Частная (честная) жизнь, или Что выросло, то… увы!

Виталий Полищук

© Виталий Полищук, 2016

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Я сидел в кресле напротив большого телеэкрана, на котором что-то пела Катерина Голицына.

Звук был почти отключен, мелодия и слова поэтому – почти не слышны, однако же приятно обволакивали и словно бы убаюкивали.

Я обдумывал свой новый роман. Находясь одновременно в состоянии полурасслабленности-полудремы, и именно поэтому, наверное, мои фантазии как-то незаметно вдруг принялись переплетаться с реалиями. Вот так, окунувшись в прошлое, я как-то незаметно и уснул.

И именно во сне мне вновь вспомнилось в с е.

Предисловие

Даже не знаю, с чего начать эту невероятную историю, случившуюся со мной… О событиях, которые произошли, увы, на середине – переломе моей жизни. А не в далекой юности, когда и свободою горим, и сердца для чести живы, и вообще – именно в молодости нашей и должно происходить все невероятное, потому что тогда-то и протекала наша полнокровная, настоящая жизнь!

А ныне… что ж, ныне – прозябание, свойственное временам возрастной преклонности.

Пожалуй, все-таки начну с совершенно случайного знакомства. Которое произошло десять лет назад в Москве ранним утром на разделительной полосе асфальта улицы Панферова, что пересекает проспект Ленина невдалеке от выхода метро «Университет».

К этому выходу метро я, кстати, и направлялся.

Было около семи утра, сентябрьское солнышко еще только-только всходило, но поток автомашин на улицах столицы был уже плотным, причем автоводители – наглецы, дальше некуда – я стоял на пешеходном переходе, прямо на середине улицы, то есть на разделительной полосе, и терпеливо ожидал.

Ждал, пока хотя бы у одного из водителей заговорит совесть, и он в соответствии с правилами движения затормозит, автопоток остановится, и я смогу на законном основании спокойно пересечь улицу по «зебре» пешеходного перехода.

Терпения мне было не занимать, этому меня научила профессия – но о ней чуть позже. Так что я не злился, стоял себе, ждал и размышлял о своем, мальчуковом, и даже не сразу заметил, что стою уже не один. Рядом, держа мальчика лет пяти за руку, оказалась в этот момент молодая мама, которая почему-то не задержалась на разделительной линии, а вознамерилась шагать через улицу и дальше, не взирая на несущиеся блестящие тойоты, вольво, мерседесы и БМВ.

Клянусь, если бы я, резко присев и вытянув в сторону руку, не придержал эту пару, громадный черный джип, который пронесся мимо на скорости километров 90 в час, не притормозив и даже не бибикнув, сшиб бы их.

Водители двух следующих машин, успевшие разглядеть происходящее на переходе, тут же затормозили и пропустили нас.

Инстинктивно я крепко взял за свободную руку малыша и все вместе, словно бы тесной семейной троицей, мы миновали дорогу.

– Что же вы так… – начал я, поворачиваясь к спасенным лицом и совсем уже собравшись было прочитать им нотацию, но тут увидел лицо и глаза девушки. Они поразили меня.

Ее лицо было необычно скуластым, верхняя и нижняя пара скул, слегка выдаваясь, делала его каким-то угловатым и на первый взгляд даже ассиметричным. Ее прическа… ну, если это можно было назвать прической, представляла из себя пучки светлых волос, торчащих в разные стороны и на первый взгляд волосы эти выглядели грязными и спутанными, но уже через пару секунд я понял, что все не так – это нечто сложное, причем такое сооружение из волос стоило, скорее всего, весьма дорого.

Но, конечно, не это поразило меня. Как я упоминал выше, меня буквально потряс взгляд ее больших голубых глаз.

Он выражал страдание и муку. И страх, но не страх от только что пережитого на дороге – это был глубинный и долговременный страх, скорее даже ужас от чего-то перенесенного недавно.

Язык мой тут же прилип к гортани – какие уж тут нравоучения… Я замолк, не зная, что сказать, а сказать ведь что-то было просто необходимо, ну, не бросать же человека в т а к о м состоянии…

И тут вдруг подал голос мальчик. Он внезапно обхватил мои колени, прижался к ним и крикнул:

– Папа! Папуля!

Я замер, не зная, что делать. Как-то машинально я погладил мальчугана по вихрастой голове и поднял голову, уставившись в лицо матери – что происходит, взглядом вопрошал я.

Она сделала шаг ко мне, приблизила лицо к моему уху и прошептала:

– Пожалуйста, не отрицайте, только не отрицайте! Я вам все объясню!

Я подхватил на руки мальчика, тут же крепко обнявшего меня и уткнувшегося лицом в мою шею, и сказал:

– Ну, здравствуй, с ы н о к!

Так началось то, что с большой натяжкой можно было бы назвать приключением. Увы, лишь первое, весьма короткое, время.

Предшествовало же всему этому следующее. Хотя нет, лучше уж я начну издалека.

Родился я в 1952 году в Азербайджане, в маленьком городке Хачмас, что на границе с Дагестаном. Для слабо знающих географию – это Северный Кавказ, побережье Каспийского моря и регион влажных субтропиков.

Отец мой – офицер, демобилизовавшийся по ранению в самом конце войны, приехал по эвакуации в Азербайджан, здесь женился, закончил вечернее отделение юрфака, и году эдак в 1960 мы переехали на его родину – в Западную Сибирь на Алтай.

В то время здесь полным ходом строились оборонные предприятия. Чаще всего они относились не к Минобороны, а к так называемому Министерству среднего машиностроения. Ну, была в СССР такая форма сокрытия от взоров мировой общественности части оборонной промышленности – называлась она «средним машиностроением».

Отец работал прокурором одного из степных районов Кулундинской степи, мама была учительницей.

Именно в Кулундинской степи были несколько озер, вода из которых представляла собой р а п у – так назывался раствор редчайших солей. На берегах озер быстро возводились секретные номерные химкомбинаты, работавшие, в частности, и с радиоактивными материалами. Все вышесказанное и определило мою судьбу. После окончания школы меня пригласили в райотдел КГБ и предложили поступить на учебу в высшее учебное заведения под названием КИП Минсредмаша.

Ну, а чему вы удивляетесь? Ведь были же КОС Минобороны в Балашихе под Москвой – курсы переподготовки офицерского состава, на которых фактически готовили профессионалов высшего класса для «Альфы», «Вымпела» и «Витязя»…

А наши курсы подготовки инженерного персонала Минсредмаша располагались в краевом центре Барнауле и готовили уникальных специалистов для работы в спеццехах и спецлабораториях химпредприятий Министерства среднего машиностроения… То есть фактически – на предприятиях оборонки.

О, это были очень своеобразные учебные курсы. Нас учили не столько собственно инженерному делу, сколько специфическим умениям быть терпеливыми, внимательными, хладнокровными. И по большому счету – бесстрашными.

Нам предстояло работать под землей, в защищенных свинцовыми стенами помещениях, и весь наш рабочий день состоял из следующих этапов.

Медосмотр – причем не формальный, как у шофера перед выездом на линию, а углубленный. Состояние здоровья перед спуском в шахту должно было соответствовать медицинским стандартам не менее чем на 99,98 процента…

Затем надевание спецкостюма. Этот этап включал проверку костюма сначала техником, затем каждым из нас, и только после этого мы обряжались в громоздкое одеяние, напоминающее скафандр глубоководника. Весь этап отнимал почти час времени.

Спуск в помещение спеццеха (мы называли этот этап «спуском в шахту») отнимал почти полчаса. По пути вниз проводилось дезинфекция костюма – обмыв его водой и сушка.

Работали мы по двое, причем один совершал все рабочие операции, второй был на подстраховке и кроме этого контролировал действия основного инженера – чтобы не перепутал показания приборов, правильно осуществлял регулировки аппаратуры. Ну, и в случае, если произойдет «ЧП» (например, вдруг потеряет сознание один из нас) второй был о б я з а н довести процедуру регулировки аппаратурных блоков до конца и только затем совершить все действия согласно аварийного регламента.

Непосредственно в лаборатории под землей можно было находиться не более получаса.

Основной инженер поочередно снимал показания приборов, сверял их с нормативными в журнале, делал запись. Если показания откланялись, следовал доклад наверх, где в это время находились представители конструкторской группы, те давали рекомендации по осуществлению регулировок, после чего оставалось пощелкать несколькими переключателями и повернуть некоторые тумблеры, приводя стрелки приборов в нужное положение.

За 5 минут до окончания 30-минутных работ ревела сирена и начинала мигать красная лампа. Инженер-дублер быстро проверял еще раз показания приборов, запрашивал разрешение на выход из помещения лаборатории и начинался самый мучительный этап – подъем. Он длился около часа, в это время костюмы снаружи несколько раз обрабатывались спецсредствами, высушивались, а перед выходом «из шахты» наружу внимательно исследовались механическими манипуляторами, снабженными различными приборами-искателями.

Если не было радиационного фона, химического заражения и еще бог знает каких опасностей, мы выходили наружу.

Из костюмов нас осторожно извлекали техники, и теперь уже наши тела тщательно «обнюхивались» датчиками. Затем нас обследовали врачи.

Далее следовал обед в столовой – рацион был выше всяких похвал! – и после часового отдыха нас вновь осматривали медики. Только после этого служебный транспорт развозил нас по домам.

На следующий день все повторялось, только теперь дублером был второй из нас.

Выходной день – воскресенье. В этот день в нашем подземном «бунгало» колдовали ученые – это был их день регламентных работ.

Каждые три месяца у нас был трехнедельный санаторий плюс неделя отпуска «для решения личных вопросов».

Каждые три года – двухмесячный отпуск (естественно, с обязательным трехнедельным пребыванием в санатории) и отдыхом на Черном море. Или – в другой местности, «по желанию заказчика».

Конечно, уже после нескольких первых смен нам становилось ясно, что все мы – смертники. Но что было делать?

На пенсию мы выходили в 35 лет, отработать «под землей» необходимо было 10 лет. Поэтому сразу после окончания учебного заведения КИП мы несколько лет работали наверху – изучали устройство костюмов, проводили тренинги по моментальному латанию порванной ткани скафандра, использованию спецмедикаментов (на бедре у нас была аптечка с десятком препаратов, причем каждый из них в случае необходимости нужно было колоть строго в определенное место тела.

Поэтому, когда через два-три года мы начинали работать под землей, мы могли себе оказать первую помощь столь отработанными движениями, что наверное, напоминали в это время не людей, а скоростных роботов.

То есть риск заражения, казалось бы, был сведен к «нулю».

Да и дипломы нам на руки не выдавали. В трудовой книжке, в анкетах указывалось «высшее инженерное образование», а дипломы свои мы в руках держали лишь несколько минут, когда нам их вручали, а затем представитель первого отдела забирал их и хранились наши документы об образовании аж в министерстве в Москве.

На руки нам их не выдавали даже после выхода на пенсию.

А пенсию нам назначало также министерство, и размер ее по советским-то временем был ого-го! Триста пятьдесят рублей.

О размере зарплаты умолчу, о точном месте расположения комбинатов – тоже. Ну, а какую продукцию выпускали комбинаты – мы, собственно, и не знали.

Так что в этот сентябрь мне исполнилось 54 года, причем на пенсии я был уже почти 20 лет.

Да, упомяну, что после 90-го года, когда Минсредмаш был упразднен, у господ демократов не поднялась рука лишить нас пенсии – наши деньги были размещены среди льгот чернобыльцев, «семипалатинцев» и прочих пострадавших.

Да к слову сказать, подобных мне пенсионеров-«минсредмашевцев» в живых осталось несколько сот всего. На всю огромную страну…

…Мы шли по пока еще пустынной аллее, мальчик весело бежал впереди, а вот его мама почему-то взяла меня за руку и теперь крепко держала меня. Помолчав какое-то время, я спросил:

– Как хотя бы звать моего сына?

– Ванечка… А меня – Евгения…

– Очень приятно… – я хмыкнул и в свою очередь представился: – Виктор.

Ваня тем временем вернулся к нам, снова обнял мои колени и спросил, вновь загоняя меня в тупик:

– Пап, ты никуда больше не уйдешь от меня? А, пап?

Я повернул лицо к Евгении. Она смотрела на меня с мольбой.

– Пожалуйста… – чуть слышно прошептала она.

Я подхватил мальчика на руки. Я прижал его к себе, понимая – нужно быстро что-то решать. И я сказал, прекрасно осознавая, что делаю глупость, что это – авантюра.

– Конечно, нет, Ванечка! Ну, если только командировки будут…

Так я попытался навести мосты к возможному отступлению. Увы, они чуть было тут же не обрушились. Потому что умненький мальчик принялся выпытывать, что такое командировки, а узнав – принялся скрупулезно уточнять сроки возможного отсутствия папы.

Я выкручивался, как мог. И разозлился на Женю, но когда Ваня вновь побежал вперед, она как-то сразу ссутулилась, глаза ее поблекли и она тихонько сказала:

– Первый раз вот так вот бежит один впереди… Как все дети.

Губы у нее задрожали и я прикусил язык. Однако, помолчав какое-то время, я не мог не спросить у нее:

– Женя, давайте все-таки объяснимся. Это же ребенок живой, не кукла какая-то. Что мы будем делать дальше?

Она остановилась, схватила меня за обе руки и спросила:

– Вы москвич?

Глаза ее светились надеждой.

– Нет, я проездом в Москве, но если нужно – могу задержаться.

И тут она сделала то, чего я ну никак не ожидал. Она обняла меня, прижалась ко мне и каким-то горячечным шепотом заговорила на ухо:

– Спасибо вам! Спасибо! Я все вам объясню! Вы поймете!

Подбежавший именно в этот момент коварный ребенок закричал во весь голос:

– Мама с папой целуются!

После чего «мама с папой» с пунцовыми лицами отпрянули друг от друга.

– Куда мы идем? – чтобы как-то сгладить неловкость, спросил я.

– Вот сюда! – Евгения, отвернувшись от меня и поправляя волосы, показала рукой на стоящий метрах в пятидесяти слева новенький красного кирпича дом какой-то необычной архитектуры. – Здесь мы с Ваней и живем. Пойдемте, я накормлю вас завтраком и все, наконец, объясню, хорошо? А вы расскажите о себе…

Я вздохнул, смиряясь с неизбежным.

– Ладно.

Часть 1-я.

Что выросло, то – увы!

Глава 1-я

Мы сидели на кухне напротив друг друга за шикарным столом (по-моему, красного дерева), прихлебывали мелкими глоточками горячий свежезаваренный чай, и молча разглядывали друг друга.

Было уже восемь часов, о чем только что сообщили боем за нашей спиной старинные часы, висевшие на стене огромной прихожей. Ваня спал в своей комнате на втором этаже этой странной квартиры.

Что я имею в виду? Размеры, двухуровневость, какую-то запредельную дороговизну всего, что находилось внутри. Для меня, провинциала и по большому счету – бедняка, это все, естественно, было странным.

Вообще-то странной была не только квартира. Странным был и дом, в который мы вошли получасом ранее.

Сооружение это напоминало собой овальной формы башню этажей этак на 15—20 – я считать не стал. Двери единственного подъезда были зеркального темного стекла и снабжены фотоэлементом – при нашем приближении створки разошлись и изнутри повеяло теплом.

Не смотря на то, что был всего лишь конец сентября, отопление здесь уже было включено.

По резиновой дорожке мы подошли к открывшимся створкам внутренней двери, и вступили в вестибюль типа банковского.

Вам приходилось бывать в вестибюле крупного европейского банка? Мне – нет, но я всегда представлял себе банковские вестибюли именно такими – просторными, ярко освещенными, с высоченными потолками и охранником в будочке за пуленепробиваемым стеклом.

Из соответствия увиденного моему представлению о банках выпадала лишь одна деталь – посередине вестибюля находилась круглая прозрачная шахта лифта, тянущаяся в неведомую высь и, словно металлической змеей, обвитая широкой винтовой лестницей, ведущей снизу вверх.

Ступени лестницы, выполненной из алюминиевого сплава, были накрыты ковром блеклого рисунка, но по высоте ворса – явно из разряда недешевых.

Увидев нас, пожилой охранник встал с места, вышел из своего помещения и, слегка склонив голову, сказал:

– С добрым утром, Евгения Борисовна!

– Здравствуйте, Иван Иванович, – ответила Евгения, а Ваня добавил: – Привет, дядь Вань!

Мы двинулись дальше. Я смотрел на увешанные картинами и горшками с растениями стены, и мне страшно хотелось наклониться и пальцем провести по мраморной плитке пола – плитки блестели и казалось, что на полу не было ни пылинки.

– Нам на третий этаж, нечетный, – сказала Евгения, протягивая руку к кнопкам лифта, но я придержал ее за локоть.

– Давайте по лестнице, – попросил я. Меня поразила фраза: «На третий нечетный – что, бывает третий ч е т н ы й?»

Поднимаясь по лестнице я понял – бывает! Еще как бывает!!!

Как оказалось, дом был спроектирован следующим образом. По одну сторону на каждой лестничной площадке было несколько квартир на каждом этаже, а вот на другой – двери квартир были лишь на нечетных этажах – 3-м, 5-м и так далее. Соответственно и блоков с кнопками в лифте было два – пользуясь блоком только с нечетными кнопками, можно было остановить лифт только лишь на нечетных этажах. Почему было так – я понял, когда мы вошли в квартиру номер три. Дверь ее была одна на всей стороне площадки, а сама квартира занимала два этажа, или, как принято говорить – была двухуровневой.

И никаких дверей на следующем этаже на этой стороне площадки не было.

Не хочется описывать величину прихожей, ширину лестницы, ведущей на второй этаж, высоту потолков и метраж комнат. Просто в какой-то момент я с грустью вспомнил свою квартиру в Барнауле, двухкомнатную, общим метражом что-то около 40 квадратных метров. Включая площадь лоджии.

Так как глаза у Вани слипались, я взял ребенка на руки и в сопровождении Евгении отнес в его спальню – на втором этаже.

Уложив мальчика, мы вышли и Евгения молча открыла дверь соседней комнаты.

Это была игровая. Видели детские комнаты в голливудских фильмах, ну, те, где полно игрушек, стоят роботы в полный человеческий рост, к потолку подвешены огромные ракеты и самолеты, и все такое прочее?

Тогда я умолкаю – все это было в наличии и здесь.

Да, забыл упомянуть. Перед тем, как заснуть, мальчик достал из-под подушки какую-то фотографию, поцеловал ее и засунул обратно. Кажется, я догадался, кто был изображен на этом фото.

А потом была душевая, завершилось же все чаепитием в столовой.

– Ну, что, Женя, давайте объяснимся, – сказал я, видя, что девушка старательно пытается не смотреть мне в глаза, отводя взор в сторону, – а то ситуация получается какая-то глупая. На фотографии у Вани в спальне – отец мальчика, верно? Мы что, так схожи с ним?

Она кивнула.

– Он, конечно, моложе, но Ване было три года, когда он исчез. Поэтому внешне папа для него – вы, да и я, признаться, когда он закричал первый раз «Папа!» чуть было не приняла вас за Леню.

Я решительно допил чай, со стуком поставил чашку в блюдце, и сказал:

– Вот что, Женя! Давайте все по-порядку.

Испуг из ее глаз так и не прошел, но она все-таки собралась с силами и вскоре я знал все.

Евгения вышла замуж рано – ей было всего девятнадцать, жила она с родителями, только-только поступила в художественное училище, где и влюбилась в одного из преподавателей – художника с претензиями гения, живущего в собственной студии на окраине Москвы и здесь же творящего свои шедевры.

Брак был, как сейчас принято говорить, гражданским, Евгения вышла замуж втайне от родителей и брата – просто однажды собрала вещи и исчезла. Естественно, ее нашли, но к тому времени молодая здоровая девушка уже была беременной, так что что-то отыгрывать обратно было поздно.

Сорокалетнему лавеласу-интеллектуалу ее брат начистил лицо – на том все и кончилось. А через год его сестра родила сына. И с этого начались проблемы.

Муж Леонид против постельных утех не возражал, а вот ребенок ему мешал. Сначала тем, что кричал, потом принялся ползать везде, даже там, где не надо – ну что было взять с Ванечки – дите!

Когда же в трехлетнем возрасте однажды Ваня, наверное, решив пойти по стопам любимого папы (нужно сказать, что Ваня действительно очень любил отца) – а может быть, решив папе помочь – воспользовался красками и кистями и в отсутствие Леонида и Евгении, которые вышли на полчаса в ближайший магазин, взял – и дорисовал начатую папой неделей ранее картину, разъяренный гениальный художник-авангардист просто выбросил мать и ребенка на улицу, крича:

– Это был мой шедевр! Вы – просто насекомые, вас давить надо!

И никогда не пустил обратно.

Здесь, (каюсь!) я почему-то подумал, что коль папа – художник-авангардист, то что там на его картине мог испортить трехлетний ребенок, слегка поводив кистью по начатому холсту?

По моему мнению, Ванечка просто не мог испортить картину авангардистского толка… Не имел физической возможности.

Через неделю брат Евгении Юрий приехал в студию за вещами, которые перевез в эту новую, купленную ранее им для сестры с мужем квартиру.

Сестра так и осталась здесь с Ваней, училище, не закончив обучение, бросила, а Леонид в ее жизни больше никогда не появлялся. А вскоре исчез из училища, из своей студии, да и вообще из Москвы.

Юрий как-то обмолвился при сестре, что навел справки и узнал, что Леонид уехал в США.

Ванечка же с тех пор стал ложиться спать только с фотографией отца под полушкой. Стал дерзить, не слушаться, требовать папу.

Например, наотрез отказался учиться читать – до сих пор он делал вид, что даже не знает букв алфавита. Впрочем, может, и действительно не знал. По крайней мере – всего алфавита.

Через год, в университете, в который она поступила учиться, Евгения познакомилась и вскоре близко сошлась со своим сверстником-студентом. Они стали жить вместе, Ваня, правда, его не признавал, словно чувствовал в дяде Вове некую гнильцу.

И действительно – студент оказался алкоголиком, начинающим наркоманом и вдобавок принялся распускать руки – нет-нет, да и ударит Евгению…

Однажды, придя пьяным, Владимир забыл запереть за собой входную дверь. Сразу, что называется – сходу, он принялся поучать Евгению, потом ударил ее по лицу, не заметив, что сзади стоял брат Евгении Юрий, неслышно вошедший следом. Юрий схваил студента за шиворот, выволок за собой наружу, и вот уже неделю дебошир не появлялся ни у Евгении дома, ни на занятиях в университете.

А вчера… Тут глаза девушки вновь налились ужасом, она сжала ладонями щеки и затрясла головой. Вчера в университете во время учебного спиритического сеанса кто-то шутки ради вызвал дух товарища, и голос Володи сказал, что его убила Евгения с братом…

После этого она побоялась ночевать дома, и вместе с Ванечкой поехала к подруге.

От нее-то они и возвращались сегодня утром… Как говорили раньше, в полном смятении чувств. Поэтому чуть не попали под машину…

Весь этот сумбурный рассказ, честно говоря, не сразу уложился у меня в голове. Ну, уехал муж, бросил сожитель, что-то там произошло на каком-то сеансе – откуда такая резкая реакция, этот страх, этот ужас на лице?

– Вот что! – сказал я. – Идите-ка вы к Ване, ложитесь к нему и постарайтесь заснуть! Дайте мне ключи – я схожу в магазин, на ближайший рынок, куплю продукты и приготовлю еду – я ведь заметил, что у вас в холодильнике шаром покати!

«И нужно зайти к моему братцу, сказать, где я нахожусь…» – подумал я, спускаясь в лифте. Надо же было освоить технику!

Я уже понимал, что крупно вляпался. Об этом мне прямо-таки вопило мое милицейское чутье.

Почему милицейское? Можно и рассказать.

Я узнал у охранника внизу, где ближайший рынок, заодно мы познакомились и я сообщил, что по всей вероятности, какое-то время буду гостить в третьей квартире.

Не спеша вышагивая по чистеньким тротуарам, я принялся вспоминать период жизни, связанный с милицией.

Глава 2-я

Все началось году эдак в 85—86-ом, когда во время очередного отдыха нас, сослуживцев, оказалось в санатории одновременно несколько человек. Молодые мужики, на отдыхе – естественно, мы частенько вечерами после ужина собирались в одном из номеров посидеть за бутылочкой и поболтать о разных разностях.

И как-то зашел среди нас разговор о неизбежно приближающейся пенсии и о том, кто чем будет заниматься после выхода на оную.

Нужно сказать, что кроме привилегии получать большую пенсию и умереть в раннем возрасте, нам предоставлялись нешуточные льготы – в частности, работать на любой работе – лишь бы пройти медкомиссию. Пенсия, естественно, сохранялась при этом полностью.

Вот я возьми – и сболтни, что, наверное, пойду работать в милицию. Ну, а что, отец-то у меня – юрист, прокурор, так что мне сам бог велел…

Ну, меня тут же подняли на смех – мол, работу нужно искать спокойную, не для заработка или там «для души», а только чтоб время занять. Ну, как можно после 35 лет вдруг оказаться дома, на пенсии, без дела…

При этом материально обеспеченным вполне.

Мы уже подвыпили слегка (сильно мы никогда не напивались – у нас ведь вообще-то был особый режим, тем более – в спецсанатории), так что разгорячились. И я пообещал, что пойду работать даже не в милицию, а в КГБ! Вот так вот!

Вообще-то по характеру я всегда был, что называется, мужиком упертым. Если сказал что, если дал слово себе или кому-то – умру, но добьюсь своего!

И в КГБ я бы точно работал! Но оформляя в конце 80-х годов бумаги для поступления на работу в органы госбезопасности (документами для оформления пенсии мы вообще не занимались – за нас это делали чиновники Минсредмаша) я как раз закончил работу над статьей, которую направил в журнал «Коммунист». Начал я работать над ней в свободное время еще до прихода к власти Горбачева, когда задумался – почему в моей стране все идет не так, как надо?

Ну, стал заметки делать для себя, прислушиваться, что люди говорят на улицах… Ведь уже с конца 70-х годов прошлого века несуразности нашей жизни просто резали глаза любому умному человеку. Однако на партсобраниях мы с идиотским упорством продолжали дружно выражать уверенность в неизбежном построении нами коммунистического общества.

Напомню тому, кто не знает, что это за общество – это когда любой может работать или не работать, а откуда-то всем будут сыпаться немыслимые блага. Как из волшебного рога изобилия.

В общем-то, ничего особо крамольного в статье не было, я просто доказал, что Маркс и Ленин ошибались, что социализм – это и есть закономерная форма общественно-экономического устройства, что его (социализм то есть) нужно беречь и укреплять всеми силами, а не пытаться строить какой-то мифический коммунизм…

В статье было несколько конкретных предложений, как укрепить наше общественно-экономическое устройство – кстати, теперь, по прошествии многих лет, я знаю, что именно в направлении моих мыслей действовали руководители Китая, и сумели поэтому сохранить свое социалистическое общество и государство… Вот только в последнем абзаце статьи я, ссылаясь на соответствующий пункт Устава нашей коммунистической партии, потребовал организовать и провести в СССР о б щ е п а р т и й н у ю дискуссию по проблемам, которые я осветил в статье.

Именно поэтому осенью 1988 года я послал статью не только в журнал, но и Генсекретарю компартии Горбачеву – ведь требовал я проведения ни много ни мало общепартийной дискуссии, ну, не журнал же должен заниматься подобной глобальности вопросом!

В результате через два месяца, во время которых я, кроме обычной работы, занимался оформлением послепенсионной службы в КГБ, меня однажды вызвали в партком нашего комбината и провели со мной беседу. Кроме директора комбината и председателя парткома в кабинете присутствовали представители нашего министерства, инструктор ЦК компартии, курирующий нашу отрасль и некий человек в форме генерала милиции.

Собственно, беседы, как таковой, не получилось.

Инструктор Центрального комитета КПСС (так называлась компартия) поблагодарил меня за статью, сказал, что Михаил Сергеевич Горбачев мою статью прочитал, что от идеи построения коммунизма, в общем, принято решение отказаться, так что необходимость в общепартийной дискуссии отпала, а мои конкретные предложения, содержащиеся в статье, будут рассмотрены в рабочем порядке.

Затем слово забрал себе начальник отдела нашего министерства, который сообщил, что меня решили досрочно вывести на пенсию и вручил мне пенсионное удостоверение и Почетную грамоту Министра.

Затем встал генерал милиции, оказавшийся начальником учебного управления МВД, который торжественно вручил мне направление на учебу на спецкурсы МВД в Москве.

Я не успел и слова вымолвить, как все повставали с мест, задвигали стульями, а меня подхватил под локоток инструктор ЦК и отведя в сторону, шепотком поведал, что в КГБ мне – ну, никак нельзя, все-таки моя статья, если подходить строго, направлена на ревизию марксизма (вот так, ни много-ни мало!), а органы безопасности – это органы партии…

А в милиции я буду работать после окончания курсов в особой инспекции Алтайского краевого управления милиции (сейчас это подразделение милиции называется управлением собственной безопасности – УСБ) и заниматься буду расследованием злоупотреблений по службе работников внутренних дел.

Спорить я не стал, и правильно сделал. Теперь-то я знаю, что если бы я не работал на режимном заводе, не входил в особый список правительства, то после своей статьи меня бы исключили из партии, «ушли» с занимаемой должности и я разделил бы судьбу диссидентов – либо психушка, либо долгие годы прозябания изгоем общества с работой дворником или истопником котельной…

В свой отдел на службу в краевое УВД я вышел в 89-м, поработал несколько лет и уволился – в обстановке всеобщей коррупции, разгула криминала, вседозволенности и всевластия адвокатуры работать в милиции я не смог.

Но полученные на курсах Академии МВД навыки и опыт работы в особой инспекции если и не сделали из меня высококлассного профессионала, то все-таки кое-чему научили.

Так что некий запашок от ситуации, в которую я угодил как-то невзначай, я ощущал явственно. Я никак не мог понять, почему, но определенно чувствовал его. И он мне сильно не нравился…

Тем временем я дошел до дома, где жил мой родственник, и он оказался на месте – не успел уйти на работу. Я прямо с порога сказал ему, чтобы он не беспокоился, я задержусь в Москве на пару дней, жить буду не у него, и тут же ушел, забрав свою сумку с вещами и пообещав ежедневно отзваниваться по телефону.

После посещения рынка и магазинов я запасся продуктами и уже на такси вернулся к знакомому дому с дверьми из темного полированного стекла – пакеты оказались трудноподъемными, и я не рискнул возвращаться назад пешком.

В вестибюле у окошечка будки охранника стояла представительного вида дама средних лет, одетая броско и дорого, в шикарной широкополой шляпе, и о чем-то говорила с Иваном Ивановичем.

Завидев меня, она повернулась в мою сторону, всплеснула руками и сказала:

– Ну, как же вы все донесете один? Давайте-ка я помогу!

Она как-то ловко выхватила у меня один из пакетов, и я не успел и слова сказать, как мы уже оказались заключеннными в кабину лифта, а через минуту – возле двери с цифрой «3» на ней.

На этом все не кончилось. Я открыл ключами дверь, она помогла занести пакеты, и только теперь представилась:

– Аделаида Гертрудовна Шацкая, актриса и ваша соседка. Играю на сцене у Армена Джигарханяна.

Мимо театра Джигарханяна я совсем недавно проходил – он располагался в одном из переулков неподалеку от дома моего брата.

– Виктор… – сказал я, принимая надушенную ладошку и прикасаясь к ней губами. – Пенсионер из Барнаула.

– Как интересно… – протянула томным голосом Аделаида Гертрудовна. – Я живу во второй квартире – это здесь, на противоположной стороне площадки…

– Я уже разобрался, где это… – пробормотал я, – и…

Но мне не дали докончить мысль.

– И я приглашаю вас прямо сейчас на чашку чая. Это же безумно интересно – в вашем возрасте – и на пенсии, я думала, только артисты цирка, балетные, певицы уходят на пенсию в вашем возрасте. А вы, похоже, не из их числа. Вы обязаны мне все рассказать, все-все!

Она ворковала приятным голоском, она увлекала меня под локоток, она буквально обволакивала меня своим обаянием и тонким запахом духов, и я сам не мог понять, как оказался сидящем в помещении уютной кухни ее квартиры, за столом, на котором стоял электрический самовар, на блюде – торт, а перед нами исходили ароматным паром чашки с чаем.

– Ну-у… – тоном любознательной кумушки протянула актриса Шацкая. – Кто же вы? И как попали в э т у квартиру?

Она как-то лишь слегка уловимо выделила слово «эту», и меня вдруг осенило – вот он, мой шанс получить информацию! Ситуацию нужно ведь было как-то прояснять, а с помощью Евгении это мне уже представлялось сделать весьма проблематичным.

Дама же, с горящими от любопытства глазами сидящая передо мной, наверняка могла снабдить любого информацией, причем даже – с избытком. Ибо сама не могла не являться кладезем ее.

И я, сознательно потянув время, отхлебнул чая, положил себе на блюдце кусочек торта, ложечкой отщипнул кусочек и проглотил его, закатив глаза от удовольствия.

– Да вот даже и не знаю, с чего начать, – протянул я, вновь отхлебывая из чашки.

Глава 3-я

Если вы хотите разговорить человека – говорите с ним о том, что его живо интересует. Тогда, утратив осторожность, ваш собеседник обязательно скажет вам все то, что вы хотите от него услышать.

Это первое правило получения информации при работе с очевидцами и свидетелями.

Но тут был не совсем обычный случай – по глазам Аделаиды Гертрудовны я видел – ее интересовало в с е. В артистических кругах это было обычным явлением – вынужденные чуть ли не ежедневно перевоплощаться на сцене, то есть принимать облик то одного героя, то другого, артисты просто не могут не изучать жизнь других людей, примеривать ее на себя, а так как своими открытиями они постоянно делятся друг с другом, ибо нуждаются в аплодисментах себе по любому поводу (еще одна особенность профессии), то не могут не становиться с возрастом сплетниками.

По крайней мере – значительная часть их.

Поэтому в общении с ними нужна прежде всего искренность. В силу профессионального лицедейства в актерском сознании искренность и актерская игра переплетаются, и в итоге мы не зря частенько говорим о них: «О, актеры! На сцене и в жизни они неподражаемы и одинаковы!»

И я рассказал Аделаиде Гертрудовне о себе все, что ее могло интересовать.

А именно: почему я, будучи столь молодым – уже пенсионер. И каким образом и по какой надобности оказался в Москве.

По первому пункту я, естественно, соврал. Сказал, что служил в полярной авиации и одним из последних, уже после развала СССР, получил в соответствии с союзными законами спецпенсию. Ну, а сейчас приискиваю себе работу, а пока есть время – решил вот съездить к друзьям детства на родину, в Азербайджан, а теперь возвращаюсь обратно.

И вот в этом пункте я в своем подробном рассказе не соврал ни слова.

Но – по порядку.

Однажды мне в голову пришла мысль попробовать разыскать друзей детства. Дело в том, что после рождения первые восемь лет я был единственным русским ребенком в среде азербайджанцев, лезгинов, грузин, которые в основном и составляли население Хачмаса. И странная особенность – трое моих друзей – двое наполовину грузин, наполовину азербайджанцев, их сестра и еще один – лезгин, в процессе роста и взросления (сначала ползания и гукания, затем беганья, лазания по деревьям и купания в речке) научились русскому языку настолько, что закончили впоследствии русскоязычные школы, институты и университеты, а вот я – я так и не научился азербайджанскому языку. Не говоря о грузинском или лезгинском.

Почему это произошло, я не знаю. Но после переезда в Сибирь в 1960 году я продолжал приезжать на все лето в Хачмас еще восемь лет – пока здесь оставались жить родители моей мамы.

Последний раз я был в Азербайджане в 1968 году, то есть сорок лет назад. И друзей своих с тех пор не видел – первое время мы переписывались, а после окончания мною высших инженерных курсов Минсредмаша наша переписка постепенно затухла. Я просто не знал, о чем писать – я уже говорил о степени секретности своей работы. А ребята… Ну, что, ребята – семьи, житейские будни, и главное – отсутствия личного общения – все это не могло не сказаться.

Мы постепенно забыли друг о друге.

И вот я вдруг решил своих друзей детства разыскать и встретиться со всеми хотя бы раз.

Вы поймите меня – все мои товарищи по работе и друзья умирали один за другим, все покоились на кладбище алтайского городка Славограда. Я еще вернусь к этому в другой раз, но теряя ежегодно и почти всегда – близких вам людей, хочется ведь не только терять, но и хотя бы иногда н а х о д и т ь!

И вот я, увидев какой-то фильм – о встрече друзей детства, о вновь вспыхнувшей дружбе, и чувстве локтя и прочей лабуде (я не оговорился, вы поймете сейчас, почему я так непочтительно выражаюсь о том, что принято считать святым) тоже решил найти через 40 лет друзей детства.

Хачмас – город маленький. Так что я подумал и написал письмо, послав его наугад на фамилию самой многодетной семьи (многодетной, естественно, по меркам шестидесятых годов прошлого века).

Я рассуждал так: из восьми детей кто-то – да живет в отчем доме.

Расчет был верен – раздались телефонные звонки. Сначала от брата одного из моих друзей (в 1968 году ему было 6 лет, но оказывается, он меня хорошо помнил).

Потом из Махачкалы позвонил один из братьев – ему передали из Хачмаса мой адрес и номер телефона.

Начались перезванивания, активная переписка и, наконец, последовало приглашение.

Мой друг уверял меня, что все меня ждут, я всех увижу и так далее и тому подобное.

Увы, я забыл Кавказ за сорок лет. Забыл особенности кавказских мужчин – их темперамент, многословие… И способность приукрашивать и все преувеличивать.

– И вот, Аделаида Гертрудовна, – продолжал я рассказ, допивая уж не знаю какую по счету чашку чая, – я в Москве по пути из Махачкалы. Расстроенный, разочарованный… Вы представьте себе, я думал, что хотя бы раз мы все посидим за столом, что называется, предадимся воспоминаниям, растрогаемся, ну – вы понимаете меня…

Актриса Шацкая промакнула платочком повлажневшие глаза и кивнула.

– А на самом деле я так и не увидел ни одного из остальных четверых друзей. Тот, что встретил меня – в ссоре с сестрой и братом, по какой-то причине он сорвал встречу еще с одним – тот теперь живет в Баку. И так далее.

Когда я сел на поезд в Махачкале и пока ехал обратно, я думал – и ради чего же мне пришлось потратить 50 тысяч рублей, залезть из-за этого в долги – чтобы попить коньяку в городе, отстоящем от моего на 5 тысяч километров? Но это можно было делать и у себя в Барнауле!

Поразмыслив, я понял – за 40 лет мы не просто изменились. Это ведь время, когда сменяются два поколения людей. Два! Так что мы давным-давно уже просто совершенно чужие люди, а никакие не друзья.

Мы помолчали. Аделаида Гертрудовна вновь залила самовар, включила его.

– А как же вы у нас в доме-то оказались? – спросила она. – Да еще и в квартире Женечки Кудрявцевой?

– Да случайно познакомились, – ответил я. – На улице, дорогу я им помог перейти, и вот… – сдержанно продолжал я. – А что у вас за особенный дом?

– А разве Женя вам не сказала? Этот же дом выстроило АО РЭС. Поэтому и квартиры такие – нечетная вертикаль – для богатейших менеджеров РЭС, а четная – обычные квартиры евростандарта, их выставили не продажу, вот и купили, кто мог.

У меня как раз наследство образовалось в Чехии… Я и обзавелась этой квартирой.

– А как же Женя…

– Да вы что! Она же родная сестра Юрия Борисовича Кудрявцева!

И только тут у меня в голове все сложилось, и сходно это было с сильнейшим ударом по голове! Акционерное общество Российские электросети, Кудрявцев, во времена СССР – бывший завлаб, при Горбачеве сделал начальный капитал на торговле в Москве продуктами, возглавлял первое демократическое правительство новой России, активно участвовал в приватизации госсобственности, и в награду получил этот лакомый кусок – АО РЭС, которым фактически единовластно управлял вот уже десяток лет…

Человек, ненавидимый простыми людьми, символ всего плохого, что случилось с беднейшей частью населения после 1990 года… И, между прочим, непростой человечек… Ходили о нем кое-какие слухи…

Шацкая смотрела на меня с жадным любопытством. Я видел, что ее буквально распирало от желания поделиться со мной тем, что она знала.

Что ж, воспользуемся…

– А чего это Женя такая напуганная? – наливая себе чашку, как бы между прочим спросил я.

Аделаида Гертрудовна на глазах как бы увяла. Вопрос ей явно не понравился.

– Ну как же, – неохотно сказала она. – Сначала муж пропал, потом вот на днях – друг.

Она прятала глаза, я же, наоборот, смотрел ей прямо в лицо.

Да, судя по всему – тот еще братик у Жени Кудрявцевой… Вот вам и происхождение того запашка, что я чувствовал так яственно!

Собраться и уехать? Ваню жаль, да и как-то стыдно…

– Знаете, Аделаида Гертрудовна, – сказал я, вставая. – Пожалуй, я задержусь здесь. На какое-то время…

Шацкая как-то замялась.

– Мне ведь, Виктор, Юрий Борисович велел звонить ему сразу же, если появится какой-нибудь мужчина у Женечки…

– А и позвоните! Обязательно позвоните! Только, Аделаида Гертрудовна, не сегодня, а денька через три. Ведь вы же могли меня увидеть не сегодня, а денька через три?

– Конечно, – радостно проворковала Шацкая. Необходимость звонить ее явно угнетала – чувствовалось, что я ей понравился.

Я встал, обошел стол и поцеловал ей ручку.

– Мне пора! – полушепотом сказал я. – Но, думаю, мы ведь еще увидимся?

Вернувшись в квартиру номер три, я прошел на кухню и занялся готовкой.

Пока варился мясной бульон, я приготовил ростбиф и заложил его в духовку.

Пока готовилась заправка для борща, ростбиф постепенно сначала зарозовел, потом начал покрываться коричневой корочкой. Я постоянно поливал его слегка разбавленным водой соком лимона.

Через два часа обед был готов.

Я поднялся на второй этаж и заглянул в детскую спальную. Ваня и мама сладко спали.

Тогда, не зная чем себя занять, я решил изучить квартиру.

Прихожая была огромной, из нее вели двери на кухню и в холл.

Кухня – размерами со средней величины комнату обычной квартиры, была снабжена всеми современными аксессуарами и кухонным оборудованием. Отдельные двери из кухне вели в туалет и душевую.

Холл был высоким, именно из него лестница вела на второй этаж. Кроме того, дверь из холла сбоку открывала гостиную – огромную комнату с полом, покрытым пушистым светлым ковром и громадным плазменным телевизором в углу.

На втором этаже слева располагались комнаты для детей, включая тренажерную, туалеты и ванные. А справа – была спальня Жени и еще три комнаты, нежилые, а потому – безликие, хотя и шикарно обставленные. Здесь также были ванные комнаты и «удобства».

Везде на стенах висели картины и живые растения в горшках. Меня удивило обилие на стенах холла огромных фотографий, кажется – снимков НЛО или чего-то подобного, и несколько очень прилично выполненных картин маслом на эту же тематику.

Хмыкнув, я отправился будить «семью» – было уже далеко заполдень.

Потом были «утренние» процедуры, обед, который всем понравился.

Затем решено было всем вместе идти гулять в ближайший парк.

Идиллия! Вот только страх из глаз Евгении никак не хотел пропадать…

Глава 4-я

Мы шла к трамвайной остановке, точнее – к кольцу трамваев «Метро Университет». И, честно говоря, мне было немного неловко.

За свой внешний вид.

На мне был надет джинсовый комплект – джинсы, джинсовые рубашка и куртка. Казалось бы, ну, и что из этого? Так одевается каждый третий москвич.

Но я был с дороги, то есть – приехал утром на поезде, поэтому одежда была несвежей, и, кроме того, покупал я ее в Барнауле не в магазинах, а на вещевом рынке, и поэтому смотрелся рядом с одетыми в дорогие одежды Евгенией и Ваней белым вороном. Если же выражаться точнее – черным вороном в стайке белоснежных голубей.

И я дал себе слово завтра же купить себе пару приличных рубах, и куртку хоть и не в самом дорогом, но специализированном бутике. Думаете, я не уловил бросаемых Женей пусть и украдкой, но явственных взглядов на витрины магазинов мужской одежды, мимо которых мы проходили?

Спасал Ванечка – мальчуган был счастлив, он то забегал вперед, то замирал у стенки здания, пытаясь пальчиком выковырять какую-нибудь дрянь, то вскакивал – и несся к нам, каждый раз с размаху бросаясь ко мне и обнимал за колени, и, захлебываясь от волнения, что-то говорил, говорил, говорил… Он был счастлив, папа был рядом, и какая ему была разница, что на папе надето?

Скажу честно, в эти секунды у меня сжималось сердце – как дальше-то быть? Что вообще будет с ребенком, если он узнает правду?

Машинально мой взгляд скользил по многочисленным вывескам на здании, мимо которого мы проходили, и где-то в подсознании (причину я потом пойму) отпечаталось содержание одной из них: «ПСИХИАТР, ПСИХОЛОГ, ПСИХОАНАЛИТИК. КОНСУЛЬТАЦИИ ПРОБЛЕМ ВЗРОСЛЫХ И ДЕТЕЙ», и мы свернули на дорожку, ведущую к остановке.

Трамваем мы ехали недолго – и вскоре оказались в одном из заповедных уголков Москвы – прямо на берегу Москва-реки сохранилось что-то вроде небольшого парка, который образовывали естественные массивы берез и подсаженные к ним позднее липы.

Дорожки были не асфальтированными, а земляными (устроители постарались сохранить иллюзию естественности зеленого массива).

Мы молча медленно шли по дорожке, уже слегка припорошенной желтыми листьями, шаркая подошвами, подбрасывали их. Никто не решался начать разговор. Впереди между стволами мелькала алая курточка Вани – теперь он реже подбегал к нам, но зато требовал больше внимания от нас – не затерялся бы!

Был вечер воскресенья, людей в парке было много, много было и детей. Так что за Ваней нужен был постоянный пригляд.

Неожиданно мы поравнялись с окрашенным в неяркий зеленый цвет павильончиком с вывеской «СКОРОЕ ФОТО». К нам, держа в руках букет из оранжевых и желтых листьев, как раз подбежал Ваня.

– А давайте сфотографируемся! Втроем! – неожиданно нарушила молчание Женя. – Здесь по старинке фотографируют старым фотоаппаратом-гармошкой и делают только черно-белые фотографии. Многим нравится.

Я пожал плечами. Если черно-белое фото – то я и в джинсах буду молодец-молодцом… Почему бы и нет?

Действительно, внутри все было так, словно мы попали в фотосалон 60-х годов прошлого века. Те же белые полотнища-отражатели, те же пышущие жаром ярко светящие софиты… И громоздкий старинный фотоаппарат на треноге.

– Пожалуйста, выбирайте образец… – сказал, вставая с табурета и складывая шуршащий газетный лист пожилой, по виду – армянин, фотограф.

Мы подошли к столу. И одновременно с Женей ткнули пальцами в фотографию размером 9х12 см, на которой были изображены мама, папа и девочка возрастом чуть постарше Вани.

Нас тщательно усадили, меня заставили расчесать мои редковатые волосы, Жене же, после некоторого раздумья, фотограф поправлять прическу передумал. Хотя на первый взгляд именно ее-то и следовало как следует расчесать.

Мы заказали три фотографии. Потому что Ваня сразу же, как только слез с табурета, во весь голос потребовал фотографию для себя лично.

– Погуляйте часочек и заходите – фотографии уже будут готовы! – сказал нам фотограф, уходя с фотопластиной в руках за черную ширму.

– Ну, вот что, Евгения, – сказал я сразу же, как только мы вышли на дорожку и Ваня тут же помчался куда-то вбок за деревья. – Давайте-как знакомиться поближе. Что там мы решим делать дальше – неважно. Но прежде, чем принимать хоть какое-то решение, нужно же нам с вами знать друг о друге как можно больше. Нас ведь внезапно связало не банальное чувство, влекущее мужчину к женщине, а пятилетний ребенок.

