусмотрел он? Наверняка что-то упустил. Но…

Как бы то ни было, не проверишь – не узнаешь…

Монасюк очнулся потным, ослабевшим, но с каким-то светлым настроением. И сразу же понял, почему.

Первое, что увидел Анатолий, было встревоженное лицо Джоли и ее счастливые глаза.

– Здравствуй, милая… – прошептал он.

– Любимый ты мой, дорогой, – шептала Джолианна, быстрыми поцелуями покрывая его лицо.

– Не нужно, – пытался отклонить лицо Монасюк. – Я весь мокрый…

Но как ты попала сюда?

– Отдыхай, – уклонилась она от ответа и вышла из комнаты, и Анатолию стало понятно, что попасть сюда ей было непросто, но дисциплина должна же быть…

– Николай! – позвал он и радостно отметил, что голос его вполне окреп.

Его оруженосец, отворачивая лицо и пряча глаза, вошел и с порога начал оправдываться:

– Ну а чего мы могли сделать? Связать ее, что ли? Она позвонила наутро, у вас как раз температура была за сорок градусов, Александр заменял меня у двери – я был рядом с вами. Трубку взяла Марта, и сказала, что вы простыли.

Анатоль Васильич, ну, бабы они… Марта, видать, заплакала, ну и мадемуазель Джоли прилетела сразу же. Охранник как ее лицо увидел – перепугался, он же ничего не знал, открыл ворота. А нас она раскидала, и возле вас все трое суток была. И бульоны варила сама, и чай… А Марту отправила к себе домой, за дочерью присматривать.

– Так она что, и судно под меня подкладывала?..

– Это – нет! – решительно заявил Николай. – Это – я! Выпроваживал ее, ну, и сам…

Монасюк видел – врет, шельмец, но был благодарен ему за эту ложь. Представлять гигиенические и физиологические процедуры в присутствии Джоли…

Его передернуло.

– Кто еще приезжал?

– Абрахамс, этот – Фостер Дони, потом – Гимли заезжал, но тот вроде по делам… Ну, мы всем говорили, что вас нет.

– Верили они?

Николай засмеялся.

– Не-а! Ну, может Гимли только…

– Коля! А из Изумрудной долины ничего не сообщали?

– Нет, Анатоль Васильич! Александр бы мне сказал. А Дони и сейчас сидит, дожидается.

– Ладно. Давай, Коля, меня в ванную, потом в тренажерный зал, а потом я поговорю с Фостером. Он – хороший мужик.

– Ага, – пробормотал Николай как бы себе под нос. – Хороший цэрэушник – мертвый цэрэушник!

«Господи, подумал Анатолий, опираясь на плечо Николая, который провел его напрямую из спальни в ванную. Сплетник на сплетнике, и все обо всем знают!»

– А где Джоли? – спросил он, снимая с себя все и залезая в воду.

– Так к дочери полетела, ну, и на работу!

Очередной телефонный разговор между столицами:

АБОНЕНТ 1: Вы не звонили несколько дней! Это недопустимо!

АБОНЕНТ 2: Новостей особых не было.

АБОНЕНТ 1: Это буду решать я – что является новостью, а что нет. Что произошло у нашего любимца нового?

АБОНЕНТ 2: Вы поставили задачу – сразу же сообщить, как только у него появится возможность решить вашу проблему – устранение человека. Не убийство, а устранение. Пока ничто не говорит, что такая возможность у него есть. И вообще! Прекратите давить на меня!

АБОНЕНТ 2: (Успокаивающе, даже – с интонацией извинения): Ну, хорошо, хорошо! Простите мне мое нетерпение. Позвоните, как только появится хотя бы намек на нужный результат.

Часть 3-я

Схватка с неведомым

Конец (осень—зима) 2007 года

Глава 20-я

На фоне всех описываемых событий как-то потерялись многочисленные герои этой истории.

Мария Оверман и Джанни Абрахамс, потеряв надежду узнать правду о прошлом своего хозяина и друга, Гилмори Бейтса, занялись своими непосредственными обязанностями – укрепляли дела Бейтс Индастриз и обеспечивали стабильное получение прибыли, постепенно теряя интерес к странной истории «с Живым и Неживым» в одном лице.

Именно тогда, точнее – через некоторое время, у гигантской транснациональной корпорации Бейтса начинаются серьезные проблемы. Более того, она вдруг оказалась на грани краха.

Но устояла…

Впрочем, об этом будет говориться ниже.

В Японии, в мало уступающей по размерам и размаху деятельности корпорации Сото Интернейшнл, вдруг по странной случайности в одно время с Бейтс Индастриз также начались перебои в деятельности. Сначала затонул новенький танкер, затем исчезли два ведущих специалиста-финансиста…

Не оставляет своих планов и Тахиро Сото. И хотя главы якудза отказались выступить против Сейдзе Сото-сана – уважаемого в финансово-промышленном мире Японии человека, наполненная Тьмой душа в недавнем прошлом любимого племянника жаждет смерти дяди…

В Джорджии, Саймон Бейтс начал учебный год все-таки в родном городке. Хотя он так до конца ничего и не решил – послушаться дядю и уехать в Швейцарию, круто изменив жизнь, или все-таки остаться жить размеренной фермерской жизнью, столь и милой душе, и привычной…

Однажды, в один из дней, когда в далекой России устанавилось так называемая «бабье лето», когда над Джорджией, как и в Сибири, светило ласковое солнышко, небо было глубоко-синим, а в воздухе летали паутинки, Саймон пришел рано утром на берег реки. Без удочек, просто пришел – и сел на место, где сидел месяц назад его новый знакомый Анатоль Монасюк.

Он слушал рассвет, смотрел на оживающую природу и думал, что наверное, стоит посоветоваться с дядей Анатолем, человеком хотя и чужим их семье, но ведь не чуждым. Вдобавок, он экстрасенс. Так что…

Тем более, что и он всего несколько месяцев назад круто поменял свою жизнь – из бедняка, жителя далекой полунищей страны он превратился в богатого и очень нужного всем человека. Не жалеет ли он об этом?

Может быть, он развеет сомнения и даст совет?

Решено, сказал себе Саймон. При встрече он поговорит с Анатолем Монасюком.

Может показаться, что ушел куда-то в тень Павел Абрамович Осиновский. Но это не так. Он также как раз в это время развил бурную деятельность.

Президент России собирается в город Сочи провести традиционный осенний двухнедельный отпуск на Черном море.

К нему приедет наверняка и пример-министр. Если он не ошибся в своих расчетах, если сделал верную ставку на нужного человека и не ошибается в его возможностях, то это прекрасный случай добиться своего – свергнуть двух высших руководителей (точнее, они сами оставят свои посты), и, «пробив» взамен ушедших своих людей, вернуться, наконец, в Россию, причем – въехать в Москву на белом коне.

И Паша начинает активную деятельность – он собирает сторонников, он проводит встречи, он всерьез комплектует будущее правительство России.

На случай внезапной болезни или даже смерти руководителей России нужно быть готовым…

Осиновский, конечно, не понимал – то, что он пытался сделать, являлось вмешательством в противостояние таких сил, о которых он и помыслить не мог – ведь категории, которыми он всегда оперировал, были деньги и власть – и все!

Но самое главное, что даже если бы кто-то и объяснил ему, к чему могут привести эти его дела-делишки, он все равно не отказался бы от своих планов.

Таков уж он есть, Павел Абрамович, неуемный авантюрист и прожектер…

Здесь уместно отметить, что именно осенью 2007 года окончательно оформилось противостояние надмировых сил.

Граница в районе Гималаев была, конечно, зыбкой, но она существовала, и Туси Кхрна, который был уверен, что научился управлять камнем (он считал, что в глубине стены пещеры скрывается Камень Силы, который делится с ним своим могуществом), тем не менее, границу эту преодолеть не мог. Правда, нити порчи, созданные Кхрна еще до появления границы, пока несли вред, но это было слабое, по мнению колдуна, Зло.

Кхрна чувствовал, что у него появился противник. Ведь Зло, достигая жертв, не действовало на них – это жрец вуду чувствовал. Значит, кто-то уничтожает насылаемое им проклятье.

Если говорить просто – Кхрна ощущал присутствие Монасюка, но не знал конкретно, кто он.

В свою очередь, Монасюк знал, что враг есть, ведь кто-то насылает зло, которое он видит и ощущает в форме черных нитей, но самого Кхрна Анатолий Васильевич не знал. Не знал и об острове с Камнем Черной силы.

Да, он овладел Проматерией, он путешествует в мире Прапространства, он, наконец, может расширить бесконечно свое сознание или сузить его до уровня элементарной частицы, но и что из этого?

Он не понимает своей задачи, а Анатоль не появлялся.

Нити можно уничтожать вечно, но нельзя решить проблему, не зная ее истоков, причин.

А троица кем-то проклятых – молчит… И он не может просто взять, и влезть в их память – потому что может насторожить и обеспокоить их…

В этой обстановке, когда образовался некий перерыв, Анатолий решает заняться лечением Анни-Лизы. И вот здесь, как иногда выражаются, в полный рост, перед ним встала проблема – как практически сделать это?

Процесс лечения должен быть скрытым – он не мог никого посвящать в свои способности, а тем более – демонстрировать их.

Но лечение будет протекать тяжело – Анатолий это знал по собственному опыту. Кроме того, Джолианна никогда не позволит просто забрать на время дочь – она захочет присутствовать постоянно рядом, и будет, как мать, права.

Значит, придется почти все рассказать ей. Потому что Анатолий Васильевич решил – лечение должно быть осуществлено у него дома, только своему персоналу он доверял – его люди уже успели доказать и свою преданность, и верность долгу службы.

Конечно, КОЕ О ЧЕМ они не могли не догадываться. Но – молчали. Зачем же привлекать новых людей?

Ах, как не хватало ему встречи с Анатолем! Монасюк даже съездил в Изумрудную долину, постоял у пятой камеры – но она была темной и пустой до его появления, оставалась такой же и сейчас…

Понимал ли Анатолий, что не следовало делать того, что он задумал, не посоветовавшись предварительно с Анатолем? Понимал.

Но Анатоля не было, а он тогда, возле дома Джоли, дал слово. И теперь был обязан его выполнить – ведь верность данному слову всегда была его важнейшим жизненным принципом.

Все эти мысли прокручивались у него голове, пока он ехал из Изумрудной долины. Солнце клонилось к закату, близился вечер, и Джолианна уже должна была быть дома.

– Коля, вези-ка меня к дому Джоли, – сказал он.

Они сидели на диване. Джоли положила голову ему на плечо, а он обнял ее одной рукой и прижал к себе. Он ощущал ее запах, тепло ее тела, волос, и ему было так хорошо и уютно… И так не хотелось нарушать эту идиллию единения…

Но было нужно.

– Милая, – сказал он. – Я хочу попробовать вылечить Анни.

На мгновение она напряглась, но потом ее тело вновь расслабилось. Она подняла голову, повернулась и посмотрела ему прямо в глаза. Зрачки ее глаз расширились, и Анатолий понял – она очень хотела поверить, но – не могла.

Слишком часто у нее отбирали надежду.

– Послушай меня. Ты ведь помнишь, как недавно ухаживала за мной? Когда я лежал больным?

– Конечно.

– Джоли, это была не болезнь. Я экспериментировал – я излечивал свои пораженные возрастом клетки организма.

Джоли! Ты должна мне поверить. Просто поверить в меня! Я могу управлять органами тела, клетками тела, и я могу их изменять. А значит – и излечивать.

Он схватил ее руками за плечи и слегка потряс ее.

– Ну поверь мне! Ведь я так люблю и тебя, и твою дочь. Вы для меня – одно целое, Джоли, любимая – просто поверь мне, и доверься!

Женщина молчала. Глаза ее потухли, она ушла в себя. И Анатолий понял, что не убедил ее.

Тогда он схватил ее лицо ладонями, повернул к себе, и заговорил тихо, размеренно и очень, как ему казалось, убедительно:

– Милая, сколько раз ее лечили? Два, три раза? А что было последний раз? Пересадка костного мозга? Но раз не помогает, значит, причиной могут быть нарушения и на клеточном, и на молекулярном уровне – возможно, поражены некоторые гены.

Я уверен, что смогу вылечить Анни. Я чувствую, я знаю это! После того, как я запустил механизм самолечения системы кровоснабжения, во мне не осталось ни одной больной клетки крови!

Джолианна убрала его руки, встала и подошла к двери в комнату дочери. Приоткрыла ее, посмотрела. Потом, уже, очевидно, все решив, повернулась к Анатолию:

– Хорошо. Говори, что нужно делать – я согласна. Но я буду все время рядом с ней.

Монасюк также встал, подошел к ней, ласковым движением обнял ее и прижал к груди.

– С нами, милая. Ты будешь рядом с ней и со мной.

Анни-Лиза лежала на постели Монасюка. Она спала. Время от времени ее тело начинало дрожать, она постанывала, и тогда сидящая в кресле рядом Джолианна вставала и влажной салфеткой вытирала пот с лица девочки.

Процесс изменения клеток, как и у Анатолия, протекал при высокой температуре.

Сам Монасюк сидел в другом кресле, и как только девочка начинала чувствовать боль, выходил в Прапространство, соединялся с Проматерией тела Анни и приглушал боль.

Он постоянно контролировал процесс. За два дня он лишь несколько раз выходил из спальни на несколько минут в туалет.

В комнатах для гостей на всякий случай находились несколько врачей из Женевской центральной гематологической больницы – гематологи, реаниматологи, кардиологи. Им не объяснили, для чего пригласили вместе с самым необходимым врачебным оборудованием поселиться в этом доме на несколько дней, но очень щедро заплатили. «За консультацию», – сказали им. Настолько щедро, что ни один не задал лишних вопросов. А у дверей спальни постоянно находились Николай и Селезнев. Они ждали. Просто так, на всякий случай. Но заставить их уйти не смог бы никто.

Анатолий оказался прав – у девочки оказались поврежденными не только кроветворные органы, клетки крови и все системы организма, напрямую связанные с кровообеспечиванием – были поражены некоторые геномы и гены. И если «задать» установку на процесс излечения, перенеся ее из своего мозга – в Проматерию мозга Анни оказалось хоть и непростым, но в общем, делом не особенно трудным, генную систему Монасюку пришлось лечить самому. Мысленно частицами Проматерии своих рук он осторожно касался частиц белковых молекул генной системы девочки, и перемещая их, заставлял изменяться в нужном направлении атомарно-материальную составляющую белковых клеток.

Человек получает при рождении 38 тысяч генов. Конечно, поврежденными оказалось лишь несколько генных молекул, но если бы самого Монасюка спросили, КАК он определяет, какая молекула повреждена, а какая – здорова, он ответить бы не смог. Интуитивно он чувствовал, что и в каком месте нужно было изменять, и делал это. Фактически то, что он творил, было сродни генной инженерии.

Пришлось проделать эту процедуру четыре раза. И каждый раз, обессиленно возвращаясь в кресло, он чувствовал на своем лице руки Джоли, которая вытирала теперь уже его прохладной влажной салфеткой.

Когда последний раз он полностью пришел в себя и посмотрел на лицо Анни, он увидел, что кожа девочки начинает принимать здоровый вид – она порозовела, начала проходить желтизна, которая не исчезала даже не смотря на высокую температуру.

Анатолий сузил сознание, мысленно обследовал организм Анни-Лизы – процесс выздоровления клеток шел повсеместно.

Они победили – они смогли сделать ЭТО!

– Завтра пригласим врачей – и пусть они отвезут ее в клинику и ведут наблюдение до полного выздоровления.

Анатолий обошел кровать, присел на край рядом с сидящей возле Анни Джолианной и, ласково взяв ее лицо ладонями, повернул к себе и крепко поцеловал. Он ощутил на ее губах вкус солоноватых слез, но всем своим существом почувствовал ее счастье.

О Вселенная! Да ради одного этого мига стоило жить! – подумал он.

Монасюк вовсе не думал в том момент, что не Вселенная существует для него, а, наоборот, он. Благодаря ей и – для Вселенной.

К сожалению, содержание следующего (и последнего) телефонного разговора между неизвестными абонентами из двух европейских столиц так и осталось неизвестным…

Из статьи в журнале «Монд» (сентябрьский выпуск):

«Конец сентября ознаменовался рядом жутких событий, которые произошли в северном полушарии нашей многострадальной Земли.

Вот лишь некоторые из них.

В ночь на 8 сентября, в селении Прадо, что невдалеке от Парижа, около трех часов в одном из домов раздались столь громкие и жуткие крики, что проснулись буквально все жители.

Крики эти сначала не были поняты, как человеческие, потому что все собаки селения буквально захлебывались от лая и воя.

Однако немного времени потребовалось сначала ближайшим соседям, затем и остальным жителям, чтобы понять – кричат люди, и крики доносятся с поля фермера Жавьена Лурье.

Пока люди оделись, набросив на себя из одежды первое, что попалось под руку, пока сбежались на место происшествия, крики прекратились. Лишь по-прежнему выли как будто в один голос, собаки всей округи.

В этот момент на поле Лурье вспыхнули сначала один, потом второй стог соломы. При свете горящих стогов жители селения увидели жуткую картину.

По полю, выписывая круги, двигался на небольшой скорости трактор-копнитель. Его вилы были подняты, а на них были нанизаны тряпками свисающие какие-то фигуры.

Когда копнитель направился в сторону толпы и приблизился, все увидели, что на лезвиях нанизаны жена и две дочери фермера.

Сам Жавьен сидел в кабине и управлял трактором. При этом он выкрикивал слова какой-то песни – слов ее разобрать никто не смог, но все собравшиеся утверждали, что это была именно песня.

Приехавшая патрульная машина с жандармами при виде этого остановилась, из ее дверей вывалились патрульные, которые отбежали в сторону – их вырвало.

Но затем они провели все необходимые действия – остановили трактор, вытащили из кабины Лурье и увезли в участок.

На сегодняшний день нашему корреспонденту удалось лишь узнать, что бывшего фермера поместили в психиатрическую больницу. Мотивы этого зверства (а по иному назвать это преступление нельзя) неизвестны. Но точно установлено, что он и члены его семьи входили в некую сатанинскую секту».

«Днем 23 сентября в штате Миссури в маленьком фермерском городке Догбен 43-летний добропорядочный гражданин, член правления местного банка, Адам Лектор, верующий и аккуратно посещавший по воскресеньем местную церковь, в обеденный перерыв ворвался в небольшой оружейный магазин.

Угрожая ножом, он связал продавца, затем взял спортивную сумку и стал складывать в нее дробовые помповые ружья, которые перед этим каждое он зарядил пятью патронами.

Уложив в сумку не менее десяти ружей, он вышел из магазина, сел в свой «форд» и поехал в сторону местной начальной школы.

Далее события, по словам оставшихся в живых двух учительниц Магдалы Браузерс и Джейн Фрей, развивались так.

Адам Лектор, не говоря при этом ни слова, заходил поочередно в классы и в каждом расстреливал несколько детей.

При этом его действия, как выяснилось позднее, отличались странной последовательностью.

В каждом классе он использовал заряды лишь одного ружья. Расстреляв заряды, он бросал ружье на пол, и с сумкой в руке шел в следующий класс, где все повторялось.

В школе в основном обучались дети возрастом до 10 лет, поэтому никто и не пытался спастись.

Расстреляв 45 детей и трех учительниц, Лектор затем приставил дуло ружья к подбородку и последним выстрелом разнес себе лицо.

До сих пор мотивы этого самого страшного преступления начала 2-го тысячелетия, неизвестны.

Адам Лектор был неженат, жил один, и у полиции нет ни одного свидетеля, который мог хотя бы попытаться дать объяснение этому жуткому деянию еще за день до этого достойнейшего члена общества».

«В России 29 сентября в городе Санкт-Павлограде группа скинхедов, вооруженная холодным и огнестрельным оружием, среди бела дня захватила общежитие, в котором жили студенты из стран Азии и Африки, и в нескольких местах подожгли здание.

Так как дело было днем, большая часть молодых людей-жильцов здания, была на занятиях. Но те, кто оставался дома, пытались выпрыгивать из окон, однако на улице их поджидали озверевшие молодчики, которые избивали спасшихся и расстреливали их из пистолетов и ружей.

По неполным данным, погибли не менее 5 человек. Столько же доставлено в больницы города с ожогами и ранениями разной степени тяжести».

Подобные сообщения приходят в нашу редакцию, а также в редакции других изданий десятками. Мы привели здесь лишь те, которые вызвали наибольший общественный резонанс.

Хочется завершить эту статью публикацией отрывка из статьи малоизвестной в Европе газеты «Радуйтесь, люди», выходящей в Тибете.

«Мы писали ранее, когда информировали наших читателей о странном землетрясении в Гималаях, не сопряженного с жертвами, а потому и оставшегося незамеченным почти никем, что неизвестный отшельник, который посетил нашу редакцию, предупредил, что землетрясение – это результат установления границы между силами Добра и Зла, очень древними и могущественными силами.

Отшельник (имя свое и тогда, и сейчас он отказался называть наотрез) сказал также, что нарушение равновесия между этими силами может вызвать страшные бедствия на нашей планете.

Вчера, 3 сентября, этот человек вновь объявился в нашей редакции. Он сказал, что равновесие нарушено, что Хаос наступает, и если не будут уничтожены источники противостоящих сил, станет еще хуже.

Уместно в связи с этим задаться вопросом – происходящие в северной части нашей планеты один за другим события – как-то связаны с предсказаниями этого святого?

Мы сами ответить не можем. А сам отшельник как-то незаметно исчез из редакции, как, впрочем, незаметно и объявился».

В пещере возле Камня Силы сидели у жертвенника Кхрна и Неру.

– Я делаю все, что могу, – говорил колдун. – Но пока твоих врагов защищает другой колдун, я ничего не могу добиться. Ты знаешь – есть незримая граница сил зла и добра, и я способен пробивать ее лишь ограничено. И все зло, что я насылаю, мой противник уничтожает.

– Я думал над этим, – задумчиво ответил Каладжи Неру. – Мы пойдем другим путем. Я поеду в Европу и Америку, и найду того, кто нам противостоит.

Но как заставить наших врагов отказаться от защиты? Вот какой у меня план…

Выслушав, колдун сказал:

– Люди, которых мы используем, должны быть с червоточиной, то есть иметь в прошлом какую-то связь со злом. Достаточно, если они продавали наркотики, играли в азартные игры и мошенничали. Мелочи, мелочи, но они делают этих людей уязвимыми.

Сейчас граница неустойчива, мы можем попытаться претворить твой план.

– Но как узнать, кто с червоточиной, а кто – добропорядочный гражданин?

– Ты привези как можно больше фотографий. Магия вуду позволяет по изображению определять способность людей сопротивляться черным силам.

Езжай, а я буду ждать тебя и колдовать. Пусть нити нашего зла не прерываются, и если нам повезет – мы сумеем избавиться от колдуна, противостоящего нам, ударим твоих врагов еще один раз – и на этот раз навсегда.

В темноте купе мелькали блики света от проносящихся за окном редких фонарей.

Поезд «Женева—Москва», в купе которого лежали на полках Анатолий и Джолианна, со скоростью 200 километров в час нес их в Россию.

Этой поездке предшествовали следующие события.

Пока Анни-Лиза проходила обследование в больнице Женевы, причем обследование показало, что девочка абсолютно здорова, Анатолию Васильевичу приходилось, что называется, быть наготове – нельзя было допустить, чтобы ученые-медики, заинтересовавшись доселе неизвестным науке феноменом, взялись за обследование девочки по-настоящему.

Монасюк понимал (и объяснил это Джолианне), что как только обнаружится, что девочка совершенно здорова, то есть за несколько дней не просто излечилась от имеющего генетическую природу неизлечимого заболевания, но и у нее как бы сами собой исчезли все признаки многочисленных сопутствующих болезней, жизнь Анни-Лизы превратится в кошмар похуже прошлого – ее замучают анализами и исследованиями, ее превратят в ценный научный экспонат.

Поэтому как только первые анализы на лейкемию дали отрицательный результат, Анни-Лизу забрали из палаты, «погрузили» на заднее сидение комфортабельного «вольво», и Николай с Джоли отвезли ее в соседнюю Германию, в реабилитационный санаторий, где с девочкой должны были провести трехмесячный общеоздоровительный курс, совмещенный с психологической реабилитацией.

Это был единственный в Германии подобный частный санаторий для детей, его разыскал по просьбе Анатолия и оплатил деньгами Монасюка Клаус Дюррематт.

С его же помощью раздобыли медицинский документ с диагнозом (написанный по-латыни, очень сложно), который как раз и рекомендовал курс лечения и отдыха в санатории того типа, куда и определили на время Анни-Лизу.

Как говорится – с глаз долой, пока всеми не забудется…

Немного было странно, что Джолианна как будто бы с радостью согласилась отвезти дочь на такой длительный срок так далеко от дома, и расстаться с ней…

Ну, а Анатолий те несколько дней, пока решался вопрос с девочкой, посвятил очередному лечению Сейдзе Сото и Гилмора Бейтса (Осиновский от лечения отказался), причем ухитрился управиться за три дня.

Поразило его при этом, что нити стали значительно тоньше, и они словно бы ослабли, как бы провисли, что ли… И поэтому он не стал настаивать на лечении Осиновского.

Джолианна была вымотана. В ее фирме знали, какое положение у нее с дочерью, и поэтому без слов дали отпуск на неделю.

И Монасюк повез ее в Москву.

Поезд, в котором они ехали, сбавил скорость, колеса застучали по стыкам, вновь замелькали огни станции. По стенкам купе забегали пятна света.

Анатолий Васильевич опустил голову с верхней полки вниз и смотрел на лицо Джоли, умиротворенное во сне и очень красивое.

Совсем недавно они сидели рядом, смотрели в окно, и Анатолий легкими поцелуями касался ее лба, глаз, носа, но в губы – не целовал. Он хотел ее, но чувствовал, что она еще не оправилась от последних нервотрепок. И хотя Джоли податливо прижималась к нему, он упорно вместо поцелуя в губы начинал щекотать ей ухо, переводя прелюдию в шутку.

Женщина поняла его. И в какой-то момент прошептала на ухо:

– Спасибо. Как же я люблю тебя!

Монасюк смотрел на темное пятно, где недавно видел лицом любимой – поезд миновал станцию, за вагонным окном была чернота ночи, темно стало и в купе.

Ему хотелось сделать для Джоли что-то особенное. И тут ему пришла в голову мысль. А что, если…

Он быстро вышел в Прапространство, вошел в свой мозг и нашупал центр, отвечающий за сигнальные системы мозга. Сформировал матрицу из Проматерии и осторожно перенес ее в мозг спящей Джоли. Судя по всему, женщина ничего не почувствовала.

Оставалось ждать утра…

Глава 21-я

Каладжи Неру прилетел в Токио днем.

Он решил посвятить первый день знакомству с городом и поиску необходимой информации, которым мог заняться лично, без привлечения вспомогательных сил.

Поэтому, пообедав в национальном ресторанчике и испробовав различные блюда из морепродуктов, он так сформулировал свои первые впечатления о Японии – кухня очень напоминает индонезийскую.

Проехав на туристическом автобусе по центру Токио, он теперь нашел массу отличий. И его страна, и Япония одинаково были расположены на островах, но плотность застройки центра, количество населения отличались от индонезийской столицы в худшую сторону – все-таки Джакарта была как бы просторней, и небоскребы в ее деловой части не так давили на человека, как в Токио.

Поглядывая по сторонам, Неру обнаружил то, что искал – несколько компьютерных центров, где были совмещены торговля информационной техникой, программным обеспечением и интернет-центры.

Ближе к вечеру Каладжи Неру можно было увидеть в одном из таких центров.

С помощью переводчика он обзавелся мощным ноут-буком, который тут же снабдили соответствующим его требованиям программным обеспечением, и дали адреса отелей, в которых прямо из номеров можно было выходить в интернетовские сети.

Его заверили, что проблемы с различиями в языках не будет – зная английский язык (а Каладжи Неру английский знал еще со времен обучения в университете), он сможет всю нужную ему информацию получить беспрепятственно.

Отужинав в ресторане отеля «Хонсю», Каладжи Неру поднялся в номер, включил ноутбук и вышел в «паутину». Действовал он целенаправленно, знал предмет поиска, и поэтому уже к середине ночи отыскал домашний адрес Тахиро Сото – племянника Сейдзе Сото.

Рано утром некий старик посетил молодого Сото.

Что сказал он Тахиро, о каких недавних событиях на архипелаге Того-Паго напомнил ему – можно лишь догадываться, но почему-то Тахиро Сото с готовностью рассказал Каладжи Неру все, о чем тот его спрашивал.

– Тахиро, меня интересует, кто из новых людей последние полгода появился в окружении твоего дяди?

– Многие. Дядя занимается большими делами, у него все время появляются новые партнеры, к нему обращаются по разным вопросам люди со всего мира…

– Хорошо. Я уточню вопрос. Ты знаешь, кто я, так ведь?

– Знаю… – лицо Тахиро Сото исказил страх, вызванный воспоминаниями о недавних событиях.

– Твой дядя начинает интересоваться мной, моими делами… Кто после этого стал появляться у него, кто показался тебе странным?

– Может быть, Анатоль? Это – русский, он прилетал из Женевы, из Бейтс Индастриз.

– А зачем он прилетал?

– Он лечит дядю. Я сам слышал, как дядя сказал своему секретарю Ошими, чтобы никто не беспокоил его в кабинете – у него сеанс лечения.

А лечение проводил этот Анатоль.

– Откуда ты все это знаешь?

– Дядя отправил меня встретить в аэропорту Анатоля и еще одного американца, который прилетел с ним. Я хотел помешать, но ничего не вышло…

– А что это за лечение? Чем болен твой дядя?

– Я не знаю. Я остался в приемной, когда Анатоль зашел к дяде в кабинет. Американец, который сопровождал этого русского, тоже сидел в приемной и следил, чтобы больше никто в кабинет не входил.

– Ну, хорошо.

И Каладжи Неру покинул квартиру Тахиро Сото.

В Женеве действия Неру мало отличались от тех, которые он предпринимал в Токио, с одним отличием – он знал, кого нужно искать.

Нехитрый маневр позволил ему обнаружить Анатолия Васильевича Монасюка – Каладжи Неру, человек пожилой и в высшей степени респектабельный внешне, позвонил в приемную Бейтса, узнал, что босса на месте нет, и явился с кейсом в руках в его приемную, где была секретарь Бейтса, женщина преданная хозяину, но не очень глубокого ума, что моментально выяснил Неру и чем воспользовался.

– Мадам, – сказал он голосом, в который подпустил сладкой патоки, внимательно читая имя на табличке, – я могу переговорить с мистером Бейтсом?

– Мистера Бейтса нет, – с легкой улыбкой ответила ему женщина.

– Мисс Дитц, у меня срочное дело…

– Называйте меня Шарон, – еще дружелюбнее улыбнулась ему Шарон Дитц, секретарь и преданная служащая – срочное дело к боссу – это может быть важным.

