К. Л. Тейлор

Сестры лжи

С. L. Taylor

The Lie

Copyright © C. L. Taylor, 2015.

This edition published by arrangement with Madeleine Milburn Literary, TV & Film Agency and The Van Lear Agency LLC

© Судакевич И., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО Издательство «Э», 2016

***

Лауре Б., Джорджи Д. и Майнле С.

Благодарности

Огромное спасибо моему редактору, Лидии Вассер-Смит, которая поняла, что я хотела сказать своей книгой, а еще за веру в мои силы и за поддержку на каждом шагу этого – порой болезненного! – пути. Лидия, без твоих советов и проницательности роман получился бы совсем другим. Спасибо также Кэролайн Риддинг и всем-всем-всем в «Эйвон букс» за ваш энтузиазм и кропотливый труд. Спасибо Алексу и Джо из отдела по связям со СМИ за великолепную работу по рекламе моих книг; горячо обнимаю моего замечательного агента Мадлен Милберн за ее неунывающий характер и упорство, с которым она не давала мне сойти с ума в течение этого чрезвычайно напряженного года. Конечно же, спасибо и вам, Кара Ли Симпсон, за ваши неутомимые усилия.

Я не сумела бы написать и строчки «Лжи», если б не было рядом доброты Анны Джеймс и приюта для бездомных животных «Литл-Вэлли», что расположен в Эксетере. Здесь проявляют удивительную заботу о брошенных, познавших человеческую жестокость, бессловесных существах, собранных чуть ли не со всего графства Девоншир. Анна специально для меня оторвалась от работы и провела по приюту, отвечая на тысячу и один вопрос – какие у них действуют порядки, как они выполняют то-се-пятое-десятое, – после чего возилась с нескончаемым потоком моих писем. Анна, у меня не хватает слов, чтобы выразить свою признательность.

Я также благодарна доктору Шарлотте Маккреди за ее познания в медицине, Полю Финчу и Шерон Берч за разъяснение всевозможных полицейских процедур; спасибо и Финуле Керни, которая выиграла онлайн-аукцион «Писатели в помощь Филиппинам» и тем самым получила право придумать имя отрицательному персонажу, Франку Куперу.

Громадное спасибо всем моим родственникам за любовь, что не знает границ, и за подставленное плечо: Регу и Дженни Тейлор, а также Бек, Дейву, Сьюзи, Софи, Роуз, Стиву, Джиневре, Нан, «Дедуле», Энджел и Анне. И чудесным друзьям: Джо Росрем, Бекки Харрис, Бекс Баттерворт, Лауре Беркли, Кимберли Миллс, Клер Баньялл, Роуэн Колман, Джули Коэн, Тамсин Мюррей, Миранде Дикинсон, Кейт Гаррисон и Скотту Джеймсу. Имейте в виду, девчонки (и один мальчишка): я вас люблю, как… не знаю… в общем, до сумасшествия. Спасибо, что меня терпите.

Эту книгу я посвятила Лауре Б., Джорджи Д. и Майнле С., с которыми в 2009-м побывала в Непале. В отличие от злосчастных подруг из романа, у нас было всамделишное путешествие, которое можно сравнить разве что со сбывшейся мечтой. Спасибо вам, девчата, за этот удивительный праздник – и за то, что оставили меня в живых! (И кстати: хотите верьте, хотите нет, но я не срисовала с вас ни одного персонажа.)

Ну и, наконец, не могу не поблагодарить Криса, моего удивительного, все понимающего спутника жизни, и нашего сына Сета, без которого я ведала бы лишь вечный мрак. Ничто и никогда не имело бы смысла, кабы не вы двое.

Глава 1

Наши дни

Он к нам и в контору-то шмыгнуть не успел, а я сразу поняла, что от этого субчика ничего хорошего не дождешься. И к гадалке не ходи: вон с каким бешенством захлопнул дверцу своего внедорожника и попер через парковку, даже не обернувшись к очкастой жене-коротышке, семенившей следом. Когда он оказался возле входной стеклянной двери, я вновь уткнулась в монитор. Тут главное – не смотреть задире в глаза. Когда по двенадцать часов в сутки имеешь дело с агрессивными особями – и я не имею в виду одних лишь бездомных собак, – много чего начинаешь понимать про враждебность, страх и желание сорвать на ком-то злость.

Звякнул колокольчик при входе, но я так и продолжаю вбивать отчет по семидневной аттестации в базу данных. Неделю назад к нам доставили немецкую овчарку-метиса по кличке Тайсон. С той поры мы и следим за поведением этого кобеля; я выявила несколько проблемных точек в его общении с другими собаками, кошками и заодно людьми. А чему тут удивляться? Как-никак бывший сторожевой пес наркопритона. Кое-кто из наших считает, что таких, как Тайсон, надо усыплять из жалости, однако я уверена, что мы сумеем вернуть его к полноценной жизни. Прошлое, каким бы оно у тебя ни было, не является образцом будущего.

– Ну, и где моя гребаная собака?

Он с локтями наваливается на мою конторку и воинственно выпячивает челюсть. Из каждой морщины костистого лица сочится презрение. На узких плечах топорщится кожаная куртка на пару размеров больше нужного, мешковатые джинсы болтаются вокруг тощих ног. Явно где-то под полтинник, максимум пятьдесят пять, но старят две пачки сигарет в день и ежевечернее просиживание в баре. На первый взгляд, ему подошла бы скорее гончая, но я-то знаю, что такие, как он, обожают опасные, боевые породы. Чем мельче мужичок, чем крупнее его тачка. И псина. Понятное дело, он хочет своего кобеля обратно. Исчез, понимаете ли, удлинитель для члена, пусть и «собаковидный».

– Чем могу служить? – поворачиваюсь я на стуле и дарю ему улыбку.

– Я спрашиваю, где мой пес. Соседи сказали, что приезжал инспектор, пока нас не было дома. Прямо с заднего двора и забрали. Так что давайте-ка возвращайте.

– Его зовут Джек. Пятилетний бульдог.

В конторе наконец появляется запыхавшаяся жена: в очках, черных рейтузах с пузырями на коленях, со старательно наложенной розовой помадой и седеющей шевелюрой, туго стянутой в «конский хвост».

– Ваша фамилия?

– Фуллертон. Гари Фуллертон.

Ну как же, знаю я этого бульдога. Джека привезли к нам четыре дня тому назад. Временно ослепшего на правый глаз из-за громадного отека, с разодранной губой и жеваным ухом, от которого ветеринару пришлось отхватить добрую половину. Подралась собачка, причем явно не впервой, если судить по шрамам на боках и морде. Владелец, надо думать, пожаловал к нам прямиком из полицейского участка. И, скорее всего, после уплаты залога и с повесткой в суд на руках.

Моя лучезарная улыбка блекнет.

– Боюсь, ничем не могу вам помочь.

– Я знаю, что он тут, – заявляет мужик. – Не имеете права. Мы ничего плохого не делали. Подумаешь, пара собак сцепилась в парке! И вообще, у нас есть семь дней, чтобы его забрать. Мне так кореш сказал.

Я разворачиваюсь к экрану, чтобы не общаться с ним лицом к лицу.

– К сожалению, у нас не положено предоставлять информацию по подобным случаям.

– Эй! – Он протягивает руку и нагло дергает монитор на себя. – Я, между прочим, с вами разговариваю!

– Гари… – Жена тянет его за рукав.

Он бросает на нее злобный взгляд, однако все же отпускает мой монитор, пусть и неохотно.

– Прошу вас… – Она щурится на бейджик, что приколот у меня к кармашку. – Джейн, ну пожалуйста. Мы лишь хотим навестить Джека, убедиться, что все с ним в порядке. Нам не нужно никакого скандала, нам бы просто повидаться с малышом! Как он тут, бедный…

Глаза за очками подозрительно увлажняются, но я не испытываю к ней сочувствия. Она в курсе, что ее Гари устраивает с Джеком собачьи бои. Возможно даже, время от времени робко протестует, обтирая кровь влажным полотенцем, хотя, в сущности, пальцем о палец не ударила, чтобы положить этому конец, пока ее дражайшую собачку не порвали на клочки.

– Извините, – качаю я головой, – давать сведения про индивидуальные дела, куда замешана полиция, строжайше запрещено.

– Какая, к чертовой матери, полиция?!

Ага, желание подраться улетучилось. Он отлично понимает, что крыть нечем, а орет чисто для показухи. Думает горлом взять. Плохо, что он и впрямь обожает своего пса. Жутко возгордился Джеком, когда тот выиграл первые несколько боев. Дома, должно быть, от восторга сыпал в миску сухой корм с горкой, а сам садился рядом на кушетку, любовно приобняв одной рукой. Но потом Джек начал проигрывать, и это пришлось Гари против шерсти, больно ударило по самолюбию; вот он и завелся, стал совать своего бульдога во все драки подряд, надеясь, что к тому вернется боевой задор, что кончится-таки полоса невезения…

– Джейн, у вас всё в порядке? – Шейла, наш менеджер, неторопливо выплывает в коридор и кладет ладонь мне на плечо. Она улыбается Гари, умудряясь делать это чуть ли не с поджатыми губами: верное свидетельство того, что от ее внимания не укрылось и словечко из нашей «беседы».

– Ладно, мы уйдем, – бурчит Гари, хлопнув раскрытой ладонью по моей конторке. – Только имейте в виду: мы этого так просто не оставим.

Развернувшись, он сердито шагает на выход. А вот жена не сходит с места; сплетя пальцы чуть ли не в молитвенном жесте, она взывает ко мне без слов.

– Кэрол, пошли уже! – резко бросает Гари.

С добрую секунду женщина колеблется, не сводя с меня глаз.

– Кэрол! – напоминает о себе муж, и та уступает, покорно заторопившись вслед.

Им в спину вновь бренчит дверной колокольчик; парочка пересекает нашу парковку гуськом: впереди Гари, за ним тянется супруга. Если она обернется, я ее окликну. Придумаю какую-нибудь отговорку и потолкую с ней с глазу на глаз. Уж больно взгляд у нее был выразительный: здесь дело явно не только в собачке.

Оглянись, Кэрол. Да оглянись же!

Мигают фары, когда Гари направляет брелок на свой «Рейнджровер» и рывком распахивает дверцу с водительской стороны. Кэрол суетливо забирается на пассажирское сиденье. Муж что-то ей бросает из угла рта, супруга снимает очки и трет веки.

– Джейн… – Шейла мягко стискивает мне плечо. – Думаю, чашечка чаю нам не помешает, м-м?

Что ж, я умею читать между строк: «Твою заботу зовут Джек, а вовсе не Кэрол».

Шейла делает шаг в сторону служебной комнаты, но вдруг разворачивается.

– Ой, едва не забыла. – Вручает мне какой-то конверт. На лицевой стороне мое полное имя и место работы: Джейн Хьюз, приют для домашних животных «Гринфилдс». – Благодарственное письмо, надо полагать.

Я поддеваю конвертный клапан большим пальцем. Та-ак, одинокий бумажный лист, формат А4, сложен вчетверо. Я быстро пробегаю его глазами, затем аккуратно складываю обратно.

– И-и?.. – прищуривается Шейла.

– От хозяев Мейзи. Пишут, что она отлично обвыклась и что сами они на голове стоят от радости и счастья.

– Вот и славно. – Шейла одобрительно кивает и наконец скрывается в дверях нашей кухоньки.

Я терпеливо дожидаюсь, пока совсем не затихнут ее шаги, после чего бросаю взгляд на парковку. На месте внедорожника лишь пустой асфальтовый прямоугольник. Тогда я вновь достаю письмо и перечитываю. Поперек листа синей шариковой ручкой выведена одна-единственная фраза:

«Я знаю, что на самом деле тебя зовут не Джейн Хьюз».

Тот, кто это прислал, не врет. Потому что мое настоящее имя – Эмма Вулф, и последние пять лет я старательно выдавала себя за кое-кого другого.

Глава 2

Пятью годами ранее

Когда я присаживаюсь напротив, Дейзи бросает на меня взгляд и тут же отворачивается, отвлекшись на группу парней, которые продираются сквозь паб к единственному свободному столику возле сортиров. Одним из последних идет невысокий темноволосый крепыш с намечающимся брюшком, который вдруг останавливается, пихает своего соседа в бок, тот оборачивается в нашу сторону и игриво кивает. Дейзи отшивает его движением одних лишь бровей, после чего наконец глядит мне в лицо по-настоящему.

– Пей давай! – повышает она голос поверх шума, подкрепляя слова жестом и показывая на стопарик. – Еще наговоримся.

– Я тоже рада тебя видеть.

Я не стала уточнять или там пробовать на запах, чего она мне подсовывает. Просто опрокинула махом и потянулась к бокалу с белым сухим, который Дейзи придвинула в мою сторону. А я даже вкус вина не могу почувствовать после сильнейшей анисовой отдушки.

– Ты в порядке, голуба моя?

Я мотаю головой, торопливо делая еще один глоток.

– А-а, понимаю-понимаю… Опять Вонючка Джефф нахамил?

– Угу.

– Сто раз тебе говорено: увольняйся.

– Легко сказать, «увольняйся»!

– А сделать еще проще. Эх ты… – Она обеими руками взбивает волосы и, непокорно дернув головой, забрасывает за спину всю гриву, отчего та каскадом струится по плечам. – Распечатываешь на компьютере заявление «по собственному», суешь его боссу в рыльце и гордо удаляешься. Можно с выставленным средним пальцем, хотя это не обязательно.

Пробираясь мимо, какой-то мужик с двумя пинтами в руках бедром задевает спинку моего стула. Лагер выплескивается у него из кружки прямиком мне на левое плечо.

– Извините, – машинально говорю я, а он даже не обращает внимания, так и прет себе туда, где его поджидают дружки.

Дейзи выразительно закатывает глаза.

– Заканчивай уже.

– Ты о чем? – строит она невинное личико.

– Хватит корчить такие рожи. Мне за ним что теперь, погнаться?

– А вот я бы такого не потерпела!

– Да уж конечно.

Она дергает плечом.

– Ну милочка моя, если не можешь сама, дай хоть кому-то за себя заступиться. Хочешь, я потолкую с этим твоим Вонючкой? Нет, я серьезно. Ты же меня знаешь.

Блеет мобильник, и Дейзи затыкает ему рот обгрызенным ногтем. Умелая обводка на глазах, белокурая шевелюра расчесана безупречно, аж лоснится, зато на пальчиках-то живого места не сыскать, да и маникюр сыплется. Скажем так: ее ногти – единственная заметная зазубрина в идеально отполированном доспехе. Она ловит мой внимательный взгляд и торопливо прячет пальцы в кулаках, для верности сунув их под столешницу.

– Эмма! Он – хам и сволочь натурального розлива. Он же с первого дня тебе продохнуть не дает, вечно цепляется!

– А то я сама не знаю. Только ходят слухи, что ему вот-вот перепадет весь манчестерский офис.

– Ага. Ты уже два года мне это талдычишь.

– Я не могу так просто взять и уйти.

– Отчего же? Из-за мамы? Господи боже, Эмма, когда ты только повзрослеешь! Тебе двадцать пять! Жизнь дается лишь раз, вот и поступай как самой лучше. Так что катилась бы твоя мамуля куда подальше…

– Дейзи!

– Чего? – Она подливает себе в бокал и осушает его залпом. Судя по остекленевшему взору, нынешним вечером эта бутылка у нее не первая. – Кто-то ведь должен говорить тебе правду в глаза! Короче, хватит подстраиваться под родительницу, пора своим умом жить. Уже оскомину набило, как ты носишься с этой твоей семейкой. Сколько тебя помню, ты же с университетской скамьи…

– Да? Ну извини, что я так тебе наскучила. Подруга, называется… – Я лезу рукой в сумочку, вставая из-за стола, но Дейзи тут же – цоп! – хватает меня за запястье.

– Хватит, ей-богу, извиняться направо и налево. Давай-ка, Эмма, садись, говорю.

Я устраиваюсь на краешке стула. Слов подобрать не могу. И хорошо, что не могу, а то разревелась бы.

Дейзи упрямо не отпускает мою руку.

– Пойми, я же не специально веду себя стервой. Просто хочу, чтобы ты была счастлива, вот и всё. Помнишь, ты сама говорила, что подкопила деньжат месяца на три, если с работы турнут…

– Правильно. На всякий пожарный.

– Так ведь уже горит! Смотри, до чего себя довела. Вот и давай, иди к нам, будем вместе работать в пабе, пока не подыщешь себе чего другого. Ян тебя возьмет по щелчку пальцев, только заикнись, он от рыженьких тащится.

– Я не рыжая, я крашеная.

– Да что ж такое, Эмма…

Лежащий на столе мобильник Дейзи заходится трясучкой, и шум и гам питейного заведения сливаются с жестяной мелодией Рианны и Эминема «Я люблю, как ты мне врешь».

Дейзи вскидывает руку, дескать, «секундочку!», и хватает аппаратик.

– Линна? Ты в порядке? – Она затыкает другое ухо пальцем и морщит бровки, напряженно вслушиваясь. – Ага, ясно… Ну конечно, приедем! Дай четверть часика, только такси поймаем… Ладно, договорились. До встречи.

Дейзи пихает мобильник в крошечный ридикюль, что лежит возле нее на столе, затем вопросительно глядит на меня. В ее глазах я читаю озабоченность, хотя заодно, словно чертенята, в них проскакивают искорки.

– Это Линна. Звонила из «Мэлис», нового ЛГБТ-клуба, что в Сохо. Она там с Ал, которая опять затеяла розыск Симоны. Ждут, что та объявится со своей новой подругой.

– Час от часу… – Я тоже беру свою сумочку и вполоборота тянусь за пальто, что висит на спинке моего стула.

– Ты не против, если мы съездим вместе? Знаю, знаю, сейчас речь о твоей работе и всякое такое…

– Ладно, прокатимся. – Я встаю на ноги. – Раз уж Ал сама без нас не справится. Пошли такси ловить.

* * *

Мы сидим молча; машина, разбрызгивая лужи, мчится под яркими огнями лондонского Вест-Энда. Улочки непривычно пусты: похоже, ливень загнал и туристов, и местных в людные пабы, где окна затуманились от испарений.

Дейзи вскидывает на меня глаза, отрываясь от своего телефона.

– Слушай, а ты помнишь, что сегодня годовщина смерти ее брата?

– Ты про Ал?

– Ну да. Я ей звонила в обед.

– И как она?

– Чуть ли не в истерике.

– Да ладно… Прямо на работе?

– Нет, сегодня прогул себе устроила. Я ее в пабе застала.

– Ты заметила, она последнее время оттуда не вылезает?

– Ага. Надеется Симону застукать, – кивает Дейзи, и мы обмениваемся многозначительным взглядом.

Вот уже месяц, как Симона с Ал расстались, но с каждым новым днем поведение Ал становится все более странным. Она, видите ли, убеждена, что Симона ее бросила, променяв еще на кого-то, и теперь ей до зарезу надо узнать, на кого именно. Часами ковыряется в «Гугле», отыскивая некие «зацепки», к тому же Линна по секрету сообщила Дейзи, что Ал открыла несколько подставных профилей на «Фейсбуке» в надежде получить доступ к Симоновой страничке или хоть кого-то из ее френдов. Их размолвка стала для всех нас громом с ясного неба, в особенности для самой Ал, которая вообще уже планировала делать предложение. Она копила на обручальное кольцо и кенийское сафари, чтобы, значит, предложить руку и сердце верхом на слоне. Своем любимом животном.

– Итак, дамочки, приехали, – бросает таксист через плечо, тормозя под розовым неоном вывески «Мэлис».

Дейзи просовывает десятку через щель в пластиковой перегородке, затем распахивает дверцу.

– Вперед! Ал надо вытаскивать.

* * *

– Извини, милая… Спасибо. Прошу прощения… Пардон…

Дейзи локтями прокладывает себе дорогу сквозь очередь, что выстроилась на лестнице, и я стараюсь не отстать. Мы уже прочесали толпу на танцполе первого этажа, отыскивая Линну с Ал, но те будто в воду канули. Как, впрочем, и Симона.

– Ага! Тубзики!

Обернувшись на вершине лестницы, Дейзи машет мне мобильником и ныряет влево.

Я насилу продираюсь сквозь плотные женские когорты, что с пивными бокалами в руках тусуются возле туалета, и наконец оказываюсь внутри. Уфф!

– Эй, аллё! – Здоровенная деваха в супердрайской футболке и безразмерных штанах выбрасывает татуированную руку, преграждая мне дорогу, когда я пытаюсь протиснуться мимо. – Здесь, между прочим, очередь!

– Извини, я просто подругу ищу.

– Эмма! Сюда, сюда! – Сквозь зазор в толпе я вижу Дейзи, которая призывно машет мне из какой-то кабинки с распахнутой дверью. Она корчит виноватую физиономию возмущенной девице. – У нас тут, понимаете, кризис.

– Лесбиянки чокнутые, – бурчит та. – Ни дня без мелодрамы.

* * *

Для меня в кабинке места нет, приходится торчать снаружи, вытянув шею. Ал сидит на «белом друге», уронив лицо в ладони. По обе стороны от нее – Линна с Дейзи, подпирают спинами перегородки. Каждую пару секунд музыкальное буханье достигает пика, когда распахивается дверь в сортир, пропуская кого внутрь, кого обратно. Нескончаемая ворчливая вереница, тянущаяся к свободным кабинкам.

– Ал, голубка… – Дейзи подтягивает узкий подол, чтобы присесть на корточки рядом. – Пойдем уже, а?

Та мотает головой. Непросохшие швы ее мешковатых джинсов еще темны от дождя, одна из кроссовок расшнурована. Из-под рукава футболки выглядывает целлофановый пластырь. Ну ясно. Сделала себе очередную татуировочку. Что именно, пока не разобрать.

Линна скользит по мне рассеянным взглядом и вдруг словно оторопевает, будто не ожидала меня увидеть. С нашей прошлой встречи она успела выкрасить челку в розовое. Ее короткая круглая стрижка и раньше-то выглядела чудноватой, а сейчас, благодаря розовой окантовке да новым очкам с темными линзами в ультраширокой оправе, которая доминирует на ее узком лице, и вовсе смахивает на мотоциклетный шлем.

Она дергает плечом и выбрасывает в мою сторону руку, где красуются винтажные часики с Микки-Маусом. Ну допустим, полночь, и что? Но тут она показывает все десять растопыренных пальцев, после чего еще два. Ничего себе! Выходит, Ал пьет уже двенадцать часов…

Это далеко не первый раз, когда Линне приходится звать нас с Дейзи на подмогу, чтобы увести-таки Ал домой. Как ни крути, а в нашей подруге почти девяносто кило при росте метр семьдесят и бычьем темпераменте, так что маневрировать ею – особенно в пьяном виде – удается разве что вчетвером. Симона справлялась и в одиночку, но она имела преимущество: Ал была в нее влюблена. Всегда подчинялась зову пойти домой независимо от принятой дозы.

Пара девчонок, полоскавших руки над умывальником, смеются чему-то своему, и Ал вздергивает голову.

– Они чего, надо мной ржут?.. Эй, сучки! Я говорю, вы надо мной ржете, что ли?!

Она силится встать, но Линна наваливается ей на плечо, пока Дейзи цепляется за руку, удерживая Ал как бы прикованной к унитазу.

Я бросаю взгляд назад.

– Да они тебя даже не видят.

– Зато знают. – Ал жестом отчаянья запускает руку в собственный «могикан». – Все как один знают. Оборжались уже.

– Ничего подобного, – заверяет ее Дейзи. – Люди рвут отношения сплошь и рядом, так что не надо. Ал, пойми, никто над тобой не потешается.

– Да что ты? А почему тогда Джесс на входе продала мне только один билет? И даже не спросила, одна я или с кем?

– Ну-у… так ты, наверное, одна к окошку подошла?

– Да отвяжись ты… – Ал дергает руку, заставляя Дейзи разжать пальцы. – Тоже мне, разбирается она… Небось тебя-то никто не бросал.

– Зато меня бросали, – наставительно говорю я, – а потому я точно знаю, как это больно, особенно когда тебя променяли на кого-то другого. Я давно подозревала, что у Джека есть кто-то на стороне, но когда он сам…

– Эмма! – страшным шепотом прерывает меня Линна, выразительно перерезывая себе горло большим пальцем: мол, заткнись!

– Я не к тому, что Симона якобы ушла от тебя к другой… – спохватываюсь я, но слишком поздно. Птичка вылетела, и Ал уже на ногах, ломится из кабинки, сметая меня с пути.

– Если она вдруг тут с этой драной сукой… не знаю… да я им обеим бошки пооткручиваю!

– Ал! – бежит за ней Дейзи, тщетно пытаясь удержать за руку. – Она того не стоит! Ал!

– Ну, Эмма, низкий тебе поклон, – цедит в мою сторону Линна. – Только-только я ей зубы заговорила, успокоила, а тут ты: здра-асьте, давай керосину в огонь подливать.

– Ты вот это называешь «успокоить»?

– Да ты бы на нее раньше посмотрела! Она же по стенкам колотила как ненормальная! Нас чуть было не выперли отсюда.

– Ну извини, что так вышло. Я не хотела…

Она бесцеремонно лезет на выход мимо меня.

– Ага. В этом вся ты.

* * *

К тому моменту, когда я их наконец отыскиваю, они уже стоят посреди танцпола, что на первом этаже, в плотном кольце зевак. Центр всеобщего внимания – Ал, которая так и норовит ткнуть пальцем в Симону и какую-то незнакомую мне девицу. Дейзи с Линной, как водится, занимают позиции по бокам.

– А ведь я так и знала, – горячится Ал. – Так и знала, что ты с ней спишь!

– Если на то пошло, – отвечает ей Симона, дерзко вздернув лицо и подавшись вперед, пусть даже в ней куда меньше росту и весу, – мы с Джем сошлись уже после того, как я с тобой рассталась. Хотя это вообще не твое дело!

– Ошибаешься. Еще как мое, и сейчас я это докажу.

Разлучница тут же делает шаг ближе и кладет свою тяжелую руку Симоне на плечо. В ней явно не меньше метра восьмидесяти, а может, и поболе; вся такая жилистая, накачанная, с чугунной челюстью и стрижкой под коммандо. Я бы сказала, чуть ли не стритфайтер. И такая же манера держаться.

– Что, думаешь, сильно умная, да? – говорит Ал. – Девку мою отбивать?

– Ничего я не думаю.

– Ну еще бы. Потому что у тебя вместо мозгов дерьмо свинячье.

Атлетка криво усмехается:

– Отвали. Твои бредни никому не интересны, тем более Симоне. И никто ее не отбивал, она сама прибежала.

– Вранье! У нас все было как надо, пока ты не нарисовалась.

– Серьезно? А вот Сим говорит, ты психопатка: от ревности ее чуть не на цепи держала.

– Это правда? – Ал буравит Симону взглядом. – Ты сказала ей, что я психопатка? После всего, что я для тебя сделала? Когда мы встретились, у тебя и крыши над головой не было. Вечно по друзьям, по чужим кушеткам… Симона, вспомни. Я впустила тебя в свой дом, за так, только живи, ничего платить не надо. Деньги тебе давала на клубные тусовки. Да я ради тебя…

– Ты меня задушила! Вздохнуть невозможно…

В глазах Ал встает влага.

– Так, значит, надо было сказать, объяснить, а не убегать с этой бульдожьей харей.

– Чё-чё?.. Как ты меня назвала? – Рука атлетки сваливается с Симоновых плечей, а сама она делает грозный шаг вперед. – А ну-ка повтори, корова жирная!

– А иди ты!..

И не успели Линна с Дейзи спохватиться, как Ал с подскока набрасывается на врага, которая ростом выше чуть ли не на полголовы. Ее кулак впечатывается Джем в челюсть, и та отшатывается. Скользкий, залитый пивом пол делает свое коварное дело, и атлетка падает на спину. Толпа заходится возбужденными охами, ахами, а я краешком глаза подмечаю, как в нашу сторону уже вышагивает охранник, прижимая рацию к уху. Дейзи тоже его видит и жестами призывает меня подсобить Линне, которая отчаянно пытается вытолкать Ал на выход.

Впрочем, ту даже уговаривать не пришлось. От восторга, пьянящего чувства победы она охотно, прямо-таки пробкой выскакивает с танцпола.

– Нет, все видели?! Ха! – Она бьет кулаком в воздух, болезненно морщится и нянчит руку в левой ладони. На ходу, пока мы сбегаем вниз ко входу, она озирается по сторонам. – А где Дейзи?

Мы с Линной быстро переглядываемся.

– Ты за нее не беспокойся. Она с охранником заболталась.

– Ну, кошелка, никого не пропускает!

На всем пути от паба Ал давится смехом и даже в такси лезет, не переставая ржать.

Глава 3

Следующим утром я просидела за своим столом минут десять, как вдруг появляется Джефф, мой босс. Какое-то время торчит у меня за спиной, положив руку на спинку моего же кресла. Я подаюсь вперед насколько возможно, едва удерживаясь на самом краешке сиденья.

– Эмма, вы опять опоздали.

– Приношу свои извинения. – Я не отрываю взгляда от развернутой на экране таблицы. – В метро что-то случилось, задержали поезд.

Наврала. Мы уложили Ал в кроватку не раньше двух ночи, после чего я еще ждала такси, чтобы добраться до Вуд-Грин. К тому моменту, когда я сама очутилась под одеяльцем, часы перевалили за три.

– В таком случае вам придется отработать. Прошу остаться сегодня до семи.

– Я пришла всего-то на пять минут позже.

– Вам следовало предусмотреть возможность такого опоздания и выйти из дома с запасом. А теперь вот что… – Мое кресло кряхтит, когда он наваливается всей своей тушей на спинку, наклонившись так, что рот оказывается сантиметрах в пяти от моей щеки. Я чувствую чужое дыхание, горячее и кислое. – Хотел бы видеть ваш отчет до обеда, чтобы я успел его просмотреть и было о чем говорить на совещании. Или вы опять подыщете отговорку?

Господи, как же тянет послать его вместе с этим отчетом… Увы, я могу лишь сжать кулаки, отчего ногти впиваются в мясо ладоней.

– Получите вы свой отчет, не волнуйтесь.

* * *

Вот уже три года, как я работаю у Джеффа секретарем. Он – начальник отдела продаж в нашей «Юнайтид интернет солюшнс», фирме, которая занимается разработкой ПО, веб-хостингом и поисковой оптимизацией. Поначалу предполагалось, что я пробуду здесь месяца три, не больше; очередное вре́менное место, каких у меня после универа было уже бессчетное множество. Джефф, однако, продлил контракт еще на квартал, после чего вообще предложил постоянную должность с прибавкой к годовой зарплате на пять штук. Еще тогда Дейзи советовала мне отказаться да заняться каким-нибудь любимым делом, но я, если честно, всю жизнь мечтала только об одном: лечить зверюшек, а с экономическим образованием, как ни странно, в ветеринары не берут. К тому же мне так обрыдло работать не пойми кем не пойми где…

Я дожидаюсь, пока Стивен Джонс, любимчик Джеффа и самопровозглашенный «лидер продаж», не заглянет к шефу, прикрыв за собой дверь, после чего смываюсь в женский туалет, держа мобильник спрятанным в рукаве. Проверив кабинки и убедившись, что там никто не притаился – у нас в «ЮИС», кроме меня, работают еще две женщины, – я набираю мамин номер. Нынче вторник, она должна быть дома. Мама до сих пор работает в крошечной клинике, которую они с отцом открыли сразу после свадьбы, еще бездетными, хотя ее дежурства выпадают только на понедельник, среду и пятницу. Несколько минут я слушаю гудки, наконец мама берет трубку. Который год у человека есть мобильник, а настроить голосовую почту так и не удосужилась…

– Ты почему не на работе? – Вот так она меня приветствует. Нет чтобы «ах, Эммочка!». Или, скажем, «как у тебя дела, доченька?». Отнюдь. Вечное «ты почему не пашешь?».

– Да на работе я, на работе.

– В таком случае почему ты звонишь в рабочее время? Тебе не кажется, что начальник будет недоволен? Тем более после прошлой аттестации.