Женя посмотрела на меня. Страх, который почти исчез, пока мы фотографировались, вновь заполнил все ее существо.

И я решил вновь попытаться как-то успокоить ее, отвлечь от неприятных воспоминаний.

– Ваня! – позвал я. – Ванечка!

Между кустов, местами окаймляющих дорожку, мелькнула алая курточка и раскрасневшийся мальчуган словно по волшебству, возник перед нами.

– Ванюша, нам поговорить нужно с мамой, ты не убегай далеко, иди перед нами, хорошо? – попросил его я и неожиданно, что называется, «нарвался»:

– Вы опять целоваться будете? – серьезно глядя на нас, спросил он.

– Ну, и это тоже! – твердо заверил я его, стараясь не смотреть на растерянное и начавшее пунцоветь лицо Евгении.

– Тогда – ладно! – сказал мальчик, и отбежав от нас вперед шагов на десять, начал собирать букет из листьев.

Я же взял за руку Женю и крепко пожал ее.

– Не смущайтесь, это – вовсе не главная проблема! – заверил я ее. – Давайте все-таки поговорим.

Что это за сеанс спиритической связи, почему вы назвали его «учебным» и почему проводился он в университете? И пожалуйста, Евгения, поподробнее!

И я узнал следующее.

После того, как Женя осталась с трехлетним Ваней на руках одна, она в свободное время, чтобы забыться, много читала и постепенно увлеклась невероятными явлениями природы, биоэнергетическими проявлениями у людей, проблемой инопланетян и тому подобным.

– Я ведь учусь сейчас на втором курсе негосударственного университета биоэнергетики, трансцендентальных явлений и уфологии, – рассказывала она. – А у нас спиритические сеансы регулярно проводятся на семинарах факультета трансцендентальных явлений. Вот мне подруга и рассказала, что дух Володи, моего друга, объявился во время сеанса и сказал, что его убили Юра и я.

Я молчал. Я думал – а не сказать ли ей, что я думаю о ее брате Юре?

Но, наверное, это вряд ли способствовало бы рассеиванию страха в голубых глазах Жени.

– Ну, хорошо, кто-то что-то сказал, – осторожно начал я. – Но мир духов – это такая скользкая проблема… Сколько раз уже доказывалось, что не духи говорят – а присутствующие на сеансе чревовещатели, вполне живые и здоровые… Или спрятанные где-нибудь за ширмой сообщники устроителей сеансов… А сейчас используют чудеса радиосвязи…

– Ну, знаете! – в глазах у Евгении полыхнуло пламя негодования. – Неверие в то, чем мы занимаемся, бытует повсеместно, но кроме мошенничеств есть ведь и множество фактов, подтверждающих существование мира духов…

И опять я промолчал. Я, уйдя из милиции, одно время увлекся философией – основой для моих рассуждений послужила проблема, изложенная мною в статье-письме для журнала «Коммунист» – та самая, которую читал последний руководитель СССР Горбачев. Суть этой проблемы в следующем – почему геополитическая система, в основе которой лежало справедливое общественно-экономическое устройство – социалистическое – так легко, можно сказать – в одночасье – развалилась и рухнула и не была защищена людьми, жившими в государствах социализма?

Итогом моих философских размышлений, поисков и экзерсисов стали несколько книжек, которые условно можно объединить одним названием «Философия биполярности».

Так что я создал собственную фундаментальную философскую теорию.

И в частности, я был уверен – духи существовать м о г у т. Но они – скорее исключение, нежели правило, 99,99 процента умерших людей растворяются в окружающей среде, не оставляя после себя ничего материального. Да, собственно, и нематериального – также.

Но спорить с человеком, убежденным в существовании потустороннего мира и всего прочего, что, судя по названиям факультетов, изучается в этом негосударственном университете, студенткой о т т у д а – глупо.

– Вот что! – решительно сказал я. – Давай начнем со знакомства с вашим университетом. Рассказывайте обо всех факультетах по порядку!

– Ну, что рассказывать? На факультете биоэнергетики два отделения – базово-научное, и – нетрадиционной медицины. На медицинское отделение принимают только людей с природными биоэнергетическими способностями.

Факультет трансцендентальных явлений – тоже два отделения – научное изучение – и занятие практической деятельностью. Салоны предсказаний, спиритические салоны. А те, кто заканчивают научное отделение – изучают телепатию, телекинез, ну, и все другие явления, но – с научной точки зрения, практикой они не занимаются.

Мой факультет – уфологический. Я учусь на археологическом отделении. После выпуска мы будем теми же археологами, что и обычные, только раскопки проводить там, где можно найти следы звездных братьев. Например, Тунгусский метеорит – тогда ученых-уфологов не было, а если бы этот метеорит упал сейчас – мы бы первыми вели раскопки на месте падения и изучали это явление.

– Хорошо, а кого еще готовят на вашем факультете?

– Уфологов-фундаменталистов. Ну, это мы так между собой называем. Они будут искать в архивах документальные подтверждения посещения Земли инопланетянами. Беседовать со свидетелями, систематизировать научные данные, создавать теории, и все такое прочее.

– То есть люди твоего профиля занимаются поисками и изучением материальных свидетельств. А ваши коллеги-фундаменталисты…

Я пошевелили в неопределенности пальцами руки.

– Ну да! Они в основном занимаются письменными источниками. И работой со свидетелями.

У меня чесался язык высказаться по поводу их университета, но…

Я увидел лицо Евгении. Оно пылало энтузиазмом, ее взгляд был полон веры, она была ужасно, как хороша!

Только теперь я рассмотрел ее полностью. Длинноногая, что подчеркивали дорогого кроя светлые брюки, с прямой осанкой.

Ее не портила даже ее «космическая» прическа и некоторая ширококостность – чуть более широкие, чем обычно у женщин, плечи, крупные ступни ног, да и нос, пожалуй, был крупноват.

Она рвалась в бой, она была уверена, что я начну спорить.

А я промолчал. А потом позвал Ваню, который явно уже заскучал и принялся раздраженно пинать носками туфель листья на дорожке.

– Евгения, – сказал я. – Пора домой. Нам еще фотографии нужно забрать. Знаете, мне почему-то все больше кажется, что мы не скоро приблизимся к сути, а она ведь в ответе на вопрос: «Ч т о н а м д е л а т ь д а л ь ш е?»

Лицо девушки вновь изменилось, как-то сразу потухло, и она тихо ответила:

– Не знаю… Когда мы встретились, мне показалось, что если вам предложить… А вот теперь я понимаю – а ч т о предложить?

И мне вновь стало так их жалко: ее, мальчугана, который в очередной раз обнимал мои обтянутые дешевой джинсой колени…

– Пойдемте-ка зайдем за фотографиями, – как можно мягче сказал я.

Ну, не мог я ни на что решиться! Не мог – и все!

Глава 5-я

Первое, что сделал Ваня, когда мы вошли в прихожую, разулись и переобулись в домашнюю обувь (я, кстати, достал из сумки cвои тапочки, я всегда беру тапки в дорогу) – это схватил одну из фотографий, другой рукой цепко поймал меня за руку и потащил за собой на второй этаж.

В своей спальне он достал из-под подушки фото отца, на его место положил новую фотографию, а старую отдал мне.

– Вы теперь ночью со мной вместе с мамой будете! – заявил он.

– Отлично! – сказал я. – Давай спускайся на кухню – будем ужинать!

Сам я спустился на первый этаж и завернул в гостиную.

Здесь ближе к окнам стоял огромный стол, вокруг него – стулья с высокими спинками. Я положил на край столешницы фото художника-авангардиста изображением вниз, закрыл глаза и, раскрыв ладонь, поднес ее внутренней частью к белой поверхности фотобумаги.

От фотографии ощутимо тек поток холода. Так что сиротой фактически был Ваня, увы!

Я медленно отодвинул роскошный стул с мягкой толстой подушкой сидения и присел, уставившись на белый прямоугольник фотобумаги.

Я ведь тоже был природным экстрасенсом, как те студенты Жениного университета, что изучали нетрадиционную медицину.

Точнее, стал им в процессе работы в шахте химкомбината, производящего ядерное топливо для ракет. Черт, все-таки проговорился, но иначе не объяснить, к а к я стал биоэнергетиком.

Почти все наши выпускники курсов Минсредмаша, кто работал в подземных цехах-лабораториях химкомбинатов, умирали рано, получая облучение всякой гадостью.

Вот только узнавали мы об этом увы, слишком поздно…

Но иногда в результате этих облучений развивались благоприятные мутации клеток. Метаболизм клеток изменялся, они начинали интенсивно самовосстанавливаться (вместо того, чтобы хаотично бессистемно разрастаться), а побочным эффектом (это мое личное мнение!) становилась способность клеток излучать какой-то вид биоэнергии.

А вы думаете, почему в свои 55 лет меня иногда принимают даже за тридцатипятилетнего!

Нас таких за все годы существования отрасли появилось пятеро. И способности у всех у нас – разные. Я, например, могу лечить людей прикосновением ладоней – конечно, не все заболевания, да я и не пробовал лечить всех подряд, скрывая это умение.

А двое из нас… один мог мысленно двигать предметы, а второй – даже угадывать будущее. Я сознательно не говорю – «предвидеть будущее», иногда он ошибался в предсказаниях, так что…

Ну, а лечить могли все мы. А уж по изображению человека на фотографии определять, жив он, или нет – с этим легко справлялся каждый из нас. Один – так мог даже по фотографии диагностировать заболевания.

Вы только не воодушевляйтесь, читая эти строки, и не радуйтесь за нас. Потому что более сотни моих коллег лежат под слоем земли на кладбище, а несколько десятков умирают, причем помочь им не могут ни врачи, ни даже мы пятеро.

– Виктор! – Я от неожиданности вздрогнул. Это была Женя. – Пойдемте ужинать, там Ванечка вас ждет, и у него – новая идея!

Мы ужинали бутербродами с ветчиной и колбасой, Женя также приготовила какой-то салат (на мой взгляд – выглядит аппетитно, а вот на вкус – несъедобен).

Кажется, неожиданно приобретенный мною сын разделял мои вкусы – он потребовал оставшиеся с обеда холодные отбивные, отказавшись наотрез от салата, который с удовольствием потребляла Женя.

Я ел бутерброды с сырокопченой колбасой, запивал крепким сладким чаем и следил, как ест Ваня.

Удивительно, но для своих лет он вполне по-взрослому пользовался прибором, вилкой, ложкой и даже ножом, которым разрезал мясо.

– Это единственное, чему его с охотой учил Леня, – тихонько шепнула мне Женя, заметив удивление на моем лице.

– Кстати, – шепнул я в ответ, – Ваня не удивится, что его папа стал именоваться Виктором?

Она отрицательно мотнула головой.

– Ему три года было, он не помнит имени Леонида.

Ужин заканчивался. Когда Женя уже мыла посуду, а я допивал вторую чашку чая, я спросил Ваню:

– Ты чем-то хотел заняться? Поиграть во что-то?

Мальчик отрицательно качнул головой, молча слез со стула и вышел из кухни. Через несколько минут он вернулся, держа в руках книжку.

– Вот, сказал он, протягивая ее мне. – Давай будем учиться читать!

Я взял в руки букварь. За моей спиной вдруг прекратилось звяканье перемываемой посуды и в наступившую тишину вторгся весьма неприятный звук. Я быстро встал, подошел к Жене, ее спина вздрагивала, и она вдруг всхлипнула во второй раз.

– Тише, тише… – я взял ее за плечи и прижал спиной к своей груди. – Спокойно, все хорошо…

Она откинула голову, ее глаза были полны слез.

– Он ведь наотрез отказывался учить буквы после исчезновения Леонида, – тихо сказала она. И всхлипнула вновь.

Я обернулся с посмотрел на ребенка. Голубые глаза Вани стали набухать слезами, и я растерялся – кого и как утешать?

Внезапно решившись, я схватил лицо Жени и крепко поцеловал в ее соленые от слез губы.

– Радуешься! – весело сказал я. – Радуйся, радуйся! Ваня! Хочешь быстро научиться читать?

– Ага! – закричал он. Слезы тут же исчезли, лицо расцвело в улыбке.

– Тогда бери букварь и неси в гостиную! Мы будем заниматься только там! И принеси чистые листы бумаги, тетрадь и фломастеры – есть у тебя все это?

– Есть! – еще громче, чем я, крикнул он и выскочил из кухни.

Я вернулся к Жене. Я обнял ее, она доверчиво положила голову мне на грудь. Я гладил вихрастые волосы ее прически, и шептал на ухо: «Все хорошо, успокойся… Когда закончишь здесь – приходи к нам, ты обязательно должна участвовать, так сказать, в учебном процессе…»

Я взял руками ее лицо и слегка отодвинул от себя. Она улыбалась, правда, как-то жалко, но боли в глазах уже не было. И слез тоже.

Обучать Ваню я решил, используя придуманный мною когда-то для приятеля по работе метод изучения букв по принципу похожести конфигураций.

У него дочке плохо давалась азбука. Я как-то, сидя у приятеля в гостях и устав видеть и слышать, как мама внушает дочери: «Это буква «А-а-а»… А это буква «Б-э-э…», взял, да и предложил свою помощь.

Я начал с трех букв похожих конфигурацией – А, Л, М.

Нарисовал фломастером их, назвал, и предложил вместе со мной девочке подбирать слова на эти буквы. На «А» – Азбука, арбуз, и так далее, потом на «Л» – Легкий, луна…

На «М» – и дело пошло. После того, как мы разбили весь алфавит по принципу похожести букв, и использовали метод заучивания по группам.

Девочка Лика получила первое задание «на дом» – написать три ряда букв А, Л, М, запомнить их произношение и придумать по несколько новых слов на эти буквы.

Приятель потом рассказал, что алфавит в целом Лика освоила за две недели.

Если вы возьмете наш алфавит и рассмотрите все буквы, руководствуясь этим принципом, вы увидите, что можно также составить группу из букв В, Б, Р, Ф, Ъ и Ь, затем напрашивается группа букв С, О, Ю, Э, ну, и так далее.

Важно, чтобы группа букв для ребенка не превышала трех-четырех, иначе ему за один раз будет трудно запомнить их и научиться подбирать нужные слова.

Когда Женя вошла в гостиную и присоединилась к нам, Ваня старательно, высунув язычок, выписывал ряд буквы Л. С буквой А мы уже закончили.

– Ну, давай придумывать слова? – сказал я. – Как произносился буква?

– Л-э! – ответил мальчик.

– Вообще-то правильно «Л» – я воспроизвел произношение этой согласной буквы, но можно говорить и Л-э. Какие слова на Лэ ты знаешь?

Ваня задумался. А потом вдруг закричал:

– Люба! Няня Люба! Люба!

– Нашу няню зовут Люба, – счастливо улыбаясь, пояснила Женя. – А еще на эту буква, еще, Ваня!

Мальчик задумался.

– На небе светит… – начала подсказку Женя.

– Луна! – тут же догадался Ваня. – А еще слово – «лук»!

И процесс, как говаривал господин Горбачев, пошел…

Мальчуган был смышленым, вдобавок ему очень нравилось заниматься вместе с папой и мамой. И прервались мы, когда увидели, что ребенок устал и глаза у него закрываются.

Я отнес Ваню на руках в его спальню и оставил его с матерью. Спустился на кухню, открыл форточку и с наслаждением закурил сигарету. Последний раз я курил в парке, когда мы там гуляли втроем.

– Пойдемте, – Женя заглянула на кухню. – Я покажу вам вашу комнату.

Моя комната находилась рядом со спальней Жени. Я промолчал о том, что днем, изучая квартиру, заглядывал и в ее спальню.

– Вот двери в ванную и в туалет. Это у нас в каждой комнате… Телевизор, вот пульт. Я вам постелила… Да, полотенца в шифоньере, а халат в ванной…

– Спасибо, – сказал я. И пошел вниз за своей сумкой – я забрал ее днем от Василия – своего брата.

Как бы то ни было, а три дня прожить придется, думал я, раскладывая вещи в шифоньер. В комнате также были диван, кровать, письменный стол. Телевизор с большим экраном стоял так, чтобы удобно было смотреть передачи и лежа в постели, и сидя на диване. Окон было два, шторы на них и обои на стенах – дорогие и подобраны в тон.

Было около 22-х. А в моем родном городе Барнауле был уже час ночи… Я, полежав в ванной, пощелкал пультом телевизора и обнаружил, что программ принимается множество (скорее всего – подключено кабельное или спутниковое телевещание) нашел программу «шансона» и немного послушал, как поет Медяник.

Так как я очень люблю и его песни, и манеру исполнения, то войдя в меню телевизора, я нашел настройку времени отключения и выбрал опцию «отключение через 1 час».

Сделав еле слышимым звук, я лег на бочек, закрыв глаза.

Мне было уютно, негромко пел Медяник: «Пусть будет все, как есть… Аллилуйя…»

Проснулся я внезапно. Телевизор еще работал, так что и часа времени не прошло. Возле моей постели стояла Женя, в ночной рубашки, руки бессильно опущены, глаза широко открыты. Ее всю колотило крупной дрожью, и я вскочил, схватил и набросил на нее одеяло, потом прижал к себе.

– Я боюсь… Я не могу уснуть, я боюсь… – бормотала она. Я повел девушку в ее спальню, уложил в постель, прилег рядом, подсунув ладонь своей руки ей под щеку. Я долго гладил ее второй своей ладонью по вихрастым волосам, мысленно наполняя ее энергией своих рук и шептал, шептал, шептал:

– Все хорошо… Ты ни о чем не думаешь, ты расслабляешься…

Прошло минут пятнадцать-двадцать, постепенно дрожь ее тела прекратилась, мышцы расслабились, глаза стали слипаться.

Я продолжал наполнять ее своей энергией. Пока не услышал неглубокое ровное дыхание – она наконец уснула.

А я пролежал рядом всю ночь. То засыпая ненадолго, то просыпаясь. Я думал о своей жизни, о том, что со мной приключилось и главное, ломал голову – что же делать? Как поступить?

До появления Юрия Борисовича Кудрявцева оставалось два дня…

Глава 6-я

Проснулись мы одновременно. Наверное, под утро я машинально убрал руку из-под ее щеки, поэтому, когда Женя открыла глаза, ей, скорее всего, представилась картина двусмысленная – рядом лежит раздетый (ну, не совсем – в майке и трусах, конечно) мужчина…

Я все же задремал под утро, но лишь слегка, и как только девушка шевельнулась – мигом открыл глаза. И принялся ее успокаивать, видя некоторую растерянность во взоре:

– Евгения, не нужно смущаться, между нами вовсе ничего не произошло. Но мне пришло отвести вас в постель и немного полечить. Вчера я не стал вам говорить… В общем, я биоэнергетик, и вы сейчас же дадите мне слово, что забудете об этом! При ваших увлечениях… да и учитесь вы в очень специфическом учебном заведении… Лишнее беспокойство мне ни к чему – думаю, вы понимаете, что я хочу сказать. В общем, я жду честного слова!

– Прямо сейчас? – она попыталась улыбнуться, но вспомнила, что находится в состоянии (да и положении!) «со сна», имеет соответствующую этому внешность, и тут же натянула простыню на голову.

– Это не поможет! – заявил я, решительно сдирая ткань с пунцового личика. – Между нами нет интимных отношений, так что мне нет дела до ваших прелестей. И состояния внешнего вида лица также – давайте слово!

– А какое слово? – девочка пыталась найти лазейку и вывернуться – убежден, она уже представляла, как рассказывает подруге о появлении в доме та-а-кого странного мужика!…

– Да просто пообещайте забыть о том, что я – биоэнергетик!

– Но ведь это – редкость, потом вы настолько сильный, и…

– И меня неплохо бы изучить в вашем негосударственном ВУЗе! Слово давайте, Евгения, слово!!! У нас с вами буквально дирижаблем висит в воздухе «вопрос-ответ» гораздо более важный!

– Ну, хорошо-о! Даю слово! – ей нелегко далось это, и я подумал, что врать она, скорее всего, не умеет.

– Прекрасно! А теперь, перед тем как я уйду на кухню готовить завтрак, посвятите меня в свои планы на сегодня!

Женя поерзала и поудобнее укрылась простыней.

– Я до обеда буду в университете, а сейчас должна приехать Люба. Это…

– Я знаю, Ваня вчера говорил – это его няня. Она у вас находится круглосуточно, или работает приходящей няней?

– Раньше была круглосуточной, но когда мы с Володей… Он настоял, чтобы я сняла Любе квартиру поблизости.

Я не стал провоцировать ее на слишком ранний, по моему мнению, разговор о том, откуда у нее т а к и е деньги? Я ведь знал, откуда и от кого. Но грузить себя еще и проблемой Кудрявцева до завтрешнего вечера…

И я не спросил о деньгах. И перевел разговор – замкнул тему на себя.

– Ладно, продуктов я купил на пару дней, обед будет готов примерно к часу дня. С няней я разберусь, познакомимся… Мне нужно будет купить себе кое-что, сходить по делам… Но в любом случае к обеду я вас жду, Евгения! И будьте готовы – мы должны сегодня решить, наконец, как будем выпутываться из возникшей ситуации.

А пока… Если в университете кто-то из студентов затронет тему вашего исчезнувшего друга, ничего не говорите. Переведите взгляд на лицо любопытствующего субъекта, недоуменно посмотрите на него несколько секунд и выпятите нижнюю губу. Вот так (я продемонстрировал). Можете издать звук недоумения, ну, «гм-м-м» какой-нибудь. Одним словом, гасите в зародыше все вопросы на эту тему! Как заведомо глупые и неуместные! А кстати, вы своего Володю пытались искать? Звонили ему домой, на мобильный телефон?

– Да. Его нигде нет.

Ее глаза вновь стали наполняться… но это мы сейчас же пресечем!

– Ну и ладно! – сказал я. – В ванную-то дойдете, или на руках вас отнести?

Я подмигнул как можно нахальнее. Сработало! Ее лицо тут же вспыхнуло румянцем, голубые глаза потемнели и словно бы метнули в мою сторону молнии возмущения. Все прочее тут же было забыто.

– Ладно-ладно! – я поднял ладони перед собой. – Не забудьте разбудить Ванечку и умыть его перед завтраком!

За спиной о закрытую мною дверь хлопнула брошенная вслед мне подушка. Вот и ладненько!

Хотя… Надо бы найти в доме фото этого Володи и проверить его. Я успел умыться, одеться и спуститься вниз, когда в дверь позвонили. «Няня Люба!» – раздался откуда-то сверху голос Вани.

Об этом я и сам догадался бы, когда открыл дверь и увидел круглолицую девушку-толстушку с яркими синими глазами и конопушками вокруг вздернутого носа. Она улыбалась, но, увидев меня, улыбка на ее лице поугасла, и она спросила:

– А вы кто?

– Я – гость, – ответил я. – Гость – дорогой и желанный. И неизвестно пока, на какое время приехавший!

И сразу же задал встречный вопрос:

– А у вас что же, нет своих ключей?

– Да есть! – ответила она, сбрасывая куртку, снимая сапожки и размещая все это в ее собственном, судя по всему отделении платяного шкафа прихожей. – Только у нас уговор – после выходных и прихожу и звоню, а не открываю дверь ключами!

«Разумно! – подумал я. – Хозяйка молода, не замужем, может быть и не одна…».

– Значит так! – прямо сходу взял я быка за рога. – Официально я – папа Вани. Вы не удивляйтесь, что Ваня считает меня отцом. Думаю, сегодня к вечеру мы с Евгенией Борисовной сможем все вам объяснить, а пока просто весь день подыгрывайте мальчику. Ну, папа – и папа! Договорились?

– Ну а чего ж, – сказала она, протягивая мне руку. – Меня Люба зовут.

– А меня – Виктор! Просто Виктор, отчества не нужно. Вы Евгению Борисовну как величаете?

– Да просто Женей!

– Ну и отлично! Завтрак я сготовил, так что забирайте Ваню, зовите Евгению – и к столу!

Завтракали в аварийном темпе, Женя слегка опаздывала, так как было уже восемь часов утра. Не знаю, что и как она проделывала с волосами, но за дверь выскочила, неся на голове все те же торчащие в разные стороны пряди, правда, слегка окученные с помощью повязанной на голове парчовой ленты с непонятными надписями на ней.

Потом… потом мы познакомились с няней. Люба приехала из Подмосковья, два года назад закончив педагогический колледж. Получив специальность «воспитателя детского сада», она отправилась завоевывать Москву, надеясь найти работу где-нибудь в детском саду. Помыкалась год, но потом ей повезло – ее родственница, которая поступала вместе с Женей в «негосударственный университет трансцендентальных явлений» свела ее с новой подругой, Люба с Женей понравились друг другу и в квартире номер три элитного дома появилась няня.

– Платят хорошо, вы знаете, чья сестра Женя? – делая круглые глаза, спросила меня Люба.

Я молча кивнул.

– Но я его боюсь… – продолжала рассказывать Люба, одевая Ваню для прогулки. – И стряпню он мою ругает… Я, правда, готовить никак не могу научиться, и Женя не умеет…

– С этим я вас выручу, – сказал я. – Пока я здесь – готовить буду я сам. Высокий уровень вкуса блюд гарантирую, правда – при крайней узости ассортимента! Ну, а продукты, когда я не смогу, будете по моему списку покупать вы!

– Ну так конечно! – явственно обрадовалась Люба. – Пишите, что нужно купить!

– Да сегодня – только хлеба. И для Вани, что он там ест у вас – йогурты, соки, может быть – выпечку?

– Это я знаю. Деньги… – она порылась в кошельке, – деньги с прошлой недели остались, в общем, мы пошли!

– Пап, а ты-ы? – начал канючить мальчуган. – Я с тобой хочу!

Я подхватил его на руки, и сказал твердым голосом:

– Ваня, у взрослых всегда есть свои дела! И эти дела нужно делать! Так что я могу с тобой быть только вечерами!

Слово «вечера» тут же навело его на воспоминания о вчерашнем вечере.

– Пап, а буквы сегодня будем учить?

– Будем! И после каждый день будем, пока не научишься читать! Но не забудь выполнить задание! Каждый вечер мы сначала будем повторять старые буквы, и только после этого учить новые.

Он чмокнул меня в щеку. Он вновь был счастлив.

А я – нет.

Я отправился на кухню и занялся готовкой обеда. Вчерашний борщ, кастрюля с которым стояла внутри огромного роскошного холодильника (впрочем, в этой квартире все было именно роскошным, а не просто дорогим), была более чем наполовину полна, так что на четверых хватит… Я достал мясо, которое вчера не стал замораживать, нарезал его, нашел среди посуды медный казан для плова и поставил мясо в казане на плиту тушить. «Нужно купить гранат», подумал я.

Пока мясо тушилось, приправленное солью и черным молотым перцем, я нашел в холодильнике головки репчатого лука, сливочное масло. Потом открыл тумбочки, где должны были храниться крупы, и нашел – о чудо! Пакет с крупным узбекским рисом, предназначенным специально для приготовления плова.

Вообще чувствовалось, что Люба работой дорожит и потому искренне пытается научиться готовить различные блюда – я увидел аккуратно засыпанные в специальные пищевые контейнеры многочисленные крупы, различные приправы…

А вот скоропортящиеся продукты, очевидно, покупались ею ежедневно и потреблялись свежими, потому и был пуст холодильник, когда вчера я впервые появился в этой квартире.

Пока мясо тушилось, я очистил и нарезал лук, после чего пошел наверх в отведенную мне комнату и принялся считать наличность.

Деньги в поездки я всегда беру с запасом, а тут ездил на Кавказ к людям, которых не видел 40 лет, поэтому в данный момент у меня с собой оказалось около 30 тысяч рублей.

По нашим барнаульским меркам это была огромная сумма.

Я отложил 7 тысяч на обратный билет, еще три тысячи на текущие расходы, а оставшиеся деньги засунул в карман. Надел свои джинсовые одежды и собрался спуститься вниз, но вспомнил об одно дельце.

Я заглянул в спальню Жени, остановился у двери и внимательно обвел ее взглядом. Женю я привел сюда ночью, в полумраке, а утром не озаботился осмотреться как следует.

Портрет молодого человека стоял, естественно, на тумбочке у кровати.

Процедура, подобная проделанной вчера с фото Леонида, подтвердила происшедшее на спиритическом сеансе – данного молодого человека не было среди нас, живых.

Мне не было его жаль – ненавижу наркоманов! Да и смерть Лени-художника особой скорби почему-то не вызывала…

Я медленно спустился вниз по лестнице, размышляя и прикидывая варианты. Юрик Кудрявцев неприятным оказывался человечком…

Мясо было почти готово, я засыпал в кипящие в жиру куски мяса лук, посыпал сверху майораном и, выключив плиту, накрыл казан крышкой, а сверху положил сложенное полотенце.

Засунул в карман мобильный телефон, оставленный Женей, снял с крюка внутри платяного шкафа возле двери комплект оставленных для меня ключей, и отправился в город.

Было полдесятого утра, солнышко уже встало и ласково освещало московские улицы и переулки. Таджики-дворники уже отработали смену, поэтому тротуары были чистыми. А вот автомашины не успели перенасытить воздух выхлопными газами.

В общем, я не шел по делам, я г у л я л. Неторопливо брел улочками в сторону проспекта Вернадского и метро «Университет» и размышлял о своем заветном мужиковом.

О том, в частности, какое решение принять вечером.

Проблема заключалась не только в Кудрявцеве. А главным образом в том, что я не любил женщин.

Ну, не в смысле физиологических отношений полов – здесь все было в порядке, просто по складу характера и психологическим особенностям мне настолько трудно уживаться с женщинами, что я просто не могу их любить.

Они – не как мы, они – другие. И если кто-то из мужчин вам скажет, что лично вот он, мол, досконально изучил бабью натуру – не верьте! Мужчине не дано ДОСКОНАЛЬНО ИЗУЧИТЬ ЖЕНСКУЮ СУЩНОСТЬ.

Вам кажется, что вы знаете свою жену. И все у вас идет, как нужно – что называется – л а д к о м, и вдруг она выкидывает коленце…

Неожиданно, на ваш взгляд – н е м о т и в и р о в а н н о, но это – на ваш взгляд.

При взаимном объяснении выясняется, что у нее – своя логика. И эта логика, согласно нашим мужским представлениям, ничего общего, вообще-то, с фундаментальной логикой не имеет. Потому что женская логика, в отличие от логики мужской, проистекает от эмоций, а не из расчета.

Если мужчина начинает действовать от эмоций, его быстро все начнут считать психом. Если женщина начнет действовать РАЦИОНАЛЬНО, окружающие будут называть ее не иначе, как «мужиком в юбке».

Мы – противоположны по отношению к окружающей среде и по реагированию на ситуации, в этой среде возникающие.

Но это – общие рассуждения.

У меня с последней женой, с которой я прожил 15 лет, в данный момент были отношения добрососедства, сходные с отношениями проживающих на общей коммунальной площади соседей.

То есть мы помогали друг другу и вынужденно мирились с совместным существованием.

Почти не ссорясь.

А ведь как все начиналось…

Мне было 40, ей – 39 лет, нас познакомила общая знакомая, и мы быстро решили попробовать жить вместе. Ну, а чего тянуть – не подростки ведь – взрослые люди!

Первые годы я буквально обволакивал ее вниманием. Встречал после работы, мы ежемесячно отмечали дату нашего знакомства – я готовил праздничный ужин и покупал в этот день цветы (мы познакомились 23-го числа).

Когда ей захотелось зарегистрировать брак – мы это сделали через пару месяцев совместной жизни.

По выходным утром я обязательно готовил и подавал ей в постель кофе и бутерброды.

Я взял на себя постоянную заготовку продуктов и кухонные дела (готовил еду я, а не она).

Когда по выходным она долго спала, а я вставал раньше и готовил завтрак, я ходил на цыпочках, чтобы не разбудить ее.

Одним словом, когда-то я дал ей слово сделать ее счастливой, и старался слово сдержать. Обеспечивая такое счастье, каким, естественно, понимал его я сам…

Но я совершенно не учитывал главного – мы РАЗНЫЕ. Она – женщина, и этим все сказано.

Через два-три года я перестал организовывать ежемесячные праздники 23-го числа, а через пять лет как-то незаметно истаяла традиция подавать кофе в постель.

И знаете, что самое поразительное? По-моему, она даже не заметила всего этого.

Пытался ли я объяснять ей, воспитывать ее, у ч и т ь? Ведь я был женат неоднократно, а она впервые вышла замуж за меня.

Пытался! Но однажды во время проникновенного моего монолога о том, к а к о н а не права, моя жена вдруг заорала дурным голосом. Естественно, я замолчал, и до меня вдруг дошло, что это не она глупая, это я – д у р а к.

Бессмысленно учить того, кто просто не желает учиться, а считает, что он все знает и сам.

Я проанализировал ситуацию. Ну почему же все то, что я делаю для нее, ею не ценится? В лучшем случае – воспринимается, как должное! И понял.

Она жила до сорока лет одна, она давно «поставила на замужестве крест». У нее сложилась за много лет своя жизнь, свои предпочтения, пристрастия и порядок симпатий.

Она любит родственников. Она любит и не может не общаться с подругами. Она добросовестный работник, и по своему любит свою работу.

Так было до меня. Так ОСТАЛОСЬ И ПОСЛЕ ПОЯВЛЕНИЯ В ЕЕ ЖИЗНИ МЕНЯ.

Табель о рангах пристрастий моей женушки складывался так:

– любимые родственники;

– любимые подруги;

– работа;

– мои родственники (!?!?!), и потом уже – я.

Можно много говорить о своих обидах, но лучше вспомнить еще раз, что она – ж е н щ и н а. А значит – не виновата ни в чем.

Она просто другая. И поэтому к данному моменту мы скорее были не супругами, а просто добрыми соседями. То есть и супружеских обязанностей по отношению друг к другу мы уже несколько лет не выполняем.

Впрочем, опять же это я – фактически 35—40-летний мужчина (в силу особенностей организма, которые приобрел в ходе опасной десятилетней работы)! а она – женщина, чей возраст приближается к 60-ти, так что ей-то эта вся сексуальная лабуда – скорее всего, по барабану… Ну, вы понимаете.

А в принципе – я, наверное, л ю б я, ужился бы с умной, но слабого характера женщиной, которая, в свою очередь, очень бы меня любила.

И ценила бы все, что я для нее делаю.

Моя же Аня – вдобавок, по характеру строптива. На каждое мое слово она обязательно найдет противоположное слово, на мое мнение – высказывает собственное, а оно считается всегда правильным…

Ну, такой вот у человека женский характер…

Так что я не виню ее. Но иногда – срываюсь, начинаю ей что-то доказывать, в чем-то ее убеждать, а потом в глубине души понимаю про себя – вот и опять ты – дурак!

Ну, просто она тебя не любит и не уважает. И нельзя ее винить за это – в ее шкале ценностей ты не смог подняться хотя бы на один пункт выше. Так уж вышло…

Или тебе просто не повезло с женой…

Но, господа мои, я пришел! Словно бы «на автомате» я уже входил в помещение психиатрической и психологической консультации возле метро «Университет». Добрел незаметно, перебирая грустные мысли…

Консультация у детского психиатра стоила мне 3 тысячи, так как прием вел профессор, и я внес их в кассу.

Поясню, что я делал в этом учреждении. Меня интересовало, какие последствия может иметь мое возможное исчезновение из жизни пятилетнего мальчика. Который уже пережил потерю любимого отца и мог оказаться в ситуации повторной потери папы.

– Профессор, я задаю вам вопрос гипотетический… Я понимаю, что вам желательно увидеть конкретного мальчика, поговорить с ним и определить его психологические особенности, состояние его психики. Но этого – не будет! Я не могу вам объяснить – почему, но – нет!

Просто чисто по-человечески прошу оказать любезность – на гипотетический вопрос дать ответ о гипотетических негативных вариантах возможных последствий для мальчика – если он вновь потеряет отца.

Вот квитанция об оплате ваших услуг. Поэтому я прошу вас не просто с к а з а т ь, а обязательно написать ваше заключение (гипотетическое, не более!) на вполне реальном бланке вашей консультации.

– Это невозможно! – возмущенно заявил мне, тряся реденькой бородкой, еще вполне молодого возраста профессор.

– Да ну, невозможно… – спокойным ровным голосом парировал я, доставая пятитысячную купюру и подсовывая ее под журнал регистрации приема. – Возможно! Может быть, и не стоит регистрировать т а к о й прием посетителя в этом журнале, но бумажку-то написать и неразборчиво подписать… Чего же тут невозможного? Вот только писать на бумажке нужно правду и только правду!

Уже несколько минут я смотрел ему прямо в глаза и направлял свой биоэнергетический посыл.

Ну, а чего, черт возьми! Я же не просил у него изготовить мне фальшивку – ну не мог я мальчика с фамилией Кудрявцев «светить» у психиатра!

– Ну, хорошо! – сдался профессор, и, придвинув к себе стопку бланков консультации, потянулся за ручкой.

– Одно пожелание! – попросил я. – Научным языком, пожалуйста, и только возможные, я подчеркиваю, профессор, возможные! негативные последствия. Два-три варианта.

А мне – расшифруйте записи на словах простым русским крестьянским языком…

Что и было сделано через пятнадцать минут. А денежная бумажка как-то незаметно исчезла – ну, как испарилась, со стола.

Я же взял из стаканчика на столе ножницы и на глазах профессора аккуратно, но специально неровно на месте разделения отрезал верхушку бумаги, на которой был отпечатан логотип учреждения.

Для вящего профессорского спокойствия.

Отовариваться мне пришлось все-таки не в бутиках, а на Юго-западном вещевом рынке на проспекте Вернадского.

В соответствии с количеством оставшихся у меня денег.

Купил пару неплохих рубах, два галстука, которые гармонировали и с расцветкой рубах, и джинсовой курткой. Также купил в киоске гранат и направился «домой». И тут зазвонил телефон.

– Это я, – голос Евгении был ровен и я обрадовался. Наверное, никто не встретился ей из участников позавчерашнего сеанса.

– Я уже еду домой, – продолжала она. – Ничего не нужно купить?

– Нет. Я тоже иду домой. Ну, или в свое временное жилище. Обед будет готов в срок.

После этого я позвонил на квартиру и, услышав голос Любы, убедился, что они с Ваней дома и пока «на фронте все без перемен».

Но перемены неумолимо приближались – до появления Кудрявцева оставался один день…

Глава 7-я

Добраться к а к б ы домой – все-таки уж буду пока эту роскошь в Козицинском переулке называть домом, пусть, возможно, и на пару дней всего, зато приятно будет вспомнить) – я успел раньше Жени.

У дверей меня встретил визжащий от восторга к а к б ы сын, и я вручил ему «чупа-чупс» определенного сорта – узнал по телефону у Жени, что именно любит Ваня.

Раздевшись и сразу же пройдя на кухню, я включил плиту под теплым еще казаном и принялся доготавливать плов. Люба, держа на руках Ваню, стояла рядом – что называется, буквально дышала мне в затылок. Они внимательно наблюдали за моими манипуляциями – надо полагать, учились правильно готовить плов.

И Люба, и Ваня.

Я же очистил гранат, попробовал алое зернышко и удовлетворенно хмыкнул – гранат оказался сладким, как я и выбирал.

Затем я достал пустую кастрюлю и высыпал в нее рис. И начал промывать его, как учит восточная кулинария, «в семи водах». А проще говоря – семь раз.

Взял чайный бокал, налил в него горячей воды, насыпал соли и как следует размешал ложкой. Наконец, достал из холодильника сливочное масло.

Все было готово для закладки риса.

Я открыл казан, в котором кипело в жиру мясо, высыпал из кастрюли промытый рис, выравнял его в казане, затем вылил подсоленную воду. Засыпал сверху рис гранатовыми зернышками, отрезал и положил сверху кусок масла. Затем долил водой до образования слоя жидкости высотой примерно в два пальца.

Плотно закрыл казан и стал ждать.

Закипело примерно минут через десять. Я убавил нагрев электроплиты до минимума, плотно закрыл крышку казана и укрыл его принесенным из душевой махровым полотенцем.

– Все! – сказал я Любе. – Накрывайте на стол, минут через десять ставьте разогревать борщ, заваривайте свежий чай – плов будет готов минут через двадцать!

Дверь хлопнула, Женя, с пунцовыми щеками и ярко-голубыми глазами, в которых плескалась радость, влетела на кухню, втянула носом воздух и заявила, что пахнет божественно, что она страшно голодна, а как вел себя Ваня, а я – я все успел сделать из того, что хотел?.. А вот у них сегодня в университете была интереснейшая лекция об эпицентре появления НЛО в районе Курской магнитной аномалии…

Мы не успели «ох!» сказать, как она уже сбегала в душевую, вымыла руки и сидела за столом, не переставая трещать обо всем на свете…

Так что обед, таким образом, прошел весело.

Потом Люба мыла посуду, а я, по просьбе Вани, укладывал его в постель. Короткая сказка, придуманная мной тут же, у кровати, усыпила парня, и я спустился на кухню, заставил хлебающую чай Женю поставить чашку, уцепил ее за локоток и повлек в гостиную.

Я включил телевизор, убавил звук, основательно устроился за столом и сказал:

– Присаживайтесь и вы, мадемуазель! И давайте уже поговорим о нашем общем деле!

Женя как-то сжалась, радость с лица испарилась, словно по волшебству.

Мне было страшно ее жаль, и тем не менее я сказал:

– Евгения, нужно что-то решать. Ну нельзя подобно страусу прятать голову в песок и считать, что проблема решена. Вы хотели мне что-то предложить – давайте сначала выслушаем вас и обсудим предложение, потом, возможно, что-то предлагать и решать придется мне…

– Виктор, я хотела вас попросить вот о чем…

Она встала, сдвинула большую картину, которая видела рядом с телеэкраном, и открыла дверцу вмонтированного в стену сейфа.

Вернувшись к столу, она подошла ко мне и положила передо мной пачку оранжевого цвета купюр, обернутую банковской лентой.

– Вы ведь пенсионер, верно? Так что своим временем можете располагать по желанию… Это деньги, чтобы вы могли постоянно летать в Барнаул и обратно…

Я было открыл рот, чтобы поинтересоваться – а чего ради я должен летать из Барнаула в Москву – и обратно? Но она приложила ладошку к моим губам.

– Пожалуйста! – она смотрела на меня умоляюще, и я закрыл рот. – Мне трудно сформулировать то, о чем я хочу вас попросить, но… но я хочу попросить вас побыть, сколько вы сможете, отцом Вани.

Вы сами видите, как он вас любит, он вам в рот смотрит… Знаете, после вашего появления он как будто стал другим ребенком – веселым, послушным, да что это я – вы ведь и сами все видите…

Ваня – мальчик, которому нужна полная семья, и я хочу попытаться ради него…

Она говорила что-то еще, но мои мысли были далеко.

Я вспоминал, как моя жена Аня всегда все делала по-своему. Что бы я не попросил – я никогда не мог быть уверен, что это будет сделано так, как я планировал. Она всегда делала все «Как лучше», то есть – по своему разумению. А мне хотелось ей на это всегда отвечать фразой актера Басилашвили из кинофильма «О бедном гусаре замолвите слово»: «Не нужно, как лучше. Нужно, как положено…»

Положенным я считал то, что говорил я.

Почему-то вспомнилась телефонная розетка в моей комнате, из которой Анна никогда на ночь не выдергивала соединительный штеккер параллельного телефона, а в результате частенько ранним утром меня будил телефонный звонок, я брал трубку, и слышал из нее полный патоки голос очередной подруги: «Ой, Анечка, я тебя не рано побеспокоила?», а я клал трубку и сжимал зубы, потому что в табели о рангах ее подруг сама Аня Петрова – была, а вот семьи Виктора и Ани Андрейчук – не было. А потому беспокоиться о том, что ее звонок поднял с постели ни свет ни заря не только Аню, но и еще кого-то – не стоило…

Что из того, что этот человек, возможно, всю ночь мучился бессоницей и уснул лишь под утро?

Почему-то встрял в мои мысли также пьяница сосед, которого моя супруга регулярно привлекала к мелким ремонтам в нашей квартире – трубу подкрутить, свет наладить… Он все ломал, а мне приходилось искать мастеров, чтобы переделывать, и я буквально бесился от этого, и орал ей: «Сколько можно говорить – я запрещаю звать Петьку! Чего ты-то в это лезешь? Ремонт – дело мужское, я сам разберусь!», а она молчала и через некоторое время, словно бы мне назло, пьяный Петька вновь копался у нас дома…

Так что лично я с охотой бы принял предложение Жени. С радостью, если бы это зависело только лишь от нее и меня…

– Стоп, Евгения! – сказал я. – Почему бы тебе не ввести меня в курс дела полностью? Например, рассказать, кем, собственно, является твой брат?

Она словно споткнулась на слове – и замолчала.

А я – нет!

– Кудрявцев Юрий Борисыч, – размеренно говорил я, глядя в ее лицо. – Гендиректор и почти полный владелец АО РЭС… Апостол демократии, опора президента, правительства России и друг Запада, да что там просто друг – просто друг закадычный! Гений приватизации, и по слухам – человечек злопамятный, обид не прощающий…

Я встал, обнял за плечи безвольно приникшую ко мне девушку (нет, ну какого черта, она же не виновата, что у нее такой брат!), подвел к большим креслам, стоящим напротив телеэкрана.

Сел сам, посадил рядом, прижимая к себе, Женю.

– Евгения, – уже другим тоном сказал я. – Нельзя бегать от проблем, нужно решать их, глядя правде в глаза. Кто дал тебе эти деньги? Выстроил в центре Москвы целый дом с квартирой для тебя? Разбирался с твоими мужчинами? Молчишь? Вот он-то, в конечно счете, и будет решать, быть мне здесь, или нет. А не я и не ты!

Завтра он буквально на крыльях прилетит сюда, узнав о моем появлении…

– Откуда он узнает? – испуганно спросила девушка.

– Евгения, Евгения! – улыбнулся я, чтобы хоть чуть-чуть снять напряжение в ней, которое не мог не почувствовать сразу же – я по-прежнему слегка прижимал ее к себе одной рукой. – Это же Юрий Борисыч! Только из-за моей просьбы ему не позвонили еще вчера!

Так что вы, Евгения, занимайтесь сегодня своими делами и Ваней, а я поеду к своему двоюродному брату Василию и мы будем пить водку. И говорить на отвлеченные темы. И я буду набираться сил.

Я дам вам ответ завтра, после встречи с вашим братом. А деньги пока спрячьте, договорились?

И я вновь слегка прижал ее к себе. И подумал, вставая с кресла, на котором мы сидели, что как-то совершенно не испытываю сексуального возбуждения – почему-то не было у меня к ней влечения…

– Ты ведь пойми, – говорил Василий, периодически прядая вперед головой (мы допивали уже вторую бутылку водки), – я ведь все восьмидесятые по заграницам прошарился… Я ведь – связист ВМФ – да! Между прочим – капитан третьего ранга в отставке… – Он попытался встать, видимо, желая предъявить мне висевший где-нибудь в шкафу форменный мундир, может быть – даже с орденами!

Вася год назад потерял сразу обоих родителей – умерли по старости один за другим, и остался один в прекрасной двухкомнатной квартире в доме на улице академика Панферова (в районе пересечения ее с Ленинским проспектом). Впрочем, об этом я, кажется. упоминал…

И вот уже год пытался эту квартиру отремонтировать. Но что-то у него не получается – в обеих комнатах ремонт до сих пор осуществлен процентов на 60 – и на этом все застопорилось.

– Сиди-сиди! – я удержал его на месте. – Давай-ка еще по маленькой…

Зазвонил мобильный телефон у меня в кармане джинсов, я достал его.

Звонила Женя. Впрочем, ее трубкой сразу же завладел «сынок», который сообщил мне, что они уже выучили еще четыре буквы, и он придумал слова, и когда я приду домой, а то он уже соскучился…

Трубку взяла Женя.