– Дело в том, что я привез информационные материалы для месье Анатоля, – Неру приподнял в руке новенький, дорогой кожи кейс, демонстрируя его в качестве доказательства. – А вы знаете месье Анатоля? – озабоченно спросил он.

И секретарь Дитц тут же попалась на нехитрую уловку – только плохой секретарь не знает партнеров хозяина такого уровня важности.

– Конечно! – она пробежалась пальцами по клавиатуре компьютера. Зажужжал принтер. – Вот его телефоны, первый – секретаря, – и она подала листок Каладжи.

– Мисс Дитц, я вам так благодарен…

– Вообще-то я миссис. И называйте меня Шарон…

Так Каладжи Неру «вышел» на Анатолия Монасюка.

А вот теперь ему была нужна помощь специалиста.

Найти в Женеве частного детектива с хорошей репутацией – не проблема. Каладжи Неру, снимая деньги со счета на текущие расходы в одном из банков, попросил пригласить администратора и тот, выслушав Неру, порекомендовал ему ближайшую контору, детективы которой как раз и специализируются на сборе информации.

Детектив работал два дня, покрутился в коридорах зданий Бейтс Индастриз, познакомился кое с кем, позвонил кое-куда, наконец – встретился с необходимыми людьми, побеседовал и уже на третий день докладывал в своем кабинете Каладжи Неру:

– Об Анатоле Монасюке я узнал не очень многое, но думаю, это то, что вам нужно. Появился он действительно пару месяцев назад, причем его разыскали в России, задействуя огромные средства и лучших специалистов. Его поисками руководил Дони, Фостер Дони, я даже и приближаться к нему не стал, он бывший цэрэушник, поэтому у него обостренный нюх – моментально бы почувствовал, что вокруг что-то происходит.

Когда Монасюк приехал – он купил себе самый дорогой дом в Женеве, потом – еще несколько по всему миру, точнее – где, я узнать не смог.

– Это не важно. Продолжайте.

– Интересно другое. С его появлением связаны какие-то странные встречи Гилмори Бейтса с еще двумя очень богатыми людьми. И оба – иностранцы. Один – японец, другой – русский эмигрант, живет в Англии.

Каладжи, опираясь руками о столешницу, подался вперед. Глаза его загорелись от возбуждения.

– Фамилии этих иностранцев вы узнали?

– Японец – Сото. Ну, по описанию это скорее всего – Сейдзе Сото из Сото Интернейшнл, а русский – Осиновский, – детектив заглянул в бумаги, лежащие перед ним. – Да, Павел Абрамович Осиновский.

– Скажите… – Каладжи помедлил, боясь или ошибиться, или спугнуть удачу. – Скажите, а каков возраст этого Осиновского?

– Да в том то и дело, – детектив откинулся на спинку кресла, – потому на них и обратили внимание. Они все примерно одного возраста. Мне о них так и говорили – эти три старика…

– А что еще интересное говорили в связи с этими стариками и Анатолем из России?

– Да почти ничего. Все у них там держат в секрете… В общем, ему дали огромные деньги. За что – никто не знает. Но одну странность заметили многие. Этот русский, когда приехал, не знал других языков, кроме своего. А сейчас…

– Что – сейчас?

– Мистер Неру, да по-моему, они что-то либо путают, либо врут.

– И все-таки?

– Якобы прошло всего несколько месяцев, а он уже говорит и на английском, и на французском, и на немецком, причем – свободно, без акцента. Не бывает такого!

«Это – смотря у кого… Еще как бывает», – подумал Неру, но вслух ничего не сказал, а только спросил:

– Что-нибудь об этом Монасюке узнать удалось?

– Нет. У него обслуга – очень надежные люди. Есть, само собой, и слуги вроде садовника, охранника, работника котельной, но они ничего толком не знают. Шепчутся между собой, конечно… Этот ваш Анатоль – прямо-таки маг-чародей какой-то.

Сам того не подозревая, детектив сказал именно то, что Каладжи и ожидал услышать. Большего ему знать и необходимости не было.

– Адреса, телефоны, фотографии Осиновского у вас есть?

– Только фото. А адреса и телефоны эмигрантов получить сложно… Если нужно – я могу попробовать, только это потребует времени.

– Не нужно, – Каладжи Неру достал из кейса деньги, отсчитал оговоренную сумму гонорара, подумал и добавил несколько купюр. – Все материалы я заберу.

Каладжи Неру знал о противнике все, что ему было нужно.

Вставая, он задал странный, по мнению детектива, вопрос:

– Скажите, если бы вы задумали разорить крупную компанию, к кому бы обратились?

Детектив рассмеялся.

– Господин, Швейцария – законопослушная страна. Специалисты по разорению компаний – в России. Об этом и пишут, и говорят по ТиВи… У них там чуть ли не официально функционируют целые фирмы, которые берут заказы на разорение, и если верить нашим газетам – гарантированно могут уничтожить самую благополучную и процветающую фирму.

– Благодарю вас… – Каладжи вернулся к столу, достал еще несколько денежных купюр и положил на край столешницы.

– Это лишнее… – сказал детектив.

– Нет. Это благодарность за дополнительные услуги – консультацию.

Детектив даже не представлял, какой важности услугу он только что оказал.

Въездную визу в Российском посольстве Каладжи Неру выдали без вопросов, он получил ее за несколько часов. И уже вечером ехал в поезде «Женева-Москва», который должен был прибыть наутро в Москву.

Предыдущий день, кроме оформления визы, Неру запасался теплой одеждой и работал за ноутбуком.

Нет, он не зря ненавидел эту страну. Здесь всегда беззаконие было возведено в ранг нормы, и это еще раз доказало ему все то, что он почерпнул из своего компьютера.

Действительно, в России, почти не маскируя словами истинный смысл, публиковались объявления о том, что ЗА ОЧЕНЬ КРУПНОЕ ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ дипломированные специалисты с опытом работы и отличными рекомендациями берутся по желанию клиента обанкротить предприятия, разорить конкурента или гарантировать смену собственника.

Последнее поразило Каладжи Неру больше всего. Он был бизнесменом с полувековым стажем, он работал в азиатской стране, возле берегов которой в океане существовали единственные оставшиеся в мире морские пираты, создавшие целую империю, имеющие на вооружении не только канонерские лодки, но и по слухам – подводные тоже.

Но гарантировать по желанию клиента смену собственника завода или фабрики – как это может быть?

Собственник – юридический статус физического лица или группы лиц, определяемый на основании государственных законов ГОСУДАРСТВЕННЫМИ ОРГАНАМИ. Как можно заменить одного собственника на другого, НЕ НАРУШАЯ при этом ЗАКОНОВ?

А если это делается в нарушении закона, как же НОВОГО СОБСТВЕННИКА ПРИЗНАЮТ ЮРИДИЧЕСКИ, то есть опять же – на основании закона?

Москва встретила индонезийца холодным ветром, мелким дождем, и Каладжи с удовольствием распаковал и надел на себя утепленный плащ, нахлобучил на голову шляпу, и отправился искать представителя власти – милиционера, чтобы через него найти переводчика, который поможет нанять номер в гостинице.

Далее по телефонам, которые он нашел в Интернете еще в Женеве, он принялся обзванивать интересующие его организации – он искал в первую очередь, где говорили по-английски.

Но в Москве, оказывается, почти в каждой фирме имелись люди, понимающие и говорящие на английском.

– Итак, – сидящий напротив Каладжи Неру хорошо одетый молодой мужчина с холеным лицом и неприятным острым взглядом серых глаз, спросил, придвинув к себе органайзер, – я слушаю вас.

– Я хочу нанять вас для работы не совсем по вашему профилю, – начал Неру.

– Что значит – не совсем?

– Это значит, что вы разработаете схему разорения двух крупнейших мировых корпораций, но ничего предпринимать собственно для их разорения не будете.

– Тогда вы пришли не по адресу. Вам нужно к специалистам по ролевым играм. А мы – практики.

– Вам и придется заниматься практической работой. Как вы выполняете обычно заказ? Принимаете его, собираете информацию, разрабатываете схему работы – и по схеме действуете. Или что-то не так?

– Ну, примерно так.

– Так вот и делайте все по схеме. Только на этапе подготовки вы работу заканчиваете. Все, расчет – и до свидания!

Мужчина улыбнулся.

– У вас имеются другие исполнители?

– Нет. Ничего исполнять никто, скорее всего, не будет. Но мы должны знать, как бы это выразится… болевые точки, на которые мы поставим пальцы…

– Правильнее выразиться – точки, на которых вы будете держать пальцы…

– Вот именно. Сумма оплаты мне известна, и я ее не буду уменьшать, если вы закончите работу вот на чем – по каждой из двух компаний вы подготовите для меня список, ну, скажем, из пяти-семи человек, от которых зависит, будет компания существовать, или…

– Или рухнет, если эти пятеро переметнутся на вашу сторону.

Каладжи Неру встал, и, застегивая, плащ, сказал:

– Вот именно. Я перечислю на ваш счет аванс. А вот названия компаний, – он взял на столе листок, написал несколько слов и показал мужчине.

У того брови поползли вверх.

– Да-да, – Каладжи Неру скомкал листок и положил в карман. – Именно эти корпорации.

Когда он вышел, мужчина откинулся в кресле и задумался. Потом включил компьютер и некоторое время работал, внимательно изучая информацию на дисплее. После этого он выключил компьютер, вышел в приемную и сказал секретарю:

– Алла, соберите через полчаса всех у меня. У нас большой заказ.

Москва встретила, в отличие от Каладжи Неру, Анатолия и Джолианну теплым осенним солнышком – такие дни бывают в Москве даже в октябре – чистое голубое небо, неподвижный прохладный воздух и деревья, застывшие, словно бы в почетном карауле; – уже готовящиеся к зимней спячке, но пока с зелеными кое-где на ветках листьями, напоминающими о недавнем лете…

Поезд давно уже шел уже по территории России, таможенные контроли Анатолий Васильевич прошел один за них обоих – Джоли спала, измученная недавними событиями – и лечение Анни-Лизы, и последующие обследования в клинике и переезд в германский санаторий, и прощание с дочерью отняли у молодой женщины все силы.

Монасюк все легче использовал свои новые возможности – таможенники без вопросов проверяли документы на двоих человек, которые подавал им Анатолий, и шли дальше, даже не заглядывая в купе.

Поэтому Джоли проснулась, когда день был в разгаре. Анатолий сидел на сидении напротив ее полки за разгораживающим их столиком. Он поглядывал на нее, читая при этом газету, которую купил на одной из уже российских станций, где скорый поезд ненадолго остановился.

Увидев, что она проснулась и открыла глаза, Монасюк поверх газетной страницы подмигнул Джоли и закрылся ею.

Джолианна невольно посмотрела на газету и в голове у нее отчетливо возникло «Российская правда» – буквы русского алфавита и смысл слов…

Ничего не понимая, она выпрямилась и села на постели… И услышала:

– Ну, с добрым утром!

– С добрым утром, – машинально на русском языке ответила она, хотя язык ее заплетался от произнесения непривычных звуков и слов.

– Знаешь, я подумал, – сворачивая газету, продолжал Анатолий, – что коли уж ты кое-что узнала о моих способностях, и мы едем в Россию, наверняка тебе будет гораздо интереснее и приятнее провести первое время в новой для тебя России, если ты будешь знать язык народа этой страны.

Он, склонив голову и лукаво улыбаясь, спросил по-прежнему ошарашенную и ничего не понимающую Джолианну:

– Ну, так как у нас со знанием русского?

– Не-пло-хо, – растягивая слова, но с каждым разом чувствуя, что новый язык дается ей все легче, ответила она. И затем добавила на французском: – Иди ко мне!

Анатолий моментально оказался на полке рядом с ней, обнял ее и вжался лицом в густые волосы, еще пахнущие ночным сном.

А Джоли, отодвинув руками его лицо, впервые сама, счастливо улыбаясь, глядя ему прямо в глаза, поцеловала его в лоб, глаза, кончик носа…

– Нет-нет-нет! – засмеялся Анатолий. – Главные удовольствия – по приезде в Москву! А сейчас – в умывальник, а я пока сервирую стол для завтрака! И говорить только по-русски!

– Мы не пойдем в ресторан? – спросила Джоли, вставая и запахивая халатик.

– Ты сейчас не только укрепишь знание нового для тебя языка, но и познакомишься с одним из обычаев еще советских людей, ездивших каждый год в отпуска на поездах со всех далеких окраин огромной страны…

Умывальная комната в вагоне этого типа была в каждом купе. Пока Джолианна умывалась, расчесывала свои густые волосы, подкрашивалась и при этом все время что-то напевала (все это доносилось до Анатолия сквозь стук колес и вызывало на лице, как он подозревал, весьма глуповатого оттенка счастливую улыбку), он, нажав кнопку возле двери, вызвал проводника и заказал два кофе. Затем распаковал еще в Женеве приготовленную сумку с продуктами и разложил все на столике.

Джоли появилась из умывальника уже во всем блеске – копна пушистых волос на одном плече, в джинсах и легкой кофточке, соблазняюще расстегнутой и обнажающей ложбинку на груди.

– Боже, – воскликнула она, глядя на черную икру в баночке, нарезанную в пластмассовой тарелке ветчину «со слезой», коровье масло и сыр в упаковках, а также три сорта хлеба – ржаной, и пшеничный белый и серый.

Заполняя купе дразнящим ароматом, на столе исходили паром два чашки с натуральным кофе.

– Садись, милая, – сказал Анатолий, пропуская ее на полку к окну. – И хотя в первую очередь мне очень хочется съесть тебя, давай попробуем начать наш первый дорожный завтрак.

По нашему советскому подобию.

Он намазал масло на ржаной хлеб и затем сверху положил слой икры. Сделал два бутерброда.

Затем на белый хлеб положил ломтики ветчины, а на серый – вновь наложил слой масла, а сверху – тонкие ломтики сыра.

– Ну, пробуй! – сказал он. – Да, во время еды обычно смотрят в окно на пейзаж и обсуждают его. Это – как бы неприменный атрибут советского завтрака в поезде.

Джоли взяла один бутерброд, откусила кусочек, разжевала и проглотила. Затем откусила второй, третий раз – с каждым разом делала она это все быстрее.

Монасюк улыбался. Он неторопливо ел бутерброд с сыром и отхлебывал кофе.

– Как вкусно! – сказала Джолианна, также отхлебывая кофе и беря в руку следующий бутерброд.

– Так вот, радость моя, не думай, что советские люди могли позволить себе в поезде такой стол. По крайней мере – их подавляющая часть. Обычный ассортимент – вареная или жареная курица, вареные яйца, колбаса. И, конечно, чай – кофе в те времена в поездах не подавали.

– Даже растворимый? – с изумлением спросила Джоли, с аппетитом уплетая уже четвертый бутерброд.

– Ни-ка-кой! – с расстановкой, значительно ответил Монасюк. – Все было скромнее. Но знаешь, тогда почти из каждого купе звучал смех, и улыбок на лицах у людей было больше, чем сейчас.

– Почему?

– Может быть, потому, что большинство из них сейчас смотрят на проезжающие поезда снаружи, а не находятся внутри вагонов.

– Но почему? – Джоли насытилась, и немедленно пристроила голову Анатолию на плечо. Она затихла – смотрела в окно, о чем-то думала.

– Да потому, что не имеют возможности купить себе билеты, – ответил Анатолий. Он поставил пустую чашку на столик и обнял женщину за мягкое плечо.

Оба затихли. Через некоторое время Анатолий с удивлением услышал равномерное легкое посапывание – Джоли спала.

Слегка улыбнувшись, Анатолий тихонько откинулся на мягкую спинку вагонной полки, медленно, отодвигаясь, положил голову Джоли себе на колени.

Женщина тут же зашевелилась, устраиваясь поудобнее.

Вот так они и въехали в Москву.

Монасюк не стал вызывать автомобиль из московского представительства Бейтса. Багажа у них было немного, каждый тащил за ручку небольшой чемодан. Анатолий решил ехать на такси. В Москве проблем с транспортом давно уже не было.

Но иная проблема обозначилась, причем оттуда, откуда Монасюк не ждал.

На них таращились. Точнее, не на него – чего в нем-то могло быть особенного. На Джолианну – молодая женщина с любопытством смотрела по сторонам, на лице у нее была улыбка, и была она так потрясающе красива, что не оставляла равнодушным ну, ни одного встречного – неважно, мужского пола они были, или женского.

«А вот с этим будут проблемы…, подумал Анатолий. Впрочем, защитить ее я всегда сумею».

В голове возникли некоторые картины возможных инцидентов, и Анатолий Васильевич вдруг поймал себе на том, что испытывает чувство бешенства, а кулаки у него сжались сами собой.

Никто, лучше таксистов, не знал особенностей передвижения по Москве, московских пробок на дорогах – и объездных путей.

Поэтому к дому на Котельнической они доехали быстро, косьержка (кажется, та же самая) поздоровалась с ними.

Открыв дверь своей квартиры, Анатолий пропустил Джолианну вперед. Тапочки были на месте, он показал пример, разувшись и влезая ногами в тапки. Пока женщина тихонько заглянула на кухню, потом в ванную, Анатолий прошел в зал и открыл двери на балкон.

Прохладный осенний воздух немедленно вторгся в комнату, вытесняя застоявшуюся отмосферу нежилого помещения.

Джолианна вошла в зал, когда начали бить колокола церквей. Тихонько она дошла до балкона, вышла и замерла при виде открывшегося ей вида – освещенный солнцем кремлевский комплекс предстал перед ней во всей красе.

Анатолий взял ее за руку, подвел к перилам и сказал:

– Вот здесь мы и будем жить, когда будем выбираться в Россию. Тебе нравится?

Вопрос был излишен – внезапно взвизгнув от восторга, словно девчонка, Джоли повисла у него на шее.

Анатолий тут же подхватил ее на руки и понес в спальню, но не донес – они рухнули на мягкий белый ковер тут же, в зале, они буквально срывали друг с друга одежду.

Какая уж тут прелюдия-традиция! Они слились, и любили друг друга так, словно в первый раз – как будто не знали друг друга раньше, и наслаждались так, будто это – в последний раз… Достигнув одновременно высшей точки и застонав, оба откинулись на спину. Они не чувствовали холодного уже ветерка, который овевал их разгоряченные тела.

Молча, они встали, и обнимая друг друга, пошли в спальню.

Потом, уже неторопливо, ЭСТЭТНО, в ванной комнате, они любили друг друга – и одновременно купались в огромной ванне.

Так и закончился первый день в Москве – в постели, на которой оба в изнеможении так и уснули, лишь слегка прикрывшись покрывалом.

Проснувшись с рассветом, Монасюк почувствовал дикий голод. Тихонько одевшись, он спустился вниз и спросил у консьержки, где ближайший круглосуточный продовольственный магазин.

Когда он вернулся, неся в обеих руках по нескольку пакетов, Джоли еще спала.

Он пошел на кухню, приготовил завтрак, причем не удержался – и съел кусочек сырокопченой колбасы.

Зашел в ванную, открыл краны с водой и стал наполнять ванну. Затем отправился в спальню.

– Скажи, что ты хочешь вот прямо сейчас? – шепотом спросил он, видя, что веки глаз Джоли подрагивают.

– Есть, – также шепотом, не размыкая век, ответила она.

– А как же утренняя близость?

– И это тоже. Но сначала – есть! – она с хохотом обхватила его шею руками.

– Тогда мы разделим обязанности – ты идешь принимать ванну, а я – варить кофе! – И Монасюк отправился на кухню.

Следующие два дня они ходили по музеям и картинным галереям, и, конечно же, по магазинам.

А на третий день, вечером, отправились в ночной клуб «Кристалл», где с концертом выступал Игорь Слуцкий. Столик Монасюк заказал заранее, причем выкупил полностью – все четыре места.

Оделись соответствующе – Джолианна в дорогие джинсы и белоснежный тонкой шерсти свитер, который красиво оттенял ее черные волосы, а Анатолий был в брюках и кожаном пиджаке.

На вопрос Джоли, не нужно ли в ночной клуб надеть ей – вечернее платье, а ему – смокинг, Анатолий рассмеялся и сказал, что российские ночные клубы, где выступают певцы шансона – это не ночные клубы Европы.

– Посмотришь сама, – сказал он ей.

Действительно, было очень демократично – публика одета «без претензий», подают напитки «демократичного слоя» – пиво, водку, недорогое шампанское…

Закуски особой нет – бутерброды, креветки к пиву.

Проблема Джоли не могла не возникнуть – сидящие невдалеке четверо явно «быков» из какой-то московской ОПГ, сначала пялились на привлекающую всеобщее внимание молодую женщину, потом…

Но как раз в этот момент к столику Монасюка подошел метрдотель и негромко сказал:

– Прошу прощения, но сегодня в клубе аншлаг, а к нам пришли Наташа Царева с мужем – Гераклом. Вы ведь знаете Наташу Цареву?

Анатолий, как и вся Россия, знал Цареву – популярнейшую эстрадную певицу, да и ее муж, который стал выступать вместе с ней последние годы – они пели дуэтом, был довольно известным в мире шоу-биэнеса человеком.

– Чего вы хотите от нас? – спросил Анатолий.

– Ради бога извините! У вас проплачен столик полностью, но два места пустуют. Вы не позволите им сесть к вам? Они оплатят ваши затраты!

– В чем дело, милый? – спросила Джоли. Она с удовольствием слушала песню Слуцкого «Кукушки».

Анатолий в нескольких словах объяснил ей ситуацию.

– Ну, конечно! – Джолианна, как все женщины, была любопытна, а песни Царевой у Анатолия дома она слышала с экрана телевизора. – Мы будем рады!

Улыбаясь, Наташа и Геракл подошли, сели за столик.

– Вы извините нас! – сказала Наташа. – Геракл очень любит Игоря Слуцкого, но пойти мы решили в последний момент, и вот…

– Да все в порядке, – ответил Анатолий. Он внимательно наблюдал за одним из вставших из-за своего столика «быков», который направился в их сторону.

Кое-какие слова в адрес Джолианны до его ушей донеслись. Но, подавив какое-то дикое даже бешенство в себе, ненависть к этим подонкам, которые считали себя хозяевами всего, Анатолий сдержался – «бык» просто вдруг забыл, зачем и куда шел, прошел мимо их столика, дошел до выхода, потоптался…

Затем тем же путем вернулся назад.

Когда он сел на свое место, столик затих. Между тем выступление Слуцкого продолжалось

«Калина красная, калина горькая…» – пел Игорь.

Джолианна вместе с залом подпевала и хлопала в ладоши. «Быки», насупясь, что-то обсуждали вполголоса.

Анатолий не обращал на них внимания. Он уже знал, что будет дальше и что сделает он.

И заранее не сожалел об этом.

– А знаете, – шепотом, наклонившись к его уху, сказала Царева. – Ваша девушка – просто поразительно красива. И похожа на актрису Орнелу Мутти. Я даже сразу решила, что это она и есть.

– Спасибо, – шепотом же ответил Анатолий. – Скажу вам искренне – и вы в жизни гораздо красивее, чем на экране.

– Каком экране?

– У меня много записей ваших выступлений, клипов. Мы любим смотреть и слушать вас.

– Спасибо…

Потом в выступлении певца наступил перерыв, в разговор вступил Геркал, и как-то получилось, что вдруг выяснилось – Джолианна и Наташа проголодались, здесь есть нечего, и тогда…

– Поехали к нам, – предложил Анатолий. – Я приготовил ужин, разогреем и уверяю – хватит на всех!

– Может быть, в ресторан?.. – как-то неуверенно предложил Геракл.

– Нет-нет, к нам! – Джоли раскраснелась после шампанского, и была жуть как хороша и одновременно настойчива. – Поедемте к нам!

Рассчитавшись, надели в гардеробе плащи и вышли из клуба. Выяснилось, что все приехали на такси.

– Пойдемте к дороге и поймаем машину, – предложил Анатолий. Краем глаза он видел, что «быки» идут следом.

– По-бе-жали! – Джулианна, схватив за руку Наташу, повлекла ее за собой. Геракл устремился следом, а Анатолий повернулся и пошел навстречу четверке похожих комплекцией на буйволов парней.

– А ну стойте! – захрипел один из них. – Бабу отдай, дед, и вали!

– Ребята, а ведь сейчас вам будет совсем плохо, – тихо, сквозь зубы, прошипел Монасюк. – Уходите, а?

– Анатоль, ты где? – крикнула с кромки тротуара Джолианна.

«Быки» были в десятке шагов, когда Монасюк почувствовал, что вот сейчас они и… Почему-то мелькнуло воспоминание – громадная собака, изготовившаяся к броску на него… Анатолий, испытав приступ злости, вдруг мгновенно мысленно вырвал у всех четырех из их грязных мерзких сердец сверхсущность; лишенные своей неотъемлемой части органы тут же остановились. Четверо громил, сделав всего по нескольку шагов, упали головой вперед и лицом вниз.

Ни один и не дернулся. А Анатолий быстрым шагом уже шел к машущим ему рукой Гераклу и Джолианне – Наташа уже садилась на заднее сидение «Волги».

– Что это с ними? – Геракл, уже усадивший Джоли, придержал дверцу и оглянулся, стараясь разглядеть в голубоватом освещении фонарей бесформенные человеческие фигуры на асфальте.

– Поскользнулись, наверное. На собственной тупости… – Анатолий усевшись на переднее сидение, захлопнул дверцу. – Поехали! Высотка на Котельнической! – сказал он водителю.

– Вы снимаете там квартиру? – спросила Наташа у Джолианны.

– Это Джолианна сняла квартиру у меня в сердце, – шутливо сказал, оборачиваясь, Анатолий.

Уже поужинав и слегка выпив, две пары танцевали под песню Наташи, которая с огромного телеэкрана услаждала слух Наташи же Царевой и ее партнеров по танцам.

– Вот что, ребята, – сказала Наташа, когда песня закончилась. – Завтра день рождения у моей подруги, Лены Алиной. Ну, тоже певицы. Пойдемте с нами!

Анатолий и Джоли переглянулись.

– Неловко как-то, – сказал Монасюк. – Без приглашения…

– Да все ловко, у нее сын заболел, простудился, и никого не будет, кроме нас. Ну, скучно вчетвером, а вы люди новые, расскажете, как там в Швейцарии живется. И вам веселее – с новыми людьми познакомитесь.

– Не знаю, право… – Анатолий растерялся, но Наташа не зря буквально захлестывала шквалом эмоций на своих концертах зрителей в залах – они с Гераклом насели так, что смущенные Анатолий и Джолианна, переглянувшись, согласились.

«Если почувствуем, что мы лишние – просто найдем повод уйти» – решили они, когда Геракл и Наташа на такси уже далеко заполночь уехали домой.

Ночью Анатолия разбудил телефонный звонок.

На случай появления в лаборатории Изумрудной долины Анатоля Монасюк оставил Лихтштейнеру телефон московской квартиры.

Состоявшийся разговор сильно озадачил Анатолия Васильевича.

Почему-то звонили из Англии, из резиденции кардинала Блукбери.

По крайней мере, так представился звонивший – помощник кардинала.

– Мистер Монасюк, я звоню по поручению высшего католического совета при папе. Дело в том, что кардинал Блукбери выбран в этот совет от католических приходов Великобритании. Но совсем недавно обнаружилось, что кардинал болен, болен неизличимо. Причем заболевание его… в общем, если диагноз станет известен общественности, разразится грандиозный скандал.

Понимаете ли, кардинал Блукбери возглавляет папскую комиссию, расследующуюе случаи гомосексуальных отношений в среде высшего католического духовенства, и вот…

Абонент замялся, и Анатолий, уже окончательно проснувшись, понял все,

– ВИЧ-инфекция? – спросил он.

– Да… – прошептал, словно выдохнул воздух, помощник кардинала.

– Ну, а я чем могу помочь папскому совету?

– Видите ли, мистер Осиновский сказал, что вы можете лечить даже генетические заболевания, и единственный, кто может вылечить кардинала – это вы. Причем – гарантированно без огласки.

Монасюк мгновенно насторожился:

– Что Осиновский имел в виду? Что означает – гарантированно без огласки? Откуда, наконец, у вас этот номер телефона? И почему вы вообще решили, что я могу лечить СПИД? – спохватился он.

– Мистер Монасюк, я не знаю ответов на ваши вопросы. Номер этого телефона мне дал мистер Осиновский. Я просто говорю то, что мне поручили сказать. Но если вы вылечите кардинала Блукбери, и никто не узнает, что кардинал болел, Ватиканский банк заплатит вам пять миллионов евро.

– Знаете, вы что-то перепутали. Я вообще не врач, я учитель русской школы на пенсии. Да, я экстрасенс, но ни один экстрасенс в мире еще не вылечил ни одного ВИЧ-инфицированного.

Он положил трубку.

– Кто это был, милый? – сонно просила Джоли.

– Перепутали, наверное, номер, – ответил Анатолий.

Он долго не мог уснуть.

Его мучал вопрос: «ЕСЛИ ЭТО ОСИНОВСКИЙ, ТО КАК ОН УЗНАЛ, ЧТО Я ВЫЛЕЧИЛ АННИ-ЛИЗУ, И ЗАЧЕМ ЕМУ БЫЛО РЕКОМЕНДОВАТЬ МЕНЯ ПАПСКОМУ СОВЕТУ?»

День рождения Лены Алиной прошел на удивление хорошо, и Монасюк сразу понял, что все дело – в некоей особо теплой и душевной атмосфере в семье певицы.

Сама Елена – миниатюрная, с точеной, словно из кости, фигуркой, идеальной формы ногами с узкими лодыжками, даже двигалась как-то по-особому. Видя ее, возникали мысли не о сексуальности, а о некоей домовитости, уюте, ЖЕНСТВЕННОСТИ в ее исконно русском понимании.

Ее муж – Дмитрий, также всем своим обликом выражал спокойствие и надежность. От Наташи Анатолий Васильевич узнал, что период безработицы 90-х годов Лена и Дима пережили хоть и тяжело, но без жалоб и надрыва – они поддерживали друг друга и верили, что у них еще настанут теплые деньки.

Сейчас Дмитрий работал на старом месте – на 2-м подшипниковом заводе, который после долгих лет застоя теперь возрождался, а Лена все чаще получала приглашения на гастрольные поездки и участие в концертах, которые транслируются на телевидении.

Их сыну было 9 лет. От Наташи Царевой Анатолий узнал, что мальчик – их приемный сын, так как по какой-то причине своих детей они иметь не могут (или не хотят – говорили разное).

Мальчик лежал в соседней, своей комнате. У него была сильная простуда.

Гостям и Лена, и Дмитрий были искренне рады. Действительно, Лене исполнилось 40 лет, дата вроде бы круглая, но, во-первых, ее не принято отмечать (считается дурной приметой), а во-вторых, больной мальчик так и так их привязал к дому…

Так что – и дома-то не разгуляешься – шуметь нельзя, а, как говорится, какая русская пьянка без баяна? Но что делать…

Поэтому без особо шума они посидели за столом, поужинали, немного выпили.