– Мам, а нельзя… Ладно, проехали. Слушай, я сегодня ну никак не могу попасть на выступление Генри.

С того конца провода доносится чуть ли не всхлип, затем преувеличенно тяжкий вздох: «Ах, Эмма, Эмма…»

Вот он, ее коронный, наработанный номер: тот самый тон предельного, горестного разочарования, от которого я вечно чувствую себя куском ходячего дерьма.

– Мам, мне правда очень жаль. Чес-слово, я так хотела сходить, действительно собиралась, но…

– Генри будет очень расстроен. Очень. Ты же знаешь, как много труда и сил он вложил в свою антрепризу. А агенты? Ты забыла, что он пригласил разных импресарио? Понимаешь, до чего ему это важно: иметь дружески настроенную аудиторию?

– Мам, я знаю…

– Он со своей программой хочет выступать в Эдинбурге, ты помнишь? Мы так им гордимся!

– Да, но Джефф…

– А ты его попроси. Вежливо, с приятной улыбкой, хорошо? Я уверена, он все поймет, стоит лишь объяснить.

– А я уже объясняла. Он говорит, я должна остаться, потому что сегодня утром опоздала на работу.

– Господи боже! Значит, ты сама виновата, что не можешь прийти и поддержать Генри? Опять допоздна пила с подругами?

– Да. В смысле нет. Мы помогали Ал. Помнишь, я тебе рассказывала, как она расстроилась из-за Симоны? Так представляешь, вчера…

– И вот это прикажешь передать Генри? Мол, для нашей Эммы подруги значат больше, чем родная семья?

– Мама, так нечестно! Я ходила на все матчи Уильяма, а когда Изабелла открыла свою танцевальную студию, я тоже там была…

Сколько себя помню, меня с детства таскали с одного мероприятия на другое: то у одного родственничка какое-то «событие», то у другого… Я и сейчас начинаю утро с того, что иду на кухню проверить календарь: что сегодня у кого запланировано. Изабелла – моя старшая сестрица. Ей тридцать два, она занималась танцами, возмутительно красива и замужем. Имеет сына. Уильям – мой старший брат, ему двадцать восемь, и он профессиональный игрок в гольф. Живет, естественно, в Сент-Эндрюсе, так что я редко его вижу. А вот Генри у нас младшенький, ему двадцать четыре, и, если верить мамуле, это будущий Джимми Карр[1].

– Мам?..

Молчание. Которое растягивается на две, три, затем четыре секунды.

– Мам? Аллё? Ты меня слышишь?

Вновь раздается вздох.

– Думаю, тебе пора вернуться к работе. И так неприятностей не оберешься.

Я промокаю глаза запястьем.

– Передай Генри, что я желаю ему самой большой удачи, ладно?

– Передам. И мы еще поговорим о твоем поведении. А сейчас займись, пожалуйста, работой. Трудись усердно, чтобы мы тоже могли тобой гордиться.

Короткие гудки отбоя не дают мне вставить и словечко.

Глава 4

Наши дни

Я сижу в служебной комнатушке; в руке письмо, у ног – сумка-«почтальонка». Пошел седьмой час, как Шейла передала мне злосчастный конверт, а я уже со счета сбилась, сколько раз довелось его вертеть в руках. Вот написано мое имя – в смысле, поддельное, – «Джейн Хьюз», а под ним «Приют для домашних животных “Гринфилдс”», затем адрес: «Бьюд, Сев. Абердер, Уэльс, CF44 7EN». В правом верхнем углу – марка первого класса. Погашена, но штемпель настолько смазан, что невозможно разобрать ни название почтового отделения, ни дату. Собственно послание написано от руки, синей пастой, а не чернилами; почерк беглый. Буквы не слишком крупные, выведены уверенно, твердой рукой. Ни единой помарки, безупречная орфография, все знаки препинания на месте. Гм…

– Слушай, ты к этому письму как прилипла, – говорит Шейла и делает шаг в мою сторону, протягивая руку. – Можно взглянуть?

– Да ну, ерунда. – Тут же смяв письмо, я швыряю его в мусорную корзинку. Глухо ударившись о край, бумажный комок отскакивает внутрь. Есть.

Шейла в нерешительности замирает посреди комнаты. Вытянутая было рука вновь опускается, моя начальница хмыкает, но за письмом не лезет. Наоборот, набросив дождевик, берет со стула свой вечный баул и вешает себе на плечо.

– Ну, я пошла, – говорит она. – Ты завтра здесь?

– Угу, – киваю я.

– Не забудь перед уходом хорошенько проверить все двери. Замки там, сигнализацию… Еще не хватало, чтобы мистер «Навороченный Джип» со своими дружками собаку у нас выкрал.

– Да-да, все проверю, не волнуйся.

– Ладно, не буду. – Шейла улыбается, вскидывает ладонь в прощальном жесте, затем исчезает в коридоре.

Секунд через тридцать тренькает колокольчик, что над входом: всё, ушла. Я выуживаю письмо из корзины для бумаг, засовываю в задний карман джинсов, тянусь к своей «почтальонке» и достаю оттуда мобильник.

Две эсэмэски плюс один непринятый звонок.

17:55 – СМС, от Уилла:

«Напоминаю: вечером наш ужин. Х».

17:57 – входящий, от Уилла.

17:58 – СМС, от Уилла:

«Решил уточнить: ты не против окуньков? Я помню, ты говорила, есть рыба, которую ты терпеть не можешь, только из памяти вылетело: то ли окунь, то ли карась. Не сердись, если я перепутал. Если что, успею заскочить в супермаркет и все переделать!»

Тьфу ты, я и забыла, что нынче вечером еду к Уиллу…

Мобильник заходится трясучкой у меня в руке, в воздухе расплывается электронное звяканье.

«Уилл».

Возникает желание мазнуть пальцем справа налево, снимая входящий и притворяясь, что занята по горло, но ведь он только пуще разойдется, возьмется названивать…

– Аллё? – вжимаю я телефон в ухо.

– Джейн! – восторженно восклицает он, голос так и тает от вложенной в него теплоты.

– А, привет! Извини, я не перезвонила насчет ужина, у нас тут такая запарка… У одного кобеля взрывной понос развился, так что пока ему клетку отчистила, потом со стиральной машиной провозилась, в общем…

– М-м… Взрывной понос, говоришь? Эх, люблю я твой сочный слог!

И заливается смехом. Я бы тоже с удовольствием повеселилась, да только не могу сейчас.

– Ну так чего? На ужин-то придешь или как? – В его голос вкрадывается пусть и легчайшая, но явная нотка настороженности. Наши с ним отношения не оперились в очень многих смыслах. К примеру, мы до сих пор силимся подать себя в наилучшем виде, пробуем воду ногой, пытаемся распознать, чего каждый из нас собой представляет. – Потому как, знаешь ли, мы с Хлоей об заклад побились.

Хлоя – его дочь, ей девять. До официального развода с ее матерью дело еще не дошло, но они уже полтора года живут отдельно; к тому же, если верить Уиллу, все у них закончилось гораздо раньше.

– И на что вы побились?

– Она говорит, что ты до утра не доживешь.

– Да ладно… Ты взаправду такой плохой повар?

– Мы когда первый раз свозили ее на пикник с костром, она втянула носом воздух и заявила: «Пахнет, будто папа на кухне».

А вот сейчас я не могла не рассмеяться, и все напряжение как рукой сняло.

– Короче, буду через полчаса, – говорю я. – Вот только двери позапираю, а потом в душ надо заскочить.

– Вот еще, – негодует Уилл. – Едва я размечтался понюхать, что такое взрывной понос…

– Сам ты понос, ей-богу, с такими шуточками!

– И все же я тебе нравлюсь. Отсюда вопрос: что это нам говорит о твоем характере, а?

* * *

Первым делом запираю входную дверь, потом через черный ход выхожу на собачий двор. В ту же секунду меня оглушает остервенелый, захлебывающийся лай. Обхожу площадку, проверяя дверцы всех конур без исключения, а заодно убеждаюсь, в чистоте ли подстилки с игрушками, достаточно ли воды в мисках и прочее. Вообще-то, я еще в конце дежурства осмотрела все наше хозяйство, но ради очистки совести делаю это еще разок, прежде чем завершить день. Свернув за угол, иду под усиливающийся лай и лязганье, потому что Люка, Джаспер, Милли и Тайсон что есть сил кидаются грудью на сетку, давясь злостью. Один лишь Джек стоит неподвижно, молча следя за мной единственным зрячим глазом.

– Все с тобой обойдется, – мягко говорю я ему, специально отведя взгляд в сторону. – Все будет хорошо.

Его хвост немножко дергается вправо-влево. Он хочет меня в друзья, но не знает, можно ли мне верить. В отличие от Люка, Джаспера и Милли, Джек не попадет на веб-страничку для тех, кого отдадут в хорошие руки – даже по истечении семидневного карантина и курса наблюдений. Нет, как и в случае Тайсона, мы продолжим за ним приглядывать до тех пор, пока дело его владельца – о жестоком обращении с животным – не рассмотрит суд. Кто знает, когда это случится… Он вообще может зависнуть здесь на месяцы, хотя я тоже никуда уходить не собираюсь. Вернее, не собиралась, пока не объявилась эта чертова писулька…

Я проверяю вторую псарню, затем иду на тот конец площадки, где у нас устроена гостиница для котофеев на передержке. Пара постояльцев бьют лапками по стеклу, жалостливо мяукая, но все прочие меня в упор не замечают.

Быстро обхожу блок мелких животных, проверяя запоры дверей и окон. Здесь куда тише; бледный призрак – мое собственное отражение – преследует меня от одной оконной рамы к другой, пока я торопливо пересекаю коридор. Когда я вновь выхожу на воздух, уже совсем темно.

– Привет! Привет!

Я аж подскочила. Ну, зараза! Это же Фрэнки, наш попугай, торопится в мою сторону через всю вольеру. Он кладет голову набок, прилипнув ко мне блестящей бусинкой глаза.

– Привет! Привет!

Его бывший хозяин, отставной пехотный майор по имени Джефф, обучил попугая виртуозно материть ничего не подозревающих свидетелей Иеговы и коммивояжеров, стоило тем постучаться в квартиру. Но когда Джефф умер, никто из родственничков почему-то не захотел приютить Фрэнки, вот он здесь и оказался. Пташка, между прочим, серьезных денег стоит, так что вряд ли он у нас надолго задержится. Однако приходится принимать меры, когда к нам заглядывают чувствительные натуры. Гоним их мимо вольеры чуть ли не бегом.

– Пока-пока, Фрэнки, – бросаю я, направляясь на главный выход. – До завтра.

– Сучка! – скрипит он мне в спину. – Пока-пока, сучка!

* * *

Уилл уже минут десять что-то говорит, а я в толк взять не могу, что он хочет сказать. Начал с того, что нынче утром у них в школе приключилась забавная вещь: мол, один третьеклассник, читая вслух текст по природоведению, упорно называл мышонка мошонкой; затем, однако, наша беседа ушла в сторону, и, судя по выражению его лица, моя веселая улыбка и энергичное кивание не очень-то вписываются в характер ожидаемой реакции.

А все потому, что письмо мне чуть ли не дырку прожгло в джинсах. Не иначе, какой-то журналюга его прислал, иного логичного объяснения не подыскать. Но тогда почему он не подписался? Почему не вложил визитку? Или, может, хочет меня сначала помариновать, чтобы язычок развязался, чтобы я сама им все выложила? Ведь пять лет прошло, как я вернулась в Британию, и четыре – с того момента, как газетчики в последний раз пытались уговорить меня продать интервью. Так почему это случилось именно сейчас? Разве что… Гм. Пятилетняя годовщина нашей поездки в Непал?

– Стало быть, соврала, да? – спрашивает тут Уилл, и я вскидываю глаза.

– Чего?

– Я говорю, соврала насчет рыбы? Тебе вовсе не карась противен, а окунь? Ты поэтому к нему даже не притронулась?

Мы одновременно переводим взгляд на целую рыбешку, что лежит у меня на тарелке в застывшей масляной лужице с укропом, будто жертва разлива нефтепродуктов какого-то нового, желтого сорта.

– Прости, пожалуйста. Я сейчас сама не своя…

– Тогда валяй, выкладывай как есть. – Он ерошит себе волосы, кладет подбородок на подставленную ладонь и смотрит мне в глаза. – Ты же знаешь: я своих не сдаю, мне можно рассказывать что угодно.

Да, но следует ли? Мы знакомы три месяца, из них половину спим вместе, и все же мне кажется, мы едва знаем друг друга. Допустим, мне известно, что его зовут Уильям Артур Смарт, ему тридцать два, разведен, на руках девятилетняя дочь по имени Хлоя. Трудится школьным учителем младших классов, обожает фолк-музыку, любимый фильм – «Звездные войны», терпеть не может вкус кориандра… Ах да, еще у него есть сестра Рейчел. Теперь: что он знает про меня? Джейн Хьюз, тридцать лет, детей нет, работает в приюте для бездомных животных. Любит слушать классику, пересматривать «Маленькую мисс Счастье», плюется при виде карася. Имеет двух братьев – Генри и Уильяма, а также сестру Изабеллу. И все это правда. Ну, почти.

– Какая была твоя самая страшная ложь? – спрашиваю я.

Он на секунду хмурится, затем расцветает.

– Когда мне было десять, я сказал своей училке, что мой настоящий папа – Харрисон Форд и что, если я захочу, он разрешит мне прилететь в школу на «Тысячелетнем соколе»[2]. Главное – обшивку не поцарапать.

Ответ настолько типичен для Уилла, что я невольно улыбаюсь. Он, вообще-то, славный. Ничто из его слов или поступков за последние три месяца не давало повода думать иначе, однако я настороженно отношусь к собственному чутью. Можно годами жить с кем-то бок о бок и все же не знать человека. Так отчего я должна довериться тому, кого почти совсем не знаю?

– Аллё-о?.. – Он машет рукой у меня перед глазами. – Прием, прием?

– А?

– Я только что поинтересовался, отчего ты задала такой вопрос. Насчет страшной лжи.

– Да так просто, из любопытства.

Он молча разглядывает меня несколько секунд, затем мягко вздыхает и берет мою тарелку.

– Пойду лучше десерт принесу. И если ты не умнешь мой всемирно известный малиновый чизкейк, я отведу тебя к доктору проверять вкусовые пупырышки.

– Уилл, – говорю я в исчезающую в дверном проеме спину.

– Да? – Он комично высовывает голову за косяк, до сих пор держа мою тарелку в руке.

– Спасибо тебе.

Он озадаченно морщит лоб.

– Так ведь не понравилось же?

– Я не про рыбу. – Мне хочется поблагодарить его за то, что он не стал вытягивать клещами мое прошлое, а просто принял такой, какая есть… – Вот за это. – Я показываю на бутылку вина и дрожащее пламя свечей, что стоят на обеденном столе. – Именно то, что мне сейчас нужно.

Он молчит, силясь понять, а через пару секунд расплывается в широченной улыбке.

– Если ты думаешь, что этой жалкой попыткой подольститься сможешь увильнуть от поедания моего чизкейка, то знай: я тебя давно раскусил. Слышишь? Ты у меня вся как на ладони.

Глава 5

Пятью годами ранее

– Стало быть, переспала-таки с охранником?

Дейзи насмешливо улыбается, не отрывая от губ кружку с чаем.

– Кто-то же должен был его умаслить, не то Ал оттуда выперли бы.

Линна на миг отрывает глаза от своего мобильника.

– Расшифровываю: «Да, переспала».

Минула добрая неделя с тех пор, как мы вытащили Ал из ночного клуба; сейчас мы втроем сидим в крошечной Линниной однушке, что расположена в восточной части Лондона, возле станции «Плейстоу», решая, чем и как можно лучше всего помочь нашей подруге. Дейзи с Линной устроились на кровати, усевшись по-турецки на трикотажном покрывале, сложенном с бежевым, до дыр протертым ковром, ну а мне достался единственный, дико жесткий сосновый стул, на котором я примостилась возле окна, как птичка на насесте. На том конце комнатушки расположена нищенская кухонька: раковина, микроволновка, холодильник и двухконфорочная электроплитка. Вдоль стены напротив кровати тянется рельсик с крючками для одежды, еще есть небольшой комод, на котором стоит 14-дюймовый плоский телик, – и все. Линна попыталась было подбавить веселья обстановке, поставив на рельсовую вешалку репродукцию с алыми маками на солнцепеке, а на подоконник – миниатюрного фарфорового Будду и табличку с надписью «Лишь правда делает свободным», да еще горшок с клеомой возле электроплитки, но этим убогость не прикроешь. За ту пару лет, что Линна тут обитает, я удостоилась ее приглашения лишь во второй раз. Стоп, поправочка: пригласила-то как раз Дейзи. Линна кинула ей эсэмэску, дескать, забегай, обсудим, что делать с Ал, ну а Дейзи меня с собой и притащила.

– Короче, девчонки, – выпрямляет Линна спину и тычком пальца поправляет очки на носу. Какая-то она сегодня чересчур бодренькая, что довольно странно, если учесть, что именно она сообщила Дейзи по телефону, мол, «а»: Ал турнули с работы, и «бэ»: она опасается, как бы та не наложила на себя руки. – Я тут думала-думала, как ее спасти, и у меня родилась идея.

Дейзи отставляет кружку.

– Милости просим поделиться.

– Что мы имеем? А имеем мы три главных темы. – Линна выдерживает драматическую паузу, явно наслаждаясь нашим неослабным вниманием, затем демонстрирует собственный указательный палец. – Итак, первое. Ал физически преследует Симону с Джем. Вчера, к примеру, всю ночь напролет просидела у Симоны под окнами – в буквальном смысле! – поджидая, не уйдет ли куда ее подруга. Симона взяла да и позвонила в полицию.

– Блин!

Линна надламывает бровь.

– Согласна. Короче, в участке, похоже, ей по-свойски намекнули, мол, сегодня можешь идти, но если еще хоть раз… Дальше понятно. Теперь: пункт номер два, – она выкидывает второй палец, – Ал также преследует Симону в Интернете. Сейчас, когда ее уволили, буквально не отлипает от своего ноутбука. Я вчера к ней заходила; так вот, когда она отлучилась в сортир, я подсмотрела, что у нее на экране. Сидит, понимаете, на каком-то форуме, где обсуждается, как хакнуть хотмейловский аккаунт. И наконец, пункт номер три, – торопливо добавляет Линна, завидев, что я хочу что-то сказать, – ну, может, и два с половиной, потому как это типа предпосылка для первых двух… В общем, все это от безделья и одиночества. У нее слишком много свободного времени, и нам надо бы за ней приглядывать, но мы не можем это делать по двадцать четыре часа в сутки… если только… – она вновь берет театральную паузу, – если только мы не устроим совместный отпуск!

– Точно! – Серебряные браслетики Дейзи звенят, когда она восторженно бьет воздух кулачком. – Поехали на Ивису[3]! Обожаю! И я, кстати, знаю одного парня, он раньше работал в турагентстве, так он нам авиабилеты с дикой скидкой устроит!

– За которые тебе придется отработать в койке, так?

Она показывает мне средний палец.

– Ну понятно, – киваю я. – Значит, все-таки придется.

Дейзи весело хохочет.

– Ну что, договорились? Да здравствует Ивиса? Я попрошу Яна, он меня отпустит, а потом еще отгулов на целый месяц накопилось… Ура-а! Мы едем на Ивису!

Протестующе скрипит кроватная сетка, на которой скачет Дейзи, размахивая кулачком.

– И на сколько? По времени? – спрашиваю я. – У меня тоже есть три недели отгулов, но я собиралась одну из них потратить под Рождество…

– Увольняйся. Ей-богу, Эмма, это будет самым правильным поступком в твоей жизни. Съездишь на Ивису, а когда вернешься, подыщешь себе новое местечко. Ты можешь себе это позволить. В заначке денег на три месяца, ты же сама говорила, верно?

– Вообще-то… – Линна приподнимает руку.

– Давай же, Эмма, решайся! Ради Ал. Она будет в восторге от Ивисы. Помнишь, в прошлом году? Какая она счастливая оттуда вернулась?

– Да, но ездила-то она с Симоной…

– И что? Наоборот, с глаз долой – из сердца вон.

– Вот уж не знаю… Кругом сплошные напоминания…

– Эмма! – досадливо топает ножкой Линна. – Я могу хоть слово вставить?

– А чего ты на меня наезжаешь? Я одна, что ли, тут разглагольствую?

– Так вот, как я и намекала, – Линна многозначительно глядит на Дейзи поверх очков, – нам следует отправиться в совместный отпуск, но только в такое место, где: «а»: Ал окажется очень далеко от Симоны, и «бэ»: где она не сможет дорваться до Интернета. И наконец, «вэ»: где ей прочистят мозги.

– Это где ж такие места бывают?

– В Непале.

– Где-где?

– В Непале, говорю. Это в Азии, возле Тибета.

Дейзи морщит носик:

– И с какой стати нам туда захочется?

– Там есть потрясающий горный пансионат, называется «Эканта-ятра». Мне про него рассказал инструктор по йоге. Вот, – она демонстрирует Дейзи свой мобильный, затем выбивает чечетку на экранчике. – Обалденная домашняя кухня, все свежайшее, плюс йога, речка, в которой можно плескаться, водопад, массажи, косметические процедуры… Парочку дней проведем в Катманду, затем на десять дней остановимся в пансионате, оттуда самолетом до… как там его… до Читвана, а там уже сафари по джунглям! Мечта, а не поездка. Впечатлений наберемся на всю оставшуюся жизнь.

У Линны сияет лицо. Никогда не видела ее столь оживленной; вечно она какая-то смурная, задерганная… Худая как вешалка, так что мы с Дейзи несколько раз уже обсуждали, нет у нее, часом, анорексии.

– Можно посмотреть? – протягиваю я руку.

Не говоря ни слова – и даже не удостоив взглядом, – она сует аппаратик мне в ладонь. Я прокручиваю веб-страничку. Похоже, этой «Экантой» заправляют какие-то европейцы, которые раньше сами слонялись по Азии, а потом решили сообща устроить «тихий уголок» подальше от цивилизации, у подножия гималайской Аннапурны, столь популярной у горных туристов. Дико красивое место, и сама идея провести там десяток дней, да еще в неге и комфорте, где с тобой носятся как с писаной торбой, а ты знай себе почитываешь романы да грациозно плаваешь в хрустальных водах… Не спорю, заманчивая мыслишка.

– Слушайте, там же вайфая нету, – обескураженно говорю я.

– И что, это проблема?

– А то нет! Я как раз начала поиск новой работы, а теперь, получается, не смогу проверять почтовый ящик?

Линна соскальзывает с кровати и в пять шажков добирается до чайника. Открыв кран и наливая воду, она заявляет:

– Не хочешь – не езжай. Можно подумать, ее кто-то заставляет.

Мы не то чтобы с Линной активно на ножах, нет. Мы, в общем-то… гм, приятельницы – но только когда рядом Дейзи или Ал. Сходить выпить вместе друг друга не приглашаем, эсэмэсками не обмениваемся. Можем посмеяться над шутками, подарить какую-то ерунду на день рождения, однако сроду между нами не было ни тепла, ни настоящей, тесной дружбы. Сама не пойму, отчего так сложилось. Может, потому, что мне не понравилось, как она смерила меня взглядом с ног до головы, когда мы только-только познакомились. А может, она до сих пор дуется, что я как-то раз забыла заказать для нее бокальчик, когда выпала моя очередь идти к стойке в пабе… Или, наконец, это одна из тех ситуаций, когда ты шестым чувством улавливаешь, что кто-то тебя недолюбливает – и это ощущение остается на всю жизнь.

– Еще как заставляет! А ну-ка, дайте мне! – говорит Дейзи, в свою очередь, соскакивая на пол и плюхаясь мне на колени. – Эмма! Ты ведь поедешь с нами, правда? – Она берет мое лицо в обе ладони и вынуждает пару раз кивнуть. – О, глядите! Она согласна, она едет!

– И в какую сумму нам обойдется сие удовольствие?

– Не дороже, чем пара недель на Ивисе, – сообщает Линна, разливая кипяток по трем кружкам.

– Ал потеряла работу, – напоминаю я. – На какие шиши она поедет?

– Я за нее заплачу, – гордо объявляет Дейзи. – Вернее, мой папуля.

Она спрыгивает у меня с колен и перебирается обратно на кровать, но я успеваю засечь, как блекнет ее улыбка. Похоже, Дейзи никогда не простит собственного папашу, который отправил ее в интернат именно в тот момент, когда дочка нуждалась в нем больше всего. В ту пору ей было шесть лет. Годом раньше трагически погибла ее младшая сестренка, а еще через полгода наложила на себя руки мама, не сумевшая перенести столь страшное горе. Так вот папочка – трейдер из Сити, кстати, – объяснил свое решение тем, что это, дескать, закалит дочкин характер, а на роль мамы вполне подойдет интернатовский завуч. Да только в глазах самой Дейзи это выглядело, будто из нее сделали совсем уж полную сироту. Вот почему она столь безжалостна, когда заходит речь о прекращении романтических и даже дружеских отношений. Мол, куда лучше уходить самой, чем оказываться брошенкой, сколь болезненным ни было бы расставание…

– Ну так чего? Подписываемся на авантюру или нет? – Линна разворачивается к нам лицом, держа в каждой руке по дымящейся кружке. Она вновь улыбается, хотя в глазах особого веселья незаметно. Протискивается мимо меня и ставит кружки на комод, расплескивая чай на сосновую крышку. – Могли бы отправиться уже в следующем месяце.

– Так скоро? – Я перехватываю взгляд Дейзи, но она лишь пожимает плечами. У нее есть босс, Ян, которым она вертит как хочет. Он разрешает ей приходить на работу в «Кингс армс» – так называется его паб – в любое время, так что и глазом не моргнет, если она вдруг объявит, что берет трехнедельный отпуск. Ну, а Линна – массажер-ароматерапист и арендует помещение в одном из салонов красоты, так что она тем более может уехать в любое время. Зато Джефф не даст мне так просто отправиться в Непал, да еще на три недели…

– У тебя по трудовому кодексу есть право на отдых, – замечает Дейзи, словно читая мои мысли. – А можешь и просто уволиться.

– Дейзи…

– Да знаю я, знаю, – вскидывает она обе ладони, как бы сдаваясь. – Но если не поедешь, я с тобой перестану разговаривать.

– Поклянись.

– Ха-ха, очень смешно.

– Так да или нет? – Линна скрещивает руки на груди. – Мы едем в Непал или что?

– Едем, если сможем уговорить Ал.

Дейзи ухмыляется:

– А вот это предоставьте мне.

Глава 6

Понятия не имею, над чем Дейзи с Линной так заливаются. Сегодня наш первый вечер в Непале, бар набит под завязку, а Линна к тому же меня опередила, шмыгнув на последнее свободное место, так что я теперь еле сижу на самом краешке, подпирая плечом низенькую перегородку, что отделяет клиентуру от рок-группы на сцене. Впрочем, это я так просто сказала «рок-группа»; на самом деле четыре непальца-музыканта играют нечто несусветное. Барабанщик с бас-гитаристом не попадают в ритм, а тот, кто на соло-гитаре, вообще изображает что-то сугубо свое. Дейзи кивает мне через весь стол, вываливает язык и, приложив пальцы к вискам, строит себе рожки, напоминая Джина Симмонса[4] с безупречным макияжем, только блондинистого.

– Давай! Еще! – вопит она и с таким азартом принимается махать гривой в такт гитарному соло, что сам Джимми Пейдж[5] прослезился бы. Я хватаюсь за свое пиво, заметив, до чего опасно раскачивается столик.

– Вот это да! – восторженно восклицает Дейзи, растирая шею и поглядывая на рок-группу в ожидании их реакции. Гитарист показывает ей два больших пальца и выкрикивает что-то нечленораздельное.

Линна уже икает от смеха, словно в жизни не видела ничего забавнее, в то время как Ал, сидящая слева от меня, залпом приканчивает свою бутылку и тянется к мобильнику. Вайфая в этом баре сроду не было, но это не мешает ей каждые пару минут проверять, нет ли сообщений.

– Теперь по маленькой! – заявляет Дейзи, прыгая на стуле. – Устроим игры на выпивку!

– Чур, я первая, – говорит Линна, собираясь встать и уже отодвинув стул.

Дейзи протестующе машет рукой.

– Сиди-сиди, я сгоняю. Ты еще успеешь.

На наш столик спускается тишина, потому что музыканты ушли на перекур, а Дейзи уже на полпути к стойке; джинсовые шорты приспущены до отказа, лямка красного лифчика дразнится на голом плече из-под черного топика, так что всякий мужик, мимо которого она дефилирует, невольно провожает ее взглядом. Дейзи – единственная из всех знакомых мне женщин, которая при ходьбе действительно крутит бедрами.

Линна локтем подталкивает Ал.

– Смотри, смотри! Видишь вон ту парочку возле окна? Бьюсь об заклад, она ему руку в штаны запустила… У-у, бесстыжая!

– Умгум, – мычит Ал, не отрывая взгляда от мобильника.

Не могу отделаться от впечатления, будто она нутром чует, что вся наша нынешняя бесшабашность – рискованные шуточки, разбитное подыгрывание музыкантам, море выпивки – все это чисто показное, лишь бы отвлечь ее от мыслей про Симону. Значит, не сработало. В своем нормальном состоянии Ал с ходу подхватывает веселье и, под стать Дейзи, так и норовит подколоть, но вот уже два месяца – то есть с того дня, когда мы объявили ей, что едем в Непал – она словно в раковину забилась. Никак наружу не выманить, хоть ты тресни.

– Ладно, я в сортир, – встает она, сует телефон в карман своих милитаристских штанов и отчаливает.

Мы провожаем ее взглядом.

– Ну, как настроеньице? – спрашивает Линна. – Завтра в Покхару едем, не забыла?

– Жду не дождусь отмассироваться, не то мне каюк. Сколько там часов на автобусе, ты говоришь?

– Пять с половиной.

– Жесть.

– Я тут видела магазинчик на углу. Думаю, после завтрака надо будет запастись там водой и кое-чего перекусить. Ну и всяко по мелочи.

– Умно.

Я обвожу бар взглядом. Мы сидим на втором этаже забегаловки, что стоит на главной улице Тамеля, главного туристического гетто Катманду, и автомобильные гудки назойливо вливаются сквозь распахнутые окна. Стены тонированы чем-то темно-красным и украшены китайскими фонариками, между которыми развешаны картины с храмами и горными пейзажиками.

– Девчонки! – В поле зрения вновь объявляется Дейзи с подносом в руках: восемь водочных стопок. Одновременно с ней к столику возвращается Ал. – Там возле стойки есть такая стена, куча народу уже расписалась… И нам бы надо, а? Пошли?

* * *

– Так чего писать-то? Я что-то не соображу… – Дейзи в задумчивости прикусывает мелок, что держит в руке, – и аж подпрыгивает, когда в воздухе разносится омерзительный скрип.

– Зато я знаю.

Сосредоточенно подперев щеку языком, Ал водит мелом по стене, которая скорее напоминает классную доску, полную дурацких рисунков, сообщений, дат, а теперь и трехэтажной матерщины в адрес Симоны.

Прочитав пожелание, Линна закатывает глаза.

– Ал! Ты что, серьезно? Этого нельзя тут оставлять!

– Отчего же? – Сложив руки на груди, та одобрительно рассматривает результат собственного труда.

– Потому что нельзя ничего негативного. Вся наша поездка как бы символизирует новое начало.

– Ну хорошо, – кивает Ал, натягивает обшлаг рукава на кулак и стирает им надпись, но не до конца.

– «Твою мать»? – недоуменно зачитывает Линна под дружный смех. – И это все?!

– Большего вы от меня не добьетесь. Эмма, твоя очередь. – Она вручает мне мелок.

– О господи… – Я оглядываюсь на Дейзи, которая до сих пор мучительно размышляет, успев вымазать мелом всю нижнюю губу. – Я тоже не знаю…

– Тогда дай мне.

Линна выхватывает мелок у меня из руки, и не успела я хоть что-то возразить, как она делает решительный шаг к стене и принимается быстро-быстро писать. Закончив, отходит назад, лучась самодовольной улыбкой.