– Виктор, вы придете ночевать? – спросила она. – Посмотрите, ключи вы не забыли?

Я перевел пьяный взгляд на окно – оно было черным.

Посмотрел на настенные часы – они показывали 21—45.

– Евгения… я постарался говорить твердым и трезвым голосом, которым всегда говорят пьяные (по нему и определяют, пьян собеседник, или нет). – Я, наверное, заночую у брата… А ключи… – я залез рукой в другой карман, – ключи со мной…

Я отключил связь, положил телефон на стол и стал слушать Василия, который рассказывал, как в восьмидесятые годы служил в группе отслеживания местонахождения американских атомных подводных лодок.

Их болталось по миру несколько – передвижных станций слежения. Они ловили радиопереговоры американских подводных атомоходов, и путем наложения на карту координатных линий, определяли их местонахождения. Затем наши станция слежения перебирались в другое место – и все повторялось.

Так брат и провел последние лет семь существования СССР. А в 1991 году их всех отозвали в Россию, вывели в запас без назначения им денежнего содержания (то есть в пенсии им отказали), и теперь 50-летний брат работал охранником, «дотягивая» до обычной общегражданской пенсии.

Телефон на столе зазвонил, и я услышал усталый голос Жени:

– Виктор, пожалуйста, приезжайте… Мне плохо, я опять не могу уснуть. Кажется, в моей комнате кто-то есть…

Мысленно выругавшись, я ответил:

– Евгения, я сейчас выхожу и буду у вас минут через двадцать…

– Пожалуйста, возьмите такси! Виктор, мне правда очень страшно…

Хмель слетел с меня, все-таки она – живой человек, ну нельзя же так…

Я сунул телефон в карман, набросил куртку, хлопнул по плечу брата, который вряд ли сообразил, что я ухожу, и выскочив на улицу, где уже через пару минут остановил автомашину и уехал на ней.

Времени было – полпервого ночи. И до появления Кудрявцева оставалось лишь несколько часов…

Глава 8-я

Я проснулся по причине длинного звонка во входную дверь. И сразу никак не мог «войти», врубиться – г д е я, и ч т о я.

Во рту было отвратно, в голове – тоже, и именно эти негативного рода ощущения привели меня в чувство.

Я осмотрелся. На мне были трусы и майка, я лежал в девичьей, уже знакомой мне, постели.

Рядом на простыне лежала записка.

СПАСИБО ЗА ПРОШЕДШУЮ НОЧЬ – Я УСПОКОИЛАСЬ И ВЫСПАЛАСЬ. ТОЛЬКО УДИВЛЕНА, ЧТО ВЫ ДАЖЕ НЕСКРОМНОЙ ПОПЫТКИ НЕ СДЕЛАЛИ. ТАК СКАЗАТЬ – НЕ ПОПЫТАЛИСЬ ВОСПОЛЬЗОВАТЬСЯ БЕСПОМОЩНЫМ СОСТОЯНИЕМ НА ВСЕ ГОТОВОЙ ДЕВУШКИ…

ЛЮБА И ВАНЯ СРАЗУ ПОСЛЕ ЗАВТРАКА ПОЙДУТ ПОГУЛЯТЬ. А ВАМ Я ОСТАВЛЯЮ НА СТОЛЕ В КУХНЕ СТАКАН РАССОЛА ИЗ-ПОД КВАШЕНОЙ КАПУСТЫ.

ЖЕНЯ.

Судя по всему, вчера я был не на высоте. А вот девушка «была в порядке» – тон записки недвусмысленно свидетельствовал об этом.

Это помогло мне окончательно прийти в себя – значит, вчера я и добрался нормально, и все-таки Женю сумел полечить…

В дверь тем временем по-прежнему требовательно звонили.

Я посмотрел на настенные часы – было 10 часов утра «с копейками». Зайдя в Женину ванную, я ополоснул лицо, затем у себя в комнате накинул халат и спустился вниз.

Звонить перестали, когда я завернул на кухню, во входных дверях вовсю скрежетали ключи в замочных скважинах, но мне было не до того – дрожащей рукой я схватил стакан, наполненный желтоватого цвета жидкостью и несколькими крупными глотками выпил содержимое.

Не поверите, но в голове начало проясняться прямо сразу.

Услышав звук открываемой входной двери, я встал и вышел в прихожую. Впрочем, вышел – громко сказано, я лишь успел ступить за дверь кухни, как чья-то твердая рука выдернула меня из дверного проема и мощный удар в скулу заставил отлететь к платяному шкафу и там улечься возле него на полу.

Не надо было ему это делать.

Тогда, в конце восьмидесятых, на полугодовых высших курсах Академии МВД СССР, нас прекрасно обучали. В частности, занятия по физподготовке проводились ежедневно, кроме воскресений, и обучали нас не через «козла» прыгать или в волейбол играть…

Навыки по боевым искусствам нам буквально вколотили в нутро, и уж что-что – а постоять за себя мы могли в любой ситуации.

Поэтому я не торопился вставать. Сквозь полуприкрытые глаза я изучал ситуацию.

Он стоял чуть впереди своих охранников – одетый с иголочки, с прической, словно бы только что от парикмахера, а блеск его туфель резал мне глаза. Кудрявцев Юрий Борисович…

Два охранника стояли по бокам, чуть позади него. А третий наклонился и, ухватив за грудки левой рукой, рывком поднял меня на ноги. И все трое мало походили на «быков», которыми изображают секьюрити олигархов в наших телесериалах – это были поджарые сорокалетние мужики, то есть – настоящие профи.

Вот только о моих возможностях они не знали, а просто видели перед собой сорокалетнего худощавого мужчину с помятым лицом алкаша, взъерошенного и что уж там таить – жалкого на вид.

Тем временем я уже стоял на ногах, удерживаемый могучей дланью.

– Руки убери! – спокойным тоном сказал я.

И в момент замаха противника кулаком правой руки, я резко ударил согнутой в колени левой ногой в его промежность, ступил левой же чуть в сторону, ухватил наклоненную ко мне круглую голову за уши обеими руками и сильно ударил лицом о колено своей рванувшейся вверх согнутой теперь уже правой ноги.

Охрана директора АО РЭС все же была самого высокого класса. Двое не произнесли ни слова, но в момент, когда я, швырнув своего противника спиной на пол, оттолкнулся ногами и взвился в воздух, я успел заметить, что один из охранников уже прикрывал Юрия Борисыча Кудрявцева собой, а второй держал в руке пистолет, направленный в мою сторону.

И мне пришлось отказаться от намерения добить третьего телохранителя способом приземления на его грудную клетку с резким выпрямлением согнутых в коленях ног в момент касания лежащего тела. Прием эффективный, поскольку позволял просто-напросто проломить противнику грудную клетку, но в моей ситуации – глупый. Искалечив противника, я помог бы решить Кудрявцеву все проблемы, так как моментально оказался бы в милицейском заведении с последующей изоляцией от общества на долгие годы.

Так что я приземлился на паркет, поднял вверх руки и стал тихонько пятиться в сторону. Впрочем, Кудрявцев одним движением руки восстановил первоначальную диспозицию – секунда – и оба оставшихся невредимыми охранника вновь стояли по обеим сторонам Юрия Борисовича, и лица их были непроницаемыми.

– Вставайте, Николай! – сказал, обращаясь к поверженному мной «Голиафу», Кудрявцев. – Ты кто такой? – Это уже мне. – Документы есть?

Я потщательнее затянул халат поясом, открыл дверцу шкафа и достал из кармана висящей не плечиках куртки свой загранпаспорт.

Кудрявцев слегка качнул головой, и стоящий слева телохранитель (это он только что прикрывал собой охраняемую персону) шагнул ко мне, взял паспорт и передал хозяину.

Кудрявцев брезгливо листал мою темно-вишневого цвета книжицу. А я рассматривал его.

В жизни он не показался мне симпатичнее, чем выглядел с экранов телевизора. Волосы с проседью, крупноватый нос (наверное, это у Кудрявцевых фамильная черта лица), мешки под глазами… Кожа лица – пористая, нездорового оттенка, «Наверное, больные почки», – мелькнуло у меня в голове.

Подозреваю, что я сегодня выглядел примерно так же… Но вряд ли Кудрявцев мог позволить себе пить водку в таких количествах…

– Ладно, пошли поговорим… – сказал Юрий Борисович, рассматривая мое пенсионное удостоверение, которое было вложено в паспорт.

Он вошел в дверь кухни, я, достав из кармана куртки некую бумажку, сунул ее в карман халата и пошел следом. Охранники остались в прихожей и занялись делом – поднимали с пола Колю и приводили его в чувство.

Некоторое время мы сидели за кухонным столом напротив и молчали, изучая взглядами друг друга.

– Может быть, чайку? – на правах хозяина предложил я.

Я чувствовал себя великолепно – благодаря заботам Жени голова моя была ясной – ни следа похмелья… «Обязательно куплю Евгении сегодня самую большую шоколадку, – подумал я. – Если, конечно, встреча эта закончится ко взаимному удовлетворению сторон»…

– Ты, конечно, не прост, – сказал Кудрявцев. Говорил он ровным спокойным голосом, но угадывалась в нем клокотавшая внутри Юрия Борисыча ярость и переполнявшая его неприязнь ко мне. – Ладно, – он положил мои документы перед собой. – Чего ты хочешь?

И я взорвался. Но говорил тоже ровным голосом, спокойным и размеренным:

– Это не я хочу! Вот решаю уже два дня, уехать или принять предложение твоей сестрицы, и остаться. Теперь – точно останусь!

Он поставил локти на столешницу, уперся подбородком в ладони рук и принялся разглядывать меня, изучая, словно насекомое под микроскопом.

– Я тебя когда-нибудь все равно убью, – сказал, подумав, он.

– Я тебя тоже ненавижу. Но – классовой ненавистью, как ненавидят тебя миллионы.

– А кстати, – продолжил я, – тебя трупы, что на шее висят, к земле не гнут? Не тяжело жить?

Я сумел-таки его огорошить. Но все же, нужно отдать ему должное, это был сильный человек.

– О чем это ты? – спросил он, закуривая.

– О Ванином папе, роль которого приходится выполнять мне. О Володе – студенте, который тоже исчез недавно.

Он усмехнулся.

– Нет, я все-таки когда-нибудь убью тебя.

– Ну-у, это еще когда будет… – ответил я. И тоже закурил, не спрашивая вытащив из его пачки сигарету.

Он только хмыкнул.

– Ладно, давай о деле. Как ты оказался здесь?

Так как встреча приняла, наконец, конструктивный характер, я рассказал ему все – как мы встретились с Женей и Ваней на разделительной полосе улицы, как и почему познакомились.

Ну, и все, что было дальше.

Кудрявцев слушал, куря и медленно выпуская дым. Глаза его были прищурены, и мне казалось, что я буквально ощущаю, как в его голове бешено обрабатывается информация и просчитываются варианты.

Когда я закончил рассказ предложением, сделанным мне вчера Женей, он затушил окурок уже второй сигареты, и сказал:

– Вообще-то ты и вправду похож на этого пройдоху-художника. Так что Ваня, конечно, искренне считает, что ты папа. Который нашелся. Только я думаю, привыкнуть он к тебе не успел, так что вали в свой Барнаул и радуйся, что живым уносишь ноги. Я надеюсь, моя глупая сестренка не успела сблизиться с тобой?

И он толкнул рукой в мою сторону документы.

Последняя фраза прозвучала откровенно пошло, но я решил оставить ее без внимания. А документы я вновь подвинул к нему, встал и достал из кармана халата бумажку с медицинским заключением профессора.

– Вот это почитай! – сказал я, доставая затем и показывая ему издалека верхнюю часть бланка с логотипом названия консультации. – Где я консультировался – тебе знать не нужно, а то еще профессора убьешь… Читай, читай, я тебе потом скажу попросту словами, что там написано.

– Ну, так и говори. Я философский кончал, а не медицинский!

– Это вся страна знает! И что диссертацию ты защитил на тему «О неизбежности победы коммунизма во всем мире!» Идиот!

Не сдержался я. Ну, и нарвался, конечно, сразу же.

– Ты кем себя считаешь, дерьмец? – он приподнялся, наклонившись над столом, и уставился на меня взглядом, весьма напоминающим в данный момент змеиный. – Ты жив, пока я в ситуации не разобрался, – он цедил слова сквозь зубы, и был действительно страшен в этот момент.

И я, честно говоря, испугался.

Тем более, что был неправ – ну, зачем нарываться?

– Говорю словами – не исключено, что Ваня может пострадать очень серьезно. Если просто так, немотивировано, я исчезну из его жизни. Профессор считает, что у мальчика может развиться фобия, в результате которой он просто-напросто навсегда останется больным.

Деталей я не знаю, да они мне и не нужны. Это – вариант. Возможно, конечно, что все и обойдется…

Кудрявцев вздохнул, и как-то сник – вот только что передо мной сидел сильный и страшный противник, и вдруг я увидел просто уставшего стареющего человека.

– Понятно… Тебе, конечно, придется остаться, хотя бы на какое-то время… Говори, что нужно от меня?

– Документы. Пенсионное удостоверение. Паспорта. Имя и отчество менять не нужно, а фамилия должна быть одинаковой с Ваниной. Московская прописка. И главное – чтобы ты не появлялся здесь!

Он взял в руки мои документы, снова полистал и устало сказал, пряча их в нагрудный карман пиджака:

– Опять нарываешься… Ваня – мой племянник, и я его люблю. И ты хочешь лишить меня возможности видеть его?

– Тогда пусть в эту квартиру приходит любящий племянника дядя, а не всемогущий Кудрявцев! – твердо сказал я. – И это – обязательное условие!

– Нет, все-таки когда-нибудь я тебя… – начал он, вставая с места и отодвигая стул.

– Да-да, когда-нибудь вы убьете меня! Но не сегодня же? Так вы принимаете мои условия?

– А почему ты не хочешь по документам полностью стать бывшим отцом Ивана?

Я хмыкнул.

– Да потому, что рано или поздно мои пути будет пересекаться с людьми, знавшими раньше Леонида Крамарова, художника, творческую личность, и все такое прочее. А я кисти в руках не держал! Станут возникать вопросы…

– Ладно, с этим ясно… Но почему по паспорту тебе 55 лет, ты ведь гораздо моложе?

– Ну, это вы сами узнаете… Ведь проверять вы меня будете по полной программе – тщательно и досконально, разве нет?

Он промолчал. Положил на стол заключение из консультации и уже выходя, вдруг остановился и спросил:

– А почему ничего о деньгах не говоришь? Классовое сознание не позволяет брать деньги у эксплуататора и олигарха? На что жить будешь, к в а р т и р а н т? На свою пенсию? Так ведь Москва – город дорогой!

– Того, Юрий Борисыч, что вы даете Жене, на жизнь нам хватит…

– Ну-ну… – И он пошел к выходу.

Я вышел следом в прихожую, чтобы закрыть за ними дверь, и, уже выходя, он вдруг обернулся, шагнул ко мне, схватил рукой за грудки и, приблизив губы к моему уху, прошептал:

– Не дай бог тебе обидеть мою сестренку! Тогда… ну, точно тогда… В общем, ты меня понял, п а п а!

Когда они ушли, я вернулся в кухню, открыл кран с холодной водой и, упершись руками в раковину, долго стоял так, ожидая, пока из крана не полилась ледяная вода.

В голове не было ни единой мысли.

Я медленно набрал в бокал воды, сел за стол и долго-долго пил маленькими глоточками. Я был изнутри пуст, пуст, каким стал бокал, когда я поставил его на столешницу.

«Хорошо, что никого больше не было в квартире… Хорошо, что никого больше не было…» – думал я.

У меня вдруг заныла ушибленная скула, я встал, взял из-под раковины половую тряпку, которой Люба несколько раз за день протирала пол на кухне, и, шаркая тапками, поплелся в прихожую. Нужно было убрать с пола кровавые следы моего боевого столкновения…

Потом пришли Ваня с Любой, следом – впорхнула Женя. «Нет, – думал я, – колдуя с обедом у плиты. – Нужно срочно обучать стряпне Любашу. Или пускай Евгения нанимает кухарку!

За обедом я ел вяло – сказывалось похмелье. Между делом слушал рассказ Вани, как ему нравится учить буквы, поддакивал малышу.

После обеда я позвал Женю в гостиную и сказал:

– Утром здесь был ваш брат… В общем, я могу теперь сказать – я согласен на ваше предложение. Поживу здесь, сколько будет необходимо, и попытаюсь заменить Ване отца. А сейчас, Евгения, я пойду и посплю… Что-то я устал…

– А Юра… – Она схватила меня за руку. – Он вас… он вам… он вас не обидел?

Я смотрел в огромные голубые глаза, полные искренней тревоги за меня, на лицо с полуоткрытым из-за невысказанного до конца вопроса ртом, и думал, что она – просто девочка. Девочка-переросток. Любящая и одновременно страшившаяся брата, обожающая сына, но одновременно – художница и увлеченная невероятными явлениями творческая натура… Вот именно – творческая натура – плюс девочка-переросток…

Убойное сочетание…

Я вздохнул, на пару секунд прижал ее голову к груди и шепнул на ухо:

– Не обидел меня ваш Юра, да и не просто меня обидеть… Можно, я сейчас все-таки пойду посплю?..

Глава 9-я

Первое, что сделал Юрий Борисович Кудрявцев – это лично позвонил хорошо знакомому ему заместителю директора ФСБ России генерал-лейтенанту Бовину и, продиктовав полностью все записи из моего паспорта и пенсионного удостоверения, попросил в качестве дружеской услуги провести полную проверку.

– Этот человек крайне интересен мне, – закончил он разговор.

Затем в кабинет Кудрявцева был приглашен референт по особым вопросам. Это был безгранично преданный Кудрявцеву человек, обладающий огромными возможностями – не так давно он работал в администрации президента и курировал тогда все силовые ведомства, а также оборонную промышленность.

Ему было дано задание «сделать» документы, включая оба вида паспорта, новое страховое свидетельство, пенсионное удостоверение (и московскую пенсию), прописку в квартире Евгении Борисовны Кудрявцевой и на всякий случай – свидетельство о браке фигуранта с упомянутой Кудрявцевой.

В документах, где необходимо, должен упоминаться их совместный ребенок по имени Ваня. Иван Викторович.

Соответственно, супруги должны иметь новое свидетельство о рождении сына.

В заключение Юрий Борисович пригласил к себе референта по политвопросам. Это была молодая девушка лет двадцати пяти.

– Оксана, вот вам данные на человека… – Кудрявцев подтолкнул поближе к девушке листок с данными на Андрейчука Виктора Петровича. – Покопайтесь в его настоящем и прошлом по вашему профилю. Партийность, общественная и научная деятельность, публикации. Все – документируйте, если были публикации – статьи, книги – все мне на стол.

– Как срочно, Юрий Борисович?

– Очень срочно, Оксаночка. И будьте внимательны – мне он представляется о-очень интересным человеком! В любом случае – не простым!

Я же в это время, как следует отпарившись в персональной ванне, расположенной рядом с моей комнатой, включил кондиционер и закутавшись в простыню, уснул сладким сном.

А тем временем в Москве, Барнауле, Славограде работали десятки людей.

Юрий Борисович Кудрявцев воистину был могущественным человеком.

Вечером, после того, как мы с Ваней приступили к изучению очередной группы букв, я с изумлением обнаружил, что мальчуган знает уже чуть ли не половину алфавита и самостоятельно пытается складывать слова. Я убедил его потерпеть – не стоит забегать вперед, пока не изучишь весь алфавит. Он было надул губы, но мы с Женей в конце-концов его убедили.

После чего уложили спать и продолжили наш разговор в гостиной.

Но перед этим я позвонил в Барнаул и сказал, что вылечу самолетом домой при первой возможности, что встречать меня не нужно – прилечу налегке. Женя открыла сейф и снова достала пачку денег.

– Евгения, – сказал я ей. – Пока не будут готовы мои документы – я не смогу выехать из Москвы. Поэтому деньги мне, вообще-то, пока не нужны. Лучше вот что – позвоните завтра брату и поторопите его с моими новыми документами. Нужен хотя бы паспорт. Объясните ему суть дела.

А с деньгами поступим так. Я, пожалуй, все-таки возьму эти 500 тысяч, и заранее обещаю использовать их только в наших общих интересах.

А вот деньги на хозяйственные нужды каждый понедельник оставляйте… – ну, хотя бы вот в этом ящике серванта…

Я открыл пустой ящик серванта черного дерева, стоящий здесь в же в гостиной.

– Сюда и кладите. Примерный объем еженедельных трат вы ведь знаете?

– Конечно!

На этом и порешили. Пачку оранжевых купюр я унес в свою комнату и положил в ящик тумбочки, рядом с новеньким блокнотом. Именно в нем я собирался фиксировать все расходы.

Сердце подсказывало мне, что это будет не лишним.

Касаемо денег нужно было бы в ближайшее время проделать еще одну операцию, но и тут мне необходимы были документы.

Перед тем, как лечь спать, я, не раздеваясь, заглянул к Жене. Она как раз готовилась ко сну, и я сказал, что зайду через десяток минут – полечить ее.

Я сознательно выжидал и не раздевался – я помнил ее записку, которая теперь лежала у меня в тумбочке, и обязан был предвидеть возможное п р о д о л ж е н и е.

Поэтому получасом позже я устранял беспокойство и лечил ее пассами рук. Сел рядом с ней на край постели и работал ладонями, пока она минут через десять не уснула. А я отправился к себе, размышляя над планами на ближайшие дни.

Назавтра, после звонка Жени брату, выяснилось, что полный комплект документов для меня, а также все необходимые сопутствующие формальности (прописка, перевод и назначение московского размера пенсии и прочее) потребуют около двух недель.

Трудно в Москве без документов! Можно на улице попасть под милицейскую проверку, а мне это категорически не рекомендовалось – с учетом, что я вот-вот должен был как бы народиться на свет с новой фамилией, да и всем прочим… Так что оказаться в милиции и «засветиться» даже по какому-нибудь пустяшному поводу было бы глупо.

Я сидел дома, совершенствовал днем поварское искусство (одновременно обучая, пока Ваня спал, этому искусству Любу), а вечерами возился с мальчуганом. Мы изучили алфавит, отправили домой в деревню Любу за доставшейся ей еще от мамы советских времен кассой с буквами (напомню тем, кто не знает – касса – матерчатый мешочек с нашитыми на нем по числу букв алфавита кармашками. В кармашках лежали картонные квадратики с буквами, а в мешочек клали букварь).

Вот с этим нехитрым приспособлением в портфеле когда-то ходили в школу в первый класс все школьники Советского Союза…

Ну, думаю, для чего нужна эта касса – понятно: ребенок выкладывал слова, доставая по одному соответствующему квадратику из кармашков кассы. А потом снова разбирал квадратики по буквам и засовывал их каждый в свой карман. А чтобы он не ошибался – на каждом кармашке была написана соответствующая буква.

Не знаю, почему я послал Любу в деревню – в магазинах наверняка имелись какие-нибудь современной технологии приспособления, обеспечивающие решение той же задачи. Просто я когда-то учился складывать слова, пользуясь такой вот кассой, и теперь, когда я взял в руки это тряпичную длинную полосу с кармашками, у меня словно бы теплом наполнилось сердце – как будто вернулся сам в первый класс…

И поэтому мне легко давалось обучение Вани – да мальчик был настолько смышленым, что нам с Женей приходилось не обучать его, а лишь п о п р а в л я т ь, когда он ошибался.

Люба также вовсю старалась на кухне…

Так незаметно шли день за днем, пока недели через три однажды вечером, (то есть позже обычного), Женя не вернулась из университета и не достала из сумочки толстенький запечатанный пакет, который торжественно вручила мне.

К этому времени, в принципе, я уже научил одного человечка грамоте, а другого – поварскому искусству. По крайней мере, Люба умела готовить все блюда, которые я любил, а Ваня бойко читал по складам набранные крупным шрифтом рекламные объявления в журналах с программами телепередач…

Что ж, люди Кудрявцева знали свое дело. Документы, по крайней мере на мой придирчивый взгляд, были подлинными. Причем помощники Юрия Борисыча побеспокоились обо всем – в пакете, кроме пенсионного удостоверения, находилась сберкнижка РЭСбанка на мое новое имя, а в приложенной записке мне разъяснялось, что новая пенсия будет поступать на мой счет в РЭСбанк ежемесячно, со всеми московскими надбавками и выплатами из фондов социальных органов в соответствии с законом о компенсациях лицам, пострадавшим в результате ядерных разработок, а также в соответствии с положением «О льготах ветеранам труда г. Москвы».

Так что мне ходить по инстанциям и о чем-либо еще беспокоиться не надо – все необходимое уже сделано…

Сам Юрий Борисович появиться не соизволил, но я подозревал, что его длительные и содержательные телефонные переговоры с сестрой осуществлялись ежедневно… Да и личные встречи – пусть и не столь часто.

Не случайно каждый понедельник утром я находил в гостиной в ящике серванта толстенькую стопку денежных купюр.

Поскольку все закупки для дома осуществляла все это время Люба, но денег у меня не просила, я сделал вывод, что домашнее финансирование осуществлялась в двух независимых друг от друга направлениях…

Так что столько денег сразу я в руках никогда не держал. И, справедливо решив, что не жил хорошо раньше, так не стоит привыкать и теперь, я, получив документы, сразу же сходил в РЭСбанк, где был аккредитован как вкладчик-пенсионер, и открыл еще один счет, на который в конце каждой недели «сбрасывал» остатки наличности. На него же были положены и полмиллиона, полученные от Жени ранее.

Затем я купил билет до Барнаула и переговорил по телефону с женой. В этот день Женя попыталась всучить мне еще одну пачку денег, чтобы я «мог в любое время летать домой».

Вот на этот раз я деньги не взял. И подумал, что вообще-то, либо моим домом станет эта квартира, либо ничего из затеи заменить Ване отца не получится. Так что о поездках в Барнаул придется забыть. По крайней мере – первое время.

Это сейчас он верит всему. А что будет года через три? А через пять, если я все еще буду «числиться Крамаровым»?

Глава 10-я

(рассказанная не от первого лица)

Пока готовились документы, Кудрявцев сделал все, чтобы как можно лучше узнать человека, не скрывающего, что он ненавидит Кудрявцева, однако при этом сумевшего стать членом его семьи, причем – близким.

И, как Кудрявцев знал от сестры, человек этот пока неплохо справлялся со своими обязанностями.

От генерала Бовина, с которым для этого Кудрявцев даже лично встретился в неофициальной обстановке (попарился с генералом в баньке у себя на даче) Юрий Борисович узнал следующее.

Андрейчук (или скоро – Крамаров) человеком был необычной судьбы. Таких в советское время в 70—80-х годах в стране было всего несколько сот – специалисты очень узкого профиля, фактически – будущие смертники, они проходили великолепную подготовку. Кроме инженерного дела, они изучали практическую психологию, спецкурс, который и сейчас преподается в высшей школе ФСБ – то ли их готовили к возможному захвата спецслужбами Запада, то ли просто, как выразился Бовин, им «забивали головы, чтобы они особо не задумывались над особенностями выбранной профессии»…

– Понимаете, Юрий Борисович, – рассказывал тучный генерал, сидя на полке парилки, отдуваясь и периодически поливая себя из ковша холодной водой, – в то время ядерная физика – это считалось профессией романтической! Как геология, космонавтика. Я помню, у нас один выпускник школы поступил в Новосибирский университет на факультет ядерной физики, так когда он приезжал на вечера встречи выпускников к нам в школу, мы, глядя на него, перешептывались, а девчонки смотрели только восторженно… Ну чего вы хотите – стране был нужен ядерный щит!

Генерал рассказал далее о высочайшей смертности соратников Андрейчука, о том, что работали они по специальности всего 10 лет и в 35-летнем возрасте были уже пенсионерами, о высоких размерах пенсий, о многочисленных социальных льготах.

– Только все это – пыль! – говорил генерал. Они сидели теперь в предбаннике и потягивали ледяное пиво. – Что толку – когда почти никто из них не доживал и до пятидесяти! И хоронят их только на нескольких кладбищах. По требованию их же самих. И их родственников. Вот в Сибири – только на кладбище в городе Славограде.

Когда-то там 27 апреля был запущен номерный химкомбинат, и в тот день первые из них спустились в шахты, в которых находились помещения управления и контроля производственным процессом.

Сейчас ежегодно живые собираются в этот день в Славограде, и поминают умерших и себя. Облучение в малых дозах – что вы хотите… Но ваш Андрейчук – это случай особый! В мире известно всего несколько десятков случаев благоприятного воздействия радиации на человеческий организм. Иногда срабатывает особый мутагенный фактор. Говоря проще – возникают благоприятные мутации. Так вот, таких среди этого контингента – пятеро, и один из них ваш Андрейчук. И у всех – особые качества и способности.

Ваш, например, пока как бы не стареет, стал экстрасенсом, а вообще – явление это малоизученное. Ну, в старое время мы бы принудительно всех их изучали, а сейчас… А сами они отказываются проходить обследование. Наотрез!

Далее. Так как им после выхода на пенсию разрешалось работать, причем они сами выбирали специальность, то могли учиться еще раз – возраст ведь позволял! Ваш закончил шестимесячные спецкурсы Академии МВД. Это были созданные специально для подготовки ограниченного количества курсантов курсы, было всего три выпуска, и их закрыли. Я не стал выяснять подробности, но вот что узнал – подготовочка там была организована – дай бог сейчас нашим офицерам! И работал ваш человечек после окончания курсов несколько лет в Особой инспекции милиции – сейчас эта структура МВД называется УСБ – управление собственной безопасности. Внутренняя контрразведка МВД. Слышали?

Кудрявцев кивнул.

– Так что человек это – действительно непростой. Вы, Юрий Борисович, об этом помните.

«Буду помнить. И что не простой – уже понял… – думал Кудрявцев. – И все равно я его… Нельзя давать воли наглецам!»

Референт председателя АО РЭС Оксана также выполнила задание шефа. И через несколько дней стопка книжек лежала перед Юрием Борисовичем на столе.

Кандидат философских наук и бывший специалист по теории научного коммунизма полистал труды Андрейчука, которые можно было объединить общим названием «Двухполюсная диалектика», и забрал на выходные дни домой.

Стояла вторая половина октября, но было тепло, и деревья еще не сбросили желтую и багровую листву.

Кудрявцев сидел на веранде своей подмосковной дачи, укутавшись пледом, и, бездумно поглядывая на тихий, умиротворенный осенним увяданием лес, листал книжки и делал пометки то карандашом, то шариковой ручкой.

Постепенно теория Андрейчука увлекла его. Нет, он, конечно, не был согласен с автором, он исповедовал теорию рыночного капитализма, и безусловно, категория «монетаризм» была ему ближе, чем «социализм». Андрейчук же доказывал необходимость существования кроме капиталистического, еще и социалистического общества. Он был сторонником двух взаимосдерживающих начал в развитии человеческой цивилизации. Именно двухполюсное в единстве сосуществование всего и вся – вот, по его мнению, идеал всего Сущего.

Постепенно у Кудрявцева оформилась и все более окрепла мысль, что с Андрейчуком нужно спорить. Его нужно не убить, гораздо важнее его либо переубедить, либо сломать…

«Значит, будем с тобой встречаться, – думал Юрий Борисович. – Поспорим, посмотрим…»

Вообще-то положа руку на сердце, Кудрявцеву невольно уже где-то стал даже нравиться новоприобретенный родственник. То, что он ежедневно узнавал от сестры, не могло не влиять каким-то образом на него. Виктора обожал Ваня – племянник буквально боготворил, как он думал – вновь обретенного папу…

А Юрий Борисович Кудрявцев был бездетен. Так случилось, что детей своих он иметь не мог. И это делало все, что касалось единственного пока племянника, крайне важным.

Однако как бывший советский философ-идеолог Кудрявцев знал, что такое классовая ненависть. В отличие от обычной – это ненависть холодная, р а с с у д о ч н а я…

Так что, как ни кинь, а Андрейчук – его враг… И от этого никуда не деться.

А его сын (так получается) – единственный наследник Кудрявцева…

Так что задачей Юрия Борисовича становилось – попытаться переубедить Виктора. Победить не силой, но идеологически – то есть разумом и волей.

Приняв такое решение, Кудрявцев принялся работать дальше – с ручкой в руках, внимательно вчитываясь в каждое слово, так, как умел работать когда-то, много лет назад, Юра Кудрявцев, аспирант кафедры философии МГУ…

Глава 11-я

Был вечер накануне моего отлета в Барнаул. Мы немного поиграли с Ваней в настольную игру «Биатлон» – кидали кубики, и шагали фигурками спортсменов по картону со словами «Раз, два, три – яма…». Таким нехитрым методом мы учили мальчика цифрам и счету.

Ваня захотел спать рано, поэтому мы с Женей где-то в половине десятого зашли в гостиную и включили телевизор. Я хотел послушать сводку погоды на завтра – около двенадцати дня у меня отлетал самолет.

Пока я слушал сводку, потом баловался с пультом телевизора, отыскивая музыкальный канал с любимым мною шансоном, Женя, оказывается, сервировала стол – передо мной оказалась бутылка какого-то вина, два бокала, вазочка с конфетами и блюдо с фруктами.

Я удивленно воззрился на нее – мы жили в одном доме около трех недель, но спиртное как-то… Ну, не появлялось на столе.

– А чему вы удивляетесь? – спросила она. – Как-никак я впервые официально оказалась замужем… Бледновато, конечно, – она повела рукой над столом, – вместо свадьбы, но хоть так… Открывайте вино, штопор в среднем ящике серванта! А я сейчас!

До меня дошло. Я ведь не удосужился у нее уточнить, когда тогда, в первый день, она рассказывала мне, как уехала к художнику – были ли позднее юридически оформлены ее отношения с мужем? После рождения Вани?

Значит – нет. А мне вместе с новыми паспортами в числе прочих документов были переданы и свидетельство о браке, и новое свидетельство о рождении Вани.

Получается, Евгения действительно только теперь впервые официально вышла замуж…

«Но зачем им было нужно изменять мне фамилию, если из-за перемены отчества пришлось менять свидетельство о рождении ребенка? – думал я, откупоривая бутылку и разливая по бокалам густое багровое вино. – Хотя… ох, умен Кудрявцев, мало ли кто из знакомых мог запомнить фамилию мальчика и настоящего отца – ведь Женя его любила, а значит, зарегистрировала ребенка наверняка на фамилию мужа, пусть и гражданского…»

Так что им проще было создать нового человека «под Ваню», нежели просто изменить свидетельство о его рождении…

Между тем в комнату вернулась успевшая переодеться Женя.

На ней было вечернее белое платье, на ногах – белые, с золотом, туфельки, а на голове – белая же повязка, туго стягивающая впервые тщательно причесанные волосы.

Из косметики на лице была лишь неяркая помада на губах, да ресницы глаз она чуть-чуть тронула тушью.

– Давайте выпьем на брудершафт! – ее глаза лукаво блестели, – а то мужу и жене с нашем стажем совместной жизни как-то слишком уж по старосветски обращаться друг к другу на «вы». Ну, не английские же лорды мы с вами!

Я не мог не улыбнуться, признавая справедливость ее слов, мы со звоном соединили бокалы и выпили «через руку» на брудершафт, после чего поцеловались в губы. Ее помада имела вкус и аромат лимона, а поцелуй у нас получился излишне крепким.

– Итак, ты летишь… – она медленно отрывала ягоды от кисти винограда и клала их в рот. – Что же ты скажешь дома?

– Да это нетрудно, – ответил я, обрабатывая ножиком грушу и кладя маленькие сочные кусочки в рот. – Просто скажу, что нашел работу в Москве, добавлю еще что-нибудь для правдоподобия – не будет никаких проблем!

– Да? – Женя наклонилась над столом, взяла крупный плод киви. На мгновение перед моим взором оказались почти полностью открытыми ее груди, и до меня стало доходить, что весь этот разговор затеян не спроста. – А как же вы с женой будете месяцами обходиться друг без друга?

Мне ведь фактически – далеко за пятьдесят, смутить меня – трудно. Почему-то вновь сейчас я почувствовал себя взрослым и умудренным опытом, а сидящую рядом девушку воспринимал словно девочку-переростка.

– Ты о супружеских обязанностях, а проще – о постели? – спокойно ответил я. – Да нет у нас уже несколько лет постельных отношений, так уж получилось…

И я налил еще по бокалу вина. И сказал:

– Ну, с законным браком тебя, девочка Женя…

– И тебя тоже, – ответила она со звоном ударяя своим бокалом о краешек моего. – С повторным браком!

И мы выпили.

И наступило неловкое молчание, которое нарушила Женя, вставая и подходя ко мне.

Я тоже встал.

– Скажи, – она положила мне руки на плечи, – я что – совершенно не волную тебя, как женщина?

С экрана что-то очень проникновенно пел Драгилев, акустика была прекрасная. Я добавил громкости, и повел ее в ритме танго, слегка прижимая к себе. От девушки волнующе пахло тонким ароматом духов, и я включился в предложенную игру, впрочем, в этот момент совершенно искренне шепча ей на ухо:

– Еще как волнуешь, дорогая невеста…

Одним движением она освободилась из моих рук, подошла к столу и налила вина. Взяла оба фужера, подошла ко мне и, отдавая мне искрящийся вином бокал, спросила:

– Ты не отведешь меня на супружеское ложе? Нам ведь положена брачная ночь, не так ли?

Ей нелегко давалась эта игра, и она отводила глаза в сторону, а щеки ее вдруг предательски зарозовели.

Вот тут и я почувствовал себя неловко. Нужно было бы и мне как-то одеться – а я в халате стоял перед ней, одетой, словно невеста, с искрящимися не смотря ни на что, чертовщинкой глазами.

И эта чертовщина подхватила меня – я поставил оба бокала на стол, ласково взял на руки и понес в ее спальню: по лестнице наверх, открыл дверь и, не зажигая света, мы буквально рухнули на постель, оказавшуюся уже разобранной.

Нам не потребовалось много времени, чтобы раздеться. Ночник быв включен, а вечернее платье (тем более халат) легко совлекаются, если этого очень хочется.

Мне пришлось довольно долго целовать ее тело – я чувствовал, как она напряжена. Я ведь – биоэнергетик, и мои ощущения вообще обострены.

Потребовалось время, чтобы крупные соски ее грудей затвердели, а тело напряглось, но теперь уже в сексуальном возбуждении.

Я не любил Женю. Ну, никак не удавалось воспринимать ее, как взрослую и желанную для мне женщину. Но я был нормальным мужчиной, так что все у меня получилось, как нужно – мы слились, а потом я долго медленными и осторожными движениями касался кончиком своего естества ее клитора, добиваясь полного сексуального возбуждения, и слегка убыстрил и усилил свои движения лишь после того, как этот орган женского наслаждения стал оживать и наливаться силой… То есть, когда он ожидал именно этого – нескольких последних быстрых и сильных прикосновений…

До этого Женя лишь легкими движениями тела отвечала мне, она даже не постанывала, но в этот момент… Она вдруг выгнулась мне навстречу, крепко обхватила меня руками и хрипло застонала в экстазе.

А я, простите, заревел.

Мы закончили разом, и я обессиленно лежал рядом с ней – возраст, знаете ли… Но настоящего удовольствия не получил – я любил энергичный секс, поэтому мне нравились темпераментные женщины, быстро возбуждающиеся и чуть ли не моментально достигающие оргазма.

Но когда я через некоторое время вновь обнял Женю, ласками, как мне показалось, возбудил ее и мы вновь слились воедино, желаемого для себя я не получил – при первых же моих быстрых и сильных движениях она напряглась, д о т е р- п е л а, а потом шепнула мне на ухо:

– Так больше не нужно! Мне понравилось первый раз…

И я понял, это женщина – холодного темперамента… Так что мне мою проблему придется как-то решать.

Но, к сожалению и по всей видимости, не с ней и не здесь.

Долетел я нормально, погода была летной. Мне не хотелось на этот раз задерживаться в Барнауле – предстояло слишком много дел в Москве.

Во время полета я, кажется, придумал, как «выстроить» воспитание Вани. Мне очень хотелось добиться, чтобы мальчик не вырос волком, против чего наверняка не возражал бы его дядя, но и потенциальной жертвой, что естественно в наше время, он никогда не должен был стать.

Разговор с Аней был коротким. Я объяснил, что случай предоставил мне возможность поработать в Москве – денег заработать, и пожить по-человечески – не считать, как теперь, ежедневно рубли.

– Тебе деньги высылать буду. Да и приезжать буду иногда…

Конечно, ей не очень-то хотелось расставаться – я говорил уже, мы привыкли жить вместе, пусть и всего лишь – словно близкие соседи по коммуналке. Но и воспрепятствовать она мне не могла.

На другой день я взял свой настоящий внутрироссийский паспорт – на Кавказ я ездил с заграничным паспортом, так как, кроме Дагестана, был еще и в Азербайджане. Я ведь, собственно, именно в Азербайджане родился.

И сберкнижку.

И пошел в отделение Сбербанка, куда перечислялась моя пенсия. Проверил накопления, поинтересовался, когда было последнее перечисление пенсии. Оказалось, деньги поступили три дня назад.

Честно говоря, я подумал – а не будет ли здесь, в Барнауле, мне выплачиваться как бы вторая пенсия? Ну, бывают ведь и удачные для рядового гражданина ошибки – не все же чиновникам ошибаться только лишь с пользой для собственных карманов?

Но проверить я не мог – старый загранпаспорт и мое настоящее пенсионное удостоверение находились в Москве, где-то в сейфах Кудрявцева… И, скорее всего, будут лежать там долго…

Я съездил на железнодорожный вокзал, купил на поезд «Барнаул-Москва» в вагоне «СВ» два места (то есть – полностью купе). Хотелось отдохнуть в одиночестве и еще раз все обдумать.

Дома позвонил кое-кому – хотя до апреля оставалось чуть больше полугода, мы, ветераны Минсредмаша никогда не забывали при первой же возможности увидеться или хотя бы созвониться.

Ничто так не объединяет людей, как осознание факта, что они – смертники, причем это – результат одной общей войны…

И вот я ехал из дома – как бы опять же домой… Со мной было два чемодана – в основном книги и DVD-диски с музыкой и кинофильмами – все, что я особенно любил и что, возможно, могло мне пригодиться в общении с Ваней.

Я уже знал в основном, что мне нужно будет делать по приезде в Москву…

Интересно, но когда я позвонил и сообщил, когда, каким поездом и на какой вокзал приезжаю, молодая жена на изъявила желания встретить меня на перроне… «С красивым, как апрель, букетом роз» в руках, – если припомнить слова одной из песен Михаила Круга.

Вот так-то…

Глава 12-я

Последующие дни я посвятил подготовке предстоящей мне многолетней работы.

Я хотел добиться воспитания Вани человеком честным, сильным, и, если можно применить такой термин в наши скотские времена – б л а г о р о д н ы м.

Но достичь этого мне одному и не удалось бы, да и не дали бы мне.

Пока господин Кудрявцев ни разу нас не посетил, но я чувствовал печенкой, что этот день – не за горами. Я знал уже, что Ваня – гипотетически единственный наследник дядиного имущества – Люба просветила меня о том, что своих детей у Кудрявцева нет.

Такой жесткий, волевой человек с задатками самодура не удержится и влезет в мои отношения с Ваней.

Мне предстояло, таким образом, сочетать воспитание мальчика, обеспечиваемое лично мной, с возможным воздействием кого-то еще.

Кого?

Догадка родилась, пока я двое суток ехал один в купе поезда. Для того, чтобы попробовать воплотить идею в жизнь, мне нужен был самый лучший телефонный справочник Москвы, и время…

Ваня тем временем уже легко выкладывал даже довольно сложные слова с помощью букв из кассы, охотно ходил с Любой на прогулки, на детской площадке был активен и коммуникабелен – если раньше он играл все больше один, держался особняком, то теперь легко знакомился с другими детьми и больше участвовал в коллективных играх, чем раньше.

В общем, он вел себя как нормальный ребенок из хорошей семьи с любящими его родителями.

Что до родителей…

В ночь сразу после моего возвращения Женя пришла ко мне в постель и мне пришлось «отработать супружеский долг» в полном соответствии с ее желаниями. Моя повторная попытка как-то и самому получить удовольствие вновь была пресечена – не грубо, но решительно.

– Я же просила!… – сказала она, выскользнула из-под одеяла и ушла к себе.

Что ж, как говаривал человек, которого не так уж и давно цитировали полмира, «Мы пойдем другим путем».

Наутро я последовательно приступил к решению поставленных мною себе задач.

После завтрака. когда Женя уехала в университет, а Люба повела Ваню на прогулку, я собрался и пошел на метро.

Доехав до станции «Кузнецкий мост», я поднялся на поверхность и, задав несколько вопросов одному из пожилых прогуливающихся здесь же москвичей, получил нужные мне сведения.

Как я и ожидал, на улице «Кузнецкий мост» по-прежнему сохранились с советских времен несколько букинистических магазинов.

Двигаясь по улице, я заходил то в один, то в другой, пока не попал в небольшую частную букинистическую лавку, в которой орудовал пожилой мужчина в очках, по виду – еврей. Так и есть – на прилавке стояла табличка – «Букинист Авербах Натан Израилевич».

– Вы ищете что-то особенное? – спросил он меня. В темноватом помещении нас было двое. Пахло пылью и книжным клеем – я словно бы вернулся лет на двадцать назад.

– Натан Израилевич, – сказал я. – А где у вас литература для детей? Меня интересуют книжки для ребят дошкольного возраста, ну, и… скажем так – лет до 10—12-ти.

– А что, такие дети что-то читают? – вздернув густые седые брови, спросил меня букинист. – По-моему, так они сидят за компьютерами и что-то там играют… А если нет – так они ч и т а ю т (он выделил интонацией слово «читают») комиксы. Как будто эти наборы картинок можно читать…

– Мой пока не успел заразиться ни страстью к компьютеру, ни к комиксам. Мы только что научились читать, и я ищу советские детские издания. Маршак, Чуковский, Бианки. А для начала – были такие детские издания «Мои первые книжки». Знаете, рисунок на странице – а под ним одна-две строки текста. «Колобок», «Курочка ряба», «Машенька и медведь», «Сказка о рыбаке и рыбке» Пушкина…

Если судить по улыбке на лице Авербаха, он давно не был так счастлив, как в эту минуту. Он бойко выскочил из-за прилавка, взял меня за локоть и повлек за собой в дальний угол, где была дверь, ведущая куда-то вглубь помещения.

– Вы даже не представляете, как-таки вам повезло, что вы попали к Авербаху… – частил он словами, открывая дверь и заводя меня вглубь темной комнаты.

Щелкнул выключатель.

Это оказался склад. Судя по всему, здесь копилась литература, которая годами не пользовалась спросом.

Здесь оказалось все, что я искал. И даже больше.

Кроме упомянутых мною авторов, здесь нашлись потрепанные «Конек-Горбунок» Ершова – и рассказы Житкова для самых маленьких, «Приключения Незнайки и его друзей» Носова – и детские стихи Сергея Михалкова. Было и многое другое.

Я решил забрать все.

– Откуда у вас это богатство? – спросил я.

– Ах, молодой человек! – букинист покачал головой. – Уж не думаете ли вы, что Авербаху э т о принесло население на продажу? Эти книжки – мои! Пока внуки жили в Москве – они читали их, росли и взрослели вместе с ними.

Но вот уже год, как все мои сородичи перебрались в Израиль. На семейном совете было решено – дети наших внуков должны воспитываться на литературе родного языка. И тогда я постепенно перенес эти книжки сюда, в лавку…

Он погрозил мне пальцем.

– Я был уверен, что найдется-таки такой, как вы, и мои книжки попадут в хорошие руки.

Он собрал мне книжки в два пакета, я расплатился и поехал домой.

На всякий случай, книжки я пока разместил у себя в комнате.