Анатолий и Джолианна подарили Алине швейцарские часы (Анатолий на всякий случай перед поездкой в Москву купил несколько дорогих часов) и настоящие французские духи – у Джоли очень кстати оказался нераспечатанный флакон.

Поговорили о жизни за границей. Анатолий тут же подарил по визитке Диме и Гераклу с приглашением вместе с женами в любое время приезжать в Женеву в его дом на набережной – «места всем хватит…».

Потом Анатолий пошел в комнату к мальчику: «Я ведь экстрасенс, попробую полечить ребенка», Алина с Наташей заговорили что-то о репертуарно-песенном, а Дима принялся показывать Джолианне семейный фотоальбом.

Монасюк сел возле мальчика, погладил по голове, моментально «прощупав» его дыхательную систему – действительно, простуда. Он быстренько «включил» через Прапространство механизм самолечения ребенка, посидел несколько минут, проверил и убедился, что процесс излечения начался.

Выйдя в общую комнату он окинул всех взглядом и вдруг нечто буквально поразило его.

Это были глаза Джоли. Женщина не видела его, она рассматривала фотографии, запечатлевшие моменты регистрации брака Лены и Димы – обычные фото – женщина с лентой через плечо, зачитывающая стандартный текст фиксации брака в учреждениях ЗАГСа. Но у Джоли в этот момент лицо стало застывшим, а в глазах была боль… Но тут же подняв их и увидев Анатолия, она приняла обычный вид – улыбнулась ему и вновь обратила внимание на альбом, перелистывая страницы и что-то вполголоса спрашивая у Дмитрия.

– А вы знаете, – весело сказал Монасюк, – у вашего сына всего-навсего простуда! Я его полечил немного, думаю, до завтра потемпературит, а к вечеру он уже будет здоров!

– А за это – да не выпить? – вопросил Дима. – Коньячку?

– Пойду сварю кофе, – сказала Лена.

– Можно, я помогу? – спросила, вставая, Джолианна.

– Конечно!

И Монасюку показалось, что Джоли, его Джоли впервые просто-напросто сбежала от него на кухню.

Назад в Женеву они вернулись на следующий день самолетом.

Глава 22-я

Каладжи Неру находился в своем небольшом кабинете.

Он вернулся из Москвы прямо в Джакарту – нужно было использовать время, которое потребуется московским специалистам для кадровой разработки порученных их вниманию корпораций, для того, чтобы привести дела в порядок.

Его недавние поездки значительно облегчили его банковский счет, а ведь предстоял еще окончательный расчет и с московской фирмой, и с Туси Кхрна в случае успеха.

Проверка текущих дел, впрочем, показала, что закупочно-торговые дела его компании идут успешно – копра по-прежнему пользовалась спросом – производственные мощности Юго-Восточной Азии постепенно наращивали темпы.

Так в делах прошло несколько дней.

Потом – еще несколько.

Но Каладжи Неру не паниковал, не нервничал и не тревожил звонками своих московских исполнителей – будучи бизнесменом сам, он понимал сложность задания, которое сейчас исполнялось далеко от его жаркой страны.

Факс пришел вскоре после этого. Он был коротким.

Название корпорации – и список прилагаемых фамилий специалистов с расшифровкой их рода деятельности, их роли в компании, возможности влиять на общее состояние дел в корпорации, где они служили.

Итого тринадцать фамилий.

Следом по электронной почте поступило второе сообщение – фотографии всех тринадцати. И итоговый счет за выполненную работу.

Каладжи Неру отдал распоряжение бухгалтерии – произвести расчет по межбанковской компьютерной сети с московской фирмой, аккуратно собрал полученные документы в папку, и, вызвав секретаря, попросил пригласить к нему всех, кто возглавлял обычно работу фирмы в его отсутствие, а для него заказать билет на самолет до острова Рождества.

Анатолий Васильевич и Джолианна, приехав в Женеву, разделились прямо на вокзале – Джоли пересела на поезд и поехала в Германию, а Анатолий – домой. Ему предстояло разобраться с делами, которые накопились за пять дней отсутствия, да и могло появиться что-то срочное, пока они с Джоли летели из Москвы.

Что касается Джолианны, то у нее оставалось два дня от отпуска, после чего она должна была также выйти на работу.

Поэтому в самолете они почти не разговаривали. Что же касается ЧЕГО-ТО, что бросилось Анатолию в глаза в доме у Лены Алиной, то что-то подсказывало ему, что спрашивать об этом Джоли – не надо – есть вещи, которые решает про себя человек только сам. Если она захочет поделиться с ним своей болью, страхом, проблемами (или что ее так мучит), то она это сделает сама.

Николай, который, как обычно, сидел за рулем «Вольво», покручивая руль, спросил, полуобернувшись к сидящему сзади Монасюку:

– Анатоль Васильич, а что вы сотовым телефоном никогда не пользуетесь?

Анатолий заерзал на сидении, устраиваясь поудобнее, а потом, наклонившись вперед, положил подбородок на спинку переднего сидения и, гладя сквозь лобовое стекло, ответил:

– Я, Коля, воспринимаю физически облучение от телефонной трубки. Как только наберу номер, или мне позвонят по сотовому и я включаю прием – в общем, как только трубка оказывается у уха, то через несколько секунд начинает кожу уха и вокруг уха печь, как будто огнем жгут. Приходится руками «чистить» ухо – в смысле, движением кисти руки вокруг уха как бы снимать ожог. Ну, знаешь, как экстрасенсы «чистят» биополе?

– Да видел сто раз по телеку.

– Ну, значит знаешь, что к чему. Так вот, спрашивается – если я получаю облучение при пользовании телефоном, то, как говорят в Одессе «ну, и для чего мне это еврейское счастье?»

– Так вы ж не еврей!

– Нет. А счастье получается еврейским – в смысле, что евреям всегда все оборачивается бедами и невзгодами.

– Это Осиновскому, например?

– Коля! Чувства юмора поднаберись!

«Осиновский, Осиновский… – закрутилось в голове. Что и откуда ты узнаешь, Осиновский?»

Ах, как хотелось Монасюку «забраться» в его сознание и покопаться в нем – но нельзя, нельзя… Если уж простой охранник у ворот смог почувствовать Анатолия внутри себя, то что говорить о патологически осторожном Осиновском – мигом почувствует и все поймет! И поднимет шум, и по большому счету, будет прав – Бейтс, Сото и Паша Осиновский дали Монасюку огромные деньги, обращаются с ним, как с равным, а он без их согласия копается в их же головах…

Настроение испортилось. Выразилось это в том, что по приезде домой он не обнаружил на месте горничную – Галина опоздала на работу, так как жила на квартире в городе. Монасюк впервые раскричался, появившуюся в этот момент Галю обругал и довел до слез, а потом сам же и утешал, гладя молоденькую девушку по голове, как ребенка…

В глубине души он понимал, что все это результат навалившихся вопросов: «Что такое творится с Джоли? Почему исчез и не появляется Анатоль?»

И главный вопрос, даже не вопрос, а проблема – Осиновский…

Поэтому очень кстати оказалось содержание одного из телефонных звонков, полученных в отсутствие Монасюка и, наконец, доложенных ему, как только он получил для этого возможность, секретарем Лихтштейнером.

Из Америки звонил Саймон, племянник Бейтса. Он интересовался, не собирается ли Анатолий Васильевич к ним в Джорджию, так как хотел посоветоваться с ним «по очень важному делу» – Александр Лихтштейнер выделил голосом последнюю фразу.

– Александр, вы уже оформили мне визу на въезд в США? Тогда закажите мне билет на ближайший самолет до Джорджии – узнайте, какой там самый удобный аэропорт, чтобы из него побыстрее добраться до этого городка Фримена…

Летая самолетом Бейтса, Монасюк до сих пор обходился без визовых разрешений – у таких людей, как Бейтс, были особые отношения с властями собственной страны.

Но теперь Анатолий решил лететь как обычный гражданин мира – с наличием документов, разрешений и виз – в общем, «как все».

Виза была, билет через час заказан, переговоры с Изумрудной долиной оказались, как и прежде, безрезультатными.

Анатолий позвонил на мобильный телефон Джолианне – она собиралась вернуться назавтра и сразу приступить к работе.

Лихтштейнер проинформировал, что созвонился с господами Сото, Бейтсом и Осиновским – они сказали, что (далее он процитировал по бумажке): «Все хорошо, изменений никаких, благодарим за звонок».

От местного аэропорта до Фримена, а затем до фермы Джереми Бейтса Монасюк ехал в наемном автомобиле.

В Джорджии стояла поздняя осень, солнышко светило, но его то и дело закрывали низкие белые, быстро бегущие по синему небу облака, и тогда сразу же становилось прохладно.

Но Анатолий смотрел в открытое окно. Он сравнивал сельскохозяйственный пейзаж Средней Европы и Северной Америки.

Пожухлая трава, за лето выгоревшая на солнце, не имела вида ухоженной и окультуренной – в этом смысле просторы за окном очень напоминали российские просторы.

Но вот автодороги Америки – конечно, не случайно всегда были гордостью США.

Они ехали по дороге, не имеющей статуса федеральной трассы, но даже по ней старенький автомобиль шел беззвучно – лишь шуршали шины, соприкасаясь с гладким, почти как стекло, покрытием. Ни выбоинки, через каждые двадцать-тридцать миль – свороток к закусочной и заправочной станции, или к мотелю, магазинчику. И обязательно – туалеты.

Они ехали уже почти час, и не встретили ни одного человека близ обочины с расстегнутыми или спущенными штанами.

Мысль об этом заставила Монасюка улыбнуться – может быть, впервые за два дня. «Получается, что у них тут нет засранцев и ссыкунов – все достались на нашу российскую бедную голову», – подумал он, и эта мысль его очень развеселила.

Услышав, что мрачный пассажир подал голос, водитель – пожилой американец в широкополой шляпе, полуобернувшись, сказал:

– Через пятнадцать минут приедем, мистер, через пару миль – Фримен, а там до фермы Бейтсов рукой подать!

Джереми с Саймоном встретили его радушно.

Вообще если сравнивать Бейтса и, скажем, Сото, сравнение будет в пользу Бейтса – он был душевнее, и, если можно так сказать о «капиталистической акуле» – человечнее, что ли. Это, судя по всему, было семейным, поэтому и брат, и племянник были, что называется, хорошими ребятами.

Поздоровались. Посидели на веранде, поужинали. А утром, на берегу реки, состоялся разговор, из-за которого приехал Монасюк.

Саймон начал его первым.

– Дядя Анатоль, мне нужен ваш совет, – сказал он.

– Спрашивай, Саймон, если смогу – помогу – так говорят у нас в России.

– Скажите, вам было трудно, ну, все сразу поменять?

– Ты имеешь в виду, очевидно, переезд из России в Европу? То есть – поменять жизнь?

– Да!

– Видишь ли, сынок, так получилось, что я сам-то ничего не менял. Меня как бы взяли за шиворот – и я оглянуться не успел, как из сибирского пенсионера стал миллионером.

И тут же меня так нагрузили проблемами, Саймон, что вот уже полгода мне даже подумать некогда об изменениях в моей жизни. Хочешь верь, хочешь – не верь, но у меня такое ощущение, что я всегда жил так, как живу сейчас!

Саймон задумался. Потом сказал:

– Тогда, наверное, вы не сможете мне ничего посоветовать.

Монасюк встал с бережка, отряхнул сзади джинсы и прогнулся назад. Потом подошел и присел рядом с Саймоном на корточки.

– У нас говорят – не попробуешь – не узнаешь. Ты говори, а там мы с тобой решим, могу я помочь или не могу…

– Да в общем-то все просто. Мне нравится наша с папой жизнь. Наша ферма, наш Фримен… Вот эта речка, запах земли весной, запах травы… я не знаю, как сказать…

– Я понял тебе, – сказал Анатолий, положив руку на голову мальчика.

– Но дядя Гил хочет, чтобы я переехал в большой город, закончил университет и заменил его, когда он совсем состарится, он не хочет, чтобы его компания распалась или досталась чужим людям…

И он, и папа говорят, что есть такое слово «надо».

Я понимаю. Но мне так не хочется уезжать отсюда… И я никак не могу решить, что делать.

Монасюк задумался. Перед мысленным взором промелькнула его жизнь – сколько была у него жизненных перекрестков, на которых не нашелся тот, кто показал бы ему правильное направление… И он принимал решения сам, и как считал немного погодя – это были неправильные решения… Вот и улетела жизнь…

А с другой стороны – может быть, именно сейчас у него она только начинается? И тогда все, что он делал раньше – правильно? Коль пришел в конце-концов к такому вот итогу?

Что тогда он может посоветовать этому мальчику?

– Саймон… – осторожно начал он. – Наверное, я действительно не смогу дать тебе совет – как поступить. Потому что часто я думаю, что сам ошибался всю жизнь. Поэтому вот мой совет – хорошо подумай.

Реши – что для тебя важнее? Жить, как подсказывает тебе сердце, или жить по велению разума?

Вот смотри. Если ты поменяешь жизнь – поедешь в большой город, выучишься, со временем заменишь дядю, что будет в итоге? Да, ты будешь богат, ты сможешь иметь все, тебе будет принадлежать ДЕЛО…

Но подумай, как устроена жизнь Гила Бейтса. Много ли он тратит денег на себя, много ли у него времени на отдых, на общение с вами…

Но с другой стороны, если ты останешься здесь, ты никогда не будешь богатым. Правда, ты будешь заниматься тем, что тебе нравится, жить так, как ты привык жить, как тебе по душе…

Если подвести черту, – Анатолий Васильевич встал, встал и Саймон. – Так вот, если подвести черту то получается, что унаследовав бизнес дядя, ты унаследуешь жизнь, когда не ты будешь иметь дело, а оно – тебя. Но так живут большинство богатых людей.

А если ты останешься здесь, ты будешь иметь дело, а не оно тебя. Ты будешь решать, когда, что делать, и вообще – делать ли?

А в большом бизнесе дело решает за человека, как ему жить и что делать…

Так что тебе предстоит выбрать жизнь по уму, либо по сердцу.

А решать – все равно тебе. В таких делах умные люди не берутся давать советов.

Вечером Монасюк уже летел в самолете – интуиция подсказывала ему, что в Европе происходит нечто важное, связанное с ним.

Но перед отлетом, словно что-то толкнуло его прямо в сердце – он вернулся с трапа, подошел к Саймону, который стоял вместе с Джереми, и сунул мальчику листок.

– Это – московский телефон, в России. Когда я не бываю в Женеве, я часто бываю там. Если почувствуешь, что очень нужна моя помощь – не стесняйся и звони в любое время.

Он еще раз пожал руку Джереми, обнял Саймона и вернулся на самолет.

Туси Кхрна пребывал в бешенстве – только что он попытался осуществить то, о чем мечтал столько лет, и ничего не получилось.

Колдун хотел нанести удар по Гаити, по полицейским Лионгардена. С недавних пор Черный Бог вуду властно требовал от него этого.

Туси тщательно подготовил ритуал, совершал камлание несколько часов, но жертвенная кровь, пролитая на проткнутые куклы, которые должны были представлять из себя сущность его врагов, закипела и быстро испарилась.

Это могло означать лишь одно – жертва не была принята, проклятие не осуществилось, и Черный Камень Силы либо не захотел, либо не смог помочь ему.

Туси Кхрна не мог знать – именно в этот момент что-то закрыло границу в Гималаях.

И немедленно прекратились случаи варварских необъяснимых с точки здравого смысла преступлений в северном полушарии – массовых убийств, вандализма…

Его настроение улучшилось с появлением Каладжи Неру. Каладжи вывалил перед ним целую кучу материалов – фотографий, сведений о возможных жертвах.

Прилетев домой, Монасюк сразу же понял, что вызвало его беспокойство и желание немедленно вернуться в Европу.

Ему вновь звонили из лондонской канцелярии кардинала Блукбери. Помощник кардинала, как выразился Лихтштейнер, «умолял, чтобы вы позвонили сразу же, как только приедете».

И Монасюк тут же позвонил в Лондон. Но – Осиновскому.

– Павел Абрамович, – прямо спросил он, – что за заочные рекомендации мне вы раздаете во все стороны? С чего вы вообще взяли, что я могу лечить такие заболевания, как СПИД?

– Ну, как же, Анатолий Васильевич, вы же сами мне и сказали… Когда мы последний раз с вами выпивали, вы устали тогда, блуждали в других мирах, но зато научились клеточки регулировать. Да вы что, забыли, что ли?

Это был серьезный прокол Осиновского. Он не ожидал звонка от Анатолия так быстро – помощник Блукбери, который был одним из политических сторонников Осиновского и осведомлял его о наиболее интересных событиях в высшем католическом совете, как раз перед этим звонком сообщил, что Монасюка нет ни в Швейцарии, ни в России, и Паша расстроился – все отодвигалось, а у него каждый день был на счету… И ведь сама идея с лечением больного кардинала преследовала в первую очередь задачу проверить возможности Монасюка и его способность быть полезным Павлу Абрамовичу в решении поставленной им грандиозной задачи.

Поэтому узнав, что проверка откладывается на неопределенный срок, Осиновский расстроился так, что просто-напросто утратил над собой контроль и расслабился, а в результате…

Звонок Монасюка оказался для него таким неожиданным, вопрос Анатолия Васильевича – столь прямым, что застал его врасплох. Осиновский растерялся, не успел «собраться», и, сказав первое, что пришло на ум, допустил ошибку – ведь когда они последний раз выпивали «по-маленькой», Анатолий Васильевич еще просто-напросто не мог уметь лечить болезни – он только осваивал Прапространство…

Но понял ли Монасюк, что ему солгали, или нет, Павел Абрамович не узнал – Анатолий положил трубку.

И тут же набрал номер, который ему оставил помощник Блукбери, и запросил адрес, по которому находится сейчас больной кардинал.

Монасюк уже принял решение.

– Ждите, – коротко сказал он и положил трубку.

Затем включил ноутбук, вышел в «сеть», нашел карту Лондона, и принялся искать. Поместье Блукбери оказалось невдалеке от Лондона.

Анатолий уже привычно, а потому – легко, вышел в Прапространство, перенесся частицей сознания в район Лондона, через некоторое время нашел поместье, затем комнату, в которой находился человек, буквально излучающий черноту. Это была уже не аура, это была черная пелена.

Монасюк попытался войти в структуру Проматерии тела кардинала. Ему это удалось.

Он принялся искать вирусы СПИДа. Как все грамотные люди, он знал, что против некоторых вирусов просто-напросто нет эффективных лекарств, борьбу с ними могут осуществлять лишь внутренние защитные механизмы живого организма. И потом, вирусы столь крошечны… Однако обнаружить их Монасюк все же сумел.

Он вернулся назад. Посидел, откинувшись на спинку кресла, отдыхая. Затем встал и подошел к книжным полкам.

Ему нужна была медицинская литература о ВИЧ-инфекциях. Чтобы бороться с противником, его нужно знать.

Он принялся листать книги. Постепенно идея начала формироваться.

Захлопнув последнюю книгу, он позвонил и сказал вошедшему Лихтштейнеру:

– Прикажите подавать обед! И разыщите Селезнева!

«Что ж, думал он, расставляя книги по местам. Пять миллионов – это пять миллионов, вон, можно будет в Москве девочкам подспонсировать…»

Ему очень понравились и Наташа Царева, и Елена Алина.

«А с другой стороны, лечить на расстоянии я ведь не пробовал. А ну, как пригодится!»

В дверь постучали, в кабинет вошел Селезнев.

– Искали, Анатоль Васильич? – спросил он.

– Искал, Сергей Николаевич. Вот и нашлась вам первая работа. По специальности. Давайте-ка покушаем, а потом поговорим. И разговор будет долгим.

Двое находились в кабинете. Монасюк предпочитал потихоньку расхаживать по комнате из угла в угол, что, как считают психиатры, свидетельствует о некотором расстройстве системы торможения корковой части мозга. Селезнев сидел в кресле и с интересом наблюдал, как шеф меряет шагами не очень длинную диагональ пола собственного кабинета.

– Сергей Николаевич, – сказал Анатолий, останавливаясь напротив него. – Ситуация сложилась таким образом, что откладывать решение проблемы больше нельзя. Суть ее вот в чем.

Кто-то в нашем с вами окружении – крот. Ну, скорее всего, даже не крот, может быть – просто время от времени «сливает» информацию за деньгию А возможно – это всего лишь обыкновенный болтун.

Но сути проблема от этого не меняет – от мотивации предательства.

Я обрисую вам сейчас вкратце проблему, а уж вы потом зададите вопросы, если они будут.

Начнем с того, что то, чем я занимаюсь – вещь весьма секретная. Засекречено это не на государственном уровне, но давайте подойдем к делу так – я получил деньги за некую работу. Из этих денег я плачу вам жалование, содержу, естественно – удовлетворяю собственные запросы. Так вот суть полученной работы разглашению не подлежит. Нарушение этого обстоятельства может свести «на нет» все – результаты работы, наше с вами благополучие… Это – понятно?

– Анатоль Васильич! – ответил Селезнев. – Мы, по крайней мере я и Коля, давно догадались, что занимаетесь вы чем-то невероятным, можете вы делать жуткие вещи, и этого, естественно, никто знать не должен.

Сергей Николаевич помолчал.

– Вы просто скажите, кого вы подозреваете, и что мне нужно сделать. Найти доказательства?

Монасюк поморщился.

– Да в том-то и дело, Сергей Николаевич, что ничего я не знаю. Кроме одного – небезъизвестный вам Осиновский откуда-то знает если и не все, то очень многое из того, что вообще почти никто не знает!

– Ну, так ведь работаете вы и на него, кроме мистера Бейтса и японца!

– Сергей! Я ведь прекрасно знаю, что кому говорю. Эта троица не может владеть информацией, которую откуда-то узнал Осиновский!

– Значит, единственное, от чего я могу отталкиваться точно – это возможная связь нашего крота с Осиновским?

– Не все так просто, Сергей Николаевич! Наверняка сам Осиновский если и связывался время от времени с кротом, то только по телефону.

– Тогда все несколько сложнее, но все равно – не бином Ньютона. У вас ведь телефоны для связи с Осиновским есть?

– Конечно!

– Тогда вот схема моих действий. По номерам телефонов я устанавливаю места, где появляется Осиновский, копаю вокруг и устанавливаю его доверенных лиц. Если повезет – их будет немного.

А далее – чьи связи мне нужно выявить? Или, говоря проще – кого мы проверяем?

Анатолий вновь заходил по кабинету. Потом внезапно остановился – чувствовалось, что он принял нелегкое решение.

– Проверяйте всех!

– Всех – без исключения? – осторожно уточнил Селезнев.

– Да. Без исключения. Как у вас с визами?

– Ну, вы-то летали на самолете Бейтс Индастриз безалаберно, без подстраховки… А Дони всегда оформлял визы. Вы ведь не знали об этом?

Ну, и я на всякий случай визами обзавелся японской, английской, штатовской… А российская у меня бессрочная

Монасюк изумленно вздернул брови, у него приоткрылся рот и лицо приняло вид весьма потешный.

– Но… затем?

– Я – ваш детектив. Работа у меня такая – быть готовым по возможности к любым случайностям.

Анатолий Васильевич вздохнул. Махнул рукой:

– Ладно, Селезнев. Летите в Лондон. И позванивайте сюда, домой.

Поздно вечером он встретил на вокзале Джолианну, отвез к ней домой, но к себе его не пригласили, а он и не напрашивался. Нужно было сегодня же ночью решить вопрос с кардиналом Блукбери. Итак, достаточно было восстановить иммунный аппарат организма кардинала, а также дать установку внутренним резервам организма больного на уничтожение данного вида вирусов.

Но вирусов – миллионы. И каждый также имеет в себе частицу Проматерии.

Как тут быть? Он может активировать Проматерию иммунных органоидов организма, но справится ли она с Проматерией вирусов?

Разгадка была где-то рядом. Она крутилась в уме, но никак не давалась в руки.

Итак, нарушена иммунная система. Но в чем суть нарушения?

Да в том, что вирусы СПИДа, попав в организм, уничтожают именно защитный механизм организма. Если же просто восстановить сначала защитный баланс, а затем активировать необходимые клетки на уничтожение ВИЧ-вирусов, то…

То может получиться.

И Анатолий отправился в тренажерный зал. Почему именно в этом помещении ему было наиболее комфортно работать, он не знал. К слову сказать, сам он тренажерами так ни разу и не воспользовался, хотя все, даже горничная Галя, на них позаниматься любили и в этом удовольствии (конечно, с разрешения хозяина) себе не отказывали.

Он лег на пол, быстро углубился в Прапространство, вышел сознанием в необходимую точку пространства – комнату больного в Англии, и принялся за работу.

Через свое сознание он задал необходимые установки организму больного, и, не выходя из его проматериальной составляющей, принялся наблюдать. Процесс восстановления уничтоженных ВИЧ-вирусами клеток пошел быстро, а вот активация их в той степени, которая позволяла им начать процесс, до сих пор невозможный ни в одной из клиник мира – процесс уничтожения ВИЧ-вирусов, начался лишь ближе к утру, медленно, с трудом, и Монасюк лишь тогда вернулся назад, когда убедился, что защитный процесс необратим.

Дня через три-четыре кардинал почувствует себя лучше. Ну, а полное восстановление его сил Монасюка не интересовало. Если честно – он недолюбливал священнослужителей.

Сил на этот раз он потратил немало, поэтому лежал на полу еще более часа – до рассвета. Потом с трудом встал и отправился в бассейн.

Нет, он не плавал – сил не было. Но поплескался в воде, и почувствовал себя неплохо.

Тут его и разыскал Лихтштейнер.

– Господин, – сказал он. – Позвонили из Изумрудной долины – вас ждут в лаборатории вакуумных камер.

О существовании головы-Анатоля его секретарь, естественно, и не подозревал.

Общение с Анатолем было коротким, но информационно емким.

«ТОЛЯ, ТО, ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ – НЕДОПУСТИМО. ТЫ НАРУШАЕШЬ РАВНОВЕСИЕ, ФАКТОРЫ, КОТОРЫЕ НЕ ДОЛЖНЫ ВЛИЯТЬ В ВАШЕМ МИРЕ – АКТИВИЗИРУЮТСЯ. ЭТО СКАЗЫВАЕТСЯ НА ВАШЕЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ.

ВСЕ ЭТО МОЖЕТ ЗАТРУДНИТЬ ВЫПОЛНЕНИЕ ТВОЕЙ ОСНОВНОЙ ЗАДАЧИ».

«ТОГДА ОБЪЯСНИ МНЕ, В ЧЕМ ЗАКЛЮЧАЕТСЯ МОЯ МИССИЯ. ЭТО УБЕРЕЖЕТ МЕНЯ ОТ ОШИБОК».

«ТЫ ПРЕКРАСНО ЗНАЕШЬ, ЧТО ВЫПОЛНЕНИЕ ЗАДАЧИ СВЯЗАНО С РЕШЕНИЕМ ПРОБЛЕМЫ ТВОИХ ПОДОПЕЧНЫХ. УЗНАЙ ИХ ТАЙНУ – И ТЫ ПОЙМЕШЬ ВСЕ. ТЫ ДЕЙСТВУЕШЬ СОВЕРШЕННО ВЕРНО – НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕЛЬЗЯ ИДТИ ЛЕГКИМ ПУТЕМ И ПЫТАТЬСЯ УЗНАТЬ ТАЙНУ ОТ НИХ САМИХ. НАЙДИ ДРУГОЙ ПУТЬ, НО ТОЛЬКО ТАК ТЫ ВЫЙДЕШЬ НА ИСТОЧНИК ВРЕДА, А ЭТО И ПРИБЛИЗИТ К ТОМУ, ЧТО ТЕБЕ ПРЕДСТОИТ СДЕЛАТЬ».

«НО КАК ПРЕОДОЛЕТЬ ГРАНИЦУ? ПРАПРОСТРАНСТВО РАЗДЕЛЕНО, И Я НЕ МОГУ ОБСЛЕДОВАТЬ ВТОРУЮ ЕГО ПОЛОВИНУ».

«ТОЛЯ, ТЫ СЕЙЧАС – НЕ ДУМАЕШЬ. НЕ ВОСПРИНИМАЕШЬ ТОГО, ЧТО Я ПЫТАЮСЬ ОБЪЯСНИТЬ. ТЕБЕ НЕТ НЕОБХОДИМОСТИ ЗАНИМАТЬСЯ ПРОБЛЕМОЙ СВЕРХПРОСТРАНСТВЕННОЙ ГРАНИЦЫ. УЗНАЙ ТАЙНУ ПОДОПЕЧНЫХ – И ТЫ СМОЖЕШЬ РЕШИТЬ И ОСНОВНУЮ ЗАДАЧУ, И ИХ ПРОБЛЕМУ».

«ЧТО ЕЩЕ ТЫ МНЕ МОЖЕШЬ СООБЩИТЬ?»

«ТОЛЬКО ОДНО. НАВЕРНОЕ, В БУДУЩЕМ МЫ УВИДИМСЯ ТОЛЬКО РАЗ. ВСЕ. ТЕПЕРЬ ИДИ».

Анатолий и Джолианна стояли на набережной Женевского озера, опираясь на перила металлического ажурной ковки ограждения, и смотрели на черных лебедей.

Не очень давно несколько пар облюбовали Женевское озеро для зимовки. Их подкармливали, и птицы почти не боялись людей.

День был пасмурный, моросил дождь, иногда порыв ветра вызывал на поверхности воды мелкую рябь. Тогда оба открывали зонты, но домой не шли.

Обговорено было все. Но Анатолий чувствовал, что что-то встало между ними, и не мог понять – что. Он был также нежен с ней, он не требовал лишний раз близости, но… Но терзался в недоумении – что все-таки случилось?

А ведь что-то случилось… Джолианна была какой-то грустной, она если и улыбалась – то как бы принуждая себя. А на прямой вопрос Анатолия: «Что случилось?», она ответила, уже ослепительно улыбаясь:

– Все хорошо! Анни-Лиза здорова, скоро можно будет забрать ее домой, я люблю тебя, ты любишь меня… ведь любишь?

Она целовала его, слегка даже страстно, и влюбленный Анатолий тут же забывал обо всем.

Но – ненадолго, всего лишь на время…

Глава 23-я

Туси Кхрна медленно водил руками над перевернутыми изображением вниз фотографиями.

Тринадцать фотоснимков ключевых фигур двух могущественнейших транснациональных корпораций, присланных по электронной почте московскими специалистами, были разложены рядами на каменистом полу пещеры. Кхрна, стоя на корточках над ними, водил, закрыв глаза, ладонями – неторопливо, внимательно прислушиваясь к внутренним ощущениям.

Каладжи Неру стоял рядом и наблюдал, как колдун, то и дело прерывая манипуляции, перекладывал фотографии, меняя их местами, словно раскладывал карточный пасъянс. Суть этих манипуляций ему была не очень понятна.

– Ну, вот, – вставая на ноги, сказал Кхрна. Он выбрал несколько фото и отложил их в сторону. – Эти нам не подходят – трудно будет с ними работать. А вот эти восемь – хорошие жертвы. Они все чего-нибудь боятся, или когда-то что-то сделали и теперь на них метка.