– Чего? – Ал щурится, вглядываясь в надпись. Та намного длиннее прежних посланий, и, чтобы все поместилось, Линне пришлось выписывать слова как бы змейкой, пропуская их между чужих каракулей.

– Это цитата из Майи Энджелоу, – заявляет Линна. – «Нас всех до боли тянет к дому: туда, где чувствуешь себя в безопасности и где тебя, ни о чем не спрашивая, принимают такой, какая ты есть».

Я отчаянно борюсь с желанием закатить глаза под потолок. Это называется «дайте Линне волю». Там, где все рисуют члены да задницы, изредка вставляя фразы типа «Люблю пиво!», она взялась строить из себя доморощенного философа.

– Так. Ясно. А ну-ка… – Я выкручиваю мелок у нее из пальцев и, выписывая слова, зачитываю их вслух: – «Эмма, Дейзи, Ал, Линна: путешествие мечты».

Дейзи плечом отталкивает меня в сторону, стирает концовку про путешествие и заменяет его на «друзья до гроба».

– Вот! – отступает она на шаг и стягивает всех нас в одно неуклюжее, неловкое объятие. – Учитесь, пока я жива!

* * *

Пошарив в рюкзаке, Ал достает пару банок светлого и одну швыряет мне. Мы покинули бар минут тридцать назад и даже успели вернуться в гостиницу, потому что, по идее, пора баиньки, но у Ал, похоже, другие планы.

Я ловлю свою банку с пивом.

– И за что мне такая честь?

Ал присаживается на кровать, сбрасывая кроссовки.

– За то, что цирк из себя не корчила.

– В смысле?

– Я про сегодня. Дейзи с Линной… это ж они специально напритворялись, так? Клоунессы недоделанные.

– Они просто хотели тебя растормошить.

Я пшикаю язычком банки и делаю долгий глоток. Чтобы решить, кто с кем окажется соседками по номеру, мы бросили жребий. Линна хотела с Ал, заявив, что мне будет лучше вместе с Дейзи, но та заявила, что «для смеха» надо бы перетасоваться по-иному, тем более что и в пансионате, и в заповеднике для сафари у нас будут также двухместные номера.

– Я знаю. Да я бы даже посмеялась, если бы все это не выглядело до блевоты жалким.

– Ал!

Она угрюмо усмехается, пряча лицо за пивной банкой:

– Давай-давай, Эмма, признавай очевидное. Я же видела, как тебя саму корежит.

– Ладно… – Я пожимаю плечами. – Ну, допустим. Наверное, надо было просто неоновую вывеску присобачить над нашим столиком: «Мы веселимся!»

– А это… слышь, «друзья до гроба», а? – фыркает Ал, и я чувствую, как былое напряжение начинает потихоньку отпускать.

В дверь стучат, и мы тут же настороженно замираем.

– Открыто! – рявкает Ал.

Створка распахивается, и за косяк осторожно заглядывает белокурая мордочка. Дейзи.

– Ах вы шельмы! Без меня вздумали веселиться? – Тут она замечает наши банки и в притворном ужасе всплескивает руками. – Да еще пьете беспошлинное пиво?!

Ал тянется к рюкзаку и кидает ей третью банку.

– Ну тогда вливайся, раз зашла на огонек. Будем друзьями до гроба.

И ее скрипучий смех заполняет всю комнату.

Глава 7

Наши дни

– Джейн? Ты не выкроишь минуточку?

Я вожусь с сухим собачьим кормом, уйдя по локти в мешок, когда раздается голос Шейлы. Та стоит в дверном проеме кладовки, но не одна, а с незнакомой мне девушкой. В отличие от Шейлы, у которой рост чуть ли не метр восемьдесят и во-от такой бюст, не говоря уже про филейные части, незнакомка напоминает Дюймовочку. Едва ли выше полутора метров; темно-синяя форменная тенниска с логотипом нашего «Гринфилдс» болтается на тощих плечах, прикрывая несуществующую грудь. Серые брюки своими кантами вот-вот накроют мыски ее черных кроссовок.

– Да, конечно.

Я распрямляюсь, кладу совок в одну из двадцати мисок, что рядами выстроены на столе, обтираю ладони о штаны и иду к двери.

– Джейн, познакомься. Это Ангарад, одна из добровольных помощниц. Ангарад, это Джейн. Она у нас начальница над псарней.

– Привет! – улыбаюсь я новенькой. На расстоянии девушка показалась мне где-то девятнадцатилетней, но вблизи становится ясно, что мы с ней примерно ровесницы. Она улыбается в ответ, заправляя выбившуюся прядь за ухо.

– Привет, – протягивает она руку, и я ее пожимаю.

– Ангарад сейчас подыскивает себе новую работу, – говорит Шейла, – вот и решила немножко потрудиться волонтером, пока суть да дело. Кстати, она хотела бы заниматься именно собаками, так что вашего полку прибыло.

– Отлично, – вновь улыбаюсь я.

– Ну, значит, препоручаю все в твои надежные руки, – кивает Шейла и оставляет нас вдвоем.

* * *

– Ты говорила, что ездишь на работу на велике? Живешь, значит, рядом? – спрашивает Ангарад, пока мы торопливо идем мимо Фрэнки, а оттуда – в сторону загона для диких кабанов, что расположен на самом отшибе.

– Да, в одном из коттеджей вдоль дороги. У меня из огородика вот эту крышу видно.

– Ого, и вправду близко… А давно ты здесь работаешь?

– Года три, плюс-минус мелочь.

Сейчас я занимаюсь тем, что устраиваю для Ангарад неформальную экскурсию по нашему приюту. Ее уже знакомили со всем здешним хозяйством, когда она пришла на вечер волонтеров, но я решила провести ее заново и поболтать; не стоять же, как дурам, в кладовке?

– А где ты училась?

– В Биктоне. Это возле Эксетера. Получила диплом зоотехника. Мне тогда было двадцать пять.

– Студентка со стажем, значит?

Я по выражению ее лица вижу, что ей хочется разузнать поподробнее, чем я занималась до техникума и отчего ждала, пока мне не стукнет четверть века, прежде чем заняться животными. Ничего страшного, обойдется и без моих ответов. Вместо этого я показываю ей кабанов. Те приветствуют нас нарастающим хрюканьем и визгом.

– Вот это Билл, а это Боб. Вряд ли тебе придется с ними много возиться, раз уж ты в основном будешь работать с собаками, но если вдруг кто-то попросит помочь здесь, имей кое-что в виду. Они у нас наполовину вепри, понимаешь? То есть дикие кабаны. Мы даже не знаем, с кем их скрестили. Так вот, они куда опасней, чем кажется со стороны. И намного сообразительнее.

Ангарад кивает на загородку, где красуется куча засовов, щеколд и цепей:

– Ого, сколько замков!

– Они уже несколько раз вырывались, хотя мы их все-таки перехитрили. Вообще твари те еще. Отвернись на секунду – тут же тяпнут. Вот и приходится всегда загонять их внутрь, когда надо чистить хлев. И наоборот. Как-то раз они сами меня туда загнали.

Ангарад хохочет, а я поражаюсь переменам, вызванным смехом. И куда только подевалась ученическая сосредоточенность, которая, словно въевшись в кожу, не сходила с ее лица с первой минуты нашего знакомства? Она прямо-таки кудахчет, причем до того уморительно, что я сама не выдерживаю и вторю ей вслед.

– Да ты что? Тебя свиньи в хлеву заперли?! – переспрашивает она, когда умолкает наше веселье.

– Серьезно говорю. Я в тот день занималась чисткой в одиночку. Дверь была прикрыта, так один из них своим хрюльником взял и поддел щеколду-вертушку. Бац! – и я под замком. Насилу управилась, повернула ее изнутри черенком лопаты.

– Но они ведь не нарочно?

– А кто их знает? Я, к примеру, в свинтусах мало чего смыслю. Не то что в собаках. Там вполне можно предугадать, как они себя поведут… Ну, по большей части.

– М-да… Эх, если б так же просто и с людьми…

– Вот именно. – Я жестом приглашаю ее вернуться назад, к зданию. – Это племя похитрей будет, чем даже свиньи.

* * *

– Итак? – интересуется Шейла, пока я лезу в холодильник за своей коробочкой с бутербродами. – Что скажешь?

– Ты про Ангарад? – Я присаживаюсь на один из жестких пластиковых стульев, которыми уставлены стены служебной комнаты, и поднимаю крышку. Нос щекочет – скажем прямо – не самый привлекательный запах лежалого сыра с помидорами. Да-а, надо было уступить Уиллу, он предлагал взять с собой кусок вчерашнего чизкейка. С малиной. – Все с ней нормально. Поначалу-то слегка дичилась, но сейчас, когда пообвыклась и присмотрелась, ей рот не заткнешь. Так и сыплет вопросами. Хотя от работы не отлынивает. Я велела ей подтереть рвоту за Джаспером, а потом она целый час стирала подстилки – так ни слова жалобы.

– Думаешь, мы ее еще увидим? Придет она завтра?

– Наверное. Вроде полна энтузиазма.

Я вгрызаюсь в бутерброд, а потом, пока Шейла увлечена компьютером в дальнем углу комнаты, тихонечко выплевываю весь кусок в салфетку. Хлеб насквозь промок из-за злосчастных помидоров. У меня, если честно, никакого аппетита. Со вчерашнего утра только и съела что пару чайных ложек чизкейка.

– Между прочим, она так рвалась с тобой работать…

– А?..

– Да я все про Ангарад, – поясняет Шейла. – Когда она пришла на вечер волонтеров, то конкретно назвала именно тебя – мол, хочу к ней в пару.

– Серьезно?

– Угу. Спросила, кто именно занимается псарней, а когда я начала перечислять, то и говорит: «Если можно, я хотела бы к Джейн».

Я настороженно вскидываю глаза.

– С чего бы это?

Шейла прекращает печатать и поворачивается ко мне.

– А я знаю? Может, она в местной газете о тебе прочла… Помнишь, мы спонсоров искали? Или ты помогла кому-то из ее знакомых обзавестись собачкой… Поди разбери.

Пищит компьютер, и Шейла возвращает взгляд на экран, после чего негромко чертыхается.

– Нет, совсем уже совесть потеряли…

– Чего там такое? – Я заворачиваю остаток бутерброда обратно в пленку и, вздохнув, убираю его в коробочку.

– Какие-то уродцы шлют спам через контактную фирму нашего веб-сайта. Чего ради, спрашивается? Я что, буду кликать на рекламу пилюль от импотенции?.. А нынче вообще – ты только глянь! – чушь какую-то написали. «Дейзи не мертва». Ну не бред ли? Какая Дейзи? Собака? Кошка?.. Или погоди… Слушай, а вроде была белка Дейзи, нет?

Бутербродная коробочка валится с моих колен. Я вскакиваю, будто во сне шагаю к монитору и заглядываю в него через плечо Шейлы. Почтовик развернут во весь экран.

– Вот, видишь? – Она показывает пальцем. – Пожалуйста: «Дейзи не мертва». И точка. Ну не дурачье ли?.. Джейн?.. Ты куда? Что случилось? – Ее голос преследует меня до самого туалета, куда я несусь, прижав одну ладонь к горлу, а другую – к животу, который вот-вот вывернет наизнанку. – Джейн, ты чего?

Глава 8

Пятью годами ранее

– Нет, девчонки, это надо было видеть! – Дейзи вскакивает с шезлонга и копирует бег человека, чей плащ прищемило дверцей такси. – Ножки такие толстенькие, коротенькие как, у поросенка, шлеп-шлеп-шлеп по асфальту, рыльце потненькое, весь красный, а Эмма, главное, по пояс вылезла из окна и вопит: «Ах, водитель! Ах, остановите машину!»

Она с триумфальным видом замирает, и на секунду воцаряется полная тишина, пока Ал с Линной глядят в мою сторону, после чего всё кругом взрывается от оглушительного хохота.

Дейзи продолжает орать во весь голос – «стоп! стоп!», – сама при этом подпрыгивая на месте. На босых ногах шлёпки, в одной руке полбутылки красного, в другой – недопитый стакан, откуда нещадно расплескивается вино.

Я не свожу глаз с открытого очага, где потрескивают дрова, над которыми пляшут искры. Вторые сутки в Покхаре; мы сидим во дворике в одних только купальниках. У ног спящими собаками улеглись влажные полотенца, небо занавесилось черным одеялом с прорехами, а ночь, будто живая, бормочет себе под нос мотоциклетным треском и стрекотом цикад. По идее, у нас сегодня последний вечер роскоши в гостинице, так как завтра ждет пеший турпоход по подножию Аннапурны, к заветному пансионату. То ли дело в духоте, то ли в оскорбительном мейле, который прислал Джефф (его, видите ли, возмущает мое отношение к работе), то ли успела достать Дейзи, которая последние четыре дня выставляет меня на посмешище, – не знаю. Главное, что я не в состоянии присоединиться к общему веселью. Дома, в Лондоне, всегда можно отдышаться в собственной квартирке, когда жизнь чересчур дает по голове, но здесь мы ни секунды не провели порознь. Торчим вместе, как склеенные.

– Ой, да ладно тебе, Эмма! – кривится Дейзи. – Чего ты такая кукса?

– Я не кукса.

– А твое лицо об этом знает?

Она хихикает и бросает взгляд на Ал, ища одобрения, но та не реагирует. Такой пьяной мы Дейзи еще не видели.

– Ты за мое лицо не волнуйся. Просто эту историю я сама знаю в деталях.

– Ой-ой, простите-извините, мисс Эмма Вулф. – Дейзи вздергивает брови и делает большие глаза. – Ах, мы такие темные, уж излагаем, как умеем. Христа ради, не гневайтесь.

– А вот мне понравилось, – заявляет Линна. Она сидит на стуле, устроившись на нем с ногами. Острые коленки торчат вразлет, руки вцепились в сиденье, серый кардиган свисает с плеч балахоном.

– Благодарствуйте, сударыня, – кланяется Дейзи, затем на цыпочках хромает в мою сторону. – Ну что с тобой такое, а? Животик пучит?

– Ничего у меня не пучит. И вообще… – Я беру бокал и встаю на ноги. – Пойду проветрюсь. Пока-пока.

Без лишних слов я их оставляю. Вслед за мной в темноту сада тянется голосок Дейзи; она передразнивает мой «северный говор», эдакую помесь йоркширского и тайнсайдского диалектов. Если честно, то я вовсе не с севера, а на самом деле из Лестера. Дейзи на пару с Ал выставляет себя коренной уроженкой Лондона, хотя Ал всю жизнь провела в пригороде (она из Ист-Кройдона), в то время как родной дом Дейзи находится в Алмбридже, что в графстве Суррей. Так сказать, британский Беверли-Хиллс, хотя там она редко бывает. Из челтнемского женского интерната прямиком угодила в ньюкаслский универ. Судя по всему, Дейзи прочили Оксфорд или Кембридж, но, как выяснилось, ей больше нравилось тискаться в кустах, чем корпеть над учебниками, вот и схлопотала три тройки в аттестате. Так что мы втроем из «понаехавших».

– Ой, ну ты прелесть! – смеется Линна. Можно подумать, она в жизни не видела ничего смешнее Дейзиных ужимок, да еще за мой счет. Семь лет прошло с той истории, дело было еще в универе, а Дейзи до сих пор не угомонится.

Я неспешно обхожу открытый бассейн, осматривая мокрую плитку на предмет змей, ящериц и лягушек, затем по спиральной лестнице спускаюсь в сад. Здесь, в стороне от огней гостиницы и сияния костра, царил бы кромешный мрак, если б не полная луна; я иду к деревянной скамье у крутого обрыва и устраиваюсь на краешке. Мы провели в Непале не больше недели, и мне до сих пор кажется, что я угодила на другую планету. Всего двадцать четыре часа назад мы были в Катманду, с его рычащим, трещащим, бибикающим трафиком и морем народа на вихляющихся великах. Поверх голов с крыши на крышу скачут обезьяны, обвешанные молодняком. А здесь, в Покхаре, на дальнем горизонте громоздится Аннапурна, похожая на темного уснувшего дракона, а озеро – черная клякса на фоне дрожащих городских огней – отливает лунными бликами. Лондон еще никогда не казался мне таким далеким.

Я отхлебываю вина и опускаю бокал на землю. Похоже, я все-таки перебрала. Ночной ветерок доносит до меня чей-то вопль, положенный на мелодию мадонновского сингла «Холидей». После краткой паузы слышен громкий плеск в стороне, где должен находиться бассейн, затем пение возобновляется. Это Ал. Ее смех и веселье должны показать, что она в порядке – как это было при церемониальном сожжении фотокарточки Симоны парой часов ранее и торжественной клятве «уже никогда и ни за что не связываться с бейби-дайками». Вот вам, пожалуйста: две тысячи миль плюс бутылка красного – и любовь всей ее жизни успешно позади. О, если бы только это было так легко…

Песню подхватывает Линна, ее блеющий фальцет старательно выводит «отпуск» и «праздник», затем умолкает, потому что она не знает слов. Ал хохочет, и Линна хохочет; Ал пляшет, и Линна тоже; Ал тянет ноту, Линна ей вторит. Та же петрушка, когда она рядом с Дейзи; это вообще ее модус операнди. На ум приходит сравнение с теми птичками, которые с одного носорога перескакивают на спину другого: и проехаться можно забесплатно, и паразитов наклевать, да еще и сунуться никто не посмеет.

Уголком глаза я замечаю какое-то шевеление в кустах справа и резко оборачиваюсь. Под легкий листвяной шорох мимо меня крадется геккон. Мягкие кожистые лапки цепляются за рыхлый грунт, выкаченные глаза простреливают местность. Я замираю, не в силах оторвать от него взгляд. Впервые вижу геккона, вот так, запросто, не в террариуме зоопарка. Его черные немигающие глаза до странности красивы, делая своего владельца чуть ли не инопланетянином.

– Так вот ты где! – Дейзи шумно сбегает по лестнице; на локте висит махровое полотенце, в одной руке бокал, в другой свежепочатая бутылка красного. – Эмс, ну прости! – Она плюхается на скамейку, правой рукой обвивает меня за шею и тянет к себе. Вино плещется, заодно попадая мне на купальник. – Я же так просто, смеха ради.

– Знаю. – Я выкручиваю бутылку у нее из пальцев и ставлю на землю, после чего силюсь высвободиться, но она назойливо лезет со своим полотенцем мне в лицо, затирая брызги. – Хотелось бы только, чтобы не за мой счет.

– Да что ты такая недотрога, ей-богу? Подумаешь, посмеялись чуточку.

– Ага. Я с детства обожаю, когда надо мной насмехаются. Родственнички привили.

Сама слышу, до чего хныкающий у меня тон, но остановиться не могу: жалость к себе одерживает верх. Дейзи пьяница агрессивная, я – плаксивая.

– Ну, начинается! – Она преувеличенно тяжко вздыхает. – Мне порой кажется, что Линна права.

– Насчет чего?

– Насчет тебя.

Я отодвигаюсь на пару сантиметров.

– Ну-ка, ну-ка?

– Нет уж, – с прищуром глядит она на меня. Линзы-то сняла: те успели запылиться за шесть часов тряски в рейсовом автобусе, а надеть очки не позволяет тщеславие. – Ты вообще тогда взбеленишься.

– Выкладывай давай.

– Ага. Щас.

Дейзи многозначительно кивает. Похоже, она так надралась, что весь этот разговор ей представляется игрой.

– Дейзи! Рассказывай!

– Ну хорошо, хорошо. Ладно. Короче, она считает, что ты психопатка-пессимистка, да еще на пустом месте. У тебя родители – врачи, неразведенные, братья-сестры живы и здоровы, у самой приличная работа… В сравнении с тем, через что она прошла… да и мы все, кроме тебя… в общем, не вправе ты ныть, ясно?

– И ты с этим соглашаешься?

– Бывает.

Я гляжу на нее, не веря собственным ушам. Пять лет мы были лучшими подругами, и вот пожалуйста, она впервые за все время заявляет, будто я истеричка. Линна не первый год, еще с университета, пытается вбить между нами клин. «Три амиго»: вот какое название она придумала себе, Ал и Дейзи на первом курсе, когда они решили остаться в Ньюкасле на новогодние каникулы, потому что никто из них не хотел видеть родные семьи. Я бы тоже осталась за компанию, но мама применила свой коронный прием, вызвав у меня приступ вины: дескать, разве ты не знаешь, как слаба бабушка? И что потом скажет твоя совесть, если ты променяешь последнее Рождество с ней на пьяное куролесенье с однокурсниками (бабуля, кстати, до сих пор жива и не кашляет)? Линна из кожи вон вылезла, чтобы не подпустить меня вновь, когда я вернулась к началу следующего семестра. Она звала Дейзи с Ал в киношку, устраивала вечеринки у себя в комнате, говоря при этом, что и Эмму, мол, приглашала, да только та отказалась под предлогом зубрежки. Я знала, что в Лондоне Линна с Дейзи встречаются очень часто, так как у обеих свободный график – Дейзи работает в пабе, а Линна – в салоне красоты, – в связи с чем они «нянчились» с Ал вплоть до самого отъезда; но я и помыслить не могла, что у них нет иного дела, кроме как промывать мне косточки.

– Спасибо тебе, – встаю я на ноги. – Подняла настроение, нечего сказать. Не в лоб, так по лбу, да?

– Да сколько можно? Недотрога! – Дейзи тоже встает. – Между прочим, я ту историю рассказывала вовсе не про тебя. А про того козла, которого ты защемила. Потому что смешно.

– Ничего смешного я там не вижу. Эллиот чуть под колеса не угодил.

– Ах, он уже «Эллиот»? А я-то считала, какой-то левый раздолбай прицепился… Да хам он, понимаешь? И заслужил, чтобы его из такси вышвырнули. Я вообще, считай, тебе большое одолжение сделала.

– Вот уж фигушки. Ты его вытолкала просто потому, что он назвал тебя «пьяной дурой»… Дейзи, ты забыла, что пригрозила выяснить, где он работает, и устроить на него охоту, если он затащит меня в койку, а потом даже не перезвонит?

– И что?

У нее блестят глаза. В таком состоянии с ней бесполезно иметь дело. Теперь вечер может закончиться либо ссорой, либо – если я придержу себе язычок – Дейзи попросту вырубится.

Увы-увы. Она закусила удила, и ее уже не остановить.

– Эмма, а ты в курсе, что он пытался и меня склеить? Да-да, я про твоего милого Эллиота, которого ты так рьяно сейчас защищаешь. Весь аж навалился, когда ты в сортир отошла! Вот тебе настоящая причина, почему я выперла его из такси. Не потому, что обозвал меня «пьяной дурой», а потому что он сам по себе кусок дерьма и тебя не заслуживает!

Только я собралась на это ответить, как под вопль «не ждали?!» с верхних ступенек сваливается Ал и заключает Дейзи в медвежьи – и еще мокрые после купания – объятия, заодно зажимая ей рот ладонью. Дейзи пару-тройку секунд отбивается, а Ал тем временем с улыбкой смотрит на меня.

– А ну-ка хватит ссориться! Мы же в отпуске, забыли?.. Ой, вы только гляньте на этого геккона!

– Какой еще геккон? – По лестнице, аккуратно переступая со ступеньки на ступеньку, нисходит Линна. Она то и дело поправляет свой серый кардиган, наброшенный на острые плечи, но никак не может избавиться от зябкой дрожи. – Что вы тут устроили? Такой крик развели, у бассейна слышно…

– Вот тебе геккон. – Ал присаживается на корточки и вытягивает ладонь в сторону ящерицы. Та мгновенно кидается наутек, прячась под нашу скамейку.

– Да оставь ты зверушку в покое! – Дейзи дергает за лямку черного купальника, оттягивая Ал на себя. – Пошли лучше вина раздобудем, и обратно в бассейн.

– В жизни гекконов не видела… – Ал напряженно вглядывается под скамейку.

– Ну Ал! – Дейзи вновь дергает за купальник и на этот раз получает по рукам.

– Дейз, отвали.

С мордашки Дейзи слетает игривое выражение; она вскакивает со скамьи и, обняв себя за плечи, разворачивается к нам спиной, уставившись на озеро.

– Так, я за камерой. А ты давай-ка со мной, захватишь себе одеяло, – поднявшись на ноги, Ал показывает на Линну, которая так и продолжает стоять на нижней ступеньке, молча глядя на нас из темноты, – а то на тебя даже смотреть зябко.

– Ладно… – Линна почувствовала между нами разлад и теперь страдает: отправиться с Ал или же остаться, чтобы разнюхать, в чем дело.

– Да пошли, говорю! – Ал хватает ее за локоть и разворачивает лицом к лестнице, на подъем. – Заодно и вина захватим. Буфет, кажется, еще не закрылся.

Дейзи ничем не показывает, что заметила уход Ал с Линной – даже когда те топают по ступенькам и с хрустом ломятся сквозь какие-то кусты. Напротив, она так и продолжает глядеть на озеро. Тогда я тоже поднимаюсь и иду к лестнице. Не сидеть же мне тут, спорить… Во-первых, все равно ни черта не решишь, а во-вторых, мы напились, устали за день, и нам давно пора спать.

– Вот, значит, как оно будет…

– Пардон? – Я поворачиваюсь.

– Да вот это. Теперь всю дорогу так, да? Вы с Ал будете выдумывать предлоги, лишь бы не проводить время со мной?

В такие минуты я сама задаюсь вопросом: господи боже, где взять сил все это вытерпеть?! Дейзи давит, и давит, и давит; она словно специально нагнетает обстановку. Положим, я сейчас с ней останусь, не пойду на ссору; тогда она начнет меня высмеивать, мол, нельзя быть такой тряпкой. А если я уйду, это лишь докажет ее теорию, будто в конечном итоге все от нее отвернутся. Замкнутый круг.

– Эмма, не надо на меня так смотреть. Можно подумать, ты не понимаешь, о чем я говорю. Сначала ты демонстративно уходишь, когда мы веселимся вокруг костерка, потом меня отталкивает Ал, когда я всего лишь прошу ее пойти со мной к бассейну… А если добавить сюда тот вечер в Катманду, когда вы на пару с Ал притворились, будто ног не таскаете от перелета, хотя я предлагала посидеть подольше, нормально выпить…

– Да мы и вправду с ног валились!

– Ага, валились они… Засели в номере за пивом и знай себе хохочут. Чего тогда не согласились тем же самым заняться в баре, только со мной?

– Дейзи, да мы выпили-то по банке на нос, какое тут веселье… Пойдем-ка лучше. – Я делаю к ней шаг и кладу ладонь на плечо. – Тебе проспаться надо…

– Нет! – Она толкается, когда я пробую накинуть на нее покрывало, срывает его и швыряет на землю. – Не хочу я спать! А хочу еще выпить и вернуться в бассейн… И где мое вино, кстати?

Бутылка на том же месте, где я ее оставила. Геккон тем временем успел выбраться из-под скамейки и стоит, завороженно замерев, сантиметрах в пяти от стекла.

– Дейзи, по-моему, тебе уже хватит.

– А ты мне не указ!

Она отталкивает меня в сторону, а сама, покачиваясь, делает шаг в сторону скамьи. Геккон еще ближе подкрадывается к бутылке, и Дейзи переходит на цыпочки, словно не хочет спугнуть ящерицу. Я все жду, что геккон вот-вот сиганет в сторону, однако он и не шевелится: впившись в грунт лапками-присосками, водит глазами: взад-вперед, взад-вперед…

Дейзи останавливается, согнувшись в поясе, тянет руку к бутылке. Дрогнув, ее левая нога идет вверх, еще шаг – и Дейзина «платформа» впечатывает геккона в землю. В ту же секунду рука хватает бутылку за горлышко и вздымает ее в воздух. Дейзи оборачивается на меня с триумфальным видом: «Есть!»

Я смотрю на нее, разинув рот. Она только что раздавила геккона. Причем нарочно. Я же видела: она чуточку замерла, у нее даже нога дрогнула, а потом – раз! И шаг этот был совершенно не нужен. Бутылка вполне была в пределах досягаемости, только руку протяни.

– Ты чего на меня вылупилась? – Она сворачивает пробку и хлещет вино из горлышка.

– Ты только что раздавила геккона…

– Да неужели? – Она принимается скакать на одной ноге, ухватив левую щиколотку правой рукой. Приподняв подошву, с прищуром вглядывается, тут же теряет равновесие и вынуждена ухватиться за скамейку, чтобы не упасть. – Тьфу, гадость!

– Ты вправду не видела? Он был прямо у бутылки.

– Серьезно? Слушай, тут такая темень, ни хрена не разобрать… Ладно, – Дейзи берет меня под руку, – пошли поглядим, чего эти две подруги там затеяли.

Глава 9

– Ты как, в порядке? – Ал трогает меня за локоть. – К завтраку не спустилась…

– Таблетки не нашла.

Мы сидим на заднем сиденье ржавого скрипучего автобуса, который должен доставить нас к точке, откуда мы отправимся в турпоход. Я пришла первой и заняла себе место возле окна, накрыв свернутой ветровкой пружины, торчащие из разодранного кожзаменителя. Ал, Линна и нацепившая солнечные очки Дейзи появились минут через десять, и Ал тут же плюхнулась возле меня.

– Это которые, малярийные?

– Нет, успокоительные. Все перерыла… Главное, точно помню, что клала их в сумку.

– Ну, значит, валяются где-нибудь в боковом кармашке. Да не волнуйся; вот приедем в этот… как его… «Сканки-яка»? – я тебе сама помогу их разыскать.

– Ладно. Спасибо, Ал…

Мы умолкаем, потому что похмелье еще сказывается. Хотя вчерашней ночью вроде долго не засиживались. Когда мы вернулись на дворик, Линна уже отправилась спать, а раз буфет успел закрыться, нам на троих досталось лишь полбутылки Дейзиного вина. Дотащившись наконец до номера, который я делила с Линной, я увидела, что она уже дрыхнет, мягко похрапывая.

Я окидываю взглядом салон автобуса. Линна хохочет над какой-то очередной Дейзиной шуточкой. У нее на удивление свежий вид в брендовой маечке «Моя маленькая пони» и узких джинсиках, зато Дейзи выглядит так, будто ее краном вытягивали из постели, а потом насилу запихнули в одежду. Она перехватывает мой взгляд и прижимает руку ко лбу.

– У тебя тоже отходняк?

Я киваю.

– Хоть помирай.

Удовлетворившись моим ответом, она откидывается на спинку сиденья и что-то шепчет Линне; та, косо глянув в мою сторону, вновь заходится смехом.

Я опускаю веки, и в памяти всплывает, как Дейзи давит геккона, хотя образ расплывчат из-за похмелья и недосыпа. Если у нее глаза и на мне-то разъезжались – а ведь я сидела к ней вплотную на той скамейке, – то действительно, как она могла разглядеть ящерицу, да еще в темноте? Нет, должно быть, я все-таки ошиблась. Ну конечно, ошиблась. Не могла она нарочно раздавить крошечное, безобидное существо – тем более с учетом всех тех обвинений, которыми ее забрасывала мать после гибели младшей сестренки…

Ал прыскает со смеху, и я вздрагиваю, распахивая глаза.

– Слушай, – говорит она, – а ты, случайно, не сфоткала того геккона? Я как раз собралась за камерой сходить, но все из головы вылетело, пока мы выпивку искали.

– Да нет, не сфоткала…

– Ну и ладно, – дергает она плечом. – Еще насмотримся на здешние чудеса.

* * *

Едва начав путь, мы натыкаемся на маоистский погранпост. Свой стол китайцы поставили на том конце хлипкого моста, что соединяет кафе у подножия горы с началом маршрута. Как раз этим фактом никто из нас не удивлен: про так называемый «налог на туристов» предупреждают все более-менее приличные путеводители, но вот что вызывает изумление, так это автоматы, которые пограничники не выпускают из рук. Шанкар, наш гид, кивком показывает: мол, давайте идите к ним.