А через пару дней, вечером (была пятница) к нам пожаловал, наконец, Юрий Борисович. Он вошел в квартиру один, без охраны, причем позвонил в дверь, а не воспользовался своими ключами. Он был вежлив, предложил мне пройти на кухню, предварительно осведомившись, кто еще дома.

Я ответил, что наверху в своей игровой комнате Ваня играет с Евгенией «в слова». Ваня недавно освоил эту игру и теперь постоянно всем предлагал поиграть в нее.

– Прекрасно! – Юрий Борисович прошел на кухню, поставил на сидение стула портфель, открыл его и достал литровую бутылку с неизвестной мне этикеткой, несколько баночек, какие-то свертки.

Последними появились на свет мои «философские труды», которые, в отличие от продуктов, я распознал сразу.

– Хочу познакомиться с вами поближе, – сказал он, и принялся хозяйничать.

На столе появились два бокала, стаканы, вилки, тарелки.

Судя по всему, он хорошо знал, где здесь что лежит – легко нашел открывалку для консервных банок, нужного размера тарелки.

В банках оказались черная и красная икра, оливки, маринованные грибы. В свертках – балык осетрины и севрюги, ветчина и несколько видов колбас.

Все это было аккуратно откупорено, открыто, порезано и разложено на столе.

– Ну, начнем? – сказал он, откупоривая бутылку и разливая по бокалам бесцветную жидкость. – Это джин, хороший джин!

Я смотрел на него настороженно. Не понимал пока, чего ожидать – зачем он вообще все это затеял?

– А чего начнем-то? – спросил я.

Он приветственным жестом качнул бокалом и отпил часть. Подцепил вилкой оливку, съел.

– Да вот хочу понять, откуда вы такой взялись, – сказал Кудрявцев, намазывая себе икру на кусочек черного хлеба. – Вы ведь – не политик, как Зюганов, Ампилов, Проханов… Эти – имеют каждый свой интерес, чего-то добиваются от жизни, скажем – власти. А вы…

Он откусил кусочек бутерброда, прожевал, проглотил и отпил глоток из бокала.

– Вы пейте, пейте! Это хороший напиток, поверьте мне!

– Так вот, – продолжал он, – политики коммунистического толка – эти мне понятны. Но вы… Я внимательно прочитал все ваши книжки, от корки до корки, заметьте!

Вы обдумали, обосновали собственную философскую теорию, в которой фактически призываете возродить социализм. Затем написала и издали за собственные деньги эти книги, разослали по библиотекам… И ведь при этом вы не участвуете ни в каких общественных или политических объединениях, не выступаете с лекциями… Вы никак не пропагандируете свои научные взгляды!

Я сам – философ…

– Вы – враль! – перебил его я.

– Оставьте! – он махнул рукой. – Время было такое… Чего же вы сами в то время не придумали эту вашу теорию?

Я выпил содержимое бокала. Я знал, что джин – можжевеловая водка, но не знал, что водка может быть такой приятной на вкус.

– Я тогда только начинал… – сказал я, ставя бокал на стол и вспоминая, как лихо меня отправили на пенсию, а чтобы перестал очень уж задумываться – максимально загрузили, направив на курсы Академии МВД.

– Да будет вам! – Он вновь махнул на меня рукой и принялся наполнять бокалы вновь. – Ничего бы вы не опубликовали!

Мы выпили по второй.

– Так в чем же смысл? – между тем, допытывался он. – Зачем вы э т о сделали и чего добивались?

Я покрутил бокал не беря его в руку.

«Ладно! – подумал я. – Хочешь узнать мои мотивы и сокровенные мысли? Да ради бога!»

– Тогда – начнем от печки, – сказал я. – Я хотел доказать людям, что материальное равенство – лучше, чем неравенство. Что свержение социализма – не закономерное явление, свершившееся по воле всех людей, а переворот, осуществленный единицами, которые просто-напросто хотели жить, не как все, а стать богатыми, получив, кроме богатства, власть и возможность вершить судьбы других людей.

Более того. Нарушив противостояние двух систем в мире, люди, уничтожившие социалистическую систему, развязали руки рыночным государствам с их способом организации эксплуатации окружающей среды, а точнее – фактически полным отсутствием какой-либо организации и регулирования.

Это привело к началу массового уничтожения окружающей среды из-за потребления ресурсов не в силу необходимости поддерживать жизнь людей, а возможности части их обогащаться в невиданных размерах.

И я доказал, по крайней мере – себе, что начало гибели разумной жизни на Земле – вопрос нескольких десятилетий.

Кудрявцев повертел в руках бокал, потом выпил джин и налил себе новую порцию.

– И чего же вы добились? – негромко спросил он. – Практически?

– А ничего! Я быстро понял, что людей интересуют лишь те теории, которые обосновывают их чаяния. Знакомо вам выражение: «Люди слышат лишь только то, что хотят услышать?». Ну, вот. Никто из них не хочет читать о грядущей гибели…

И никто не хочет ограничивать свои потребности. Так что…

Кудрявцев внимательно смотрел мне в лицо.

– И что же… – сказал он, – вот этим вещам (он похлопал ладонью по стопке моих книжек) вы собираетесь обучить Ивана?

Мне вдруг стало понятна цель визита богатого дяди к воспитателю единственного племянника. И я решил пошутить.

– Ну что вы! – сказал я. – Подождите минутку!

Я поднялся на второй этаж, зашел к себе и взял сборник повестей Аркадия и Бориса Стругацких. Возвращаясь, я заглянул в комнату, где резвились Ваня и его мама и сказал Евгении:

– Там внизу – Кудрявцев. Не хочешь поздороваться?

– А мы с ним виделись днем, – ответил Женя, бросая Ване мяч.

Под восторженный крик «Нечестно!» я спустился вниз.

Глава 13-я

Кудрявцев, покуривая, дожидался меня. Лицо у него было скучающим – ну, чего мог ждать человек его кругозора и масштаба от жалкого пенсионера-провинциала? Кстати, с весьма неопределенным образованием…

И я решил шокировать его. В шутку, в шутку. Я открыл книжку и держал ее в обеих руках так, чтобы ему не было видно, ч т о это за книжка.

– Вот здесь обозначены принципы, которым должен соответствовать настоящий человек. Один мой приятель, учитель, отпечатал эти принципы на пишущей машинке – тогда, в конце 70-х годов, это была единственная множительная техника, доступная рядовым гражданам…

Впрочем, это вы помните сами. Так вот, он раздал листочки всем своим ученикам. И знаете, встречая их уже после окончания школы, узнал, что некоторые сохранили эти листки и хранят их под стеклом на своих рабочих столах.

– И что же это за принципы? – спросил Кудрявцев лениво.

– А вот… Например, человек должен научиться хотеть сразу многого…

Я сделал паузу и посмотрел на его лицо. Юрий Борисыч теперь улыбался. Довольной улыбкой.

– Так это хорошо! Наш человек писал, наш!

– Да-да, точно!.. – Я прекрасно знал продолжение текста и уж конечно, знал совершенно определенно, что писал «не их человек» – это, как говорится, «без вариантов».

– Далее – каждый должен хотеть работать взахлеб.

Кудрявцев кивнул, соглашаясь, и затянулся сигаретой.

И я решил немного поменять местами принципы, изложенные Стругацкими. Чтобы эффект был максимальным.

– Ну, что еще? Должен иметь достоинство, не кланяться авторитетам, а исследовать их и сравнивать их поучения с жизнью. Так как жизнь меняется необычайно быстро – нужно настороженно относиться к опыту бывалых людей.

Нет, это все-таки был не только сильный, но и умный человек. А уж чутье у него было развито – прямо-таки звериное…

Уже на этой моей фразе лицо его изменилось – довольное выражение его сменилось настороженностью.

– Не стесняться любить и плакать от любви… – продолжал я. – Знать и всегда помнить, что дело не в том, как на тебя влияют другие, а в том, как ты влияешь на других…

Кудрявцев вновь расслабился. И тогда я прочитал речетативом, не прерываясь:

– Важно каждого научить, что:

– лучше двадцать раз ошибиться в человеке, чем относиться с подозрением к каждому;

– доверять движениям души своего ближнего;

– презирать мещанскую мудрость…

Вот в этом момент Юрий Борисыч понял, что над ним издеваются, приподнялся над стулом, навис над столом и с силой ударил ладонью по столешнице. Так, что подпрыгнула вся посуда.

– …И научить, что один человек ни черта не стоит! – тем не менее закончил я.

И захлопнув книгу, с нескрываемым любопытством уставился на него.

Он свирепел весьма необычно – лицо наливалось кровью, а вот ноздри носа белели.

– Это… это… – он не мог найти уничижающих меня слов.

– Да успокойтесь, – примирительно сказал я. – Я всего лишь пошутил. В наше время с такими принципами, если у человека нет острых зубов и могучих кулаков, сожрут моментально.

Через несколько минут Кудрявцев вновь разлил по емкостям джин и сказал:

– Слушай, ты так больше не шути!

Теперь разозлился я.

– Вот что, Юрий Борисович. Давайте определим наши взаимоотношения.

Мягко выражаясь, вы не любите меня, а я не люблю вас. Но давайте договоримся не хамить друг другу. И обращаться на «вы»!

– Ладно… – Кудрявцев жестом салюта приподнял бокал и выпил содержимое. Я от салюта воздержался, но выпил тоже.

– Ну, и каким вы собираетесь воспитать мальчика? – спросил он.

– Сильным. Честным. Благородным! – ответил я.

– Ну, это почти как у вашего… – Он взял в руки книжку и посмотрел на обложку. – А-а, так это Стругацкие! То-то я чувствую – что-то знакомое… Тогда я могу быть спокоен. Никого они не воспитали такими, как описано здесь, а вот почву для уничтожения социализма подготовили.

Правда, более поздними своими романами.

– Повестями, – поправил его я. – Они писали повести.

– Да какая разница! – махнул он рукой. – Романами, повестями… Вы же поняли, что я имею в виду!

– Ладно, давайте по делу! – Я поднялся и принялся убирать со стола. – Я собираюсь проконсультироваться с каким-нибудь профессионалом-педагогом. Вот в зависимости от его рекомендаций и собираюсь действовать!

– Хорошо, – он встал, взял со стола пачку сигарет и засунул ее в карман. – Если нужны деньги – скажите Жене. И не экономьте!

Я, улыбаясь, повернулся к нему от мойки, в которую складывал посуду.

– Не думаю, чтобы воспитательный процесс требовал больших материальных затрат. Тут важнее человеческое тепло и понимание.

Кудрявцев хмыкнул:

– Ну-ну… Но о моем предложении помните.

Он вышел в прихожую и уже оттуда крикнул:

– Женя! Я ухожу!

Дальнейшее я не слышал, так как включил воду и принялся мыть посуду.

Кажется, Женя начала успокаиваться – по крайней мере, мне не пришлось ее лечить ладонями и расслаблять супружескими ласками.

Вечер получился таким.

После того, как Ваня прочитал сказку «Колобок» и мы с ним рассмотрели картинки (Женя в это время что-то рисовала в своей комнате), я уложил его спать и пошел к себе. С собою я захватил телефонный справочник Москвы.

Я, не раздеваясь, лег на диван, положил рядом с собой на тумбочку бумагу, ручку, взял в руку карандаш и принялся изучать справочник. Меня интересовали два раздела – «Педагогическая помощь» и «Спортивные секции и клубы».

Скоро я увлекся – подобного рода услуг предлагалось сотни. Я выписывал название консультаций, клубов, номера их телефонов и перечень оказываемых услуг.

Когда я закончил – было поздно. В квартире стояла тишина. Я выглянул в коридор – и не увидел света из-под двери спальни Жени.

Вот тогда я и понял, что моя жена в моих услугах не нуждается.

Что ж, подумал я, коль нет любви – не будет и печали!

И тоже лег спать.

На следующее утро Ваня был капризен – ему непременно хотелось гулять только со мной. Но у меня весь день был занят.

Я пообещал ему, что вечером мы пойдем гулять в парк «Прибрежный» – так назывался парк, в котором мы гуляли втроем и где сфотографировались все вместе – Женя, Ваня и я.

Забегая вперед, скажу – сфотографировались первый и единственный раз. Я имею в виду – втроем.

Так что я отправил мальчика гулять с Любой.

Было начало ноября, на улице шел редкий снежок, и я перед выходом надел кожаную куртку и обул свои зимние сапоги, которые купил только прошлой весной.

Я шел на встречу с профессором, доктором педагогических наук Штильмарком Ионой Самуиловичем.

Помещение консультации располагалось, как мне объяснили по телефону, недалеко от МГУ, добираться от Козицкого переулка, где стоял наш дом, пешком было минут двадцать-двадцать пять.

Наверное, кому-то покажется слишком неинтересной беседа с Ионой Самуиловичем. И уж наверняка – излишне детальной и потому – длинной. Но для всего, что происходило в дальнейшем со мной, всего, на чем строились наши многолетние отношения с Ваней, эта моя встреча имела огромное значение.

Внешне профессор не производил сильного впечатления – невысокий, худощавый, чернявый, он чем-то напоминал известного советского киноактера Зиновия Гердта. И, как и Гердт, его речь ничем не напоминала речь еврея – ни картавинки, ни особых оборотов, проистекающих из одесского «суржика».

Это была грамотная речь профессионала. Что мне понравилось особо – это то, что этот человек говорил кратко.

– Итак, – выслушав меня, резюмировал он, – вам нужен совет, как организовать правильное многолетнее воспитание пятилетнего мальчика.

Давайте рассуждать.

На любого ребенка во время всего периода роста и взросления постоянно оказывается влияние непосредственное и опосредственное.

Комплекс непосредственных влияний складывается из влияния родителей, педагогов и школы, где обучается ребенок, вообще, а также воздействия специально привлекаемых для воспитательной работы с ребенком людей – как педагогов, так и непедагогов. Это гувернантки, няни, наконец, бабушки, специально привезенные из деревни.

Комплекс опосредственных влияний более неопределен и размыт. Обычно сюда относят влияние улицы, друзей-приятелей ребенка, влияние телепередач, компьютера и содержания читаемых книг.

Последнее все более отходит на второй план – сейчас дети читают мало, а некоторые вообще не читают. А вот мы с вами, согласитесь, в наше время в значительной степени формировались как личности именно под влиянием прочитанных книг. Разве не так?

Я кивнул. С очевидным не поспоришь – в советский период существования нашего общества читали практически все.

– Так вот, – продолжал Иона Самуилович, вставая и расхаживая по кабинету (надо полагать, привычка, возникшая из-за многолетнего чтения лекций студентам – многие преподаватели любят во время лекции ходить по аудитории). – Комплекс непосредственного воздействия во многом зависит от нас, и может нами и обеспечиваться, и каким-то образом регулироваться.

Как родители, мы можем уделять больше внимания своим детям, можем целенаправленно вырабатывать у них какие-то качества. То же – педагоги и школа, поэтому желательно тщательно выбирать школу для ребенка, а не отдавать его в ближайшую к дому.

Естественно, это доступно людям состоятельным. Как я понимаю, у вас проблем со средствами нет?

Я вновь молча кивнул.

– Ну, вот видите? Удачно подобранная школа с педагогами-профессионалами, я имею в виду – настоящих профессионалов и энтузиастов… Далее – правильно подобранная няня, позднее – гувернантка, хотя если няня имеет педагогическое образование – она может находиться рядом с вашим мальчиком всю жизнь… Такие няни часто становятся членами семьи.

Но главное, конечно, то воздействие, которое родители каждодневно и целенаправленно оказывают на своего ребенка.

А вот что касается опосредственного влияния… Если ваш мальчик «прикипит» с раннего детства к компьютеру – это плохо, поверьте! Может сформироваться и вырасти просто-напросто придаток электронной машинки… Дворовые приятели – если их влияние негативно, то вы просто запретами не играть с ними ничего не добьетесь. Всегда действенно только очень умное развенчание авторитета таких приятелей, цель которого – потеря интереса вашего мальчика именно к этим конкретным ребятам…

Что касается телепередач и литературы… Ну, с телевидением вы не поборетесь. Оно ведь вездесуще! Так что есть лишь один метод нейтрализации негативного влияния телепередач – внимательно изучайте, ч т о смотрит ваш мальчик. И, как и с дворовыми приятелями, обдуманно, умно объясняйте ребенку, почему то, что ему нравится – б я к а. Говоря по-просту.

Компьютер у него есть?

– А вы знаете – нет. Как-то не приобрели еще…

– Прекрасно! Если он не попросит – и не покупайте! Но вот школу нужно в этом случае выбрать такую, где такой учебный предмет, как информатика, относится к числу превалирующих.

Нынешний молодой человек, юноша, свободно не владеющий компьютером – сродни белой вороне.

Нужно ли нам воспитать в итоге белую ворону? Подумайте над этим.

Ну, а теперь скажите, каким вы хотели бы видеть своего взрослого сына. Вы сами?

Я попытался объяснить, профессор быстро понял меня.

– Знаете, думаю, в основу воспитания вам нужно положить воспитание у мальчика такого качества, как чувства ответственности.

Я попытался было вставить слово, но он остановил меня движением руки.

– Я уточню! Вы хотите видеть своего сына в будущем честным, добрым, при всем этом – сильным, с активной жизненной позицией. Однако, как я понял, одновременно вы не желаете воспитать этакого ниспровергателя всего и вся, ну, что-то вроде коммунистов, не так ли?

Я кивнул, соглашаясь.

– Следовательно, мы будем понимать чувство ответственности как меру ответственности перед окружающим миром и меру ответственности перед собой.

Что делается вокруг? Как Я могу помочь, чтобы плохого было меньше, а хорошего – больше? Естественно, все это – в разумных пределах, потому что как только человек выходит за эти пределы, он неизбежно оказывается в рядах ниспровергателей и тех, кто стремится переделать мир.

Мы же хотим, чтобы в будущем наш ребенок стремился лишь у ч а с т в о в а т ь в улучшении мира, причем, подчеркиваю – именно в разумных пределах.

Вот тут у меня голова вовсе пошла кругом.

– Но как этого можно добиться? В процессе воспитания, практически? – спросил я.

– Только при помощи философии. Правильный философский взгляд на мир – это больше чем половина успеха.

В нашем случае вам следует проконсультироваться со специалистом восточных философий. В отличие от западных философов – прагматиков, которые как раз и стремятся все переделывать, на Востоке – философы в первую очередь созерцают и изучают мир.

Вот вам визитная карточка владельца спортивного клуба и тренера Римори Куросавы. Это здесь рядом, две остановки на метро. Этот человек всегда сочетает физическое развитие – с умственным, он – знаток восточных философских учений. И если вы решите доверить ему воспитание мальчика, Римори-сан решит многие ваши проблемы.

Что касается всего остального – вот вам моя визитная карточка. Звоните, приходите, я всегда смогу вам что-то посоветовать.

Я пожал сухонькую теплую руку и вышел. В приемной я рассчитался за консультацию, и пока шел к остановке метро, прокручивал в голове сказанное педагогом.

И пришел к выводу, что он – профессионал высокого класса, это бесспорно.

Когда я ехал в метро, то, сидя на мягком сидении и опустив взгляд, обнаружил на правой ноге широкую трещину на подошве ботинка. «Опять придется покупать», подумал я.

Я давно понял, что товары недорогие всегда быстро приходят в негодность. Хотите купить товары длительного пользования – покупайте о ч е н ь дорогие. Я подчеркиваю – очень!

Товары малой и средней стоимости, при всех сертификатах и указанном сроке пользования (например, телевидеоаппаратура, бытовая техника – 7 лет) фактически приходят в негодность через пару лет.

Возьмем зимние ботинки – это у меня лопнула подошва в месте соединения изгиба с каблуком уже третий раз. Казалось бы – используйте литый сплошной каблук. Но в нем специально делают полости, причем так, что через год пятка проваливается, а затем, естественно, из-за неправильного распределения давления на подошву она лопается в месте соединения с каблуком.

А как же иначе? Ведь чтобы получать прибыль, производители и торговцы должны постоянно продавать новые и новые товары.

А в очень дорогом товаре в стоимость заложено длительное использование данной вещи.

Купите холодильник за 50 тысяч – он будет служить 25 лет. Или за это время купите четыре холодильника стоимостью каждый тысяч шесть…

И не верьте, что в очень дорогой вещи затраты на изготовление определяют столь высокую стоимость. В этом случае этот агрегат стоил бы тысяч 15 – не более!

Но ведь невыгодно такие холодильники продавать по такой цене – не будет соблюден и н т е р е с предпринимателя-производителя!

На этой безрадостной мысли я входил в дверь спортивного клуба «Фудзияма».

Увидев японского тренера айкидо, я поразился его сходству с профессором Штильмарком. Один в один! С поправкой, естественной, на восточный тип лица – у Римори Куросавы были лицо японца, глаза японца, взгляд японца, а мышцы обнаженных рук и ног были сухие и даже на вид – словно стальные тросы…

Мы беседовали долго.

Японец внимательно выслушал меня, задал несколько уточняющих вопросов, затем рассказал мне о своем клубе, методах работы с детьми и целях, которые он ставил.

Говорил по-русски он чисто – родился и начинал спортивную деятельность во Владивостоке. Хотя и обучался в Японии.

– То, что вы хотите вырастить честного, благородного и ответственного молодого человека из вашего мальчика – хорошо.

Но таких родителей ко мне приходят каждый день по несколько человек. И все считают, что могут переложить задачу воспитания на меня и школу, в которой учатся их дети.

Хочу, чтобы вы знали – если вы сами не будете заниматься своим ребенком, мы ничего не добьемся. Вы должны понимать – я смогу лишь корректировать воспитательный процесс, помогать вам.

Но заменить вас я не смогу.

Вашему мальчику пять лет. Уверен, что он и не подозревает, что вы собираетесь его тренировать в нашем клубе?

Я кивнул. Что-то в этот день я все больше молча кивал, со всеми соглашаясь.

– И, как я понял, вы не собираетесь готовить из него спортсмена?

– Нет, Римори-сан! Более того, мне хотелось бы, чтобы вы обучили его владению на уровне рефлексов лишь приемам защиты, ни в коем случае не грозящими травмами его противникам. И лишь на уровне умений – боевым приемам айкидо.

– Тогда мы используем программу «трижды-три». Первые три года – общее физическое развитие и знакомство с основами философии добра. Затем три года – обучение основам айкидо и глубокое изучение философии айкидо. И последние три года – тренировка спортивного мастерства – если вы не прервете обучение через шесть лет.

– Вы считаете, что пяти-шестилетний ребенок способен воспринять философскую теорию? – со скепсисом в голосе спросил его я.

Куросава улыбнулся.

– На востоке ребенка могут начинать знакомить с философией сразу после рождения, поверьте мне! Давайте продолжим наш разговор после того, как вы приведете мальчика. Причем плата будет высокой, и сразу за год вперед. Почему – я объясню, если вы не передумаете и придете следующий раз с сыном. А я соглашусь принять его в наш клуб.

Вечером, как это станет обычным на многие годы вперед, мы гуляли с Ваней в «Прибрежном». Я обратил внимание на начатое строительство в парке – по всей видимости, строили детский комплекс. Мы зашли в знакомый павильон, и поговорили с фотографом.

– Вашу фотографию я под подушку кладу! – радостно сообщил ему Ваня, узнав фотографа.

И мы немного поболтали, так как клиентов в этот день в павильоне не было – шел снег, первый снег будущей зимы…

Глава 14-я

На следующий день, утром, я достал из стопки таких же новенький блокнот и стал «набрасывать» план действий.

Блокноту этому предстояло храниться вместе с книжками учета расходования денег – здесь же, в ящике тумбочки.

Главное – нужно было поговорить с Женей. Она, конечно, любила Ваню – но оказывала ему явно недостаточное внимание. А ведь это был пятилетний ребенок, и ему нужно было тепло родителей.

С Любой, конечно, нам повезло – это была прекрасная девушка, и по своему она Ваню любила. Как может любить ребенка хороший добрый учитель.

Далее. Мне неообходимо было как можно чаще гулять с Ваней, чтобы именно я мог отвечать на его вопросы – ведь дети в его возрасте обожают задавать вопросы взрослым.

Я решил, что гулять мы будем ездить в «Прибрежный» – тем более, что там быстрыми темпами строилась детская площадка.

Там мне будет легко отследить его приятелей, буде они у него появятся, ну, и определиться, какое негативное влияние они могут оказать на мальчика. Но вообще-то, если они у него появятся – приятели и друзья – хорошо, не вечно же его будет водить за ручку няня!

Так… Книги необходимые у нас есть, по крайней мере – на период обучения в начальной школе. А дальше – будем искать! Боюсь, что книги советского периода для подростков и юношества вряд ли подойдут… Хотя Фенимор Купер и Майн Рид… Возможно, их стоит попробовать.

Впрочем, когда подойдет время – по этому вопросу можно будем посоветоваться с профессором Штильмарком. Но до этого времени еще нужно дожить…

Следующее – уже теперь подобрать школу. Об этом, пожалуй, при встрече я поговорю с Кудрявцевым. Ведь школа наверняка окажется платной, так что дяде придется раскошеливаться.

Впрочем, при его доходах это – просто мелочь.

Остается секция айкидо…

Вечер сложился удачно – неожиданно в гости к нам пожаловал Кудрявцев.

Я успел поговорить с Женей – она вернулась из своего университета раскрасневшаяся и возбужденная. Не иначе, как где-нибудь в глубине Карельского полуострова приземлилась летающая тарелка, да так удачно, что селяне, устроив погоню с вилами за «зелеными человечками» ч у т ь б ы л о не поймали одного из инопланетных космонавтов.

Вот прямо еще чуть-чуть – и… Ну просто чудом ускользнули…

Разговор наш, вообще-то, не сложился. Он получился каким-то тягостным и бессвязным – не понимали мы друг друга…

Женя, в частности, никак не могла понять, чего я от нее хочу. Она возилась по вечерам с малышом (если не было у нее других дел), по воскресеньям гуляла с ним (если опять-таки была свободной). И потом – есть ведь няня!

И она любила его!

Тут я ей верил. Но она, увы, не понимала, что няня – не мама. Какой бы хорошей няня ни была.

И что проблема заключалась в следующем – она занималась Ваней, если была свободной. Но все дело в том, что нужно было откладывать все и максимальное внимание уделять ребенку.

Ну что тут можно сказать?

Просто Женя относилась к тому типу родителей, которые искренне верили, что няня, хорошая школа, достаточное количество средств, позволяющее покупать детям все, что они попросят – этого вполне достаточно, чтобы их ребенок вырос нормальным, и, в частности, любящим родителей.

Женю нельзя было винить – она была из подавляющего большинства. Именно так рассуждает большая часть родителей.

В особенности – из слоя людей богатых.

«Что ж, подумал я после нашего разговора, меня для того и держат, чтобы я был папой. Значит, постараемся быть хорошим папой».

Мы читали с Ваней очередную детскую книжку – не помню теперь, какую. А Женя здесь же в гостиной, листая толстую книгу, делала заметки на листах бумаги – готовилась писать курсовую, как она объяснила нам.

Но работу ей пришлось прервать, так как пришел Кудрявцев.

Юрий Борисыч обнял и расцеловал Ваню, Женю, а меня целовать не стал – просто протянул для рукопожатия руку. Меня просто-таки подмывало попытаться, как и все, обменяться с Кудрявцевым поцелуями и тем «подставить» его под Ванины вопросы. Мальчуган обязательно заметил бы, что от поцелуя с его любимым папой дядя Юра уклонился и начал бы приставать с соответствующим вопросом – а почему, в сущности?

Дядя Юра попал бы в затруднительное положение…

Но я делать этого не стал – просто устал после вечернего разговора с Женей.

– Чаем угостите? – весело спросил нас Юрий Борисович.

Я подозревал, что чаем дело не ограничится – у него при себе был слишком уж тяжелый портфель. Так и вышло – Женя с Ваней остались в гостиной дочитывать очередную книжку, а мы пошли на кухню.

Почему на кухню? Так а в силу привычки – и я, и Кудрявцев были детьми советского времени. Тогда самым заповедным местом квартиры советского человека была кухня – здесь могли сидеть по ночам гости, приятели, друзья…

Скоро на столе стояли бутылка выдержанного грузинского коньяка, разложены по тарелкам икра, балык осетрины, колбасы…

– Юрий Борисович! – спросил я Кудрявцева, увидев, что «на закуску» он достает из портфеля мои философские «опусы». – Вы что – решили изучить мою философскую теорию, выслушав цикл лекций непосредственно от автора?

Он уже сидел за столом, нарезал лимон и теперь открывал коньяк. То, что я услышал, свидетельствовало, что сегодня он пытается быть обычным человеком. А не тем, кем являлся на самом деле – олигархом, человеком, обладающим неограниченной властью – жестоким и безжалостным.

Отмечу – то был единственный раз, когда я смог увидеть Кудрявцева из прошлых времени – когда он был просто аспирантом, потом кандидатом наук и преподавателем…

– Я, Виктор Петрович, своего отношения к вам не изменил. Но книжки ваши перечитал еще раз и понял – кое в чем вы правы. И захотелось мне на время уйти от всех этих дел – балансы, прибыль, перспективное развитие отрасли, проблемы с регионами… И так далее, и тому подобное – с утра до вечера.

Вот и захотелось мне просто поговорить с коллегой. Я имею в виду – как философу с философом. Поспорить, попытаться вас переубедить, может быть… Ведь нет рядом со мной никого подходящего, понимаете?

Я понимал. И тоже решил расслабиться. Ну, а почему нет?

Но сначала нужно было решить некоторые вопросы, касающиеся Вани.

– Ладно, Юрий Борисович, давайте попытаемся устроить философский диспут. На отдельно взятой кухне. Но сначала послушайте меня. Нужно решить кое-что, касающееся Вани.

И я коротко рассказал ему о своих встречах, о своих задумках… О лопнувшем ботинке говорить не стал – он бы такой проблемы не понял.

– Завтра я поведу Ваню в «Фудзияму». Если все получится хорошо – нужно будет внести плату за год вперед.

Он слушал, кивал головой по ходу рассказа, и я видел – он схватывал все на лету. Что ж, человек с его образованием, сделавшим за десятилетие то, что он сделал, просто не мог не быть человеком глубокого, острого и аналитичного ума.

– Скажите владельцу клуба, чтобы он прислал счет мне… – он на листке черкнул адрес и реквизиты банка. – И в дальнейшем пусть все расходы относит на мой счет – все будет оплачено. Еще что?

Я рассказал о предложении профессора заранее начинать искать школу.

– Я не москвич, – говорил я Кудрявцеву. – Поручите подготовить список подходящих школ, а уж потом я, не торопясь, поговорю везде с учителями, родителями детей, которые обучаются в этих школах…

И мы определимся. Но – через пару лет. Когда станет ясно отношение Вани к компьютерам – пока интереса к этим машинам он не проявляет.

– Так давайте купим ему компьютер! – предложил Кудрявцев.

– Э-э-э, нет! Профессор – умница! Он верно считает, что ребенок должен сам определиться – хочет он эту штуковину, или нет. А подталкивать его – не стоит!

Кудрявцев задумался. Потом сказал:

– Согласен. У меня среди служащих подавляющее большинство молодежи, которым и определение дать трудно – то ли люди, то ли придатки этих машинок. А может быть, наймем профессора для индивидуальной работы с Ваней?

Я покачал головой.

– Не нужно. Ну, может быть, лет через десять… Он дал мне визитку и предложил консультации по любым вопросам.

Кудрявцев кивнул. Он взял пальцами рюмку и жестом предложил мне «принять по первой».

Мы выпили.

– Положить в основу воспитание изучение восточной философии добра… Может быть, это и неплохо.

Признаться, он меня удивил. Я ожидал сопротивления именно по этому «пункту договора».

– Странно, что словосочетание «философия добра» не вызывает в вас отторжения…

– Ничего странного. В бизнесе нет никого жестче японцев. Никаких уступок, буквальное следование букве договора, а в целом – оскал крокодила, маскируемый улыбками и поклонами.

Так что философия – философией, а жизненные реалии – у них вовсе иные.

Вы вот что имейте в виду. Обучение Вани в школе необходимо обязательно сочетать с изучением основ маркетинга, работе с компьютером. Впрочем, о необходимости знать компьютер вам профессор говорил… Но школу подбирайте с учетом того, что я сказал.

Мы помолчали.

– Денег вам по-прежнему не надо? – спросил он, посасывая ломтик лимона.

Я отрицательно мотанул головой. Ботинки я мог купить себе сам…

Мы выпивали, закусывали, словно бы разминались перед главным.

Когда я заварил чай, потом разлил по чашкам, Кудрявцев приступил к этому главному.

– Вы, Виктор Петрович, правильно подходите к решению любой проблемы – тщательно изучаете ее, определяете свое отношение к ней и лишь затем пытаетесь решить.

Уверен, Ваня попал в хорошие руки.

Но вот ваши собственные философские изыски… – Он похлопал ладонью по стопке моих книжек. – Допустим, появление социализма и затем – социалистической системы закономерно. Но вы что, забыли о методах, какими строился социализм? О репрессиях, в результате которых физически уничтожены миллионы людей?

И потом, путь рыночных реформ – это попытка вернуться на единую дорогу эволюции – посмотрите, как живут государства Европы, Северной Америки, Юго-Восточной Азии…

Так что вы заблуждаетесь, Виктор Петрович, и думаю, опровергнуть меня вы не сможете.

Он разлил коньяк, мы выпили. Я собирался с мыслями, прекрасно при этом понимая – что бы я ему не сказал, переубедить его мне не удастся.

Потому что он изначально уверен в своей правоте настолько, что любые возражения воспринимает по принципу: «А вот этого не может быть, потому что не может быть никогда! И ни за что!»

– Ну, хорошо. Давайте попробуем разобраться.

Вас, демократов-рыночников, возмущают репрессии. А когда и что новое появлялось без принуждения и репрессий и, в результате – гибели старого?

Как создавали российское государство Иван 4-й Грозный и Петр 1-й?

А как создавалось североамериканское государство в 19-м веке? Сколько индейцев было уничтожено?

А вот вам обратный пример – стремясь сохранить старое устройство общества, святейшая инквизиция физически уничтожила за триста лет еретиков и ведьм с колдунами по некоторым данным – миллионы!

Ну, пусть меньше, но и при Сталине по достоверным данным расстрельных приговоров было вынесено около 300 тысяч, а не миллионы! Согласен, это огромное количество, но зачем врать и приводить абсолютно недостоверные данные!

И ведь я ничего и никого не оправдываю, не говорю, что это хорошо. Вы сами сказали – я всегда изучаю проблему, вырабатываю свое отношение к ней и только потом говорю свое мнение.

Так вот, о погибших в результате репрессий. Давайте сравним этот процесс, скажем, с любой войной.

Каждый знает, что война без потерь не бывает – на войне обязательно убивают, и последние столетия – убивают очень много.

Когда война заканчивается, мы оплакиваем своих погибших и храним о них память. Но никто и никогда не кричит на каждом углу – какая гнусность, столько людей убили на войне!

Вы скажете – война одно, а репрессии – другое. А вы попробуйте относиться одинаково к этих историческим событиям.

Для чего ведут войны? Чтобы сохранить или умножить свое государство. Для чего осуществлялись репрессии? Чтобы сохранить и усилить молодое социалистическое государство.

Для чего жгли сотнями еретиков и колдунов в средние века? Чтобы сохранить устои христианской веры. Уничтожали тех, кто в вере у с о м н и л с я. В той или иной форме.

Но ведь и в СССР репрессировали в первую очередь у с о м н и в ш и х с я.

Юрий Борисович, вы не хуже меня знаете, что в России рабочий класс был малочисленным, компартия к моменту взятия власти вообще состояла из нескольких десятков тысяч членов. Ну, как тут без революционного террора, принуждения и затем – репрессий?

Я понимаю – наши репрессии были сравнительно недавно, еще живы некоторые репрессированные. То есть – эти раны кровоточат. Что нам до уничтоженных индейцев, а тем более – сожженых триста лет назад ведьм?

Но есть – эмоции, а есть философски-научный взгляд на жизнь. Я просто пытаюсь использовать второй подход.

Что же до возвращения России на единый эволюционный путь развития, совершенный путем уничтожения социалистического устройства… Ну, отчего вы решили – что эволюция нашей мировой цивилизации – это единая широкая дорога?

Откуда мы знаем, что было бы сейчас с цивилизацией инков и ацтеков, не уничтожь ее европейцы в 15-м веке?

А какую культуру в итоге дали бы африканские самобытные цивилизации – вспомним один только Суданский султанат? Все африканские культуры были уничтожены теми же европейцами.

Вот она – единая эволюционная дорога европейцев!

А ведь мировая эволюция могла состоять из множества дорожек, причем совершенно разных! Я мог бы приводить вам примеры, что и Россия даже после Петра 1-го, который, как известно, старался соединить развитие России с развитием передовых стран Европы, все-таки развивалась по-своему.

Но я обо всем этом – писал. Вон у вас под рукой мои книжки…

Кстати, в мою пользу некоторым образом высказалось значительно число россиян. Вы ведь знаете, что недавно подведен итог всенародного голосования конкурса «Имя России – символ России»? Как вы ни старались своего реформатора Столыпина Петра Аркадьевича протащить на первое место… Не удалось! Я вам вообще-то поражаюсь! Это же был неудачник, который ничего не добился!

Если вам был нужен человек, который многого добился в стремлении перевести Россию на путь развития рыночных отношений – взяли бы его предшественника – Витте!

Правда, Витте не изрекал таких красивых фраз, как Столыпин, заявивший во время заседания Думы депутатам-большевикам: «Вам нужны великие потрясения, а нам нужна великая Россия!» Красиво, не спорю!

А вот рядовой россиянин подошел к проблеме определения символа России прагматически. И отдал пальму первенства Александру Невскому. А третье и пятое места – Сталину и Ленину.

И вот интересно – до голосования телевидение с ума сходило, все муссировала тему «Символа России». А когда голосование дало такие результаты – как отрезало! Тема, как говорится, снята.

Еще бы – результат-то голосования оказался неожиданным и совершенно нежелательным…

Кудрявцев налил себе рюмку, выпил коньяк и сказал:

– Народ – это быдло…

– А народ у политиков всех времен всегда был быдлом, – парировал я. – Вопрос не в том, как называть народ, а в том, что власть делает для каждого конкретного представителя этого быдла.

Посмотрите, что делает власть сейчас, вспомните, что делалось еще десяток лет назад. И, как говорит какая-то реклама, «почувствуйте разницу!»

Насколько помнится мне теперь, на этом и закончилась наша дискуссия. Впрочем, какая дискуссия – так, обменялись мнениями…

На следующий день я привез Ваню в клуб «Фудзияма».

– Посидите пока, полистайте спортивные журналы, – предложил мне Римори-сан. – А мы с Ваней познакомимся с клубом, походим, посмотрим. А может быть, Ваня не захочет заниматься у нас.

Они ушли, а я думал, насколько мудр японец. С самого начала он исключил принуждение как метод взаимоотношений с будущим учеником.

Когда они вернулись, у мальчугана горели глаза, лицо раскраснелось.

– Папа, я хочу тоже так научиться!

Судя по всему, Римори-сан показал ему тренировку своих учеников. Ну, а какой мальчишка не захочет «тоже, как эти ребята»!

Я дал Ване книжку, он тут же углубился в нее, а мы вышли в коридор.

– Я возьмусь за воспитание и обучение вашего мальчика, – сказал Римори-сан. – Занятия – три раза в неделю, приходите с утра. Но стоить это будет дорого.

– Римори-сан, – перебил я его. – Оплачивать ваши услуги будет господин Кудрявцев… – Я достал листок с банковскими реквизитами, которые накануне написал мне Юрий Борисович. – Все счета направляйте ему.

– Так этот мальчик… – начал японец.

– Племянник Кудрявцева, – закончил я.

Какого именно Кудрявцева – говорить не стоило – в России был один господин Кудрявцев, и вся Россия знала его.

– Что ж, я обдумаю индивидуальную программу занятий. Ваша задача будет следующей – как можно чаще водите Ваню в лес, в парк, на речку. Вы должны постоянно изучать с ним жизнь природы – наблюдайте буквально все! Как копошатся на земле насекомые, как сидят на цветках бабочки, какая жизнь в водах реки и на ее поверхности…

Научите его понимать деревья, кустарники, каждую травинку. Как они живут? Чем они живут? Для чего они живут?

Мы с вами будем учить мальчика видеть и понимать окружающий мир: я – теоретически, а вы – практически. И помните – ни я, ни школьные учителя или няни никогда не будут главными авторитетами для ребенка. Всегда и во все времена такими авторитетами были и будут только родители.

Сможете вы сделать то, что я сказал?

Я кивнул. Я действительно мог это сделать. Но после вчерашнего разговора с Кудрявцевым у меня появились некоторые вопросы.

– Римори-сан, мне хотелось бы уточнить относительно философии добра. Восточные философии – созерцательны в своей основе, в сравнении с нашими учениями они кажется как-бы инертными.

Но вот вчера один человек справедливо заметил, что в жизни ваши соотечественники – люди очень жесткие, и даже – жестокие. Какое уж там добро!

Когда Римори Куросава улыбался (я заметил еще прошлый раз), лицо его напоминало сморщенное яблоко, а щелочки глаз совершенно скрывались на лице. Тем не менее улыбка его казалось при всем при том приятной.

– Матрица знаний, которая накладывается на наш ум, в сочетании с нашим менталитетом, нашими обычаями, жизненным укладом и опытом дают совершенно иной результат, чем у вас. Поэтому следование нашей философии европейцем совершенно иное.

Не беспокойтесь за мальчика – если что-то, по вашему мнению будет не так, как мы с вами думаем, это сразу же проявится – он слишком мал, чтобы притворяться. Доверьтесь мне!

Ну, а что мне еще оставалось?

Но вот как быть с Женей?

Глава 15-я

Хочется сделать одну оговорку. Может показаться, что воспоминания мои выглядят какими-то «рваными», не всегда связанными друг с другом, события – одни описанные детально, о других лишь упоминается вскользь.

Все дело в том, что в моем периоде жизни в Москве произойдет нечто, о чем я еще буду говорить, и говорить подробно. Это нечто заставит меня долгие годы стараться забыть все, что происходило со мной течение многих лет в Москве.

И, забегая вперед, скажу – в какой-то степени мне это удалось.

Поэтому многое я просто забыл. Ну, а кое-чему просто не придаю значения. Но вот наши взаимоотношения с Женей того периода времени я помню хорошо, и на них стоит остановиться подробнее.

Чтобы было понятно все дальнейшее.

Начиная рассказ о взаимоотношениях с Евгенией, хочется отметить, что и она, и я пытались их наладить. Но – все-таки, мы были люди разного круга.

Наверное, именно поэтому у нас ничего не получалось. В первую очередь – поэтому, я считаю.

Естественно, жизнь нашей семьи состояла не только из целенаправленного ежедневного воспитания Вани. Женя находилась в своем университете первую половину дня, вторую – обычно дома.

И, конечно, у нас возникали периоды, называемые досугом, который каждый проводит по своему.

В и х круге это называется «светская жизнь».

Они общаются друг с другом, посещают одни и те же места досуга – клубы, концерты…

Я не помню сейчас, как Жене удалось обходиться без законного мужа позже, но поначалу мы попытались влиться в эту светскую жизнь вместе.

И сразу же проявилось различие наших вкусов.

Помнится, она повела меня на концерт камерной музыки. Приехал какой-то знаменитый оркестр – то ли из Англии, то ли из Австрии – в памяти осталась лишь первая буква названия страны.

Зал был полон, публика, как я быстро понял, была иного круга, нежели тот, в котором прошла вся моя предыдущая жизнь.

Когда зазвучали первые звуки оркестра, все обратились во внимание, я также честно попытался «раствориться» в звучании скрипок и виолончелей…

Мне удалось лишь притвориться. Ну, не любил я ни классической музыки, ни оперы, ни балета…

Одним словом, «из плебеев мы, из них, родимых»…

Но мне удалось сделать вид, что концерт мне нравится.

Через какое-то время Женя потащила меня вечером в свой пен-клуб.

У этих уфологов и экстрасенсов был еще и свой клуб!

Расскажу лишь то, что мне запомнилось.

Они все целовались друг с другом, обменивались какими-то репликами, что-то обсуждали, но я никак не мог понять, о чем они говорят. Что означает, скажем такое: «Кривая Римера на местности разве не говорит о том, что ждать следует именно в этом районе, и не позднее, чем следующим летом».

Или: «Степень трансцендентальности явлений измеряется вовсе не силой их воздействия, а степенью отличия от явлений подобного ряда»…

Когда же я услышал фразу Жени: «Жить вообще следует только в атмосфере необычности и незаурядности», сказанную ей какой-то странным образом накрашенной и одетой во все черное девице, у меня голова пошла кругом.

Я перестал вообще что-либо понимать.

Потом все расселись за столики, на эстраде приглушили свет, и сначала какие-то неряшливо одетые юноши и девушки, сменяя друг друга, читали стихи, которые, как мне показались, могли родиться лишь в нездоровом сознании и свихнутом набекрень мозгу.

Музыка, которая загремела с эстрады после этого, моментально вызвала у меня головную боль. Что касается меню… Я не помню, что они там заказывали и ели, помню лишь, что когда мы вернулись поздно ночью домой, я тут же направился к холодильнику.

Возбужденная общением с единомышленниками Женя потребовала интимной близости. А я – потребовал нормальной еды.

И мы впервые поссорились. И в этот свой пен-клуб отныне она ходила одна.

Зато когда ее пригласили на тусовку (странное, казалось бы, слово, но после этого мероприятия я понял, что такие встречи определение «тусовка» отражает абсолютно точно), где должны были быть известные актеры, поп-звезды и прочие представители шоу-предпринимательства, она вновь потащила меня с собой.

И что же? Да, я увидел множество лиц, знакомых мне по телеэкрану, я услышал их голоса. Но…

Сначала все рассаживались за столики, потом принялись ходить между ними, обниматься и целоваться, тем временем с подиума-эстрады пели такие-же, как они, звезды…

Но ничего не было слышно – они старались перекричать друг друга.

Они именно тусовались… Как колода карт. А потом часть их перепилась, и вот уже то тут, то там начали скандалить, завершая разборки снаружи, то тут, то там раздавался женский визг. На моих глазах известная поп-звезда вцепилась в волосы другой не менее известной певице…

В общем – все было бы смешно, коль не было б столь грустно…

Мы с Женей какое-то время были вместе, потом она азартно ринулась в эту всеобщую толчею и потерялась в ней.

И я долго не мог я разыскать…

Решив показать Жене, что существует и другой мир, где досуг проводят не в пример столь азартно, я пробежался по телефонному справочнику, нашел кафе, где эту неделю выступала Вика Цыганова, и пригласил Женю на ужин в кафе шансона под названием «Акара».

Я был уверен, что песни Вики, которые по большей части были пронзительными или печальными, не оставит равнодушной Женю.

Творчество Цыгановой, насколько я знал, нравилось почти всем женщинам.

Предварительно я позвонил в кафе, убедился, что Вика Цыганова действительно выступает этим вечером, и заказал столик.

Евгения поморщилась, но пошла.

Да, публика была одета здесь просто – в основном, свитера на женщинах, мужчины – в куртках и пиджаках, кое-кто – кожаных.

Но никто не шумел, хотя и подпевали певице, меню было скромным, но поесть было можно.

Весь вечер Женя не скрывала своего презрения – она свысока посматривала и на эстраду, и на окружающих.

Конечно, это не могло остаться незамеченным.

Когда на нас стали обращать внимание – я увел ее.

Следующий совместный выход в свет состоялся, как я помню, не скоро после этого – через несколько месяцев. Был день рождения ее подруги, его отмечали в дорогом ресторане. И мероприятие мало чем отличалось от тусовки, на которой мы с ней уже были один раз.