Он собрал восемь фотографий, посмотрел на каждую, как бы прикидывая, на что годится изображенный на снимке человек, потом спросил:

– А фотографии личных секретарей здесь есть?

– Нет, – ответил Неру.

– Тогда достань их. Пока тебя не было, я придумал вот что. Не мы будем передавать наше требование жертвам, а их ближайшие служащие – мертвые секретари.

Каладжи Неру задумался. Секретаря Сото ему увидеть не пришлось, а Шарон Дитц вряд ли имела червоточины. Если не считать таковыми некоторую доверчивость и слабость ума…

– Я могу достать их фотографии – достаточно поработать с газетными текстами в Интернете. Но вдруг у них нет отметин, червоточин?

– Это не будет иметь значения. Если своими силами и силами Черного Камня я овладею душами этих восьми, то путем Зла, проложенного мной, легко можно управлять любым человеком.

Так что иди – и ищи. А я займусь этими… – Он принялся раскладывать фотографии в жертвеннике.

Кинти Уолтерс, 37-летняя рыжеволосая женщина, сидела за рулем автомобиля и ехала на работу. Она была ведущим экономистом австралийского филиала конторы Сото Интернейшнл и возвращалась после уик-энда, который провела на загородной ферме. Но не отдыхая, а вовсе даже наоборот – она завершала многомесячную работу по созданию проекта слияния трех крупных компаний – австралийской, южно-африканской и японской (корпорация Сото Интернейшнл).

Фактически корпорация Сейдзе Сото должна была в результате поправить свои дела в этом регионе – вот уже три года позиции Сото Интернейшнл здесь слабели, и если проект, разрабатываемый группой специалистов под руководством Кинти, по каким-то причинам не был бы реализован, японская корпорация могла утратить свое влияние в регионе, и понести убытки в размере до 100 миллиардов долларов.

Но проект был готов, многократно Кинти Уолтерс проверен, и теперь – Кинти то и дело бросала взгляд на лежащий на соседнем сидении кейс с бумагами и ноутбуком – его посмотрит руководитель филиала, на завтра назначена встреча, которая завершится подписанием соглашения о слиянии.

Кинти включила радио, и замурлыкала песенку, которая пела Джипперс – модная певица нынешнего года, – Кинти она нравилась, и женщина запела громче, отбивая такт ладонями по рулевому колесу.

За окном проносились начинающие желтеть австралийские холмы – весна здесь была в разгаре, но Австралия, как известно, один из самых засушливых материков планеты, и недостаток влаги уже сказывался.

Кинти отчего-то пришла в голову мысль о пауках. Вообще-то она всегда страдала арахнофобией, но тут вдруг почему-то вспомнилось, что как раз в это время пауки, живущие в норах в этих холмах, особенно ядовиты – у них период размножения…

Ей вдруг показалось, что на склоне проносящегося за окном справа холма что-то шевельнулось. Она уже с некоторым страхом медленно оглянулась, боясь увидеть то, чего боялась больше всего на свете, – и увидела именно это!

С холма, неуклюже переваливаясь на шести мохнатых лапах, спускался вниз огромный паук. Нет, он был не просто огромным, он был величиной с небольшого быка, с такой же короткой шерстью черного цвета.

Выбравшись на дорогу, паук наддал, и поскакал прямо за ее машиной.

Женщина взвизгнула и изо всех сил надавила на педаль акселератора. В зеркальце заднего вида она увидела, что паук отстает, вздохнула, но переведя взгляд на дорогу вперед, увидела прямо перед собой второго паука.

Этот стоял на дыбах, взметнув передние лапы вверх, открыв пасть (каким-то образом Кинти даже успела осознать, что именно пасть с клыками, а не жвалами, и удивиться), но тут она потеряла последние остатки здравого соображения – закрыв глаза, она круто вывернула руль влево и понеслась между холмами.

Она боялась открыть глаза, но инстинктивно продолжала изо всех сил давить на акселератор.

И поэтому не почувствовала, как автомобиль, перемахнув крутой берег, на большой скорости влетел в соленую воду озера и сразу начал погружаться, так как окна машины были открыты.

Уже под водой, Кинти пришла в себя. Инстинкт самосохранения подсказал ей, что нужно отстегнуть ремень безопасности и вынырнуть, и она принялась лихорадочно левой рукой искать замок ремня, она шарила и шарила и не могла его найти, а когда нашла – было поздно. Легкие были пусты, и она с криком вдохнула соленую воду, а больше уже ничего не помнила.

Больше ничего и не было – автомобиль вместе с ней найдут лишь через несколько лет. Случайно.

Тодд Дженус, бухгалтер Нью-Йоркского центрального офиса Бейтс Индастриз пришел в контору в субботу.

Был нерабочий день, все служащие, кто где, отдыхали на уик-энде, и сам Тодд еще вчера вечером собирался с приятелем сплавать на яхте на глубоководную рыбалку.

Но проснувшись внезапно среди ночи, он вдруг осознал, что забыл сделать очень важную вещь. Настолько важную, что сам Гил Бейтс обязательно обратит внимание, если завтра он пожертвует своим законным выходным днем, выйдет в контору на работу и сделает ЭТО.

Тодд был не только прекрасным бухгалтером, но и хорошим программистом. В молодости он даже занимался хакерством, и как память о том времени у него осталось несколько очень оригинальных программ по взлому закрытых защитой файлов, ну, и диски, содержащие разработанные им когда-то, но так и не опробованные компьютерные вирусы.

Тодд Дженус, сорокалетний холостяк, живущий в хорошей квартире многоэтажного дома на первом этаже, подошел к окну, открыл его и жадно вдохнул холодный осенний воздух.

Потом достал из встроенного в стену шкафа старый чемодан и открыл его. В груде заполняющего чемодан ненужного хлама он разыскал диски со своими старыми программными разработками и положил их в кейс.

После этого выпил стакан холодной воды, лег в постель и уснул.

Спал он без сновидений, здоровым сном человека с чистой совестью.

Утром он позвонил приятелю, извинился насчет того, что не сможет порыбачить вместе с ним – срочная работа, сам понимаешь! Затем завел свой «форд» и поехал в контору.

Расписавшись в журнале внизу, у охранника, в получении ключей, он поднялся к себе в помещение и сразу же принялся за работу.

Здесь стояло несколько десятков столов с компьютерами. Он подходил по очереди к каждому, включал компьютер, находил нужные ему файлы и удалял их.

В случае необходимости, используя свои наработки, он взламывал пароли, защищающие файлы, затем делал то же, что и на других компьютерах – стирал информацию.

Он работал почти до обеда.

В заключение Тодд выбрал диск с самым навороченным вирусом, и запустил его в глобальную информационную сеть Бейтс Индастриз.

На пороге он оглянулся – все было, как и до его прихода. Снаружи. А внутри информационной аппаратуры информации уже либо не было, либо остатки ее пожирал вирус.

Он вышел, сел в «форд» и поехал на Бруклинский мост.

Вообще-то он страдал боязнью высоты. Но это не помешало ему через некоторое время прыгнуть с моста прямо на палубу проплывающей внизу яхты. В результате Тодда буквально размазало по палубе, к огромному неудовольствию владельца яхты – его приятеля, с которым он собирался порыбачить…

В Женевской конторе Бейтс Индастриз аналогичную операцию провел системный программист Роберт Харрингтон.

Явившись в воскресенье в контору, он поднялся в рабочее помещение, и первым, что сделал – опасной бритвой порезал кончики пальцев обеих рук.

Это была необъяснимая странность – Роберт страдал фобией, которая называлась боязнью крови. Вид красной солоноватой жидкости мог вызвать у него обморок.

А тут… Когда в понедельник утром служащие пришли в контору, клавиатура всех компьютеров была залита застывшей кровью – надрезав себе пальцы, он ими же нажимал клавиши, стирая информацию рабочих файлов.

Его самого нашли мертвым, прямо во внутренностях его рабочего аппарата – он головой с жуткой силой врезался в дисплей своего компьютера (он любил старый свой компьютер, и у него был еще кинескопный дисплей), пробил его и, застряв в нем, умер от потери крови.

Новейший танкер крупного водоизмещения шел из китайских доков по Южно-Китайскому морю. Танкер шел под балластом, это было очередное крупное вложение капиталов корпорацией Сейдзе Сото – у него был танкерный флот.

Этот танкер был последней разработкой в этой области и обошелся корпорации Сото в 9 миллиардов долларов. Дело в том, что кроме электронной системы управления здесь стояли три степени защиты от затопления в случае получения пробоины или течи, и столько же степеней экологической защиты. Даже затонув, содержимое танкера ни при каких обстоятельствах не должно было попасть в воду.

Танкер перегонялся при сокращенном штатном составе, Оливер Стимменс, капитан танкера, не считал нужным полностью укомплектовывать экипаж на столь короткий период, который занимало пересечение моря от берегов Китая до берегов Японии.

Ночью, во время «собачьей вахты» (под утро, когда глаза вахтенных слипаются от сна), капитан неожиданно поднялся на мостик, неся в руках термос с кофе.

Он угостил старпома, которого позднее должен был менять, и рулевого, который сменил старого, отправившегося спать.

Никто не видел, что уже через полчаса после этого корабль шел, ведомый автоматическим рулевым. Рулевой матрос спал у штурвала, а Оливер Стимменс возился с компьютерной системой управления.

Он отключил все виды защиты, затем дал команду компьютеру открыть кингстоны.

Громадный танкер тонул около получаса. Никто не спасся – капитан закрыл электронные замки дверей отсеков. И все это время стоял на мостике, держал руку под козырек и пел старинную морскую песню капитанов, уходящих на дно вместе со своим кораблем.

И еще множество происшествий случилось в корпорациях Гила Бейтса и Сейдзе Сото.

Например, Абе Накаяма, главный инженер химического комбината в городе Хиросиме, в ночь на четверг ворвался в помещение, где находилась дежурная смена, и закричал, что случилась катастрофа – вот только что он увидел, что на емкости с ядовитым газом, который являлся сырьем для изготовления пестицидов, большая трещина и жидкий газ фонтанирует.

Он подбежал к пульту, надавил красную кнопку тревожной сирены, и воспользовавшись начавшейся паникой, принялся через компьютерные системы управления открывать все емкости, спуская их содержимое в аварийном режиме прямо наружу.

Правда, охрана комбината быстро разобралась, что к чему и скрутила Накаяму. Были закрыты все вентили, но утечка случилась, наступило отравление атмосферы и все надели противогазы.

В этой обстановке всеобщей неразберихи и нервозности Абе Накаяма сумел освободиться и, выскочив на территорию комбината, бросился к чану с серной кислотой, в который и прыгнул.

Выловили его уже в виде скелета, покрытого остатками одежды.

Артур Бейкер, руководитель бразильского филиала корпорации Бейтса, придя утром на работу, собрал у себя в зале совещаний всех основных специалистов, затем достал из кейса ручную гранату, выдернул чеку и катнул ее по столу – докатившись до середины длинного стола, граната ударилась о бутылку с пепси, закрутилась и взорвалась.

Погибли 9 человек, 8 попали в больницы. Самого Бейкера пришлось поместить в психиатрическую больницу. Он все время кричал о божьей команде «Все вперед! В атаку!»

Доверенный банкир Сейдзе Сото, прямо с утра в понедельник, закрылся в кабинете, приказал никому его не беспокоить и в результате интенсивной работы «разбросал» все деньги банка по счетам в оффшорных зонах, причем счета открывались на вымышленных лиц, и теперь получить деньги назад можно было лишь после длительных судебных процедур.

Конечно, если бы доказать, что банкир был невменяемым в момент совершения этих банковских операций… Но он застрелился, тут же, за рабочим столом.

Но самый сильный удар получила корпорация Бейтса и лично Бейтс и Абрахамс, когда пришло известие из Изумрудной долины.

Научно-производственного комплекса отныне здесь не существовало – инженер Ричард Гвин-Андерсом (скорее всего не один), сумел провезти на территорию комплекса несколько тонн взрывчатки. Скрытно за два дня были заминированы все здания и в ночь на среду безумный инженер взорвал их все.

Почему-то не сработали детонаторы устройств лишь в корпусе лаборатории вакуумных камер, но руководитель лаборатории Ульрих Клаузих погиб.

Погиб и сам Гвин-Андерсен.

В четверг утром на всех этих ужасах была поставлена точка.

Точнее, две точки; вторая – на следующий день, в пятницу.

В четверг Женеве, во время заседания совета директоров корпорации, в зал для заседаний вошла секретарь Бейтса Шарон Дитц.

В правой руке она держала нож для открывания конвертов, а в левой – записку.

Подойдя к столу мистера Бейтса, мадам Дитц вонзила нож себе в живот, и разрезала его слева направо.

Наружу тут же вывалились беловатого цвета кишки.

Бросив нож на пол, Дитц подала ошеломленному Бейтсу бумажку, затем разбежалась и, выбив зеркальное толстое стекло, вывалилась наружу, упав в итоге с 32-го этажа и разбившись насмерть.

В записке рукой секретарши было написано: «Откажись от услуг своего колдуна Анатоля, или будешь разорен».

Взмахом руки Гилмори Бейтс, тщательнейшим образом одетый, гладко выбритый с красивой щеточкой седых усов джентльмен, выгнал всех из зала, и дрожащими пальцами принялся набирать номер Сейдзе Сото.

Молчит. Второй номер. Молчит. Третий, пятый, восьмой – Где мог находиться Сейдзе Сото, спрашивается?

Сейдзе Сото находился в Хиросиме, на территории химического комбината. Здесь неразбериха царила уже на прилегающей к комбинату территории – жители близлежащих домов спешно эвакуировались.

Японцу было не до телефонных переговоров с Бейтсом, он вообще приказал отключить все телефоны.

Зато уже на следующий день он сам звонил Бейтсу.

В пятницу в зале совещаний корпорации Сото Интернейшнл собрался совет директоров и главных специалистов компании.

Во время совещания в зал вошел секретарь босса Ошими.

Подойдя к столу хозяина, он подал Сото записку, затем взял со стола босса сувенирный нож для разрезания бумаг из слоновой кости, быстрым движением перерезал себе горло и движением левой руки надавил себе на подбородок вверх так, чтобы из превратившегося в огромную щель разреза на его горле кровь ударила прямо в лицо Сото.

Хладнокровный японец немедленно рухнул в обморок.

Вызвали врачей, но кто-то прочитал содержимое записки, переданное самоубийцей перед смертью своему хозяину. Там иероглифами рукой Ошими было написано:

НЕ БУДЬ ИДИОТОМ, ВЫГОНИ РУССКОГО КОЛДУНА, ИНАЧЕ ТЕБЕ КОНЕЦ!

Теперь уже Сото лихорадочно набирал один за другим телефонные номера Бейтса, пока не соединился с ним.

– Ты как хочешь, – кричал Сото, – но я отказываюсь от русского! Я почти разорен, и вдобавок у меня начали увольняться работники! Сотнями! Ты знаешь, что мой секретарь прямо у меня в кабинете перерезал себе горло?

Бейтс, который еще вчера точно также визжал бы по телефону, уже успокоился, и потому почти нормальным голосом ответил:

– Моя секретарь сделала себе харакири. Да-да, разрезала живот и выпустила содержимое.

А разоряемся мы вместе.

Согласен, от услуг Монасюка придется отказаться. Не сумел он защитить нас! Как мы это сделаем?

Спокойный голос в трубке подействовал на японца. И Сейдзе Сото говорил далее уже в обычной своей манере.

– Пошлем ему письменное уведомление. Каждый. И заберем наши деньги.

– Мы не сможем забрать все. Он часть потратил, часть перевел на свои защищенные счета.

– Тогда пусть эти деньги останутся ему. Нам не хватало еще одного врага!

– Согласен. Мое уведомление об отказе от услуг будет у него сегодня же!

– Мое – завтра!. И нужно, чтобы это непременно попало в газеты!

– Успокойся, Сейдзе! Вспомни, Монасюк – человек слова. Согласен, наши счета с остатками денег нужно аннулировать. Защиту, которой нас научил Анатоль, наверное, тоже ставить нельзя, чтобы не насторожить нашего врага. Но Монасюк все равно защитит нас, коли обещал, я в это верю…

На безымянном острове невдалеке от архипелага Того-Паго заходился хохотом Туси Кхрна.

Каладжи Неру, просматривающий информацию на экране своего ноут-бука, был мрачен.

– Теперь остался последний удар, – отсмеявшись, сказал колдун. – Но его нужно тщательно подготовить. И твоя дочь будет отмщена!

Каладжи промолчал.

На следующий день Монасюк уже знал, что от его услуг отказались Гилмори Бейтс и Сейдзе Сото. От них поступили сообщения, пришло также уведомление банка, что его права на распоряжение счетами Бейтса и Сото владельцами аннулированы.

Сказать, что Монасюк расстроился, было нельзя. Оставшиеся на аннулированных счетах деньги были ему не нужны. Что касается обязательств перед «дарителями» – Монасюк собирался все равно выполнить их. Даже, если придется действовать вопреки их воле и так, что они ничего не заметят.

Однако, как бы то ни было, приятного во всем этом было мало.

В этот момент и появился приехавший из Англии Селезнев. Вообще-то он до поездки успел поработать и здесь, в Женеве, в частности, с Шарон Дитц он успел переговорить до ее трагической и нелепой смерти.

Селезнев хотел встретиться в первую очередь с Николаем, но того не было, и он зашел к патрону.

– Здравствуйте, Анатолий Васильевич! – сказал он мрачному Монасюку.

– И вам того же! – вставая и пожимая руку Селезневу, ответил Монасюк. – Ну, что нового?

– Есть кое-что. Нашел я подручного Осиновского, но пока с ним не говорил. А вот относительно вас интересная информация проскочила. Вами очень интересовался какой-то индонезиец. Фамилия Неру вам ничего не говорит?

Монасюк задумался. На ум ничего не приходило. Он абсолютно точно фамилию Неру не встречал. Да и Индонезия – никаких ассоциаций с этой страной и ее жителями у него не возникало.

– Нет, Сергей Николаевич, а чего ему было нужно?

– Да как-то это связано с Осиновским… Неру вроде и им интересовался… В общем, если что-то появится определенное, я сообщу.

– А что по нашему кроту?

– Работаю, Анатолий Васильевич. Работаю! Да, индонезийца этого поискать?

– Не нужно. Не стоит отвлекаться!

Селезнев все-таки дождался Николая, и, когда тот появился, потащил его к себе домой – попробовать английский эль, который он привез из Лондона.

Эль попробовали – покрутили головами после первой же кружки – пиво лучше, решили оба.

Эль был предлогом. Селезневу, в том что он задумал, нужна была помощь Коли. Но тот, выслушав Селезнева, сказал:

– Вообще-то, я служу Анатоль Васильичу… Так что…

– Ты думаешь, я меньше люблю Анатолия Васильевича, чем ты? Но ведь он, когда узнает правду, это же, ну, не знаю, это такой удар для него будет.

– Да вы в Лондоне поди не знаете, что тут творится? Тут бейтсовские люди с мостов сигают, животы себе режут, проблем – выше крыши, а тут вы… Нет, я не согласен.

– Давай так, Коль. Если я ошибаюсь, и это не подстава против Анатолия Васильевича – ты мне морду набьешь!

– Это – как?

– А вот так. Буду стоять, опустив руки, а ты мне по морде столько раз стукнешь, сколько захочешь!

Николай взял в руку кружку, сдул пену и, приложившись к ней, высосал содержимое до дна.

– Не, ничего эль! Ладно, я ведь к ним обоим сердцем прикипел, ну, что уж там…

– Тогда вот тебе сотовый, мой номер в памяти. Это – для связи. Возьми отпуск, когда я скажу, машину попросишь… Нет, лучше в прокате возьми.

Ну, остальное я потом объясню. Сейчас-то куда?

– А в Изумрудную долину. Рванули ее, слышал?

– Слышал. Так а зачем тогда вы туда собрались?

– Не знаю. Васильичу видней.

Анатолию Васильевичу Монасюку, конечно же, было видней.

Во-первых, он сразу понял – не случайно сохранилось в неприкосновенности лишь одно строение в Изумрудной долине – лаборатория вакуумных камер.

Во-вторых, Анатоль ведь предупреждал, что они еще встретятся.

Нужно было ехать. Не смотря на то, что его уволили…

На электрокары, конечно, теперь никто не пересаживался. Так что подъехали они с Николаем на машине прямо ко входу в лабораторный корпус.

Вокруг в воздухе до сих пор висела пыль. Пахло гарью, запахом использованной взрывчатки. Ничего не осталось от уголка чистой альпийской природы.

Охрана отказалась впускать Анатолия, и он просто-напросто ворвался внутрь. Просто вдруг одному охраннику стало плохо – прихватило сердце, а второй вместо Монасюка увидел жуткую рептилию, и, попятившись назад, упал. Этого хватило, чтобы Анатолий вбежал внутрь.

В помещении с камерами было темно. Но когда он вошел в закуток пятой камеры, голова была на месте – чуть светилась внутренность камеры, и хотя экраны и лазерные комплексы не работали, Анатолий услышал как бы прямо у себя в голове:

«ТЕПЕРЬ ПРИШЛО ВРЕМЯ ТЕБЕ УЗНАТЬ ВСЕ. ИЛИ ПОЧТИ ВСЕ. ТЫ МОЖЕШЬ ГОВОРИТЬ, ИСПОЛЬЗУЯ СВОЙ РЕЧЕВОЙ АППАРАТ, Я ПОНИМАЮ ТЕБЯ ТАКЖЕ, КАК ТЫ – МЕНЯ».

«ТЫ СКАЗАЛ – ТЕПЕРЬ ПРИШЛО ВРЕМЯ… ЗНАЧИТ, ВСЕ, ЧТО ПРОИЗОШЛО, БЫЛО ИЗВЕСТНО ЗАРАНЕЕ, И БЕЗ ЭТОГО НЕЛЬЗЯ БЫЛО ОБОЙТИСЬ?»

«КОНЕЧНО, НИЧЕГО СЛУЧАЙНОГО В ТОМ, ЧТО ВЫБРАЛИ ТЕБЯ, ЧТО ТЫ ОЧУТИЛСЯ ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС ОБЩАЕШЬСЯ СО МНОЙ, НЕТ.

КОГДА-ТО ТРОЕ МОЛОДЫХ ЛЮДЕЙ СОВЕРШИЛИ ЗЛО. ОНИ ДУМАЛИ, ЧТО СО ВРЕМЕНЕМ ВСЕ ЗАБУДЕТСЯ, И ЗЛО КАК БЫ РАССОСЕТСЯ.

НО ТАК СЛУЧИЛОСЬ, ЧТО БОЛЬШОЕ ДРЕВНЕЕ ЗЛО СЛУЧАЙНО ОЖИЛО НА ВАШЕЙ ПЛАНЕТЕ. И ТОЛЬКО ЧЕРЕЗ ЛИКВИДАЦИЮ ПОСЛЕДСТВИЙ ДАВНЕГО МАЛОГО ЗЛА, СОВЕРШЕННОГО ТВОИМИ НАНИМАТЕЛЯМИ, МОЖНО УНИЧТОЖИТЬ БОЛЬШОЕ ЗЛО.

ВИДИШЬ ЛИ, НАРУШЕНО РАВНОВЕСИЕ, И САМО ПО СЕБЕ ОНО НЕ ВОССТАНОВИТСЯ. ЕГО ВОССТАНОВИШЬ ТЫ.

НЕ ДУМАЙ, ЧТО ВЫБРАН СЛУЧАЙНО. ВСПОМНИ, УЖЕ В МОЛОДОСТИ С ТОБОЙ ПОСТОЯННО ПРОИСХОДИЛИ КАКИЕ-ТО НЕОБЫЧНЫЕ ВЕЩИ. И УГАДЫВАНИЕ ТОБОЙ КИНОФИЛЬМОВ, И ЖИЗНЕННЫЕ ОШИБКИ, КОТОРЫЕ, КАК ТЫ СЧИТАЛ, ТЫ СОВЕРШАЕШЬ – ЭТО ВЕДЬ ВСЕ РЕЗУЛЬТАТ ТОГО, ЧТО ТЫ – КУСОЧЕК СУПЕРДРЕВНЕЙ СУЩНОСТИ.

ТЫ ВЕДЬ ЖИЗНЬ СВОЮ ПРОВЕЛ НЕИНТЕРЕСНО, КАК БЫ В ДРЕМЕ. НО ВСЕГДА ЧУВСТВОВАЛ – ЧТО-ТО ДОЛЖНО ПРОИЗОЙТИ.

ДРЕВНЯЯ СУЩНОСТЬ КАК БЫ БЕРЕГЛА ТЕБЯ. И ДАЖЕ СОВСЕМ НЕДАВНО ДАЛА ВОЗМОЖНОСТЬ ПРОЖИТЬ ДРУГУЮ ЖИЗНЬ, ИЗБЕЖАВ ДОПУЩЕННЫХ ТОБОЙ ОШИБОК.

КАК ТЫ ДУМАЕШЬ – ПОЧЕМУ И ЗАЧЕМ? ТЕБЯ БЕРЕГЛИ НА БУДУЩЕЕ. КОГДА ТЫ – МОЖЕШЬ ПОНАДОБИТЬСЯ. И ВОТ ТЫ ПОНАДОБИЛСЯ – ТЫ ПОЛУЧИЛ ЗАДАНИЕ, И УЖЕ ВЫПОЛНЯЕШЬ ЕГО».

«НО Я ПОКА ВСЕГО ЛИШЬ ЗАЩИЩАЛ ОТ ЗЛОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ ТРЕХ ЧЕЛОВЕК…»

«А ЭТО – ПЕРВЫЕ ШАГИ ДЛЯ ВЫПОЛНЕНИЯ ГЛАВНОГО

ТАМ, В ОКЕАНЕ, ОЖИЛА ЧЕРНАЯ ДРЕВНЯЯ СУЩНОСТЬ. В ПРОТИВОВЕС ЕЙ ЗДЕСЬ, В АЛЬПАХ, ПОДНЯЛАСЬ НА ПОВЕРХНОСТЬ ЧАСТИЦА ПРОТИВОСТОЯЩЕЙ ЕЙ СУЩНОСТИ.

И ТА, И ДРУГАЯ – ПРИНАДЛЕЖАЛИ СТАРОМУ МИРУ, КОТОРОГО УЖЕ НЕТ. И НОВЫЙ МИР НЕ НУЖДАЕТСЯ В ЭТИХ ОСКОЛКАХ БЫЛОЙ ВСЕЛЕННОЙ. ЧТОБЫ ВОССТАНОВИТЬ ПОРЯДОК В ТВОЕМ МИРЕ, НУЖНО ВОССТАНОВИТЬ РАВНОВЕСИЕ. А ДЛЯ ЭТОГО ПОГРУЗИТЬ ВГЛУБЬ ПЛАНЕТЫ, В МАГМУ, ОБА КУСОЧКА ПРЕДЫДУЩЕЙ ВСЕЛЕННОЙ.

НО ЭТО МОЖЕТ ЛИШЬ ТОТ, КТО МОГУЩЕСТВЕННЕЕ ИХ ОБОИХ. ЭТО – ТЫ, ПОТОМУ ЧТО СЛУЧАЙНО ЯВЛЯЕШЬСЯ НОСИТЕЛЕМ ЧАСТИЦЫ ЕЩЕ БОЛЕЕ ДРЕВНЕЙ СУЩНОСТИ, ОТ КОТОРОЙ ВТОРИЧНЫ ЧУЖДЫЕ ВАШЕМУ МИРУ ОСКОЛКИ ПРЕДЫДУЩЕГО МИРА.

ПОМНИШЬ, КОГДА ТЫ ПОПАДАЛ В ПОЛЕ ОДНОЙ ИЗ ДРЕВНИХ СУЩНОСТЕЙ, ЗДЕСЬ, В ДОЛИНЕ, В ТЕБЕ КАК БУДТО ОЖИВАЛА КАКАЯ-ТО ИНОРОДНАЯ ЧАСТЬ? ЭТО И ЕСТЬ СВЕРХДРЕВНЯЯ СУЩНОСТЬ, ВОЗРАСТ КОТОРОЙ НЕ ПОДДАЕТСЯ ИСЧИСЛЕНИЮ»…

«НО ГДЕ ЭТИ ОСКОЛКИ? КАК Я НАЙДУ ИХ И КАК РЕШУ ЗАДАЧУ – ПОГРУЗИТЬ ИХ В МАГМУ?»

«ТЫ ПОЙМЕШЬ ЭТО САМ. НЕ ЗАБЫВАЙ, КТО ТЫ.

КОНЕЧНО, ТЫ ТЕПЕРЬ ОБЛАДАЕШЬ НЕВИДАННОЙ ДЛЯ СВОЕГО МИРА МОГУЩЕСТВОМ И ВЛАСТЬЮ. ВОТ ТОЛЬКО ПОЛЬЗОВАТЬСЯ ИМИ ПОСЛЕ ВЫПОЛНЕНИЯ ТВОЕЙ МИССИИ ТЫ ПОЧТИ НЕ БУДЕШЬ.»

«ПОЧЕМУ?»

«ПОТОМУ ЧТО ТЫ СЛИШКОМ УМЕН ДЛЯ ЭТОГО. ВЕДЬ ТОЛЬКО ТАКОЙ ЧЕЛОВЕК И МОЖЕТ БЫТЬ НОСИТЕЛЕМ ДРЕВНЕЙ СУЩНОСТИ. А ТЫ ЧТО ЖЕ ДУМАЛ – СЛУЧАЙНО ИМЕННО В ТЕБЕ ОКАЗАЛСЯ ЭТОТ ДРЕВНЕЙШИЙ ОСКОЛОЧЕК?»

«ЧТО Я ДОЛЖЕН ТЕПЕРЬ ДЕЛАТЬ?»

«ПРОДОЛЖАЙ ДЕЛАТЬ, ЧТО ДЕЛАЕШЬ. ОТКРОЙ ТАЙНУ МАЛОГО ЗЛА, И ТЫ СРАЗУ ОБНАРУЖИШЬ СРЕДОТОЧИЕ ЗЛА БОЛЬШОГО. И СПОСОБ ПОКОНЧИТЬ С ОБОИМИ ТЫ НАЙДЕШЬ – НЕ ЗАБЫВАЙ, КТО ВЕДЕТ ТЕБЯ ПО ТВОЕМУ ЖИЗНЕННОМУ ПУТИ!»

«НО ХОТЯ БЫ В ЧЕМ-ТО Я СВОБОДЕН?»

«МЫ ВСЕ СВОБОДНЫ. МЫ СВОБОДНО МОЖЕМ ДВИГАТЬСЯ ПО ПУТИ, ПРОЛОЖЕННОМУ ДЛЯ НАС.

А ТЕПЕРЬ – ПРОЩАЙ!»

Анатолий не торопясь вышел из зала, спустился на первый этаж и вышел наружу. Охранники уже пришли в себя, но на всякий случай попятились от него. Монасюк не обратил на них внимания.

– Поехали, Коля, домой! – сказал он, садясь на этот раз на переднее сидение.