Дейзи первой подходит к столу; плечи развернуты, подбородок гордо вскинут. Она пятерней взбивает шевелюру и, протягивая паспорт с визой и купюрами на полторы сотни рупий, улыбается сидящему за столом офицеру, а тот ее в упор не замечает. Не меняя каменного выражения лица, он пролистывает паспорт, затем сдвигает купюры в сторону соседа, который и убирает их в сумку-набрюшник. Дейзи уже тянется за своим документом и аж подпрыгивает, когда мужчина шлепает ладонью по паспорту.

– Когда можно будет, я скажу, – лает он и невыносимо долгую минуту буравит Дейзи зрачками, после чего опускает глаза на листок с визой, что лежит перед ним на столе. Вновь развернув паспорт, он сравнивает имя на визе с документом, затем вскидывает голову: – Цель приезда?

– Э-э… – Дейзи прочищает глотку. – Просто хотела подняться наверх.

Это нас Линна так подучила. Ей кажется, что маоисты сдерут с нас втридорога, если решат, что мы остановимся в гостинице, которую держат иностранцы, а не на каком-нибудь местном постоялом дворе.

– Уверены? – продолжает он сверлить ее взглядом.

– Конечно. Хочу посмотреть на мир с вершины. Говорят, это что-то поразительное.

Офицер придвигает вещи Дейзи в сторону владелицы и небрежным взмахом руки отсылает ее прочь. Ни Линне, ни Ал, ни мне он не говорит ни словечка, молча возясь с документами. После окончания проверки два вооруженных пограничника, стоявшие по обеим сторонам ворот, чуть отступают, давая нам пройти.

Дейзи хватает меня под руку, едва мы оказываемся за КПП.

– Это было нечто! – Она рывком сдвигает очки себе на лоб. Под глазами мешки, зрачки окружены мелкой сеточкой кровеносных сосудов. – Из серии «здравствуй, дурдом!».

Уцепившись за нашего проводника другой рукой, Дейзи устремляется по тропинке вперед. Если она и заметила, как Шанкар поморщился от неожиданного физического контакта, то ничем этого не выдала.

* * *

К третьей тысяче шагов вверх по склону Аннапурны у меня уже нещадно горят бедренные мышцы. Если честно, я предполагала увидеть нормальную тропинку – да мы все, наверное, этого ожидали, – но здесь лишь какие-то камни да плиты, причем настолько неровные и шаткие, что приходится постоянно смотреть себе под ноги. Короче, лесенка-чудесенка из настоящей сказки. Или кошмара. Если не считать Ал, в Лондоне мы все ходим на фитнес, однако пробежка в пять кэмэ за тридцать три минуты на беговой дорожке готовит тебя к такой лесенке с тем же успехом, что прыжки по весенним лужам – к заплыву через Ла-Манш.

Стрелки на часах показывают два пополудни; первым идет Шанкар, с легкостью переходя с камня на камень, столь же энергичный и бодрый, как и пять часов тому назад, когда мы начали подъем. Следом тянутся Дейзи с Линной; обе тяжело дышат и чертыхаются всякий раз, когда вскидывают голову, чтобы узнать, далеко ли до вершины. Нас окружают зеленые горы, все в бурых лоскутах рисовых полей, со снежными головными уборами на макушках. В жизни не видела ничего красивее и не испытывала ничего тяжелее. Пару часов назад мы обогнали осликов, которые, стянутые вместе веревкой, ковыляли по камням под тяжестью здоровенных мешков и прочей поклажи. Колени у них подгибались, копыта то и дело соскальзывали с плит; они еле тащились. Один ослик вообще был гружен холодильником – да не на спине, а поверх еще одного вьюка, словно это самое обычное дело на свете. Я чуть не прослезилась, ей-богу. Страшно захотелось отпустить бедолаг на волю, а погонщику заявить в лицо, что пусть они и животные, но нельзя же устраивать им столь жалкую жизнь.

Ал тащится за мной; физиономия побурела, при всяком шаге исполинский рюкзак угрожающе мотается из стороны в сторону, поясной ремень приспущен, локти оттопырены, потому что руки положены на бедра. Через каждый десяток-другой шагов она замирает, пшикает себе в рот из противоастматического ингалятора и ковыляет дальше. Я бы на ее месте попросила сбросить темп или делать остановки почаще, но она упрямая, прет как бык, а все потому, что вбила себе в голову засветло добраться до пансионата. Ни единой жалобы за всю дорогу… Я вновь слышу за спиной пшиканье ингалятора и торможу. За последние пять минут она его использовала уже второй раз.

– Эй, ты как?

Ал выпутывается из рюкзачных лямок, упирается ладонями в колени и, будто рыба на крючке, ртом глотает горный воздух.

Я кладу руку ей на плечо.

– Держись прямее, иначе будут сдавливаться легкие.

Мой брат Генри в детстве тоже страдал от астмы, так что подобные приступы меня давно не пугают. В отличие от того факта, что сейчас мы находимся на высоте 3500 метров над уровнем моря и как минимум в пяти с половиной часах от ближайшей больницы.

Ал послушно выпрямляется, кладет руки на пояс и вздергивает подбородок в небо, по-прежнему продолжая глотать воздух ртом. Щеки красно-бурые с лиловым оттенком, однако не они привлекают мое внимание. Я смотрю ей на губы. Они розовые, а не синие. И это хороший знак.

– Дыши спокойно, полной грудью, – говорю я. – Медленней. Без паники. Вдо-ох… вы-ыдох… вдо-ох… вы-ыдох… Расслабь плечи. Так, расслабься и старайся выдыхать как можно дольше, тогда сможешь сделать по-настоящему глубокий вдох.

Все это время, пока я говорю, у меня в голове звучит голос Дейзи, от которой я слышала те же слова не далее как пару месяцев назад, когда сама стала жертвой панического приступа. В тот вечер мы оказались в переполненном кинотеатре. Мы смотрели триллер, который я хотела показать Дейзи, и всякий раз, когда героиню кто-то пугал, я тоже дергалась от ужаса. Едва ей чудились какие-то угрожающие тени – на пустом месте, – я тоже их видела. Чем меньше становился ее безопасный мирок, тем большая клаустрофобия овладевала и мной; в конечном итоге перестало хватать воздуха, и пришлось бежать наружу.

– Мисс, все о’кей?

С легкостью горной козы к нам спускается носильщик-проводник. Вот у него, к примеру, рюкзак совсем малюсенький. Лицо обветренное, в морщинах, чуть ли не пятидесятилетнего человека, зато двигается он, словно ему лет на двадцать меньше.

– Она дышать хорошо? – спрашивает Шанкар, подойдя ближе.

– Нет. Не хорошо. Думаю, из-за высоты у нее разыгралась астма. Может, спустимся?

– Нет! – заявляет Линна, да так громко, что я подпрыгиваю на месте. Я и не заметила, что они с Дейзи тоже к нам присоединились.

– Как это?

– Я… нам следует продолжать, – говорит она, пунцовея на глазах. – До пансионата уже гораздо ближе, а там наверняка найдется кто-то из врачей или хотя бы медсестра.

– Да, но если ее астма ухудшается именно из-за высоты, лучше будет именно спуститься, – замечает Дейзи.

Я киваю. По этому пути ежегодно проходят тысячи людей, и кто-то из них обязательно погибает. Зачем нам такую статистику нарабатывать?

– И все-таки я считаю, что надо продолжить, – говорит Линна. Она то и дело переводит взгляд с Ал на тропинку, будто надеется, что «Эканта-ятра» по чистому волшебству возникнет неподалеку. – Смотрите, как далеко мы успели забраться. Обидно так вдруг взять и опустить руки. Ну, Ал, ты можешь пройти еще немножко, правда? Пойдем потихонечку, мелкими шажками, будем почаще останавливаться, хорошо?.. И как я говорила, там нас наверняка ждет помощь.

Мы с Дейзи переглядываемся. Странно. Уж от Линны-то мы бы в первую очередь ожидали услышать медицинские аргументы именно за прекращение подъема; она, по идее, должна уже пылить по склону вниз, чтобы привести кого-то на подмогу. Мало того, она вдруг стала возражать Дейзи. Такого не случалось никогда.

– Положим, это все понятно, – говорю я, – но ведь сколько ни повторяй «ингалятор, ингалятор», он с неба не свалится, верно? И можешь ли ты точно сказать, что там найдутся врачи?

Линна пожимает плечами.

– Я-то откуда знаю? Однако не исключено. Там ведь масса народу, самые разные профессии…

– Всё, идем вниз, – вскидывает Дейзи обе руки. – Со здоровьем Ал шутить нельзя. Давай-ка… – она тихонько толкает Линну, – пошли.

– Нет! – Линна резко изворачивается, и на пронзительный миг мне чудится, что она вот-вот ударит Дейзи. – Хотите спускаться? Скатертью дорожка! Лично я…

– А нельзя ли попросить, чтобы вы перестали делать вид, будто я вот-вот окочурюсь? – Ал выходит из-за моей спины, подняв ладонь. – Я, знаете ли, тоже здесь. Спасибо всем большое за такую заботу о моем здоровье, но я не позволю испортить нам отпуск лишь оттого, что мне хорошо за двадцать, легкие ни к черту, да еще я нагрузилась под завязку, и не только рюкзаком, – говорит она, похлопывая по валику жира, что свисает у нее над черными шортами.

Дейзи решительно мотает головой.

– Кому нужны мертвые герои?

– Да отвали ты! – смеется Ал и переводит взгляд на Шанкара. – Сколько еще идти?

Тот пожимает плечами.

– Тридцать минут, может быть, сорок минут.

– Что ж, тогда… – Ал нагибается за рюкзаком, но Шанкар ее опережает. Каждый тянет за лямку и ждет, что противник сдастся первым. Ал, вообще-то, никогда не допускает, чтобы мужчина делал за нее вещи, что ей самой по плечу.

– Мисс. Я носить. Вы дышать.

В его манере речи звучит спокойное упрямство, и хотя Ал качает головой, я вижу, как тает ее решимость. Она уже не такая багровая, однако ее по-прежнему мучает одышка.

– Тогда я понесу ваш, – говорит она и протягивает руку к вещмешку за плечами проводника. – А как продышусь, поменяемся. Минут через пять. Максимум десять.

* * *

Три четверти часа спустя Шанкар стряхивает на землю чужой рюкзак – с такой легкостью, будто тот не тяжелее пуховой подушки, – и показывает на строения по левую руку от нас, куда отходит узенькая тропинка.

– Мы здесь.

Из белого облачного одеяла, которым мы окутаны, вырастают три отдельно стоящих домика, соединенных дорожками; трехъярусные крыши на здешнем фоне напоминают китайские пагоды. Оконные рамы выкрашены разноцветьем алых, охряных и бирюзовых тонов. К исполинской входной двери главного здания ведут каменные ступени, а весь периметр обнесен высокой каменной стеной, отсекающей внешний мир от этого уединенного прибежища. Ветер теребит лоскуты молитвенных флагов и временами доносит до нас чей-то смех.

– Ух ты…

Я расстегиваю лямку рюкзака и, наклонившись вбок, стряхиваю его на землю, затем даже постанываю от облегчения, расправляя лопатки.

Дейзи подскакивает к Линне, хватает ее за руку и прижимается щекой к плечу.

– Ой, какая прелесть! Здесь даже красивее, чем на той картинке на сайте!

От похвалы Линна расцветает в улыбке до ушей и обнимает подругу.

– Я ведь говорила! А вы все думали, будто я вас тащу в какой-то сарай!

– Если на то пошло, – пыхтит Ал, преодолевая последние метры, – я предсказываю, что мы будем сидеть на затопленном рисовом поле и медитировать по двенадцать часов кряду, после чего нас заставят давиться сушеными буйволиными лепешками.

– Рисовые поля у подножия, – говорит Линна, для пущей верности показывая рукой, – так что кому не нравится, марш-марш туда!

– Смотрите! Смотрите! – кричит Дейзи, тоже вытянув руку и даже подпрыгивая от восторга. – Вон там река! – Я прищуриваюсь, и действительно, сквозь деревья проглядывает что-то голубое и переливающееся. – А это водопад, да? Я слышу водопад?

– Наверное. – Линна нагибается за рюкзаком и взваливает его себе на плечи. – Давайте пошли уже, нас ждут.

Дейзи восторженно пищит и торопится следом по тропинке. Я терпеливо поджидаю Ал. Она скидывает вещмешок Шанкара, протягивает его хозяину, и тот без малейших усилий забрасывает его за спину.

– Спасибо, – говорит Ал, выставив руку. – Без вашей помощи я бы сюда не добралась.

Шанкар мягко качает головой, одновременно с этим легонько касаясь своего правого предплечья, что у непальцев служит знаком уважительного внимания.

– Нет проблем, мисс.

– Это вам. – Ал сует руку в карман и вытягивает купюру в сотню рупий. – Пожалуйста. – Она насильно втискивает деньги ему в кулак.

Улыбнувшись, он соглашается на премиальные, убирает их в крошечный кожаный кошелек, притороченный к поясу, затем разворачивается в обратный путь, к подножию.

– Может быть, зайдете? – говорю я. – Мы как минимум могли бы предложить вам сэндвич и кружку чая (я произношу это слово на местный манер: «чя»). Не думаю, чтобы хозяева возражали.

Его улыбка меркнет.

– Нет, спасибо.

– Прошу вас. Разве можно вот так, без отдыха, сразу пускаться в путь… Это неправильно.

Шанкар бросает неуловимый взгляд на пансионат, что стоит на дальнем конце тропинки.

– Нет. – На его лице мелькает тень чувства, которому я даже не успеваю подобрать название.

– Но…

Слова замирают у меня на губах, когда он молча разворачивается и без дальнейших разговоров решительно шагает вниз по склону.

– Эмма-а! А-ал! Ну где же вы! – кричат девчонки, успев добраться до ворот. Возле них стоит высокий мужчина с темной шевелюрой до плеч, в укороченных камуфляжных штанах и серой футболке с длинными рукавами.

– Привет! – говорит он, вскидывая ладонь. – Я – Айзек.

Глава 10

Наши дни

Шейла отпустила меня домой, не задав ни единого вопроса. Она наверняка слышала, как я мучаюсь в сортире, и, думаю, немедленно поставила диагноз: пищевое отравление. Даже не дала мне повозражать для виду.

– Я так и знала. Как увидела, с каким выражением ты грызешь свой бутерброд, сразу поняла: что-то не так. Не было еще случая, чтобы ты страдала отсутствием аппетита. Так что отправляйся домой, Джейн. Рабочие руки у нас наперечет, еще не хватало тебя лишиться.

Она, наверное, и сама взялась бы меня отвезти, если б я не догадалась напомнить про свой велосипед. И вообще, тут от двери до двери пять минут, к тому же всю дорогу под горку.

Это было два часа назад, а последние минут тридцать я провела за своим ноутбуком. Я думала, что найти Ал будет много труднее. Как-никак пять лет минуло, поди разыщи следы, но, в отличие от меня, она не сменила имя. И даже держит свой профиль на «Фейсбуке». Александра Гидеон. Таких там отыскалось трое, причем две живут в Штатах. Картинка на ее обложке чисто пейзажная: там изображен Брайтон с моря, а на аватарке и вовсе одна лишь радуга. Больше никакой информации, хоть шаром покати, но я нутром чую: это Ал. Ну как же, она столько раз повторяла, что мечтает обменять Лондон на Брайтон.

С момента нашего последнего разговора прошло более четырех лет. Первые полгода после возвращения из Непала мы еще поддерживали контакт, переговаривались по телефону чуть ли не ежедневно, все пытались разобраться, как же так вышло-то… Потом Ал продала свое интервью газетчикам, и все поменялось. Я так и не поняла, зачем она это сделала. Звонила ей, весь автоответчик замучила, упрашивала объяснить, с чего она вдруг пошла на попятный – ведь мы вроде железно условились: ни гугу, – но она упорно отмалчивалась. Уж не знаю, в деньгах ли дело, или в мимолетной славе, или что-то еще, однако ее предательство было самого подлого свойства, особенно с учетом того, через что нам пришлось пройти.

Я затираю сообщение, которое придумывала последние полчаса, и начинаю заново.

«Ал, это я».

Гм. Нет. Свой фейсбучный профиль я открыла от имени Джейн Хьюз, так что Ал не поймет, кто ей пишет.

«Ал, это Эмма. Я подозреваю, что ты не хочешь со мной разговаривать, но мне нужна твоя помощь».

Поразмыслив, я стираю последнее предложение.

«Ал, это Эмма. Кажется, Дейзи жива. Пожалуйста, свяжись со мной. Мой мобильный 07989 343124».

Накрываю мышку ладонью, уже готовясь щелкнуть иконку «Отослать», и тут вновь передумываю. А вдруг она уже в курсе? Тот, кто со своим сообщением влез на веб-сайт нашего приюта, мог точно так же написать и на адрес Ал. Если я ее разыскала за несколько минут, что мешало это сделать и другим?

Взяв в руку мобильник, я касаюсь строки с именем Уилла. Звонок попадает прямиком на автоответчик. Тон профессиональный, нейтральный, но сам звук его голоса успокаивает.

– Уилл, привет, это Джейн. Ты не мог бы перезвонить после занятий? Мне нужно с тобой поговорить.

Я кладу мобильник на столешницу возле мышки. Пялюсь на экран, задумчиво постукивая пальцем по левой кнопке.

Стереть или отослать? Стереть или отослать? Сердце говорит: «Доверься Ал». Разум категорически против.

Я щелкаю «Отослать».

* * *

Уилл сгребает меня в охапку.

– Прости, милая. Я думал, что предупредил насчет родительского собрания нынешним вечером… – Он отстраняется, удерживая руки у меня на плечах, и вглядывается в лицо. – Что-то не так? Мне по телефону показалось, у тебя голос встревоженный.

– Еще бы! – Я вручаю ему бутылку красного. – Денек выпал – не приведи господь. – Мимо садовой ограды идет какая-то парочка, прогуливая собак, и до нас доносятся обрывки чужого разговора. – Слушай, может, все-таки зайдем?

– Ох, да конечно! – Обняв за плечи, он подталкивает меня ко входной двери.

В коридоре тепло и ярко. С одной из стен мне улыбаются десятки фотокарточек Уилла с Хлоей, а также их многочисленные друзья и родственники. На противоположной стене висит репродукция с коллекционного плаката на тему «Звездных войн», где здоровенный шагоход Эй-Ти Эй-Ти говорит другому шагоходу, куда более мелкому: «Я твой отец!» (Я бы в жизни не догадалась, как все эти роботы называются, кабы не Уилл, который меня просветил.)

– Вот, хотела объяснить, почему прошлым вечером так себя вела, – говорю я на ходу, направляясь в гостиную. – Понимаешь, я потому спросила про ложь…

– Джейн, привет! – Хлоя машет мне с кушетки, где она устроилась по-турецки. В одной руке дощечка для навивки цветных браслетов, в другой – вязальный крючок. Она не сводит глаз с диснеевского мультика, чьи краски пляшут в углу комнаты под громкую бодрую музыку.

– Привет! – говорю я, вопросительно глядя на Уилла. Обычно-то, когда идет школьная четверть, дочь ему отдают лишь по выходным.

– Ах да. Хлоя. Другая причина, почему я так долго не перезванивал. Понимаешь, пока я был на собрании, позвонила Сара – дескать, лезвием кухонного комбайна сильно поранила палец, и не мог бы я на время взять дочь, пока сама она бегает по травмпунктам. – Он бросает взгляд на часы, что висят над камином. – Уже десятый час. Мы с ней условились, что Хлое лучше переночевать здесь; бог знает, какие там очереди…

Сара – это его бывшая. Они, в общем-то, расстались, хотя мирно, без скандала. По словам Уилла, после рождения Хлои их отношения мало-помалу стали походить на родственные, как между братом и сестрой, пока, наконец, Сара не призналась, что увлеклась кем-то на работе. Уилл испытал скорее облегчение, нежели ревность. После расставания Сара продолжила было свой «служебный роман», однако там, что интересно, все как-то быстро заглохло.

– На-ка вот, – сует он бутылку красного обратно мне в руки, – сходи лучше на кухню, открой ее, а я тем временем уложу Хлою. Тогда уже и поговорим спокойно.

– Ладно.

– Джейн! А хочешь, я тебе тоже браслет сплету? – кричит мне Хлоя, помахивая дощечкой. У нее такая же широченная, отцовская улыбка. – Какие у тебя любимые цвета? А я еще могу радугу сплести!

– Радуга? То, что нужно.

– И ошейнички для твоего приюта! А еще вы сможете их там продавать, чтобы набрать денег для…

– Для кровати! – говорит Уилл, не переставая улыбаться. – Ну, всё, на Джейн посмотрела, предлогов отвиливать больше не осталось, пора баиньки.

У Хлои поникают плечи.

– Да, но…

– Мы можем обсудить все твои идеи на выходных. – Я оглядываюсь на Уилла, и он одобрительно кивает. – Мало того, если хочешь, съездим прямо в наш «Гринфилдс». Я устрою тебе персональную экскурсию как особо важной персоне.

– Не может быть! – Хлоя отшвыривает дощечку и мчится ко мне. Обхватив за талию, она от избытка чувств трется лицом о мой живот.

Я кладу руку на ее шелковистые светло-каштановые волосы.

– Ах ты, везучая хитрюшка, – качает головой Уилл. – Там далеко не каждому разрешают ходить по территории.

– Да-да, и к собакам мы не попадем, – добавляю я. – Они очень нервничают, когда видят незнакомцев.

– Ничего, – вскидывает Хлоя лицо. – Я как раз хотела бы посмотреть на кошечек и… и мышей. И еще на хорьков. И на ругательного попугая тоже.

– На какого-какого попугая? – Уилл широко распахивает глаза в притворном ужасе, и девочка хихикает. – Будем считать, я этого не слышал. Ну, всё, пора зубки чистить.

– Спокойной ночи, Джейн. – Хлоя обнимает меня еще раз, проскакивает мимо отца и топает по лестнице наверх, с одной ступеньки на третью.

Мы с Уиллом обмениваемся улыбками, и он ладонью гладит мне щеку.

– Спасибо тебе. Смотри, сколько радости доставила.

Я пожимаю плечами.

– Да ну, всего-то…

– И тем не менее.

Его глаза задерживаются на моих, во взгляде я ловлю непростую игру чувств. Мы уже на третьем свидании договорились, что не хотим спутывать друг друга по рукам и ногам, так что до сих пор мы считаемся как бы очень близкими друзьями, пусть даже Уилл и настоял на моем знакомстве с Хлоей недели три тому назад. Мы «случайно» пересеклись, когда они кормили уток в поселковом пруду, и он представил меня такими словами: «Это Джейн, моя хорошая знакомая». Хлоя без расспросов приняла меня в свой круг, а узнав, чем именно я занимаюсь, широко распахнула глаза. И с тех пор пристает к отцу – мол, хочу почаще видеть Джейн.

Тут у меня в груди шевельнулась тревога. Зря я наобещала ребенку про ближайшие выходные: ведь мне предстоит сообщить Уиллу, что я врала ему с первой же минуты нашего знакомства. Хлоя меня увлекла своим детским восторгом, я и позабыла, что ничего из этого не является подлинным на все сто процентов.

– Пойду вино открою, – касаюсь я его руки и отвожу взгляд, одновременно отшагивая в сторону. – Поцелуй Хлою за меня.

Он разворачивается и топает по лестнице, преодолевая по две ступеньки зараз, после чего исчезает за дверью ванной комнаты.

* * *

На кухне много прохладнее, чем в остальной части дома. О кулинарном мастерстве Уилла наглядно свидетельствуют шкафчики, заставленные всевозможными специями, не говоря уже о внушительной коллекции зачитанных и заляпанных соусами рецептурных сборников. Винная стойка слева от плиты полна бутылок с красным, белым и розовым винами; есть даже два полуторалитровых «магнума» с шампанским, а полка над «елочкой» для кружек ломится от шоколадок и конфетных наборов: не иначе, склад подарков, полученных из рук благодарных родителей.

Я копаюсь в ящике для столовых приборов, пока на глаза не попадается штопор. Еще движение – и пробка сдается. Я не жду, пока вино «подышит», а сразу разливаю красное по двум самым большим бокалам, которые удалось отыскать в буфете, после чего отпиваю из одного добрую половину. Долив его обратно, под детскую беготню над головой возвращаюсь в гостиную, где выключаю телевизор, убираю разбросанные цветные резинки по их ящичкам, затем сажусь на кушетку и от нечего делать беру в руки айпэд Уилла.

Мазнув по экрану пальцем слева направо, я снимаю блокировку и задумываюсь. Сообщение для Ал я посылала в семь. Интересно, она успела его прочесть? Если она столь же привязана к «Фейсбуку», как и половина наших сверстниц, то наверняка зашла на свою страничку прямо с работы, едва пискнул ее смартфон, уведомляя о новой весточке. Могла даже ответить…

Под смех Уилла и вторящий ему детский голосок я логинюсь через свой фейсбучный аккаунт.

Иконка сообщений наверху экрана по-прежнему синяя. Ноль новых писем, в том числе от Ал. Поди, даже не прочитала. Только я собралась было выйти, как обратила внимание, что в браузере открыта еще одна вкладка. Уилл, оказывается, до меня читал какой-то таблоид, хотя сам их ругает на чем свет стоит. Я касаюсь ярлычка.

Один лишь заголовок занимает не меньше трети экрана.

ОБЕСЧЕЩЕНА, ПРЕДАНА И БРОШЕНА НА ПРОИЗВОЛ СУДЬБЫ. АНГЛИЧАНКА ЧУДОМ ВЫБИРАЕТСЯ ИЗ ЛАП СЕКТАНТОВ, ЧЕЙ КУЛЬТ СТОИЛ ЖИЗНИ ДВУМ ЕЕ ПОДРУГАМ.

Александра «Ал» Гидеон, двадцатипятилетняя жительница Лондона, делится своими воспоминаниями о «путешествии мечты», которое обернулось адом для нее самой и трех ее подруг: 26-летней Дейзи Гамильтон и 25-летних Линны Купер и Эммы Вулф. Сейчас, в эксклюзивном интервью нашему спецкору Джил Маккинзи, Ал окончательно проясняет, что же случилось с ними в Непале и что может стоять за таинственным исчезновением Дейзи и Линны…

Я прекращаю читать. Потому что уже знаю, что идет там дальше. Это то самое интервью, которое Ал продала газетчикам; оно же причина нашей размолвки, затянувшейся на четыре с половиной года.

Почему Уилл этим заинтересовался? Чем и как заметка могла напомнить ему обо мне? Да ничем. Хотя…

Я лезу в задний карман, но давешнего письма там нет. Оно до сих пор лежит в моих рабочих штанах, на полу ванной комнаты, то есть там, где я разделась, прежде чем лезть под душ. А вдруг та личность, что послала мне письмо, вышла на Уилла с заявлением, мол, Джейн вовсе не та, за кого себя выдает? Ага… И это как раз объяснило бы, почему он не перезванивал битых два часа: сидел, надо думать, в Интернете, копал материал…

Над головой скрипит половица.

Если только за всем этим не стоит он сам…

Я беру одну из школьных тетрадок, что разбросаны на кофейном столике, и пролистываю страницы. На одной из них карандашом изображено некое растеньице, чьи разнообразные части – стебель, листья, лепестки и прочее – снабжены поясняющими подписями, сделанными детской рукой. Под рисунком синей пастой выведено: «Отличная работа, на пять с плюсом!»

Буквы уверенные, аккуратные, не слишком крупные.

Я хватаю свою сумку-«почтальонку», сую в нее тетрадку и ныряю в коридор.

– Уилл, прости! – кричу я снизу вверх, встав у лестницы. – Срочно вызвали на работу! Какое-то ЧП!

– Погоди, Джейн! – отзывается он. – Дай мне еще пару мину…

Но за моей спиной уже щелкает дверной замок, отсекая его слова.

Глава 11

Пятью годами ранее

– Берите себе по коврику и располагайтесь как дома, – говорит Айзек, приглашая нас в прохладную полутемную комнату. Голос у него глубокий и звучный, чуть подернут шотландской картавостью. – Рюкзаки можете положить где угодно, а я пока принесу по кружечке чя. Измучились, поди, пока добирались?

– Не то слово, – дарит ему ослепительную улыбку Дейзи, а когда он скрывается за дверью, с мучительным стоном освобождается от рюкзака, гулко роняя его на пол.

– Слушайте, это же зал для медитаций! – благоговейно шепчет Линна. – У них на сайте сказано, что они медитируют по три раза в день. А начинают в пять утра!

Ал смеется.

– Ну, значит, меня здесь не увидите.

Я оглядываюсь по сторонам, впитывая впечатления. Пол из темного полированного дерева; стены с фактурной штукатуркой под бирюзу украшены молитвенными флагами и китайскими фонариками. На том конце зала стоит громадный деревянный стол с внушительным золотым черепом посредине; справа от него я вижу бронзовый гонг, а слева выстроились церковные свечи на золотистых тарелочках. Под потолком стелется белесый дым, которым курятся десятки благовонных палочек, зажженных перед черепом; воздух словно загустел от пряного аромата жасмина.

– А вот и я. – Пригнувшись, Айзек минует дверную притолоку, внося в зал поднос, весь уставленный дымящимися металлическими чашечками.

Присев на корточки, он в первую очередь предлагает напиток Линне. Та аж расцветает и, выпрямив спину, милостиво ему улыбается, но тут же, словно спохватившись, прикусывает нижнюю губу. Ал, будто не веря происходящему, медленно разворачивается ко мне и делает во-от такие глазищи. За все семь лет, что мы с Линной общаемся, та ни разу не реагировала на мужчину подобным образом. Ее типичная реакция на мужика предполагает немедленную настороженность, после чего следует очередь саркастических замечаний, да и вовсе оскорблений, замаскированных под остроты. За все время нашего с ней знакомства она поддерживала отношения лишь с двумя парнями: один был старостой университетского кружка социалистов (с ним Линна ходила примерно полгода, после чего они расстались по неведомым причинам), а вторым был какой-то голландец, с которым она познакомилась на занятиях йогой после нашего переезда в Лондон. Впрочем, у них все закончилось уже через три месяца, когда он уехал обратно в свою Голландию. Ал клянется, что этот тип разбил Линне сердце, но на самом деле наша подруга никогда не обсуждает свои переживания. Даже с Ал. В отличие от нас троих, готовых на людях ковыряться в собственных сердечных скорбях до посинения, Линна отказывается обсуждать свою личную жизнь. Не человек, а репчатая луковица: поскреби ей поверхность, а там опять слой шелухи.

Айзек идет к Дейзи, где тоже присаживается на корточки, выставляя поднос. Та забрасывает свою гриву за спину и расправляет лопатки, беззастенчиво демонстрируя декольте. Она и не пытается спрятать влечение; помилуйте, с какой стати? Если Дейзи интересует какой-либо мужчина, она сразу дает это понять, а с ее длинными блондинистыми волосами, узкой талией и крепенькими сиськами мишень будет поражена в девяти случаях из десяти. В отличие от нас, ее ни разу не бросали. Она будет вываживать мужика до тех пор, пока не подсечет, но проделает это с закрытым забралом, не позволит сделать себе больно. Думаю, не надо быть психологом, чтобы догадаться, откуда растут ноги у такого поведения: мамочка оставила ее наполовину сиротой в возрасте шести лет.

А вот Ал, принимая чашку чая, лишь клюет подбородком. Айзек что-то говорит – я не разобрала, что именно, – Ал вдруг заходится смехом и делает жест, мол, «дай пять!». У меня будто обручем стягивает живот, когда Айзек поднимается и идет в мою сторону. Сама не знаю почему, но этот вполне привлекательный мужчина вызывает у меня чувство беззащитности или как минимум собственной неловкости. Во рту прямо-таки пересыхает, пока я готовлюсь обменяться с ним парой слов.

– Привет, Эмма. – Айзек вновь на корточках, на сей раз передо мной. Глаза у него ярчайшие, бирюзовые, обрамлены длинными ресницами и темными бровями. Он улыбается мне, передавая последнюю чашечку. – Всё в порядке?

– Конечно. – У меня немеют губы. – Лучше не бывает.

– Ну и славно. – Его взгляд соскальзывает мне на ноги. – Неужели упали по дороге?

– Д-да… но как вы…

– Так ведь порвали брючки-то.