Вдобавок я обнаружил весьма неприятное для себя обстоятельство – Евгения избегала представлять меня в качестве своего мужа, и, сразу по приходе, постаралась затеряться в толпе. Я же, не имея здесь знакомых, просто вынужден был отойти в сторонку, и скоро понял, что собравшаяся элита принимает меня за обслугу.

Говоря проще, они проходили мимо, скользили по мне взглядом и – как бы не видели меня. Как не замечали официантов и прочий обслуживающий персонал.

Честно говоря – сначала я взбесился.

Вы не подумайте – к тому времени у меня был уже соответствующий гардероб, так что на мне были надеты не джинсы, а пиджачная пара, купленная в фирменном магазине. А на ногах – туфли стоимостью уж не помню сколько сотен евро.

И галстук подобран в тон рубашке, а сама рубашка – по мне, так просто-напросто умопомрачительной стоимости…

Бесполезно!

Скорее всего, они чувствовали во мне чужого, человека из низшего слоя.

Так что разлад между нами назревал…

Как говорится, «нарыв лопнул» после того, как она наотрез отказалась пойти со мной на новогодний концерт шансона «Эх, разгуляй!», который должен был состояться 29 декабря.

В какой-то степени спровоцировал скандал я, накануне отказавшись идти встречать Новый год в ее любимом пен-клубе…

Но что я делал бы целую ночь среди незнакомых и абсолютно чуждых моим интересам людей? Если и поговорить-то мне было не с кем?

– Ты не смеешь таскать меня по своим полууголовным сборищам! – кричала она. – Мне противно находиться среди этих людей!

Помнится, я что-то говорил ей, пытался приводить какие-то доводы, но она разошлась вовсю и находилась теперь в той стадии возбуждения, когда никакие разумные аргументы не действуют вообще – она просто кричала, кричала и кричала…

Я говорил спокойно, но не сдержался, когда Евгения перешла границу, назвав меня «парвеню» и человеком из толпы.

– Мы, интеллигенция!… – кричала она, но тут я прервал ее. И прервал жестко.

– Такие, как ты – не интеллигенция. Настоящие интеллигенты – представители первого поколения, и только первого! А не третьего, как всегда считали вы! Те, кто вышел из грязи, вырывался из разрушенной гражданской войной деревни, желая выучиться, стать инженером, врачом, учителем и после этого работать день и ночь, и все это – ради других, чтобы приносить людям пользу. А таких, как вы, Ленин справедливо называл говном.

Вы же постоянно копаетесь в себе и других, вы ищете смысл жизни… И этот ваш смысл на практике… Вот ты – чем занимаешься ты? Учишься тому, как гоняться за тем, чего нет? За химерами?

Какие, к черту, инопланетяне? Посмотри вокруг – разумная жизни – это рак Жизни, она уничтожает все вокруг и в итоге – себя! Никто из разумных никогда не доживет до того, чтобы научиться путешествовать меж звезд…

Потом я просто встал – и ушел в комнату к Ване. Я знал, что при мальчике Евгения скандалить не будет. Так и вышло – еще какое-то время из гостиной был слышен шум, но скоро он затих – хозяйка нашего дома успокоилась.

А я тем временем принял решение.

После этого мы проводили досуг в основном порознь. И наши отношения стали какими-то суховатыми – исчезало постепенно между нами ощущение теплоты.

Впрочем, деньги на хозяйственные и прочие нужды я еженедельно находил на прежнем месте.

И в достаточном количестве.

И традиция проводить вечера в гостиной вместе в Ваней сохранилась. Хотя обычно с мальчиком возился я, а Евгения, так сказать, «учила уроки».

Ну, что ж, а Новый год этот – мы встретили дома с Ваней и Любой – куда уехала на новогоднюю ночь Женя – я не знаю. А мы с Любой 31-го декабря, когда Ваня днем уснул, тихонько вышли из квартиры и пошли за покупками.

Сначала мы вместе выбрали в крупном магазине высочайшую искусственную елку (впрочем, она была разборной, и коробка оказалась не такой уж громоздкой), затем купили электрогирлянды, наборы елочных украшений, и все, что необходимо было для установки такой елки, которую я надумал нарядить для Вани.

Оплатив доставку на дом службой доставки магазина, мы с Любой на время разошлись, чтобы купить подарки. Мне нужна была также аптека – для моей задумки требовалось много ваты.

Встретившись через час у входа в этот же магазин, мы в продуктовом отделе купили все, что нужно было для новогоднего стола.

Нам вновь пришлось использовать службу доставки.

Когда Ваня проснулся, Люба покормила его и увела гулять. И должна была не приводить домой долго, поэтому повела его сначала на Красную площадь, на столичную новогоднюю елку, а потом – в детский досуговый центр. И мы постоянно перезванивались с ней по мобильным телефонам.

Мне предстояло все делать быстро. На все про все у меня было всего несколько часов после того, как все купленное нами было доставлено в нашу квартиру.

Я быстро растаскивал стол и стулья в гостиной, собирал и устанавливал елку, наряжал ее. Затем началось главное – я распаковал прессованные рулоны ваты, аккуратно отделял белые невесомые длинные полосы и обкладывал ватой ветви елки.

Затем растягивал над потолком нити, нанизывал на множество ниток кусочки ваты…

Я успел. Когда около восьми часов вечера Люба привела домой Ваню, все было готово.

Мальчуган был возбужденным, раскрасневшимся на морозе, но когда он, раздевшись, забежал в гостиную…

Ванечка замер на пороге, не веря свои глазам.

Он неожиданно вдруг оказался словно бы в зимнем лесу…

Посреди комнаты стояла огромная ель, вся укутанная снегом (я обложил полосками ваты, имитирующей снег, каждую веточку), сквозь который то здесь, то там поблескивали в ярком свете лампочек люстры елочные шары и другие украшения. И в комнате шел крупный новогодний снег – с натянутых под потолком нитей опускались чуть ли не до пола нитки с нанизанными кусочками ваты…

Ощущение, что ты зашел в лес во время снегопада было полным… Последний штрих я нанес, распылив перед их приходом по комнате специальный дезадорант с ароматом пихтовой хвои.

Какое-то время мальчик молчал. Потом он завизжал от восторга и бросился к елке. Он бережно касался заснеженных елочных веток, обходил огромное дерево вокруг…

А мы с Любой сидели устало на стульях, стоявших теперь у стены, ноги у нас гудели, но наша усталость компенсировалась этим безудержным восторгом ребенка, впервые видевшего т а к у ю новогоднюю елку.

Потом Люба готовила стол, под елку укладывались подарки…

Перед двенадцатью часами позвонила Женя и поздравила нас с Новым годом. А после двенадцати – позвонил Кудрявцев. Он встречал Новый год в Париже.

После того, как куранты пробили двенадцать, мы открыли шампанское, выпили с Любой по бокалу, а после этого по команде Вани на елке загорелись гирлянды.

Потом мы ели, смотрели телевизор. Уставшего Ваню мы уложили спать где-то после двух часов ночи, а сами еще посидели часок и пошли спать по своим комнатам.

Вот так я и встретил первый Новый год в Москве со своей семьей. И был это – 2000-й год…

Что до отношений с Евгенией… Именно после этой новогодней ночи мы с Женей все реже стали «засыпать в одной постели» – просыпались мы с первой нашей ночи каждый в собственной постели, в своих комнатах.

Говоря проще, наша близость, с самого начала носившая странный характер, теперь приобрела характер нерегулярных, а попросту – редких контактов.

Не могу не отметить, что ссор между нами почти не случалось – характер у Жени, в принципе, был легким, и человеком она была хорошим.

Просто понимала многие вещи по-своему, причем собственный взгляд на жизнь считала абсолютно верным.

Так, по-моему, почти всегда воспринимают жизнь люди подросткового возраста.

А Женя… Ну, что тут скажешь?

В общем, постепенно мы научились сосуществовать вместе.

Глава 16-я

Вот это все и заставило меня принять решение – целиком посвятить себя воспитанию Вани.

Целыми днями теперь я был занят.

По утрам три раза в неделю я возил Ваню в клуб «Фудзияма», и пока не менее двух часов Ваня находился в клубе, я совершал покупки – ходил на близлежащий рынок за продуктами, при необходимости – совершал все прочие покупки в окрестных магазинах.

Мы ели все свежее. И на столе обязательно были фрукты, благо, теперь в Москве можно было купить все.

Люба тем временем была дома и готовила еду на весь день.

Забрав Ваню, мы ехали с ним домой, и он всегда просил меня дать часть пакетов нести ему – помогал мне. Я даже научился во время походов на рынок и по магазинам комплектовать для него отдельный пакет – килограмма на два-три – не больше.

Позже я купил ему рюкзачок – в нем он носил спортивные принадлежности, туда же я клал ему и его часть продуктов, так что руки у него были свободными.

После обеда мы с Ваней ехали в «Прибрежный». Сначала он, как и другие дети, бегал и играл внутри огражденных площадок детского комплекса, потом мы с ним гуляли.

Начинался «момент истины» – Ваня задавал вопросы, я на них отвечал.

А пока Ваня резвился и веселился под присмотром персонала детского комплекса, я приноровился проводить время у фотографа в павильоне, где мы фотографировались во время нашего первого посещения «Прибрежного».

Зимой в павильоне почти не случалось посетителей, и фотограф Гурген Самвелович бывал свободен.

Мы пили чай и беседовали. На самые различные темы. Иногда мы даже философствовали.

Не знаю, как Гурген, а я во время этих чаепитий отдыхал.

В остальные дни, когда Ваню не нужно было водить в спортклуб, с утра с ним гуляла Люба (и тогда она делала необходимые покупки), а я занимался готовкой на кухне и подводил итоги успехов Вани, черкая лишь мне понятное в очередном блокноте.

Здесь же делались для памяти пометки обо всем, что предстояло нам с Ваней сделать.

После обеда мы с мальчиком обязательно ехали в «Прибрежный». Даже, если была вьюга или сильные морозы – в парке на этот случай дети находились в закрытых павильонах.

Первое время я старался отслеживать знакомых и друзей Вани по совместным играм в парке, но мне скоро стало ясно, что ни о каком негативном влиянии среди детей дошкольного возраста говорить не приходится – либо такового не было, либо его просто невозможно было выявить – родители должны были находиться вне сооружений детского комплекса.

За эту первую зиму мы с Ваней изучили зимний период существования природы – он узнал, куда деваются на зиму насекомые, птицы и звери и как «спит» растительный мир.

А также, почему в других местах (это результат просмотра телепередач) растительный мир не спит.

Книги Чуковского, Маршака, Ершова, Носова не просто читались, но и перечитывались.

Вечерами теперь ведь не было нужды изучать буквы и цифры – зато можно было в гостиной читать и задавать вопросы папе и маме.

Позднее подойдет очередь произведений Бианки, Житкова.

Я старался избегать книг с идеологизированными текстами. Например, Аркадия Гайдара.

Слова Римори Куросавы об изучении окружающего мира я понял буквально – как мир природных форм.

Я не хотел раньше времени вводить мальчика в тонкости взаимоотношений, царящих среди людей.

Но совершенно избегать этого не удавалось.

Однажды, когда мы гуляли по парку, Ваня спросил меня:

– Папа, а что такое справедливость?

Я не стал спрашивать, почему у него возник такой вопрос. Я вообще никогда не спрашивал его о причинах его интереса к тому или иному предмету. Спрашивает – значит, интересуется всем происходящим вокруг, и это здорово!

Но как ответить на его вопрос? Что сказать?

Если отвечать развернуто – нужно начинать с взаимоотношений людей, способов их организации, разных подходов к этим способам – например, действия по-закону, либо по-справедливости и их отличия…

Я решил пойти простым путем.

– Ваня, – сказал я, – ты ведь знаешь, что такое сделать хорошо, а что – нехорошо?

Он подумал и ответил:

– Ну. знаю.

– Вот примерно то же означает справедливость. Справедливый поступок – это хороший поступок, а несправедливый – чаще всего плохой.

Он задумался.

– Почему тогда просто не говорят – хорошо. Зачем такое слово – справедливость?

– Ваня, пойдешь в школу – будешь изучать русский язык, и там тебе объяснят, что есть слова – синонимы. Они обозначают одно и то же. Кто такой клоун – знаешь?

– Конечно! – засмеялся Ваня.

– Ну, а что обозначают слова «шут» и «паяц»?

– Я не знаю…

– А это то же самое, что клоун. Можно говорить «клоун», а можно «паяц». Или «шут».

Ваня некоторое время шел рядом со мной молча. Потом сказал:

– Все равно не понятно, зачем одно и то же называть разными словами.

Я обнял его за плечи и прижал к себе. – Просто некоторые вещи дети узнают, когда становятся взрослыми. И ты узнаешь!

Я привел этот пример, чтобы было понятно, что иногда в отношениях с Ваней возникали сложности. А не все было так гладко, как может показаться на первый взгляд.

И не все я мог ему объяснить.

На следующий день я разыскал книжный магазин, и в отделе детской книги побеседовал с товароведом.

Меня интересовал справочник таких слов, как справедливость, предназначенный для детей.

Мне смогли найти такой справочник.

Тогда я внимательно изучил полки со справочной литературой для детей.

Именно после этого в нашем доме стали появляться различные детские энциклопедии. Забегая вперед, скажу, что Ваня быстро полюбил их и читал и перечитывал постоянно.

А я мог, отвечая на его вопросы, вместе с ним искать ответы, копаясь в книгах.

Когда наступила весна, а потом – лето, мы проводили все время прогулок, наблюдая, как оживает земля, растительный мир, а позже – вся живность, которая имелась в парке.

Поток вопросов Вани был неиссякаем. Его интересовало все. Откуда взялись после наступления весны трава, появились насекомые, птицы…

Я отвечал на его вопросы. И меня радовало, что вернувшись домой с прогулки, Ваня бежал не к телевизору, а к книжной полке, находил энциклопедии и сверял все увиденное в парке со справочными текстами и рисунками книг…

Он быстро взрослел (энциклопедии для старшеклассников он пытался читать уже во 2-ом классе), но меня стало удивлять, что поток его вопросов быстро иссякает.

Нет, не то, чтобы он перестал спрашивать меня вообще, просто делал это гораздо реже, и вопросы его становились какими-то слишком уж сложными для ребенка его возраста.

А когда через пару-тройку лет Ваня вообще почти перестал задавать вопросы, я за разъяснениями обратился к Римори-сану.

Улыбаясь, японец спросил меня:

– Когда мальчик задает вопрос, что делаете вы?

Я какое-то время недоумевал, а потом ответил:

– Ну, как что? Нахожу ответ и говорю его!

– То есть вы отвечаете на вопрос. А я не отвечаю, я подсказываю ему путь, способ, как самому найти ответ! Мальчик накапливает опыт, и учится не спрашивать, а самому искать – и находить ответы. Другими словами, он получает ответы на свои вопросы, самостоятельно изучая и познавая мир.

Это – часть нашей философии!

С Кудрявцевым мы встречались редко – у него началась очередная структурная перестройка отрасли – результат ее мы тут же ощутили на себе, так как резко выросла стоимость электроэнергии. В общем, особо часто дискутировать ему с мной стало некогда.

Впрочем, одну встречу я с ним запомнил. В тот раз он передал мне список школ, а после, когда мы сидели на кухне, он затронул вопрос об уравниловке во времена социализма.

Это было как раз после того, как Ваня задал мне вопрос о справедливости. Поэтому и разговор с Кудрявцевым запал в память.

– Если бы сохранилась уравниловка, социализм и сейчас бы существовал, а мы бы гнили в серости… – говорил мне он.

– Если бы не было уравниловки – социализм вообще бы не появился на свет, – возражал я ему. – Равенство и справедливость понимались при социализме как категории абсолютные.

– Раз равенство и все блага делятся по справедливости, то примерно одинаково должны были жить и убогие, и здоровые, талантливые… – продолжал я. – А вот равенство не было величиной абсолютной – профессор получал гораздо больше доцента.

Народный артист – больше молодого актера, только что пришедшего в театр. А шофер-водитель 3-го класса получал денег меньше, чем шофер 2-го и тем более – 1-го класса.

Кудрявцев начинал злиться.

– Я говорю о том, что талантливые и энергичные люди не могли иметь достойный их уровень жизни!

– И не могли иметь! Шукшина перечитайте – у него есть повесть «Энергичные люди». При социализме уравниловка – необходимый элемент повседневной практики жизни.

Вы сейчас понимаете равенство как возможность разделения людей на богатых и бедных – в зависимости от способностей, личных качеств и тому подобного.

А при социализме равенство понималось буквально – не равенство возможностей для обирания одних – другими, а равенство всех в уровне жизни, уровне материального благополучия…

Такой вот бесплодный спор.

Именно этим вечером, уходя, Кудрявцев передал мне список школ и спросил:

– Вы все еще на трамваях ездите и на метро? Давайте я вам куплю приличную машину!

Я отказался, аргументируя это так: – Жить нужно, преодолевая трудности. Научиться жить комфортно – легко, научиться жить трудно…

– Невозможно! – докончил по-своему мою мысль Кудрявцев. – Ну пускай машина стоит возле подъезда, коли не хотите ей пользоваться!

– Не-ет! – парировал я. – Если машина будет стоять у дома – нам обязательно захочется ее открыть и посидеть в ней. Потом – попробовать завести ее. И не успеем оглянуться – как начнем ездить на ней, а когда она сломается – переживать и не знать – ну что же нам делать-то! Ах! Машина сломалась!

То есть мы просто-напросто разучимся ходить пешком!

Кудрявцев засмеялся.

– Вы, Виктор Петрович, все свое гнете… Ладно, не хотите – как хотите. Я уверен, что в школе Ваню научат действительно нужным вещам.

Из этого периода времени мне запомнилась еще один разговор на философскую тему – с фотографом Гургеном Самвеловичем.

Я сидел, прихлебывая чай, а Гурген, сворачивая газету, заметил:

– Ни в чем нет порядка! Вчера собрался посмотреть телепередачу – не смог! Заменили на что-то другое!

– Что вы хотите, Гурген – капитализм!

– При чем здесь капитализм, Виктор? – заволновался армянин. – Миллионы людей ждали передачу – и не посмотрели! Это что, только при капитализме бывает?

Я улыбнулся, и спросил его:

– Гурген, вспомните времена СССР. Могло тогда быть такое?

Он подумал, потом отрицательно покачал головой.

– Вот! – сказал ему я. – При социализме деньги телестудии давало государство. И требовало взамен порядка.

А сейчас, если кто-то даст денег телеканалу и попросит нарушить порядок телевещания – программу передач изменят. Без объявления об этом! И никого не волнуют ваши миллионы телезрителей. Скушают новый порядок телепередач – и ничего не сделают! Потому, что сейчас – капитализм.

А при капитализме не порядок важнее всего, а выгода! Прибыль, деньги! Вот так-то!

– А-а-а! – Гурген Самвелович махнул рукой, отхлебнул из чашки остывшего чая и вновь развернул газету.

А на следующий день я начал изучать школы, которые вошли в список Кудрявцева.

И все свободное время посвятил этому. Ведь через год Ване предстояло идти в 1-й класс…

Глава 17-я

Прошло три года.

Женя закончила свой университет и, сдав выпускные экзамены, получила диплом. Она тут же отправилась в экспедицию – искать и описывать что-то там связанное с НЛО.

Предварительно отпраздновав свой день рождения – ей исполнилось 28 лет.

Стояло лето. Ваня закончил 1-й класс, и весь июнь мы ежедневно гуляли с ним в «Прибрежном». Иногда, вооружившись лупами и запасами бутербродов, все втроем мы ездили на электричке за город, где целый день бродили по лесу, знакомясь с жизнью его обитателей… И тогда Женя на время становилась другой – более мягкой и внимательной к нам с сыном.

Школа, в которой учился Ваня, называлась «2-ой Московская общеобразовательной бизнес-школой», и не была частной, как может кому-то показаться. Если судить по названию.

История о том, как Ваня в прошлом году был отдан в эту школу, заслуживает подробного рассказа.

Когда я знакомился сначала со списком школ, переданным мне Юрием Борисовичем Кудрявцевым, а затем гораздо более досконально – с самими школами: преподавателями, работающими в школах, контингентом детей, обучающихся в них, мне пришлось вспомнить свои прошлые навыки, которые давным-давно мне не требовались. Я имею ввиду навыки офицера милиции, занимающегося расследованиями правонарушений.

Поскольку я работал в милицейской структуре под названием «собственная безопасность», то волей-неволей овладел способами работать очень деликатно, ю в е л и р н о – это на телеэкранах наша служба показана как состоящая из изуверов и придурков, а в жизни все было наоборот: объектом нашего внимания почти всегда были наши коллеги – офицеры и обыкновенные патрульные; однако весьма часто и обвинения в их адрес оказывались необоснованными, и даже подозрения – либо высосанными из пальца излишне бдительными начальниками, либо, наоборот, этими же начальниками тщательно продуманными и имеющими цель убрать мешающего им честного работника.

Поэтому мы, офицеры внутренней безопасности, должны были стараться не трамвировать подозреваемых, относиться к ним бережно, а значит – проверять все подозрения в отношении офицеров милиции так, чтобы сами офицеры и не подозревали, что их проверяют… Другое дело, если подозрения подтверждались… Но сейчас разговор не об этом.

Я хочу сказать, что беседуя с многочисленными людьми – родителями учащихся школ, преподавателями этих школ, я не должен был заронить и тени подозрения, что занимаюсь проверкой – ведь вполне могло оказаться, что Ваня окажется в таком классе, когда на родительских собраниях мне придется сталкиваться нос к носу с людьми, с которыми уже раньше я сталкивался в ходе знакомства со школами.

Кому-то покажется странным все вышесказанное. Господи, да все родители стараются узнать о школе, в которую отдают своих чад, побольше.

Все это так.

Но я прошу учесть два обстоятельства. Во-первых, у меня были очень необычные требования к школе, которую я искал, и вопросы я задавал необычные. А во-вторых, не забывайте, чьим близким родственником был Ваня. И поверьте, заполучить такого ученика рад был бы директор любой школы…

Но вернемся к результатам моих расспросов. Я быстро запутался – родители ответить исчерпывающе на мои расспросы не могли, а если верить педагогам, то все школы были прекрасными, готовили своих воспитанников к жизни на основе самых передовых педагогических методик, а преподавание всех учебных дисциплин было на такой высоте, что…

И я решил обратиться к Ионе Самуиловичу Штильмарку, чью визитку я хранил, но чьми услугами после той, первой консультации я так больше ни разу и не воспользовался.

Профессор Штильмарк сразу же после моего телефонного звонка пригласил меня к себе.

Оказывается, его очень интересовали успехи в воспитании Вани.

Все вполне объяснимо – все-таки, племянник Кудрявцева…

Он выспросил меня обо всем – воспользовался ли я его советами, каковы успехи Вани в спорте, как мальчик осваивает чтение, счет.

Когда он узнал, что Ваня больше всего любит читать и перечитывать детские энциклопедии, и что мы так и не купили мальчику компьютер, потому что сам ребенок интереса к этой машине не проявляет, он довольно потер руки.

– Прекрасно, прекрасно, – приговаривал он.

И только вызнав все, что его интересовало, он спросил:

– Ну, что же у вас за вопросы ко мне?

Я, как мог, объяснил свои трудности.

– Как вы и советовали, мы начали подбирать школу. Но вот как именно ее подбирать – я, признаться, не знаю… Вот список школ, из которой мы собираемся выбрать наиболее подходящую для Вани. Но результаты моих изысканий нулевые – они, вроде бы, все одинаково хороши…

Иона Самуилович тонко улыбнулся и сказал:

– Да нет, они все разные. Просто вы ведь – не специалист в педагогике, и не знаете, что именно нужно спрашивать.

Вот вам совет – приходя к завучу или директору школы, везде задавайте два вопроса: «Кого именно готовит ваша школа?» и «Какими должны быть ваши выпускники?»

Что, какие-то неуклюжие вопросы? Это вам так кажется. А вот когда вы получите в каждой школе по два ответа и посидите над ними, в д у м а е т е с ь, вам и самому станет ясно, какая школа вам подходит больше всего. А если не поймете – добро пожаловать опять ко мне!

Вот в результате этого совета я (с одобрения Кудрявцева) и выбрал школу, еще раз убедившись в мудрой истине – всегда и во всем советуйтесь с профессионалом. Именно они – лучшие консультанты и помощники.

Директор «2-й Московской общеобразовательной бизнес-школы» на первый вопрос ответил так: «Мы воспитываем самых обычных порядочных ребят, подготовленных к поступлению в любое высшее учебное заведение страны».

И уточнил, что несколько глубже остальных (но ни в коем случае не в ущерб им!) изучаются дисциплины, которыми сейчас должен владеть, поскольку это и модно, и востребовано, любой выпускник средней общеобразовательной школы – это знание компьютера и основ маркетинга.

На второй вопрос был дан следующий ответ: «Не только знающими учебные дисциплины ребятами, но и тонко чувствующими мир людьми». И опять уточнил – в нашей школе функционирует целая система: драматический кружок и кружок художественного чтения, кружки хорового и сольного пения, музыкальный и художественный кружки. И множество других.

– Мы стараемся, чтобы духовное развитие было обеспечено в полном объеме и, уверен, сумели создать для этого все условия, – говорил мне он. – Правда, кружки работают на платной основе – чтобы была возможность привлекать в качестве худруков не просто энтузиастов из числа родителей, но и настоящих специалистов.

На мой вопрос «А почему тогда ваша школа называется именно бизнес-школой», директор рассмеялся.

– Но ведь нам нужно ежегодно набирать достаточное количество учащихся, – ответил он. – Мы трижды меняли название, пока не поняли, что без приставки «бизнес» мы в наше время достаточного интереса к себе у мам и пап не вызовем…

Профессор Штильмарк, к которому я не поленился обратиться еще раз, так же выбрал эту школу.

Это была наша последняя встреча с ним. И как раз во время нее Иона Самуилович сказал мне, что встречался по делам с Римори-саном, по ходу беседы спросил о Ване, и тот сказал, что у Вани – философский склад ума и что из мальчика может получиться не только прекрасный спортсмен и прекрасно знающий учебные предметы ученик, но и тонко чувствующий мир человек.

– И знаете, Виктор Петрович, он высоко ценит вас, как отца. Он говорит, что вы – непререкаемый авторитет для мальчика и что ребенку очень повезло, что у него такой папа…

Не скрою, мне было лестно услышать о себе такое…

И поэтому я не жалел времени на то, чтобы лишний раз вместе с Ваней пройтись по лесу или парку и старался как можно полнее удовлетворять любопытство ребенка.

Но я уже упоминал выше – с годами он все более учился самостоятельно находить ответы на все вопросы…

Я не упоминал до сих пор еще одного обстоятельства, которое долгое время раздражало меня.

Впервые на соревнованиях по айкидо этим летом люди Кудрявцева открыто проявили себя. Они сидели поодаль от меня и смотрели, как мальчики демонстрировали в схватках друг с другом все то, чему они научились в спортивной школе.

Это были первые открытые соревнования, в которых участвовал Ваня.

Он занял четвертое место, и мне понравилось, как он работал на «татами» – четко, резко, но вдумчиво. Да-да, в японских единоборствах лишь непосвященным кажется, что все решают навыки и умения – на самом деле все решает расчет. Тот, кто научился быстро думать и мгновенно просчитывать все варианты – всегда в итоге победит сильного, тренированного, но туго думающего противника.

Говоря, что Ваня дрался в д у м ч и в о, я и имел в виду – дрался расчетливо. Ну, а что занял лишь четвертое место – не страшно. Подвела техника боя, да ведь и я, когда отдавал Ваню в руки Римори-сана, делал упор на общее развитие ребенка, а не на воспитание из него отличного спортсмена.

Но я хотел сказать не об этом. Просто все эти годы я ощущал периодически, что нахожусь под плотным наблюдением. Мой опыт и знания, когда-то полученные в Академии МВД, позволили довольно быстро определить – следят за мной одни и те же люди, причем именно просто следят.

Наблюдают, когда и что я делаю. И докладывают хозяину.

Однажды я прямо спросил Кудрявцева – его ли люди следят за мной.

После того, как Юрий Борисыч не стал отрицать этого, ответив, что я воспитываю не просто его единственного племянника, но и будущего наследника, я просто перестал обращать внимание на такую вот опеку.

Но никогда о ней не забывал.

Сейчас я говорю обо все этом потому, что впервые открыто поприсутствовав рядом со мной на соревнованиях в спортклубе «Фудзияма», люди Кудрявцева исчезли и более их поблизости от себя я не ощущал.

И я понял, что Кудрявцев п о в е р и л.

Понял, что я отношусь к мальчику как к собственному сыну и отказался от ненужной поэтому опеки.

Хотя – не совсем. Школа, в которой обучался Ваня, находилась на окраине Москвы, и я был вынужден согласиться с тем, что на занятия в школу мальчика отвозили и привозили обратно на машине люди Кудрявцева.

Но в наших прогулках с Ваней мы теперь были одни. Ну, не считая, конечно, других детей и их родителей.

Ваня по-прежнему любил иногда общаться со сверстниками на детских площадках в «Прибрежном», и я был рад этому – ну, раз он пока не обзавелся друзьями в школе (а дворовых приятелей у него и не могло «образоваться» в силу специфического образа жизни мальчика – вокруг таких домов, как наш, царили тишина и покой), то пусть хотя бы здесь имеет приятелей по играм.

А я по-прежнему заходил в фотопавильон и если фотограф Гурген был свободен – я беседовал с ним.

Гурген Самвелович для меня олицетворял народную мудрость – он интересовался окружающим миром в тех рамках, в которых этот мир интересен для каждого рядового обывателя, но армянин был мудр, и, как говорил Козьма Прутков, всегда «зрил в корень».

Сегодня, например, он, наливая мне чай, изрек:

– Слушай, почему нам телевидение говорит «Мы верим этому» перед сериалом, который показывает бандитов, безнаказанно все делающим, как будто это они – власть в стране? Мы должны этому верить?

Я улыбнулся.

Гурген, по обыкновения, затронул проблему, о которой можно было говорить много и долго. И проблему вовсе не такую простую, как кажется на первый взгляд.

– Гурген, – начал я. – У нас время есть? Вы ведь начинаете длинный разговор!

– Вы, Виктор, просто скажите мне, почему мы должны верить тому, что нам телевизор показывает. А время у нас с вами есть – вы пенсионер, я – пенсионер… Куда нам с вами спешить?

– Ну, хорошо. Мне кажется, нас заставляют верить во все небылицы для того, чтобы мы постепенно вообще перестали верить во что-то. В нас пытаются уничтожить все человеческое, сделать программируемыми машинами. Кому-то нужна пустота в нашем сознании.

– Но зачем?

– Для того, чтобы потом заполнить ее легендами. Пустоту в сознании наших детей, которые уже не будут помнить, как все было на самом деле при нашей с вами жизни, легко можно будет заполнить легендами о том, какими героями и великими людьми были Ельцин, Сапчак, Старовойтова, Чубайс, Гайдар… Да что там э т и! С ними все понятно. Откровенные бандиты станут героями… Ведь нас с вами уже не будет, и никто не сможет сказать правду молодым. О том, кем были кумиры их времени когда-то…

– Но Виктор, зачем они копают грязь и мажут ею действительно великих людей? Хорошо, Сталин – тиран, но они мажут грязью Жукова, да и других командиров, с которыми мы вместе выиграли войну…

– Но, видите ли, Гурген, история развития человечества – штука неоднозначная. Во времена каждого великого человека всегда было и что-то хорошее, и что-то плохое.

Ведь действительно – если кому-то нужно найти что-то хорошее в истории Древней Греции – найдут и вытащат на свет! Нужно найти что-то плохое, грязь – найдут и ее! И все будет правдой – и то, что именно древние греки изобрели основы демократического устройства общества, и то, что они же презирали труд и их великие философы рабов считали за скотину…

А в Древнем Риме – сенаторы сплошь были подонками и грязными скотами, но именно эти сенаторы принимали законы, свод которых составляет и ныне основной учебный предмет юридических факультетов университетов всего мира под названием «римское право»…

Но вот это обстоятельство, то есть двойственность нашего исторического развития как-то не интересует современные средства массовой информации, об этом, в частности, если и упоминает телевидение, то редко и как-то глухо…

Вот такие примерно проблемы мы и обсуждали с Гургеном Самвеловичем, мудрым армянином-фотографом, пока Ваня резвился и общался со сверстниками…

А вообще мы жили тихо и скромно – мы не ездили на Канары или Багамы, не покупали дорогих вещей, правда, питались очень хорошими продуктами. Хотя Женя, например, была весьма состоятельной девушкой – скажем, на последнем дне ее рождения и в честь окончания Евгенией университета, Кудрявцев подарил сестре три процента акций АО РЭС.

Именно после этого дня рождения Женя вскоре и уехала в свою экспедицию. Которая будет иметь столь важные последствия для меня… Да впрочем, как станет ясно позже – и для всех нас.

Дело было так. Ваня впервые отдыхал вместе с одноклассниками в оздоровительном лагере в Подмосковье. Это был лагерь, вроде лагерей труда и отдыха советских времен – дети первую половину дня работали на полях местного крупного кооперативного сельхозобъединения – ухаживали за посадками лука, помидоров, огурцов, арбузов и дынь, а после обеда – отдыхали: купались в речке, ходили по лесу – конечно, под присмотром учителей.

Сельхозобъединение взамен обеспечивало детей питанием.

Так вот, Ванечка был еще в лагере, когда его мама вернулась из своей экспедиции. Радостная, возбужденная, она сбросила рюкзак с плеча, чмокнула меня в щеку и унеслась в ванную, крикнув на бегу:

– Отнеси, пожалуйста, рюкзак ко мне! А то он уже все плечи мне оттянул!

Я поднял за лямки рюкзак – он действительно оказался тяжелым, и занеся его в Женину комнату, решил разложить ее вещи.

Не знаю, что заставило меня начать разбирать рюкзак – я никогда не заглядывал даже в сумочку Жени. А тут…

В общем, в ее белье оказалась упаковка из нескольких мужских контрацептивов, которая выпала на пол, когда я доставал стопку жениного нижнего белья.

Я взял контрацептивы, некоторое время тупо смотрел на них. Потом сунул себе в карман халата и стал аккуратно укладывать женины вещи обратно в рюкзак. Потом завязал рюкзак и вышел из ее комнаты.

Так как мы не виделись почти месяц, я решил подождать вечера – молодая женщина, вернувшись домой, должна бы соскучиться по мужьим ласкам, и, соответственно…

Вечер наступил, во время ужина Евгения увлеченно рассказывала, как они искали следы приземления НЛО, как, найдя, долго совершали замеры и описывали их, как ночами спали в палатках – «Ты знаешь, уставали страшно, с ног валились, только добредем до палаток, залезем в спальные мешки и все – спали до утра, как убитые»…

– Завтра давай съездим к Ване, – сказала она, возясь у мойки с грязной посудой. Любе на лето мы дали отпуск и она уехала домой, в Подмосковье. – Я так соскучилась по сыну!

Она, вытирая полотенцем мокрые руки, чмокнула меня в щеку (это уже сегодня во второй раз!) и, сказав:

– Пойду спать, устала – сил нет! – отправилась в свою комнату.

Где вскоре раздались звуки включенного телевизора, который работал этим вечером еще долго…

Что ж, она развязала мне руки. Если раньше все эти годы я жил «на голодном пайке» в сексуальном смысле, но терпел – ведь мы, пусть и фиктивно, были мужем и женой, и супружескую постель пусть и не так, как хотелось бы мне, однако же делили друг с другом, то теперь…

Теперь мне были понятны ее холодность в постели, ее нежелание хотя бы иногда пойти мне навстречу.

Честно говоря, я давно бы решил свою проблему, если бы не слежка людей Кудрявцева. Но теперь присмотра за мной не было. И я не раздумывал ни дня.

Уже на следующее утро я позвонил Василию, договорился с ним о встрече и отправился в гости к брату.

Глава 18-я

Перемещаясь к братцу пешком, я думал вовсе не о вчерашнем происшествии, как можно было бы подумать. Я думал о вчерашнем предложение Евгении поехать в лагерь отдыха повидаться с Ваней.

Я уже упоминал о том, что сына она любила. Но так, как любят обычные родители. У меня, например, отношение к Ване было иным.

Здесь все просто. Есть обычные мамы и папы, которые, если и занимаются воспитанием детей, имеют иную меру ответственности, нежели такие, как я.

Впрочем, есть ли где-нибудь на свете еще хотя бы один такой п а п а?

Но как бы то ни было, такие, как я, руководствуются также иными мотивациями. Во-первых, нас как бы наняли, во-вторых, нас не ослепляет родительская любовь, и в-третьих, как я уже говорил, у нас совершенно другая мера ответственности.

Так что с точки зрения получения положительного конечного результата, достижения поставленной цели, может быть, для ребенка лучше такой вот ненастоящий папа, нежели родной.

Тем более, что когда я понял, что мы с Женей – разные совершенно люди, я все эти годы не отвлекался ни на что, кроме воспитания ребенка.

Но я – живой человек. И именно поэтому собираюсь сейчас заняться личной жизнью, позабыв на время о Ване, и…

И тут я невольно рассмеялся. Как же причудлив путь нашего мышления, когда мы готовимся совершить подлость!

Ибо, даже если гадость совершила Женя, и я сейчас никто иной, как оскорбленный мужчина, подлость есть подлость!

Занятие самобичеванием пришлось прекратить, ибо я уже поднимался по лестнице на четвертый этаж, где располагалась квартира Василия.

Как обычно, брат был рад мне, мы обнялись, потом прошли в комнату, где был уже накрыт чисто мужицкий стол – стояла бутылка водки и немудреная закуска – колбаска, нарезанный соленый огурчик…

Под огурчик приняли по одной, потом второй, а после, закурив, я рассказал ему о своей проблеме. И спросил, не может ли он помочь мне – нужна женщина, не то, чтобы продающая себя за деньги, но фактически – вроде того…

– Ну, не на Тверскую же мне идти, – объяснял я ему. – И по объявлениям опасно. Васек, ты ведь понимаешь, в чьей семье я живу, мне необходимо быть очень осторожным и аккуратным…

Моя проблема разрешилась неожиданно легко. Василий лишь хмыкнул, налили «по-новой», опрокинул свою рюмку и вышел в соседнюю комнату, где у него был телефон. Я услышал, как он звонил кому-то, в свою очередь, выпил и принялся закусывать.

– Собирайся, пошли! – сказал он, вернувшись к столу и наливая по третьей. – Нас уже ждут!

На ближайшей остановке мы сели в троллейбус, проехали несколько остановок, потом долго шли дворами, пока не пришли в микрорайон, состоящий из панельных пятиэтажек, в народе именуемых «хрущевками».

В подъезде одного из домов, в который мы зашли, было неожиданно чисто, не ощущалось неприятных запахов – на подоконниках окон лестничной клетки стояли горшки с растениями – по всему, жильцы следили за порядком и благоустраивали дом, как могли.

Нужная нам квартира оказалась на третьем этаже.

Василий позвонил в дверь.

– Здесь Игнат – товарищ мой, живет, у него есть сестренка, – пояснил мне мой немногословный брат.

Дверь нам открыл крепкий рослый мужчина лет сорока пяти.

– Игнат! – сказал он, пожимая мне руку.

– Виктор! – представился я.

– Здорово, друган! – это уже было приветствие Василия.

– Давайте на кухню! – пригласил нас Игнат. – Люсьена сейчас будет!

Пока мы сидели втроем на кухне, Игнат коротко ввел нас в курс дела. Люсьена – это его двоюродная сестра Люся, которая жила в соседнем доме. Когда-то родители Игната и Люси вместе работали на турбостроительном заводе, от профкома завода получили квартиры в соседних домах. Но вот уже несколько лет, как умер последний из них – отец Игната, и теперь Люся и Игнат жили в родительских квартирах: Игнат – с женой и двумя детишками, а Люся…

– Не сложилась у нее жизнь, – только и успел сказать о своей сестре Игнат. В дверь позвонили. Раздались негромкие голоса в прихожей, потом Игнат заглянул в дверь кухни и сказал мне:

– Пошли!

После чего провел меня в одну из комнат.

Люсьена оказалась молодой женщиной лет сорока. Говорить, что она была красивой, я бы поостерегся. но привлекательной ее, бесспорно, назвать было можно – черноглазая, с чистой кожей лица, красивым рисунком полных губ. Несколько портил ее курносый нос, который совершенно не гармонировал с остальными чертами лица.

Зато волосы ее – курчавые, иссиня черные, волнами ниспадающие на прямые плечи, вызывали желание окунуться в них и замереть, вдыхая наверняка приятный запах. Она была невысокого роста, зато стройной и худощавой (тонкой кости, как иногда говорят о таких, как она).

В общем – внешне мне она понравилась. Как и то, что сразу взяла инициативу в свои руки.

– Давай знакомиться, – сказала она. – Зови меня Люсьена – я так привыкла. В нескольких словах твою проблему Игнат мне описал – и я тебе помогу.

Чтобы была понятно – вообще-то я завязываю с проституцией. Денег мне подкопить удалось – сейчас я оформляю документы на небольшой бутик – попробую торговать косметикой.

Но так уж получилось, что мужчиной для себя – как говорится – «для души», я не обзавелась. В общем – другим приятное делала, а для себя…

Когда мне Игнат о тебе сказал и попросил среди моих подруг найти тебе партнершу, которая не будет болтать, я подумала – а может, это судьба? Почему бы мне самой не попробовать?

Понимаешь, у меня тоже сексуальный темперамент необычный – я оргазм испытываю почти сразу же после контакта с мужчиной. Ну, работа меня, естественно, научила притворяться, сдерживаться и не показывать внешне своих ощущений, но может быть – мы с тобой два сапога пара? С тобой-то чего мне притворяться?

Как я тебе вообще? – Она прошлась передо мной, раскинула руки и несколько раз повернулась вокруг себя вправо, влево.

Честно говоря, я был ошарашен. Как-то не пришлось мне пользоваться платными секс-услугами, ну, не было нужды, что ли.

Нет, по телевизору, в кинофильмах и телесериалах я, конечно, видел и проституток, и их «работу», но вот самому сталкиваться вот так вот пока не приходилось.

Люсьена тем временем села на диван рядом со мной и сказала:

– Я ведь по лицу твоему сразу поняла, что ты – новичок. И решила тебя немножко ошарашить. Встряхнись, успокойся, и иди в ванную – прими душ. Я перед тем, как к вам идти, в душ дома заскочила. И не беспокойся – все будет хорошо.

Все оказалось даже лучше, чем просто хорошо.

Когда я вышел из душа и вернулся в комнату, в ней царил полумрак – Люсьена задвинула шторы на окнах, сама она лежала под простыней на разобранном диване.

Я, признаться, весьма неуверенно прилег рядом. Она откинула простыню, обняла меня одной рукой, а вторую положила мне на пах, и я сразу же почувствовал возбуждение – тело ее было прохладным, кожа – шелковистой, и от всей нее приятно пахло каким-то особенно тонким парфюмом.

Она ловко надела на мой возбужденный детородный орган тончайшую оболочку контрацептива и вмиг оказалась на мне.

Я давно не испытывал такого наслаждения – каким-то образом во время движения и нашего взаимного соединения она сжимала внешние половые губы, и это доставляла такое удовольствие, что хотелось не просто кричать – визжать от удовольствия. Почему-то именно это обстоятельство заставило меня продлить время нашего соития – нет, мне не пришлось для этого сдерживаться, все как-то получалось само собой. Просто мне показалось, что наше взаимное наслаждение длилось очень долго, причем закончили мы одновременно, дружно застонав и, откинувшись в стороны, застыли в истоме на мокрых от пота простынях.

– Ты молодец, – сказала, отдышавшись, Люсьена. – Хочешь верь, хочешь – не верь, но давно мне не было так хорошо.

Все-таки в любой области, даже такой необычной, как платная любовь, профи есть профи… В данный момент я не знал, что сказать, так как по-прежнему испытывал неловкость, а вот она легко убрала мое смущение, всего одной фразой…

– Знаешь, – она приподнялась и облокотившись на локоть, легла на бок лицом ко мне. – Я не возьму у тебя денег. И впредь платить тебе не придется, но у меня будет одно условие. Обещаешь принять его?

– Извини… – я уже пришел в себя и совершенно не испытывал смущения, хотя и лежал совершенно голый рядом с ней. – «На американку» желание не могу обещать – я все-таки как бы женат…

Она засмеялась.

– Да знаю я, что ты женат! Просто я хотела попросить тебя иногда встречаться со мной и тогда, когда этого захочется. мне А не только по твоему желанию. Ну, я имею в виду, что хотела бы, чтобы мы стали любовниками. А это ведь означает взаимное удовлетворение желаний, а не только лишь по просьбе одного кого-то, верно?

Я подумал всего несколько секунд – ну, чего я теряю?

– Я согласен. Только я уже далеко не мальчик. Если буду в состоянии…

Она засмеялась.

– Ну, чего ты прибедняешься? Сколько тебе – сорок, сорок пять?

Я промолчал. Свой истинный возраст обсуждать с ней мне не хотелось. А потому просто сказал ей, одеваясь:

– Давай попробуем.

Только связываемся по телефону через Игната. Сама не звони ни в коем случае. Пусть Игнат звонит мне и сообщает счет какого-нибудь спортивного матча. Ну, например, говорит по телефону: «Знаешь, как сыграли вчера „Рома“ и „Интер“? Три – один.» Это значит – завтра в три часа дня ты меня ждешь у себя дома.

Люсьена засмеялась.

– А если я захочу увидеть тебя сегодня?

– Тогда счет будет «три – ноль». Главное – помнить, что первое число – время, второе – день. Разберешься?

Она встала и накинула на себя простыню.

– Я, вообще-то, смышленая. Пошли в душ! Я тебя буду купать…

После был душ, потом мы объясняли Игнату схему телефонной связи, а после я побывал дома у Люси – она жила в соседней пятиэтажке, в уютной двухкомнатной квартире. Отныне мне предстояло время от времени получать здесь то, что недодавала мне Женя.

И, как выяснилось позже – не только получать, но и иногда д а в а т ь наслаждение одной жгучей брюнетке по имени Люсьена…

Выйдя из подъезда, мы с Васей, который ожидал меня на улице, болтая с Игнатом, отправились обратно. Я имею в виду – к Василию, допивать и вообще завершать наш неоконченный мужской разговор. Игнат пошел с нами – ему предстояло забирать из детского садика свою младшенькую – старшая дочь, как и мой Ваня, была в лагере отдыха, а жена – на работе.

Так что некоторое время мы шли втроем.

По дороге мы еще раз обговорили схему связи по телефону, а когда расставались, Игнат-таки не удержался и сказал:

– А ты, Витек, молодец – у сестренки-то глаза прям-таки светились…

И, захохотав, пошел своей дорогой. И не увидел, как я покраснел, а мой хамоватый братец сказал ему в спину:

– А ты думал! Знай наших!

Но, увидев мое лицо, продолжать не стал, резко сменил тему и деловито добавил:

– Давай-ка зайдем в магазин и возьмем еще один пузырек! И закуски у меня дома почти нет!

И, насвистывая, пошел вперед. Это он деликатничал, не хотел меня смущать…

С тех пор мы иногда встречались с Люсей, чаще – по моей просьбе, но иногда и она меня приглашала.

На следующий год мне пришлось совершить поездку в Барнаул – Аня подала на развод.

Я не удивился этому.

Понять ее было можно – я приезжал домой (все-таки мой настоящий дом – это не Москва), в Барнаул, все реже и реже, денег почти не высылал (А что я мог ей посылать? Часть своей пенсии?), а кроме того, истинную причину я узнал лишь по приезде домой, в Барнаул…

Аня показала мне письмо – обычную анонимку, в которой доброжелатель сообщал, что в Москве у меня есть вторая семья – молодая жена, сын…

Я ничего не стал объяснять. Зачем?

За эти годы я отвык от нее – мы виделись всего три-четыре раза… Так что, почти не разговаривая друг с другом, мы пережили процедуру развода, а после этого я выдал ей генеральную доверенность на продажу нашей квартиры.