Впервые, с тех пор, как Николай возил его на «вольво».

«Да уж, думал Анатолий Васильевич. Свобода двигаться туда, куда ведут пути, проложенные не тобой – наверное, это не просто…»

Глава 24-я

Каладжи Неру отключил ноутбук и задумался.

Сколько людей погибло, и какой смертью! Сообщения о том, что творится в корпорациях Бейтса и Сото (и вокруг них) поступали постоянно.

Месть принимала масштабы, несоразмерные с преступлением.

– Колдун, – сказал он, подходя к священнодействующему у жертвенника Туси. – Я думаю, на этом мы должны остановиться.

Туси Кхрна, жрец вуду, человек, не знающий сомнений в выполнении своих обязательств перед Черным богом, перед Черными Силами, смотрел на Каладжи Неру и молчал.

«Эти людишки, думал он. Они никогда не знают толком, чего хотят. Они не понимают, что выпустив на волю Силу, невозможно вернуть ее назад в клетку. Они слабы не только в желаниях, но и плате за нанесенные им обиды. Они ничего не доводят до конца…»

Вслух он сказал Каладжи:

– Я не могу остановить то, над чем не властен.

– Но ты можешь не наносить следующий магический удар! Они уже заплатили достаточно.

– Это ты так считаешь. Вуду не останавливается. Мы готовили их к смерти – они должны умереть.

– Колдун! Я запрещаю тебе!

Туси Кхрна, который ощущал в себе прилив неведомых ранее сил, и потому чувствовал себя чуть ли не всемогущим, только рассмеялся.

– А что ты можешь сделать? Только одно. Уезжай с острова. А я доведу дело до конца.

Моторная лодка причалила к берегу. На набережной Робертсвиля было людно – с тех пор, как три японца увидели в океане НЕЧТО, сюда собирались жители при первой же возможности. По набережной гуляли, кафе и открытые веранды были переполнены, робертсвильцы как будто все время ожидали чего-то.

Каладжи Неру тяжело поднялся на набережную и пошел вперед. Он не знал, куда идет, он сейчас вообще не осознавал, что делает. Ему уступали дорогу, сочувственно смотрели вслед. О его связи с Туси Кхрна знали многие, не были лишь осведомлены о характере этой связи.

Какой-то бродяга подошел к Каладжи, заговорил с ним, потом взял за руку и отвел в тень дерева. Здесь сидели еще несколько таких же бедолаг – без дома, семьи, работы, но в тропических широтах можно десятилетиями жить в лесу, питаясь плодами деревьев, засыпая под кустом – если жить просто, без запросов.

Или, как мы говорим обычно, ЕСЛИ просто хотеть ВЫЖИТЬ.

Каладжи Неру сидел среди них и ни о чем не думал. Он на время утратил связь с окружающим миром. То, к чему он шел полвека обернулось кошмаром, и ему нужно было время, чтобы прийти в себя.

Тем временем Туси Кхрна подготовил ритуал, направленный на умерщвление своих жертв.

Как уже упоминалось, колдун хотел наслать проклятье не только на самих проклинаемых, но и на дорогих им людей.

Поэтому кукол в жертвеннике лежало четыре. Три большие и одна маленькая. Большие воплощали в себе человеческую сущность Бейтса, Сото и Осиновского. Маленькая – Саймона Бейтса. Каким-то образом в число любимых родственников, подлежащих проклятию, не попал Джереми Бейтс, что же касается Хироши Сото, то он сам стал частью черных сил.

Проткнув иглами наиболее важные органы каждой жертвы, окропив кровью жертвенной птицы куклы и фотографии, Кхрна стал бить в барабан и выкрикивать слова заклятья. Он посылал свое проклятие, желая, чтобы жертвы сгнили заживо и умерли, и насылаемая порча легко достигала своих жертв.

После отказа от услуг Монасюка все перестали совершать ежедневный ритуал установки индивидуальной защиты. Поэтому их биополя не были защищены, их организмы – открыты для постороннего влияния.

Конечно, результат наступит не сразу – то, что сделал Кхрна, напоминало заражение СПИДом и одновременно – проказой. Но проявиться заболевание должно было лишь через некоторое время.

Туси так и замышлял. Он хотел, чтобы жертвы успокоились, поверили, что теперь они в безопасности, окончательно разорвали все связи со своим защитником.

И лишь после этого начали чахнуть.

Возможно, стоило потребовать у них выкуп? Они могли много заплатить, причем это ни к чему не обязывало бы Туси. Но он не мог – религия вуду не использует вымогательство, религия вуду карает, но не служит средством обогащения.

В Женеве было уже поздно – около полуночи, когда Джолианна услышала сигнал в дверь – к ней кто-то пришел.

Последние дни она боялась всего, поэтому подошла и посмотрела на экран сигнальной охранной системы. Внизу она увидела хорошо знакомого ей служащего Монасюка Селезнева.

Нажав кнопку связи, Селезнев сказал по-русски:

– Откройте, мадемуаузель Тортеуар! Нам необходимо переговорить.

Что-то заставило Джоли молча открыть запоры. Наверное, уверенность в голосе Селезнева.

– Анни-Лиза спит? – тихонько спросил Селезнев.

– Да, – ответила Джоли. Она уже поняла, что Селезнев все знает.

– Тогда пройдемте туда, где мы сможем поговорить спокойно.

Они сидели в креслах, торшер приглушенным светом освещал их лица.

– Джоли, – начал Селезнев, – я знаю все. Это ведь вы – информатор Осиновского.

Джолианна молчала. Она лишь закусила губу, глаза ее стали наполняться слезами. Она опустила голову, и, сжав щеки ладонями, стала раскачивать головой.

Потом она издала стон – горло ей перехватило, она не могла ни зарыдать, ни закричать.

Вот и случилось то, чего она так боялась…

Селезнев встал, подошел к ее креслу и сел на подлокотник рядом. Он обнял женщину рукой, легонько потряс ее и прижал к себе.

– Успокойтесь, Джоли. Я был в Верни, я разговаривал с многими людьми, я, наконец, вытряс правду из этого мозгляка Иванова – подручного Осиновского. Ведь это он организовывал все здесь, в Женеве?

Джолианна всхлипнула и молча кивнула.

Сергей Николаевич встал, вышел на кухню и принес стакан с водой.

– Выпейте, успокойтесь и расскажите мне все по-порядку…

Рассказ длился долго. Около двух часов внизу раздался короткий сигнал – гудок автомашины. Это приехал Николай.

– Джоли… – Селезнев говорил медленно, тщательно подбирая каждое слово. – Вы уедете завтра же – вернетесь в Верни. Пусть угрозы вас не беспокоят – Анатолий Васильевич, когда узнает все, боюсь, просто оторвет Осиновскому голову.

Или вы хотите увидеться с месье Анатолем?

Джолианна изо всех сил замотала головой, ее волосы закрыли ей лицо. И хотя оно было заплаканым, глаза и нос опухли, она все-таки оставалась бесподобно красивой.

Да, Селезнев понимал своего шефа. И не жалел о том, что замыслил сделать.

– Я не могу, – глухо сказала Джолианна. – Он однажды сказал, что очень любит меня, и попросил никогда не предавать его. Я не могу…

– А вы, Джоли, вы любите Анатолия?

– И вы спрашиваете меня об этом? Конечно!

– Простите за очень интимный вопрос, но как сильно?

Джолианна подняла голову и посмотрела ему прямо в лицо.

– Это не простое любопытство. Вы сейчас поймете, почему я спрашиваю. Ну, так как сильно вы любите его?

Джолианна вздохнула, и сказала:

– Так, как любят жизнь. Так, как любят солнечный день, как любят прикосновение в летний вечер морской воды к коже.

До Анатоля у меня была только Анни-Лиза. Когда я узнала, что она больная и умрет, я тоже умерла. Внутри, понимаете? Моя душа умерла, окаменела.

Когда Иванов выбрал меня и предложил вылечить Анни, за это я была готова на все. Анатоль понравился мне, и я ожила после встречи с ним. Но когда он вылечил Анни, когда повез меня в Москву… Вы – мужчина, вам не понять, насколько женщине важна трепетная нежность и бережное к ней отношение. А вы спрашиваете, как сильно я люблю его…

А Анни… Вчера она спросила, можно ли ей будет называть дядю Анатоля папой – она уверена, что мы будем жить единой семьей. Боже мой…

Женщину, наконец, отпустило, она упала головой на колени и зарыдала. В голос, отчаянно, как плакали русские деревенские бабы, потеряв самое главное в жизни – мужчину-кормильца.

Селезнев подошел к двери, остановился, и очень серьезно глядя на нее, негромко сказал:

– В России говорят – «Устами младенца глаголет истина». Уверяю вас – Анни не ошиблась. У вас все будет хорошо.

Мы все хотим этого. Утром вас у подъезда будет ждать Николай.

Селезнев поспал всего несколько часов, но уже в девять утра, гладко выбритый, со свежим лицом он сидел у дверей кабинета Анатолия.

Только после ухода Александра и Марты он вошел в освободившийся кабинет. Анатолий Васильевич сидел за столом и что-то выискивал на экране дисплея ноутбука.

– Здравствуйте и садитесь! – он рукой указал на кресло. – Догадываюсь, что вы с хорошими новостями.

– Это – как посмотреть. Анатолий Васильевич, я нашел крота.

– Значит, именно крот?

– Да. Подготовленный, залегендированный и внедренный для выполнения специального задания. И это – хорошая часть моего сообщения.

Монасюк с любопытством уставился на него.

– Это – ХОРОШАЯ? Тогда какая часть, по-вашему, плохая.

«Резать нужно сразу, подумал Селезнев. По живому резать – зато потом быстрее полегчает»…

– Это – Джолианна Тортеуар.

– Тортеуар?.. – не понял Монасюк, и тут…

Сердце у него в груди вдруг глухо тукнуло и остановилось. В нем онемело все. На несколько секунд он тоже умер, но не душа у него умерла на несколько секунд, умер он весь, потому что душа с этого мгновения умерла у него надолго…

Всхлипнув, он вдохнул воздух, мир вокруг начал оживать, он вновь почувствовал биение сердца, он почувствовал, что ожил его разум, он начал понимать то, что ему тем временем говорил Селезнев.

– Джоли фактически невиновна, Васильич. Нельзя ее ни в чем обвинять, понимаешь? Вообще не виновна, как это странно ни звучит! Ну, бывают такие ситуации в жизни, когда человек вроде бы виноват, а в действительности не виновен. Ни в чем.

– Тогда почему она молчала? Почему мне не сказала? – Монасюк приходил в себя постепенно, но вера Селезнева уже проникла в него, и заразила его, и подкреплялось это тем – что он сам хотел верить в это.

– Давайте, я расскажу все по-порядку, и сразу все станет на свои места.

Осиновский решил, что вы сможете помочь ему убрать руководителей России и заменить их на его людей. Такая вот дурацкая идея!

– Вовсе не дурацкая, – ответил Анатолий Васильевич. – Я бы мог это сделал легко, только никогда и не подумаю делать что-либо подобное!

– Значит, не ошибался Осиновский. Он вас уговорил «поквасить» виски в баре, помните, сразу после вашего приезда в Швейцарию? Завел разговор о женщинах, по-пьяни вы с ним и обменялись мнениями, какие вам женщины больше всего нравятся. Он вам пел об одной, второй, третьей…

А вы – подставились. Вы не сказали, мол, вот та ничего, и эта, потом вон та… Нет, вы назвали одну – голливудскую звезду Орнелу Мутти.

А больше ничего Осиновскому и не было нужно. Тут же, чтобы не засветиться, не в Швейцарии, а в соседней Франции организовали конкурс двойников: «Десять красивейших женщин Голливуда» (списочек, естественно, разработали так, что в него попала и Мутти).

Кстати, двойников у нее нашлось гораздо меньше, чем у других – всего три. Но по внешности, по возрасту, и главное – по особым обстоятельствам подошла им Тортеуар.

У нее была дочь, больная лейкемией. И, конечно, не было денег на операцию.

Осиновский лично встретился с ней. И обговорил условия сотрудничества: она ему – вас, точнее, нужную информацию о вас, а он ей – операцию дочери по пересадке стволовых клеток костного мозга, оплаченную на год квартиру в Женеве, работу в контролируемой им фирме по специальности психолога, и подвод к вам. Для этого они втемную использовали Гимли – мол, подарок, вам такие женщины нравятся, если что – он тебе спасибо скажет…

А теперь – почему она вам не открылась.

Васильич, она тебя по-настоящему полюбила. Не сразу, конечно, потом… А после лечения Анни-Лизы – она раньше дочь любила больше всего на свете, а теперь – вас обоих, и неизвестно, кого сейчас – больше.

Она, конечно, все бы вам рассказала, но когда последний раз позвонила в Лондон и сообщила, что вы можете лечить на расстоянии, и сказала – все, я выполнила наш уговор, Осиновский заявил, что она должна спать с вами и дальше, пока вы не угробите президента. И пусть только попробует отказаться! А если откажется – дочку, мол, можно ведь и похитить, а она уже и не больная, и вполне созревшая, и используют девчонку его парни по назначению…

Ну, как она могла после этого решиться тебе сказать? Ты, конечно, защитить можешь, а если не захочешь? Ты ведь знаешь, наверное – для твоего изучения прежде, чем в Швейцарию выманить, чуть ни исследовательский институт создали, так что характер твой Осиновский знает, и о том, что ты не прощаешь предавших тебя друзей, тоже. И он Джоли про это сказать не забыл!

Да у девчонки в голове слова твои стучат: «Ты только люби меня и не предавай». Ну, что могла баба сделать, по-твоему, при таком внутреннем раздрае?

Монасюк тем временем побелел лицом, махнул рукой Селезневу – мол, помолчи пока, и принялся накручивать диск телефонного аппарата. Судя по числу цифр – звонил куда-то далеко.

Пошел вызов. Монасюк, сжав губы в нитку, ждал.

Трубку взяли.

– Осиновский? Это я, Монасюк. Слушай меня, Пал Абрамыч!

Если с головы Джолианны или ее девочки хоть волос упадет, твои бандиты не успеют их и до места довести, не то что притронуться к ним, как я вырву им яйца!

А потом – намотаю на руку языки и буду выдирать их. Каждому не спеша. Потом оставлю сдыхать, а тебя, Паша, я в самую дикую российскую зону перекину и сообщу, что ты насиловал и потом убивал детей. Тебя там, Паша, во все дыры будут драть!

Ты меня слышишь, Паша… – он говорил размеренно и внятно, хотя и сквозь зубы. – Ты ведь уже знаешь от своего агента, что я могу?

Заткнись! Не сметь мне врать! Не знает он ничего… Теперь уже знаешь.

Повторяю – мои девочки под постоянным контролем. Хочешь проверить, сделаю ли я то, что обещал – попробуй их тронуть!

Он бросил трубку на аппарат.

– Сергей Николаевич! – сказал он. – Я хочу видеть Джоли. Где она?

– Не знаю, – пожал плечами Селезнев. – Мы поговорили, а утром они уехали. Но пока она вообще не хочет видеть вас!

Раньше, до этих слов, он никогда не видел сломленного Монасюка. Он видел его разгневанным, удивленным, ошарашенным, но сломленным…

– Ну-ну, – подходя к Анатолию и тряся его за плечи, сказал Селезнев. – Ну, пока не хочет… Да образуется все…

Монасюку давно не было так плохо. На нежелание Джоли видеть его наслаивалась его досада из-за ее предательства – как бы то ни было, однако фактически-то предательство было налицо…

Но ведь он так любит ее… Неужели она больше никогда…

Эти мысли сводили его с ума. И он решил уехать туда, где «И стены помогают».

Он полетел в Москву.

Но даже любимая квартира на Котельнической не привела его в хорошее настроение.

Все дело было в том, что когда они уезжали, он запретил Джоли прибираться – хотел после следующего приезда как бы очутиться в доме, из которого они и не уезжали.

Везде были разбросаны мелочи, которые напоминали о недавнем счастье – ее маечка и халатик в спальне, щетка для волос, зубная щетка, предметы косметики в ванной…

Он вошел в кухню и буквально замычал от боли – на столе остались две чашки из-под кофе, две тарелки, две ложечки…

Он послонялся по квартире, не зная, чем заняться, как отвлечься от мыслей, которые бродили в голове, и все были о ней…

Зазвонил телефон.

Он, не торопясь, подошел и снял трубку. Он не ждал приятных известий.

Но, как оказалось, ошибся.

– Анатолий, – негромкий грудной женский голос в трубке сразу напомнил о приятном, – это Лена Алина. Надеюсь, что вы меня не забыли.

– Здравствуйте, Лена. Конечно, не забыл. Но как вы узнали, что я – здесь?

– Здравствуйте. Номер телефона вы сами нам оставили, а вот позвонить вам сейчас мне настойчиво посоветовали из Швейцарии. Позвонил мужчина, извинился, что не представляется, и сказал буквально: «Вы ведь друг Анатолию Монасюку? Скорее всего, ему нужна помощь, позвоните ему – он в Москве». И вот я звоню. И приглашаю вас прямо сейчас к нам. Уже вечер, пора трапезничать, и мы с удовольствием разделим ужин с вами. Вы с Джоли?

– Нет, – Монасюк сделал глотальное движение.

– Значит, приезжайте сами. Отказ не принимается, мы вас ждем.

Так Анатолий Васильевич Монасюк попал в семью, которая обогрела его, а в итоге помогла решить-таки важнейшую задачу.

Все это произошло так быстро, он даже не успел поразмышлять – кто проявил о нем такую заботу? Кто позвонил в Москву из Женевы?

Но – по-порядку.

– Наташа с Гераклом на гастролях, – информировал его Дима, помогая снять пальто, – а то бы мы и их пригласили. Мы вас частенько вспоминаем.

Алина стояла у входа в комнату и улыбалась. Как обычно, прядь волос на лбу слева направо прикрывала ей глаз, но это только придавало Лене особое очарование.

– Прошу прямо к столу! Да, вот еще… Валера! Валера!

Из своей комнату вышел мальчик, которого прошлый раз лечил Монасюк.

– Вот, познакомься, это и есть дядя Толя! Он почему-то очень хотел познакомиться с вами, – обращаясь уже к Монасюку, добавила она.

Анатолий пожал протянутую руку.

– Ну, как ты чувствуешь себя?

– Да я уже и забыл о простуде.

– К столу, к столу! – пропела Лена.

После ужина сидели и болтали ни о чем. Алина либо что-то знала о них с Джоли, либо просто чувствовала женским сердцем. Она лишь спросила, почему не приехала Джоли. На ответ Анатолия – «не смогла», внимательно глянула на Монасюка, потом положила маленькую теплую ладошку ему на руку, и сказала:

– Все у вас будет хорошо, не думайте о плохом!

– А мы вот вынуждены думать, – сказал Дима. – Я завтра еду в командировку, у Лены – трехдневные гастроли, и путевка на два дня у Валерика пропадает – некому везти его в «Солнечное».

«Солнечное» был санаторием для детей и родителей, причем там был и Дисней-Ленд, и сосновый бор – еще когда Монасюк жил в Барнауле, он частенько видел по телевизору рекламу этого санатория.

– Так ведь я – свободен! – Монасюку вдруг очень захотелось отвлечься именно так – с мальчиком, с которым можно погулять, поговорить о всякой всячине.

Все-таки здесь, в России, он был учителем на пенсии…

– А что! – Лена переглянулась с мужем. – Дима вернется через два дня, и заменит вас в санатории! Продержитесь пару дней?

Монасюк посмотрел на мальчика.

– Ну как, Валера, подружимся? Ты – не против?

Валерик поднял руку:

– Я – за!

Уже уходя, Анатолий задержался в дверях и спросил Лену:

– Лена, мне очень нравится Таня Буланова. Вы и Наташа в каких отношениях с ней?

Алина пожала плечами.

– Да, пожалуй что, в никаких. Я с ней как-то редко пересекалась на концертах. Наташа, по-моему, тоже. Ну, «здравствуй – до свидания» – в таких пределах. А что?

– Да я тут заработал деньги, которые хотел бы разделить между вами тремя. Оказать, так сказать, спонсорскую помощь.

Я переведу их вам, Лена, на счет, как только получу уведомление о перечислении их мне, а вы уж поделите на троих. Гастроли организуйте в Швейцарию, что ли, вот и сможете погостить у меня!

– Гастроли для троих певиц по Европе – тут больше миллиона нужно! Никакой спонсорской помощи не хватит!

– Ну, вы ведь еще не получили моих денег. А вдруг хватит?

И он неожиданно для себя наклонился и поцеловал Лену в щеку.

– Спасибо вам, ребята! До завтра!

На другой день они с Валериком были в «Солнечном».

Номер был двухкомнатный, у мальчика – своя комната, у Монасюка – своя.

Правила были строгими, и их – чужих друг другу людей – не приняли бы, но привезла их Лена, которая сходила к директору и оставила расписку. В ней Анатолий был обозначен, как «няня при ребенке на два дня».

Ходили в Дисней-Ленд, купались в бассейне. Но главное случилось на второй день, когда перед ужином они с мальчиком гуляли по сосновому бору и Анатолий принялся объяснять, как все разумно устроено в природе.

– Вот смотри, Валерик, – говорил он мальчику, показывая на стоящие рядом березу и клен. – Видишь, у клена все ветки толстые, редкие и направлены вверх. А у березы – веточки тоненькие, их много и они все свисают вниз. Как ты думаешь, почему?

– Но ведь летом красиво. Листочков у березы много, а веточки – говорят же – «плачущая береза».

– Все верно. Только на вопрос – почему такие ветви у двух разных деревьев, ты не ответил. А дело вот в чем.

Когда выпадает снег, и он мокрый, то он облепляет ветки. У клена веток меньше, и они – толстые, поэтому выдерживают тяжесть мокрого снега и не ломаются.

А теперь подумай, что было бы с ветками березы, если бы они торчали вверх? Вот представь – их ведь много, они тоненькие…

– Они бы все обломились.

– Вот то-то. В природе все целесообразно. Давай-ка зайдем в бор!

Они зашли в бор и стоя у сосны, Анатолий рассказал, что бор – многоярусное природное сообщество.

– Смотри – первый ярус – сосны. Второй – осины, березы. Третий – рябины, черемуха. Четвертый – смородина, малина. А пятый – трава, но она уже пожухла и высохла.

Почему так устроен бор? Потому, что первому ярусу нужно очень много света, следующему – меньше, и так далее. А боровая трава вообще на открытом солнце тут же желтеет и гибнет.

Но знаешь, что интересно? Если посмотреть под землей, то корни этих растений также расположены ярусами. Глубже всех – у сосен, менее глубокие – у осин. Ну, а корешки травы почти у поверхности земли расположены.

И все корни переплетаются, но не мешают жить друг другу, а наоборот – помогают.

– Дядь Толь! А у людей?

– Что – у людей?

– Ну, людей можно как бы по корням разделить?

Монасюк засмеялся.

– У людей не корни, а прошлое. И знаешь, в отличие от растений прошлое различных людей, переплетаясь, чаще не помогает людям, а…

Внезапно он замолчал. «Прошлое, переплетаясь…»

– Дядь Толя, дядь Толя! – теребил его за рукав Валерик. – Ну, чего вы замолчали?

– Да, да… – Монасюка осенило, и он забыл про мальчика. – Пойдем-ка, прохладно, да и на ужин опоздаем.

Да, так вот у людей все не так, как у растений. Если корни – их прошлое, то роль кроны деревьев, которые возвышаются над землей, выполняет их настоящее. Ну, настоящее время, в котором живут люди. И как правило, настоящее людей может казаться одним, а вот прошлое быть совершенно другим…

Но ты прав – прошлое у людей также переплетено, как корни у растений…

На другой день, «сдав» подопечного приехавшему Диме, Монасюк перед отъездом в Москву пошел бродить по бору. Ему всегда хорошо думалось в лесу.

«Итак, Гил Бейтс, Сейдзе Сото и Паша Осиновский (вот ведь мразь, тут же мелькнуло при воспоминании о чернявой физиономии Осиновского) … Мстят одновременно всем троим. Источник мести – один. Следовательно, мстят за что-то, что совершили они когда-то все вместе!

Это – первое допущение логического силлогизма, и сомнений в этом допущении у меня нет.

Попробуем и далее рассудать логически. Если мстят за то, что они совершили все вместе, значит, где-то, когда-то и на каком-то общем деле они пересеклись. Были вместе. Делали что-то вместе, или, наоборот, не сделали, хотя должны были бы – бывает и так.

Вопрос – что это могло быть за дело?»

Монасюк замедлил шаг. Порыв ветра шевельнул кроны сосен, и лес, до этого тихий, сразу же зашумел, завозмущался.

«Нет, думал между тем Анатолий. Нужно не дело искать, которым они могли заниматься. Нужно искать нечто еще, что их объединяет…»

Он представил их, сидящих напротив него, тогда, при первой встрече… Три бодрых почти семидесятилетних старичка…

Возраст! Их объединяет возраст, они если и не одногодки, то у них проходило детство в одно и то же время, юность, учеба… Учеба!

Стоп! Один – японец, второй – американец, третий вообще русский, и во времена молодости шанс Осиновского попасть за границу был – один на миллион…»

Монасюк был страшно благодарен мальчугану – Валерик своим вопросом о сравнении корней растений и людей, кажется навел его на разгадку…

Но главное – не торопиться. Не спугнуть, не утерять мысль…

«Итак, если они и пересеклись в молодости – то только в России. Нашим поехать в капстраны было в тысячи раз труднее, чем оттуда – попасть к нам…

Ну, затем, после 1985 года, они могли как-то совместно что-то совершить уже в сфере предпринимательства, торговли, или как сейчас говорят одним словом – бизнеса.

Но тогда и узнать они должны были друг друга только после 1985 года.

Значит, проверять нужно информацию по двум направлениям – юность и пересечение интересов этих трех здесь, в России, с кем-то, кого они разозлили так, что им достается и через полвека. И второе направление – после 1985 года – все по бизнесу, под тем же углом зрения.

А когда они познакомились? Вот если это узнать…

Дома, на Котельнической, он оказался уже после обеда, быстренько, не давая себе распускаться и начать рефлексировать, собрал все, что напоминало о Джоли, а значит, отвлекало, отнес в ванную и запихал в корзину для белья. Затем первым делом дозвонился до Селезнева.

– Сергей Николаевич, собирайтесь в Москву. Но перед отлетом обязательно узнайте, когда и где познакомились Бейтс, Сото и Осиновский. Обязательно – все трое!

Думаю, это знает Джанни Абрахамс. Если не знает он – выпытайте у кого-нибудь из тех, кто начинал когда-то создавать Бейтс Индастриз, и прошел все эти годы рядом с Бейтсом.

Подумайте, у кого можно получить эту информацию.

Это очень важно знать! Очень!

Как только узнаете – первым же рейсом летите в Москву, здесь найдёте меня (адрес возьмите у Лихтштейнера).

Глава 25-я

Между тем примерно через неделю после отъезда Монасюка в Россию жизнь в Бейтс Индастриз начала налаживаться.

Восстанавливаются утраченные информационные блоки, строятся производственные помещения.

В Изумрудной долине разобран домик, который был построен для работы Монасюка. Огромные самосвалы по единственной узкой дороге вывозят обломки – правление концерна решило в полном объеме, не смотря ни на какие затраты, восстановить местный природный и производственный комплексы.

Но пока памятником возвышается посреди развалин лишь уцелевшее здание лаборатории вакуумных камер.

Однако последние трагические события не прошли бесследно для владельца корпорации. Гилмори Бейтс, 68-летний предприниматель и владелец компании, внезапно почувствовал себя плохо, прямо в кабинете потеряв сознание.

Его госпитализировали, но как сообщили журналистам в пресс-центре концерна, имеет место лишь легкое недомогание, связанное с перенесенным нервным потрясением.

Пока никто не связывал это событие с другим, аналогичным.

На другом конце планеты, в Японии, также активнейшим образом ведется восстановление разрушенного – проводятся работы по обеззараживанию и восстановлению природных компонентов окрестностей города Хиросимы, пострадавших в результате недавней технологической катастрофы на комбинате, принадлежащем корпорации Сото Интернейшнл. Начались работы по подъему затонувшего танкера – по счастью для владельцев, танкер лег на подводную банку, то есть вполне мог быть поднят с небольшой глубины.

В первую очередь, конечно, были начаты юридические процедуры для возвращению личных денег Сейдзе Сото, потерянных в результате умопомешательства банкира. Но как сообщили журналистам «некие компетентные источники», скорее всего, эти деньги если и вернутся владельцу, то очень не скоро и после долгих утомительных юридических процедур и финансовых экспертиз.

Естественно, это обстоятельство не могло не огорчать богатейшего японского предпринимателя и финансиста – Сейдзе Сото, подобно своему американскому коллеге, слег в приступе сильнейшего нервного истощения – его госпитализировали в закрытом медицинском центре, который содержался на деньги корпорации. Поэтому никаких сообщений пресс-центра Сото Интернейшнл обнародовано не было.

Что касается Павла Абрамовича Осиновского, то он то ли из-за испуга после разговора с Монасюком, то ли по каким-то иным причинам, но вдруг однажды взял – и исчез из поля зрения как журналистов, так и своих служащих.

Заявления в полицию об исчезновении, правда, не последовало, но беспокойство в многочисленных фирмах, фактическим принадлежащих Осиновскому, свидетельствовало, что о местонахождении Паши если кто и осведомлен, то, возможно, лишь его самые доверенные люди.

Но они молчали.

Между тем телефонные вызовы в квартиру 77 дома на Котельнической не доходили – телефон был отключен.

Монасюк и Селезнев, прилетевший из Женевы, интенсивно вели расследование.

Как упоминалось не раз, будничная розыскная работа – это, в частности, нудная и изматывающая деятельность, состоящая из бесед с многочисленными людьми, копания в архивных документах, хождении по многочисленным адресам.

С чем же прилетел из Женевы Селезнев?

Со свойственной ему добросовестностью Сергей Николаевич конечно же, выполнил поручение шефа – он узнал, где и когда познакомились Бейтс, Сото и Осиновский.

Первую ниточку дал Джанни Абрахамс – хотя самого его жизнь и свела с Гилом Бейтсом позже, как-то отложилось у него в памяти дата – 1957 или 1958 год; был какой-то разговор очень давно, связан он был с Сейдзе Сото, но что за разговор, почему запомнился Джанни эта дата – он уже вспомнить не мог.

Лететь в Японию Селезнев посчитал бесполезным – эта азиатская страна была ему совершенно незнакома, и, естественно, шансов узнать дату столь незначительного события, как какого-то там знакомства полувековой давности, просто не было.

Оставался Осиновский. И его подручный Иванов, который после предыдущего близкого «знакомства» с Селезневым боялся последнего, как огня.

Этим и воспользовался Сергей Николаевич.

Как уж Иванов узнавал, через кого – но его сообщение позволило уточнить дату знакомства и обстоятельства, при которых знакомство случилось.

Это произошло в Москве, на Московском международном фестивале молодежи и студентов в 1957 году.