Он легонько проводит пальцем вдоль всей прорехи у меня на штанах. Я вздрагиваю как от острой боли, хотя ссадина на коленке успела подсохнуть.

– Извините, не хотел. – Айзек отдергивает руку. – У Салли на кухне есть аптечка, так что…

– Спасибо, всё в порядке.

– О’кей.

Он тепло улыбается и встает. Пересекает зал, берет себе свободный коврик, перетаскивает его ближе к нам, где и садится, оказываясь по центру.

– Итак, – разводит Айзек руки в стороны, – добро пожаловать в «Эканта-ятру». Я знаю, вы все смотрели наш веб-сайт, так что мне нет смысла слишком долго распространяться, тем более что вы, конечно же, с нетерпением хотите в душ, поспать и так далее… Я основал «Эканта-ятру» три года тому назад, но не один, а в компании с Айсис, Черой и Йоханном, с которыми вы скоро познакомитесь. Мы встретились случайно, когда путешествовали порознь и остановились на одном и том же постоялом дворе в Покхаре. Каждый из нас искал нечто уединенное, своего рода прибежище вдали от суетного мира… Вот мы и решили, скинувшись, купить это место – по сути, просто кусочек земли и сарай на нем.

– Зато сейчас все очень красиво, – молвит Линна.

– Спасибо! Мы и вправду ужас как вкалывали. Йоханн у нас швед, здоровенный такой парень. Он начальник над огородом, скотным двором… ну и, в общем-то, надо всем, что снаружи. А вот Айсис – малышка, хотя и с проседью. Специалист по массажу и холистическим методам оздоровления, так что за косметическими процедурами, ароматерапией и так далее – это к ней. Чера – высокая элегантная женщина, которую вы будете видеть повсюду. Все здесь держится на ее плечах: она следит и за порядком, и за уборкой, и за припасами в кладовке… Ну а я – Айзек. Веду медитационные занятия, семинары и… гм… с грехом пополам варю чя.

Мы вежливо смеемся.

– Вот, пожалуй, в общих чертах… В принципе все, что нужно знать, написано в памятке сувенирного набора, что лежит у вас под подушками. – Он лезет в задний карман и вытаскивает зеленую жестянку. Поддев ногтем крышку, демонстрирует содержимое: полдесятка самокруток. – Угощайтесь.

У Линны блекнет улыбка.

– Да, но… мы же в пагоде? Я думала… курение… разве здесь можно?

– Мы действительно тут медитируем, – говорит Айзек, поигрывая сигареткой в уголке рта, – да и на дворике у нас занятия йогой и прочие подобные вещи, но здесь все же не церковный приют. Мы – просто коммуна, где живут люди, не желающие больше иметь дела с господствующим образом существования, социальным мейнстримом.

Он делает паузу, выдыхая струйку дыма в потолок.

– Когда заглянете в памятку, то увидите, что у нас тут принят строгий распорядок – и для приема пищи, и для медитаций, и для семинаров, – однако что и как делать, решать только вам. Хотите присоединяйтесь, а нет – так и ради бога. «Эканта-ятра» – это место, куда можно убежать от стрессов и невзгод повседневности; здесь вы просто живете. И, думаю, мир, что находится за этими стенами, много чему мог бы у нас научиться.

– А я никогда не прочь узнать что-то новенькое. – Дейзи соскальзывает со своего коврика и на четвереньках крадется к нему, словно кошка. Берет самокрутку из жестянки Айзека и, вставив ее в рот, выжидательно на него смотрит.

– Новенького у нас на всех найдется, – дает он ей прикурить, не спуская глаз с моего лица.

– Привет, девчата, – раздается за нашими спинами, и Айзек отводит взгляд.

В дверях стоит высокая женщина с бледными губами и темными дредами, свернутыми в узел на макушке. Выждав секунду, она направляется к нам, бесшумно скользя босыми ногами и обметывая половицы длинным подолом своего сари; над обнаженным пупком покачивается ожерелье из каких-то камешков. Ничем не омраченная улыбка, взгляд мягок и полон сочувствия. Вокруг нее словно витает облако гипнотической безмятежности.

– Привет, – вновь говорит она, заглянув в глаза каждой из нас и встав подле Айзека. Опустив руку, рассеянно ворошит ему волосы, затем переводит взгляд на Дейзи. – Меня зовут Чера. Я присматриваю за здешним хозяйством, так что если закапризничает солнечная панель в душевой кабинке, потянет перекусить в неурочное время и так далее – обращайтесь.

Я вскидываю руку в приветствии; Ал с Линной следуют моему примеру.

– Сейчас я покажу вам спальню, – продолжает Чера, – а потом проведу по всему комплексу с экскурсией, но сначала надо бы собрать паспорта.

– Они думают, мы собираемся удрать, не заплатив, – говорит Ал и, перехватив мой взгляд, весело кивает. – Шесть лет назад мы вчетвером путешествовали автостопом из Эдинбурга до Ньюкасла и остановились в домашней микрогостинице, которую держала самая противная и надменная особа на всем свете. Ванну сто лет не чистили, простыни в пятнах, от штор несет тухлыми яйцами, но она напрочь отказалась перевести нас в другой номер. Просто хмыкнула, буркнула себе под нос: «Студенты драные», – и ушла. Мы просидели в забегаловках до четырех утра, вернулись за вещами и тоже ушли. Не заплатив ни пенса. Понятное дело, это была идея Дейзи, хотя нас уговаривать не пришлось. И вообще, мы же не собирались там ночевать, в таких-то условиях, верно?

– Ага, вот вы какие… Имейте тогда в виду: сначала придется разобраться со мной, – говорит Айзек, подмигивая Ал. Сложив руки за головой, он сладко тянется, затем встает. – Что ж, Чера, препоручаю всё в твои надежные руки. – Не загасив окурок, он пересекает комнату и, оказавшись в дверях, оборачивается, помахивая ладонью. – Пока-пока, девушки!

– Еще увидимся… – бурчит Дейзи, сидя на пятках возле его осиротевшего коврика. Была бы она собакой, то, наверное, сейчас бы вся ощетинилась. Чует мое сердце, ждет нас весьма интересная пара недель. Дейзи страсть как не любит, когда ее отвергают.

* * *

– Ух ты… – Дейзи заглядывает в дверь санузла и оборачивается к нам. – Смотрите-ка, их веб-сайт не наврал – мол, у нас всё по-простому. Даже раковина – и та кухонная. В буквальном смысле.

– Дай глянуть.

Она отодвигается, чтобы я тоже могла подивиться. Действительно, два душевых стояка, задернутые пластиковыми занавесками в синий горошек; две туалетные кабинки с обшарпанными дверями, а в торце – кухонная раковина с круглым зеркалом в мозаичной рамке.

– Там хоть унитазы или просто дырки в полу? – кричит нам Ал из спальни.

Я ступаю внутрь и толкаю одну из дверей.

– Вроде есть унитазы…

– И на этом спасибо, – закатывает глаза Дейзи и возвращается в дортуар. Подойдя к матрасу, который ей выделили в углу, она пихает его мыском шлепанца. – У нас даже в интернате были нормальные кровати. А тут… прямо на полу… Бог его знает, что по мне начнет ползать среди ночи.

– Зря ты так. – Линна, уже сидящая по-турецки на соседнем матрасе, резко захлопывает путеводитель.

– Вот именно. – Ал отрывает взгляд от скручиваемой сигаретки. – Брось, Дейз. Мы ведь заранее знали, что придется потерпеть. Тут ведь Непал, а не «Хилтон».

– Потерпеть-то я не прочь. И жить с вами вместе тоже не боюсь. Но вот это? – Она показывает на ряды матрасов, лежащих вдоль обеих стен. – Я не знаю, тут прямо стойло какое-то… Всех скопом в одну комнату? Еще неизвестно, с кем придется ее делить.

– Дейзи…

Я делаю к ней шаг, чтобы положить руку на плечо, и тут же передумываю. Когда она в таком настроении, лучше всего делать вид, будто ничего не замечаешь. С тех пор как Айзек оставил нас в медитационном зале, она сказала едва ли пару фраз, пока Чера демонстрировала столовую, примитивную кухню, дворик для йоги, плодовый сад, огород, козий загон, курятник… или это был домик для массажа? Короче, она единственная не пищала от восторга, когда нас отвели к речке с водопадом. Тень интереса мелькнула на ее лице лишь при возвращении, когда Чера, показав рукой на дорожку вправо, пояснила, что там располагается мужской корпус. Нет, убейте меня, не понимаю. Пересечь полмира, добраться до одного из красивейших мест в горной Азии – и надуться только оттого, что Айзек, видите ли, отказался подхватить ее флирт!

– Бьюсь об заклад, местные бабы храпят, – заявляет Дейзи. – И воняют.

– Значит, будешь как рыба в воде, – фыркает Ал. – Я прошлой ночью заснуть не могла: уж такие от вас рулады, не передать.

– Ой, кто бы говорил, – ведет плечиком Дейзи, но краешки губ уже подергиваются в намеке на улыбку. Она вытаскивает свой спальный мешок, расстилает его поверх матраса и начинает копаться в рюкзаке. – Как насчет глоточка лимонной водки, а? Думаю, мы заслужили.

Все поднимают руку.

– Видели? – Линна машет памяткой. – Три занятия йогой в день, после каждой медитации… Нет, я, пожалуй, остановлюсь на двух: один раз утром, другой вечером.

– На кой ляд тебе это надо? – интересуется Ал, облизывая краешек папиросной бумажки, а затем, запечатав самокрутку, сует ее за ухо. – Хочешь добавить слова «восхитительно гибкая» к своим рекламным листовкам?

– Каким еще листовкам?

– А тем самым, которые ты подбрасываешь в столичные телефонные будки.

– Ха-ха, очень смешно. Слушайте, я серьезно: кто со мной пойдет записываться на медитацию или йогу?

– Нет уж, – Ал мотает головой. – Я лично собралась не слезать с собственной задницы и бить баклуши все десять дней.

– Дейзи?

Но та занята бутылкой: свинтив крышечку, наливает в нее водку и выпивает залпом. Поморщившись, глядит на Линну.

– Чего?

– Я говорю, хочешь со мной на медитацию или йогу?

– Пока не знаю, – пожимает плечами Дейзи. – А там много мужиков будет? Как насчет Айзека?

Она бросает на меня косой взгляд. Буквально доля секунды, но обмануться невозможно: все мои подозрения насчет причины ее раздражительности оказались верны.

Дейзи визжит, когда ей между глаз попадает скомканная пара носков.

– Как же ты надоела! – Ал швыряет в нее очередную пару, на сей раз засветив в левое ухо. – Мужики, мужики, мужики, одни только мужики на уме… Лучше дайте мне выпить, и айда к реке. Кто со мной голышом?

Глава 12

– Объясните-ка еще разок, зачем мы этим занимаемся? – бурчит Ал, яростно помешивая густой чечевичный дал. Тот вовсю кипит, брызгаясь горячими каплями направо и налево.

– Потому что кое-кто, – Дейзи строит Линне страшные глаза, – решил подсобить общине. В пять утра, твою мать!

Все ржут, включая Линну, а я промакиваю глаза запястьем. Щиплет – сил нет, и за слезами ни черта не видно. Мы с Ал, не жалея сил, рубим лук для карри, а мешок овощей на полу и не думает уменьшаться в объеме.

С момента нашего появления в «Эканта-ятре» минуло три дня. В основном свое время мы проводим снаружи: читаем или дрыхнем в ярких гамаках, развешанных между сливовыми и ореховыми деревьями в саду, занимаемся йогой на дворике за главным корпусом или подначиваем друг дружку простоять как можно дольше под ледяным водопадом, что обрушивается на наши головы и плечи под нескончаемый визг и смех. Так что появление всамделишной работы вызвало у нас нечто вроде культурного шока.

– Неужели это все для одного только завтрака? – молящим тоном Ал обращается к Раджешу, местному шеф-повару, который чистит картошку, устроившись на деревянной табуретке. Колени у него широко раздвинуты, а необъятное брюхо усыпано очистками, будто кулич – кулинарным бисером.

– Еще бы. Вы хоть знаете, сколько надо еды, чтобы накормить тридцать человек?

Я откладываю нож и обтираю лицо подолом футболки. Кондиционера тут сроду не было, оконная рама до того разбухла, что дальше нескольких сантиметров не сдвигается, а пряные пары от супа превратили все помещение в сауну. Радж уже находился здесь, когда нас привела Шона. Объяснив, что надо делать, он сел на табуретку и взялся за картошку. С той поры и вплоть до этой минуты повар не проронил ни слова, так что звук его голоса чем-то меня успокаивает, пусть и совсем немного. Есть что-то неприятное, когда ты вроде беззаботно щебечешь с подругами, а рядом сидит некто, молча все подмечая. Тут вообще это на каждом шагу: члены общины слоняются туда-сюда, перетаскивают какие-то тюки из комнаты в комнату, моют полы, медитируют в самых неожиданных местах, зависают в дверях, не входя внутрь… С нами разговаривают крайне редко, зато постоянно наблюдают, а ушки держат на макушке. Не могу отделаться от ощущения, что они чего-то ждут.

– Вы каждый день это делаете? – спрашиваю я. – В смысле, стряпаете?

– Естественно. Это же моя работа.

– А вам никогда не хотелось потрудиться на свежем воздухе? Скажем, в огороде или в саду?

Радж разжимает пальцы, и чищенная картофелина валится в ведро у его ног; нож вяло свисает из кисти. Он поднимает на меня глаза.

– Эмма, я ведь только что сказал: это моя работа.

У корней его волос набухает капля пота и, скатившись по лбу, растворяется в густой щетинистой дуге черных бровей. Ноздри у него раздуваются, пульсируют будто в такт беззвучному ритму.

– Ой, а можно водички? – говорит Дейзи ровно в тот миг, когда я уже не в состоянии выносить его пристальный, немигающий взгляд. – Уморилась вся.

– Вон кран, – тычет он большим пальцем в сторону раковины. Отводит глаза, и с меня словно оковы спадают.

– У-уу… – морщит Дейзи носик. – А бутилированной разве не осталось?

– Нет, не осталось. – Радж отрицательно мотает головой. – Запасы подходят к концу. Рут и Гейб… они тоже члены общины… уже отправились в Покхару. Должны скоро вернуться… – Крошечный намек на усмешку появляется в уголке его рта и тут же прячется. – По идее.

* * *

Возле хижины я прячу зевок, прикрываясь ладонью. Мы только-только хотели разобраться по спальным мешкам и отключиться после этого наряда на кухню, когда в дортуар вплыла Чера и уведомила: специально для нас в знак благодарности подготовили массаж. Ну, от такого никто не откажется, тем более когда ты валишься с ног, так что мы с Ал и Дейзи поползли наружу, хотя Линна, поразмыслив, решила остаться на лекцию, которую должен был читать Айзек. Что-то такое насчет детоксикации разума. Ал, узнав об этом, только головой покрутила: «Чокнутая…»

– Привет, Эмма, – говорит Кейн, когда я дергаю деревянную дверь на себя и ступаю внутрь. Впрочем, тут и ступать-то особо некуда: вся площадь метра два на полтора. Царство сплошной белизны: и пол, и потолок, и стены; даже одеяла в центре, сложенные узенькой горкой, напоминая постель, – и те белые. Не говоря уже про одинокую свечу, горящую на донышке перевернутого ведра в углу. Впрочем, нашлись две вещи не вполне белые. Это металлические кольца, ввернутые в балки. Похоже, меня сейчас отмассируют в бывшем козлятнике или вроде того.

Напротив стоит Кейн; ноги уверенно расставлены, руки скрещены на широченной груди; лицо наполовину скрыто тенью.

– Входи же, смелее. Закрой дверь и присаживайся. – Он жестом показывает на одеяла.

Я повинуюсь, хотя дверную створку оставляю приоткрытой. Воздух загустел от аромата жасминовых курений. Терпкость проникает мне в глотку, обволакивает язык. Я настороженно слежу за Кейном, пока сам он устраивается напротив, усевшись в позу полулотоса.

– Ну, здравствуй. Я Кейн, – протягивает он мясистую ладонь. Кейн ненамного выше меня, да и помоложе будет годика на два, однако бритая налысо голова и мощный торс делают его в этой обстановке настоящим великаном и хозяином положения.

– Эмма.

Пока я трясу ему руку, Кейн широко улыбается. Тяжелые надбровные дуги идут вверх, по обеим сторонам рта возникают ямочки, и всё беспокойство, что придется делить столь крохотное пространство с полнейшим незнакомцем, из меня улетучивается.

– Скажи, Эмма, тебе уже доводилось принимать сеансы рефлексологического массажа?

Когда я мотаю головой, он объясняет, что все части человеческого организма связаны со ступнями и что если где-то есть «закупорка», он сможет это выявить.

– Я помог многим людям, – продолжает Кейн. – Ко мне приходили и с кожными недугами, и с поясничными болями, и с депрессией, и с расстройствами пищеварения; так вот, после курса терапии я все это снимал. Правда-правда. Взгляни-ка. – Он пускает мне по полу какую-то тетрадь. – Книга отзывов от тех, кого я поставил на ноги. Почитай.

Я ворошу страницы; в глаза бросаются слова «значительное улучшение», «словно заново родилась», «волшебство», «излечилась»… Я уже готова рассказать ему про мои панические приступы, как он вскидывает ладонь.

– Нет-нет, ничего не говори; я сам все пойму, когда займусь твоими ступнями. Ложись, Эмма, сбрось шлепанцы, а я начну с омовения.

Я закрываю глаза и стараюсь расслабиться, пока Кейн обтирает мне ступни чем-то вроде холодного влажного полотенца, после чего берется за масло. Мне боязно и приятно одновременно. Боязно оттого, что Кейн может взаправду нащупать причину моих приступов, зато мысль, что вот нашелся наконец некто, способный с ними совладать, заполняет меня радостным предвкушением. Именно таким мне и представлялось наше путешествие в Непал, когда Линна впервые закинула эту идейку: холистическая терапия, массажики, релаксация… а вовсе не вставания засветло, чистка картошки и пристальные взгляды молчаливых незнакомцев.

– Ты добрая. – Я вздрагиваю от голоса Кейна и распахиваю глаза. Он по-прежнему находится в изножье; стоит на коленях и большими пальцами разминает мне своды стоп. – Заботливая, хотя порой тебе и кажется, что кое-кто принимает это как должное. – Я хочу ответить, но он мотает головой. – Нет-нет, сейчас тебе разговаривать нельзя… Ты несешь в себе массу боли и ни с кем ею не делишься, – продолжает он, переходя на основания пальцев. – Считаешь, что заслужила подобную муку, но на самом деле, Эмма, ты должна самой себе простить прошлые грехи.

Мне хочется заявить ему, ты-де ошибся адресом, однако язык будто прилип к гортани. Меня буквально раздавило, сколь многое он сумел обо мне узнать. Сил осталось только на дыхание.

– Ну вот. – В голеностопном суставе он сначала крутит мою левую ногу, затем то же самое проделывает с правой. – Теперь посмотрим, что с тобой не так физически. Когда заболит, скажешь. Бояться не надо, это всего лишь означает, что есть «закупорка», которую надо прочистить… Что, здесь болит?

У меня по лицу бежит одинокая слеза, когда он всерьез принимается прощупывать правую ступню, хотя плач мой вызван вовсе не болью.

Я мотаю головой: «Нет, не болит».

– А тут? – Его пальцы съезжают ближе к пятке, но там вообще почти ничего не чувствуется, так что я вновь отвечаю молчаливым «нет».

– Ну, а здесь? – Он перебирается на щиколотку.

– Нет.

– Здесь?

– Нет.

Кейн шумно фыркает, и первым делом мне приходит в голову мысль, что я как-то промахиваюсь. Как-то не так отвечаю. И кстати, почему вообще нет боли?

– Здесь?

Из меня вырывается вопль, когда его палец находит чувствительное местечко на лодыжке. Ага, поторопилась я с выводами…

– Диабетики были в семье, да?

Я изумленно киваю.

– Ну, а тут? – Кейн прокручивает мою икру между ладонями. – Легочные проблемы?

Я вновь киваю. Может, он просто догадался, что во время панических приступов мне трудно дышать?

– А тут? – Его пальцы впиваются в мясистую часть под правой плюсной. – Что-то с пищеварением! – триумфально заявляет он, пока я болезненно морщусь при повторном нажатии на ту же точку. – Понос. Пища через тебя, можно сказать, проскакивает навылет.

– Э-э… не совсем.

– Уверена? Потому как здесь точно есть припухлость.

– Ну-у… не знаю… иногда бывает.

– Как насчет кожных недугов? Немножечко экземы, да? Псориазик?

Я пожимаю плечами. Не хочется говорить «нет». Человек же старается.

– Ладно, разберемся, – продолжает он разминать болезненное место. – При двух сеансах в неделю я тебя быстро поставлю на ноги… Так, теперь все скидывай до трусов, приступим к массажу. Возьми вон там полотенце, ложись на живот и прикройся, а я пока отвернусь. Скажешь, когда будешь готова.

Он поворачивается спиной, сунув руки глубоко в карманы. Вопрос: мне это все надо? Одно дело, когда тобой занимается массажистка где-нибудь в спа или салоне красоты, и совсем-совсем другое – позволять первому встречному мужику тебя массировать… Кейн откашливается, прочищая глотку. Вообще-то, при желании я могла бы просто собрать свои вещи и уйти. Он и опомниться не успеет, как я буду уже в доме. Я бросаю взгляд на дверь, откуда просачивается солнечный свет на мою импровизированную постель, затем стягиваю футболку, шорты и плюхаюсь на живот. Полотенцем прикрываю трусы.

– Ну, готова? – спрашивает Кейн.

– Готова, – говорю я.

* * *

Массаж подходит к концу, и сквозняк через приоткрытую дверь щекочет мне затылок. Конечности неподъемные, мысли путаются, спотыкаясь на краю сознания, пока я сражаюсь с дремой. Еле-еле разлепляю губы, чтобы спросить, все ли закончилось и можно ли уходить. Тяжесть во мне такая, что даже веки не поднимаются.

– Тс-с… – Кейн вновь кладет руки мне на плечи, вжимая в них основания своих ладоней, после чего делает вращательные движения, скользя по намасленной коже и разминая большими пальцами твердые участки. Мышцы, которые поначалу едва ли не бренчали, как струны, начинают потихоньку расслабляться, сбрасывать многомесячное напряжение – и я не могу сдержать облегченный стон.

Хочется, чтобы он поработал над моей шеей, измученной четырьмя ночами сна на убитом матрасе, но его руки продолжают оставаться на спине – скользя, выглаживая, выщупывая, порхая на плечах. Сейчас его прикосновения много мягче, кончики пальцев едва касаются моего тела; вдоль позвоночника пробегает сладкая дрожь. Ощущение прямо-таки чувственное, будто меня ласкают, а не массируют, однако я не протестую. Напротив, хочется, чтобы он не останавливался, хорошенько расправлял мои узловатые мышцы.

Ладони Кейна съезжают к основанию спины, пальцы стискивают мне бедра, потом перемещаются к талии, и я судорожно глотаю воздух, когда он с обеих сторон задевает грудь, ведя руки обратно к плечам. Я вся вдруг поджимаюсь, даже волосы на затылке, кажется, встают дыбом в предчувствии, куда его пальцы полезут дальше.

– Ш-шшш… – Его руки не уходят с моих плеч; большие пальцы по-прежнему разминают отверделости над ключицами, и я вновь заставляю себя расслабиться. Это произошло случайно. Он не хотел. Я чересчур мнительна.

Его руки вновь съезжают вниз по бокам и замирают на миг, достигнув груди. Пальцы задевают мне соски.

– Кейн! – Дернувшись, я разворачиваюсь на бок, одной рукой прикрывая грудь, но вижу не Кейна. Поверх меня сидит совсем другой мужчина.

– Эмма, что с тобой? – Айзек оседает на пятки и дарит мне улыбку.

– Ничего. – Я хватаю одежду. – Где Кейн?

– Он понадобился в другом месте и отошел. А ты смотрелась такой умиротворенной, что я не рискнул нарушать твой покой. Просто подумал, что ты не станешь возражать, если я его подменю…

Не стану возражать? Он что, издевается? Не могу сказать, чтобы у меня была масса массажных сеансов, однако даже мне известно, что массажисты-профессионалы никогда не передают своих клиентов без их согласия, не говоря уже про троганье в разных там местах. И вообще, следовало прислушаться к собственному чутью и настоять на массажистке.

– Мне надо идти. – Улыбка не покидает физиономию Айзека, пока я выбираюсь из-под него и пячусь к двери, прикрываясь ворохом одежды. – Мне надо идти.

* * *

Кто-то хватает меня за руку, едва я захлопываю за собой дверь хижины.

– Нет, ты слышишь? – дергает меня Ал, показывая в сторону реки, точнее, на третий по счету сарай.

Я, в свою очередь, без лишних слов увлекаю ее за собой, припустив к плодовому саду. Ал в полнейшем недоумении, но охотно подчиняется; я несусь босиком, обдирая ступни на камешках. Достигнув наконец наших облюбованных гамаков, я разворачиваюсь к ней спиной, надеваю лифчик, футболку и шорты, ни на миг не спуская глаз с хижины номер один.

– Дейзи дорвалась до секса, – говорит Ал, кивая на третий домик, когда я вновь разворачиваюсь к ней лицом. – С Йоханном, тем самым длинноволосым шведом.

Я лично слышу лишь стрекот цикад, чириканье птах и буханье собственного сердца в ушах; по прошествии какого-то времени до меня наконец долетают иные звуки. Мужское кряхтенье и женское повизгивание. Это мне знакомо. Уже довелось однажды слышать, а именно шесть лет тому назад. После ночной попойки я проснулась на диване и обнаружила у себя в спальне Дейзи, причем не одну, а с тем парнем, которого я себе присмотрела.

– Ал, – говорю я, – мне надо кое-что тебе рассказать про массаж. Сначала мне его делал Кейн, но потом… – Она оборачивается, и я вижу залитые слезами глаза. – Ал, что случилось?!

Она ладонью обтирает лицо, трясет головой, однако слезы не унимаются.

– Да говори же! – дергаю я ее за руку. – Ну?

– Ты… – Она откашливается, затем делает глубокий вздох. – Ты ничего странного не заметила в его словах? Кейн тебе не говорил про людей, которых ты потеряла?

– «Потеряла»?.. В каком смысле?

– Зато Айсис знает про Томми… Эмма, она назвала его имя! – Ал выдергивает руку, запускает обе пятерни себе в волосы, делает пару шагов в сторону главного корпуса и вдруг резко оборачивается. – Она делала мне японский рэйки… это когда исцеляют наложением ладоней на лицо… так вот, глаза у меня были закрыты, и я чувствовала что-то теплое и мятное у нее на руках, и тут она называет его имя! Представляешь? Говорит, «ты потеряла своего брата Томми».

– Быть не может…

Ее брат погиб в мотоциклетной аварии, когда ему было восемнадцать, а ей – пятнадцать. Случилось это на следующий день после того, как Ал сказала родителям, что ее отстранили от школьных занятий. За драку: она ударила в лицо одноклассницу, которая распускала слухи, будто Ал – грязная лесбиянка, любящая подсматривать за девочками в раздевалке. Отец напрочь отказался обсуждать эту тему, а мать ударилась в слезы, обвиняя всех и вся: начиная от ибупрофена, который принимала во время беременности, и заканчивая тем фактом, что они разрешали Ал возиться с игрушками брата. Ал не выдержала, собрала вещи и села на автобус. Томми, вернувшись с работы, увидел записку, которую она оставила на кухне, и бросился за сестрой. На перекрестке его сбила машина. Очевидцы утверждали, что он значительно превысил разрешенную скорость и что сидевшая за рулем автомобилистка заметила его слишком поздно.

– Эмма, я серьезно. Она все-все про него знает. Знает про мотоцикл. Про наш возраст в то время. Про его последние слова и ту ссору между родителями, когда они спорили, одобрил бы Томми донорство своих органов. Она все знает…

– Верится с трудом. Может, ты это обсуждала здесь с Линной или Дейзи? А она взяла и подслушала…

– Нет. Ни разу и ни с кем. Ни разу… А про его последние слова вообще, можно сказать, знаю только я да родители.

– Значит, кто-то еще ей рассказал.

– Кто? Я никому об этом не говорила, кроме вас троих… А потом Айсис заявила, дескать, если сумеешь избавиться от всех своих земных привязанностей, то внутри тебя откроется канал, через который можно выйти на мир духов и… и… – Ал стискивает виски и мотает головой, будто хочет вытрясти мысли. – Ты знаешь, что она мне сказала? Будто он с нами, прямо в той комнате! И давай повторять его последние слова вновь, и вновь, и вновь!.. Нет, Эмма, я здесь больше не могу. Не для того я сюда приехала. На черта мне эта хрень? Чтобы спятить?!

Я ловлю Ал и глажу ее вздрагивающие плечи, когда она бросается мне на шею. В ближайшей хижине распахивается дверь, оттуда, помаргивая на солнце, выходит Айсис. Она ловит мой взгляд и улыбается. В отличие от меня.

Глава 13

Наши дни

Сижу, не сводя глаз с письма. Нет, все-таки у Уилла другой почерк. Например, форма буквы «а» напоминает скорее печатный вариант, а не рукописный, где присутствует «о» с хвостиком.

Я с досадой бью ладонью по рулевому колесу. Уилл тут ни при чем. Какой ему вообще интерес меня пугать? Любой, кто с ним знаком – включая школьного завуча да и весь попечительский совет, – считает Уилла хорошим человеком. Одно из двух: или он нас всех обдурил и на самом деле является гениальным социопатом, или вправду столь же добр и заботлив, как оно и кажется со стороны.

С чего я решила, что за письмом стоит именно он? Хоть плачь, хоть смейся. А ведь это чуть ли не паранойя… Выходит, самой себе соврала, заявив, будто прошлое не влияет на будущее. Приняла желаемое за действительное. От собственных воспоминаний никуда не удрать.

Я вытаскиваю мобильник и начинаю печатать большим пальцем. Надо извиниться перед Уиллом, а то прошлым вечером взяла и сбежала, пока он укладывал ребенка. Психанула, когда увидела интервью Ал у него на айпэде. С чего вдруг он взялся это читать – другой вопрос; главное, что тут нет злого намерения. Надо просто с ним поговорить.

«Извини, пожалуйста, за вчерашнее. Сработала сигнализация, я и подумала, что кто-то хочет выкрасть свою собаку».

Стоп. Я удаляю последнюю фразу. Хватит врать, в самом деле.

«Извини, пожалуйста, за вчерашнее. Мне надо с тобой поговорить. Мы могли бы встретиться сегодня в «Короле Георге»? Часов в 8? Х».

Я нажимаю «Отправить», затем прокручиваю список контактов в телефонной книжке и на секунду замираю, наткнувшись на строчку «Мама, мобильный». Мы уже три месяца не разговариваем. Когда я вернулась из Непала, она потребовала – как и всегда, – чтобы я «прекратила тратить время на дурацкую благотворительность и нашла наконец настоящую работу». Ах да, и еще «сходи-ка к психиатру». Я ей сто раз повторяла, что все со мной в порядке, что я занимаюсь делом, о котором всегда мечтала, что сейчас я счастливей, чем когда бы то ни было… Она и слушать не желает. По ее словам, я должна вернуться в родительский дом, чтобы, значит, «врачевать психотравматизм». И где только таких словечек нахваталась? Не иначе, из желтой прессы…

Даже не знаю, почему после возвращения я думала, будто она в чем-то изменится. Наверное, потому, что я изменилась сама, вот и ждала того же от других.

Я запихиваю мобильник обратно в карман и распахиваю дверцу минивэна. Сегодня утром Шейла прислала эсэмэску, где просила забрать кое-каких животных; мол, «это недалеко от твоего дома». Обычно такую работу поручают инспекторам, но здесь шла речь всего-то о паре кроликов у старушки, которая сама до нашего приюта добираться не желает.

* * *

Джоан Уилкинсон встречает меня, уже стоя в дверях; в руках по кролику, в запавших глазах – слезы. Она до того худа, что ключицы выпирают из-под домашнего платьица в цветочек. Провалившийся, морщинистый рот; венчик седых волос заколот ярко-розовыми клипсами «Хэллоу Китти». Ей явно под восемьдесят.