Я попросил ее лишь об одном – купить на мое имя комнату в коммунальной квартире в центре города и желательно – с минимальным числом соседей.

И затем перевезти в эту комнату мои вещи.

Простились мы без слез. Но и без взаимных обид, надеюсь.

Дальнейшие несколько лет моя жизнь протекала только в Москве.

Наши отношения с Женей не изменились – они по-прежнему были ровными, про неприятную находку в ее вещах я так ничего ей и не сказал.

И наша интимная жизнь оставалась той же, разве что мои постельные услуги требовались Евгении все реже.

Как бы то ни было, наши отношения были, как часто говорят – интеллигентными.

Так незаметно бежало время.

Ваня перешел уже в пятый класс, он быстро взрослел, формировался, как мужчина. Сказывались регулярные занятия айкидо – теперь он ездил на занятия самостоятельно, отказавшись наотрез от автомашины с шофером.

По этому поводу произошел резкий разговор с Кудрявцевым – Юрий Борисович обвинил меня в том, что я «учу парня не тому, чему следует».

Он этим выражал свое отношение тому, что по моему совету Ваня последний год посещал школьный кружок «Все делай сам». По сути дела, это была своеобразная мастерская, обеспечивающая остальные кружки необходимым оборудованием и реквизитом. Например, именно здесь мальчики и девочки сами (конечно, под руководством мастеров-профессионалов) мастерили декорации и шили костюмы для спектаклей драматического кружка. И тому подобное.

Ребята в этом кружке учились делать своими руками все – от пошива одежды до паяния схем различных электронных приборов.

– Он отказался от автомобиля, потому что хочет быть, «как все»! – гневно упрекал меня Кудрявцев. – Объясните – зачем ему быть «как все»? Он уже «как все» работает молотком и паяльником, что дальше? Освоит специальность слесаря-сантехника?

Мне долго пришлось разъяснять Кудрявцеву, что желание мальчика ездить на занятия самостоятельно не имеют ничего общего с посещением кружка «Все делай сам». Просто Ваня вступает в подростковый этап развития. А подростковый возраст всегда предполагает некое бунтарство, отказ от контроля взрослых.

Я не убедил его до конца, я просто отсрочил этот разговор. Который неминуемо должен был иметь продолжение.

Глава 19-я

А вообще это был непростой год для меня.

Ваня вновь стал задавать вопросы, но теперь это были вопросы социальные, обществоведческие… Мальчику не хватало объяснений, которые он получал, читая тексты энциклопедий – ему было нужно живое слово авторитетного для него человека.

Одно дело – уметь задавать себе вопросы, изучая устройство окружающего нас мира (и находить на них ответы), но совсем ведь другое – правильно понимать проблемы, проистекающие из особенностей устройства человеческого общества.

На память приходят лишь два разговора с ним.

Однажды, вернувшись из школы, Ваня спросил меня:

– Пап, сегодня на уроке «Основы маркетинга и предпринимательской деятельности» Петр Петрович (это Ванин преподаватель в школе) рассказывал о естественном праве частной собственности. Что-то я не понял – причем тут е с т е с т в е н- н о с т ь права собственности? Он же говорил перед этим, что право владеть собственностью дано людям самим богом.

Тут я что-то недопонял – если наше право владеть всем – это естественное право, то есть это одно и то же, что право есть, спать, ну, и все остальное, то причем здесь бог?

Мне пришлось говорить с ним, во-первых, как со взрослым, во-вторых, честно – то есть сказать то, что думаю я сам. Без оглядки – понравится это Кудрявцеву, или не понравится.

– Давай начнем с того, что если бог создал все, в том числе нас, причем даровал единственным из всех живых существ на Земле право собственности, то создал он людей – рабами.

В том смысле, что от рождения каждый принуждаем жить по божьим заветам – а иначе тысячелетние адовы муки. Ну, и что, коль только после смерти?

Вот ты часто слышишь, что коммунисты в 20-м веке принуждали граждан СССР – заставляли каждого работать, жить только в рамкам принятых тогда норм, писаных и неписаных.

Это правда.

Но и бог ведь принуждает. Только наказание за непослушание – отложенное, на «потом, после смерти». Ты ведь с Библией знаком, мы читали кое-что с тобой, помнишь?

– Конечно! Да у нас на уроках обществознания есть факультатив – я ходил несколько раз на занятия.

– Я помню, потом тебе не понравилось – скучно!

– Скучно, папа. Да и нестыковок полно в тексте этой Библии…

– Ну, простим древним евреям – все-таки они писали ее около 2-х тысяч лет назад. Но сейчас не об этом. Помнишь библейское выражение «скорее верблюд пролезет через игольное ушко, чем богатый попадет в рай»? Это якобы сказал сам Иисус?

– Помню.

– А теперь подумай. Если он же дал право владеть собственностью, то он дал право быть богатым. Ведь в основе богатства как раз и лежит частная собственность. Да и само богатство – что оно представляет из себя? Ту же собственность!

Так что я думаю – не давал бог никаких иных прав человеку, кроме права на жизнь – и обладают этим правом все люди, как только появляются на свет.

А уж к а к о й именно будет эта жизнь – определяет для себя каждый сам.

– Ну, хорошо, пап. А как насчет справедливости – и богатства?

Как видите, Ваня задавал вопросы, на которые вот так вот, с х о д у, и не ответишь.

Я и не стал.

Отвечать сходу. Я решил подумать.

– Давай так. Закончим этот разговор чуть позже. Я подумаю, хорошо?

Через несколько дней мне приснился сон. Причем из тех, что мы видим под утро и потому хорошо помним. По крайней мере, сразу, как только проснемся.

И в данном случае это оказался «сон в руку». Или назовите его «сон в тему» – так даже будет правильнее.

Вечером я рассказал Ване этот сон – без изменений, поэтому на первый взгляд мой рассказ получался сумбурным. Но именно он и позволил мне закончить наш разговор о собственности.

Итак, во сне я каким-то образом оказался на экзамене, который сдавали ученики старенькой учительнице. Не ясно, по какому предмету был экзамен, кто сдавал, где, но это не был класс, где учился Ваня – скорее всего это были одиннадцатиклассники.

Почему-то на экзамене присутствовали и родители – они сидели позади, тогда как ученики сидели за учебными столами в передней части класса.

И вот во время экзамена учительница говорит одному из двух учеников (братьев-близнецов – один сидит перед преподавательским столом и сдает экзамен, а второй, похожий на первого, как две капли воды, пока еще готовится – сидит позади первого и пишет что-то):

– Тебе следовало бы готовиться получше. Нельзя так учиться, как вы с братом!

Неожиданно сзади подает голос второй брат:

– А нам учись – не учись, все равно ежедневно миллион капает! Как бы зарплата!

Учительница переводит взгляд на родителей. Я не запомнил из сна, какой из себя был папа – просто осталось впечатление чего-то уверенного в себе и самодостаточного, довольно улыбающегося словам сына.

Возмущенная учительница не сдерживается – встает с места и выходит из класса. За ней встают и выходят также большая часть учеников.

Но через некоторое время преподавательница возвращается – это ведь сон, и поэтому я как бы слышу мысли учительницы – нужно идти! И работать, принимать экзамен, мне ведь не «капает» каждый день по миллиону, мне нужно на что-то жить, а значит – работать…

Так что ей приходится вернуться в класс…

– А другие ученики, папа? – в глазах у Вани – неподдельный интерес и сочувствие. – Те, что тоже ушли из класса?

Я пожал плечами.

– Не знаю, сынок. Я не видел их. Это ведь сон!

– Жалко… – говорит Ваня. – Я бы – не вернулся!..

Мне хотелось улыбнуться, но делать этого я не стал. Собственно, я рассказал ему сон, чтобы ответить на его вопрос насчет справедливости и богатства.

Тот, что задал он мне несколько дней назад.

– Так вот, Ваня, ты спрашивал меня насчет справедливости и богатства.

Справедливо ли будут со временем богачами эти два молодых человека, которые ежедневно становятся богаче на один миллион, ничего не делая для этого, не желая даже учиться? Тогда как учительнице приходится переступать через себя, чтобы заработать в месяц несколько тысяч рублей…

Что ж, если право собственности – естественное право человека, то да – справедливо! Эти два оболтуса – справедливо очень богаты, а учительница бедна! Ведь получение денег от отца – нормально!

Но я думаю, что на самом деле все должно обстоять не так.

Вот если бы эти два парня своими руками выращивали деревья, а из их древесины вырезали скульптуры, которые продавали бы, и на этом богатели, а живущая по соседству учительница, деревья-то выращивать бы могла, а вот вырезать скульптуры – нет, потому что нет у нее для этого таланта! И она, естественно, была бы гораздо беднее соседей… Вот это – богатство по справедливости!

Но здесь ведь все сложнее, Ваня. Тем двоим не просто миллион в день капает – этот миллион откуда-то берется. Он у их отца ведь не возникает сам по себе? Его папа как-то добывает. А как он его добывает?

Ну, раз может сынкам по миллиону в день давать – скорее всего, он или нефть качает, или природный газ.

А по какому праву? Ведь это общий газ, как любой природный ресурс… Не только его, но и наш с тобой, и этой учительницы. Значит, каким-то образом папа захватил себе то, что должно принадлежать всем.

Так есть священное право частной собственности, или нет?

Вы понимаете, конечно, что после моего рассказа Ваня и не мог не ответить так, как ответил:

– Нет, конечно!

– Ну, тогда подведем итог. Священного права собственности нет, а частная собственность ведь имеется, верно?

– Верно!

– Значит, сами люди просто взяли – и придумали право частной собственности. Это, Ваня, мое личное мнение.

Мой сын задумался. Потом спросил:

– А что мне отвечать на уроке? На вопрос о священном праве частной собственности?

Вот тут я не сдержался и засмеялся.

– Ну, ведь придумали люди частную собственность, и считается теперь, что право на нее – священное? А зачем? А так им удобнее, людям-то… Вот и ты подумай – что лучше и удобнее – затеять спор на уроке? Или сказать, как пишут учебники и говорят тебе преподаватели…

– Пап, но ведь это будет неправда? Это же значит – соврать?

Я потрепал его по голове и сказал тоном, как можно более убедительным:

– Это – не соврать. Это значит, проявить гибкость. А такое поведение, когда говорят не то, что при этом думают, называется – проявить политический подход…

Ты ведь не будешь говорить при ответе преподавателю, что ты согласен с объяснением, данным в учебнике? Ты просто не скажешь, что ты с ним не согласен.

Это и есть гибкость, или политический подход.

Так вот завершился второй наш разговор с сыном – было это четыре, а может быть – и пять лет назад.

И такие вопросы возникали у мальчика все чаще. Просто на память мне пришли лишь два из них.

А годы тем временем текли своим чередом…

Причем текли годы – быстро. Вот уже прошло и шесть лет с той памятной случайной встречи с Евгенией и 5-летним Ваней на разделительной полосе улицы Панферова…

Примерно в это время (кажется, был март 2006 года, но определенно дело было весной, так как я собирался в очередную поездку в Славоград) состоялась наша последняя задушевная встреча с Юрием Борисовичем Кудрявцевым.

Дома никого не было – Люба ушла в магазин, Ваня был в школе, а где была Женя – я просто не помню.

А вот встреча эта с Кудрявцевым мне запомнилась хорошо. Еще и потому, что состоялась впервые в неурочное время – днем.

Как обычно, он прошел на кухню, опустошил портфель. Налил в бокалы коньяк, и сразу же «взял быка за рога»:

– Ну, и кого же ты воспитываешь из Ивана? Пролетария?

Я медленно вращал в обеих ладонях бокал, глядя на искрящуюся в нем оранжевую жидкость. Я не мог понять, какая муха укусила моего родственника – во-первых, что такое могло произойти, раз в результате он приехал ко мне разбираться? И потом по какой такой причине он вновь хамски обращался ко мне «на ты»?

– Юрий Борисович, давайте-ка по порядку… – Я решил не заостряться на форме обращения – да пусть «тыкает», коли ему так удобнее. – Что случилось?

– Я говорил вчера с Иваном. И он заявил мне, что не собирается, когда станет взрослым, заниматься бизнесом. Вот я и спрашиваю вас – вы его в пролетарии подготовили?

Я, маленькими глоточками выпив коньяк, поставил бокал на место. Взял ломтик лимона, положил в рот. Теперь мне стало ясно, почему Кудрявцев оказался среди бела дня не у себя в башне здания правления АО РЭС, а у меня на кухне.

Ну, не у меня, у сестры – какая разница?

– Давайте все же разбираться по-порядку, Юрий Борисыч. В свое время, при социализме, культивировалась любовь к физическому труду. Вы прекрасно помните то время – «любой труд почетен», и так далее… Но своих детей наши тогдашние руководители предпочитали отдавать не в профтехучилища, а в такие институты, как МГИМО или ВГИК, в крайнем случае – в ГИТИС или МГУ. Вы, кстати, что заканчивали? А ваш с Женей папа, кажется, был заместителем предисполкома Моссовета?

Кудрявцев, по обыкновению, раздул разом побелевшие ноздри – я уже упоминал, что он так злился.

– Да вы не сердитесь, не надо… – я приподнялся, взял бутылку и разлил по бокалам янтарного оттенка благородный напиток. – Выпейте и успокойтесь.

Итак, начальники во все времена всегда хотят заниматься только умственным трудом… Но ведь в природе, кроме как у людей, нет умственного труда, там, если можно так выразиться, весь труд – физический… И знаете, что я сейчас подумал? Если бы коммунистические начальники в СССР не отделились от людей физического труда, может быть, и сейчас оставались бы начальниками? В социалистическом государстве?

Все цивилизации гибли от вырождения верхушки, Юрий Борисович, и вы это – знаете! Вспомните-ка Древний Рим!

Так что в физическом труде самом по себе ничего зазорного нет – что плохого, что Ваня любит работать руками? Вы прекрасно знаете, что в его школе превалирующие дисциплины – информатика и маркетинг. И по этим предметам у Вани только отличные оценки.

Я сделал паузу. Кудрявцев уже успокоился.

И мы вместе выпили.

– Знаете, Юрий Борисович, – продолжал я, – Ваня уже давно сам выбирает, чем ему заниматься, я его ни к чему не принуждаю…

Тут он усмехнулся и неожиданно остро посмотрел мне в глаза.

– То есть ты уже все сделал… – сказал он, посасывая ломтик лимона.

Я пожал плечами.

– Я все делал открыто, – сказал ему я. – И вы не возражали.

Он вздохнул, взял в руки бутылку, подержал и поставил на стол.

– Все-таки тебя нужно было просто убить, – негромко проговорил он. – Сразу, тогда еще… Ты ведь и не скрывал, что ненавидишь таких, как я, классовой ненавистью… А я недопонял тогда, забыл, что не бывает полукоммунистов-полукапиталистов… Это я к вопросу о том, что доверил тебе воспитание Вани.

– Слушайте! – взорвался я. – Что такого сказал вам Иван? Хорошо, не хочет он становиться предпринимателем, но ведь наверняка он не говорил вам, что собирается пойти работать на завод уборщиком помещений?

– Да нет, не уборщиком. Он собирается податься в «Гринпис» – спасать планету…

– И что? – спросил его я. – Тысячи нынешних миллионеров прошли через «Гринпис», общины панков, баловались наркотиками – чего вы взбесились? Ему 11 лет, он еще сто раз поменяет свои пристрастия. Да и убеждения – тоже!

– Может и так, – Кудрявцев вздохнул и встал. – Все равно ты мне не нравишься…

И направился к выходу.

И вот тут я рассмеялся. Я смеялся и сквозь смех смог лишь проговорить ему в спину:

– А это и есть классовая ненависть! Только на этот раз – с вашей стороны по отношению ко мне!

Глава 20-я

Конечно, я знал, что рыночные отношения (а проще говорить как было принято раньше – «капитализм») пришли в Россию навсегда.

Великий греческий философ – не помню точно, кто – справедливо заметил когда-то: «Нельзя в одну реку войти дважды».

Он имел в виду процесс эволюции мира – все случается в процессе эволюции согласно вселенским законам лишь единожды. А то, что кажется нам повторением, все равно является лишь подобием ранее случившегося, и не более того.

Но и подобия случившемуся в нашей огромной стране в начале 20-го века ныне произойти не могло – некому было совершать революции…

Поэтому я, конечно, не готовил Ваню к роли бунтаря. А два разговора, которые я припомнил и описал чуть раньше, не должны ни у кого создавать впечатления, что я сознательно воспитывал Ваню в духе неприятия богатства, которое его ожидало после смерти дяди – просто так уж сложились наши эти две беседы.

По своему я любил Ваню. Да и не могло быть иначе – ведь мальчик искренне считал меня своим родным отцом, и бесспорно сам он очень любил меня.

Этому, конечно, способствовало то, что Евгения не давала сыну достаточного количества тепла, и хотя по-своему также любила мальчика, наверное, свою уфология и мифических пришельцев любила гораздо сильнее. Ну, вот таким была человеком – что же поделаешь!

Все бы ничего, но и Женя, и я вели двойную жизнь. У нее были связи с мужчинами – не хочу врать, добавив – многочисленные. Может быть – всего лишь кто-то один, близкий ей по духу и убеждениям человек.

Но я это знал, я чувствовал это. Близкие люди всегда чувствуют такие вещи – какое-то время, конечно, можно обманывать человека, живущего рядом с тобой, но всего лишь – какое-то время.

А у меня самого была Люсьена, и это тоже неоспоримый факт.

Такое положение не могло оставаться незамеченным вечно. Но пока – пока видимость благополучия сохранялась, Женя жила своей уфологией, а я – Ваней, Люсьеной и ощущением тесного братства с живыми и мертвыми друзьями и коллегами.

И вот об этом-то нужно рассказать подробнее.

Впервые в Славоград, рядом с которым когда-то находился наш химкомбинат, я приехал на ежегодную встречу ветеранов-подземников 27 апреля 1991 года.

Когда-то именно 27 апреля было запущено это предприятие.

Именно оно было крупнейшим в Сибири среди предприятий этой отрасли, и именно на Славоградском кладбище когда-то кто-то придумал хоронить первых умерших моих коллег.

Несколько позднее сама собой организовалась инициативная группа ветеранов, которая приняла решения всех наших сибиряков, работавших за Уралом, после смерти упокоивать в одном месте – а именно на Славоградском кладбище.

Кто-то подумает – а откуда мы все знали друг друга? Но наша инженерная специальность была уникальной, специалистов нашего профиля вообще было немного, и все мы кончали одно учебное заведение – в Барнауле. Кроме того, всем нам за время десятилетней работы пришлось побывать в командировках на других сибирских предприятиях – мы замещали друг друга.

А так как наша работа по степени опасности – сродни войне, наша братство мало отличалось от любого фронтового братства.

К 2000 году у нас имелась в активе тесная связь пока еще живых инженеров-подземников Минсредмаша, а в пассиве – Славоградское кладбище с многочисленными могилами. За которыми нужно было ухаживать, а главное – помогать нашим больным друзьям и их семьям материально.

Да и духовное участие чего-то стоит – это ведь важно человеку – знать, что тебя поддерживают не только родные, но и друзья.

Поэтому, до переезда в Москву, я вместе с другими перезванивался, общался, участвовал в сборе средств, и все мы, кто мог, ежегодно обязательно встречались 27 апреля в городе Славограде.

Как-то сама собой образовалась такая традиция.

Вот так я и жил уже который год – Ваней, потом к этому прибавилась Люсьена, с которой хотя нечасто, но я встречался, и именно рядом с которой пусть и всего несколько часов в неделю, но ощущал себя полноценным мужчиной.

И, конечно, я всегда помнил о своих друзьях. Помогал им, чем мог.

Нет-нет, я, конечно, по-прежнему все остающиеся непотраченными деньги из тех, что оставляла на хозяйство Евгения, клал на Ванин счет в банке, о чем делал соответствующую запись в очередном блокноте или записной книжке. Их уже накопилось в моей тумбочке множество.

Не трогал я и других денег – тех, что когда-то дала мне Женя для поездок домой, в Барнаул.

Но ведь большую часть пенсии я не тратил. И эти-то деньги ежемесячно отправлял на наш общий с друзьями счет туда, в Сибирь.

Хотя сам я и моя семья вроде бы жили теперь только в Москве…

Наверное, интересно было бы узнать, кто отправил анонимку в Барнаул моей жене Ане. Но как это узнаешь?

Не у Кудрявцева же спрашивать – он резонно спросит в ответ: «Развелся из-за анонимки? Ну, и что? Ты ведь живешь все равно постоянно в Москве, и у тебя, между прочим, свидетельство о браке с моей сестрой имеется…»

Может и унизить, сказав: «Денег твоей „бывшей“ послать не надо? Сколько тебе дать?»

Ну, а если поразмыслить – кроме Кудрявцева (нет, не лично сам, поручил, конечно, кому-то) посылать анонимку просто некому.

Евгения – человек, не способный ни на гадость, ни на интригу (ну, кроме любовной, конечно).

А коли так – то кто, кроме Кудрявцева, м о г?

Вот только зачем?

С Ваней я и так проводил каждую свободную минуту. Мальчик был очень привязан ко мне, и я просто не мог не отвечать ему тем же.

Он становился все старше, информатика и маркетинг в его школе с каждым годом преподавались на все более высоком уровне: от игр детских ребят на уроках постепенно переводили к играм взрослым. Учился Ваня отлично, он также практически не пропускал ни одного занятие в клубе «Фудзияма». Причем преуспевал и здесь – Римори-сан говорил, что Ваня успешно заканчивает второй трехгодичный этап подготовки.

Как мог, я помогал ему, стараясь заменить и мать, и отца. Впрочем, сам Ваня ведь считал меня отцом настоящим… Возможно, и справедливо.

Ведь говорят же, что настоящий отец не тот, кто «один раз молодец», а кто вырастил и воспитал…

Впрочем, до взрослого мужчины Ване предстояло расти еще долго…

Часть 2-я.

Все круги ада и рая

Глава 21-я

Все случилось, когда шел уже 2006-ой год. Познакомившись с Люсьеной, я, наверное, еще долго мог бы терпеть «завихрения» Жени, которая то и дело рвалась в экспедиции, если можно так называть выезды на два-три дня за пределы Москвы к месту очередного появления «чего-то неопознанного».

Но…

Неизбежное потому так и называется, что обязательно происходит. Рано или поздно.

Поэтому неудивительно, что однажды случилось то, что и должно было случиться.

Была весна, апрель, и я, как обычно, поехал на Алтай в Славоград, чтобы в очередной раз на местном кладбище увидеться со своими бывшими коллегами по работе, поправить памятники умершим, как-то ободрить пока еще живых – да просто положить на могилы цветы и помянуть усопших рюмкой водки.

Как я уже упоминал, это была традиция, которую почти никогда никто из нас, из оставшихся в живых после работы на сибирских химкомбинатах оборонки старался не нарушать – 27 апреля, в день, когда в далекие теперь уже 70-е годы прошлого века открылся местный химкомбинат.

На котором, в числе других, когда-то проработал почти десять лет и я.

Я всегда ездил сюда поездом. Но на этот раз отчего-то (теперь уже и не помню, почему – скорее всего уговорил кто-то лететь вместе!) решил вернуться в Москву самолетом.

И появился поэтому в прихожей квартиры номер три на два дня раньше, чем должен был.

Я прилетел утром, поэтому Ваня был в школе, а Люба, которая давно уже сменила обязанности няни маленького когда-то Ванечки на должность помощницы по хозяйству, ушла на рынок и по магазинам за продуктами.

Сначала мне показалось, что дома никого нет. Но когда я, переобувшись и сняв плащ, с сумкой в руке подошел к лестнице, ведущей на второй ярус квартиры, я услышал голоса и смех с Жениной половины.

На правах мужа я без стука открыл дверь в ее комнату, но смеялись не в самой комнате, а в ванной. Причем один из голосом был мужским.

Огорошенный этим обстоятельством, я стоял и не знал, что делать. Тем временем смех затих, и я решился – открыл дверь ванной комнаты и сразу же обнаружил двоих принимающих омовение в джакузи, правда, в странной для этого процесса позе – Евгению я видел «со спины» – то есть обнаженную тыльную часть с ягодицами, к которым примеривался с весьма недвусмысленными намерениями своим половым органом некий субъект.

Теперь я понимаю, что в дальнейшем действовал неосознанно, как и любой оскорбленный мужчина.

Но в полном соответствии с особенностями моего статуса в этой семье.

– Не помешал? – осведомился я, и под визг испуганной супруги прикрыл, выходя, дверь помывочной.

Взяв брошенную на пол сумку, я пошел к себе.

В дальнейшем я долго сидел на кровати в ступоре, и никак не мог решить, как мне поступить.

Согласитесь, мои жизненные реалии были, мягко говоря, необычными. С одной стороны, я к а к б ы в силу многолетней давности договора обязался жить в этой квартире и быть хорошим отцом Ване. Никто, как будто бы, не обещал мне супружеской верности, но ведь когда-то сама Евгения фактически сделала меня своим мужем, а не просто лишь папой маленького тогда Вани, а ее брат побеспокоился об оформлении нашего свидетельства о браке…

Это, конечно, все так. А с другой стороны…

Ну, какой мужчина стерпит подобное оскорбление? Ведь для всех окружающих мы с Женей – супружеская пара, и как окружающие относятся в таком случае к мужчинам, жены которых в открытую гуляет от них, причем ни много ни мало среди бела дня приводит мужчин к себе домой?

«Нет, придется уходить… – подумал я. – Да у меня просто нет выхода! Я же себя уважать не смогу!»

Все это время в квартире раздавались шорохи, негромкие голоса, потом входная дверь хлопнула.

И только после этого я вышел из комнаты и спустился вниз.

Евгения в халате с повязанным на мокрой голове полотенцем металась по кухне, пытаясь изобразить хлопоты по хозяйству, из чего у нее, естественно, ничего не получалось.

Я сел на стул. поставил локти на столешницу и уместив подбородок на ладони, принялся рассматривать что-то переставляющую из раковины на плиту и обратно женщину.

Я уже успокоился – согласитесь, я все же был как бы не совсем «обманутый муж», а обманутый «муж понарошку», а это вносило свои коррективы в степень моего возмущения.

– Ну, и кто у нас на этот раз? – спросил я.

Я сознательно как бы «подставлялся».

– Что ты имеешь в виду? – тут же, обернувшись ко мне, перешла она в нападение. – Что значит: «На этот раз»?

Я достал из кармана упаковку мужских контрацептивов, которую когда-то подобрал, помогая разбирать Евгении вещи после возвращения из ее первой тогда экспедиции.

Я сохранил упаковку, и сейчас принес ее с собой.

– Вот это выпало у тебя из вещей три года назад. Я тогда промолчал, хотя и понял, что у тебя не один я. Знаешь, я такие вещи чувствую не хуже любой женщины.

– Ты знаешь, кто это? Это уфолог из Новой Зеландии, И владелец журнала мод «Стил». Он приехал на конгресс, и…

– И – ошибся адресом! – ехидно сказал я. – Да вдобавок – и местом: вместо стула за столом президиума рядом с солидными учеными оказался в джакузи с мыльной водой! В компании женщины облегченного поведения!

Я хотел вывести ее из себя – и добился своего. Вы спросите – зачем? В свете того, что произойдет со мной вскоре?

А как же! Как бы то ни было, я все же был возмущенным обманутым мужем.

Найдите мне хотя бы одного мужчину, который в данной ситуации не хотел бы просто убить свою женщину – настоящая жена она ему, или нет – неважно!

Я же сумел взять себя в руки. В отличие от любого обманутого мужчины я не хотел ее убивать. Честно говоря, мне уже было ее жаль… Ведь по большому счету она была человеком, к реальной жизни мало приспособленным – эта ее вера в пришельцев и постоянные их поиски, эта ее «космическая прическа» – форма протеста, но протеста п р о т и в ч е г о? И кто у нас протестует – девочка-подросток в период становления личности?

Нет, взрослая женщина, имеющая 11-летнего сына…

– Вот кто ты такой? – между тем кричала она. – Чего ты добился? Он – яркая личность, а ты…

– Стоп! – Я встал со стула и выставив вперед руку с раскрытой ладонью, остановил этот поток в общем-то, никому не нужных слов.

Я обошел стол и подошел к Евгении. Она попятилась от меня, она понимала, конечно, всю грязь ситуации, свою незавидную роль – она, может быть, и была так и не повзрослевшей девочка-переростком, но уж никак не была дурой.

Так что, как говорится, «знала кошка, чью мясу съела…»

– Я, конечно, личность заурядная, – сказал я. – Но когда мне была добиваться известности – все эти годы я просто добросовестно старался быть хорошим отцом. Я честно выполнял взятые на себя обязательства, и ни на что другое у меня ну, никак не оставалось времени.

Только знаешь… Я всегда верил, и теперь верю, что мир держится не на ярких личностях вроде твоего брата или этого новозеландца… Он держится на миллиардах маленьких людей. Которые честно каждый на своем месте делают свое дело. Такое же небольшое, как и они сами.

Но это все – лирика. Ты скажи мне, зачем было вести его домой – что за патологическое нетерпение? И что он сделал тебе такое, чего не мог сделать я? Жень, в постели я тебе что-то недодавал? Что-то делал не так, как тебе хотелось?

И вот тут она замолчала и ярко запунцовела. Действительно, она ведь получала от меня в постели все, и т а к, как хотела, недополучал я…

Впрочем, возможно, она об этом просто не задумывалась…

– Евгения, я ведь – человек из прошлого… – говорил я, закуривая. – Реликт, как всегда считал твой брат. Ярким мне поэтому не стать. Но даже я, по-твоему – всего лишь серый человечек, как мужчина требую к себе уважения, и не позволю себя унижать.

Я ухожу, Женя. Совсем!

И я пошел вон из кухни. Выходя, я успел услышать начало ее телефонного разговора:

– Юра! Он меня бросает…

Я поднялся к себе и первое, что сделал – это внимательно проверил в ящике прикроватной тумбочки, на месте ли сберкнижка и записи расходов – блокнотов с ними уже набралось довольно много.

После этого я положил в дорожную сумку вещи на первое время – я собрался перебраться к Василию, и все остальное думал забрать позже. Ведь предстояло как-то решать вторично вопрос с документами…

Я собирался назад в Барнаул, и не мог приехать туда Крамаровым… Мне нужно было мое настоящее пенсионное удостоверение.

Я как-то не подумал тогда, что внутригосударственный паспорт у меня в Барнауле сохранился, так что восстановить пенсионное удостоверение я мог легко.

Но это все я пойму позже. Тогда же, выходя из подъезда, думал совсем не том, о чем следовало бы.

Я утратил осторожность.

Прямо возле подъезда меня и взяли. Оглушив ударом по голове…

Я же не мог знать, что сразу же после разговора с Женей, которая, естественно, причину моего ухода не сказала, разъяренный Кудрявцев вызвал к себе нескольких охранников и поручил именно Николаю, с которым я когда-то первым из окружения Кудрявцева близко познакомился в квартире Жени, «взять» меня…

– И смотри, он мне нужен живой, – сказал Николаю Юрий Борисович.

Тем самым «давая добро» этому злому на меня волчаре на любое физическое воздействие в отношении меня, кроме такого, от которого я мог умереть на месте…

Глава 22-я

Я пришел в себя внезапно, от дикой боли.

Вспомнив занятия на курсах КИП и в Академии МВД, я попытался собраться и максимально спокойно изучить и проанализировать ситуацию.

Сделать это было трудно. Дико болела правая нога, было трудно дышать от боли в грудной клетке – наверняка сломали несколько ребер…

Пульсирующими толчками болела голова, вдобавок кровь заливала глаза. Кровью и крошевом зубов был наполнен рот.

Для начала я попытался выплюнуть содержимое рта, но сил хватило лишь на то, чтобы выбросить кровяные сгустки изо рта, и густая кровавая масса поползла по подбородку вниз.

– Живой, гаденыш? – услышал я.

Я движением головы попытался стряхнуть кровь с глаз – мне это почти удалось, но толчками дико заболела голова. Пошевелил руками – они были крепко связаны.

Я поднял взгляд и в свете ярко светившей прямо над моей головой лапмочки увидел перед собой Николая с бейсбольной битой в руках. Опустил взгляд – и чуть не застонал от обиды: так вот почему так сильно болит правая нога! Она лежала на бетонном полу, как-то неестественно вывернутая и изломанная в нескольких местах.

По крайней мере, мне так показалось.

Слегка повернув голову, я попытался посмотреть назад – мне стало ясно, почему я не мог шевельнуть руками. Они были крепко связаны позади бетонной круглой тумбы. Справа была еще одна такая же тумба, и я понял, что скорее всего нахожусь в каком-то гараже или авторемонтной мастерской. Мои ягодицы неприятно холодил бетонный пол, а носом я улавливал сильный запах масел и мазута.

Итак, что мы имеем?

Я, как последний лопух, попал в руки Кудрявцева сразу же, как только вышел из дома. Задумался и отвлекся…

Черта с два они бы меня взяли среди бела дня прямо у дома на улице…

– Повезло тебе! – прохрипел я Николаю, вторично пытаясь выплюнуть сгустки изо рта. – Расслабился я.

Николай улыбнулся.

– Ну, тогда, во время нашей первой встречи, повезло тебе – я не сконцентрировался, расслабился… В этот раз – расслабился ты.

Он все-таки был настоящий профи – утолив давнюю обиду, он не злобствовал. Наоборот, отложив в сторону биту, он платком вытер мне подбородок и рот и, прижав, положил его мне на голову.

– Сейчас придет Юрий Борисыч и решит, что с тобой делать. Он велел при захвате тебя не убивать.

Не смотря на головную боль, до меня тут же дошло, почему меня так сильно изувечили. Скорее всего, приказ был сформулирован четко – только не убивать! А в остальном…

И во мне закипела злость…

Тем временем кто-то принес и поставил табурет в паре метров от меня, платок с головы убрали и чьи-то руки ловко перебинтовали мне голову – кровь никак не останавливалась и заливала мне лицо.

Потом раздались четкие мерные шаги по бетонному полу, и вскоре передо мной стоял сам председатель правления АО РЭС Ю. Б. Кудрявцев. Как всегда – одет с иголочки, начищенная обувь слепит глаза, галстук подобран в тон дорогой рубашке. Ну, и запах соответствующего мужского парфюма – правда, запах мазута перебить он не смог.

– Ну, вот… – сказал он, усаживаясь передо мной на табурет и закуривая. – Встретились не ласково. Но я тебе говорил – если посмеешь обидеть сестру…

– Я все помню, – прошепелявил я. Моя поза была унизительной – голова на уровне его ног – словно я стоял перед ним на коленях… – Вопрос только в том, кто кого обидел…

– Нет такого вопроса! – оборвал он меня. – Ты – нанятый за деньги человек, и пока ты выполнял обязанности, тебе хорошо платили и тебя терпели.

Ты думаешь, ты какую пенсию получал? Моя бухгалтерия просто рассчитала, какая тебе полагалась бы пенсия в Москве, буде ты был бы настоящим москвичом и заработал бы ее, учли все льготы… И затем ежемесячно перечисляла тебе деньги на счет в нашем же банке…

Но это – ладно. Тебе ведь жить на что-то нужно было… А где деньги, которые тебе давала Женя? И еженедельно, и разово по полмиллиона – где они?

Боль в моей голове усилилась, жутко заныла сломанная и вывернутая нога. Было тяжело дышать, да и говорить – тоже.

И еще – было противно за мелочность человека, который имел сотни миллиардов рублей. И так красиво философствовал, недавно сидя напротив меня за столом кухни.

Впрочем, разве я не предвидел возможность подобного? Не поэтому когда-то сделал первым, получив деньги от Евгении – это купил блокнот для записи расходов и завел сберкнижку в РЭСбанке на Ванино имя?

У меня затекли руки, но стоило пошевелиться – и боль пронзила все тело так, словно не было у меня тела, а был просто некий сгусток боли, раздирающей на части каждую клеточку тела…

– Поедешь к Евгении, в моей комнате в тумбочке найдешь блокноты, где все расходы указаны. Там найдете все свои деньги. И сберкнижку из своего банка найдешь – это депозитный вклад на Ваню, до его совершеннолетия. Пусть твои бухгалтеры подсчитают и сведут дебет и кредит.

Рот вновь наполнился слюной и кровью и я снова попытался сплюнуть, И у меня опять не получилось. Стоявший рядом Николай достал платок и хотел вытереть мне подбородок, но Кудрявцев не дал.

– Обойдется, – коротко сказал он, – недолго осталось…

Я попытался улыбнуться – кажется, получилась гримаса.

– Ты давай, давай – возьми пистолет и стреляй… я уже мог лишь, шепелявя, шептать. – Или ты садист – любишь, когда другие мучаются? Так ведь, господин философ, помнишь классика марксизма: «Нет человека – нет проблем?»

И я опять улыбнулся – на этот раз болью свело лицо. «Они мне что – и челюсть сломали?» – подумал я.

– Только классики марксизма и тут ошибались, – тем не менее не унимался я. – Чаще всего с убийством человека проблемы только начинаются. Вот пристрелишь меня, а завтра придет тебе в голову новая великая идея, вот только осуществить ее мог бы, к примеру, только я, а меня больше нет. Так что мне тебя жалко… Ой, как мне тебя сейчас жалко…

Я сознательно доводил до белого каления Юрия Борисовича – боль были столь сильной, что буквально переполняла меня, и хотелось только одного – уже какого-то конца.

И я своего добился.

Сказать, что Кудрявцев был разъярен – значит, не сказать ничего. Он сжал кулаки, и у него не просто изменилось лицо – оно от бешенства словно бы помертвело.

– Тебе? – прошипел он, вставая и делая шаг в мою сторону. – Тебе жалко м е н я?

Последнее, что я увидел и запомнил – несущийся мне в лицо квадратный носок его модной туфли.

Боли я не почувствовал – я просто вновь совершенно отключился.

И не приходил в сознание несколько недель. Правда, узнал я об этом значительно позднее…

Когда я пришел в себя, то увидел над собой не высокий бетонный потолок гаража со свисающей с него ярко горящей лампой, а белую гладкую поверхность, которая, после того, как мне удалось сфокусировать взгляд, оказалась потолком больничной палаты.

Об этом свидетельствовало все – беленые стены, скромные светлые шторы на окнах, медицинские аппараты рядом со мной.

Я максимально скосил взгляд – двигать шеей я не мог, так как у меня не только была очень плотно перебинтована левая половина лица, но снизу также подпирал подбородок «ошейник» – специальное приспособление, которым фиксировалась нижняя часть головы.

Точно, палата! Правда, небольшая – я увидел еще лишь две койки, но они были пустыми. Причем одна из них – аккуратно заправлена, так что по всей видимости – пустовала.

Я увидел также на тумбочках справа и слева от себя аппараты жизнеобеспечения – одни из них жужжали, другие издавали пикающие сигналы, на экранах двигались синусоиды и ломаные линии, мелькали цифры.

А прямо передо мной на сложной подвесной системе торчала вперед и вверх моя загипсованная правая нога.

Дверь палаты открылась, и в нее на костылях вошел молодой парень, который плюхнулся на одну из свободных коек.

Он бросил взгляд в мою сторону, увидел, что я смотрю на него, и сказал:

– О-о, да ты пришел в себя? Щас, погоди!

Взял в руки костыли и снова уковылял куда-то.

Вскоре палату заполнили люди в белых халатах. Меня осматривали, выслушивали, впрочем, слабость у меня была такая, что я вскоре впал в состояние прострации – нет, я был в сознании, но ничего не соображал.

Вот так и начался процесс моего выздоровления…

Когда я смог стоять у открытого окна в коридоре районной больницы, была уже почти середина июня.

Под окном доцветала сирень – весна в этом году была поздней. Впрочем, сирень у нас на Алтае – кустарник особенный. Разнообразие сортов приводит к тому, что, во-первых, когда зацветает в мае сирень, то создается впечатление какого-то многоцветья – кроме обычного, сиреневого, цвета цветут соцветия коричневатого, фиолетового оттенков, снежно-белого и желтоватого цвета…

А во-вторых, первые цветки распускаются примерно в середине мая. А последние цветут в июне. Сортов сирени – множество!

Так что я стоял, свесившись за окно и жадно вдыхал пряный запах цветущих в больничном дворе кустов.

Доставили меня в Тальменскую районную больницу, что на Алтае, недалеко от моего родного города Барнаула, в ночь на 30-е апреля. Подобрали на федеральной трассе Новосибирск – Барнаул прямо на повороте к райцентру Тальменке.

Приехавшие поутру на место происшествия работники милиции сделали вывод, что я – жертва автодорожного происшествия. Возможно, был сбит несущейся на громадной скорости автомашиной дальнобойщика – по ночам на этой трассе огромные грузовики ездили с большой скоростью.

При мне не было вещей – в больнице в кармане нашли лишь полный комплект документов: паспорт заграничного образца, пенсионное удостоверение, записную книжку с телефонами, и деньги – порядка тридцати тысяч рублей.

Почему именно такая сумма денег?

Много позже я пойму, что Кудрявцев, обставляя этот спектакль, не забыл положить мне в карман примерно ту сумму, имея которую при себе много лет назад, я познакомился в Москве с Женей и Ванечкой… Ну, а переместить меня на собственном самолете из Москвы на Алтай – для таких, как Кудрявцев, это не проблема. Такие вопросы им решались за несколько часов…

Но сейчас важно не это. Важно то, что меня смогли определить в платную палату и провести лечение на самом высоком уровне.

А согласие на платное лечение я подписал лишь теперь, то есть – задним числом.

Врачам-хирургам пришлось сделать мне несколько операций, затем я очень долго находился без сознания.

Зато теперь…

Теперь я вновь мог ходить, опираясь на трость – ногу мне спасли, но кости пришлось сращивать в трех местах, кроме того, у меня было сильно повреждено голеностопное сухожилие – стопа, когда меня привезли в больницу, была буквально вывернута.

Так что без трости теперь у меня нога подворачивалась.

Ребра и челюсть срослись без особых вредных для меня последствий, а вот лицо…

Последний удар Юрия Павловича сделал меня уродом – глубокий широкий шрам рассекал надвое лоб, бровь, проходил через левый глаз и щеку.

В результате глаз мог открываться лишь наполовину, кожа всей левой половины лица после заживления раны оказалась немного стянутой – в общем, зрелище еще то!

Хирург Яков Христофорович Берхов – сурового вида (из обрусевших немцев), но на самом деле – душа человек, как-то, в очередной раз осматривая мне лицо, сказал, что хороший пластический хирург может все это устранить (ну, или почти все!), но операция эта – очень дорогая, при ударе были повреждены кости лица, так что…

И я мысленно махнул рукой – мне было почти шестьдесят, поэтому «что мне в уродстве том?..»

Пока я еще лежал в постели, тот самый парень, сосед на костылях – Валентин, рассказал мне, что я так долго был без сознания, что все уже думали – кома. Но они все время удивлялись – я был без сознания, но в кому не впадал.

– Слышь, Петрович, – говорил мне Валя. – Они все время говорили про тебя: «Он в каком-то промежуточном состоянии»… Это чего значит?

Я мог бы ему сказать, что это значит.

Это значит, что все мои клеточки лечили себя сами. Шел постоянный процесс самовосстановления моего организма. Но на это нужно было время. Поэтому я и в сознание не приходил, но и в кому не впадал.

– Еще Яков Христофорович как-то сказал, что такой крови, как у тебя, никогда не встречал. «Я, говорит, – не могу понять – чем его клетки отличаются. Они другие, а вот в чем другие – непонятно».

Зато я после этого разговора понял, что нужно поскорее выписываться. А то ученые-медики, которые давно добирались до нас – исследовать им, видите ли, хочется благоприятные мутации, так вот, как бы они не получили такую возможность…

Раз уж я все равно попал в руки «людей в белых халатах».

Но до того, как я смог убедить врачей выписать меня, в больницу приехал из Новосибирска один из нашей пятерки – Паша Гуриянов.

Паша был немного старше меня, именно он один из нас пятерых мог угадывать будущее. Поскольку остальные трое жили далеко от нас – в Восточной Сибири и Забайкалье, то все вместе мы собирались лишь один раз в году – 27 апреля, а вот с Пашей мы до того, как я на долгие годы заделался москвичом, и перезванивались постоянно, и встречались частенько.

В Тальменке он оказался потому, что во сне увидел, что я весь забинтованный, нахожусь в больнице, а потом вдруг перед ним ясно нарисовалась вывеска – Тальменская районная больница. Тальменка – на полпути по трассе от Барнаула – до Новосибирска, и любой житель Новосибирска знает, где находится этот алтайский поселок городского типа.

Наутро Павел уже сидел за рулем своей машины, а перед обедом мы с ним, обнявшись, сидели на лавочке и беседовали.

– Ты знаешь, Вить, а ты в моих видениях постоянно появляешься… Вообще видения стали гораздо чаще, раньше месяцами спал без снов, а теперь… Правда, непонятно, какой сон – вещий, а какой – обычный, ты ведь знаешь, у меня предвидение – процесс нестабильный…

Но я уверен в одном: Витя, у тебя все круто изменится, и ты наши общие проблемы сможешь как-то решать. Я имею в виду – с деньгами для лечения наших ребят, для помощи родным…

Я криво усмехнулся – одной половиной лица. Я теперь только так и мог улыбаться – правой половиной, а левая была почти неподвижна.

– Так ведь уже все у меня круто и поменялось, не видишь, что ли…

Паша схватил меня за руку и горячо принялся убеждать:

– Не это я видел… Да, ты в какой-то комнате – и это не Москва, я по твоим рассказам представляю ту квартиру. Не могу я разобрать – вроде ты и не богач никакой – а лекарства для ребят покупаешь, какие-то бумаги все время перебираешь… Вить, вот в том, что я тебе сказал – я убежден, а вот к а к именно, да п о ч е м у – не могу понять…

– Да ладно, Паш, ну, поживем – увидим… Семья-то как?

– Да все хорошо. Внуки учатся, все вроде здоровы – грех обижаться.

– А как остальные из нашей пятерки?

– Звонил всем на майские праздники, все вроде без изменений. Да мы же виделись полтора месяца назад – забыл, что ли?

Действительно, ведь 27 апреля виделись… Тут нахлынули вовсе другие воспоминания апреля, и прервало их видение летящего мне в лицо лакированного ботинка.

– Ладно, Паша, – сказал я. – Я днями выпишусь и начну обживаться в Барнауле. Тогда и созвонимся, а может быть – и увидимся.

Я смотрел вслед медленно выезжавших из ворот больничного двора «Жигулей» Паши и размышлял о том, что он мне только что говорил…

Глава 23-я

Я стоял перед дверью, сбоку нее на стене был не один, а два звонка, и думал – на какой из них мне нужно нажать, чтобы услышал сосед и открыл мне дверь?

Дверь моей новой квартиры, ключей от которой у меня пока еще не было…

Точнее, не моей собственной, а всего лишь квартиры, где находилась моя комната – как когда-то мы договорились с Аней, после развода она купила мне – комнату, а себе – благоустроенную квартиру.

Тогда я считал это справедливым – сам-то я жил в огромной шикарной двухярусной квартире в Москве – что же, она не заслужила нормальной жизни в нормальных условиях?

Вы спросите – почему, в таком случае, я просто не оставил все бывшей жене?

Потому, что нас когда-то очень хорошо учили. И не только решительности, смелости и сообразительности, но и осторожности и расчетливости.

Многим из нас эти качества спасли жизнь в дни далекой молодости во время работы в подземных цехах-лабораториях, многим – помогли в обычной жизни уже после выхода на пенсию.

Именно поэтому осторожность подсказала мне – всегда нужно иметь запасной выход. И запасную базу – тоже.

Так что комната в коммунальной квартире на два хозяина в доме, расположенном в центре Барнаула (прямо вдоль «красной линии», на проспекте Ленина), мне была куплена Аней. В мое отсутствие – все генеральные доверенности, и прочие формальности оформляли юристы Кудрявцева.