Тогда, во времена социализма, фестивали молодежи (их всего прошло два) были крупными и важными событиями в мире – на фестивалях завязывались знакомства и связи между молодежью самых разных уголков планеты. Ну, и в первую очередь среди них велась пропаганда коммунистических идей.

Но приезжали сюда все. В частности, ни молодой Гил Бейтс, ни Сейдзе Сото никогда идеями социализма и уж тем более – коммунизма – не увлекались.

Зато здесь постоянно шли концерты роки эстрадных звезд, здесь постоянно знакомились и веселились молодые люди, и это привлекало молодежь со всего мира.

– Вот где-то в этом вихре политики и удовольствий и пересеклись Бейтс, Сото, Осиновский и еще кто-то.

Монасюку пришлось рассказать Селезневу все. Нет, ничего о Прапространстве, своих способностях и предстоящей миссии в Иномирье Анатолий не рассказывал, но во все остальное Селезнева посвятил. Иначе Сергей Николаевич просто не смог бы работать.

– Так вот, Васильич, – говорил Селезнев, сидя за столом на кухне в квартире на Котельнической и потягивая холодное пиво. – Пока мы не установим этого четвертого «кого-то», мы никогда не узнаем причины такой жуткой мести. Это ж надо – через столько лет – почти полвека! Значит, что-то случилось именно теперь, через пятьдесят лет, что-то такое, что обозлило и заставило мстить. Именно сейчас! Нет, Анатолий Васильевич, нужно вычислять врага нашей троицы…

Вы, кстати, зачем телефон выключили?

И он, сдув пену с верхушки пивной кружки, смачно присосался к краю и втянул в себя огромный глоток пенящегося напитка.

– Да что б не отвлекал… не мешал что б, – пробормотал Монасюк. – Давай разрабатывать план. Мы с тобой – старые розыскники, я, конечно, в сравнении с тобой – мухомор замшелый, но азы работы УГРО помню наизусть.

Итак, нам нужен кто-то, вроде человека, который в то время в ЦК ВЛКСМ курировал это мероприятие – фестиваль 57-го года.

Тебе членом партии быть довелось? В смысле – членом КПСС?

– Да нет, не пришлось.

– Да, ты же на десяток лет моложе… А мне пришлось, и я даже был заместителем секретаря парторганизации нашего райотдела милиции…

– Ничего себе банан! – непритворно изумился Селезнев.

– Да уж! И, кстати, вступить в партию было в 70-е годы весьма и весьма непросто.

Ну, ладно, отвлеклись мы с тобой. Так вот, была определенная процедура проведения политических мероприятий. Обязательно составлялся план проведения, и за каждый пункт плана назначался ответственный. Например – организация эстрадных мероприятий – концертов, выступлений и так далее. Или – вечерний досуг молодежи – танцы, массовые гуляния.

Ответственные (каждый за свое направление работы) не только отвечали, но и организовывали, КУРИРОВАЛИ и фиксировали все на бумаге.

Ведь после окончания того же фестиваля каждый писал отчет о результатах работы – как прошло то, за что он отвечал.

– Слушайте, это же мощная была машина!

– Да. И если бы не запутались теоретики и не заврались вожди, и сейчас бы СССР стоял и процветал!

– Не дай бог!

– Да ладно! – Монасюк махнул рукой. – Конкретно, нам нужно выйти на человека, который ведал поведением иностранцев во время этого форума…

– А почему не поискать нашего, милицейского, который вел учет всем правонарушениям во время фестиваля? У нас же есть фамилии – выйдем на преступление, разузнаем все!

– Вот-вот, Сергей Николаевич, это называется – находиться в шорах узкого профессионализма. Без обид, но мне пришлось и политтехнологиями заниматься, так что у меня – более широкий охват зрения. Подумайте сами, не факт, что месть – результат давнего преступления.

– Ну, а чего еще? Ну, вот приведите пример – что еще могло произойти такое, что дало толчок через 50 лет?

– Господи, да что угодно! Спор какой-нибудь, отказ рассчитаться за долг…

– Васильич, ну это же ерунда какая-то!

– Сергей Николаевич, конечно, скорее всего ерунда. Но мы должны, планируя и разрабатывая основную версию, держать в уме все. Иначе можем запутаться – все таки почти полвека минуло!

– Ладно, – Селезнев достал блокнот. – Поехали!

– Я думаю, – начал Анатолий, – мы поделим наши обязанности так.

Вы ушли в отставку из Московской милиции, знакомых у вас здесь полным-полно. Давайте-ка, начинайте отрабатывать вашу версию: в 1957 году произошло некое правонарушение, в котором замешаны наши фигуранты. Искать, я думаю, нужно начинать с поисков стариков, которые работали в то время в милиции и участвовали в обеспечении порядка во время фестиваля, работали тогда в угрозыске… Идеально бы найти человека, который в то время вел учет для себя всех интересных вещей – ну, скажем, собирал материалы для будущих мемуаров…

– Ну, Анатолий Васильевич, это нужно о-очень удачливым быть, чтобы на такой источник выйти через столько лет!

– Ну, более простой способ, но жутко трудоемкий, это работа в архиве нераскрытых и приостановленных уголовных дел.

Причем наверняка эта информация – не компьютеризирована, так что придется рыться в пыльных папках…

– Напугали козла морковкой!

– Все-таки, лучше сначала попробуйте найти ветеранов. А архив пусть останется напоследок – уж очень много времени потребуется на копание в архивных делах!

– Ладно. А вы?

– А я, Сергей Николаевич, попробую выйти на ветеранов госбезопасности. Если мне повезет найти (и, между прочим, застать в живых!) того, кто курировал поведение иностранцев во время фестиваля, думаю, мы найдем разгадку.

Эх, нам бы хотя бы ниточку к тому, кто, возможно, на противоположной стороне троицы. Я имею в виду обиженного!

– Знаете, Анатолий Васильевич, мы с вами занимаемся делом пятидесятилетней давности. То есть тем, что касается стариков! Ну, Васильич? Есть ведь на горизонте еще один старик. Который пока ни каким боком не касается ничего, но есть ведь он!

– О ком вы?

– А индонезиец, как его, Неру, кажется? Он ведь Осиновским интересовался… И вами!

Его нужно в уме держать, Анатолий Васильевич! Правда, он может быть и Неро, или Ниру. А может быть, вообще Ниро Вульф!

Селезнев шутил – Ниро Вульф был знаменитым детективом из романов Рекса Стаута.

– Ну, давайте отметим и эту фамилию… – Монасюк черкнул в блокноте. – Да, связь односторонняя – я не могу пользоваться сотовым…

– Знаю, знаю…

Монасюк изумленно уставился на своего детектива.

– Откуда это?

– Работа такая… – пробормотал Селезнев. – Ну узнал случайно!

– Ну-ну. В общем, я вам на сотовый буду звонить при первой возможности. Встречаемся вечером здесь, консъержку я предупрежу, вот комплект ключей…

– Чего предупреждать? – пробормотал Селезнев. – Анна Кузминична Петравчук, 62 года, а ее сменщица…

– Хватит! – засмеялся Анатолий Васильевич. – Теперь понятно, почему вас в отставку вышибли! Всезнайка!

– Так работа такая, – вздыхая, Селезнев встал и уже через пять минут его не было.

Когда Анатолий ушел из квартиры, он так и не включил телефон.

Именно поэтому Саймон Бейтс, который был госпитализирован в городской больнице Фримена, штат Джорджия, никак не мог дозвониться до московского телефона, который оставил ему дядя Анатоль Монасюк.

Для начала Монасюк поехал к Алиной – сегодня привезут Валерика из «Солнечного», так что семья наверняка была дома.

Он запомнил, что у Лены папа был генералом милиции – упоминала она об этом во время первой встречи, да и в семейном альбоме на человека в генеральской форме обратила внимания Джолианна – а Монасюк случайно услышал.

Так и вышло – Лена была дома, Дима с сыном ушли в магазин. И Анатолий смог не только высказать свою просьбу Алиной, предварительно вручив ей букет роз и раздевшись, но и через полчаса получить весомый результат.

Лена позвонила отцу на работу, объяснила, что ее друг собирает материалы о фестивале молодежи 1957 года и спросила, не знает ли он случайно, кто из МВД (а лучше – из комитета госбезопасности) СССР занимался тогда этим мероприятием.

Генерал Алин не только знал, но и был знаком с этим человеком. От МВД фестивалем занимался его бывший начальник генерал Фролов, ныне находящийся на пенсии. Алин связался с ним, перезвонил дочери домой и сообщил адрес – Рублевское шоссе, строение 57. Там проживает Гуров Степан Евстигнеевич, бывший полковник КГБ, когда-то – начальник отдела по надзору за иностранцами-туристами, к каковым и были причислены в свое время участники международного фестиваля.

Генерал Алин даже сам позвонил Гурову и договорился о встрече его с Монасюком.

– Я вам сейчас служебную машину подошлю, вы подождите у Леночки, чайку попейте, – сказал он взявшему телефонную трубку Монасюку. – А то там – спецрежим, вам попасть на дачу Гурова будет трудно.

Кстати, это не вы тот дядя Толя, о котором мой внук все уши прожужжал?

– Наверное, я, – засмеялся Анатолий. – Спасибо.

Он положил трубку.

– Можно, я позвоню? – спросил он.

Лена Алина в ответ только сделала забавную гримаску.

– Сергей Николаевич, – сказал Анатолий, дозвонившись до Селезнева. – У меня уже кое-что есть, я сейчас поеду за город, а после позвоню вам. Что у вас?

– Да есть вроде один человечек… Должен бы все знать, сейчас ищу к нему подходы.

– Ну, до встречи!

Строения на Рублевском шоссе, конечно, предназначались не для проживания в них простых российских граждан. Размеры домов, участков, помпезность архитектуры, многочисленная охрана.

Однако спецпропуск, которым был обеспечен автомобиль начальника одного из Главков МВД сыграл свою роль. И скоро Монасюк сидел в жарко протопленной комнате дачи, принадлежащей Гурову Степану Евстигнеевичу, бывшему полковнику КГБ СССР.

Уже направляясь на Рублевку, Монасюк решил, что нужно играть в открытую. В сущности – чем он рисковал?

Никакое уголовное преступление не имеет срока давности 50 лет. А необходимость сохранять в секрете имена Сото и Бейтса его теперь уже не волновала – они ведь вроде как уволили его…

Выслушав Анатолия Васильевича, посмеявшись над его версией, что жуткие сны – месть нескольким старикам за «дела давно минувших дней», версию о возможном пересечении на фестивале всех фигурантов Гуров принял благосклонно.

Не смотря на свои чуть ли не 90 лет, Степан Евстигнеевич сохранил в ясности и рассудок, и память.

Кроме того, увольняясь, он забрал домой рабочие журналы. Конечно, подлежало их в соответствии с инструкцией о соблюдении режима секретности сдать в архив, но Гуров пренебрег этим.

– Хочется, знаете ли, – говорил он, доставая из ящиков стола один за другим толстые томики рабочих журналов, – иногда вспомнить что-то, осмыслить, посетовать, что ошибся тогда, не так сделал, как надо бы было… А рабочий журнал – он ведь только для непосвященного – филькина грамота, а для владельца – кладезь информации…

Значит, Гилмори Бейтс, США, скорее всего – студент, и Сейдзе Сото – Япония, тоже скорее всего по линии студенчества… Ну, давайте… Найдем журнал за 1957 год…

Покопавшись, он ловко выдернул из стопки книжку с потускневшим тиснением на ней «1957»» и принялся листать.

– Что-то было… – бормотал он. – Пара необычная – японец и американец… На фестивале больше группировались по государственному принципу, а японцы после Хиросимы и Нагасаки в то время американцев очень не любили – свежа была память о бомбах… Вот, пожалуйста! По сообщению курирующих студенческие делегации США и Японии, неожиданно, без всяких причин, студенты Гилмори Бейтс и Сейдзе Сото вылетели на родину 3-го августа, под предлогом болезни и обманом выманив у старших групп свои паспорта…

– У вас вот так все и написано? – удивился Монасюк.

– Ну что вы, – заулыбался Гуров, показывая страницу журнала. – Видите записи – 3.08 – «Гилмори Бейтс, Сейдзе Сото». «Паспорта – обман» «Вылет на родину – без причин!!!»

Я же говорю – непосвященному – филькина грамота, а я-то сразу вспомнил донесение!

– Скажите, а фамилия Осиновский никаких ассоциаций не вызывает у вас?

– А он гражданин какого государства?

– Да наш, советский…

– Нет, голубчик, я ведь надзирал за иностранцами.

– Ну, спасибо… – Анатолий встал. Он уже направился к двери, потом остановился и спросил:

– А фамилия Неру? Возможно, из Индонезии?

Гуров, закрывая журнал, хмыкнул:

– Это я вам и без записей могу сказать… Мио Неру, студентка университета Джакарты, официальный член индонезийской делегации, между прочим – член союза коммунистической молодежи Индонезии..

Найдена днем 3 августа на берегу Истринского водохранилища, без сознания. Уголовное дело вели Истринский отдел милиции и Московская областная прокуратура. Статья 117, изнасилование.

Знаете, почему я назубок помню? Мне из-за этого происшествия так, в частности, генерала и не дали…

Монасюк вернулся и сел на прежнее место.

– А вы никак не связываете эти два факта – 3-го августа улетают два студента, причем – внезапно, без объяснения причин, и в этот же день находят изнасилованную девушку.

Гуров вздохнул, закрыл журнал и сказал:

– Вы ведь должны помнить особенности организации работы госструктур СССР. Каждый отвечал за свою линию работы.

Я – наблюдал и фиксировал поведение иностранцев. Если они совершали преступления – этим занимались другие люди, те, кому вменялось заниматься только преступлениями. И так далее.

Так что… Чем богаты, – он развел руками. – Помог я вам?

– Очень. – Анатолий Васильевич достал из кейса коробки с дорогим коньяком и швейцарским шоколадом. – Это вам презент – знак внимания!

Старик от подарков не отказался.

Анатолий позвонил с его дачи. Селезнев сказал, что он уже на Котельнической, что листает любопытное уголовное дело, что включил городской телефон Монасюка и тут же наткнулся на срочный вызов – его разыскивает какой-то Саймон, по голосу – мальчишка.

– Он будет звонить вам часа через два, – сказал в заключение Селезнев.

Садясь в машину, Монасюк попросил водителя отвезти его к высотке на Котельнической.

Они сидели рядышком, на столе лежала старая выцветшая потрепанная папка с надписью на обложке УГОЛОВНОЕ ДЕЛО.

Селезнев вышел на ветеранов, те вывели его на коллег из Истринского отдела милиции, где один из пенсионеров вспомнил фамилию следователя областной прокуратуры, который вел дело Мио Неру.

А у того сохранился в старых записях номер уголовного дела. Если бы не это – бог знает, сколько пришлось бы копаться в архиве. Далее был собственно архив, клятвенное заверение Селезнева, что берет дело на сутки под залог обоих его паспортов – российского и зарубежного.

– Она, Мио эта, считай, в кому впала. Только по линии психиатрии – ступор… – говорил Селезнев.

– Так… – вторил ему Монасюк, – А отец Каладжи Неру разыскал ее и забрал в Джакарту на следующий год…

– Да сразу он ее нашел! Просто нельзя было транспортировать, вот ведь, медицинское заключение…

А вот, смотрите, протоколы допросов делегатов фестиваля… вот здесь упоминается фамилия Бейтса, а вот – Сото…

– Эх, Сергей Николаевич! Из этих протоколов следует, что обычно Мио Неру, говоря современных молодежным языком, тусовалась с японцем и американцем… Вот ведь приложена докладная записка – видите? «Допросить Гилмори Бейтса и Сйдзе Сото не представляется возможным из-за отъезда обоих за пределы СССР 3 августа 1957 года…»

– Это все понятно. Но как со всем этим связан Осиновский?

– Не знаю, Васильич, тут нужно проводить отдельное расследование…

– А он вообще был на Истре с ними?

– Был, Васильич. Вот протоколы допроса рыбаков – они, правда, с лодки рыбачили, но в кустах на берегу четко разглядели – трое парней и девочка.

– Почему – девочка?

– Да она же индонезийка! Вы представляете, какие они? Ниже китаянок!

Так что был там кто-то третий, и скорее всего – это Осиновский…

– Это, как раз, сомнений не вызывает. Был бы там не Осиновский, а вы или я, вместе с японцем и американцем изводили бы нас, а не его.

– Да, скорее всего…

Зазвонил телефон.

Анатолий Васильевич взял трубку. Когда он положил ее, лицо его было мрачным.

– Что случилось? – спросил Селезнев.

– Саймон Бейтс заболел, и судя по всему – его «приложил» Неру.

Он подумал, потом включил электрочайник, и сказал:

– Вот что… Я полечу в Джорджию, не могу не полететь, я обещал этому мальчику помощь в случае чего… Оттуда – в Джакарту, поищу следы Мио Неру и ее отца – Каладжи Неру. Ну, и еще займусь кое чем.

А вы доведите расследование в Москве до конца. Осиновского к этому делу нужно привязать железно – те двое – джентльмены, отпираться не будут, а этот – скользкий, как угорь, так что ему придется доказывать участие.

– Все сделаю.

– Ну, я в аэропорт, если кто позвонит – улетел в Европу, ключи оставите консьержке. Живите здесь. А я – позвоню!

Глава 26-я

Монасюк сидел возле кровати Саймона и смотрел на лицо мальчика с обострившимися чертами, бледное, с оттенком желтизны, на руки, лежащие поверх одеяла, на которых сквозь тонкую кожу были видны кровеносные сосуды…

Саймон был без сознания.

Анатолий Васильевич вышел в коридор. Прислонившись к стенке спиной, на корточках у двери сидел Джереми.

Увидев Анатолия, он вскочил на ноги и спросил:

– Ну, что?

– Джереми… – Анатолий Васильевич старался говорить спокойно и уверенно, чтобы отец не просто успокоился, но и поверил ему. – Врачи, как я понял, не могут поставить диагноз?

– Нет. Я ничего не понимаю. Неделю назад мальчишка был здоров, помогал мне по хозяйству, с подружкой рыбачил на реке. А тут утром встать не может – слабость, жар… Говорит, все кости ломает… И телефон просит. Я ему дал телефон, и он почему-то начал именно вас разыскивать. Звонил в Швейцарию, потом в Москву…

– Я же обещал ему помочь…

– А потом, уже в больнице, все дозвониться никак не мог. Врач пытался отобрать телефон – он не отдал. И в сознании был, пока с вами не поговорил по телефону.

А после этого, сестра вышла и сказала, что он сразу потерял сознание. И теперь доктора ничего не могут понять…

– Ну, вот что, Джереми. Вы меня сейчас отвезите к себе домой. Оставите там, и возвращайтесь в больницу. Я думаю, что все будет хорошо.

– Но что это?

– Джереми, при случае – расспросите об этом брата.

– Но, Анатоль, какое отношение имеет…

– Имеет, Джереми. Поверьте мне – имеет.

Для лечения Анатолий использовал метод, опробованный на кардинале Блукбери.

Он знал, где больница, палата, место Саймона. Далее он сделал все так же, как в случае Блукбери – но лечить Саймона было гораздо легче, и поправиться он должен был быстрее – молодой организм, абсолютно здоровый до привнесения в него болезнетворных частиц…

Монасюк был настолько уверен в успехе, что даже не стал дожидаться результатов. Он закрыл на ключ дверь фермерского дома и пошел к домику, где во время уборки урожая жили сезонные рабочие – работник, открывший ему дверь, объяснил, как вызвать такси.

Остальное было делом техники – за двойное вознаграждение таксист согласился отвезти Монасюка в ближайший аэропорт, откуда рейсы совершались также и ночью.

У себе дома в Женеве Монасюк был через день, и сразу позвонил Селезневу в Москву. Селезнев сказал, что с доказательствами причастности Осиновского к истринскому происшествию проблем не будет.

– Все дело в наркотиках, – только и сказал Селезнев. – Я уже знаю, кто в курсе тогдашних дел Осиновского, и встречусь с ним.

– Тогда я буду звонить уже из Джакарты, – сказал Монасюк и повесил трубку.

Он попытался найти Николая, но ему лишь сказали, что Николай, кажется, в России, и это очень поразило Анатолия Васильевича.

Интересно, что мог делать в России Николай?

Получить индонезийскую визу удалось быстро.

Джакарта встретила его жарким солнцем. После первых морозцев Москвы это казалось не просто контрастом, а совершенно выбивало (как, наверное, любого бы) из нормальной колеи.

Поэтому Анатолий на английском языке попросил водителя такси отвезти его в самый хороший отель города. Он чувствовал себя настолько разбитым, что даже не обратил внимание на название отеля, в котором снял номер.

По пути проезжали мимо национального банка – Монасюк попросил остановиться. Все эти наваливавшиеся со всех сторон проблемы напрочь отшибли ему память – он не поинтересовался перед отлетом, как обстоят у него дела с финансами.

Индонезия – цивилизованная страна, поэтому стоило ему зайти к главному администратору – все вопросы быстро были утрясены – он перевел деньги из Швейцарии, разместил их на кредитных карточках, а часть снял наличными.

Таксист не успел даже устать от ожидания и рассердиться. Впрочем, он тоже использовал время с пользой – пока Монасюк был в банке, он сладко спал, сидя в машине и накрыв лицо форменной фуражкой.

Номер был с кондиционером, Анатолий Васильевич разделся и лег на постель. Он не собирался спать – расслабившись, он дал себе внутреннюю установку на восстановление сил и полежал с полчаса, прикрыв глаза и размышляя.

На какой-то миг он вышел в Прапространство и моментально обнаружил невдалеке, в океане, центр, излучающий Черную энергию.

Не стоит понимать это буквально. Как уже упоминалось ранее, просторы Иномирья проматерии вообще имели визуально для Анатолия Васильевича сероватый цвет со сгущениями коричневатого и темносерого фона. Но сейчас он находился по иную сторону гималайской границы, и здесь все было темнее.

Что касается Черного излучения, то новоявленный остров возле Того-Паго мог иметь ауру любого цвета – но тогда противоположная сторона Прапространства была бы для Анатолия окрашена в контрастно противоположный оттенок.

Поэтому его органы зрения восприняли, если переводить на привычные категории, центр этой части Прапространства, как черный.

Анатолий вернулся в обычный мир. Сейчас ему нужно было решать несколько иные задачи.

Итак, где-то здесь, в Джакарте, находилась Мио Неру, судьба которой интересовала его в данный момент больше всего. В отличие от японского посланца Сото, который искал живую Мио Неру, Монасюк был убежден, что Мио мертва. Именно ее смерть, скорее всего, вызвала к жизни вендетту, которая уже стоила жизни десяткам людей.

Он достал из кейса ноутбук, подключился и принялся искать файлы с информацией об обитателях местных кладбищ. Ему повезло – информация такая была, и была продублирована на интернациональном английском языке.

Включив систему поиска, Анатолий Васильевич быстро нашел то, что искал.

К сожалению, он не ошибся – Мио Неру покоилась вот уже два с половиной года на центральном мемориальном кладбище Джакарты. Номер участка и могилы был указан.

Анатолий Васильевич Монасюк стоял перед могильным камнем, который прикрывал место упокоения Мио Неру.

С окаменевшим лицом Анатолий смотрел на камень. С таким он не встречался еще не разу.

Сначала он решил, что Мио покоится вместе с матерью, но потом, когда он попросил проходящих мимо перевести на английский надписи на памятнике, сделанные на местном языке, до него «дошло», и…

У него буквально волосы встали дыбом.

Для отца, который заказывал оформления памятника, его дочь умерла дважды, и фотографий с надписями было две.

Первым было изображение красивой, похожей на подростка девушки. Она улыбалась, и чувствовалось, что при жизни она была очень милой и веселой.

С этого фото она теперь вечно будет радоваться жизни…

Надпись под этим изображением была следующей:

Здесь покоятся

М И О Н Е Р У

ЛЮБИМАЯ ДОЧЬ И УСЛАДА МОЕГО СЕРДЦА

15 мая 1940 г. – 3 августа 1957 г.

Ниже было второе изображение – тот же мастер сделал фото старой больной женщины. То, что она больна – фотограф сумел передать в своей работе. Под этим изображением было выбито:

М И О Н Е Р У

ЛЮБИМАЯ ДОЧЬ И СМЕРТЬ МОЕЙ ДУШИ

3 августа 1957 г. – 19 апреля 2005 г.

Монасюк мотнул головой, стряхивая набежавшую на глаза влагу – теперь он понял все. И ему не было стыдно за слезы.

Он вышел из ворот кладбища – как и в любой стране, здесь стоял ряд женщин, торгующих венками и просто цветами. Подойдя к ним, он спросил:

– Кто-нибудь знает английский язык?

Такие нашлись, и Монасюк спросил:

– Скажите, если умирает невинная девушка, есть какой-то особый знак, букет цветов, венок, который кладут именно ей на могилу?

– Ты имеешь ввиду девственницу?

– Да.

– Это – венок чистоты и невинности. Но это очень дорогой венок. Его плетут из свежесорванных лотосов – белых водяных лилий, и белых роз с особым ароматом.

Лотосы гибнут сразу – это знак смерти невинного существа. А запах роз привлекает внимание и призывает помнить о невинной душе, умершей в юности и так и не познавшей сладости жизни.

Господин будет заказывать такой венок?

– Да. Пусть его принесут на могилу участка 1357 на аллее Туй.

Монасюк зашел в продуктовую лавку, расположенную неподалеку – здесь нашлись и русская водка, и хлеб. А вот стеклянных стаканов – не было, и ему пришлось купить два пластмассовых.

Он попросил нарезать хлеб ломтиками – конечно, это была белая булка, а не ржаной черный хлеб, как полагалось по русскому обычаю, но все же…

Когда двое мужчин принесли большой венок, весь в белых цветах, издающих сильный аромат, Анатолий сидел возле могилы Мио Неру, бывшей, если выражаться знакомой каждому россиянину терминологией, комсомолки, студентки и наверняка – хорошей девчонки.

Перед камнем памятника стоял стаканчик водки, накрытый куском хлеба.

Венок уложили так, как принято возлагать ритуальные венки здесь, в этой стране.

Монасюк рассчитался, дал еще несколько купюр со словами: «Помяните девочку», хотя его и вряд ли поняли, да и поминают ли здесь покойных так, как в России?

Ему было все равно. Он наливал водку в свой стаканчик, пил, занюхивал хлебом и, словно бы оправдываясь, бормотал что-то, вроде «Ты прости меня. Они, конечно, подонки, и заслуживают смерти, но я по-другому не могу… Если эти три негодяя умрут – негодяем себя буду чувствовать я, потому что привык держать слово.»

Чуть позднее, уже пьяный (на жаре его моментально развезло), он говорил уже в полный голос: «Да у них судьба будет такой, что…» Что было позднее – он не помнил. Очнулся на своей постели в отеле.

Оказывается, индонезийцы, которые принесли венок, не ушли – присев на корточки поодаль, они наблюдали и ждали. И когда Анатолий уже ничего не соображал, они взяли его под руки, вывели с кладбища, нашли в кармане магнитный ключ от его номера с названием отеля и отправили в отель на такси.

На следующий день Анатолий Васильевич болел с похмелья. Он ничего не пытался предпринять – просто лежал, мучился и пытался думать. Все-таки, НЕЧТО вело его, наверное, поправляя, если он делал ошибки. Именно этот день помог ему как-то определиться с дальнейшими действиями.

Поэтому, когда наутро, уже свеженький и чувствующих себя вполне нормально, он вышел в Прапространство и попытался приблизиться к Черному острову, он не удивился, обнаружив, что способен перемещаться в Проматерии на этой стороне Иномирья с трудом, – вроде, как если человек передвигается в густом мазуте.

Монасюк испробовал разные способы. Добравшись до какого-то подводного камня, он попытался толкнуть его – это получилось, но опять же – потребовало от него больших усилий.

Вернувшись в свой мир, атомарно-материальный, он сел на кровати и принялся размышлять.

Приходилось признать, что он совершенно не готов к выполнению миссии.

Через несколько дней Анатолий Васильевич Монасюк находился на принадлежащих Испании Канарских островах, что в Атлантическом океане.

Стоя на берегу острова Тенерифе, он в бинокль внимательно обозревал океанскую ширь.

Он искал подходящую цепь островов – обязательно ненаселенных, просто – груду камней, выступающих из океанских вод, только большого размера.

Что-то там темнело впереди… Но необходимо было посмотреть поближе.

Он нанял катер и сплавал к темнеющей на горизонте гряде – это оказалось то, что нужно.

Монасюк решил использовать способ Суворова, благодаря которому воины гениального русского полководца с легкостью взяли считающуюся непобедимой турецкую крепость Измаил.

Александр Васильевич Суворов, подойдя к крепости и осмотрев гигантской высоты мощные стены, на приступ не пошел. Он установил блокаду крепости, а всю армию отвел подальше в сторону и велел построить макет стены Измаила в натуральную величину и похожей конфигурации. Затем он гонял солдат на эту стену до тех пор, пока они не научились взбираться, словно обезьяны, и моментально форсировать это препятствие.

Вот после этого он подвел полки к крепости, выбрал момент и дал команду на штурм. Часы, а не дни потребовались суворовцам, чтобы взять неприступную турецкую твердыню.

Монасюк собирался отработать последовательность действий, которая позволит ему победить Черный остров, на безжизненной гряде в Атлантическом океане.

Лежа на постели в отеле, он вышел в Прапространство и с легкостью достиг подножия самого маленького островка.

Используя свое умение ТОЛКАТЬ, находясь в Проматерии, он принялся ритмичными усилиями раскачивать каменистое основание.

Почувствовав образование волны в среде Прапространства, он добился максимальной амплитуды колебаний и моментально перенесся к следующему островку, большему по размеру. В такт достигших до него колебаний, он принялся раскачивать теперь уже второй остров.

Добившись максимальной амплитуды колебаний этого островка, он перенесся к следующему, еще большему… Затем – к следующему… и так далее.

Когда он начал раскачивать намеченный им, как прототип Черного острова, каменный монолит, ему удалось уже после нескольких толчков буквально выдавить сильными волновыми колебаниями Проматерию из структуры вещества, которое составляло основу островной породы, и остров осыпался на дно даже не обломками, а частицами пыли. Волновые колебания, которым таким способом Анатолий сумел придать огромную мощь, легко справились с намеченной им задачей.

С поверхности океана обычные люди – рыбаки, туристы, смогли увидеть, как безжизненная гряда камней начала раскачиваться, затем самый большой остров гряды рассыпался и обвалился на дно океана.

Не образовалось ощутимой океанской волны, как и прежде, светило солнце… И никто не знал, что сейчас, под ними, НЕКТО совершал действия, разумом обычных людей необъяснимые…

Монасюк знал теперь, как уничтожить остров. Но как опустить его сквозь кору океанского дня в магму?

Казалось бы, ответ прост – нужно просто пробить дыру сквозь земную кору прямо под островом, отверстие, достигающее раскаленной магмы, и тогда остров просто растает в расплаве, опустившись в него.