– Вы из «Гринфилдс»? – спрашивает она, щурясь на мой бейджик над кармашком тенниски, затем вытягивает шею, чтобы получше разглядеть фургон за моим плечом.

– Да. Я Джейн. Мне сказали, вам надо помочь с кроликами. В последнее время совсем от рук отбились, да?

Джоан теснее прижимает к себе хулиганистую пару. Один из них, серенький, принимается лягать ее в живот.

– Ничего подобного! Я и сама могу с ними справиться! Я даже звонить вам не хотела, соседка заставила. Говорит, они к ней в огород повадились, и теперь она на них свою собаку спустит.

– Ох, какие симпатяшки, – показываю я на кроликов, чтобы немного ее успокоить. – И шкурка у них лоснится, и глазки сияют, все такие бодренькие… Может быть, зайдем внутрь, немножечко поговорим о них?

Она по-прежнему недоверчиво смотрит на меня пару-тройку секунд, затем локтем приоткрывает дверь.

– Молоко сквасилось, так что чаем угостить не могу. Разве что воды налить…

– Ничего страшного, – улыбаюсь я. – Я как раз напилась чаю перед выходом.

* * *

Аммиачная вонь ударяет в нос, едва я переступаю порог. Все равно что сунуть голову в крольчатник, где годами не убирались. От плинтуса и выше гостиная выглядит обычной – на камине фарфоровые балерины и выцветшие фото со свадьбами, пикниками и играющими в саду детьми, стопка альманахов «Ридерс дайджест» на журнальном столике возле кресла с зеленой вельветовой обивкой, кремовые салфеточки на спинке пыльного розового дивана, – зато пол рассказывает совсем другую историю.

Бежевый, присыпанный опилками ковер весь в темных пятнах мочи, там и сям разбросаны катышки кроличьих испражнений. Эти животные тут повсюду, их, наверное, с добрую дюжину; скачут по рваным газетам, изодранным рулонам туалетной бумаги и гниющим овощам, грызут замученные растения в углу комнаты или выглядывают из-под мебели. Воздух напитался кислой вонью мокрых опилок, шерсти и фекалий. Э, нет, ребята, здесь вам не просто случай пенсионерки, которая по слабости здоровья не может совладать с парочкой зверушек; сюда надобно вызывать санэпидемстанцию или как минимум наших инспекторов. Если по правилам, то я прямо сейчас должна набрать номер Шейлы, чтобы она кого-то прислала. Однако сначала лучше бы проверить, не угрожает ли какому-либо животному немедленная опасность.

Я старательно сохраняю невозмутимое выражение лица, перешагивая через мусор, затем пристраиваюсь на краешке кресла. Джоан не отходит от меня ни на шаг, так и не расставшись с кроликами, которые трепыхаются у нее в объятиях. Глаза у старушки распахнуты, губы поджаты.

– Вы, наверное, с детства кроликов любите?

– Сколько себя помню. – Она избегает смотреть в лицо, уставившись куда-то поверх моего левого уха. – Первого получила в подарок на день рождения, мне тогда пять лет было. Только он долго у нас не прожил.

– А что случилось?

– Мы всей семьей уехали в Индию. Отец был миссионером, мама работала нянечкой в больнице.

– Понятно… Наверное, расстроились тогда?

– Еще бы.

– А в Индии каких-нибудь домашних любимцев держали?

Она мотает головой.

– Мама запрещала. Она говорила, что это будет несправедливо для зверушек, потому что нам опять придется переезжать.

– Угу.

– Этих я купила уже после смерти Боба. – Она бросает взгляд на пожелтевшую свадебную фотографию на каминной полке. – Он тоже запрещал мне держать кроликов. Мол, их Спот задерет.

– Спот? То есть ваш пес?

Странно. В гостиной ни шлейки, ни миски, ни подстилки…

– Да.

– И где же он?

– Удрал.

Что-то мелькает у нее в зрачках, когда она на неуловимое мгновение бросает взгляд на закрытую дверь, что видна в дальнем конце коридора, возле кухни, и мне становится как-то не по себе.

– Вы об этом сообщили? Позвонили в полицию о бродячем псе?

Она пожимает плечами.

– Может, и позвонила. Не помню. И вообще я тут ни при чем, он сам удрал. Ему просто не захотелось жить здесь после смерти Боба.

– И как давно ваш супруг скончался?

– Полтора года назад.

Слезы затуманивают ее взгляд, и я поневоле испытываю приступ жалости. Когда читаешь о подобных случаях в СМИ, такие публикации вызывают лишь возмущение и брезгливость; но в том-то и дело, что далеко не всегда животные становятся жертвами преднамеренной жестокости. Часто речь идет об одиноких, отчаявшихся людях, порой не вполне здоровых психически. Они заводят домашних любимцев в надежде скрасить себе жизнь, а потом выясняется, что это им не по плечу. Когда ты с трудом заботишься о самом себе, на что может рассчитывать животное?

– Очень вам сочувствую. Это большое горе… А у вас есть дети или родственники, которые вас навещают, помогают?

Джоан мотает головой.

– Родители давно умерли, а брат живет в Лидсе. Мы всегда были вдвоем, только с Бобом. А детей бог не дал.

– Мне очень жаль…

– Ничего, не переживайте, – говорит она, не сводя взгляда с моего левого уха. – Жизнь мы прожили достаточно счастливую.

Я показываю на коридор:

– Вы не против, если я осмотрю дом?

– Это еще зачем? – Туман грусти в ее зрачках исчезает, как и не было.

– Ну-у, чтобы посчитать, сколько всего тут кроликов.

– Шестнадцать.

– Ясно. Все же хотелось бы самой посмотреть, с вашего позволения…

Я поднимаюсь, однако при первом же шаге Джоан хватает меня за руку. Для столь хрупкой и пожилой женщины у нее на удивление цепкие пальцы. Кролики, что она до сих пор прижимала к груди, соскакивают на пол и прячутся за оконными занавесками.

– Кухню я вам посмотреть разрешаю, но в кладовку входить нельзя.

– Отчего же?

– Из-за мух. Я не хочу, чтобы они вылетели и расстроили моих ушастиков.

* * *

Ушастиков на кухне обнаружилась еще троица: один в проволочной клетке, плюс двое в шкафчике под раковиной. Без дверцы, правда, она давно куда-то подевалась: железные петли все сгнили от сырости. И раковина, и любые плоские поверхности заставлены нечищеными кастрюлями, сковородками и тарелками. Горой громоздятся скомканные газеты, мешки с мусором и всяческой дрянью. Здесь есть еще две двери; та, что в кухне, с матовым стеклом, явно ведет на задний двор. А вот у второй – той самой, что я видела из спальни, – плохо прикреплена поворотная ручка; такое впечатление, только притронься к ней, как она выпадет из своей дырки. Бьюсь об заклад, это и есть кладовка.

Я лезу к ней, старательно перешагивая через разодранные пакеты с мусором и кучки гнилых пищевых отбросов. Над головой зловеще зудит электрическая лампочка, висящая на проводах, без какого-либо абажура. Звонить придется не только Шейле. Тут не обойтись без соцработников.

– Ну, хватит, насмотрелись, – говорит Джоан за моей спиной. – Пора бы и честь знать. Уходите. А кроликов своих я вам не отдам. Передумала.

Что ж, этого стоило ожидать. Хоть я и старалась скрыть свои эмоции, она тоже не дура. Понимает, что парой кроликов тут не отделаешься, я это так просто не оставлю. Можно уходить. Только сначала объясню ей, что случится дальше, потом вернусь к себе в минивэн и уже оттуда позвоню куда надо. С другой стороны, не дает покоя мысль про кладовку: а вдруг там какое-то животное при смерти? Если оно погибнет из-за моего бездействия, я потом себе места не найду.

– Джоан, я хотела бы осмотреть кладовку.

– Нет. – Она яростно мотает головой. – Нет!

– Прошу вас. Я хочу помочь.

– Мне ваша помощь не нужна!

– Здесь вы ошибаетесь.

Я берусь за дверную ручку – и три вещи происходят одновременно: я оказываюсь в кладовке, в лицо ударяет рой мух, дверь при этом захлопывается. Я закрываюсь обеими ладонями, а мухи зудящим облаком окутывают мне голову, садятся на руки, волосы, ползают по шее. В воздухе разлит густой смрад смерти, и я давлюсь кашлем в локтевой сгиб, прикрывая рот. Окна тут нет, так что кругом темень, если не считать лужицы света из-под двери. Уходит какое-то время, чтобы глаза приучились к темноте, а потом я вижу: вот он, у самых моих ног, весь усыпан кишащими червями. Разлагающийся собачий труп.

Я тянусь к дверной ручке, но ее нет на месте, она валяется на полу рядом с мертвой собакой. Должно быть, выскочила, когда за мной захлопнулась дверь. Я бью в створку плечом, затем изо всех сил ударяю ногой. Пустой номер.

– Миссис Уилкинсон? – Я колочу в дверь кулаком, старательно удерживая лицо спрятанным в изгибе локтя. Мухи тем временем лезут мне в уши, копошатся за воротником, чуть ли не в подмышках.

– Миссис Уилкинсон! – не унимаюсь я. – Джоан! Поднимите, пожалуйста, дверную ручку со своей стороны и просуньте ее штырек в дверь! Я надену вторую половинку!.. Джоан, вы меня слышите?

Я прекращаю барабанить и жмусь ухом к двери. Оттуда ни звука, стоит лишь мушиный гул.

Грудь захлестывает паническая волна, и я всем весом впечатываюсь в створку. Я уже готова вновь кричать имя старухи, но тут в кармашке заходится тряской мобильник.

– Шейла! – вдавливаю я аппаратик себе в ухо. – Улица Вудгрин, номер двадцать семь! Эта ведьма меня заперла! Алло! Шейла? Она что-то затеяла! Скорее, скорее, пожалуйста, вытащи меня отсюда!

Глава 14

Пятью годами ранее

– Девчонки, вы просто обязаны пойти на лекцию Айзека! – Дейзи стоит подбоченившись, подпирая плечом стену. – Там может быть Йоханн; не хочу, чтобы он подумал, будто у меня нет друзей.

Ал ухмыляется.

– Да, но нам-то что там делать? Сидеть, как дурам, пока ты пытаешься досадить Айзеку, флиртуя с этим Йоханном? Елки-палки, Дейзи, я тебя как раскрытую книжку читаю.

– А вот я обязательно пойду!

– Да это ежу понятно… – Дейзи закатывает глаза, едва скосившись на Линну, которая теперь ходит в саронге и с тугим узлом на макушке. Она вообще стала сильно напоминать Черу, только много ниже ростом и куда более костлявую. – Вам тоже не увильнуть, – оборачивается она ко мне с Ал.

Мы вчетвером выясняем отношения в душевой, что примыкает к женскому дортуару. Время без пяти семь утра, и Айзекова проповедь вот-вот начнется. Если не считать Линну, которая не пропустила ни одной лекции, до сих пор мы старательно избегали такие сборища. И кто только придумал эти названия? «Как очистить ум от токсинов», «Порви нездоровые привязанности, и ты обретешь счастье», «Позитивные мысли – залог телесного благополучия»…

– Можешь давить на меня сколько хочешь, – непоколебимо заявляет Ал, – но ноги моей там не будет. Еще не хватало нарваться на эту Айсис.

Дейзи тяжко вздыхает.

– Господи боже, Ал, ты опять за свое? Говорю тебе: Айсис такая же экстрасенша, как и мои тапочки.

– Она знает вещи про Томми, о которых я только вам рассказывала.

– Значит, подслушала, пока мы это обсуждали. То ли случайно, то ли… Эй, Линна, ты уверена, что не ляпнула ей пару-другую слов?

Линна, которая вот уже с минуту ковыряет ногтем какой-то узелок на саронге, вскидывает голову.

– Ни за что! Честное слово! Чтобы я… так подвести Ал…

– Эмма?

– Ты обалдела?

– Значит, кто-то во сне разговаривает, или я уже не знаю… Ал, серьезно, если Айсис тебя бесит, просто отшей ее к чертям, пусть не лезет со своим вуду-шмуду. Например, вчера она к тебе не приставала, верно?

– Только оттого, что я легла пораньше и притворилась, будто уже сплю. Зато весь ужин на меня пялилась. Если б я не смылась вовремя, она бы ко мне точно подкатила.

– Ну, хорошо, а у тебя, Эмма, какое оправдание не ходить на лекцию? Я думала, уж ты-то самая крутая фанатка Айзека.

Вопрос задан игриво, однако в голосе я слышу нотку раздражения. Кстати, я ведь намеренно никому не рассказала, что случилось на массаже. Ал до сих пор вся на нервах, Линна без умолку трещит о том, до чего Айзек удивляет и вдохновляет, ну а стоит только заикнуться о случившемся Дейзи, она мне устроит веселую жизнь – и тогда прощай, отпуск! Так что буду просто помалкивать и ни в коем случае не оставаться с ним наедине.

– Я готова сходить, только всем вместе. – Я смотрю на Ал. – А могу и с тобой посидеть, если хочешь…

– Ал! – Линна дарит мне убийственный взгляд и дергает свою лучшую подругу за руку. – Ну пожалуйста, сходим, а? Я тебя целыми днями не вижу. – Она кладет голову на плечо Ал и смотрит снизу вверх темными, страдальческими глазами. – Я по тебе соскучилась… А увижу там Айсис, я с ней поговорю. У нас хорошие отношения, она ко мне прислушается.

Ал смотрит на нее долго-долго, затем шумно фыркает.

– Ладно. Черт с тобой. Уговорила. Но учти, если она хотя бы зыркнет в мою сторону, я сей же момент уйду.

* * *

Медитационный зал практически пуст. Здесь только наша четверка, две шведки, приехавшие не далее как вчера, и еще один дядька, которого я вроде бы видела сегодня на завтраке. Он минимум лет на двадцать старше нас, а зовут его, кажется, Фрэнк. В комнату вошел минут десять назад и сразу направился к полкам. Теперь сидит в углу, листает книжку про маоистскую культуру. Время от времени вскидывает лицо, ловит мой взгляд и, улыбаясь, кивает. В первый-то раз я ответила улыбкой, но сейчас это уже стало действовать на нервы, и я старательно избегаю зрительного контакта.

За все то время, что мы здесь торчим, Ал не промолвила и словечка. Она сидит откинувшись на стенку, поджав коленки к груди, и не сводит глаз с дверного проема. Линна притулилась рядом и слушает детальный отчет о секс-марафоне, который у Дейзи состоялся вчера с Йоханном. Дейзи старается говорить шепотом, однако при этом настолько возбуждена, что любой в этой комнате отлично разбирает ее слова. Шведки, к примеру, то и дело подталкивают друг дружку локтями и хихикают.

Но вот распахивается дверь, и в проеме возникает Айсис в компании с Йоханном. Ни дать ни взять два стендап-комика, работающие в паре: уж до того они несхожи. Ему нет тридцати, высоченный – минимум метр девяносто пять, – худощавый и с широкими плечами, в то время как Айсис низенькая, будто Дюймовочка, не говоря уже про возраст, который выдают ее седые волосы. Одета в сиреневые шаровары из джутовой ткани и серую футболку.

При их появлении Ал и Дейзи резко меняют позу, хотя по-разному. В то время как Ал сжимается в комочек и принимается тереть себе шею, Дейзи расправляет плечи, кладет голову набок и лукаво глядит на Йоханна. Тот, однако же, идет мимо и усаживается возле Фрэнка. О чем-то они говорят, затем Фрэнк кивает, сует руку в задний карман и передает шведу паспорт. Йоханн убирает его к себе в джинсы, затем поднимается на ноги. Кивнув Айсис, которая уже сидит справа от алтаря, он покидает комнату.

– Ах ты, скотина, – цедит Дейзи, обращаясь к закрывшейся двери.

Все упорно молчат, и так проходит несколько неловких минут. Вновь щелкает дверь, в проеме возникает Айзек. Теперь рдеют щеки уже у меня, и я торопливо опускаю глаза на собственные руки, сложенные на коленях. В следующий раз, когда я бросаю на него взгляд, он сидит на подушечке перед алтарем.

– Очень рад вас всех видеть, тем более что кое-кто сомневался, стоит ли приходить.

Я искоса смотрю на Ал; она не отрывает глаз от пола.

– Вчера мы говорили о детоксификации мыслей. – Айзек лезет в карман рубашки за жестянкой с табаком и начинает вертеть себе сигаретку, ловко управляясь длинными гибкими пальцами. – Сегодняшнее занятие продолжает ту же тему, хотя мы уже не будем касаться привязанностей, гнева или невежества. Поговорим о том, как избавиться от эмоциональных ран.

Я непроизвольно ежусь. Ал далеко не единственная, кому претит делиться личными тайнами с малознакомыми людьми.

– Меня в детстве подвергали физическому насилию. Отчим регулярно давал волю кулакам, – продолжает Айзек. – Ему как кость в глотке была сама мысль, что моя мать родила ребенка от другого мужчины, поэтому он сначала сделал ее беременной, затем настроил против меня. – Айзек умолкает, и его слова повисают в воздухе, словно требуя реакции, однако все молчат. Я гляжу на пол, водя пальцем по рисунку, которым распиленный сучок украсил половицу. – Это испортило жизнь мне, причем на очень долгое время, ну а я, сам того не подозревая, испортил жизнь другим людям.

Он щелкает зажигалкой, и в воздухе расплывается запах тлеющего табака.

– К совершеннолетию я, по сути, стал воплощением любимого дамского лозунга «все мужики – сво…». Вовсю бегал за юбками, но стоило женщине выказать, что она готова обо мне заботиться или, пуще того, хочет более серьезных отношений, я тут же давал деру. Порой они отказывались это принимать, вынуждая меня становиться жестоким. – Он умолкает и смотрит на Айсис, которая сидит, глубокомысленно кивая. – Чужая участливость вставала поперек горла. Я терпеть не мог, когда мне пытались помогать. Приглядывать за мной. Любить. Да катись оно все к черту, считал я.

Айзек запрокидывает голову и выпускает в потолок длинную струю дыма. Слегка покачиваясь взад-вперед, обводит нас взглядом.

– Мне казалось, я защищаю себя тем, что никого не подпускаю близко. Думал, что так никто не сможет сделать мне больно, хотя в действительности все было гораздо хуже. Я сам себя гробил. – Он пожимает плечами. – А потом я встретил вот этих ребят, – он кивает в сторону Айсис, – и начал прозревать. Отправился в Индию, учился у тамошних йогов и понял, как освободиться.

До меня вдруг доходит, что его слова оказывают эффект на Дейзи. Не спуская с него глаз, она теребит оборку своей юбки. Я знаю, что прямо сейчас она думает о матери и сестре. Не у одного Айзека было гнилое детство.

– Как? – выдыхает она неестественно высоким, натянутым голосом. – Как можно освободиться?

Айзек улыбается.

– А-а, Дейзи, ты хочешь простого решения? Думаешь, если я скажу «читай такую-то мантру», «ходи на такой-то массаж», «поживи с недельку при таком-то храме», то все твои беды сгинут?

– Нет… – У Дейзи вытягивается лицо; она выглядит обескураженной, смущенной. – Я просто хочу, чтобы ты объяснил, что и как надо делать.

– Не в бровь, а в глаз! – смеется он, и атмосфера в зале немного разряжается. – Что ж, могу рассказать, что именно сделал я. Я раскрылся миру и начал общаться. На любую тему, с любым, кто готов был слушать. До мельчайших, постыдных подробностей. Выложил все тайны, что копил двадцать четыре года… Прежде мне казалось, что когда держишь все в себе, то как бы блокируешь этот негатив; дескать, ничего такого не было, и все тут. Я-де сильнее той обиды, что причинил мне отчим. Ан нет. Я был ее рабом, и она гадила мне на каждом шагу, поганила всякое мое слово, обдавала дерьмом всех, кто ко мне приближался. И тогда я сбросил с себя эту мерзость – да-да, взял и свалил, – и оказалось, что теперь она и тронуть меня не смеет, не то что причинить боль.

– То есть… ты теперь не ведешь себя с женщинами как сво…? – Давешняя ранимость исчезает из голоса Дейзи, к ней возвращается прежняя самоуверенность, не говоря уже про сарказм.

Айзек внимательно на нее смотрит, а затем, чуть сузив глаза, говорит, исходя дымом изо рта:

– Я теперь ни с кем так себя не веду.

Дейзи не отводит взгляд, и у них начинается нечто вроде дуэли – одна секунда, вторая, третья. В зале царит мертвое безмолвие, все будто затаились, только в воздухе неслышно звенит струна-невидимка, натянутая между этой парочкой.

– Ну, а про себя ты что-нибудь скажешь? – Вопрос Айзека разбивает тишину, и народ принимается ерзать. – Какой груз ты тянешь на своих плечах? Что тебя гнетет?

У Дейзи бледнеют щеки, на верхней губе выступает легкая испарина.

– Я… – Едва срывается это слово, как она поджимает губы. Шарит глазами по комнате, будто только-только пришла в себя и не может сообразить, где очутилась. Перехватывает взгляд Ал, и та немедленно привстает с пяток, недвусмысленно подавая корпус к двери, будто вот-вот сорвется с места. – Пожалуй, будет лучше, если начнет кто-то другой. – Дейзи глядит на меня и смеется. – Эмма?

Я молча мотаю головой. Ага. Разбежалась.

Остальные сидят молча. Обе шведки притулились друг к другу; ни дать ни взять сиамские близнецы. Фрэнк вообще отвернулся и не мигая глядит в окно.

– Давайте я, – предлагает Линна. Теперь она тоже сидит по-турецки, развернув вокруг себя саронг яркой лужицей.

– Спасибо, Линна, – кивает ей Айзек, и та расцветает майской розой.

– Когда я последний раз видела маму, – говорит Линна, не сводя с него глаз, – она обмолвилась, что ее ненавидит Бог. Я спрашиваю, что, мол, случилось, а она говорит: «Как что? Аборт-то не удался, вот и приходится с тобой, подлой, возиться».

Одна из шведок-блондинок ахает, а я зажмуриваюсь, потому что в комнате вдруг поехали стены и к горлу подкатила рвота. Не могу я слушать про аборты, уже не могу… с тех пор как…

Что-то принимается ползать у меня на коленке, и я едва не кричу. Слава богу, это всего лишь рука Дейзи. Она утешающе гладит меня, я сосредоточиваюсь на тепле ее ладони, воображаю, что слышу ее голос…

Эмма, ты сейчас на чудесном карибском пляже. Теплый-претеплый песок, ты лежишь на расстеленном полотенце. Пропусти песок сквозь пальцы; чувствуешь солнце на лице? Как хорошо, правда?

Только у Дейзи получалось вывести меня из панических приступов, я только ей доверяла, позволяла видеть в таком состоянии. Она гладила мне руку, разговаривала; придумывала, каким может быть мой самый замечательный отпуск, заставляла его мысленно пережить. Глаза закрывать не просила, сосредоточиться на дыхании тоже не предлагала, но, уведя мои мысли куда-то в сторону, разрывала порочный круг гипервентиляции, тахикардии и ощущения подступившей смертной тоски.

– В тот вечер моя мама была пьяна, – продолжает Линна, и я вновь поднимаю веки. – Вернее, она всегда пьяна. Отец погиб в ДТП, когда мне было пятнадцать, вот с той поры она и пристрастилась к бутылке. Уверяла, что отец был любовью всей ее жизни, что не мешало ей водить мужиков из паба. Я даже со счета сбилась…

Она умолкает и глядит в пол. Держит себя совершенно неподвижно, целиком уйдя в мысли. Айзек неслышно встает на ноги, пересекает комнату и садится в позу полулотоса ровнехонько перед ней. Мы с Дейзи переглядываемся.

– Посмотри на меня, – говорит он до того тихо, что я едва разбираю слова.

Линна медленно вскидывает лицо. Айзек подается вперед и глубоко заглядывает ей в глаза, да с таким сопереживанием и сочувствием, что она ударяется в слезы.

– Кто-то из маминых мужчин тебя обидел? Да, Линна? – шепчет он.

Она трясет головой.

– Кто прокрался к тебе в спальню, когда мама отключилась на той кушетке? А, Линна?

Та роняет лицо, однако Айзек быстрее молнии подхватывает Линну за подбородок и заставляет поднять глаза.

– Кто это был?

Линна силится замотать головой, однако Айзек держит крепко.

– Кто? – повторяет он много громче, настойчивей. – Кто тебя обидел? И как? – Он сдергивает ее футболку с одного плеча, обнажая бледную, костлявую ключицу. – Кто заставил тебя саму себя ненавидеть так, что ты даже есть перестала? Кто довел тебя до состояния, когда лишь отказ от пищи дает чувство, будто у тебя все под контролем?

Сейчас его голос уже гремит, отражаясь от стен и потолка, заполняя все помещение. Пряный запах курений, идущий от массы дымящихся палочек, которые тут повсюду – они торчат не только из своих держателей, но и воткнуты в горшки с растениями, – кружит голову. Воздух густ как суп, пропитан жасмином и болезненными эмоциями. Книжные шкафы нависают со всех сторон, стискивают нас в одну кучку. Меня так и подмывает вскочить, броситься к окну, распахнуть створки, но я словно прикована к своему молитвенному коврику.

– Кто загнал тебя в ловушку? Назови его имя, Линна! Произнеси его громко, чтобы все слышали! Только так ты сбросишь те оковы, что он на тебя навесил!

Слышен чей-то всхлип, и на долю секунды мне чудится, что он сорвался с моих губ, но тут я замечаю, что Ал уже на ногах. Айсис тоже вскидывается и хочет ее удержать, однако та отпихивает женщину в сторону.

– Да пошли вы все! – кричит она в голос, бросаясь к двери. – Ублюдки больные!

Дейзи стискивает мне коленку, я инстинктивно впиваюсь пальцами ей в руку. Глаза у нее широко распахнуты, и впервые за все время нашего знакомства я вижу, что она готова удариться в истерику.

– Ни с места! – командую я. – Пригляди за Линной, а я бегом за Ал!

Дейзи не отвечает, так и продолжает таращиться в сторону распахнутой двери. Мы видим, как Ал мечется по коридору, обрывает фотографии со стен, сдергивает салфетки со столиков, сбивает свечи и вазы под грохот, треск, звон бьющегося стекла и брызги фарфора.

Глава 15

Накидываю на Ал одеяло и заставляю надеть вторую пару носков. Ее по-прежнему колотит. Отчаявшись, я заключаю ее в свои объятия, пробуя согреть своим теплом.

– Ш-шшш, – шепчу я, пусть даже она не сказала ни слова после побега из медитационного зала. Сейчас мы сидим, забившись в женский дортуар, и я продолжаю гнуть свое: – Ш-шшш, Ал, все хорошо.

Ал жмется лицом мне в ключицу и дрожит. Наконец она вдруг отталкивается и брызжет гневом:

– Нет, ты видела? Ты видела, что этот козел вытворял с Линной? Он ведь заставлял ее рассказать про… про…

– Я знаю.

– Всё, пошли туда. – Ал срывает с себя одеяло и вскакивает на ноги. – У нее же мозги набекрень съедут!

– Постой, – тяну я ее за руку. – Там все равно Дейзи, она присмотрит.

– Да много от нее толку, от этой Дейзи! – вырывается Ал. – Айзек вас всех, как дур, обвел вокруг пальца! Смотреть тошно, как вы втроем ему в рот пялитесь!

– Вранье! – Ей-богу, я даже оскорбилась. Ничего себе заявление.

– Докажи!

– И докажу!

– А ты знала, что Линну изнасиловали? Что кто-то из мамашиных хмырей отметился?

Я мотаю головой.

– Вот и я не знала! А между прочим, я ее лучшая подруга! Вопрос: с какой радости она должна о таких вещах рассказывать этому козлу, а не мне, а? И что это вы все от меня свои тайны держите, тоже вопрос! То Симона за моей спиной спит с какой-то клавой, то теперь я вот узнаю, что моя лучшая подруга не может со мной поделиться жутким секретом, но готова все выложить хрен знает кому… Нет, интересно, что я должна после этого чувствовать?!

– Да никто от тебя ничего не прячет… Ну-у, допустим, Симона прятала, но это ж не считается. Ты сама знаешь, какой у Линны характер. Ей мистическая заумь по нутру, а Айзек, видать, туго знает свое дело.

Ал сверлит меня бешеными глазами, и на миг мне чудится, что она вот-вот съездит мне по физиономии. Вместо этого, впрочем, она разворачивается и впечатывает кулак в темно-вишневую деревянную перегородку. Что-то трещит, и Ал аж приседает от боли, закусив губу.

– Дай посмотрю! – тянусь я к ее руке, но она отдергивается, нянча кулак и прижимая его к груди. – Между прочим, – добавляю я, – ты не одна такая, кто косо смотрит на Айзека.

– А, отговорочки!

– Ты послушай сначала! Короче, Кейн с Айзеком поменялись местами во время моего массажа. Даже меня не предупредив, прикинь?

У нее отваливается челюсть.

– Да ты гонишь…

– Ну конечно.

– Постой… И что он сделал?

– Хватал меня за сиськи.

– Он… что?! Эмма, да ты… – Ал даже забывает про боль и распрямляется. – Ты понимаешь, что это подсудное дело? Это же… как их… сексуальные домогательства, вот!

– Ну… он не то чтобы прямо за них хватался… а как бы… в общем, тренькнул за сосок. Когда растирал по бокам. С маслом.

– «Тренькнул за сосок»? – Надломив бровь, Ал имитирует движение пальцем. – Нарочно?

– Э-э… не знаю… Может, и случайно.

– Ты бы не стала об этом говорить, если б сочла случайностью.

– Я… не уверена.

– Дейзи знает?

– Нет. Я подумала, она тогда точно психанет.

– И правильно сделает.

– Ал, присядь, пожалуйста, – говорю я, подкрепляя просьбу жестом. В ее текущем состоянии она, чего доброго, ворвется к Айзеку с кулаками. – Давай забудем эту тему, а? Мне бы очень не хотелось портить нам отпуск из-за какого-то недоразумения. И потом, если б я всерьез его боялась, думаешь, я пошла бы на лекцию?

– Уверена? – Она внимательно смотрит на меня.

– Да. Просто забудь, что я сказала. И ради бога, не проболтайся Линне или Дейзи.

– Ну-у, если ты этого хочешь… – Она выглядит задумчивой. – А что, может, так даже лучше. Ты ведь знаешь, Дейзи переспала с Йоханном из вредности, чтобы насолить Айзеку. А еще мне кажется, она на тебя зуб точит, что ты с ним флиртовала. Помнишь, когда он только-только нас встретил?

– Ничего я с ним не флиртовала.

– Дейзи думает иначе.

– О господи, час от часу… – Так и знала; Дейзи последнее время на меня явно дуется. Я рассеянно беру в руки одну из ее разбросанных маек и аккуратно кладу возле рюкзака. – Уж если кому точить зуб, так это мне. Она давеча рассказывала… Помнишь Эллиота? Ну, того парня, которого в такси прищемило? Так вот, по ее словам, он ее домогался, пока я выходила. А на самом-то деле все было ровно наоборот. Когда я вернулась в комнату, он предложил отправиться с ним в бар, где и говорит – цитирую: «Имей в виду, пока тебя не было, твоя подруга на меня прямо вешалась. Черт-те что, мне отбиваться пришлось».

– Ага, и ты ему поверила?

– Да, поверила. – Я беру в руки еще одну маечку и аккуратно укладываю поверх предыдущей. – Потому что нечто подобное уже было. Месяцем раньше мы в «Хевенли» познакомились с двумя ребятами, ну и всей компанией поехали к нам в общагу. После пары стаканов второй – тот самый, которого Дейзи себе присмотрела, – взял и ушел, а я отключилась на кушетке. Прихожу в себя – батюшки! – она знай себе катается по полу с тем парнем, которого я уже поцеловала.

– Да ладно! – Ал негодующе всплескивает руками. – И что она на это сказала?