Естественно, что до сегодняшнего дня я в своей новой барнаульской квартире побывать не успел.

У вас может возникнуть вопрос – странные у меня были отношения с братом Евгении. То из моего рассказа получается, что нас разделяла взаимная неприязнь, даже – ненависть, то – Кудрявцев вдруг оказывал мне помощь. Причем так, что мне самому не приходилось и пальцем шевелить.

Но так и было. Разделяли нас чувства, испытываемые друг к другу, а его помощь была результатом его интереса.

Он ведь был заинтересован, чтобы покрепче привязать меня к семье сестры. Коли уж так все сложилось.

А чувства наши друг к другу… Что ж, сердцу, как говорится, не прикажешь…

Я надавил сначала на одну, потом на вторую кнопку. Вскоре послышались шаркающие шаги и я услышал старческий голос:

– Кто там?

– Это Андрейчук, ваш новый сосед. Пожалуйста откройте, Яков Моисеевич!

Загремели засовы, в замочной скважине заскрежетал ключ, и дверь лишь приоткрылась, удерживаемая цепочкой.

– Ви Андрейчук? – спросил меня мой новый сосед. Судя по всему, он был маленького роста и худым, носил очки и всклоченную шевелюру с небольшой лысинкой на макушке – все это, хотя и с трудом, но можно было вполне разглядеть в приоткрытую дверь.

Я вздохнул и достал пенсионное удостоверение.

– Но здесь нет фото? – возмущенно сказали мне в дверную щель.

Я достал паспорт, протянул его соседу и приготовился к неизбежному вопросу – не мог старый бдительный еврей не задать его.

– А почему ви имеете при себе заграничный паспорт? И где таки ваш обычный паспорт?

Он смягчал гласные и не говорил «што», а только «что», причем выделял буквы «Ч», как это делают в Одессе.

– Яков Моисеевич! – проникновенным голосом начал я. – Мой внутригосударственный российский паспорт – у меня в комнате. И я покажу его вам сразу же, как только вы впустите меня.

А почему при мне именно загранпаспорт – я расскажу вам за чашкой чая. Если вы предложите мне чашку чая…

– Но ви на фото совершенно не похожи на себя! – возмутился старик, внимательно сквозь стекла очков разглядывая фотографию в паспорте. – Как же я могу-таки вам верить, что ви – именно Андрейчук?

Я усмехнулся. Правой половиной лица, как я уже говорил.

– Так я вам поэтому и дал сначала пенсионное удостоверение! Где есть фамилия, но нет фотографии!

– Так и как ми с вами поступим? – спросил он, возвращая мне паспорт. – Потому что ми – в тупике?

– Ну, варианта два, – сказал я, пряча документы во внутренний карман пиджака. – Либо я иду в милицию и прихожу с участковым, который подтвердит вам мою личность, либо вам придется поверить вот этой справке…

С этими словами я достал и передал ему справку, выполненную на фирменном бланке из Тальменской больницы, которую я выпросил у добрейшего Якова Христофоровича и текст которой я ему продиктовал. Как последнее доказательство подлинности своей личности у меня еще была в пакете выписка из больничной карты.

Но выписка не потребовалась – справки хватило.

– Так, – бормотал мой сосед, чуть ли не обнюхивая бумажку, – видана Андрейчуку Виктору Петровичу, в том, что после проведенного лечения у него в результате полученных ранений изменился внечный вид лица… о-о, тут же есть и ваше фото!

Фото я сделал в «Моментальной фотографии» за углом и наклеил на уголок справки собственноручно полчаса назад.

– Ну, это же другое дело! – старик снял цепочку и открыл дверь. – Заходите, я вам моментально передам ключи и от вашей комнаты, и от входной двери!

И я ступил через порог на пол своего нового обиталища. Теперь уже – последнего, как подумалось мне… Как говорится – в этой жизни…

Комната моя оказалась большой, с двумя окнами. Поскольку дом был так называемой «сталинской» постройки, то стены были у него очень толстыми, а подоконники – широкими, отсюда и полумрак внутри.

В этом полумраке причудливыми нагромождениями со всех сторон выглядели как попало сложенные и сваленные книжные полки, книги, видеокассеты.

Сразу после покупки комнаты сюда была перевезена моя часть имущества, да так и осталась лежать неразобранной.

В мою дверь деликатно постучал Яков Моисеевич, на мое: «Открыто!» он лишь приоткрыл дверь и осведомился насчет обещанного им чая.

– Все-таки готово. Пожалуйте на кухню!

Но мне было не до чая. Сквозь книжные развалы я добрался до письменного стола, открыл верхний ящик и обнаружил в нем прямо сверху папку со всеми документами. Я взял свой старый паспорт, сберегательную книжку, положив на из место загранпаспорт, закрыл ящик стола, затем, выходя в коридор – и дверь комнаты и прошел на кухню.

Стол был сервирован для длительного чаепития – Яков Моисеевич Бридих постарался. Так что мне пришлось выпить чашку чая, буквально на ходу, потому что мне предстояло срочное дело.

Ну, действительно, комнату нужно было привести в жилое состояние. Не самому же сверлить дыры, развешивать полки и вешать шторы на окнах! Я после лечения был слаб, да и нужды ведь в этом не было – у меня должны были быть в Сбербанке деньги!

Если в Москве все эти годы я получал не пенсию, а деньги из учреждения Кудрявцева, то у меня должна была накопиться пенсия на сберегательной книжке! Почти за шесть лет!

Так и оказалось – на моем счете было более 250 тысяч рублей, и это меня порадовало. По крайней мере, не нужно считать каждый рубль – да я, честно сказать, и отвык ведь от этого за последние годы…

Следующие несколько часов я разыскал расположенную неподалеку фирму по оказанию услуг при переезде населения с места на место, привел в свою комнату дизайнера фирмы, с которой мы все осмотрели, наметили фронт и с о д е р ж а- н и е работ, и подписали договор. Я выдал аванс, после чего направился в сбербанк за деньгами, а дизайнер – за рабочими и экспедитором – покупку всего необходимого я также передоверил фирме услуг.

Пока я «убивал» полдня, катаясь по городу на автобусах и как бы вновь изучая его (я не был в Барнауле около шести лет, и за это время здесь кое-что изменилось), в моей комнате кипела работа.

Вернулся я домой лишь после звонка на мобильный телефон. Дизайнер – она же прораб, сообщила, что все готово – мебель собрана и расставлена, шторы и полки – развешаны по стенам, даже вымыты полы и стекла окон. Рабочих она отпустила, и теперь ждет меня для подписания акта приемки работ и получения окончательного расчета.

Мне пришлось звонить в дверь, открыл ее Яков Моисеевич, который, казалось стоял весь день у двери и ожидал меня.

– С вами, Виктор, таки не соскучишься! Я чувствую, мы заживем теперь весело и содержательно!

Я положил руки старику на худенькие плечи, и сказал как можно проникновеннее:

– Извините меня! Но если вас не затруднит еще раз приготовить на кухне чай, я, на этот раз не спеша, с удовольствием посижу с вами и расскажу все! А за суету и шум простите – очень хотелось одним ударом решить все проблемы.

– А так можно? – спросил Бридих, семеня за мной по коридору.

Я остановился у двери в свою комнату и твердо сказал:

– Еще как!

И зашел в комнату, которая буквально преобразилась за полдня. Окна были открыты, и ветерок шевелил летние шелковые портьеры. По периметру была расставлена мебель, на стенах прикреплены книжные полки, на которых аккуратно расставлены книги, видеокассеты. В серванте на полках за стеклом стоял небогатый набор фужеров, рюмок и вазочек, подключенный к антенне телевизор работал, показывая что-то многоцветное и поющее.

Девушка-дизайнер сидела за столом и смотрела телепередачу. Перед ней были разложены счета, какие-то бумаги, лежали ключи от моей квартиры.

– Ну, вот, принимайте работу! Приобрели в магазинах и все сделали, как мы оговорили в договоре.

– Вижу, вижу…

Я просмотрел счета, итоговую сумму за работу и купленные товары и рассчитался.

Мы пожали друг другу руки и расстались, чтобы больше не встречаться. Но и она, и ее сотрудники хорошо поработали, нужно сказать…

Чуть позже мы сидели на кухне, пили чай с бутербродами, потом незаметно на свет появилась бутылочка с вишневой наливкой – Яков Моисеевич, оказывается, был ярым садоводом, и сад на горе, который служил не одному поколению семьи Бридихов, теперь самолично содержал в полном порядке.

В самом начале разговора я узнал, что все его родственники постепенно уехали кто в Израиль, кто в США, а старшая внучка, выйдя недавно замуж, перебралась с мужем аж в Австралию… А Яков Моисеевич все тянул с переездом, хотя его и звали все родные – никак не мог решиться…

– Я ведь, Витя, последний Бридих в этом городе. Из живых, конечно… А на кладбищах нас лежит ого-таки сколько… И я считаю, память жива до тех пор, пока могилы охраняет хотя один живой. Ви так не считаете?

Ах, милейший Яков Моисеевич! Только такой старый умный еврей мог найти именно ту больную тему, которая настолько близка собеседнику, что обязательно разговорит его и заставит выложить о себе все, без утайки…

Я и рассказал ему все. Как работал под землей, как в результате ежегодно растет кладбище в городе Славограде…

А когда мы выпили по паре рюмок, под вишневую наливочку я рассказал и свою жизнь за последние шесть лет.

Я рассказал ему все – про Ваню и Женю, про их дядю и брата Юрия Борисыча, про то, как и почему оказался изуродованным в этой квартире в Барнауле…

Конечно, я не назвал ему настоящей фамилии и должности Кудрявцева. «Могущественнейший и богатейший человек России» – так отрекомендовал я его.

Бридих, слушая меня, то изумлялся, поднимая и складывая домиком густые черные брови, то в расстройстве за меня сводил их в линию… При этом он то и дело поправлял пальцем сползающие на кончик носа очки и, качая головой, все подливал наливку, приговаривал:

– Это же надо…

Закончил рассказ я, когда уже стемнело. Мы включили свет, Яков Моисеевич заварил свежего чая, и, разлив по чашкам, сказал:

– Да-а, Витя… А как же мальчик, с ним что?

– Не знаю, Яков Моисеевич. Вот Ваню мне забыть трудно, но это нужно сделать обязательно. Если я хотя бы как-то свяжусь с ним, немедленно всплывет история с гаражем и то, что со мной сделали. Представляете, что произойдет после этого в семье?

– Да-а, не позавидуешь вам… Но ви правы – вам предстоит как бы начать жизнь заново, с чистого листа… А иначе – как? Из прошлого у вас лишь только живые и мертвые из давних времен, но прошлым жить нельзя – поверьте мне, старику…

Вам сейчас нужно много думать, Витя. Думать и пытаться найти себя. Найти какое-то дело, заняться чем-то… Это и отвлечет вас от воспоминаний и угрызений совести – как-никак, а мальчика ви бросили… Хотя и правы – только так и можно было поступить – исчезнуть! Сколько лет ребенку?

– Да уже в шестой класс пойдет…

– Ну, как бивший врач-психиатр, правда – не детский, а вполне даже взрослый, я вам ответственно заявляю – с психикой мальчика все будет в порядке. А вот-таки эмоциональная сфера… Ну тут уж должна будет действовать мама!

А посему – с чистой совестью начинайти жить сначала, Виктор! Ви-таки заслужили нормальной спокойной жизни, уж поверьте мне!

Так началась наша с Яковом Моисеевичем дружба. В дальнейшем я не раз пользовался советами, да и помощью этого старого мудрого человека…

Что касается квартиры, именуемой коммунальной… то фактически мы жили, можно сказать, одной семьей.

Глава 24-я

Нет в нашем городе летом красивее места, чем Ленинский проспект!

Он разделен посередине аллеей, окаймленной с обеих сторон газонами с ярко-зеленой травой. Тротуары слева и справа затеняют линии могучих тополей, а на обоих газонах высажены рядами березки.

Метут дворники проспект затемно, так что к восходу солнца он чист, его покрытие полито водой, а воздух наполнен ароматом листьев.

Но это – часов с 4-х до примерно 8-ми утра, пока потоки автомашин не насытят свежий утренний воздух выхлопными газами.

Каждое утро меня должен был будить автоматически включающий программу вещания телевизор, но он почти всегда опаздывал. Деликатнейшим стуком в мою дверь меня будил Яков Моисеевич, который вставал около пяти утра, собирал свои дачно-огородные принадлежности и в половине шестого уже стоял у моей двери.

Пора было идти на утреннюю прогулку, которую я осуществлял до завтрака, а завтракал я примерно в половине девятого утра.

Все уже поняли, что задачей прогулки было осуществить ее до того, как проспектом завладеют автомашины.

Я быстро одевался и помогал Якову Моисеевичу дойти до остановки. При этом у меня на левом плече был его рюкзак, правая же моя рука была занята тростью.

Яков Моисеевич нес все остальное.

На остановке, что напротив краевого управления милиции, я сажал старика в первый автобус номер 55, и он ехал на нем на Гору – когда-то так называли зону отдыха на берегу Оби. Здесь были расположены многочисленные садоводства, в одном из которых был сад Бридиха.

После отхода автобуса я переходил проспект до середины и неторопливым прогулочным шагом, размышляя, шел по центральной аллее проспекта в сторону площади Советов и ниже, примерно до здания городской администрации.

Здесь я садился на лавочку возле памятника героям гражданской войны, и размышлял. О себе, о других, строил планы.

Когда шум проходящих мимо автомобилей напоминал, что пришло время завтрака, то есть – пора возвращаться, я садился на автобус и ехал вверх по проспекту несколько остановок до дома.

Обычно у себя я оказывался сразу после восьми часов, завтракал, потом занимался домашними делами – ходил на рынок и в магазины, готовил обед для себя и ужин – на двоих.

Вечерняя прогулка начиналась после ужина, часов в восемь вечера, и завершалось на автобусной остановке возле дома, где в оговоренное время я встречал Якова Моисеевича. С поклажей – овощи, ягоды, ближе к осени – фрукты.

Распределив тяжести, мы шли домой.

Затем Яков Моисеевич ужинал на кухне, попутно рассказывая мне новости, почерпнутые им за день в ходе общения с соседями по саду, а я сидел напротив него, пил чай и слушал. Обычно думая о своем.

После этого мы расходились по комнатам до следующего утра.

Телевизор я смотрел мало, а новости не смотрел по телевизору и не слушал по радио вообще.

Слишком часто упоминался в новостях Кудрявцев. А это вызывало у меня… ну, вы сами понимаете, какие чувства.

Так что я перед сном перечитывал старые книги.

Так проходило лето. Я почти забыл Ваню, но все никак не мог придумать, чем бы заняться.

Решение пришло внезапно, когда однажды за ужином Яков Моисеевич, рассказывая, что он собирается делать вишневую наливку по новому рецепту, упомянул, что рецепт дал ему старик – сосед, бывший писатель.

«А почему бы мне не попробовать писать? – подумал я. – Я с десяток лет назад уже написал несколько научных и научно-популярных книжек и мне говорили, что у меня – хороший литературный язык!

Так почему бы мне не попробовать писать прозу? Скажем, романы?

Наутро во время прогулки у меня уже возникла сюжетная идея, и чем больше я над ней думал, тем сильнее верил, что роман обязательно получится!

Вернувшись после прогулки, я не мог не поделиться своей идеей, и позвонил в Новосибирск Паше Гуриянову. Павел мою идею одобрил и сказал, что я просто-напросто попал в яблочко.

Потому что именно в данный момент «группа товарищей», как он выразился, решила возрождать культуру Западной Сибири и начинать хочет именно с организации издательской деятельности.

– Приезжай в Новосибирск, немедленно! – кричал в трубку Павел. – Я тебя с ними познакомлю!

– Рано, Паша, – приходилось громко говорить в трубку и мне, чтобы он мог меня услышать. – Давай договоримся так. Я подумаю над сюжетами пары-тройки романов и начну писать первый. А вот когда напишу хотя бы десяток глав и пойму, что у меня получается и не стыдно встретиться с будущим издателем, вот тогда ты меня со всеми и познакомишь.

– Давай я приеду к тебе! – принялся уговаривать меня Паша. Чувствовалось, ему хотелось представить меня своим знакомым прямо сейчас…

Но я отказался наотрез.

– Договоримся так, – подвел я черту разговору. – Писать я буду по утрам, примерно до 12-ти часов. Во время прогулки буду обдумывать очередную главу, заметочки на ходу черкать в блокноте, так что жду тебя примерно через три недели часов в двенадцать, короче – к обеду.

Думаю, через три недели у меня будет, что показать тебе. Тогда же решим и с временем встречи с твоими товарищами…

На том и порешили.

Мою затею горячо одобрил Яков Моисеевич.

– Это то, что как раз для вас, Витя, – говорил он. – Опыт работы над текстами у вас есть, жизненный опыт – потрясающий, кому же пробовать писать, как не вам?

И я начал писать свой первый роман. Назывался он – «Подземная непогода», и был посвящен будням моих коллег, работавших на предприятиях Минсредмаша.

Конечно, это вовсе не был так называемый «производственный роман», какие были модными еще четверть века назад, в советское время.

Это был триллер. В романе радиационное облучение вызвало мутацию семейки кротов, которые в результате переродились в жутких монстров.

Так что моим коллегам по службе на химкомбинате пришлось не только выполнять работу под землей, но и сразиться и победить подземных чудовищ, чьи предки сотни тысяч лет были милыми и совершенно безобидными подземными обитателями.

Забегая вперед, скажу, что свою главную задачу – показать нашу работу и весь трагизм нашего будущего я решил. Хотя и сумел написать именно триллер, который не мог не получить популярность среди читателей.

Нужно сказать, что и первый роман, и последующие давались мне легко – быстро и с удовольствием работалось, тем более, что первый читатель и весьма объективный критик был рядом – что называется, дышал прямо за спиной.

Я имею в виду Якова Моисеевича Бридиха.

Ровно через три недели я был готов к встрече с возможными издателями. И, конечно, через три недели – день в день – у меня в комнате объявился Павел.

Мы пообедали, причем каждый раз, когда он начинал разговор о предстоящих нам делах, я уходил в сторону, пока он не заявил мне сразу после обеда, когда я мыл посуду, а он курил у открытого окна:

– Ладно-ладно… Не хочешь начинать – послушай меня. Сегодня у меня был сон. Нас – шестеро, мы где-то в лесу. В каком лесу – я не разглядел – лес и лес, что-то вроде заимки и там шесть мужчин. Трое – ты, я и Евген Евгеньич – мой знакомый старикан, бывший издатель.

А остальные – наши спонсоры. И мы все смеялись, в общем – результат встречи был положительный.

Вот такой сон.

Я аккуратно вытер последнюю тарелку, поставил ее на решетку сушилки, прикрепленной над раковиной.

– Ну, хорошо, – неторопливо сказал я. На днях я, наконец, закончил «ремонт рта» – после истории с гаражом Кудрявцева часть зубов мне выбили, а часть – повредили.

Мне пришлось несколько зубов – удалять, несколько – ремонтировать (сверление, пломбирование, коронки и прочее). Потребовались зубной мост и два протеза.

Я занимался зубами параллельно с работой над романом. Мне казалось просто невыгодным предстать перед серьезными людьми не только с изуродованным лицом, но и слегка шепелявившим, с дырами во рту на месте зубов.

Так что с утра я сидел за компьютером, а после обеда шел в стоматологическую клинику.

Вся эта возня с зубами отняла несколько недель и съела несколько десятков тысяч рублей.

Вдобавок мне пришлось почти неделю привыкать как бы заново говорить. И с каждым днем язык во рту чувствовал себя все свободнее, естественнее, но пока нет-нет – да и запинался о какой-нибудь новый зуб, оказавшийся во рту в том месте, где несколько месяцев было пустое пространство…

– Да, так вот… Хорошо, Паша, я готов к разговору, – неторопливо говорил я, пристраиваясь с зажженной сигаретой возле него у оконного проема. – Роман можно показывать и издателю, и потенциальным спонсорам. Есть наметки и на будущее – несколько сюжетов. Давай-ка теперь введи меня в курс дела поподробнее.

Паша принялся рассказывать мне «поподробнее».

Он иногда общается со знакомым – стариком, бывшим руководителем Новосибирского книжного издательства, которое существовало до середины 90-х годов прошлого века и было, как и почти все подобные зауральские предприятия постепенно «скушано» москвичами.

– Сейчас вся издательская деятельность сосредоточена в Москве, Петербурге, ну, и еще в нескольких городах в европейской части России.

Естественно, издательская и, что для нас важно, идеологическая литературная политика формируется там же – то есть, в столицах.

Далее Паша поведал о том, что на Евген Евгеньича (надо понимать – правильнее называть Евгений Евгеньевич) вышла группа предпринимателей из ТСП «Запсиб»…

О товариществе сибирских предпринимателей «Запсиб» я немного знал – несколько сибирских промышленников-сырьедобытчиков, создавшие ТСП «Запсиб», которые провозгласили, что коли Россия всегда была сильная Сибирью, то именно ее и нужно возрождать в первую очередь.

Владельцы «Запсиба» предложили Евгению Евгеньевичу возродить издательство, объединить вокруг него группу талантливых сибирских писателей и поэтов, публиковать их произведения и продвигать на читательский рынок, тем самым способствуя началу процесса возрождения сибирской культуры…

Они готовы возродить производственные мощности – типографии, а также открыть для начала – в губернских городах Западной Сибири – первые книжные магазины, через которые будут реализовываться произведения наших местных талантов…

Такая вот грандиозная задумка…

– Паша! – перебил я друга. – Это же – авантюра! Писатели и поэты, к сожалению, не встречаются на каждом шагу.

Во-первых, их вообще мало сейчас – спрос на книги постоянно падает. Очень незаметными темпами, но тенденция – отчетливая, ведь дети и молодежь свободное время посвящают компьютерам, а не валяются с книжками на диванах, как мы в далекой молодости.

Во-вторых, среди общего числа писателей по-настоящему талантливых – единицы. И так было всегда – была масса литераторов-середнячков, среди которой то здесь, то там возвышались мэтры литературы – те, кого называют еще современными классиками.

Так что объединить вокруг какого-то издательства группу талантов – задача десятилетий.

– Но начинать-то – надо? Евгений Евгеньевич говорит, что спонсоры все это понимают. И работа, кстати, давно началась – я же не знал, что ты решишь писателем заделаться, а то бы сказал раньше. Уже прошли конкурсы на лучшие произведения сибирских писателей и поэтов.

– Ну, и каков результат?

– Евген Евгеньич говорит, что с несколькими победителями можно работать. Он так и выразился: «Безусловно, это талантливые ребята…»

– А откуда ты знаешь этого Евгения Евгеньевича? – спросил я, разминая пальцами сигарету в пепельнице.

Лицо Павла помрачнело.

– Через одного из наших. Он – двоюродный брат Сереги Климакова.

Сергей Климаков уже несколько лет как покоился на кладбище в Славограде.

– Ладно! – решился я. – Пойдем ко мне в комнату!

Я отдал ему папку с текстом уже написанной части своего первого романа, набросками еще нескольких сюжетов, хочется надеяться – также в будущем крупных прозаических произведений.

– Знакомь своего Евгения Евгеньевича и спонсоров! Как только допишу роман – перешлю тебе оставшуюся часть. А вообще мне хотелось бы встретиться с этими спонсорами лично и поговорить с ними. У них какие-то странные пристрастия, я имею ввиду – если сравнивать с доминирующими пристрастиями типичных современных российских олигархов.

Знаешь, в наше время вкладывать в деньги в развитии местной культуры, это…

Глава 25-я

Вертолет со всеми участниками встречи ожидал меня на старом аэродроме Барнаульского летного училища – теперь это был аэродром нашего спортивного авиаобщества.

Впрочем, пока не об этом.

Потому, что предшествовали всему некоторые события. Причем довольно значительное время.

К осени я дописал роман «Подземная непогода», и конечно, моим первым читателем и критиком не мог не быть Яков Моисеевич.

Разумеется, текст рукописи по электронной почте сразу же был отправлен в Новосибирск.

Почему первому я доверился именно соседу? Как же иначе?

Когда я сидел, не вставая от стола, за клавиатурой компьютера, потому что работа над романом ладилась и «шла» вовсю, Бридих сократил свои посещения садового участка и занимался тем, что обычно раньше всегда делал я – закупал продукты, готовил еду и, когда подходило время обеда и ужина, вежливо, но настойчиво отрывал меня от работы и под локоток тащил к накрытому кухонному столу.

Он заботился обо мне, причем делал это ненавязчиво и как-то самоотверженно. Словно воспринимал создание романа нашей общей задачей.

– Виктор, это, безусловно, талантливо… – приговаривал Яков Моисеевич, перечитывая в который раз особо понравившиеся ему страницы отпечатанного мною на принтере специально для него экземпляра романа. – И главное, вам удалось как бы соединить ужас, который проистекал от этих ваших кротов с ужасом положения инженеров-подземников, ежедневно облучаемых и обреченных в результате на скорую смерть…

Мне только не ясно – вы осуждаете советское правительство за то, что с вами сделали, или считаете создание в 60-х-70-х годах подобных химкомбинатов правомерным и нормальным явлением?

Я усмехался. Именно этот н ю а н с я и считал главной своей удачей.

– А вам самому как представляется, Яков Моисеевич? – спрашивал я Бридиха. – Вы ведь не один раз уже перечитали роман.

– Ну, не знаю… Читаешь-таки один раз – впечатление одно, читаешь второй – противоположное…

– Вот! – я поднимал вверх указательный палец. – Это и хорошо! Пусть читатели сами определяются – что это было за явление – положительное или отрицательное. А еще лучше – если, так и не определившись после прочтения романа, они на этом не успокоятся, и попытаются найти ответ в других книгах.

Пусть они снова учатся постоянно читать, – я подходил к Якову Моисеевичу, легонько обнимал его за плечи. – Ведь мы с вами что делаем каждый вечер перед сном?

– Читаем, Витенька, читаем, – говорил он.

– Ну, вот видите!

А через месяц со мной связался Паша и сказал, что послезавтра на Барнаульском спортивном аэродроме меня будет ждать в 10 часов утра вертолет, бортовой номер такой-то.

Нас приглашают в гости, на заимку в тайгу. На охоту, а также попариться в баньке, ну, и для окончательного решения всех деловых вопросов.

А находится банька в глубине тайги в Томской области. Сами предприниматели уже там – начали охоту, чтобы к нашему прилету была на столе дичь.

Помнится, тогда была где-то середина октября, теперь я уже точно не помню. Помню лишь, что деревья стояли желто-багряными свои последние дни, было солнечно и тепло.

Таежная заимка была расположена где-то в урочище, в глубине тайги севернее Томска. По крайней мере, Томск мы обошли стороной и после этого летели еще около часа.

Кроме экипажа, нас в вертолете было четверо.

Евгений Евгеньевич оказался человеком, очень похожим на Якова Моисеевича – такой же сухонький, худощавый, с густыми черными бровями и шевелюрой, и очками на кончике носа.

Но в отличие от Бридиха, был гораздо моложе и, похоже, еще полон сил.

Не понимаю, почему Павел называл его «стариканом» – он был, по-моему, чуть старше меня, и не был изуродован, как я.

Паша… Ну, Паша, как всегда, был весел и полон энтузиазма.

– Щас попаримся, водчонки под глухаринку и тетеревятинку попьем… – мечтал он.

Последним из нас был молодой и, казалось, бессловесный парень. Как я узнаю позднее, по прилете, это был один из служащих Петра Игнатьевича, томского нефтепромышленника.

Сам Петр Игнатьевич, вместе с компаньонами, встречал нас на берегу лесной речушки, где на таежной поляне приземлился вертолет.

Это был крупный массивного телосложения высокий мужчина, лет 60-ти, круглолицый с черной бородой, закрывающей всю нижнюю часть его лица.

Томский нефтепромышленник, он постепенно обзавелся несколькими нефтяными скважинами в Среднем Приобье, нефтепроводом и недавно приобрел контрольный пакет акций Омского нефтеперерабатывающего завода.

Именно он был инициатором создания ТСП «Запсиб»…

Справа от него стоял Иван Степанович – быстро набирающий силу газодобытчик. Он разрабатывал несколько новых газовых месторождений на Севере Западной Сибири – весьма перспективных, тянул к ним нитки газопроводов, и после подключения в единую газонесущую сеть Западной Сибири сразу должен был стать одним из крупнейших предпринимателей Зауралья…

Внешне это был среднего роста худощавый русоволосый мужчина средних лет, стильный – это чувствовалось даже здесь, в глубине тайги: прическа его была идеальной – волосок к волоску, а камуфляжка производила почему-то впечатления костюма от Диора… И еще у него была приятная улыбка.

Слева же от Петра Игнатьевича стоял наш земляк. Родом с Алтая, Андрей Андреевич, в частности, занимался разработкой алтайских рудных месторождений. Его предприятия, к примеру, производили обогащенные рудные концентраты, содержащие редкоземельные металлы, были у него и предприятия по добыче ртути, золота и платины – причем по всему Зауралью.

Внешне он сразу же напомнил мне профессора Челленджера из одного американского римейка кинофильма «Затерянный мир» – низкорослого и могучего, крупноголового и толстого, с короткими ногами, длинными руками и лицом, по самые глаза заросшим черной бородой.

Голос у него был низкий, густой и сочный.

– С прибытием, с прибытием!..не проговорил, а прямо таки пророкотал он. – Как долетели?

Они двинулись к нам.

Подойдя, они не просто пожали нам руки, а еще и каждый обнял поочередно нас всех (кроме парня-служащего, который сразу же после приземления, опустив лесенку, тут же начал выгружать ящики и коробки).

– Ну, давайте знакомиться… – сказал Петр Игнатьевич.

Познакомились. Все это время молчал лишь Иван Степанович, молчал и улыбался.

Как мне стало ясно позднее, он вообще был самым малоразговорчивым из троицы.

– Прошу! – Петр Игнатьевич показал рукой в сторону стены деревьев. Именно там виднелись деревянные строения, курились дымки и лаяли собаки.

Тайга в октябре – великолепна! В сплошном массиве темнозеленых елей то здесь, то там алели листвой осины. А воздух…

Воздух был напоен запахом пожухлой травы, грибов и еще чего-то невероятно приятного.

Я сидел в кресле на крыльце рубленой из пахнущих смолой еловых стволов избушки и глубоко вдыхал в себя воздух, напоенный ароматами, которых в городе просто не бывает.

Рядом в таком же кресле сидел Евгений Евгеньевич. Мы беседовали.

Троица же предпринимателей, и с ними наш Паша, ушли в тайгу побродить с ружьишками, пока топилась банька, расположенная рядом, и запекались обмазанные глиной тушки глухарей и тетеревов, закопанные в землю под пылающим кострищем. Это был такой местный рецепт приготовления дичи.

– Ваш роман я запускаю в печать первым, – говорил мне тем временем Евгений Евгеньевич. – Как только закончим монтировать оборудование типографии и запустим печатное производство. Книжные магазины кое-где наши спонсоры уже купили – в них пока торгуют литературной продукцией, напечатанной за Уралом, но мы планируем постепенно уменьшать долю этих книг. По мере того, как будет расти число авторов наших, сибирских.

Пока, кроме вашего романа, уже готовы к печати работы еще трех авторов – две прозаические и один сборник стихов. Но уже работают для нашего издательства около десяти человек. Конечно, не все так талантливы, как вы…

– Бросьте, Евгений Евгеньевич, – лениво отмахнулся я. – Ну как можно по первому же роману тут же делать вывод, что автор – талантлив?

Евгений Евгеньевич усмехнулся, брови его сложились так же, как у Якова Моисеевича, когда он довольно улыбался.

– А талант, Виктор Петрович, либо есть, либо его нет, его, как говорится, не спрячешь. И количество написанных произведений тут роли не играет. Кстати, что у вас в творческом портфеле еще для нас? Сейчас вернутся олигархи и начнут вас пытать об этом! Им очень понравилась «Подземная непогода», особенно – Петру Игнатьевичу. Он успел в советское время поработать инструктором обкома, и говорит, что знает комбинаты Минсредмаша не понаслышке… «Жуткая вещь были эти химкомбинаты!» – прямо так он и выразился.

Банька была хороша, и мы от души попарились. А когда, размякнув «душой, и телом» и закутавшись в простыни, мы сидели в предбаннике и потягивали холодное пиво, наш разговор вдруг принял сугубо теоретический характер.

– Ваш роман нам понравился, Евгений Евгеньевич сделал нам по экземпляру, так что читали мы одновременно, – говорил Петр Игнатьевич, наливая пиво в кружку и сдувая с верха пену. – То, что нужно. Надоели уже сказочки про Золушек, тысячами съезжающихся в Москву и непременно в результате подцепляющих олигархов…

– Или обязательно идущих зарабатывать на Тверскую… рокочущим баском поддакивал ему Андрей Андреевич.

– Да, или ударяющихся в проституцию, – продолжал нефтепромышленник. – Что, в таком мегаполисе другой работы нет? Почему дворниками работают молодые люди сплошняком все – среднеазиаты?

– Да, дворниками… – вновь вступал в разговор будущий алтайский олигарх. – Или шли бы посуду мыть в кафе и забегаловках, да мало работы в таком огромной городе?

– Погоди, Андреич, – отмахивался Петр Игнатьевич. – не в том вся беда! Представляете, Виктор Петрович, мы каждый раз, открывая новый завод, сталкиваемся с одной и той же проблемой – не можем набрать рабочих! Молодежь не хочет руками работать! Не интересует ее физический труд!

– Конечно, ей больше по душе в Москве на Тверской этой самой штукой трудиться… – вновь рокотнул Андрей Андреевич, не опускаясь до нецензурного уточнения – какой такой штукой.

– Вот-вот! – ткнул в его сторону указательным пальцем нефтедобытчик. – Так что такие романы о производственниках, как ваш, нужны.

– Ну, мой роман ведь показывает не совсем хорошую сторону работы на производстве… – сказал я.

– Это как посмотреть! – Евгений Евгеньевич поставил на дощатый пол кружку. – Да, фактически о смертниках, но вы великолепно смогли показать, что никто не заставлял их выбирать эту профессию. И не раз упоминаете, насколько почетной считался в те времена физический труд и сколько было предложений о работе.

– Идея о превалировании физического труда сейчас считается вредной! – махнул я рукой. – И в идеологии, и в искусстве!

– Вот поэтому именно через произведения культуры мы хотим начать возрождения нашей страны, – неожиданно заговорил Иван Степанович. У него был негромкий голос приятного мягкого тембра. Без возрождения слоя квалифицированных рабочих мы так и останемся страной, поставляющей всему миру лучших на планете проституток.

– Нужно возрождать культуру, – это уже Петр Игнатьевич. – Через воспитание людей их только и можно изменить. Но делать это нужно не напрямую, а методами постепенного косвенного воздействия…

– Через книги, песни… – поддержал его «Челленджер», вставая. – Вы слышали вокально-инструментальную группу «Белый день»?

Я знал и любил эту фольклорную группу.

– Конечно, – сказал я.

– Вот такие коллективы мы будем поддерживать. В шансоне, от которого многие воротят носы, есть очень подходящие ребята. Игорь Слуцкий, например, Вячеслав Медяник, Стас Михайлов, наконец – Драгилев, Цыганова – да мало ли! Их ведь десятки! Вам нравится Сережа Есенин?

– Да, очень, – признался я. – Я его считаю символом русской поэзии.

– А вы слышали в исполнении Станислава Михайлова положенные на музыку стихи Сережи?

– Да как-то не приходилось…

– Я передам вам аудиокассету через Евгения Евгеньевича. Послушайте, это здорово! И если именно таким исполнителям мы будем помогать, будем продвигать их, мы тем самым будем способствовать развитию именно русской культуры!

– То есть вы хотите оказывать таким исполнителям серьезную поддержку? – спросил его я

– Мы уже оказываем, – сказал Андрей Андреевич. – Пойдемте-ка к столу!

– Мы пьем только водочку, но – хорошую! – сказал Андрей Андреевич. – Купили заброшенный ликеро-водочный заводик у вас на Алтае, и делаем прекрасную водку, в основном – для себя. Ну, и ресторанам поставляем!

– Но если вы предпочитаете пить заморскую дрянь – виски, или джин – мы для вас привезли несколько бутылок, – разливая по стопкам водку, добавил Петр Игнатьевич.

– Все нормально, – сказал я. – Мы с Пашей тоже предпочитаем водку.

– Ну, давайте! За наш успех, и чтобы все у нас получилось! – произнес первый тост Андрей Андреевич.

Мы выпили по одной, потом по второй, третьей… Нам подали исходящую паром и умопомрачительными ароматами запеченную в глине дичь, и некоторое время за столом слышались лишь мычание и, прошу прощение, чавканье.

Постепенно разговор возобновился, и, конечно, вновь о возрождении культуры.

– Но ведь делая то, что вы задумали, вы подрываете собственный фундамент! – горячился я. – Я имею в виду рыночное общество российского типа. Оно ведь появилось не в результате постепенного эволюционного развития нашей части планеты, а фактически – искусственно привнесено к нам извне, и поэтому мало совместимо с явлениями, которые вы хотите возродить и постепенно сделать превалирующими в жизни общества!

– А мы – попробуем! Ну, не хочется нам покупать футбольные и хоккейные клубы не нашей страны! – отвечал мне Петр Игнатьевич. – Нам не хватает исконной духовности, всегда свойственной русскому человеку, стремления не деньги лопатой грести, а жить в единении с миром! Ведь русский человек – он особенный!

– Тогда и я хочу поучаствовать! – я уже был слегка выпивши и начал горячиться. – Евгений Евгеньевич! В договоре со мной возьмите низшую планку гонораров и всех других форм оплаты.

– Вить, ты чего… – толкал меня в бок сидящий рядом Павел. – Мы же хотели…

Обернувшись к нему, я тихо сказал:

– Мы и наши проблемы – из прошлого, Паша… А они вот – это наше будущее.

– Вы простите меня за грубость, – услышав меня, сказал негромко Андрей Андреевич, – есть, кажется, у англичан, пословица: «Каждый сам хоронит своих мертвецов».

Мы знаем, что вы хотите создать фонд помощи ветеранам химических предприятий Минсредмаша. Так вот, то, что вы умираете – это вовсе не только ваша проблема. Эта общая беда. И мы внесем свой вклад в ваш фонд, можете не сомневаться.

Но я сейчас хотел сказать о другом. Вы пишете о современных людях и их проблемах. А вот о нас, – он обвел рукой, имея в виду, кроме себя, также и Петра Игнатьевича и Андрея Андреевича. – О нас вы можете написать роман? Мы ведь – тоже современные люди-производственники?

Я энергично замотал головой.

– Я пишу о том, что знаю, – сказал ему я. – А о буднях, особенностях вашей работы и быта я представления не имею. Так что увольте!

– Ну, так уж и не знаете! – это подал голос Петр Игнатьевич. – Вы столько лет жили, можно сказать – в семье Кудрявцева…

Он говорил мягко, доброжелательно, А я замер. Они смотрели на меня и молчали. И я вдруг понял, что они знают обо мне все. Все подробности московского периода моей жизни, не удивлюсь – если и постельные тоже. Один лишь Евгений Евгеньевич, ничего не понимая, переводил взгляд с одного на другого.

Потом я встал. Я постарался взять себя в руки. Я опять забылся, расслабился и подставился – сказать ведь, что эта тема была для меня и щекотливая, и весьма неприятная – значит, не сказать ничего…

Но, попадая в такую компанию я обязан был помнить о своем прошлом, И быть готовым ко всему.

Это ведь особый мир – мир российских олигархов. Здесь не приемлют сантиментов, здесь призирают слабых…

Ах ты черт, ведь знал я, что не бывает добреньких олигархов.

– Что ж, – медленно и тщательно подбирая каждое слово, начал я. – В том, что вы организовали мою проверку, нет ничего неожиданного. Вот только кое-что не вяжется у вас…

Я цедил слова, я их не боялся – мне вдруг вот так вот сразу стало как-то неприятно находиться сейчас в этой компании.

– Вот вы только что говорили о духовности русского народа… И забыли, что народу нашему всегда была свойственна особая деликатность… А вы сначала не постеснялись напомнить, что мы – мертвецы! А сейчас вообще затронули тему, настолько глубокую и болезненную для меня, что я даже не знаю, что вам и ответить… На ваш вопрос о Кудрявцеве…

– А ничего и не надо отвечать! – как обычно, неожиданно вмешался в разговор Иван Степанович. – Я прошу извинения, за своих товарищей – огрубели они в тайге. И, кажется, охамели! – Голос его окреп, лицо как-то затвердело – куда девалась его мягкая улыбка! – Вот вам и первая особенность их работы и быта! Для романа о них!

Хотя мне почему-то кажется, что у вас пропала охота писать о таких, как мы. Если она вообще была.

Так что давайте-ка собираться! Евгений Евгеньевич, – обратился он к издателю. – Договор заключите с Виктором Петровичем на самых выгодных дня писателей условиях.

А вы, Виктор Петрович, – он повернулся ко мне, – отнеситесь к этому по-деловому. Пусть мы поступили по-свински, но дело есть дело – вы работаете и должны получать за это деньги!

Так что давайте-ка без фанаберии и лишних обид! Все, полетели!

И они улетели на своем вертолете, а за нами через десяток минут прилетел тот же, которым мы были доставлены сюда.

Все дорогу до Новосибирска мы молчали. Евгений Евгеньевич время от времени вздыхал и виновато поглядывал в нашу с Пашей сторону, Паша помалкивал, так как нутром понимал, что меня обидели, но сути-то он и не мог понять, так как многого просто не знал. Я ему о своей московской жизни рассказывал, конечно, подробно, но все равно некоторые детали опускал.

Например, об особенности своих взаимоотношений с Кудрявцевым. Или – о своей интимной жизни.

В Новосибирске я подписал договор о постоянном сотрудничестве с Новосибирским издательством, принадлежащим ТСП «ЗапСиб». Отныне я мог не беспокоиться ни о чем – ни об издании, ни о реализации своих работ – мое дело было только писать.

Причем у меня была согласно договора неслыханная привилегия – я сам решал, что, сколько писать и когда предоставлять работу в издательство, которое, со своей стороны, обязывалось меня издавать первоочередно.

Когда позднее я ехал в автобусе из Новосибирска в Барнаул, я думал, что до обсуждения моих творческих планов дело так и не дошло.

Наверное, они хотели сделать это после разговора о романе «о них», который так неуклюже попытались предложить мне написать.

Продолжение вы уже знаете. Так что ни им, ни мне было не до обсуждения творческих планов.

И еще я думал о том, что пусть уж лучше возрождают Россию такие вот, как они, чем Кудрявцевы. А получится у них, или нет… Черт его знает!

Хотя… Тут я вспомнил, как уже подходя к посадочной лесенке вертолета, Иван Степанович обернулся и сказал негромко, но так, чтобы я услышал:

– А культуру мы возрождать будем! Ну, или хотя бы попробуем это сделать!

И он, вновь по обыкновению улыбаясь, подмигнул мне…

Глава 26-я

Последующие три года пролетели незаметно.

Я постоянно работал – писал, писал, писал… Именно это помогало мне жить, не думая, даже не вспоминая, о прошлом.

Мой первый роман «Подземная непогода» вышел тиражом «средней величины», но разошелся в течение примерно полугода здесь у нас в Сибири, и если судить по некоторым откликам (газеты, телепередачи), роман читателем был принят благосклонно.

Но я считал, что говорить об успехе рано. Да, рецензии на роман в прессе были положительные, да, тираж был раскуплен, но… Ведь положа руку на сердце, и откликов было немного, да и, судя по проведенному издательством опросу, читатели восприняли роман как «неплохой».

Я на все это внимания особого не обращал, так как в это время уже вовсю работал над третьим по счету романом.

Мой второй роман был о моем современнике и ровеснике, но по специальности – учителе, который волею обстоятельств оказался в центре вселенских «разборок» – на нашей планете возникает центр темных сил, который является порождением предыдущей Вселенной, поэтому справиться с ним могут лишь те, которые также волею случая несут в себе частицу древней Вселенной. По этой причине их силы и возможности с о р а з м е р н ы вражьим силам.

В романе была красивая любовь, действие проходило в самых различных уголках нашей планеты – в Европе, США, Японии, островах Океании… И, конечно же, в России.

Если говорить о романе по большому счету, то главную его идею можно было сформулировать так: в мире не богатство определяет ценность человеческой личности, а внутренние нравственные качества человека, его желание п о м о г а т ь людям.

Или, выражаясь высоким стилем, жить в первую очередь не для себя, а для других.

Этот роман получил значительно больший отклик, разошелся быстрее, причем несколькими тиражами. Реализация осуществлялась по-прежнему у нас в Сибири – широкой российской общественности я пока оставался неизвестен.

Роман разделил не столько читателей, сколько критиков на две полярно противоположные группы.

Одни считали, что роман безусловно удался. Герои – живые, понятные читателям, действие – динамичное, сюжет – захватывающе интересен.

Им возражали противники – да, сюжет интересен и действие динамично. А вот герои… Почему все отрицательные герои оказались именно миллиардерами, а главный герой – российский пенсионер? Почему наиболее симпатичные образы – служащие, те же пенсионеры? А кое-кто из критиков даже обвинил меня в национализме – почему главные положительные герои – русские?

Я, повторяю, ни на что это внимания не обращал. И вообще был осведомлен о всем сказанном выше лишь от Евгения Евгеньевича, который частенько приезжал в Барнаул ко мне – по нашим общим делам. Дело в том, что и он, и я не очень-то любили общаться по телефону.

А когда мой издатель и сосед Яков Моисеевич подружились, Евгений Евгеньевич стал приезжать чаще. Они могли часами сидеть на кухне, пить чай с вареньем, вишневую наливку и негромко беседовать о чем-то своем, стариковском…

Особенно – зимними вечерами, когда Яков Моисеевич не был привязан к своему садовому участку и все больше сидел дома, читая газеты и книги, или листая кляссеры с марками – он много лет собирал марки, их у него было великое множество, но после того, как его родственники уехали за рубеж, а он состарился, Бридих как-то остыл и перестал заниматься коллекционированием.

Но марки свои сохранил – не продал.

Так как они могли засиживаться допоздна, Евгений Евгеньевич в этом случае оставался ночевать у нас.

Приезжал ко мне частенько и Паша Гуриянов. И вот когда они собирались втроем, тогда-то на свет обязательно появлялся один из кляссеров – Павлу страшно нравились марки – эти маленькие разноцветные квадратики…

Они пили чай, рассматривали марки и о каждой Яков Моисеевич мог рассказать какую-то историю. О том, когда и в связи с какими обстоятельствами была отпечатана марка. Или о том, как эта марка стала раритетом и какой жуткий шлейф преступлений сопровождал историю жизни ее владельцев, причем преступления эти были связаны как раз с подобной маркой. Либо, наконец, какими приключениями сопровождались усилия самого Якова Моисеевича стать владельцем марки.

Но это – зимой.

Начиная же с весны жизнь наша вступала в обычную колею.

Я по утрам провожал на автобус Якова Моисеевича, гулял по обыкновению по утреннему Ленинскому проспекту, а затем садился за работу.

Яков Моисеевич старался управляться в саду побыстрее, чтобы успеть накормить меня хотя бы поздними обедами и полноценным ужинами. Как-то так получилось, что женщин в тот период времени в моей жизни не было – ну, просто было «не до того».

Так что мы управлялись вдвоем. Правда, когда приезжал Паша, то первое, что он делал, это заглядывал в наши холодильники, выражал возмущение степенью их заполненности и тут же сажал в свою машину Бридиха (или меня, если я не работал за столом в это время) и возил по рынкам и магазинам, затоваривая нас продуктами.

В этом случае необходимость ходить по магазинам для нас отодвигалась на месяц, а то и более – ну, разве что выйти из дома за молочными продуктами и хлебом.

Конечно, ежегодно мы с Пашей ездили в Славоград и 27 апреля встречались на кладбище с друзьями, оставшимися в живых, поминали умерших.