Мысленно найдя еще один островок, Монасюк РАЗДВОИЛСЯ, и два Анатолия одновременно ударили под остров, вглубь. Векторы силы действовали по отношению друг к другу под углом 90 градусов.

Получилось! Монасюк не ставил задачу пробить кору насквозь – остров, предварительно раскаченный, не рассыпался, а просто осел в дыру.

Сидя в кресле самолета, который летел в Индонезию, Анатолий систематизировал все, что он узнал нового и что может помочь ему решить-таки задачу.

Если честно – он уже стал уставать от проблемы, буквально давившей на психику. Но он прожил жизнь, ежедневно творя из себя мужчину, такого, каким в его представлении настоящий мужчина должен быть.

«Итак, Иномирье (или мир Прапространства) многоцветно, хотя и производит впечатление чего-то серого. Правда, мир Черного острова – темен, но и в нем можно различить сгущения и еще более темные пятна – это предметы материального, можно сказать – наружного, мира. Так как все предметы (и каменистые глыбы в том числе) имеют свое Проматериальное содержание, то он может, находясь в Иномирье, воздействовать на все материальное.

Путем воздействия на их Проматериальную составляющую.

Но если он создаст Прапространственную волну возле архипелага Того-Паго, он может вызвать катастрофу – архипелаг будет уничтожен.

Это – первая проблема»…

Анатолий Васильевич не знал – не до сводок новостей ему было – что вот уже второй день на планете внезапно прекратились все явления, имеющие характер катаклизмов – природа словно приготовилась к чему-то и ждала этого ЧЕГО-ТО.

Прекратились извержения вулканов, остановились подземные толчки в районе землетрясений, спала вода в районах наводнений. Даже Курильские сопки перестали дымиться…

«Проблема два – как „работать“ в условиях сгущенного до консистенции мазута Провещества? Ведь создаваемая волна будет тем слабее, чем гуще консистенция!»

«Чего-то я не понимаю, думал Анатолий. Ведь Анатоль говорил: „Ты все поймешь“. Что мне нужно сделать, что я еще могу использовать, чтобы покончить, наконец, с этой чертовой миссией!»

Он разозлился. На себя, на то, что именно ему приходится разгребать непонятные до конца завалы… И возможно, поэтому догадался, что он пока не использовал.

«Почему выбрали меня, успокаивась, думал он. Потому, что во мне – частица супердревней сущности. Сущности, которая явилась основой бог знает каких (и скольких) Вселенных, предшествующих и нынешней, и предыдущей. Значит – мне предстоит научиться управлять еще и этой силой.

Но это нужно осмыслить. Это необходимо попробовать. И не в Океании, а на своей, так сказать, Белой, половине Прапространства».

Тут же, не покидая здания аэропорта Джакарты, Монасюк взял билет на первый европейский авиарейс.

Глава 27-я

Прилетев в Женеву, Анатолий в аэропорту увидел встречающего его Николая. Который, между прочим, проявил предусмотрительность. Предугадав все, он, встретив одетого в легкие тропические одежды Монасюка, достал из машины и помог облачиться Анатолию Васильевичу в пальто и шляпу, затем раскрыл у него над головой зонт.

В Женеве моросил дождь.

– А ты ведь, вроде, в России? – спросил Анатолий, садясь на свое обычное заднее сидение «вольво». – Когда вернулся?

– Да два дня назад, Анатоль Васильич. Были кое-какие делишки, ну, а пока вы по всему миру носились, я как раз и управился.

Судя по улыбке, которую Монасюк увидел в зеркальце над лобовым стеклом, дела были и приятные, и завершены успешно.

– А с Селезневым в Москве ты не пересекался? – просил он.

– Нет. Да я в Москве и был-то проездом.

Машина шла медленно, разбрызгивая грязь из луж – недавно прошел сильный дождь. И вообще, судя по осени, зима в Швейцарии обещала быть сырой, промозглой и Монасюку категорически неинтересной.

И он про себя порадовался принятому решению. А решил он, как только выполнит «историческую миссию», как он иронично называл предстоящую операцию по очищению вод Индийского океана от некоего островного образования, быстренько закончить все дела в Европе и перебраться на другую сторону планеты.

Туда, где, если верить прочитанным когда-то книгам о путешественниках, царит вечная весна. Это он немного кокетничал, когда говорил Анатолю, что нет у него мечты. Просто загнал он ее глубоко-глубоко внутрь – все равно ведь не было у российского пенсионера Монасюка никакой возможности переселиться на другое полушарие…

Теперь же, когда он чувствовал какое-то внутреннее опустошение, вызванное и этим метанием «по странам и континентам», и открытиями последних дней, потерей Джоли (Господи, как больно-то стало! Как без нее быть, что вообще мир без нее?), ему казалось, что только ТАМ, на зеленом острове, в стране вечной весны он найдет какой-то пусть временный, но покой, сможет немного свыкнуться с потерями, восстановить силы.

За этими мыслями как-то незаметно преодолели путь до дома на набережной, и Анатолий, входя в открытую ему Лихтштейнером дверь, сказал, на ходу сбрасывая пальто:

– Зайдите ко мне, Александр.

В кабинете, где он принял секретаря, было чисто, тепло – котельную, как видно запустили без него. Анатолий посмотрел бумаги на столе – в основном финансовые документы и справки от Дюррематта, и сказал вошедшему с блокнотом в руке Александру:

– Найдете мне по телефону Селезнева – он в Москве. Это – прямо сейчас. Было что-то срочное?

– Нет, господин Монасюк.

– Тогда, Александр, после того, как найдете Селезнева, дозвонитесь до Дюррематта, и пусть он ждет у телефона – переговорив с Сергеем Николаевичем, я отдам нужные распоряжения по финансовым делам и еще кое-что.

– Хорошо. – Лихтштейнер вышел.

Анатолий встал, подошел к окну. Лиственные деревья парка почти все сбросили листву.

«Вот и осень заканчивается, подумал Анатолий Васильевич, глядя на голые ветки деревьев и пожухлую траву лужаек и клумб. Вот так незаметно пролетела и вся жизнь…»

Он вдруг вспомнил, что давно не звонил дочери, набрал код России, телефон в Барнауле и связь сработала с первого же раза.

– Привет, доча, как вы там? – спросил Анатолий Васильевич. – Извини, что не звонил долго – дела, я ведь тебя предупреждал перед отъездом…»

– Да ладно, пап! Как ты там управляешься?

– С трудом, доча, но вроде справляюсь. Ничего, ты не беспокойся, все будет хорошо!

– Ну и отлично. Димка по тебе скучает. У нас тоже все в порядке, не беспокойся. Борис позванивает, квартиру твою охраняем. Так что делай все дела спокойно, хорошо?

Монасюку на секунду показалось, что о его делах она осведомлена больше, чем должна бы, но мысль мелькнула – и исчезла. В кабинет зашел Лихтштейнер.

– Вы можете звонить в Москву на свою квартиру, господин Анатоль. Селезнев ждет.

– Ну, все, доча. До встречи!

– До встречи, папа! До скорой встречи!

Вновь что-то кольнуло его, но некогда было размышлять, и он споро набрал номер телефона на Котельнической. Селезнев сразу снял трубку.

– Ну, Сергей Николаевич, «со щитом, или на щите»? – знаменитой в советские времена цитатой начал он разговор.

– Со щитом, Анатолий Васильевич. – засмеялся Селезнев. – Причем все оформил в соответствии с уголовно-процессуальным кодексом – протоколы допроса, опознание по фотографиям, в общем – все «срослось». Это Осиновский был четвертым на Истре.

– Ну, хорошо. Сергей Николаевич, у меня просьба и дело.

Сначала просьба. Вы сделайте полную ксерокопию того старого уголовного дела. Приложите к нему все новые документы, а потом напишите мне справку, ну, что-то вроде обвинительного заключения по делу, компиляцию, только попроще, главное – все факты упомяните, и все доказательства приведите. Сможете сделать?

– Ну, я не следователь, но справку сделаю. Догадываюсь, кого вы с ней будете знакомить…

– Работа такая?

– Точно. Ну, это дело. А просьба в чем заключается?

– Если вы не дорожите местожительством в Женеве, то я хочу попросить вас вот о чем.

Сейчас я свяжусь с Дюррематтом, он оформит доверенность на вас на все необходимые документы в Новой Зеландии. И я хочу предложить вам и попросить вот о чем…

Сергей Николаевич Селезнев предложение Монасюка принял, после чего Анатолий встретился с Дюррематтом и попросил выполнить его распоряжения побыстрее – уложиться в несколько дней, чтобы Монасюк мог успеть до отъезда подписать все документы.

Далее Анатолий Васильевич попросил Марту подавать ужин, поел не спеша, потом почитал газету, в которой наткнулся на сообщение о «таинственном исчезновении в Лондоне известного русского миллионера-эмигранта», хмыкнул, сложил газету и отправился в тренажерный зал.

Пора было приступать к главному.

Он очнулся через час, мокрый от пота, с мыслью: «А что будет, если мне так и не удастся овладеть секретом – как можно разбудить осколок этой самой сверхдревней сущности??»

Как он не пытался, ничего не получалось. Ни высказанное желание, ни попытки найти место в своем теле, где находится ЭТО – результата не было.

Если бы Анатоль не сказал ему, что в нем присутствует нечто очень и очень древнее, он никогда даже не заподозрил бы этого – если в нем что-то и было, пока оно ничем не желало себя проявлять.

Приходилось признать – он по-прежнему все еще не готов к главной схватке в Иномирье.

Впрочем, время у него было. Нужно было просто ПОНЯТЬ. Как там говорил Анатоль? Когда разговор шел о том, что необходимо оба осколка древних полюсов-центров предыдущей Вселенной опустить в магму? «Это может только тот, кто сильнее их обоих. Это – ты, потому что в тебе частица древнейшей Сущности»…

Может быть, уже то, что в нем есть НЕЧТО очень древнее, уже делает его неуязвимым? Но как можно рассчитывать на это?

Нет, нужно было думать, думать и думать…

Было уже около 23-х часов, но Анатолий Васильевич знал, что Лихтштейнер принципиально не ложится в постель раньше полуночи – на случай, если понадобится хозяину.

Монасюк вызвал его.

– Александр, – сказал он. – Завтра с утра закажите мне билет на самолет до Джакарты, сегодня у нас 28-е ноября? Значит, на 2-е декабря!

– Хорошо, господин Анатоль.

Монасюк чувствовал, что устал. И собрался просто побродить с палкой в руках в предгорьях по альпийскому сырому осеннему лесу, так не похожему на сосновый бор, который рос в окрестностях его Барнаула и трава которого по утрам в ноябре всегда уже покрывает морозная изморось…

Нужно было просто остаться одному и хорошенько еще раз продумать все. Именно так – просто побродить, подумать…

Может, и так. А может быть, он просто чувствовал, что не скоро увидит Альпы, знаменитые ели, прекрасные даже осенью луга… И хотел попрощаться с ними?

Кто знает?..

А в Робертсвиле в это время года царила жара. Спасали лишь океанские бризы, которые несли с собой и прохладу, и влагу.

Но этот год был в Робертсвиле необычным – вот уже который день городская набережная не пустела ни днем, ни ночью. Одни люди сменяли других, но и те, и другие словно бы ждали чего-то, пристально вглядываясь в слепящую из-за солнечных бликов зеркально-гладкую океанскую ширь.

Каладжи Неру не уходил с набережной. Он снял недалеко от берега комнату в пансионате, но появлялся в ней только изредка, когда чувствовал, что уже не стоит на ногах от усталости. Тогда он приходил, забывался коротким сном, вставал и вновь шел на берег.

В отличие от других, он знал, что высматривает. Он смотрел на виднеющиеся вдали торчащие над поверхностью воды вершины острова, на котором священнодействовал нанятый им колдун.

Каладжи Неру и сам не знал, чего ждет. Он просто чувствовал, что то, что совершили они с Туси Кхрна, не могло закончиться просто так.

Что-то произойдет.

И Каладжи ждал.

Он не знал также, что в номере отеля, который располагался на склоне горы, почти на окраине города, вот уже который день находился приплывший с острова Рождества на пароме Монасюк.

Все эти дни Анатолий очень осторожно сверхсущностной частью сознания обследовал окрестности.

Он путешествовал по океанскому дну, он проникал сознанием вглубь земной коры.

Понятно было, почему остров несколько лет назад поднялся именно в этом месте – глубина залегания слоя магмы здесь не превышала трех километров.

Он нашел уже три подводных горы, которые можно было раскачать и, создав Прапространственную волну, направить ее на основание Черного острова, по-прежнему в глазах Анатолия как бы окутанного черной аурой – пеленой черноты.

Конечно же, хотя и с трудом, но Монасюк побывал и на самом острове, и внутри него.

На острове находился один человек, который, судя по движениям, совершал некие культовые действия. Сам источник Древней Сущности, который необходимо было погрузить в магму, находился прямо в стене пещеры и являлся частью базальта, из которого состояла стена. Но он казался погруженным в сон…

Однако было здесь, и внутри человека, и внутри окружающей его Проматерии НЕЧТО, что Анатолий никак не мог определить и что вполне могло представлять опасность.

Именно это нечто и заставляло его оттягивать начало удара по острову – это, а также трудность продвижения в среде Проматерии вокруг острова – как уже говорилось, продвижение напоминало продирание в плотной среде мазута.

Он видел наяву и ощущал в среде Прапространства людей на набережной. Скорее всего, неясное их беспокойство и было результатом его вкрадчивого блуждания в среде, в которой они жили.

Как-то, наверное, они чувствовали его присутствие.

Немного времени потребовалось ему, чтобы узнать среди зевак набережной Каладжи Неру.

Как бы то ни было, день за днем он прощупывал окрестности Прапространства, пытаясь найти хоть что-то, что он мог бы использовать для уничтожения Черного острова. А ночами спал «вполглаза» – мешала жара и нерешенная проблема, которая билась в голове и решение которой никак не давалась в руки.

Один раз он даже додумался до использования корабля с взрывчаткой – такое судно как раз проходило в океане неподалеку. А что – затопить возле острова и взорвать груз!

Но когда он представил себе и пространственную, и Прапространственную волны, наложившиеся друг на друга после взрыва и удар, который почувствует не только материальная составляющая острова, но и он, Анатолий, то передернул плечами: «Бр-р-р! Разнесет в клочки!»

Опять-таки – это не решало проблемы – как погрузить остров с содержимым в слой магмы?

Однажды ночью, когда он никак не мог уснуть, ему пришла в голову невероятная идея. Раз ему здесь мешает действовать повышенная плотность Проматерии, нужно использовать именно степень плотности.

Ведь он может собрать всю Проматерию из окружающего остров пространства в некое плотное образование, вроде кулака, и раздавить остров! А после этого продавить кору и «вдавить» кулаком Проматерии остатки вместе с осколками древней Прасущности в глубинный расплав!

Поначалу идея показалась ему бредовой и он отбросил ее, как до этого отбрасывал подобные идеи, приходившие в нему в голову десятками.

Но утром, вновь ощупывая сознанием основание Черного острова, он припомнил ночные мысли и теперь идея казалась ему вполне осуществимой.

Действительно, почему нет? Главное, собрать достаточное количество Проматерии и сначала одним ударом уничтожить остров, а затем, сгруппировав, сжав Проматерию в некое подобие кулака, вдавить остатки вглубь, сквозь земную кору.

Плотность морской воды была высока, содержание в ней Проматериальной составляющей, соответственно, тоже, и Анатолий начал «сгонять» Проматерию, сгущая Прапространство вокруг острова.

Ничего этого жители Робертсвиля не увидели, они лишь почувствовали некое беспокойство, неприятное ощущение, сродни ощущению, испытываемому человеком перед грозой.

Между тем Монасюк окутывал остров все плотнее, сгущая Проматерию, расширяя толщину Прапространства, которое должно было раздавить остров.

При подобной плотности вещества достаточно будет одного толчка – это вызовет нарушение структуры Проматериальной составляющей горной породы и остров просто осыплется на дно.

Так бы и получилось. Но Анатолий не был солдатом, и азов ведения боевых действий не знал.

А хороший солдат постоянно держит в уме не один, а все важные для района боя факторы. Анатолий забыл о некоем существе, которое находилось в пещере и которое он идентифицировать не смог, но верно определил его, как представляющего опасность.

Черный камень Силы по-прежнему дремал. Но черный бог вуду почувствовал опасность.

Он разбудил камень, и тот ударил энергетической волной в сторону, откуда исходила опасность.

Анатолий вдруг почувствовал, что Проматерия, которую он собирал со всех сторон, которой он окутывал остров, вдруг начала давить на него самого.

С огромной силой Проматерия двинула, убыстряя скорость, теперь уже ОТ ОСТРОВА, и сознание Монасюка, не успевшего приготовиться к опасности, оказалось в среде Прапространства сначала просто придавленным, а затем и раздавленным слоями Проматерии.

Анатолий попытался раздвоиться – но теперь умирали под тяжестью Провещества обе половины его сознания.

На набережной Робертсвиля земля начала ходить ходуном. Люди подумали, что началось землетрясение, и побежали в разные стороны.

Держась за ствол молоденькой пальмы, на месте остался лишь Каладжи Неру.

Анатолий Васильевич Монасюк умирал. Атомарная материя, состоящая из двух составляющих структур – материальной и доматериальной, теряла первичную основу. Клетки тела Анатолия из-за этого утрачивали возможность нормального функционирования.

«Вот и все», подумал Анатолий, умирая.

И вдруг где-то в глубине его тела ожило НЕЧТО. В сознании Анатолия загорелась искорка, его мозг оживился, искорка превратилась в пламя, которая понеслось в среде Прапространства во все стороны.

Волнами пошла, разламываясь, брусчатка набережной Робертсвиля, маяк, стоящий на правой стороне набережной, обрушился.

В центре города рухнула церковь. Дали трещины стены зданий мэрии и нескольких многоэтажек, которые были расположены у побережья океана.

В зарослях вокруг города загомонили птицы, они черной тучей поднялись над островами архипелага и закружили над ним.

Сражение же в Иномирье продолжалось. Впрочем, назвать это сражением было бы большим преувеличением.

Пламя (так виделась сознанию Монасюка сверхдревняя ожившая в нем Сущность) действовало само по себе. Оно взрезало кору планеты под островом, и ничего не изменяя в материальной составляющей горных пород, открыло гигантское отверстие, светящееся внизу алым, и в это отверстие вместе с потоком океанской воды провалилась Проматерия вместе с древним Черным осколком, а сам Черный остров, осыпавшись мелкими частицами, закрыл проем. Никто не услышал отчаянного вопля незадачливого жреца вуду. Черный демон также издал неслышный крик и рванул кверху.

Встающие на ноги немногие робертсвильцы, которые не успели убежать, смогли увидеть, как над исчезнувшим моментально островом в океане сомкнулись океанские воды, потом в этом месте вздулся огромный пузырь, вдруг лопнувший паром со звуком «Пуф-ф-ф!!!».

И не было волны, сродни цунами, просто из воды вдруг вырвался некий темный силуэт, который улетел в небо и исчез там.

На этом для жителей Робертсвиля закончился битва, которую они наблюдали. Не зная, что это и был Армагеддон – сражение сил Светлых и сил Темных.

Но в Иномирье еще ничто не закончилось.

Демон вырвался в космос и торжествующе беззвучно захохотал. Монасюк, который к этому моменту пришел в себя, сознание которого вполне восстановилось, отреагировал мгновенно.

Он овладел пролетающим невдалеке астероидом и изменил орбиту его движения. И ничего не подозревающий, опьяневший от чувства победы демон врезался прямо в астероид, соединившись с Проматериальной составляющей космического камня.

Они оба тут же рассыпались в пыль.

В космосе нет звуков, поэтому все произошло беззвучно – просто летел камень, и вдруг дальше полетел уже сгусток космической пыли…

Монасюк очнулся и некоторое время просто лежал на мокрой от пота простыне постели, сбившейся комками. Потом стал анализировать свое физическое состояние и прислушиваться к внутренним ощущениям.

Была усталость, огромная, выматывающая усталость. Не хотелось ни шевелиться, ни просто думать. И все-таки он сумел ощутить в себе нечто новое.

Он изменялся.

Где-то в центре мозга, в проматериальной составляющей белого мозгового вещества теперь как бы тлел огонек. Искорка, которая никак не мешала ему, но напоминала отныне о его новом состоянии, новых возможностях организма и новых силах, которыми он обладал. А также о том, что эти силы, по большому счету, принадлежат не только ему.

Анатолий Васильевич Монасюк встал, зачем-то тщательно поправил простыню, и вышел из номера.

Он счастливо сощурил глаза из-за яркого тропического солнца и засмеялся.

Он победил. Точнее, они победили.

Анатолий пошел по улочке, отмечая про себя, что разрушений почти нет. Но ближе к набережной изменений было больше. Увидев развалины церкви, по которым бродили люди, он поморщился.

На набережной, сплошь изуродованной переломанной брусчаткой, без дела стоял лишь один человек.

Держась рукой за ствол молодого деревца, он, не отрываясь, смотрел вдаль – он словно по-прежнему видел остров, исчезнувший в огненной бездне.

– Господин Неру, – Анатолий тронул старика за плечо. – Я – Монасюк.

– Я знаю, – не оборачиваясь, ответил Каладжи. – Вы сделали все правильно – я говорил колдуну, что то, что делаем мы, нужно прекратить.

– Он уже никому не сделает зла, – сказал Монасюк. – Но я хотел сказать вам другое.

Я понимаю, ваша утрата – безмерна. Понимаю, потому что сам испытываю тяжесть утраты. И я не буду говорить вам слов соболезнования – это бесполезно и просто глупо. Нет утешения пережитому вами. Но мне хочется, чтобы вы знали – я был на могиле вашей дочери и возложил венок чистоты и невинности.

Это все, что я могу сделать для Мио и для вас. Простите меня.

Каладжи медленно повернул голову и посмотрел Анатолию прямо в глаза. Его иссеченное морщинами коричневое лицо ничего не выражало.

– За что вы просите прощения?

– За то, что мне предстоит сделать.

– Что ж, вы доказали, что боретесь с большим злом. Даже если то, что вы собираетесь сделать, и нельзя отнести к добрым делам, я заранее прощаю вас.

– Спасибо… – Анатолий бережно пожал морщинистую руку.

На другом конце планеты, в холодных Альпах, в недавно еще прекрасной Изумрудной долине вновь случился катаклизм – небольшое землетрясения, в результате которого небольшая скала ушла под землю.

Конечно, никто не мог увидеть, что этот кусок гор провалился прямо в слой магмы и растворился в ней.

А на всей планете после этого начали возобновляться естественные процессы: задымили курильские сопки, начались кое-где проливные дожди, земля затряслась в местах разломов коры…

Одним словом, на планете восстанавливалось Равновесие.

Глава 28-я

В свой женевский дом Анатолий Васильевич попал через три дня. И пусть кто-то не поверит, но эти три дня Анатолий вместе со всеми робертсвильцами своими руками разбирал завалы, спасая людей.

А когда в небольшом местном банке был открыт благотворительный счет для помощи пострадавшим от землетрясения, он анонимно вместе с другими перечислил на него некоторую сумму денег.

Все-таки простые люди не должны страдать из-за схваток высших сил.

Женевский дом поразил его своей какой-то неустроенностью. Он не сразу понял, в чем дело, а потом до него дошло – он не видел знакомых лиц – не было штата его людей.

Дверь открыл какой-то мужчина, он же принял пальто и шляпу и спросил, будет ли господин обедать дома?

Монасюк быстрым шагом поднялся в кабинет и позвонил Дюррематту – тот сказал, что вся его прислуга, включая садовника и даже рабочего котельной, с которыми он так и не познакомился, изъявили желание служить господину на новом месте.

– Господин Монасюк! Мне пришлось потратить много сил, чтобы оформить сразу столько виз, причем бессрочных, на въезд и проживание в Новой Зеландии. Пришлось оформлять решение швейцарского конфедерального суда! – возмущенно-сдержанно говорил в трубку его юрист. – Организация ускоренного строительства жилых помещений в Новой Зелендии для прислуги, да что говорить – чего стоило срочная транспортировка в такую даль вашего автомобиля! Но на этой настаивал ваш водитель! При поддержке Селезнева, которому вы дали доверенность на ведение всех дел! Люди же, которые сейчас работают у вас в доме – это временный штат, предназначенный для поддержания недвижимости в порядке на время вашего отсутствия…

– Ну, хорошо! – сказал Анатолий Васильевич. – Как наши финансовые дела?

– Прекрасно! Ваш банк увеличил учетную ставку, так что теперь доход ваш намного выше!

Да, вот еще! На ваш счет поступил перевод 5 миллионов долларов из Ватиканского банка. Какие распоряжения относительно этих денег?

– Свяжитесь в Москве по телефону… сейчас, я продиктую. вот… с Еленой Алиной. Узнайте ее банковский счет и переведите от моего имени полтора миллиона долларов.

А один миллион переведите на благотворительный счет Робертсвильского банка – это архипелаг Того-Паго, в районе острова Рождества.

– Я знаю, в новостях передавали о землетрясении на основном острове архипелага. Сообщить им о вас?

– Нет, это – анонимный взнос.

– Хорошо, Анатоль.

– Ну, вот и прекрасно. Продолжайте заниматься моими делами, сколько бы я не отсутствовал. Я свяжусь с вами позже.

– Всего вам хорошего, господин Монасюк!

– Ну, и вам того же!

«Значит, его не просто ждали в стране мечты. Ребята постарались создать максимум удобств и доставить ему максимальную радость. Какие же все-таки они молодцы, думал Анатолий. Вот только… Где ты сейчас, счастье мое?»

«Я обрел новую частицу мозга, но потерял большую часть сердца… подумал он, вставая и подходя к окну. И неизвестно, что для меня важнее».

Но пора вернуться к нашим основным героям.

В отдельных больничных палатах, далеко друг от друга, лежали Гилмори Бейтс и Сейдзе Сото. Врачи не могли поставить диагноз ни тому, ни другому. В любом случае, жизнь их поддерживалась лишь путем работы многочисленных аппаратов искусственной жизнедеятельности, к которым они были подключены.

А вот Павел Абрамович Осиновский умирал, жизнедеятельность его не поддерживали никто и ничто, так как Паша Осиновский скрывался от невидимого врага в охотничьем домике в горах Шотландии.

Сюда он приехал сразу же, как только решил скрыться из Лондона. Запасся продуктами и задумал отсидеться.

Но от проклятия вуду спастись нельзя. Если оно знает, кого поразить, оно обязательно поразит жертву.

Паша оставался жив лишь потому, что в соответствии с действием принципа соразмерности вины и наказания, болезнь его протекала не столь стремительно, как у остальных, но финал все равно был бы один – смерть!

Монасюк, по привычке пристроясь на деревянном полу тренажерного зала, быстро отыскал всех троих в просторах Иномирья.

Кто бы только знал, с каким наслаждением он дал бы умереть этой троице! У него перед глазами все время стоял могибльный камень с двумя изображениями одной и той же женщины.

Но не мог. Обещание, данное им, нужно было выполнять.

И он вошел в Проматериальную составляющую сразу трех тел – теперь он легко мог делать даже это.

Сконцентрировав сознание на обнаружении болезнетворных частиц в их организмах, вызванных к жизни колдовством Туси Кхрна, он легким усилием воли уничтожил их – после смерти колдуна, который не мог подпитывать своими ритуальными действами вредоносные частицы, они были слабы и сразу же растворились бесследно среди здоровых клеток.

Теперь всем троим потребуется всего несколько дней для полного выздоровления.

Анатолий вернулся назад, еще некоторое время по привычке полежал на полу, потом немного поплавал в бассейне. И вдруг ему пришла в голову мысль – а почему бы ему самому не попытаться найти Джолианну? Как ее фамилия… французская, незапоминающаяся, Сергей Селезнев называл – Торту… как-то так…

Он пулей вылетел из бассейна и побежал на второй этаж в кабинет, как был – голый, на ходу вытираясь махровым огромным полотенцем. Да, вот запись в блокноте – ТОРТЕУАР! Ну конечно, Джолианна Тортеуар! Из городка Верни, во Франции…

Решено! Сегодня – отдых, а завтра с утра – начнем поиски. Эх, Селезнева нет! «Такая работа, такая работа!»

Он начал названивать по телефонам – сотовый был отключен, а по остальным либо отвечали, что не знают, где мистер Селезнев, либо вызовы не проходили.

Парадоксально, но номеров телефонов своего дома в Новой Зеландии Монасюк не знал!

А впрочем… Нужно было убить несколько дней, так что лучшего способа, чем сыскная работа, не бывает. Охотник пошел по следу!

Анатолий радостно засмеялся. И набрал номер телефона дочери.

Ответ телефонного оператора его озадачил:

– Телефон временно снят с обслуживания! Телефон временно снят с обслуживания! Телефон…

Что за черт! Оксана что, поменяла квартиру? Странно…

Машинально набрал казахстанский номер. Ему ответил дядин голос, и Анатолий немного поговорил с ним. Он успокоил старика, пообещав теперь уже скоро обязательно приехать к нему в гости.

Кухарки у него теперь не было, так что пришлось вызвать такси и съездить поужинать в ресторан, где Анатолий Васильевич позволил себе выпить бутылку хорошего красного вина.

Вернувшись, он поднялся в зал, включил DVD-аппаратуру и телевизор и, откинувшись в кресле, стал слушать льющиеся с экрана любимые песни.

Но что это?

Он открыл глаза – с экрана пел Михаил Круг.

«Я ЖДУ ТЕБЯ, КОГДА ТЫ УЕЗЖАЕШЬ,

ОБИДЫ ЗАБЫВАЮ ДЕНЬ ЗА ДНЕМ, – густой баритон заполнил зал. В такт голосу басы низкими ударами сотрясли пол.

Как давно это, кажется было – он, Джоли, и эти слова…

«А Я ПО ПИСЬМАМ ВИЖУ, КАК СКУЧАЕШЬ,

И СОЗНАЕШЬ, ЧТО ЗНАЧИТ – БЫТЬ ВДВОЕМ, – отвечал Кругу мягкий женский голос.

То, что произошло в этот момент, возможно, вызвал легкий хмель от вина, а может быть – это явилось результатом всего пережитого Монасюком за полгода.

Слезы вдруг выступили на глазах Анатолия. Он старался проглотить комок в горле, и не мог. Все пережитое им – схватка в Иномирье, смерть и воскрешение, могила с фотографией милой смеющейся девочки – все смешалось в нем в этот миг.

«ТАК ХОЧЕТСЯ К ТЕБЕ! Я ТАК ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, КОГДА ТЫ ДАЛЕКО!

И ОДИНОКИМ ВЕЧЕРОМ ВДРУГ СПУСТИТСЯ НА ПЛЕЧИ НАМ

ПЕЧАЛЬ ДУШИ, КОГДА ТЫ ДАЛЕКО…

Он встряхнул головой, стряхивая слезы. Наверное, именно с ними этаким надрывом души уходило из него сейчас все, что было им пережито, выстрадано, СЛОМАНО за последние несколько месяцев.