– В тот день – ничего, потому что я притворилась спящей. Но на следующий, когда мы сидели в такси и я спросила ее напрямик, она просто расхохоталась: мол, ты еще в клубе заявила, что он не в твоем вкусе. И главное, держится так, будто ничего плохого не сделала.

– Похоже, она с тобой соревнуется.

– Сама знаю. Дикость, конечно…

За приоткрытой дверью на улицу мелькает какая-то тень.

– Ты чего? – Ал прослеживает за направлением моего взгляда.

– Похоже, там кто-то подслушивал…

– И как ты думаешь, кто? – прищуривается Ал.

– Понятия не имею. Будем надеяться, не Дейзи. Еще на одну ссору меня точно не хватит.

– «Еще одну ссору»?

– Да неважно, проехали. – Я сгребаю кучку Дейзиных цепочек и ожерелий, что разбросаны у нее на рюкзаке, и начинаю методично их распутывать. Я и забыла, что ничего не рассказала Ал, мол, была у нас перепалка, после чего Дейзи раздавила геккона. В тот вечер у Ал было такое хорошее настроение, жалко портить; и впервые за несколько месяцев она не упоминала Симону. – А кстати, ты не знаешь, этот Йоханн никакими паранормальными откровениями не делился с Дейзи?

– Чего-чего? Это еще откуда взялось?

– Понимаешь, Кейн во время массажа сказал мне парочку вещей – довольно болезненных.

– Ты на что намекаешь?

Сухие нотки в ее голосе заставляют меня вскинуть голову.

– Ну, ты же ей не поверила, так? Или что?.. Постой, ты действительно думаешь, что она умеет слышать мертвых?! Да, да, я знаю: и Дейзи, и Линна напрочь отрицают, что проговорились ей про Томми, но кто-то же это сделал! И я считаю, это просто подло и дико жестоко: давать тебе фальшивую надежду, будто Томми оттуда за тобой приглядывает и…

– Хватит! – Ал стоит в неловкой позе, до сих пор прижимая ноющий кулак к груди, лицо бледнее полотна. – Я не желаю об этом говорить!

– Прости, – тянусь я к ней. – Я не хотела… Да ты присядь. Давай взгляну, что у тебя с рукой.

– Не нужно, – подается она в сторону. – И вообще, оставь меня в покое!

– Ал, погоди! – выскакиваю я за ней и бегу по дорожке, которая из спальни ведет в главный корпус, но тут моя правая шлёпка за что-то цепляется, и я валюсь на щебенку. Если Ал и услышала шум от моего падения, то даже не обернулась.

– Вот черт… – Болезненно морщась, я задираю штанину. Так и есть, вся коленка в крови.

– Ты в порядке? Что случилось?

К локтю прикасается чья-то рука. Уходит секунд пять, прежде чем я узнаю эту крошечную темноволосую женщину с ведром и мокрой шваброй у ног. Ее зовут Салли, и она тоже член общины «Эканта-ятра».

– Да вот, – показываю я на свою шлёпку с оторванным кожаным ремешком, что валяется в метре поодаль. – Навернулась, как дура.

Салли вытирает руки о бледно-голубой фартук, берет меня за щиколотку и осторожно тянет на себя.

– Если заболит, тут же крикни.

Она вертит моей ступней сначала по часовой стрелке, затем против, сгибает мне ногу в колене, проверяя, нет ли перелома, и, наконец, удовлетворенно кивает:

– Вроде обошлось, хотя ссадина приличная, надо бы промыть… Идти можешь? – Она поднимается с корточек и протягивает руку. – На кухне есть аптечка. Давай-ка опирайся на меня, и пойдем.

* * *

По пути на кухню мы видим мужчину и женщину, ползающих по коридору с совками и вениками, ликвидируя последствия бури, имя которой Ал. В полном молчании, лишь битое стекло да осколки керамики сухо позвякивают в ведрах. Никто из них не вскидывает глаза, когда мы проходим мимо.

– Ну вот. – Салли вытягивает колченогую табуретку из-под массивного кухонного стола, и я сажусь. Струйка крови тянется у меня по голени.

Салли заглядывает в шкафчики и наконец возвращается с небольшой пластиковой коробкой. Ставит ее на стол, открывает и начинает в ней рыться в поисках ваты и флакона с антисептиком, чья крышка, осыпаясь каким-то наростом, поддается далеко не с первого раза.

– Пожжет-пожжет и перестанет, – приговаривает она, промокая мне коленку смоченной ватой. – Может, дать что-нибудь от боли? Вроде еще оставался парацетамол. – Она смотрит на меня снизу вверх, сидя на деревянном кухонном полу. – Или хочешь чего-то посерьезней?

– Да нет, спасибо, я в порядке. Честное слово.

Я перевожу взгляд с ее улыбающегося, дружеского лица на красное пластиковое ведерко и швабру, что стоят у стены, и в голове сам собой формируется вопрос.

– Салли?

– Да?

– А где вы были? В смысле, когда услышали, как я упала? Потому что возле спальни я никого не заметила, когда выбегала…

– Где я была? А в душевой прибиралась, – говорит она, направляясь к раковине с комочком ваты в руке.

Подставив вату под кран, Салли пускает воду. Если она и прибиралась в душевой, то делала это, мягко говоря, без фанатизма, иначе мы бы ее услышали. Потому что оттуда слышно все, в этом мы успели убедиться: и плеск воды, и шлепанье босых ног, и что хочешь.

Получается, она просто шпионила. И знает теперь, чтó я рассказала Ал про Айзека и массаж. И про то, как обвинила Айсис в шарлатанстве. Каждое наше слово слышала.

– Эмма? Что ты? – Она возвращается со смоченной ватой в руке, а у меня в глазах уже темнеет. Позыв к рвоте заставляет упасть на колени.

– Эмма?.. – Салли присаживается на четвереньки. – Что происходит? Ты прямо позеленела вся. Хочешь водички?

– Так, значит… – выдавливаю я, пока она бежит к раковине, чтобы налить стакан воды, сует мне его в руку, заставляет сжать пальцы, и я припадаю к стеклу, делая судорожные глотки. – Значит, вы всё слышали?

Она вот-вот мне ответит, но тут…

– Ага-а! Вот ты где! – На кухню вваливается Раджеш, чей белый поварской фартук весь заляпан красно-оранжево-бурыми пятнами, и заключает Салли в медвежьи объятия, отрывая ее от пола. Та пищит, в притворном ужасе отбивается, и широкое темное лицо мужчины расплывается в довольной улыбке, которая в следующую секунду превращается в гримасу неподдельного испуга, когда он замечает, что здесь сижу и я. – А она что тут делает?!

– Это Эмма. – У Салли опускаются уголки рта. – Она из новеньких. Упала на дорожке, вот я и обработала ссадину…

– Ты бы хоть предупредила, что не одна!.. Так. Мне надо с тобой поговорить. – Он бросает взгляд на коридор. – С глазу на глаз.

– Хорошо. А г-где?..

– Вон там. – Раджеш показывает на кладовку и переводит взгляд на меня. – Я придумал новую пряную смесь и хочу узнать чужое мнение. Потому что это эксперимент.

– Угу, – бодро киваю я, не веря ни единому слову. Интересно, что тут происходит?

– Все обойдется, Эмма, только приложи на всякий случай вот это. – Салли протягивает мне лейкопластырь, затем плетется в кладовку за Раджешем. За ними захлопывается дверь.

* * *

Когда я встаю с табуретки, коленка вовсю принимается ныть, но, слава богу, нога не подламывается, и мне удается с грехом пополам выйти в коридор. Здесь пусто; давешние мужчина с женщиной исчезли вместе со своими вениками и совками. Фотографии в рамочках, что Ал сбила со стены, сложены аккуратными стопками на столике, разве что без стекла. Единственный след, оставшийся после разрушительного налета, – это сиротливая пустота между двумя деревянными подсвечниками, где раньше находился какой-то фарфоровый череп.

Дверь в кабинет Айзека приоткрыта. Изнутри доносится взволнованный гул голосов, и я на цыпочках подкрадываюсь ближе. Мои босые ноги беззвучно скользят по деревянному полу.

– Всё под контролем, – слышу я слова Айзека. – Никто никуда не разбежится.

– Да, но как быть с этой Ал? – Голос женский; возможно, принадлежит Чере. – От нее можно ждать чего угодно.

– Всё в порядке. Йоханн об этом позаботится.

– А если Паула сболтнет? Ты ведь знаешь, она грозится выложить новеньким…

– Говорю тебе, всё под контролем. После детокса она тоже придет в норму.

– То же самое ты утверждал и про Рут.

– Паула артачиться не будет. И кроме того… – Айзек переходит на шепот, и я уже не могу разобрать ни словечка.

Я делаю еще один шаг к двери. Я знаю, кто такая Паула; Чера познакомила нас в самый первый день, во время экскурсии по комплексу. Это полненькая рыжеволосая девушка, которая присматривает за козами. Мы ее застали как раз в тот момент, когда она вовсю чертыхалась, возясь со сломанной изгородью. При знакомстве почти не поднимала глаз. Кстати, за минувшие два дня я уже во второй раз слышу упоминание про некую Рут. Первым был Радж, который сказал, что она на пару с каким-то Гейбом сейчас в Покхаре, затариваются провизией.

Я приближаюсь еще на шажок. И в этот момент чья-то рука бесцеремонно ложится мне на плечо.

Глава 16

Наши дни

– На-ка вот, попей. – Уилл сует мне кружку с дымящимся чаем и плюхается рядом на диван. – С сахаром.

– Спасибо…

Минуло два часа с того момента, как полиция вызволила меня из кладовки. Констеблей привела Шейла. Кинула на меня один-единственный взгляд и тут же затолкала к себе в машину, чтобы отвезти домой. Первые пять минут дороги чихвостила на чем свет стоит – мол, разве можно быть такой беспечной, – а утихомирилась, лишь когда у меня брызнули слезы. Она посидела со мной, пока не появился Уилл, затем крепко обняла на пару секунд и сказала: «Твоя личная безопасность стоит выше благополучия любого животного. Помни об этом – хотя бы ради тех, кто тебя любит, если не ради себя». Тут уж я совсем разревелась…

Уилл отпивает глоток из своей кружки и ставит ее на бумажный кружок, что лежит на журнальном столике.

– Ну, как мы себя чувствуем?

– До сих пор трясет.

– Она ведь заперла тебя не специально?

– Угу… – Я смущенно отвожу взгляд.

Я слышала, как Шейла шепталась с ним в прихожей перед своим уходом. Должно быть, рассказала, что и как я кричала ей в трубку, дескать, Джоан затеяла что-то недоброе.

– Твоя старушка уверяет, что дверь попросту заклинило и что она пыталась тебя вызволить.

– Да я знаю, она это и полиции говорила.

– Хорошо еще, Шейла тебе в тот момент позвонила, правда?

– Да… Благодарение богу, Ангарад не смогла найти график кормления, а то бы я невесть сколько там проторчала…

Уилл тянется к своей кружке и отпивает еще глоток.

– Ты как думаешь, ей что-то грозит за жестокое обращение с животными?

– Трудно сказать. Во-первых, надо еще сделать вскрытие той собаки. Если выяснится, что виновата хозяйка, дело передадут в суд. Всех ее кроликов тоже арестуют. Вот наша Мэри обрадуется… у нее и так хлопот полон рот…

– Могу себе представить.

Мы умолкаем; доносится лишь птичье чириканье за окном. Стоит ранняя осень, мое любимое время года. Обожаю легкую прохладу на улице, теплые джемперы, а вечером – старые киноленты под красное вино у зажженного камина.

– Джейн? – Уилл кладет руку вдоль спинки дивана и трогает меня за плечо. – Ты уверена, что всё в порядке?

– Ты о чем? – Я тоже прикасаюсь губами к кружке, но там осталось лишь чуть-чуть, на донышке.

– В последнее время… ты сама на себя не похожа. К тому же прислала эсэмэску, дескать, нам надо поговорить…

– Да, помню. – Я ставлю свой чай рядом с его кружкой, но так, чтобы оставался зазор.

– Хорошо. – Уилл разворачивается вполоборота ко мне, подтягивая одну ногу под себя, вторая остается на полу. Судя по стоическому выражению лица, я догадываюсь, что он уже готов услышать нечто вроде «дело не в тебе, а во мне».

– В тот вечер, – медленно начинаю я, – когда ты пошел укладывать Хлою, я решила попользоваться твоим айпэдом.

– Это противозаконно! – нервно смеется он.

Я делаю глубокий вдох.

– В общем, я наткнулась на статью, которую ты читал. Насчет «Эканта-ятры»…

– Ну правильно. Позапрошлый раз, когда я приготовил нам ужин на двоих, ты это слово несколько раз повторила во сне. И очень плохо спала, кстати: всю ночь вертелась, что-то бормотала… А я вспомнил эту «Эканту», потому что больно уж слово чудно́е, запало в память, когда несколько лет назад встретил его в прессе. Конечно, на следующее утро надо было напрямую тебя спросить, но… – он смущенно ерзает, – едва речь заходит о твоих личных делах, ты становишься как ежик. Наверное, мне вообще не следовало «гуглить», просто, понимаешь, любопытство одолело. А потом, я думал, что это поможет лучше тебя понять…

– И что, помогло? Теперь ты лучше во мне разбираешься?

Он внимательно смотрит мне в лицо.

– Ты была членом их культа, так?

– Это был не культ. А община. Культом их назвали СМИ. Там…

Слова высохли у меня на языке. Рассказывать про «Эканта-ятру» и ту поездку – все равно что заново распарывать пятилетний шрам. Рана до того застарелая, что я могу ковырять ее лишь с поверхности.

– Не мучай себя. – Он придвигается ближе и заключает меня в объятия. – Если трудно говорить, не надо.

– Я должна. – Я смотрю снизу вверх в его теплое, доверчивое лицо. – Потому что я не та, за кого ты меня принимаешь. Меня зовут не Джейн Хьюз, а… Эмма. Эмма Вулф.

– Значит, это все-таки ты… – Его объятия ослабевают. – А знаешь, ведь я тебя узнал… ну, почти. На том снимке. Волосы у тебя были тогда рыжими, но я все равно подумал: «Не иначе, это она». Одна из тех двух подружек, что унесли ноги из Непала.

– Да. – Я выпутываюсь из его объятий и, опустив голову, смотрю на свои руки – потому что боюсь увидеть боль, недоумение и опаску, которые, я уверена, сейчас написаны на лице Уилла. Каминные часы сухим тик-таканьем отмеривают наше молчание. – Прости. – Я рассеянно ковыряю ногтем бледное пятнышко на штанине. На мне до сих пор рабочий комбинезон, до колен усеянный кроличьими оческами. – Наверное, давно надо было назвать тебе мое настоящее имя…

– А почему не назвала?

– Потому что не говорю этого никому. Ни Шейле, ни Анне на работе, вообще никому. Когда я превратилась в Джейн и переехала сюда, это было… это было все равно что начать жизнь заново. После интервью Ал я и сходить-то никуда не могла: народ тут же принимался толкать друг дружку локтем и перешептываться. Что в Лондоне, что в Лестере… «Вон она, та девчонка из культа»…

– Мне-то ты могла довериться, а, Джейн? Уж я бы понял, почему ты так поступила.

– Думаешь? – Я бросаю на него осторожный взгляд. – Но у нас с тобой с самого начала отношения были… э-э… – Я пожимаю плечами.

– В смысле, ты не знала, чего от них ждать?

– Ну да.

Он ерзает на диване, испытывая не меньшую неловкость, чем я, потому что разговор наконец добрался до наших отношений.

– А тебе удалось выяснить, что приключилось с… с Дейзи и…

– С Линной.

– Да-да. С Линной. В статье сказано, что они попросту исчезли. – Уилл не отрываясь глядит на меня, обшаривая глазами лицо. – Джейн? – говорит он и тут же как бы спохватывается. – Эмма? – осторожно добавляет, будто пробуя мое имя на вкус. – Тебе известно, что с ними сталось?

– Нет, – отвечаю я.

Вранье. Пусть даже наполовину, все равно вранье.

* * *

Несмотря на состоявшийся разговор, я так и не сообщила Уиллу ни про компьютерное послание насчет якобы еще живой Дейзи, ни про письмо, которое я засунула поглубже в сервант, что стоит у меня на кухне. Вместо этого выложила ему нашу историю, так сказать, конспективно. Объяснила, почему мы выбрали именно Непал. Рассказала, с каким восторгом мы добрались наконец до «Эканта-ятры», до чего славными были самые первые деньки, когда мы плескались в речке, бесились под водопадом, читали книжки в гамаках и потягивали пиво, усевшись в кружок у вечернего костра. А потом дела пошли по-другому, мы тоже стали другими, да и само место превратилось в опасную ловушку. Я не стала вдаваться в подробности, что случилось с Айзеком или Фрэнком. Умолчала про Рут, Гейба и Йоханна. Просто дала понять Уиллу, что я была жутко перепугана – в жизни не испытывала такого ужаса! – а он, пока я говорила, не выпускал меня из рук и то и дело поправлял прядь, что свешивается мне на лицо. Он раз за разом повторял, что все закончилось, что надо успокоиться и что слезы помогают, однако мои глаза так и остались сухими.

Нет, ничего еще не закончилось.

Прошлой ночью, пока Уилл мирно посапывал рядом, я долго лежала без сна, прокручивая в голове минувшие события. Больше всего мне досаждал страх; вернее, то, с какой дикой скоростью он набрал обороты: с нуля до ста процентов буквально за секунду, стоило двери той кладовки за мной захлопнуться. Казалась бы, вот я стою, пялюсь на мертвую собаку и думаю, что дело, похоже, пахнет судебным разбирательством, как вдруг – раз! – и меня всасывает обратно в прошлое, вынуждая заново пережить самые страшные минуты. Видать, я была слишком наивна, когда решила, что сумела все это заблокировать, как бы сложить в ящичек с надписью «Не открывать». Полученное письмо сорвало с него крышку.

Должно быть, в какой-то момент я все-таки заснула, потому что в шесть утра встрепенулась с отчаянно бьющимся сердцем, когда сработал будильник в мобильном телефоне Уилла. Первым встал он и схватил свою футболку из аккуратной стопки вещей на прикроватном стуле. До сих пор он разбрасывал одежду по полу, но что-то, видимо, на него сильно повлияло. Наверное, мое поведение.

– Нет-нет, – вскидывает он руку, прыгая на одной ноге и не попадая в штанину, когда я попыталась было подняться с кровати. – Тебе надо полежать. Да и Шейла дала тебе отгул на сегодня, забыла?

– Ничего, я в порядке. Мне вообще лучше заняться работой, чем весь день маяться без дела.

– Как же, в порядке она… – ворчит Уилл, застегивая джинсы, затем усаживается на кровать и кладет руку мне на колено. – Ты опять разговаривала ночью. Чуть ли не плакала, можно сказать… Хочешь, я сегодня тоже останусь? – У него на лбу прорезывается озабоченная складка. – Еще есть время, я могу позвонить в школу, кто-нибудь меня подменит. Не беспокойся, я договорюсь.

– Я же не больна.

– Я знаю, но… – Он ободряюще жмет мне коленку, однако на его лице я отчетливо вижу озабоченность. В этой четверти у них в школе намечена министерская проверка; надо много работать, чтобы подготовиться.

Я накрываю его руку своей ладонью.

– Честное слово, Уилл, я в полном порядке. Есть куча книжек, которые я давно хотела почитать, да и твой подарок тоже. Ну, помнишь, тот фантастический сериал, который ты мне купил?

– «Звездный крейсер “Галактика”»! – У него загораются глаза. – Эмма, он тебе понравится! Вот увидишь.

– Гм, – морщу я нос, и Уилл заходится смехом.

– Не обязательно быть поклонницей научной фантастики! Все, кому я только его рекомендовал, становились…

– Фанатами. Помню-помню. – Я игриво толкаю Уилла в плечо. – Можешь не трудиться, ты не продавец в магазине. Я уже сказала: обязательно посмотрю.

– Ну ладно. – Он нагибается ближе и целует меня в переносицу. – Обещай, что сегодня будешь просто отдыхать, договорились?

Десятью минутами спустя за ним щелкает дверь, доносится урчанье старенькой «Фиесты», Уилл сдает назад к улице, оглядывается по обеим сторонам и выруливает на проезжую часть. Я стою у окна и машу ему рукой; он вскидывает ладонь в ответ и вскоре скрывается из виду.

Все это было три часа назад. С той поры я успела хорошенько отчистить ванную комнату, пропылесосила гостиную, полила все растения и убрала стираные вещи. Попыталась посмотреть «Галактику», но выдержала лишь полтора первых эпизода, после чего сдалась и легла в спальне с книжкой. И каких только премий эта вещица не понахватала, а язык оказался напыщенным, завязки сюжета я в упор не разглядела…

На тумбочке заходится трясучкой мой мобильник, делясь мелкой дрожью со стаканом, куда я налила себе воды.

С того дня, как я через «Фейсбук» послала весточку Ал, минула пара суток. Может, это она? Прочитала, что Дейзи жива, и решила позвонить?

Я хватаю телефон – и меня обдает волна облегчения пополам с разочарованием: нет, это всего лишь эсэмэска от Уилла.

«Надеюсь, всё у тебя в порядке. Между прочим, нынче полнолуние, и выпускные стоят на ушах. PS: как тебе ЗКГ? Х».

Я улыбаюсь, несмотря на разочарование.

«Извини, это все-таки не мое. Гай Балтар реально раздражает. Не взыщи:) Х».

Было время, когда я могла притвориться, что мне нравятся такие-то телешоу, такие-то исполнители или, скажем, книги – исключительно потому, что ими восторгались все кругом. Теперь с этим покончено.

Мобильник вновь пищит. Перемена у них, что ли? Уилл никогда не позволяет себе возиться с эсэмэсками во время уроков…

«А ты чуть потерпи. Как со мной;) Увидишь, тебе понравится».

«Да, но…»

Я замираю, не допечатав ответ, потому что из раскрытого окна доносится совсем близкий и такой характерный хруст автомобильных шин на гравии, которым посыпана моя подъездная дорожка. Двигатель стихает. Я слезаю с кровати, медленно встаю на ноги и шлепаю босиком к окну. Шторы не задернуты, поэтому я держусь ближе к стене, чтобы меня не было видно с улицы. Так и есть: возле моего дома припаркован черный, незнакомый мне «Фольксваген». Внутри никого.

Я застываю как каменная и жду дверного звонка или хотя бы стука. Проходит пара минут: нет ни того ни другого. Тогда я начинаю красться из спальни, и тут – у меня чуть сердце изо рта не выпрыгнуло – со стороны кухни слышен скрип половицы.

– Эй?.. – Я стою на вершине лестницы, напряженно вслушиваясь. До меня доносятся чьи-то голоса: мужской и женский. – Кто здесь?

Бросаю взгляд на мобильник; там, как и раньше, недоконченная эсэмэска Уиллу.

– Аллё-о?.. – Я тихонечко спускаюсь по ступенькам и облегченно перевожу дух, заметив движение на экране телевизора, что стоит в дальнем конце гостиной. Гай Балтар и Старбак спорят по поводу карточной игры. Должно быть, я оставила проигрыватель на паузе, и он самостоятельно вновь запустился. Я бегом преодолеваю остаток лестницы – и опять замираю.

Кто-то вовсю хозяйничает в моей кухне, выдергивая и задвигая ящики, вовсю в них шуруя. Под звон вилок, ложек и ножей я набираю 9–9–9, прижимаю телефон к груди, удерживая большой палец в миллиметре от кнопки вызова, и опасливо заглядываю за дверной косяк.

– Ангарад!

Она ошалело подпрыгивает и разворачивается ко мне, выставив перед собой пятнадцатисантиметровый кухонный нож. Кровь отливает у нее от лица, она отшатывается, вскидывая другую руку к горлу.

– Джейн! Как ты меня напугала!

Я перевожу взгляд на входную дверь, которая стоит приоткрытой, и ежусь, когда в дом врывается поток ледяного ветра.

– Ты что здесь делаешь?

– Да вот, тортик тебе принесла. – Дрожащей рукой, откуда до сих пор торчит нож, она показывает на коробочку с бисквитом, что стоит на серванте.

– А почему в дверь не позвонила? Не постучалась?

– Так я стучалась! Просто ты не ответила. А потом вдруг примечаю, через щель для почты доносится телевизор, ну я и решила, что ты меня не слышишь. А дверь была едва прикрыта, вот я и… – У нее запунцовели щеки. – Прости, пожалуйста. Я по твоему лицу вижу, что допустила дурацкую ошибку, но я не могла оставить торт под дверью, потому что сегодня дождь обещали… – Тут она замечает нож в собственной руке и кладет его на разделочный столик возле чайника. – Вот и воду тебе вскипятила. Как раз, думаю, сделаю для Джейн чашечку чая, отрежу тортик… Вроде как сюрприз…

Так-так, очень интересно. Дверь была «едва прикрыта»? Нет, я согласна, что выходила на улицу, когда собирала развешанные вещи… Гм. Должно быть, створка не до конца закрылась.

– Ну, ясно. – Я оглядываюсь на гостиную, где до сих пор бормочет телик. Вообще-то, не вяжется. Скажем, если бы я залезла в чей-то дом с тортиком, а там оказался работающий телевизор в пустой комнате, я бы решила, что человек просто отошел в сортир, и стала бы ждать. Если только, конечно, она не знала, что я лежу себе на втором этаже, в спальне… Но откуда она могла это знать?..

Я устало массирую себе лицо ладонью, направляясь в гостиную, где и выключаю телевизор. Ладно. После вчерашних событий я сама не своя, а тут еще не выспалась как следует. Ангарад просто решила, что не закрытая на замок дверь означает приглашение войти. Как-никак здешний поселок невелик, все друг друга знают, дома сплошь и рядом не запираются… Ничего плохого она на самом деле не затевала. Просто человек хотел сделать приятное…

– Извини, что я тоже тебя напугала, – заставляю я себя улыбнуться, вернувшись на кухню. – Сама до сих пор не могу отвыкнуть от городских привычек. В Лестере народ вот так запросто никогда не войдет…

– Так ты из Лестера? – У нее распахиваются глаза, и я даю себе мысленного пинка за неосторожность. – А у меня бывший дружок тоже оттуда! Любил водить меня на концерты ретро-музыки в «Фанклабе». Ты там бывала?

Я качаю головой.

– Даже не помню. Мои клубные деньки давно позади.

– Да я тоже не особенно там отрывалась.

Опускается молчание; мы стоим друг напротив друга, натянуто улыбаясь и кивая. Мне вдруг приходит в голову, что мы хоть и ровесницы, я чувствую себя лет на двадцать старше. Ангарад заводная, непоседливая, любознательная, а я… я постаревшая, потускневшая и вся какая-то выжатая. Последний раз я была в ночном клубе «Любовь лжет» пять лет назад. Пошла туда в компании с Дейзи, познакомилась с одним парнем. А по пути ко мне домой она выпихнула его из такси. Как же его звали-то?..

– Джейн?

Я вскидываю глаза на Ангарад.

– Извини, что-то задумалась… Так чего там?

– Да я про клубы, в которые ходила, пока училась в универе. А ты? Я знаю, ты говорила про техникум в Эксетере, но, кажется, и про университет тоже. Ньюкаслский, правильно?

Может, память моя временами и подводит, однако чего-чего, а то, в каком именно универе я училась – да и есть ли вообще у меня высшее, – я Ангарад точно не рассказывала. Переехав сюда, я решила: о прошлом никому и ничего. Лишь один Уилл теперь знает, что некогда я была Эммой. Часть меня просто ликует, что больше не надо фильтровать, что и как я ему говорю, зато другая часть чувствует себя неприкрытой и ранимой, словно вчерашним вечером я стряхнула с себя защитные слои и предстала перед ним совершенно нагой. Для всех прочих я по-прежнему Джейн Хьюз. Бросила школу в шестнадцать лет, сменила массу рабочих мест, а потом, в возрасте двадцати пяти, решила наконец получить специальность, связанную с заботой о животных.

– Нет, – отрицательно качаю я головой. – Ты, наверное, меня с кем-то спутала. Я вообще не была в Ньюкасле.

– Вот как… – У нее на губах играет полуулыбка. Ангарад слегка вздергивает одну бровь. – Извини, ошибочка вышла.

Мой взгляд соскальзывает с кухонного стола и падает на торт, что выставлен на серванте. Стол у меня здоровенный, человек на восемь, и тем не менее она решила втиснуть свой подарок в крошечный промежуток возле полочки, где я под стопкой другой почты спрятала то письмо.

– Ну что, давай отрежу тебе кусочек? – Ангарад проследила за моим взглядом и готова приступить к делу. Даже нож опять взяла в руку. – Думаю, Шейла не станет ворчать, если я чуточку задержусь. Кстати, она просила тебе передать всяческие пожелания.

– Нет-нет, – прижимаю я пальцы к виску. – Нет, спасибо. Ты извини, Ангарад, не хочу показаться неблагодарной… ты ведь так старалась… просто жутко болит голова. Наверное, мне лучше прилечь.

– О-о… – У нее блекнет улыбка. – Ну, тогда я…

Я дарю ей дружескую улыбку.

– Завтра на работе увидимся. Вроде нового питомца должны привезти, как раз покажу тебе, как мы делаем регистрацию.

– Отлично. – К ней возвращается улыбка, хотя и не доходит до глаз. – Супер. Тогда до завтра.

Ангарад смотрит на меня еще пару секунд, будто решает, стоит ли что-то такое добавить, затем коротко кивает и приподнимает ладонь.

– Увидимся.

Она огибает стол, выходит на улицу, закрывает за собой дверь.

Я жду, пока проснувшийся «Фольксваген» не перестанет хрустеть гравием, затем делаю шаг к чайнику и трогаю его блестящий бок.

Холодный.

Пересекаю кухню, подхожу к серванту, переставляю торт на кухонный стол, возвращаюсь обратно. Бумажки на полочке для почты, которые я всегда держу аккуратной стопкой, сейчас сдвинуты. Я ворошу счета за газ, налоговые формуляры, газетные вырезки… Конверт – тот самый, где синей пастой выведено «Джейн Хьюз», – пропал.

Глава 17

Пятью годами ранее

Пара секунд – и я полностью окружена. Айзек с Черой вылетают из кабинета, из кухни несутся Салли и Раджеш. Дейзи сдергивает руку с моего плеча и в ужасе таращится.

– Ты… ты чего орешь как оглашенная?! – Она прижимает ладонь к горлу. – Эмма! Да ты очумела, что ли? У меня сердце едва не лопнуло!

– Что случилось? – Теперь уже Айзек кладет мне на плечо руку; на лице неподдельная озабоченность. Ага, он явно не может решить, удалось ли мне что-то подслушать из их разговора с Черой.

– Ничего. Дейзи меня напугала, вот и всё.

– Она упала, бедная. – Беря меня под руку и не сводя глаз с Айзека, ко мне прилипает Салли. Радж отступает на шаг в сторону кухни. – Я как раз прибиралась в женской душевой, когда услыхала шум. Выбежала – а там она лежит. У нее даже шлепанцы порвались.

Айзек наклоняется ближе, пристально вглядываясь мне в лицо.

– Ты уверена, что с тобой все нормально?

Я обмахиваюсь ладонью. В коридоре и без того жарко, а тут еще все сгрудились кругом и, главное, внимательно за мной наблюдают, ждут, чего я отвечу. Вдоль хребта скатывается капелька пота. Я на миг зажмуриваюсь, а когда вновь распахиваю глаза, стены начинают плыть, раздуваются, словно бока у воздушного шара, а затем схлопываются, безжалостно сдавливая мне грудь, да так сильно, что через несколько секунд я уже не в состоянии дышать.

– Ой! У тебя что, обморок?! – Голос Салли доносится будто из-под воды.

Я хочу ей сказать, что хватит висеть на моей руке и еще пусть Айзек хотя бы отодвинется, но дар речи меня покидает. Тело словно парализовано. Вот уже не могу различить давление чужих пальцев на собственной коже, дыхание Айзека перестает отдавать табаком…

– Давай-ка прогуляемся на свежий воздух! – командует Дейзи, увлекая за собой по коридору, к парадной двери. У меня подгибаются коленки, однако она держит под локоть крепко, не дает упасть.