Мы поправляли памятники, обихаживали могильные холмики. Здесь же решали, кто наиболее нуждается в помощи и какой – просто деньгами или нужны лечение, лекарства.

Мы с Павлом все записывали, и сразу после возвращения всякая моя литературная деятельность прерывалась – я на время перебирался в Новосибирск, здесь хранились мои сбережения, так как все мои гонорары издательство перечисляло на счет в ТСП-банк – именно здесь находилась головная контора банка.

И я, и Паша неделю занимались тем, что распределяли деньги между нуждающимися. Если кто-то думает, что это легко – он ошибается.

Думаете, просто решить – кому больше дать – живым, или родственникам тех, кто умер? А лекарства для онкобольных были такими дорогими…

И я все чаще думал, что нужно создавать фонд, привлекая в него средства жертвователей со стороны – моих заработков явно не хватало, причем с каждым годом – все больше.

Мой третий роман был о геологах и газодобытчиках – и о том, что природа нашей планеты – не безмерна и может дать отпор, когда насилие над ней слишком уж велико…

По моему замыслу, череда необъяснимых явлений будет препятствовать сначала геологическим изысканиям, затем бурильщикам, и так как люди не поймут, что им оказывает сопротивление сама планета, все закончится катастрофой – мощнейшим извержением лавы, причем в таких местах, где в соответствии с научными теориями извержений просто не может быть.

Никогда! Но вот оно происходит. И уничтожает всех и все – вышки, бурильное оборудование, уже частично отстроенный газопровод…

Как обычно, я старался показать работу и быт простых рабочих и инженеров правдиво, самих людей – как героев положительных. Виноватыми были власть и деньги имущие…

Писал я зимой, третьей по счету после возвращения на Алтай. Но работу пришлось прервать – тяжело заболел Яков Моисеевич.

Прихватило сердце. И старика пришлось сначала госпитализировать, потом он долго лежал дома – ему был предписан постельный режим.

Все это время я, естественно, над романом почти не работал.

Когда Яков Моисеевич попал в больницу, первое, что я сделал, это договорился о платной форме лечения и обслуживания, но тут Бридих показал характер – он категорически отказался от перевода в отдельную палату.

Впрочем, поговорив с ним, я был вынужден признать справедливость его доводов.

– Витенька, ну, что я-таки буду делать там один-одинешенек? В общей палате и поговорить есть с кем, и вообще не чувствуешь себя одиноким. Ведь когда в моем возрасте болеешь один – поневоле думаешь, что пришла пора-таки у х о д и т ь…

Что ж, по-своему он был прав.

Тогда я обеспечил палату, где он лежал, телевизором, привез охапку книг, журналов с кроссвордами.

И конечно, готовил старику блюда, которые он любил, и ежедневно навещал его.

А когда его перевели долечиваться домой – ухаживал за ним здесь.

Мне помогали Евгений Евгеньевич и Паша – еженедельно приезжал то один, то другой. Они сидели со стариком, особенно Яков Михайлович любил, когда приезжал Павел. Ведь тот сразу же, заходя в комнату, здоровался с Яковом Михайловичем и вынимал из шкафа первый попавшийся кляссер с марками.

И начинался экскурс в историю.

Бридих потом, после того, как Паша уезжал, говорил мне, что все время, пока они говорили с Павлом, он совершенно забывал о своей болезни и о том, что находится в постели.

Наши спонсоры-олигархи (а за три года все они поднялись на такую высоту в финансовом мире России, что олигархами их можно было называть с полным основанием – филиалы ТСП-банка были уже во всех крупных сибирских городах) дважды приглашали меня отдохнуть на знакомой таежной заимке – попариться в баньке, поохотиться или порыбачить, но я вежливо отклонял эти приглашения.

Не мог я забыть, как грубо они напомнили мне о том, от чего я упорно старался избавиться.

Но наше прошлое – гиря на нашей шее. И до конца от него избавиться невозможно.

Хотя не могу не отметить – от Евгения Евгеньевича я знал, что от своей идеи возрождения культуры эта троица сверхбогачей не отказалась – наоборот, они с каждый годом увеличивали вложения в конкурсы талантов, спонсорскую помощь исполнителям фольклорных песен, материально поддерживали наиболее любимых композиторов и исполнителей-песенников стиля «шансон»…

Как раз в то время, когда у меня был вынужденный простой в работе из-за болезни Якова Моисеевича, мое прошлое напомнило о себе.

И напомнило достаточно сильно.

Кажется, я упоминал, что телевизор смотреть не любил. Но так как работа над последним романом шла вяло во время болезни Якова Моисеевича, у меня появилось свободное время и я волей-неволей телевизор стал включать гораздо чаще, чем раньше.

Из-за этого и случилось то, что неизбежно должно было случиться – я наткнулся на до боли знакомый образ Кудрявцева.

Дело было так.

Я смотрел еженедельную воскресную передачу журналиста Караульного по каналу ТВ-Центр, и в рубрике «Кому на Руси жить хорошо» Караульный принялся «громить» АО РЭС и лично его председателя Юрия Борисыча…

Журналист предъявлял документы, свидетельствующие о стотысячных зарплатах и полумиллионных премиях высших менеджеров АО и несколько раз задавал вопрос – представляете, к а к о в ы доходы лично господина Кудрявцева?

Очень скоро я, вполуха слушая Караульного, уже вовсю вспоминал свою московскую эпопею. Я вспомнил Женю, квартиру в доме на Козицком… Потом – Ваню.

Как складывается его судьба?.. А ведь могло бы быть…

А как могло бы быть?

Шальная мысль появилась у меня и стала оформляться в некую безумную идею – а что, если…

А действительно – что, если написать роман о себе, Ване, Жене – но как бы «наоборот»?

Я даже соскочил с дивана и схватив трость, заковылял по комнате туда-сюда. Действительно, почему – «нет»?

Я вышел в коридор и подошел к двери комнаты Бридиха – старик не спал, было слышно, как шуршат газетные страницы.

Яков Моисеевич, человек, проживший основную часть жизни во времена СССР, по-прежнему постоянно выписывал одну-две центральные газеты и обязательно «Алтайскую правду».

И прочитывал их от первой до последней строки.

Я постучал и вошел. Мне очень хотелось поделиться с Яковом Моисеевичем своей идеей…

Глава 27-я

Роман «Все круги ада и рая» я писал быстро и это было единственное произведение, появившееся на свет из под кончиков моих пальцев всего за полтора месяца.

Да-да, именно «из-под кончиков пальцев» – ведь раньше говорили «из-под кончика пера», и действительно, буковки словно возникали на белой поверхности бумаги вслед за движением пера автора… А сейчас пальцы наши колошматят по клавиатуре – компьютера ли, или пишущей машинки – но как прикажете образно характеризовать данный процесс? Единственное верное определение, как мне кажется – это использованное мной: из-под кончиков пальцев…

Если коротко попытаться пересказать содержание романа, то суть его была примерно в следующем.

Сержант-контрактник Николай Гурин, раненный в Чечне, попадает на лечение в госпиталь в Махачкале.

После выписки, прогуливаясь по городу, он во время перехода улицы останавливается на разделительной полосе, рядом оказывается молодая женщина с ребенком.

Все остальное напоминало происшедшее когда-то в реальности со мной.

Но лишь напоминало. В романе мама – лезгинка, у которой муж был спелеологом и несколько месяцев назад погиб, исследуя одну из пещер Северного Кавказа. По национальности он был русским и они с главным героем были внешне очень схожи. Пятилетнему мальчику о том, что его отец погиб, не говорили.

Поэтому эпизод встречи и все дальнейшее было в достаточной степени мотивировано.

Как и в моем случае, мама по имени Агигат просит сержанта выступить в роли отца. Его уговаривает и ее старший брат Багир, который работает дальнобойщиком.

Сержант в растерянности – он фактически инвалид, да и ехать ему по большому счету некуда – пока он служил, на родине, в Липецкой области, умерла его мама. У него остались лишь двоюродные братья и сестры, но у всех у них материальное положение – не ахти, вдобавок живут они на селе, где совершенно нет работы.

Все эти обстоятельства вкупе, а также мальчик Эльдар, который ходит следом за папой, приводят Николая Андреевича Гурина, бывшего сержанта ВДВ, комиссованного из армии по инвалидности, к решению – принять предложение Агигат и Багира.

Чтобы оформить все юридически, не травмируя мальчика, и оставить маленького Эльдара в уверенности, что рядом с ним – его настоящий папа, Николай, Агигат и их сын переезжают в другой район города, Багир, работающий дальнобойщиком, не вылезает из рейсов неделями (у него собственный КАМаз), чтобы собрать деньги. За взятки через суд признают погибшим настоящего отца мальчика, оформляют брак Николая и Агигат и усыновление им Эльдара…

Далее действие романа разворачивается в течение 18-ти лет. И все эти годы Николай воспитывает Эльдара, как своего сына. Агигат же, которая, как почти каждая восточная женщина, очень темпераментна, в личной жизни с Николаем в минуты близости сексуального удовлетворения недополучает (ее муж мало совместим с ней в этом смысле, вдобавок, сказывается ранение), однако хранит ему верность. Хотя и мучится от недостатка мужской близости, но, уважая мужа, терпит.

Работая делопроизводителем в муниципальном учреждении, она – красивая женщина, подвергается домогательствам своего начальника, и однажды, чтобы он не овладел ею силой, хватает со стола нож, которым вскрывали конверты, и бьет себя в грудь… Рана не опасна для жизни, но Николай, догадавшись о происшедшем, собирает друзей по службе. Среди них есть и лезгины и аварцы, и даргинцы.

Большой толпой они вваливаются в кабинет сластолюбца – начальника Агигат…

Никто не знаете, что произошло в кабинете – просто после этого начальник, как и Агигат, долго бюллетенит и не появляется на работе, а после его появления молодая женщина может уже спокойно работать – и она, и ее начальник делают вид, что между ними ничего и не было, и быть-то не могло…

Николай занимается сыном. Он воспитывает из него сильного и честного мужчину – патриота своей страны. И все эти годы бывшего сержанта во всем поддерживает Багир, который всем, чем может, помогает семье сестры, в том числе – и материально.

Роман заканчивается застольем-встречей постаревших Агигат, Николая, Багира – и приехавшего после окончания военного училища в отпуск молодого лейтенанта ВДВ Эльдара Гурина…

Вот такая сладенькая сказка…

Роман писался столь легко, что я, пока не закончил, даже не перечитывал его по ходу работы, и впервые полностью ознакомился со своим творением лишь во время правки текста.

Вот тогда мне и показалось, что все получилось слишком уж пасторально, слащаво… Но Якову Моисеевичу роман «Все круги ада и рая» понравился настолько, что он среди ночи, как только закончил читать его, позвонил в Новосибирск Евгению Евгеньевичу, чтобы поделиться своими впечатлениями и обрадовать тем, что мой новый «шедевр» на днях поступит в издательство.

Поэтому, когда утром мне позвонил Евгений Евгеньевич, я уступил этому двойному давлению, не стал изменять ни единого слова и после окончательной вычитки текста электронной почтой отправил роман в издательство.

«Все круги ада и рая» неожиданно имели успех. Причем такой, что мною впервые заинтересовались за Уралом: на меня напрямую «вышло» крупное московское издательство и предложило заключить договор на параллельное издание моих романов в Москве.

В принципе такое возможно. Если сибирское издательство издает какого-то автора тиражами, полностью расходящимися в Сибири, москвичи могут одновременно издавать эти же романы, чтобы реализовывать их в европейской части страны.

А, почему, собственно, нет?

Я в это время уже заканчивал свой прерванный роман о геологах и газодобытчиках «И не надейся зря…» Поэтому договор с московским издательством я заключил на издание двух своих романов – «Все круги ада и рая» и «И не надейся зря…». Естественно, получив согласие Евгения Евгеньевича.

Относительно дальнейшего сотрудничества с московским издательством порешили так – если эти два романа будут иметь успех, тиражи их – хорошо расходиться, то москвичи предложат мне сотрудничество на постоянной основе.

Так и решили. И в феврале 2009 года Москва издала роман «Все круги ада и рая», а буквально через месяц – и второй роман «И не надейся зря…».

Эта весна, таким образом, начиналась для меня счастливо. Но самой большой удачей было следующее.

Неожиданно, без звонка, к нам в Барнаул приехал Евгений Евгеньевич, причем – не один. Он привез с собой представителя крупного американского книжного издательства в сопровождении переводчика, и пакет предложений американской стороны.

Мои первые романы заинтересовали заокеанских книжных дельцов, меня хотели переводить и издавать тиражами с расчетом возможного охвата и других англоязычных стран.

Кроме того, мистер Абергаус (так звали приехавшего ко мне американца) сказал, что вышедший недавно роман «Все круги ада и рая» заинтересовал одну голливудскую киностудию, которая специализируется на создании сериалов, характеризующих «особенности русского характера, а также быт современных россиян». Он узнал об этом случайно, поскольку к ним звонили из киностудии и спрашивали, не было ли перевода на английский язык данного романа.

Как оказалось, издательство, где трудился Абергаус, как бы специализировалось на открытие в России авторов, пишущих произведения, которые могли бы заинтересовать американского читателя, и осуществляющих переводы и издание произведений таких писателей.

И я подписал договор о намерениях, договорившись встретиться в Новосибирске чуть позже, чтобы подписать окончательный договор о сотрудничестве. Пока же с моими романами будут знакомиться владельцы американского издательства, чтобы решить вопрос окончательно.

Но на этом счастливые события весны 2009 года закончились.

Буквально через день я узнал, что местные вандалы разгромили ту часть славоградского кладбища, где были могилы наших ребят – ветеранов химической промышленности Минсредмаша.

Мне позвонил смотритель кладбища, которому мы каждую весну немного платили, чтобы он присматривал за могилами наших друзей и коллег.

Мы с Павлом на его машине немедленно выехали в Славоград. Вот что мы узнали…

Несколько молодых людей из соседнего с кладбищем поселка, напившись, решили устроить гонки по пересеченной местности на г у с е н и ч н ы х т р а к т о р а х. Вроде как в Европе на автодромах. Естественно, они перепутали гонки с испытаниями автомобилей. Но кому от этого легче? Как бы то ни было, выдвинувшись в степь на трех тракторах и подъехав к кладбищу, они обнаружили, что как раз кладбище-то им подходит как нельзя лучше.

Аккуратные могильные холмики, расположенные на одинаковом расстоянии в строгом порядке были восприняты ими как ухабы автодрома. И на полной скорости они принялись гонять по кладбищу, буквально сравняв его с землей.

Смотритель, конечно, мог только бегать между тракторами, размахивая руками и крича, но на него просто не обращали внимания.

Хорошо еще, что его не раздавило гусеницами.

К нашему приезду протрезвевшие хулиганы сидели в горотделе милиции, а коридор был полон плачущими мамами, женами, сестрами и угрюмо курящими отцами и братьями преступников.

Налицо было правонарушение, в уголовном кодексе определяемое как умышленное уничтожение могил из хулиганских побуждений.

Но меня и Павла не интересовала судьба хулиганов. Мы приехали в горотдел после посещения кладбища.

На месте его была изрытая гусеницами неровная земля.

Первое, что мы с Пашей сделали – запретили давать информацию о происшествии в газетах и на телевидении. Мы не хотели расстраивать тех из нас, кто еще был жив и в особенности родственников уже умерших.

Позднее мы встречались с семьями арестованных хулиганов, были у них дома.

Что ж, происшедшее было результатом безработицы, безысходности, свойственной повсеместно современной российской деревне. Которая буквально на глазах спивалась.

В домах была беднота. И взять с этих людей было нечего – а восстановление кладбища в первоначальном виде требовало миллионных сумм. Да, у нас был план кладбища, по расположению сохранившихся могильных камней с надписями постепенно все можно было восстановить.

Но до ежегодной встречи оставалось около полутора месяцев, и чтобы восстановить кладбище в столь короткий срок, нужны были огромные деньги.

И я решил срочно начать то, что следовало сделать уже давно – создавать фонд поддержки ветеранов химпромышленности Минсредмаша.

Глава 28-я

Вернувшись в Барнаул, я дал объявления во все средства массовой информации в Барнауле и Новосибирске, доступные мне.

Объяснив фактическое положение дел среди ветеранов химпредприятий Минсредмаша (естественно, не упоминая о разоренном кладбище), сообщив стоимость лечения каждого больного, я просил помощи, указав номер счета вновь создаваемого фонда поддержки в ТСП-банке.

Не знаю, сколько состоятельных людей откликнулось бы, и через какое время, но помощь пришла оттуда, откуда я, признаться, не ждал.

У меня в комнате вдруг объявился один из трех владельцев ТСП-банка и множества крупнейших месторождений газодобытчик Сибири Иван Степанович. По прежнему одетый с иголочки, элегантный, сильный, с легкой улыбкой на худощавом лице.

Скорее всего, владельцы Новосибирского книжного издательства узнали о происшествии на кладбище в Славограде от Евгения Евгеньевича, а тот – от Павла. Сам я с Евгением Евгеньевичем об этом не разговаривал.

Впрочем, по телефону мог рассказать и Яков Моисеевич.

Но все это – не суть важно.

Войдя и поздоровавшись со мной, Иван Степанович в свойственной ему манере говорить редко, коротко и по сути дела, что называется, «сразу же взял быка за рога»:

– Виктор Петрович, мы, право удивлены, что вы, вместо того, чтобы давать объявления, просто не позвонили нам и не сказали – какая сумма нужна для восстановления могил и для помощи вашим друзьям и их родным.

Я разделяю вашу обиду на бестактность моих друзей, но в данном случае я отказываюсь вас понимать – дело-то страдать от наших обид не должно! Глупо, знаете ли!

В общем так.

Мы даем вам по одному миллиону евро каждый – вот общий чек на предъявителя. Банк, естественно, наш, и никакого отчета от вас мы не требуем.

Всего доброго!

С этими словами он встал и вышел. Я ничего толком не успел понять – вот только что сидел здесь человек – и нет его! Осталась лишь белеющая на столе бумажка – банковский чек, и легкий запах дорогого мужского парфюма…

В тот же день я депонировал чек в нашем местном отделении ТСП-банка, и забросив все дела, занялся проблемой восстановления кладбища.

Все оказалось не столь уж трудным – были бы деньги! Сразу же нашлись в Славограде и нужные люди, и все необходимое для восстановительных работ. Я нанял землемеров и архитекторов, в течение нескольких дней были разысканы и собраны сотни фотографий могил – многие славоградцы не только посещали кладбище, но попутно здесь и фотографировали. Нет, подавляющее число жителей города, естественно, фотографировали погребения своих родственников, но в кадры попадали и необходимые нам участки кладбища…

Очень помогли фотоматериалы города, которые имелись в местном краеведческом музее.

Ну, и самое главное. Как я уже упоминал, на месте большинства могил сохранились вдавленные в землю гусеницами могильные камни с надписями.

Все это помогло в довольно короткий срок начать восстановительные работы. А чтобы исключить ошибки, каждую могилу проверяли местные эксперты милиции специальными приборами – мне не хотелось, чтобы в результате ошибок могильные холмики были возведены на пустых местах. Так что эксперты проверяли и подтверждали факт каждого захоронения экспертными заключениями.

Наличие достаточных денежных средств позволило быстро нанять и задействовать на земляных работах одновременно несколько десятков человек. Параллельно с восстановлением нашу часть кладбища улучшали – издалека везли довольно высокие деревья, которыми обсаживали асфальтированные аллеи.

Раньше дорожки были обычными, земляными.

И еще.

Чтобы избежать в дальнейшем чего-то подобного, мы с Пашей решили надежно оградить кладбище. С этой целью в Барнауле были заказаны на комбинате железобетонных изделий несколько сот бетонных узорчатых секций, из которых впоследствии собрали выкрашенную в белый цвет высокую и красивую ограду, надежно защищающую место погребений от любых нежелательных визитеров.

Взятые темпы, которые не снижались в течение почти месяца, позволили нам провести, как обычно, встречу ветеранов 27 апреля.

Но на этот раз сама встреча была организована необычно.

Во первых, были приглашены многие их тех, кого мы давно хотели бы видеть на наших встречах, но дальше разговоров у нас дело не двигалось – не хватало средств.

Я имею в виду руководителей родственных нашему славоградскому химкомбинату других сибирских предприятий Минсредмаша. Мы разыскали семерых из них, и все они согласились приехать. Занимались этим Паша вместе с другими нашими ребятами из тех, кто по состоянию здоровья мог принять участие.

Мы пригласили руководителей бывшего Министерства среднего машиностроения.

Мы пригласили генералов, которые в 60—80-е годы руководили главным управлением вооружений Минобороны СССР.

Мы пригласили руководителей администрации города Славограда, городской милиции и вообще всех из числа горожан, кто принимал участие в восстановлении кладбища.

И конечно, мы пригласили наших спонсоров – забегая вперед, скажу, что все трое приехали.

Апрель месяц стоял в этом году настолько теплый, что кое-где уже распускались листья на деревьях, а земля раньше на несколько недель покрылась зеленой травой.

Поэтому мы, заказав необходимые блюда и напитки в местном ресторане, решили организовать поминки на открытом воздухе, в рощице прямо рядом с кладбищем. Планировалось натянуть несколько больших брезентовых полотнищ – сделать тенты на случай дождя, и расставить несколькими рядами столы, на которых и сервировать все, что в соответствии с русскими обычаями необходимо для поминания усопших.

Со всеми этими хлопотами я совершенно отошел от своей литературной деятельности – даже посылки с авторскими экземплярами вышедших в Москве обоих романов лежали у меня в комнате нераспечатанными.

Зато я уделил много внимания сценарию проведения нашей встречи. Главной задачей было суметь провести родственников умерших к могилам до того, как слух о разорении и последующем восстановлении кладбища распространится среди них и вызовет совершенно ненужные волнения.

А то, что они узнают, что что-то с кладбищем совсем недавно было неладно – было неизбежным. Ведь мы приезжали в город Славоград ежегодно уже не один десяток лет, и у многих из нас среди местных жителей были знакомые.

Поэтому было решено изменить порядок встречи. На авто- и железнодорожном вокзалах должны были дежурить специально нанятые люди, а также автобусы. По радио после прибытия каждого транспортного средства давалось объявление, и все вновь прибывшие на встречу поминовения ветеранов химпрома сразу должны были отвозиться прямо на кладбище, где они пройдут привычными тропинками к родным могилкам.

Так что узнать о вандализме, не так давно имевшем место в городе Славограде, они смогут лишь после возвращения с кладбища, на котором каждый только что видел родные погребения в полном порядке. А потому на свой счет события на кладбище никто принимать не будет.

Это должно было исключить какие-либо ненужные вопросы, а тем более – волнения.

В дальнейшем же я, естественно, все собирался рассказать прямо во время поминок, за столами, которые хорошо были видны каждому, кто выходил из ворот кладбища.

Таким образом, когда наступило 27 апреля, все было готово, и все прошло по намеченному плану.

Приехавшие на встречу десятки людей с утра потянулись на кладбище, затем подходили к столам, закусывали и расходились – официально поминальный обед был назначен на 14 часов.

К этому времени почти все, кто был приглашен, уже собрались и рассаживались по местам, группируясь и беседуя о былом: вместе держались представители Минобороны, отдельными группами – руководители предприятий, местная администрация, наконец – наши ветераны и их родные.

Чуть в стороне стояли приглашенные персонально олигархи, с ними – Евгений Евгеньевич и, что меня удивило, Яков Моисеевич.

Причем товарищ Бридих, судя по мимике лица и двигающимся губам, чувствовал себе весьма непринужденно и оживленно, совершенно «на равных» беседовал о чем-то с Иваном Степановичем, который лишь улыбался в ответ.

Так что, когда я встал со своего места и постучал ложечкой по стакану – вилок на столах с поминальным обедом не бывает – почти все места были заняты, на столах стояли блюда с закусками, а официанты сноровисто разносили тарелки с первым блюдом и разливали в стаканы водку.

Можно было начинать…

Глава 29-я

– Друзья! – начал я. – У меня есть кое-что хорошее, что необходимо вам сказать, но есть и кое-что – не очень…

Поэтому давайте начнем с главного – печального. Давайте почтим минутой молчания память тех, кто ни награды ради, ни за звания, ни за хорошую пенсию, а просто выполняя свой долг перед страной, работал, не жалея жизни, и потеряв ее, навсегда упокоился здесь, в этой земле.

Прошу всех встать!

Встали все. Никто не выказывал показного участия, не заметил я и постных ханжеских лиц, когда минута молчания для человека – просто формальность, досадная отсрочка от главного.

Нет. Чувствуется, что собравшиеся вокруг столов действительно испытывали чувство печали и сожаления.

Вы спросите – сожаления о чем? О несправедливой стране, которая загнала в радиоактивные шахты людей?

Нет, конечно. Мы, оставшиеся в живых, сожалели о том, что рядом с нами по жизни сейчас не идут наши друзья, а лежат под могильной землей.

Это была обычная чисто человеческая печаль живых о безвременно ушедших. И если кто-то в эту минуту думает о чем-то ином – он просто притворяется опечаленным и сожалеющим.

Может быть, я ошибаюсь. Но вот думаю именно так, убежден в том, о чем думаю. Уж простите!

– Прошу сесть, – сказал я. – Пожалуйста, положите себе на тарелки все, что нам приготовили, и наполните стаканы те, у кого они пусты.

Я выждал с полминуты, и продолжал:

– Я теперь – выпьем за них! Пусть земля им будет пухом, а мы всегда будем их помнить.

Все вновь, двигая стульями, встали, молча, не чокаясь, выпили и сели, стали закусывать. Я сделал знак официантам, они дружной шеренгой вновь разобрались по-над столами и снова наполнили стаканы.

Я вновь встал, держа в руке стакан с водкой. Так уж получилось, что последние годы в основном мы с Павлом занимались организацией наших ежегодных встреч, поэтому обычно и за поминальным столом руководил я.

– Среди нас за этим столом нет Пети Бурмистрова, Виталика Звягинцева, Костомарова Ильи… – я перечислял тех наших ветеранов, кто находился либо в больнице (на сегодняшний день их было двенадцать), либо лежал в постели дома (таких было трое). – И хотя они сейчас мысленно с нами и по-своему тоже поминают погибших, давайте на этот раз соединим стаканы и пожелаем, чтобы наши ребята выздоровели. Пусть им повезет! Как нам повезло!

Мы, пятерка выживших и вдобавок обретших в результате всех облучений новые физиологические человеческие качества, встали первыми, подавая пример – пьем и на этот раз стоя!

Все поднялись, теперь уже никто не молчал, каждый старался сказать что-то приятное. Раздавались реплики: «Пусть ребятам повезет!», «Нет, ну бывают ведь случаи!..», «Пусть выздоровеют!» и другие подобные.

На этот раз закусывали дольше.

Потом я вновь встал, и держа в руке наполненный стакан, коротко рассказал всем, кто еще не знал, о событиях, имевших место недавно на кладбище.

Я смягчил все, что мог. Не вдавался в степень разрушения могил, не упомянул о работе милицейских экспертов, которые с трупоискателями в руках две недели работали с рассвета до заката, чтобы не дай бог, не пропустить ни одного захоронения и обеспечить истинное восстановление каждой могилы, а не мнимое.

Я просто сказал, что несколько молодых людей, в нетрезвом виде угнали трактора и проехались по нашим могилам. Сейчас они арестованы и вот за столом сидит начальник местной милиции, все желающие могут узнать о хулиганах все, что хотят.

Чтобы направление мыслей родственников не пошло туда, куда не следует, я далее сказал, что благодаря помощи нескольких состоятельных людей мы смогли, как все присутствующие, кто побывал на кладбище, могли увидеть, значительно улучшить место упокоения наших товарищей – асфальтировать дорожки кладбища, высадить деревья, обнести место захоронений бетонной оградой, чтобы в будущем ничего подобного происшедшему этой весной не повторилось.

– Здесь присутствуют, – продолжал я, – те, кто помог нам. И помог очень серьезно. Что позволит в течение месяца оказать значительную материальную помощь всем нуждающимся.

Петр Игнатьевич, Иван Степанович, Андрей Андреич, прошу вас!

Все трое встали, стали раскланиваться, я предложил выпить за их здоровье, все выпили…

После этого я сел. В принципе, моя задача была исчерпана.

Встав с места, слово взял мэр Славограда, потом – еще кто-то.

Главное было в том, что я смог увести мысли родственников и близких от факта вандализма – все просто-напросто на время забыли о нем.

Ну, а после, если и узнают подробности… Ну, в общем это будет после – разборки пойдут, как говорится, «в частном порядке». А сегодня их допустить было нельзя.

Поминальный обед в этом случае мог превратиться в бедлам.

Потом все внимательно слушали последнего директора Славоградского химкомбината (именно при нем комбинат был закрыт).

– Я понимаю, всем тем, кто потерял близких, да и самим ветеранам, оставшимся в живых, не слова утешения нужны. Кое-кто наверняка ждет слов покаяния. У нас ведь так любят последние десятилетия добиваться от всех покаяния.

Мы перед началом с коллегами – нас здесь семеро – бывших директоров комбинатов системы Минсредмаша… так вот, мы поговорили между собой, и я как бы от всех хочу сказать.

Не в чем нам каяться. Было время такое, была такая о б ыд е н н о с т ь. В чем нам каяться? И мы ведь, пусть в незначительной степени, но облучались, как все, кто работал на наших предприятиях.

Можете себе представить, что на встречах ветеранов войны командиры все как один, обязательно каяться – простите, не сберег я погибших…

Только как сберечь было их, во время войны-то? Во время боев, когда, извините, стреляют люди друг в друга, пули летают и увы, попадают иногда.

В тех же людей… – Он говорил медленно, слова его словно тяжелыми гирями падали вниз. И это придавало весомость тому, что сейчас слышали люди, и этому седому худому старику верили, верили…

– Наша работа была той же войной… – продолжал бывший директор. – Вот рядом сидят представители Минобороны, для них мы работали.

Он помолчал.

– Уважаемые родные и близкие погибших, если вы примете наше сочувствие – а мы сожалеем от всей души, поверьте – примите его.

А ребятам, что здесь лежат – что ж, вечная память…

Он залпом выпил, сел на место и полез в карман за платком.

Некоторое время за столом царила тишина, потом постепенно стал нарастать шумок… Выпили уже изрядно, так что начались и воспоминания, и просто разговоры. Кое-кто встал, отошел от столов и закурил.

Когда через некоторое время на столах поменяли посуду, появились новые блюда и все вновь расселись по местам, слово взял Андрей Андреевич.

За годы, что я его не видел, он еще больше стал похож на профессора Челленджера из американского кинофильма – стал как будто еще более кряжистым и округлым.

Но голос его остался по-прежнему низким и сочным.

Он взял в ладонь стакан и негромко сказал, однако такой голос не мог не услышать ни один из сидящих:

– Несколько лет назад мы трое, – тут он бросил взгляд на сидевших рядом с ним Петра Игнатьевича и Ивана Степановича, – обидели Виктора Петровича… – и он повернулся в мою сторону.

– Вы нас простите, Виктор Петрович… – тут я тоже поднялся со своего места.

– Мы вот пытаемся возродить сибирскую культуру, традиции, через это – дух русского человека… – продолжал он. – А он вот он – жив наш дух! Нация сильна памятью, а так как вы помните своих друзей, свои дела, свою страну… – он покачал головой и закончил, обращаясь ко мне:

– Ты прости меня, Виктор Петрович! Я ведь не со зла тогда – по глупости, незнанию… Да и выпили мы лишку… В общем, не держи зла!

Я встал со своего месте, подошел к нему, мы чокнулись стаканами, выпили и тут он отчудил – схватил меня в охапку, приподнял и так сжал, что я чуть было не ойкнул.

Он действительно был, судя по всему, точно искренен, но мне вдруг стало не до него.

Когда он поднял меня вверх, я смог увидеть появившиеся невдалеке три черные машины и направляющуюся от них в нашу сторону группу людей.

Впереди шел собственной персоной Юрий Борисович Кудрявцев…

Я не знал, что делать. Поминальный обед завершался, но тем не менее пока еще шел полным ходом.

Что нужно этому человеку з д е с ь?

Или – кто ему нужен?

Кудрявцева, конечно, узнали. Стулья задвигались, к нему направилось городское начальство, министерские представители…

А вот троица спонсоров-сибиряков повела себя достойно. Они переглянулись, перебросились словами, потом посмотрели в мою сторону. А затем встали и направились ко мне.

Они расселись вокруг, и, не обращая внимание на происходящее, словно бы и не появилась в поле всеобщего зрения никакая новая VIP-персона, принялись накладывать себе закуски, разлили в четыре стакана водку и затем Иван Степанович негромко сказал:

– Потерпи, Виктор Петрович! А мы прикроем, если понадобиться. Ты – наш, а мы своих в обиду не даем. Да еще и на своей земле!

И знаете, я как-то сразу успокоился. Мы выпили, закусили, потом кто-то из них предложил прогуляться до рощицы, покурить, поговорить…

Меня искусно удалили от стола, и я действительно абсолютно не чувствовал никакого волнения, поэтому, отвечая на вопрос Петра Игнатьевича о том, что у меня сейчас на первом месте в творческих планах, неожиданно принялся рассказывать сюжет будущего романа, который пришел мне в голову совсем недавно.

Коротко о содержании романа можно сказать следующее.

Некий молодой мужчина получил способность раздваиваться. Но только при определенных обстоятельствах и с одной единственной целью – сделать другого человека счастливым.

Главный герой – Курилин Евгений – холостяк, встречается с женщинами, вступает с ними в любовные отношения. Расстаются они без сожалений.

Но если они влюбляются друг в друга, он обязательно женится. И в этот момент где-то возникает новый Женя Курилин.

Точно такой же. Но – по-прежнему свободный. Потому что по натуре – не просто холостяк, а человек, не желающий связывать себя семьей. А посему идущий дальше по жизни, встречающийся с женщинами… Расстающийся с ними без сожалений, пока – вновь не встречает «ту, единственную и неповторимую», и – вновь следует свадьба.

А где-то в этот момент возникает новый Курилин.

И так – длительное время. Я планировал назвать роман «Последняя пересадка», тем самым давая понять читателю, что процесс этот имеет свой конец…

– И какая же она? – живо заинтересовался Андрей Андреевич. – Ну, та женщина, из-за которой прерывается процесс раздвоения? Какая-то особенная?

Тут я виновато пожал плечами.

– Это я еще не придумал.

– А в чем идея романа? Цель ваша какая? – спросил Петр Игнатьевич.

– Я хочу эмоционально насыщенно показать, что главное в жизни каждого – приносить счастье. Хотя бы тем, кого любишь и кто любит тебя. И если при этом нужно переступать через себя – значит, так надо! Курилин ведь знает, что рано или поздно разлюбит, но…

– Толковая мысль, – негромко сказал Иван Степанович. – О, все уже расходятся – заговорились мы! Виктор Петрович, помощь вам наша нужна при встрече с Юрием Борисычем?

– Да нет… – ответил я. Мне действительно не нужна была ничья помощь – я чувствовал себя уверенным.

– Тогда мы пойдем поздороваемся с ним. Мы ведь знакомы, как вы понимаете, и встречались не раз.

Они ушли, а я остался в роще. Я был уверен, что Кудрявцев сам найдет меня.

Так и произошло. Чуть позже, когда я шел, опираясь на трость, по тропинке к дороге.

Со всеми было уже переговорено, уже самые последние расходились и разъезжались. Уже увезли посуду и столы, в последний грузовик догружали стулья.

Меня обогнула машина, остановились, и из нее вышел Кудрявцев.

– Здравствуй, Виктор Петрович… – сказал он.

– И вам не болеть! – несколько двусмысленно ответил я, останавливаясь и тяжело опираясь на трость. Сказывалось выпитое, да и нога что-то разболелась. – Вы-то здесь что делаете? И именно сегодня?

– Ну что же, я не могу помянуть погибших? На поминки ведь не приглашают, помнишь?

– Я все помню… – На мгновение на меня накатила злость, но я взял себя в руки. – Не приглашают, точно. Вот только не вам поминать нас. Когда мы работали под землей, спускались туда ежедневно, рискуя жизнью, такие, как вы, в это время в уютных библиотеках и вполне безопасных квартирках писал диссертации о неизбежности победы коммунизма во всем мире. Так что нечего здесь вам делать, Юрий Борисович!

– Время такое было, Виктор Петрович!

– Ладно… – Я закурил. – Говорите, зачем вы здесь.

Он замялся, не зная, какими словами начать, потом сказал:

– С Ваней плохо. После вашего исчезновения – я, я виноват! – он поднял перед собой ладони рук, – не стоит об этом! В общем, вы из его жизни исчезли и поначалу он просто время от времени начал сбегать из дома – все вас искал. Потом однажды его нашли только через месяц, в какой-то шайке бездомных пацанов, которые промышляли мелким воровством.

И так – все последние годы. Полгода назад я отправил его на учебу в Германию. И уже через три месяца мне пришлось срочно лететь и переводить его в Швейцарию – немецкая полиция наотрез отказалась предоставить ему место учебы в Германии.

Оказывается, он решил создать группу из учащихся и восстановить традиции «городских партизан» Германии. И он ее почти уже создал… Это то ли в 60-х, то ли в 70-х годах в Западной Германии действовала молодежная подпольная группа. Руководила ею вроде бы какая-то Ульрика Майнхоф – так, кажется, ее звали. Называли они себя «городскими партизанами», а организацию – «Резерв Красной Армии». И, как наши белорусские партизаны, взрывали все подряд, причем действовали довольно долго.

Полиция перепугалась потому, что тогда с трудом нашла и задержала членов организации – как ни странно, большинство рядовых немцев п о д д е р ж и в а л о этих партизан и чем могла – помогала им.

Когда немецкие власти узнали, что может появиться новый «резерв красной армии» и представили взрывы то здесь, то там – в общем, мне заявили – вашему мальчику дорога в Германию заказана.

Что новое теперь он утворит в Швейцарии – я не знаю, но уверен – скоро мы о нем услышим.

И я подумал… Может быть, вы встретитесь с ним?

И тут я засмеялся. Косолицо, как только и мог из-за шрама, но – рассмеялся.

– Ты, Кудрявцев, все-таки дурак, – сказал я. – Как ты представляешь эту встречу? Вот что, по-твоему, увидев меня, первым спросит Ваня? Какой задаст вопрос?

Он спросит: «Папа, кто это сделал с тобой? Кто сделал тебя инвалидом?»

Ты думаешь, я буду врать ему? Нет! Потому что раньше никогда ему не врал – разве что только в том, что я его отец..

И как ты думаешь, что произойдет после того, как он услышат ответы на свои расспросы, внутри вашей семейки? Когда он узнает правду?

Кудрявцев молчал. Он опустил голову. Потом махнул рукой в сторону машины – мол, сейчас поедем!

– Это не все, – помолчав, сказал он. – С Женей беда, Виктор…

Я усмехнулся. Моя легкомысленная «временная» жена – и беда? Какая у н е е может быть беда?

– Тарелку летающую нашла? – хмыкнул я. – И улетела с инопланетянами?

– Она пьет! Жутко, с каким-то надрывом! Вот уже месяц пьет каждый вечер! Ставит перед собой фотографию, где вы снялись втроем, ну ту, на которой вы все трое, сразу же после знакомства… Ее Ваня еще под подушкой держал. А впрочем, и теперь, наверное, на ночь кладет…

В общем, смотрит на фотографию, и пьет бокал за бокалом. Пока не свалится лицом на стол.

Мне Люба позвонила и рассказала. Я приехал вечером, незаметно стоял и все это наблюдал. До конца.

Люба говорит, что она случайно книгу вашу где-то взяла – то ли купила, то ли дал кто-то почитать… Эту, «Все круги ада и рая».

И вот после этого ее как будто подменили.

Сейчас она в клинике, но доктора говорят – лечить бесполезно. Сама Женя не хочет бросать пить, она уверена, что «проср… ла» свою жизнь – теперь-то чего, мол?

Я думал. Я вспоминал Евгению. И то, как она, в белом платье невесты спросила меня – неужели она совсем не волнует меня, как женщина… И как я лечил ее, лежал рядом всю ночь, чтобы она могла спокойно спать, и сердце мое переполнялось жалостью к ней…

Но эти мысли сменяли другие. Назойливо лезли в голову воспоминания о том, как унижала она меня сексуально, как по большому счету просто-напросто не желала видеть во мне м у жч и н у».

И эти воспоминания вытесняли все хорошее, что я мог припомнить о том периоде моей жизни…

– Знаете… – я ковырнул землю концом трости. – Наверное, проклят ваш род, Юрий Борисович… Проклят! И поделом. Нельзя так обращаться с людьми, как вы. Во мне, например, вы и человека-то никогда не видели… А сколько крови на вас? Так что разбирайтесь сами… Каждый, знаете ли, сам хоронит своих покойников – очень серьезные люди мне об этом недавно говорили…

Я, тяжело опираясь на трость, пошел от него по обочине дороги. Сзади заурчал мотор, хлопнула дверца. Машина аккуратно объехала меня и пошла, набирая скорость.

Я споткнулся, не удержался на ногах и сел на землю. Мне было скверно. И я ударил концом трости по земле и выкрикнул в никуда:

– Мы все прокляты! Все! Потому что по большому счету человеческого-то в нас почти ничего и не осталось!

Э п и л о г

Виктор стоял у окна вагона поезда «Барнаул-Москва», который медленно вползал под своды Казанского вокзала.

Хотя был конец мая, здесь, под закопченым покрытием сводов было еще темно. Рассвет, быстрыми шагами двигающийся вслед за поездом, на котором ехал Виктор, с востока огромной страны на запад, не мог своим светом рассеять полумрак огражденных со всех сторон стенами перронов и путей.

Было полшестого утра. И поэтому на перроне людей было немного – только редкие встречающие.

Тяжело опираясь правой рукой на трость, Виктор бездумно смотрел в окно.

Вообще-то он звонил брату и сообщил о своем приезде. Но Василий никогда не отличался излишней деликатностью, и коли двоюродный брат из Сибири не просил его встретить поезд, вполне мог и проигнорировать приезд – если учесть, что на метро ему до Казанского вокзала добираться минут двадцать, да до станции метро от дома – столько же, да проснуться, да одеться… Вставать полпятого утра – это для Василия было подвигом.

Который, судя по опустевшему уже перрону, он решил не совершать.

Тем более, что метро в Москве открывается с шести утра…

Увидев, что коридор вагона опустел, Виктор вошел в свое купе, взял с нижней полки, на которой провел почти трое суток, дорожную сумку на ремне и забросил ее на плечо.

Опираясь на трость, он прошел к выходу из вагона. Здесь на перроне внизу стояли обе проводницы – позевывая и зябко пожимая плечами, они ждали, пока последний пассажир покинет вагон, чтобы вернуться в тепло своего служебного купе.

Виктор спустился на перрон, поблагодарил девочек и, сказав: «До свидания», побрел в сторону вокзала.

И тут…

Вдалеке, у спуска в подземную часть вокзала, блестя черной полировкой, стояли два джипа, возле которых наблюдалась некоторая суета – мелькали люди в форме и в черных костюмах. Вот открылась задняя дверца одной из автомашин, наружу полез человек, но…

Но Виктор смотрел не на него.

Перед ним, метрах в двадцати, стояли две фигуры.

Обняв сына за плечи, чуть сутулясь, стояла Женя. Виктор сразу не узнал ее – куда подевалась ее знаменитая прическа космами вверх, с повязкой, стягивающей непокорные волосы?

Рядом с ней стоял мальчик. Впрочем… Называть Ваню мальчиком уже, пожалуй, не стоило. Это был юноша – почти одного с Виктором роста, широкоплечий, узкобедрый, с аккуратной стрижкой…

Увидев, что Виктор заметил их, он снял с плеча руку матери и пошел, все убыстряя шаги навстречу. В конце концов он уже бежал, и так, на бегу, он почти налетел, и обнял как когда-то, но не за колени – за плечи, отца…

Он прижал Виктора к себе и стоял, замерев, стараясь словно бы слиться воедино с тем, с кем был разлучен более трех лет.

Потом он сказал:

– Давай сумку, пап! – взял сумку и бегом понес ее к машинам, где стоял, не решившись приблизиться, Юрий Борисович Кудрявцев – известнейший человек России – с растерянным видом, он, казалось, не знал, куда девать руки.

Позади него, как обычно, монументами возвышались несколько мужчин в черном.

Виктор, прихрамывая, приблизился к Жене.

Он всматривался в ее лицо – потухшее, посеревшее и, казалось, постаревшее.

Она так и не осмелилась приблизиться вплотную – он сам подошел к ней. И только тогда женщина решилась – она прильнула головой к его груди и подняв к нему лицо, шептала, шептала, шептала:

– Пожалуйста, если можешь – прости меня… Если можешь… Пожалуйста… Мне никто не нужем – только ты и Ваня…

Прости нас, пожалуйста… Мы ведь не можем без тебя…

Виктор левой рукой приобнял ее, и тут почувствовал рядом движение. Он повернул голову – состав, на котором он приехал, тихо тронулся с места – вагоны потащили в депо, на стоянку, как бы домой на отдых.

А назавтра состав вновь приступит к обязанностям – он повезет людей назад, в Барнаул.

Виктор вспомнил слова провожавшего его Якова Моисеевича:

– Надо, Витенька, надо ехать… У всех у нас ведь на первом месте – обязанности… И ты обязан ехать…

«Да, вот у поезда тоже обязанности, подумал Виктор. У всех у нас обязательства и обязанности…»

К нему подбежал, вернувшись без сумки, Ваня.

– Пап, давай трость, ты на меня обопрись…

Он ловко выхватил из руки Виктора трость, пролез головой под руку отца и повернул к Виктору сияющее радостью лицо.

Виктор посмотрел в лицо Вани, потом повернул голову в сторону Жени. На него смотрели горящие мольбой и надеждой полные слез глаза.

И тогда он вздохнул, обнял их за плечи, и сказал:

– Как же я устал, ребята! Пойдемте-ка домой!..

Внизу, у входных дверей, загремели запоры, и я проснулся.

– Все папе расскажу! – услышал я бодрый голос сына.

А тут и сам Ваня ракетой влетел в дверь гостиной и доложил мне, хотя еще и не вполне проснувшемуся, но уже способному соображать:

– Пап, мама опять неосторожно улицу переходила!

Я зевнул, прикрыв рот рукой и сказал укоризненно сыну:

– А ябедничать хорошо ли, сыну?

– А я ей сказал сразу, там же, что тебе скажу, – заявил сын, присаживаясь рядом на подлокотник кресла и уставившись на экран телевизора, где негромко пела Катя Сирень.

Ваня, как и я, любил шансон.

Я встал, прихрамывая, вышел из гостиной и направился в прихожую, где не торопясь, снимала сапоги Женя.

Поднеся к ней стульчик, я помог ей сесть и, снимая сапоги, как бы невзначай коснулся ее пока еще небольшого живота.

Но она почувствовала это, в ответ провела ладонью по моей голове и ласково улыбнулась мне.

К О Н Е Ц

декабрь 2008 – январь 2009 г.

Content

Частная (честная) жизнь, или Что выросло, то… увы!
Виталий Полищук

Предисловие

Часть 1-я. Что выросло, то – увы!

Глава 1-я

Глава 2-я

Глава 3-я

Глава 4-я

Глава 5-я

Глава 6-я

Глава 7-я

Глава 8-я

Глава 9-я

Глава 10-я (рассказанная не от первого лица)

Глава 11-я

Глава 12-я

Глава 13-я

Глава 14-я

Глава 15-я

Глава 16-я

Глава 17-я

Глава 18-я

Глава 19-я

Глава 20-я

Часть 2-я. Все круги ада и рая

Глава 21-я

Глава 22-я

Глава 23-я

Глава 24-я

Глава 25-я

Глава 26-я

Глава 27-я

Глава 28-я

Глава 29-я

Э п и л о г