Постепенно он успокаивался, ему стало легко и почему-то так светло на душе, что он даже стал подпевать:

«А ГДЕ-ТО ТАМ, КОГДА ПРИХОДИТ ВЕЧЕР,

ЗАПЛАКАННАЯ, МОКРАЯ ОТ СЛЕЗ – пел Круг.

«Я МЫСЛЕННО БЕГУ К ТЕБЕ НАВСТРЕЧУ

С ПРЕКРАСНЫМ, КАК АПРЕЛЬ, БУКЕТОМ РОЗ… – вторили ему солистка и Анатолий Васильевич Монасюк.

Утром он нанял на несколько дней автомобиль с водителем и начал частный сыск.

На бывшем месте работы Джолианны (Женевская фирма, фактически принадлежащая Осиновскому) ему сказали, что они получили уведомление, что мадемуазель Тортеуар живет и работает во Франции, в городе Верни. Туда они и переслали все необходимые документы.

Уже вечером следующего дня автомобиль с Монасюком въезжал в Верни – маленький городок недалеко от границы. Поэтому получить необходимые сведения удалось быстро – еще ночь не наступила, как Монасюк беседовал с квартирной хозяйкой Джолианны.

– Месье опоздал. Дней десять назад мадемуазель Тортеуар с дочерью съехали с квартиры.

– Но – куда?

– Месье, я не знаю. Поздно вечером мадемуазель позвонили, и она тут же собрала вещи. Ночью за ними пришла машина, я даже не могу сказать, что видела водителя!

– Но как я мог бы их разыскать?

– Не знаю. Ее комната свободна, она оплачена до конца года, вы можете переночевать и завтра попробовать поговорить с ее подругами на работе. Она работала психологом в местном приюте.

Никто из подруг и знакомых ничего сообщить Анатолию не смог.

Джолианна, внезапно уехав, не оставила ни телефона, ни адреса. Таким образом, ниточка оборвалась.

Что ж, думал Монасюк, подремывая на заднем сидении машины, которая сквозь зимний дождь несла его назад в Женеву. Значит, не судьба! Пока – не судьба!

Он был уже совершенно спокоен. Он убеждал себя, что просто обязан быть спокойным перед тем, что ему предстояло сделать.

Оставалось весьма неприятное дельце – последняя встреча с троицей нанимателей. А после этого можно будет пустить по следу Селезнева… И кстати, где он? Где материалы, которые он просил Селезнева приготовить?

Анатолий Васильевич еще раз попробовал разыскать своего детектива по телефонам – не удалось.

Тогда он сделал то, что следовало сделать сразу – он нашел в ящике стола ключ от сейфа и, открыв дверцу, обнаружил на первой же полке папку с надписью УГОЛОВНОЕ ДЕЛО.

Это, конечно, была не сама архивная папка, а всего лишь хорошая копия. Открыв, он перелистал документы, прочитал справку, написанную Сергеем Николаевичем – что ж, можно было назначать встречу.

Секретаря у него теперь не было, так что пришлось самому дозваниваться и до Токио, и до Нью-Йорка, и до Лондона.

И удачно – даже Осиновский вернулся из добровольной ссылки, обитал вновь в своей лондонской квартире и оказался дома.

Анатолий Васильевич Монасюк сообщил всем троим, что им надлежит быть у него в его доме в Женеве послезавтра, к 12 часам по местному времени, и никакие причины не должны помешать всем троим принять его приглашение и, не опаздывая, прибыть на встречу.

Речь идет об окончательном расчете.

Ни у одного из приглашенных энтузиазма в голосе не было, по этой причине, а также зная особую скользкость Осиновского, Монасюк сказал каждому, что если они не приедут – он не отвечает, если рецидив недавней ЖУТКОЙ болезни станет вдруг неизбежным.

Ровно в 12 часов четверо мужчин находились в кабинете Монасюка.

Анатолий Васильевич сидел за своим столом, остальные трое разместились полукругом в креслах перед ним.

На лицах всех троих еще читались следы болезни, но Монасюк знал, что они – уже здоровы, разве что нужно будет каждому поднабраться сил.

– Ну что ж, господа, подведем черту под нашими отношениями.

Для начала хочу сказать – я считал, что попал в Иномирье после встречи со своим двойником – головой Анатолем. Но теперь я понимаю, что попал в Иномирье раньше, когда судьба свела меня с вами.

Но – по-порядку.

Не смотря на ваш официальный отказ от моих услуг я, в силу данного вам слова и из-за полученных от вас денег, вашу просьбу все-таки выполнил до конца.

Итак, я еще раз спрашиваю вас – в чем причина столь изощренной мести? Вы знаете эту причину, и будет лучше, если вы сами расскажете о ней.

– Что такое? Что такое, я вас спрашиваю? – суетливо зачастил Осиновский. – Сколько можно говорить – мы не знаем причины!

Монасюк хмуро улыбнулся.

– Причина – как раз в вас, Павел Абрамович. Это вы проявили свойственную вам инициативу. А эти двое – результат вашей инициативы.

Хорошо. Я расскажу вам историю одного преступления. Срок ему – ровно полвека.

В 1957 году в Москву на фестиваль молодежи и студентов съехались молодые люди со всего мира. Фестиваль проходил 15 дней, но не все пробыли в Москве эти две недели – двое уже 3 августа спешно, обманом выманив паспорта у руководителей групп, вылетели на родину.

Это были студент из США Гилмори Бейтс и студент из Токио Сейдзе Сото.

Было вам тогда по 18 лет, вы закончили первый курс колледжа, и когда приехали в Москву – судьба свела вас со студенткой из Джакарты Мио Неру и советским студентом Осиновским…

Услышав имя Мио, японец и американец побледнели, как смерть. Анатолию даже показалось, что они вот-вот грохнутся в обморок, но ему не было их жаль.

Что касается Павла Абрамовича Осиновского, то он подскочил в кресле, потом вскочил на ноги и закричал фальцетом:

– Что за инсинуации? Я сейчас же ухожу отсюда!

– А ну сядь! – громко и тяжело сказал Монасюк. – Или я раздавлю твое гнилое сердце прямо здесь! Ты ведь знаешь, что я это могу! Ты же все время интересовался моими способностями, не забыл Джолианну Тортеуар?

Осиновский, выпучив глаза, рухнул в кресло.

– В Москве мне пришлось проделать это с четырьмя подонками – умерли на месте, не пикнули! И знаешь, Паша? – Монасюк, в свою очередь, соскочил со своего кресла, обежал стол и, наклонившись к Осиновскому, прошипел ему прямо в ухо: – Меня ну ни капельки не мучают угрызения совести.

Так что сиди и слушай! – уже успокаиваясь, продолжал он, возвращаясь на свое место.

Он заглянул в справку Селезнева.

– Итак… Сейдзе Сото был красивым парнем, и очень понравился Мио Неру. Осиновский познакомился с Мио в ЦК ВЛКСМ, он тоже был комсомольцем, как и она, – так он попал в их компанию, к которой вскоре прибился и американец Гил Бейтс.

Вместе компания гуляла по Москве, посещала концерты, в общем – досуг был у всех общий. 2 августа договорились поехать покупаться и позагорать на Истринское водохранилище – у семейства Осиновских был автомобиль «Москвич», а Паша как раз получил права.

Выехали затемно, с рассветом были на берегу, расположились, распаковали провизию, открыли бутылки с лимонадом…

Ни вы, Гил, ни вы, Сейдзе, не знали, что в лимонад Паша подмешал ЛСД – входивший в моду на Западе наркотик, который, кстати, студенты-химики и открыли – получают ЛСД из вредителя – спорыньи ржи.

– Это ложь! – заявил Осиновский, Монасюк мысленно коснулся рукой его сердца – и Павел Абрамович затих, выпучив глаза и хватаясь рукой за грудь.

– Это правда, Паша! Вот показания твоего дружка Яши Велеха, одногруппника, который помогал тебе изготавливать ЛСД. А вот – Миши Струминского, соседа, который давал тебе журнал со статьей о новом наркотике.

Ну, и главное доказательство – уже через месяц ты учился не на химико-технологическом факультете, а на физмате, куда спешно перевелся. И знаешь, что интересно? в архиве сохранилось заявление в ректорат МГУ с просьбой о переводе… от 4 августа 1957 года.

Анатолий полистал документы дела.

– Я не буду говорить вам подробности, приводить доказательства, потому что и у вас, Гил, и у вас, Сото-сан, ума поболе, чем у Паши Осиновского, и вы оспаривать ничего не будете.

Так вот, ЛСД – препарат новый, известен был тогда больше по слухам. Осиновскому нужно было наркотик на ком-то попробовать. Но он, я так думаю, по незнанию и не совсем то изготовил, что собирался, и с дозой переборщил.

Думаю, лимонад достался мальчикам, так как накануне вы выпивали, ну, а Мио спиртного не употребляла. Так что жажда с утра мучила лишь вас троих. Ну, Паша, понятно, пил из своей бутылки. А теперь вопрос – как быстро подействовал наркотик?

Бейтс и Сото переглянулись.

– Через пять минут… – хриплым голосом сказал японец и откашлялся. – Если бы не это…

– Вопрос второй – вы помните, что творили?

Два старика опустили головы. И молчали.

– А ты… – сквозь зубы, шипящим голосом продолжал Монасюк, обращаясь к Осиновскому, – стоял и смотрел, сволочь!

– Да вы что! – на Осиновском лица не было, но чувствовалось, что он не врал. – Я пытался оттащить, но ведь их двое… Потом меня по голове ударили бутылкой, я вообще ничего сделать не мог…

– Но соображения, Павел Абрамович, ты не утратил… – вновь успокаиваясь, сказал Анатолий. Он собрал бумаги в папку, аккуратно подравнял их и закрыл обложку. – Ну, что вы делали с девочкой, почти ребенком – ни рассказывать, ни показывать фотографии я не буду…

Потом вы собрали все, что могло послужить доказательством вашего пребывания там – бутылки с отпечатками пальцев, обрывки газет с названиями и датами, ну, и прочее.

– Это все делал Осиновский, – пробормотал Бейтс. – Когда мы пришли в себя – мы ужаснулись – тело, кровь, обрывки одежды… Ну, а Павел как раз собирал все в багажник…

– А почему вы не увезли девочку в больницу?

– Так Павел сказал, что она мертвая… – Сото сглотнул комок в горле. – Она была вся в крови, не двигалась. Да мы подойти к ней побоялись!

– А вот сейчас я скажу то, что, увы, недоказуемо. Думаю, ты, Осиновский, знал, что она живая.

Но ты знал также, что твои дружки сядут в самолет – и фьюить! Улетят. Договоров о взаимной выдаче преступников у нас ни с США, ни с Японией не было. Следовательно, сидеть-то тебе одному! А полетит под откос твоя молодая жизнь… Тогда ведь могли и по максимуму – 25 лет тебе определить, Паша! Дело-то – политическое!

Ладно… Пятьдесят лет все-таки прошло…

Вопрос ко всем – кто придумал, как выманить паспорта, чтобы можно было срочно улететь на родину?

Сото кивнул в сторону Осиновского:

– Он. У нас после лимонада голова плохо соображала.

– Ну, и на машине своей вас отвез в аэропорт, проводил, верно?

Оба кивнули.

– Это ему убедиться нужно было, что вы – улетели. Истринская милиция опоздала всего на пару дней – вас, конечно, вычислили, но допросить не смогли – вы были уже дома…

А наутро он пошел с заявлением о переводе на другой факультет. И – концы в воду, даже если бы через какое-то время и заподозрили, что дело как-то связано с химическими технологиями, кто бы мог его разыскать? А, Паша?

Тишина стояла мертвая. Да и что тут скажешь?

– Ладно. Последнее, что я хочу сказать. Я был на могиле Мио, она так и состарилась в психиатрической больнице. Умерла два с половиной года назад. Но, очевидно, пришла в себя ненадолго перед смертью и назвала два имени – тебя, Паша, она не назвала. Ты же ни насиловал ее в зверской форме, ты даже пытался защитить… Поэтому и жуткие сны видели лишь двое из вас.

От себя я венок на могилу девочки положил. Да, а ее отец ведь вас фактически простил. Он хотел остановить колдуна, который собрался вас убить, но не смог. Это пришлось делать уже мне.

Осиновский! А ты чего хотел? Власти? Так ведь если человек получает абсолютную власть, рано или поздно он становится негодяем – в истории полно примеров этому! Впрочем, чтобы стать негодяем, тебе-то и власть не понадобилась…

Монасюк встал.

– Я выполнил обещание – защитить вас и спасти от смерти. Так что полученные от вас деньги я отработал. Мы в расчете.

А вас мне жаль. Жизнь свою вы прожили в страхе, и хотя стали богачами, что ждет вас?

Вы, Сото, рано или поздно умрете от руки своего племянника, которого очень любите и которому доверяете.

А вы, Бейтс, скорее всего после смерти так и не увидите, как ваша империя развалится – ее растащит по кусочкам. Саймон, я думаю, все-таки выберет фермерскую жизнь.

Ну, а такие авантюристы, как ты, Паша, никогда не умирают в своей постели от старости. И знаешь, это очень правильно!

Осиновский, Сото и Бейтс, завозились, вставая с кресел. Монасюк пошел к двери. Дернувшемуся к нему Бейтсу он сказал:

– Не стоит, руки я никому из вас не подам!

– Но за что вы так ненавидите нас? – с болью в голосе спросил Бейтс. – Мы ведь не понимали, что делали!

Монасюк сощурился:

– За то, что вы бросили ее там, в кустах. И не вернулись, когда пришли в себя.

За то, что воровски, украдкой сбежали из Москвы, вместо того, чтобы прийти в милицию.

И за то, что из-за вас она 47 лет прожила, находясь в ступоре и состарилась в психиатрической больнице. А ее отец так и не оправился от потери дочери. Достаточно?

Все трое молчали, опустив головы.

В дверях, обернувшись, Анатолий Васильевич добавил:

– Я положил на могилу Мио Неру особенный венок. Венок невинности и чистоты – он предназначен для умерших девственниц.

И, вот еще что! Никогда не обращайтесь ко мне больше! Слышите? Ни-ког-да!

Монасюк вышел.

Он не хотел видеть, как эти будут уходить.

Глава 29-я

Каладжи Неру умер через две недели после событий на архипелаге Того-Паго. Согласно воле Неру, его похоронили рядом с любимой дочерью на Центральном мемориальном кладбище Джакарты.

Тем временем приближалось Рождество 2007 года.

Анатолий Васильевич Монасюк сидел на берегу, в шезлонге, прямо на полоске песка, омываемого волнами.

Позади него, за спиной, за невысоким холмом возвышался двухэтажный дом, окруженный изрядной величины парком. От дома, сквозь деревья, узкой полосой уходила вдаль, к шоссе, подъездная дорога.

Новая Зеландия, страна изумрудно-зеленых лугов, густых лесов, дымящихся вершин гор, страна вечной весны, а главное – страна грез юного Толика, воплотившихся в жизнь.

Когда он на днях впервые приехал сюда, его, как когда-то в Женеве, на крыльце парадного подъезда встретил весь штат его прислуги.

Словно бы ничего не изменилось…

Чуть впереди стоял Александр Лихтштейнер.

– Добро пожаловать, господин Анатоль! – он открыл дверь.

Тут же в холле его встретила хохлушка Галя – в переднике, с наколкой. Она сделала книксен, и Анатолий, рассмеявшись, поцеловал ее в разом зарозовевшую щечку.

Не было лишь Сергея Николаевича Селезнева и Николая. «В отъезде», – сказал ему Лихтштейнер, не уточняя, где именно находились самые доверенные люди Монасюка.

Анатолий посмотрел направо, где у причала покачивалась на волнах его новая яхта, и перевел взгляд вдаль, туда, где океанские просторы смыкались с невидимым сейчас горизонтом. Где-то там находилось место, где Анатолию пришлось выполнить самую трудную в своей жизни работу. Но теперь, когда все позади…

И тут прямо перед его лицом, может быть – на растоянии всего одного метра, воздух как будто подернулся волнением, и вот уже до боли знакомый образ возник и повис, слегка колыхаясь, и Анатолий даже закрыл глаза, надеясь, что ему померещилось; но нет – вот он – руками не потрогать, но тем не менее – вполне реальный… Анатоль!

«Я РЕШИЛ, ЧТО НУЖНО ПОПРОЩАТЬСЯ. И СКАЗАТЬ ТЕБЕ, ЧТО ТЫ ХОРОШО ВЫПОЛНИЛ РАБОТУ».

«НУ, СПАСИБО! НАДЕЮСЬ, ТЫ НЕ ОБЯЖЕШЬ МЕНЯ НОВОЙ МИССИЕЙ? ВЫПОЛНЯЯ ЭТУ, Я ЕДВА НЕ ПОГИБ!

«НУ, ВЕДЬ НЕ ПОГИБ! ДА ТЫ И НЕ МОГ ПОГИБНУТЬ!»

«ВТОРОЙ ОСКОЛОК, КАК Я ПОНЯЛ, ВЫШЕЛ НА ПОВЕРХНОСТЬ В АЛЬПАХ, И БЫЛ ЦЕНТРОМ, КОТОРЫЙ ПОМОГАЛ МНЕ И КОТОРЫЙ СТРЕМИЛСЯ УСТАНОВИТЬ РАВНОВЕСИЕ?»

«ТЫ ГОВОРИШЬ О ЧАСТИЦАХ ВСЕЛЕННЫХ, КАК О ЧЕМ-ТО ОДУШЕВЛЕННОМ. ЭТО НЕ ТАК. ВСЕЛЕННАЯ СТРЕМИТСЯ ВОССТАНОВИТЬ РАВНОВЕСИЕ ВСЕГДА, САМА ПО СЕБЕ, ЭТО ЗАКОН ЕЕ СУЩЕСТВОВАНИЯ И РАЗВИТИЯ. НО ИНОГДА ИНСТРУМЕНТОМ МОГУТ ВЫСТУПАТЬ И РАЗУМНЫЕ СУЩЕСТВА.»

«НУ, ХОРОШО, А ОСКОЛКИ ДРЕВНЕЙ ВСЕЛЕННОЙ, КОТОРЫЕ ПОЯВИЛИСЬ У НАС, ЕДИНСТВЕННЫЕ?»

«КОНЕЧНО, НЕТ. НО ЭТИ ЧАСТИЦЫ РАЗНЕСЛО ТАК ДАЛЕКО, ЧТО ВСТРЕЧАЮТСЯ ОНИ ВМЕСТЕ, ПРИЧЕМ НА РАССТОЯНИИ, КОГДА СПОСОБНЫ ВЛИЯТЬ НА НОВУЮ ВСЕЛЕННУЮ, КРАЙНЕ РЕДКО. В ЭТОМ УГОЛКЕ ВСЕЛЕННОЙ – ВСЕГО ВТОРОЙ РАЗ.»

«А ТОГДА, ПЕРВЫЙ РАЗ, ТОЖЕ…»

«НЕТ. В ТОМ МЕСТЕ НЕ БЫЛО РАЗУМНОЙ ЖИЗНИ. ВООБЩЕ ТАМ НЕ БЫЛО ЖИЗНИ, НО ЭТО НЕ ОЗНАЧАЕТ, ЧТО МОЖНО ДОПУСКАТЬ ВОЗРОЖДЕНИЯ ХАОСА. ТАК ЧТО ОПАСНОСТЬ ЛИКВИДИРОВАЛИ… ЕСТЬ, ЗНАЕШЬ ЛИ, МНОГО РАЗНЫХ СПОСОБОВ И МЕТОДОВ… ХОТЯ НА САМОМ ДЕЛЕ ТЫ ИХ – НЕ ЗНАЕШЬ…

Я ВСТРЕТИЛСЯ С ТОБОЙ В ОСНОВНОМ ИЗ-ЗА ТОГО, ЧТОБЫ НАПОМНИТЬ – ТЫ САМ ПО СЕБЕ – ОТДЕЛЬНЫЙ ВСЕЛЕНСКИЙ ФАКТОР, И ПОЭТОМУ ДОЛЖЕН БЫТЬ ГОТОВ К ТОМУ, ЧТО МОЖЕШЬ ПОНАДОБИТЬСЯ».

«КОГДА И КТО БУДЕТ ЭТО РЕШАТЬ?»

«НЕ ТЫ И НЕ Я! ВСЕЛЕННАЯ!»

Анатоль, как обычно, исчез беззвучно. «Хоть спасибо сказали, – усмехнулся Анатолий Васильевич. Отдельный вселенский фактор – надо же!»

Вот и придется помнить постоянно разницу между терминами «мочь» и «уметь». Умеет он многое, захоти – даже переделать мир, но не может ничего, потому что Вселенная – саморегулируется, и в основе изменений – стремление к равновесию.

Так что…

Нет, ну, себя он мог изменять. Да это и происходит сейчас – все удивляются, что господин Анатоль молодеет на глазах.

Наверное, можно омолаживать не только себя, но и детей, любимую женщину – хотя где она сейчас – его любимая женщина?

Его Джоли?

Грусть облачком коснулась мыслей и растаяла. «Когда же появится Селезнев?» – подумал он.

Главное – всегда и во всем соразмерять свои поступки. И помнить о прошлом. И поручить Селезневу…

Он отдернул ногу – волна вдруг докатилась до босых пальцев Монасюка, ласково омыла их и откатилась назад.

Жизнь продолжалась.

Но… почудилось, или сзади действительно раздаются голоса? Он повернул голову – солнце как раз садилось за его спиной, разглядеть что-либо было трудно, но вот, вырастая, появился один черный силуэт, второй, третий…

Он встал, не веря своим глазам. Шагнул вперед раз, два, споткнулся.

Не может быть!

Возле открытой веранды дома, перед столиком в шезлонгах сидели еще двое мужчин.

На столике стояли бутылки с пивом.

– Как думаешь, – сказал Николай, наклоняясь и наливая в кружки пенный напиток, – что сейчас там происходит?

Он прислушался к голосам на берегу.

– А ты сам как считаешь? – ленивым голосом ответил Селезнев.

По кромке песка бегали мальчишка лет восьми и девочка подросток.

Анатолий стоял на коленях, крепко обняв обеими руками за пояс Джолианну и уткнувшись лицом ей в живот.

Он сжимал ее крепко, он не мог поверить тому, что происходило.

Стоявшая в стороне Оксана, улыбаясь, смотрела, как Джоли, запустив пальцы в густые волосы Анатоля, гладила его по голове и шептала, шептала, шептала…

– Милый, родной, единственный мой… Я никому тебя не отдам, и я никогда не предам тебя… Ты – мой свет, мое счастье… Любимый мой!.. Я никогда, никогда-никогда тебя не оставлю…

От волнения она говорила по-французски, но дочь Анатолия прекрасно понимала все.

– Ну, будешь бить мне лицо? – спросил Селезнев. На этот раз он разливал пиво.

Николай засмеялся. И протянул руку Селезневу.

Тот шлепнул ладонью о его ладонь, и два хитреца, повернувшись лицом к берегу, жестом салюта подняли вверх наполненные кружки.

В Москве, в ресторане «Московская осень», готовились встретить приближающийся Новый год несколько человек из группы, которая под руководством Фостера Дони «разрабатывала» Монасюка на Алтае.

– Вы знаете, Лена, – сказал Георгий Валентинович Атаманов Лене Ручейкиной, в который раз просматривая список заказа и сверяя перечень списка с блюдами на накрытом длинном столе, – какова судьба нашего Монасюка?

– И какова, и какова? – с интересом спросила подошедшая в этом момент Ольга Сергеевна Пекшева.

Через полчаса должны были собраться и все остальные.

Почему-то совместная работа над делом Анатолия Васильевича подружила их всех, и теперь они частенько встречались – посидеть, поболтать, отдохнуть от дел.

Не обязательно – всегда – все, но как-то из вида друг друга не теряли.

– Богатейший человек наш Анатолий Васильевич, – пробормотал Атаманов. Ему не нравилось, как официант расставил приборы на столе. – Так вот, – сказал он, захлопывая свой блокнот. – Пару месяцев назад я случайно познакомился с одним делом – ну, четверо бойцов из Хопринской ОПГ прямо на пороге ночного клуба отдали концы. Разом, из-за остановки сердца…

– Было бы чему останавливаться… – усмехнулась Лена.

– Это – точно! Но, – продолжал Атаманов, – при проверке клиентов клуба через известную певицу Наташу Цареву вышли на ее соседа за столиком. Им и оказался наш с вами Монасюк.

Работу ему-таки Бейтс дал. И платит, судя по всему – неплохо – у Анатоль Васильевича квартира в высотке на Котельнической. Так что мы ему, считай помогли…

– Так он в Москве? – разглядывая лицо в зеркальце пудреницы, спросила Пекшева.

– Ну, не знаю. Но когда бывает в Москве – живет на Котельнической. Квартира 77, – похвастался он осведомленностью.

– Надо будет напроситься в гости. О-о-о, а вот и ребята!

Через полчаса началось застолье. И о Монасюке забыли.

Серьезные перемены произошли в жизни всех трех миллиардеров.

Чрезвычайный указ так и не был подписан президентом России, и Павел Абрамович Осиновский во всеуслышанье объявил, что не собирается участвовать в политических играх и отныне посвящает себя занятию, которое давно избрал в качестве одного из направлений своего бизнеса – изучение экологических проблем планеты.

Особое внимание он почему-то оказывает фирме, занимающейся этой проблематикой, которая находится в Женеве.

В постоянном поле зрения Гилмори Бейтса и Сейдзе Сото теперь проблема борьбы с наркоманией. Оба они открыли несколько клиник по лечению и реабилитации лиц, страдающих наркозависимостью, и теперь каждый в парламенте своей страны старается добиться принятия закона, согласно которому лица, обманом или еще каким-то образом приохотившие (втянувшие впервые) подростка к наркотикам, должны караться самым жесточайшим образом – вплоть до смертной казни.

Но пока такого закона нет ни в одной ЦИВИЛИЗОВАННОЙ стране мира.

Саймон Бейтс по-прежнему учится в школе города Фримена и живет с отцом на ферме в Джорджии.

Иногда он звонит по телефону дяде Анатолю Монасюку и мечтает побывать в Новой Зеландии.

Эпилог

3 августа 2008 года по аллее Туй центрального мемориального кладбища Джакарты шла группа, привлекающая внимание посетителей кладбища.

Первыми шли подрянутый, моложавый мужчина в белом костюме с женой – женщиной ослепительной красоты с копной роскошных волос, перекинутых через плечо и девочкой-подростком, как две капли воды похожей на маму.

Волосы девочки были перетянуты белой лентой, а над правым ухом их украшала алая роза.

Чуть сзади шли миниатюрная молодая женщина с мальчиком, который все время что-то говорил и порывался догнать идущих впереди.

Дойдя до участка 1357, где находились могилы Мио и Каладжи Неру, они остановились.

Мужчина снял с плеча сумку и отдал одной из женщин, которая принялась ее распаковывать, а сам подозвал служителя и на чистом местном наречии попросил сейчас же заказать и принести к могиле венок чистоты и невинности, тот, что плетется из лотосов и белых роз.

Тем временем женщины установили и зажгли тоненькие восковые свечи, налили в стеклянный стакан русской водки, поставили его у камня-памятника и накрыли куском черного хлеба.

Дети стояли, смотрели на изображения Мио и Каладжи Неру, девочка что-то вполголоса рассказывала мальчугану на каком-то непонятном индонезийцам языке.

Когда принесли и уложили на могилу венок, взрослые налили себе в стеклянные стаканы водку, постояли и молча выпили. Закусили хлебом.

Невдалеке толпились, переговариваясь, индонезийцы. Могила была известна в городе, кое-кто даже приводил сюда туристов, рассказывая им страшную историю покоящейся здесь семьи.

Тем временем поминающие усопших и лежащих здесь отца и дочь собрались, и тихо пошли к выходу.

В какой-то момент девочка остановилась и бегом вернулась к могиле.

Она вытащила из волос и положила на венок из белоснежных цветков алую розу. И вернулась к ожидающим ее.

Издалека алый цветок на фоне белых лилий и роз напоминал каплю крови на нежной девичьей коже…

Вместо послесловия

Давным-давно, триллионы лет назад, вселенское равновесие было нарушено, и невероятный по силе взрыв разбросал во все стороны части старого мира. В момент взрыва Первосущность преобразовалась в новую форму – атомарно-материальную, состоящую из биполярно устойчивых частиц – атомов. Преобразование старой сущности в новую произошло не полностью – большая часть Первосущности осталась неизменной, послужив основой, почвой для формирующегося нового мира. Лишь часть ее, таким образом, стала атомами, которые через длительный период времени сложились в новую упорядоченную гиперструктуру – материальную Вселенную. Частицами ее сейчас является и Галактика, и мы сами – люди.

Таким образом, подобно молекулам соли, растворенной в воде, атомы стали лишь частью древних сущностей, «солью» растворенной в ней. Поэтому нам, людям, древние сущности не даны в ощущениях, мы способны ощущать лишь материальное, ибо мы – порождение мира атомарной материи.

Частицы древних биполярных центров прежней Вселенной были также разорваны на части, они также не исчезли полностью, а были разбросаны в пространстве новой Вселенной.

Однако способность влиять на окружающее, в том числе – и на наш, атомарно-материальный мир, они не утратили. Именно поэтому то здесь, то там вокруг нас вдруг начинает частенько происходить нечто, чему мы не находим объяснения.

Мы называем такие явления проявлением Зла или Добра, иногда – Света либо Тьмы. Однако такое определение этих явлений – суть выражение нашего субъективного человеческого отношения, потому что сами по себе они как были, так и остались всего лишь частицами древних Сущностей. Да, непонятными нам, пугающими нас, даже вредящими нам, однако фактически существующими сами по себе, помимо нас.

А вот Злыми или Добрыми чаще всего делаем их мы, люди. Иногда – не подозревая об этом, но иногда – вполне осознанно.

И поэтому Сущности вынуждены защищаться…

Множество инструментов существует для этого. И кто сказал, что однажды одним из инструментов не может стать человек?

К О Н Е Ц

апрель—июнь 2008 г., г. Барнаул

Content

Незримое, или Война в иномирье
Монасюк А. В.: Из хроник жизни – удивительной и многообразной. Книга вторая
Виталий Васильевич Полищук

Часть 1-я Прикосновение к неведомому

Глава 1-я

Глава 2-я

Глава 3-я

Глава 4-я

Глава 5-я

Глава 6-я

Глава 7-я

Глава 8-я

Глава 9-я

Глава 10-я

Глава 11-я

Глава 12-я

Часть 2-я Проникновение в неведомое

Глава 13-я

Глава 14-я

Глава 15-я

Глава 16-я

Глава 17-я

Глава 18-я

Глава 19-я

Часть 3-я Схватка с неведомым

Глава 20-я

Глава 21-я

Глава 22-я

Глава 23-я

Глава 24-я

Глава 25-я

Глава 26-я

Глава 27-я

Глава 28-я

Глава 29-я

Эпилог

Вместо послесловия