– Эмма! – окликает Салли. – Может, тебе костыль подобрать? У нас есть!

* * *

Я молчу, пока мы сворачиваем за угол, пересекаем дворик, обычно заполненный народом в самых причудливых йогических позах, но сейчас до странности безлюдный, и осторожно спускаемся по склону к реке. Я стараюсь сосредоточиться лишь на голосе Дейзи; она беспрестанно повторяет:

– Дыши, Эмма, просто дыши и ни о чем не думай.

Она помогает мне усесться на валун неподалеку от воды, и я сгибаюсь в три погибели, роняя голову в руки. Все звуки по-прежнему доносятся словно из-под толщи воды, но хотя бы сердце перестало бешено колотиться, и мир уже не пульсирует перед глазами. Коленка отчего-то вновь кровоточит… Ах да, лейкопластырь, что дала мне Салли, так и остался в руке непристроенным.

– Ну как, прошло? – Дейзи всматривается мне в лицо.

– Нет. Нет. Мне нужны… мои таблетки.

Она вскакивает и глядит на главный корпус.

– Так, где они лежат?

– Не знаю… Не видела их с Покхары… Кажется, все уже обыскала.

– Черт… – Она вновь присаживается рядом и кладет руку мне на поясницу. Футболка, должно быть, насквозь промокла от холодного пота, но Дейзи не обращает внимания. – Ничего, найдем мы твои таблетки. И ты снова будешь в полном порядке. Не бойся, я с тобой, все будет хорошо.

Я киваю, хотя уверенности никакой.

– Так что ты там делала? – спрашивает Дейзи. – Иду по коридору, смотрю – ты стоишь, одна-одинешенька и, главное, с таким странным выражением на лице… Я-то думала, вы с Ал вместе тусуетесь…

Я вскидываю взгляд.

– Что ты хочешь этим сказать?

– В смысле?

– У тебя такой тон, будто ты злишься, что я провожу с ней время.

– А разве не так? Как приехали, ты от нее прямо не отходишь.

– Да потому что Линна вечно торчит или на медитации, или на лекциях Айзека, а я не хочу, чтобы Ал чувствовала себя позабытой.

Она смотрит на меня несколько долгих секунд, затем запрокидывает голову и разражается смехом.

– Ты бы сейчас себя видела! Думаешь, я ревную, что ли?.. Да я просто решила, что было бы неплохо побольше пообщаться с моей лучшей подругой, вот и всё. А то получается, ты меня игнорируешь.

– Ничего подобного.

– Уверена? – Ее голубые глаза меня буравят.

– Естественно! А кстати, что было, когда мы с Ал ушли? Айзек так и продолжил свой допрос третьей степени?

– Нет, он увел Линну куда-то вместе с Айсис. Я хотела было пойти за ними, но он сказал, что наша Линна все равно что открытая рана, что зараза прошлого из нее так и сочится и что мне нельзя быть с ней рядом, а то, дескать, я буду ее «инфицировать» и ей придется проходить весь процесс заново.

Я горько смеюсь.

– Ты шутишь.

– Клянусь! Он, похоже, и сам в это верит… Короче, – Дейзи нетерпеливо машет рукой, – я попыталась их разыскать на улице, не нашла и поэтому вернулась в дом. А уже там увидела тебя. На тебе лица не было, стоишь как истукан…

– Я слушала, что обсуждают Айзек с Черой.

– И что же?

Прищурившись, я смотрю на главный корпус. Айзек курит, облокотившись на подоконник своего кабинета. Ни за что не признаюсь Дейзи, но что-то в нем есть завораживающее. На первый взгляд он такой невозмутимый, даже расслабленный, но под поверхностью, за его вечными улыбками, под налетом всей этой псевдобуддистской дребедени явно бушует шторм. И я, кстати, отнюдь не готова принять за чистую монету его заверения, будто он успешно залечил свои психологические раны, всего лишь рассказывая о них. Сдается мне, ему до сих пор больно, и он просто сумел эту боль как-то заблокировать.

– Говорили-то они про Ал. Видно, их сильно задело, как она весь коридор разнесла.

Дейзи следит за направлением моего взгляда.

– А ты знаешь, что он ко мне неровно дышит?

– Пардон?

– Я про Айзека. Он на меня глаз положил. Это мне Линна сказала. Только делает вид, будто равнодушен.

Я подавляю улыбку. Дейзина склонность к самолюбованию потрясает, однако это сообщение – мол, он мной заинтересовался – сделано вовсе не для того, чтобы я разделила ее восторг или изумление. Это предостережение: руки прочь. Способ застолбить заявку.

– Так, так. И чего?

– Он меня типа домогается, только понимает, что руки коротки, вот и бесится, что у нас с Йоханном все так получилось.

Дейзи кокетливо взбивает себе волосы, хотя от нас до Айзека добрая сотня метров.

– Это тебе все Линна сказала?

– Ну, а кто ж еще? Да я и так вижу, что он на меня слюни пускает. Только понять не могла, чего он такое из себя корчит, зато сейчас все стало на место. Конечно, после такого гнилого детства… Так что общего у нас с ним даже больше, чем я думала. – Ее губы кривятся в удовлетворенной усмешке. – Ну что? Пойдем Ал искать?

Глава 18

– Извиняйте, девчонки, но я решила твердо. – Ал в последний раз затягивается, швыряет окурок на землю и тут же снова закуривает.

Небо как черное одеяло, пропитанное дождем; мы укрылись под одним из манговых деревьев в саду. Поодаль маяком сияет главный корпус: кухня прямо-таки брызжет электрическим светом, а вот из кабинета и зала для медитаций исходит куда более мягкий, теплый блеск свечей. Костер, разведенный на площадке для йоги, обрисовывает силуэты Айзека и Йоханна. Они сидят, тесно прижавшись плечами друг к другу, словно погружены в какой-то серьезный разговор. В саду тихо, если не считать бормотания реки, стрекота цикад и угрюмого сопения Ал.

Долго ее искать не пришлось. Она сидела с Йоханном в одной из массажных хижин, покуривая косячок, и мы, когда шли вдоль реки, услышали ее смех. Завидев нашу компанию, она тут же нахохлилась, после чего за весь ужин проронила разве что пару-другую фраз.

– Как же ты можешь уехать?! – В голосе Линны я слышу хныкающие нотки. Она сидит, закутавшись в одеяло из шерсти непальских яков, и всякий раз, когда взмахивает рукой, чтобы проиллюстрировать очередное высказывание, меня обдает запахом мокрой псины. – Мы ведь только-только поселились!

– Если тут я виновата, – говорю я, – то приношу свои самые искренние извинения. Мои слова насчет Айсис и твоего брата… В общем, ляпнула не подумав. Я совсем не хотела тебя обидеть, клянусь!

Ал небрежно взмахивает ладонью, отчего горящий кончик ее сигареты рисует танцующую завитушку.

– Ладно, Эмма, проехали.

– Я серьезно! Меня очень расстро…

– Давай больше не будем об этом говорить. – Ее немигающий взгляд не хуже сверла. – О’кей?

– Хочу напомнить, что надвигаются ливни, – цедит Дейзи, не сводя глаз с площадки. – Все слышали, что Йоханн сказал?

Ал щелкает зажигалкой, закуривая новую сигарету. Пламя на миг выхватывает изрядную ссадину на кулаке.

– Мало ли чего он болтает.

– А я-то думала, он тебе глянулся, – заявляет Дейзи довольно негодующим тоном.

– Парень вроде ничего, но это дела не меняет. Я все равно уезжаю.

Линну зябко передергивает; она закутывается в одеяло с головой.

– Из-за того, что здесь мобильники не работают? Я понимаю, это тебя сильно мучает – вдруг Симона послала эсэмэску? – но ведь мы потому-то сюда и приехали. У тебя к ней нездоровая привязанность. Ты должна взглянуть в лицо своему прошлому и только тогда сумеешь освободиться. Вот Айзек, например, счита…

– Да плевать мне, что считает твой гребаный Айзек!

Мы с Дейзи переглядываемся: Ал еще никогда не лаяла на Линну с такой яростью.

– Нет, кроме шуток. – Она распрямляется, чтобы уже не подпирать плечом древесный ствол. – Ты бы себя послушала. Всякий раз, как мы собираемся вместе, от тебя только и слышно: Айзек то, Айзек сё… Токсичные мысли, нездоровые привязанности, медитация… Ты даже изъясняться стала как он.

– И что, это плохо? – С головы Линны соскальзывает импровизированный капюшон из ячьего одеяла, когда она резко вскакивает и вытягивается во весь свой полутораметровый рост. – Айзек счастлив, Айсис тоже, Чера счастлива… Здесь все поголовно счастливы! Все, кроме нас! А почему? Ты себя спрашивала? Да потому, что у них нет нездоровых привязанностей! В отличие от некоторых!

– Ой, а меня так и подмывает нездоро́во привязаться к Айзеку, – говорит Дейзи.

Никто не смеется. Она то и дело бросает взгляд в сторону костра. Лица Айзека я не вижу, но, судя по силуэту, он сидит вполоборота, наблюдая за нами.

Ал делает затяжку, запрокидывает голову и выдыхает. Серый дым спиралью уходит в темноту.

– Хорошо, Линна, расскажи нам, как тебе помогло избавление от больного прошлого. Поведай, как удалось превратиться в счастливый солнечный лучик.

Та немедленно ощетинивается.

– Обязательно все надо опошлить?

– Ну прости, – Ал вскидывает обе ладони. – Ей-богу, совсем не хочу с тобой ссориться, но здешняя обстановка меня серьезно напрягает. Я хочу уехать. И Симона тут вовсе ни при чем.

– Подожди еще хотя бы пару деньков, – берется упрашивать Дейзи. – Из Покхары вот-вот вернется Гейб… с этой… как бишь ее… Короче, намечена славная вечеринка! Водки будет хоть залейся. Ее везут на осле. Вы слышите, на осле! Офигеть, правда?.. Хотя как они умудряются продавать путевки в свой пансионат и при этом не запасаться продуктами…

Ал мотает головой.

– Извини, мне это неинтересно. Я уж лучше как-нибудь в Покхаре поскучаю. На краю гостиничного бассейна. Шезлонг, ножки в воду, все дела…

– Да, но нас-то там не будет?

– А я потерплю. И вообще, вы скоро сами туда заявитесь. – Ал мыском шлепанца втирает окурок в землю. – Пойду-ка лучше вещи соберу, да и с богом.

– Постой! Ты что, прямо сейчас уходишь?!

– А ты думаешь, я готова провести еще одну ночь в комнате с Айсис?

– Тогда переберись в медитационный зал, – предлагает Линна. – Вряд ли они будут сильно возражать, если ты пристроишься там со своим матрасом.

Ал вновь мотает головой.

– Не-е, я все уже решила.

– А ливень? Ты в своем уме? Лазать по горам в такую непогоду!

– Во-первых, речь идет о простом спуске. А во-вторых, еще неизвестно, откуда твой Йоханн берет метеосводки. Тоже, наверное, из собственной головы.

Я приподнимаю ладонь.

– Я тебя одну не пущу. Пойдем вместе.

– Оно разговаривает! – в притворном изумлении отшатывается Дейзи, и Линна хихикает.

– Да не надо, одна справлюсь, – отмахивается Ал.

– А я хочу. И вообще, я устала быть постоянно на взводе. Для меня отпуск был бы куда приятнее, если б можно было найти таблетки. В Покхаре их наверняка продают. Дейзи же купила в Катманду валиум без рецепта.

Я бросаю на нее взгляд, ожидая привычную реакцию – ты что? а как же я? ты-де мое правое плечо, и так далее, – которая столь хорошо мне знакома по Лондону, когда я пытаюсь уйти из ночного клуба пораньше. На сей раз, однако, Дейзи лишь вздергивает брови и дарит мне кривую улыбку.

– Пожалуйста! – Линна хватает Ал за руку. – Не уезжай! Подожди несколько деньков, а? Я знаю, это все оттого, что мы мало проводим с тобой время, но мы все-все исправим! Хочешь, будем вместе чаще ходить купаться? А еще можно брать уроки местной кухни у Раджа, он сам предлагал. Я же знаю, как тебе нравится далбат.

Ал упрямо качает головой.

– Не обижайся… И не выдумывай, Линна, это вовсе не из-за тебя. Мне просто надо проветрить мозги, а тут слишком душно. К тому же… Смотри, здесь вам остается сколько, дней пять? Так вот, я дождусь вас в Покхаре, а там сядем на автобус и уедем в Читван, будем слоняться по джунглям.

– Кхм… – Линна смущенно отпускает руку подруги. – Я, кстати, как раз собиралась сказать…

– Чего?

– Ну… в общем, я не забронировала сафари…

– Как это? – Ал оглядывается на нас с Дейзи. – По плану – сначала Катманду, потом Покхара, потом Читван. Мы же так договаривались с самого начала… Девчонки, вы же деньги сдавали, верно?

Мы с Дейзи киваем, а Линна начинает переминаться с ноги на ногу и плотнее закутывается в одеяло.

– Я… я как раз хотела забронировать, а потом подумала… может, лучше подождать, посмотреть на месте, как оно обернется… – Она бросает нервный взгляд на площадку для йоги. Айзек сейчас один, рядом лишь тусклый светлячок сигареты. – В общем, мне подсказали, что отсюда это можно сделать дешевле.

– Ну и отлично. Значит, едем?

– Э-э… Я же говорю, не забронировала еще…

– Так бронируй. А вдруг на следующей неделе свободных мест не останется? – Ал машет рукой. – Ладно, неважно. Дай мне наличные и забудь: я сама все организую, когда доберусь до Покхары.

– У меня… сейчас нет денег. Надо… в банк…

– Ладно, – дергает Ал плечом. – Значит, все откладывается до возвращения в Покхару.

– Смотрите-ка, а ведь сейчас и вправду зарядит, – выставляю я руку, разглядывая небо. Даже в густых сумерках понятно, что над головой клубятся тяжелые дождевые тучи.

– Тьфу ты… – Ал сует пачку «Мальборо-лайтс» под бретельку лифчика и тяжело вздыхает. – Хорошо, отложим до завтра. Как-нибудь стерплю эту Айсис еще одну ночь… Ну, чего стоим? Пошли, говорю, пока есть шанс не промокнуть.

Она на удивление бодро припускает к дому, и я еле успеваю держаться рядом. По дороге оглядываюсь на уже опустевшую площадку для йоги. Костровая яма еще не погасла, оттуда торчит одинокое светящееся бревно, а вот Айзека нигде не видно.

– Дейзи! Линна! – прикрывая глаза от ливня, кричу я девчонкам, которые до сих пор торчат в саду и что-то обсуждают, едва не соприкасаясь головами. – Эй! Простынете же!

Они даже не глядят в мою сторону.

Глава 19

Наши дни

– Джейн! Слава богу! – Шейла заключает меня в поистине медвежьи объятия, отчего мое лицо тонет в ее внушительном декольте, затем отодвигается на расстояние вытянутой руки и критически оглядывает от макушки до пят. – И как мы себя чувствуем?

– Лучше не бывает, – заявляю я, хотя еле стою на ногах. После вчерашнего визита Ангарад я не спала всю ночь. Три раза вылезала из постели, чтобы прочесать кухню на предмет письма. Перерыла всю полочку для писем, затем шкафчики, вставала на коленки и заглядывала под сервант, после чего едва не заработала грыжу, пытаясь отодвинуть его от стены. Вывалила мусорную корзинку, вывернула все карманы, прошлась с лупой по гостиной – и ничегошеньки. Письмо пропало.

Часам к пяти вечера Уилл прислал эсэмэску, что у них в школе аврал по случаю министерской проверки и он задерживается, после чего они хором идут в местный паб отметить трудовые подвиги. Весь, можно сказать, расшаркался в цветистых извинениях, объясняя, что отвильнуть категорически не получится, зато я могу к ним присоединиться. На что я столь же категорически топнула ногой, потому как в жизни не видела ни одного его коллегу, а беседовать ни о чем с полнейшими незнакомцами… Нет уж, увольте; тем более что в последнее время мои мысли заняты кое-чем еще. А Уилл не тот человек, чтобы заявиться пьяным после дружеской пирушки, так что стало ясно, что и эту ночь мне предстоит коротать в одиночестве.

Я сделала все, что только можно, лишь бы потянуть время. До конца высидела криминальную драму, что крутили по телику, потом – документальный фильм про вольготную жизнь на соцпособиях и, наконец, стала один за другим смотреть серии о звездном крейсере «Галактика», пока не задремала прямо в кресле часам к трем утра. Очнулась в шесть с нещадно бьющимся сердцем и была жутко рада видеть, как из-за горизонта выплывает солнце.

– Какая-то ты квелая сегодня, – говорит Шейла. – Тебе надо побольше съесть того тортика, что принесла Ангарад. Она, кстати, сказала, что ты была в очень растрепанных чувствах. Слушай, у тебя точно все в порядке?

– Да честное слово, все нормально. – Я выпутываюсь из дождевика и вешаю его на крючок. Красной шерстяной куртки, что последнее время висит рядом, нигде не видно. – А что, Ангарад сегодня выходная?

– Так ведь она по субботам не работает, – напоминает Шейла. – Сегодня у тебя в напарниках Барри.

Это один из наших регулярных добровольцев. Ему шестьдесят три, он почти совсем облысевший и очень худой. Вернее, жилистый. Со стороны, да еще с учетом его уморительного валлийского акцента, и не скажешь, что он армейский старший сержант. Зато собаки это видят и во время прогулок с Барри чуть ли не маршируют в ногу. Уважают и восхищаются им в равной мере.

– У тебя, кстати, фан-клуб образовался, – добавляет тут Шейла.

– Ты про Барри?

– Э, нет! – смеется она. – Ангарад. Во время обеда прямо-таки рот не закрывала, все про тебя расспрашивала. Мол, и давно ли Джейн тут работает, и есть ли у нее бойфренд, и почему она такая скрытная, словечка про личную жизнь не вытащишь. Даже не знаю что сказать; она ужас как неровно к тебе дышит.

– Шейла!

– Да я в другом смысле! – вновь смеется она, щеголяя зазором в передних зубах. – Ангарад перед тобой как бы преклоняется. И вообще, сдается мне, она нашла себе работу по душе. Не удивлюсь, если зайдет разговор насчет профобучения и устройства на полную ставку. Ты ведь знаешь, я в людях разбираюсь. Вон, даже тебя взяла на работу!

Глаза наливаются слезами, и я поскорее смаргиваю их с ресниц. Сама себя кляну, что пришлось наврать Шейле, выдавая себя за другую. Мне во время собеседования и в голову не могло прийти, что у нас с ней будут отношения скорее как у матери с дочерью, нежели как у начальника и наемного сотрудника. Да, но могу ли я ей все рассказать? Вот так сесть на кухне и все выложить, как это было у нас с Уиллом за бутылкой вина? К тому же я открыла ему лишь половину правды, а здесь у нас совсем иная ситуация. Я в приюте лицо ответственное, облеченное доверием. Если выяснится, что я с самого начала врала, то как можно поручать мне серьезные, щепетильные вопросы, с которыми мы порой сталкиваемся? Значит, меня придется увольнять. И что мне тогда делать?

А впрочем, не исключено, что уже слишком поздно. Вчера в моем собственном доме кто-то рылся; либо Уилл, либо Ангарад. Кто-то из них стащил то письмо.

* * *

– Джейн! – доносится сквозь треск из моей рации, пока я выгуливаю Джека. – Тебя в приемной спрашивают.

Я машу Барри – тот гуляет у противоположного конца поля с Бронксом, могучим доберманом, который отличается легковозбудимым темпераментом.

– Всё, я обратно! – показываю я на ворота приюта.

Барри приставляет ладонь к уху и трясет головой.

– Назад я, назад! – кричу я, отчаянно жестикулируя. На сей раз он поднимает оба больших пальца.

– Извини, дорогуша… – наклоняюсь я к Джеку и чешу ему за ухом. Он вскидывает на меня теплый, доверчивый взгляд; пасть открыта, слюна стекает на грудь. Казалось бы, всего-то минуло несколько дней, а изменения уже налицо. Он равнодушен к Барри, да и вообще ко всем, кто здесь работает, а вот мне начинает раскрываться. Первые несколько раз, когда я хотела его погладить, Джек еще вздрагивал, зато теперь его пугают лишь резкие движения. Нет, он еще не отошел от своего прошлого – куда там! терапия только-только началась, – но психологические раны от собачьих боев начинают понемногу затягиваться, не говоря уже про раны физические. Я бы не удивилась, если бы к нам вновь пожаловали его горе-хозяева с требованием вернуть собаку, однако тех и в помине нет. Что ж, оно даже к лучшему. – Ну, пошли, – говорю я. – Познакомлю тебя с Хлоей.

* * *

– Джейн! – Хлоя бросается ко мне в объятия, едва я переступаю порог. Крохотные ручки обвивают мои бедра, детское лицо трется мне о живот.

– Сара говорит, она сегодня с шести утра на ногах, – сообщает Уилл. – И вообще, наверное, ночь не спала.

Я тяну к нему руку, чтобы прижать к себе, однако он отшагивает в сторону и просто пожимает мне локоть. Я шепчу: «Тяжелое похмелье?», но он лишь качает головой.

– Нормально все.

– А у нас в школе сегодня ярмарка, – щебечет Хлоя. – Ты придешь? Я сплела браслеты на продажу. Миссис Джеймс говорит, что я могу отдать эти деньги вашему приюту! А если ты придешь, будет очень здорово. Ну скажи, что придешь!

– Во сколько у вас все начинается?

– В два!

Моя смена заканчивается как раз в обед, так что теоретически я могла бы… Я бросаю взгляд на Уилла. Тот лишь пожимает плечами и отворачивается, взяв игрушечного кота с витрины. Аляповатая погремушка бренчит надоедливым жестяным тоном.

– Уилл?

– Как захочешь.

Он не поворачивается. Раздражающий звон не прекращается. Или наврал насчет похмелья, или у него что-то еще на уме.

– С удовольствием приду на вашу школьную ярмарку, – говорю я Хлое, – только надолго задержаться не смогу.

– Отлично! А можно теперь на котят посмотреть? – Хлоя глядит на меня снизу вверх, и в памяти всплывают крупные, доверчивые глаза Джека. – Ну пожалуйста?

– Конечно, можно.

Я выпутываюсь из ее объятий и тянусь к детской руке. Хлоя вкладывает свою ладонь в мою, затем протягивает руку Уиллу. Со стороны поглядеть, мы ничем не хуже любой счастливой семьи. Если не считать странного косого взгляда, который мне то и дело дарит Уилл.

* * *

– Ой, папа, папа! Они такие хорошенькие! А можно мне тоже завести котенка? Ну пожалуйста! – Хлоя сидит на ковре с крошечным полосатиком, который ползает в кольце ее ног, отчаянно пытаясь выбраться наружу. Мы только что закончили обзорную экскурсию и вернулись в «кошачью гостиную», где будущие хозяева могут провести побольше времени с приглянувшимся зверьком в более естественной – для человека – обстановке. У нас тут есть и диваны, и стулья, и кресла-«груши», и даже радиола. – Ну папа!

Уилл, который не переставая возится со смартфоном с момента нашего здесь появления, вскидывает глаза.

– А?

– Я про котенка! Можно мне котенка?

Он вновь опускает взгляд на свой телефон.

– Подумаем…

– Значит, можно, да?

– Сначала надо посоветоваться с мамой.

– Она согласится, я знаю, что согласится! А если нет, мы можем держать его у тебя в доме, правда? Ну папочка, ну давай возьмем котенка! Он может жить у тебя, а я буду к нему приезжать по выходным. Конечно, тебе придется за ним смотреть, но когда у меня будут каникулы, я вообще смогу гораздо чаще…

– Я же сказал: надо подумать!

Хлоя вздрагивает от внезапно резкого тона, затем сгибается над котенком и, смаргивая слезы, подхватывает его с пола, чтобы прижать к груди.

Я подаюсь к Уиллу и тихонько спрашиваю:

– Случилось чего?

Он смотрит на меня, будто первый раз видит.

– Ну… как бы да.

– Хочешь поговорить? За Хлою не волнуйся, она от этих котят никуда не отойдет. И за ней можно приглядывать через окна.

Уилл кивает.

– Хлоя, мы на минуточку выйдем в коридор. Ничего? Ты здесь поиграешь?

Та молча клюет головой.

– Хлоя. – Он слезает с дивана и, сделав пару шагов, присаживается на корточки возле дочери, кладя руку ей на плечо. – Извини, что я только что повысил на тебя голос. А как быть с котенком, мы еще разок обсудим, когда вернемся домой. Хорошо? Я понимаю, эти ребятки ужас какие симпатичные, однако дело серьезное, все надо обдумать…

– Ладно.

Хлоя не поднимает лица, но и не отстраняется, когда Уилл отводит свисающую прядь и целует ей щеку.

– Мы в коридоре, не волнуйся, – напоминает он, показывая на дверь.

* * *

– Извини, – первым делом говорит Уилл, когда за нами закрывается дверная створка и щелкает замок. – Моя бывшая своей пассивной агрессивностью доводила меня до кипения, но ты, Джейн, заслуживаешь большего. В смысле, Эмма… – спохватывается он.

Я скрещиваю руки на груди, в очередной раз готовясь к разговору в духе «дело не в тебе, а во мне». Уилл слишком совестлив, чтобы сразу взять и уйти, едва я сообщила о себе правду, особенно после моих злоключений в кладовке миссис Уилкинсон. С другой стороны, у него было время подумать. Дочь, кажется, ко мне привязалась, отсюда и все поводы для беспокойства. На его месте так поступил бы каждый.

– В общем, – он смущенно ерошит волосы, – вчера в пабе я очутился в довольно неловком положении. Мы обсуждали предстоящую свадьбу Грэма и Клер, и тут кто-то спросил, а не намерен ли я предложить тебе руку и сердце. – Уилл нетерпеливо отмахивается, когда я цепенею, втягивая воздух сквозь зубы. – Да нет же, ты дослушай. Короче, я им объясняю, мол, у нас все еще только началось, – но с этим вопросом словно шлюзы прорвало. Тут на меня посыпалось: а кто она такая? Откуда родом? Чем занимается? Давно ли сюда переехала? А где жила раньше? И так далее и тому подобное. Вот я и… – Уилл умолкает, глядя через окно на Хлою, которая увлеченно дразнит котенка бантиком на ниточке, – вот я и повторил им все, что ты сама мне рассказала. В смысле, раньше… еще до того разговора. – Он переводит взгляд на меня. – Стою, значит, и вру напропалую… Очень мне это не понравилось, Джейн. Понимаешь? Я ведь учу детей, а тут нагло вру в глаза коллегам…

– Я-то тебе, можно сказать, и не врала очень уж беспардонно. Назвалась, правда, чужим именем, а так просто кое о чем умолчала…

– Я понимаю. Понимаю, что ты хотела оставить все эти вещи за спиной, начать новую жизнь, но… Не могу отделаться от мысли: а вдруг что-то еще есть?

– Что-то еще? – У меня вибрирует мобильник в кармане.

– Положим, ты рассказала мне про «Эканта-ятру», зато о чем-то другом умолчала?

Телефон принимается обиженно пищать.

– Например?

– Например, о муже? Или детях?

– Нет.

– Криминальное прошлое?

Мобильник не унимается, и я вынуждена состроить извиняющуюся гримаску.

– Нет, нет и нет!

Уилл вновь бросает взгляд на Хлою. Молчание неприятно затягивается.

– Хорошо, – говорю я наконец. – Ты защищаешь свою дочь. И если хочешь, чтобы мы расстались… я не буду устраивать сцен.

– В том-то и дело, что не хочу. – Он опять смотрит на меня; на его лице страх пополам с недоумением. – Джейн, ты мне нравишься. Ой, извини… А можно, я пока продолжу тебя так звать? Еще не привык… к Эмме…

– Конечно, зови. Если честно, я и сама это предпочитаю.

Он робко улыбается.

– Вот и хорошо… Джейн, не укладывается в голове эта история. Подобные вещи… В общем, мне нужно время. Ты могла бы подождать, пока я как-то все обдумаю?..

– Естественно. Хочешь, я сейчас скажу Хлое, что не смогу прийти на их школьный праздник? Найду какую-нибудь отговорку – дескать, работы вдруг прибавилось.

– Нет-нет, – мотает головой Уилл. – Малышка всерьез расстроится. Давай уж сходим, а там… Возьми трубку-то, – говорит он, когда мобильник начинает пищать в четвертый раз. – Я пока скажу Хлое, что время собираться, скоро два часа.

– Ладно, – киваю я и лезу за телефоном, радуясь про себя, что есть предлог отвернуться и не показывать слезы, от которых уже вовсю щиплет глаза.

Пока Уилл открывает дверь в «кошачью гостиную» и проскальзывает внутрь, я снимаю блокировку экрана. Писк, оказывается, был вызван приложением-уведомителем: вас ждут четыре новых письма на «Фейсбуке». Но когда я к ним перепрыгиваю, то вижу, что послала их вовсе не Ал. А Дейзи. Моя мертвая подруга.

Глава 20

Пятью годами ранее

Ал не сводит глаз с потока воды, что вовсю хлещет по каменным глыбам-ступенькам.

– Тьфу ты, напасть… Как прорвало, да?

– Может, вернемся?

Она решительно мотает головой.

– Столько отмахать – и вдруг назад? Нет уж, дудки.

Прошлым вечером Ал объявила о своем желании уйти из пансионата, и мы вот уже битый час ползем вниз по склону. Дело идет ох как медленно. Йоханн не наврал про ненастье. Грунт по обеим сторонам импровизированной каменной лестницы давно превратился в грязевую кашу, деревца стоят согбенные, еле выдерживая напор. Мой хваленый патентованный плащ, который, по словам продавщицы, «жуть как защищает от самого страшного ливня», липнет не только к моим голым рукам и ногам, но и ко всему телу, потому что насквозь вымок. Отяжелевшие шорты еле держатся на бедрах, носки хоть выжимай, в ботинках давно хлюпает. Между прочим, когда мы вышли из ворот «Эканта-ятры», дождя и в помине не было. Минут десять над головой красовалось чистое небо, а потом вдруг – бац! – и хляби разверзлись. Попрощаться вышла только Дейзи, Линна же предпочла остаться внутри. Вернее, у нее в это время было дежурство по кухне, где она помогала Раджу готовить обед, но мы-то знаем, что она просто надулась. Ее попытки переубедить Ал не прекратились с возвращением в дом; после секретного перешептывания с Дейзи под манговыми деревьями она до глубокой ночи доставала Ал. И всех нас заодно, так что поспать удалось лишь часика четыре.

– О господи!

Ал оборачивается.

– Что такое?

– Да я только сейчас сообразила! Паспорта-то там остались! У Айзека в кабинете!

– Неважно. Линна с Дейзи их сами заберут.

– Думаешь?

– Конечно. Положим, у Дейзи в голове ветер гуляет, однако Линна сообразит. Она у нас педант хоть куда.

– Почему же она забыла забронировать сафари? Странно, правда? Все прочее она отлично помнила: начиная от спрея против комаров и билетов на рейсовый автобус до Покхары и заканчивая гостиничными номерами и проводником до пансионата… А про сафари, видите ли, запамятовала.

– Так и есть, – кивает Ал. – Просто забыла.

– И одежды набрала аж на три отпуска…

– Ты к чему клонишь? – Ал ладонью обтирает лицо. У нее дождь уже с ресниц капает.

– Сдается мне, она вообще не хочет возвращаться. Ты обратила внимание на ее реакцию, когда мы уходили? Чуть соплями не изошла.

– Не будь дурой, для нее это нормально.

– Серьезно? А то, какой счастливой она порхала последние дни, ты тоже не заметила?

– Человек в отпуске, вот и всё.

– Я тоже не на работе. Как и ты. И Дейзи. Но мы не скакали вприпрыжку с улыбкой клинического идиота. И не вливались в жизнь ихней коммуны, чтоб им всем пусто было. К тому же ты отлично знаешь Линну; у нее мозг по умолчанию работает в режиме «максимальный сарказм».

Ал дергает плечом.

– Эмма, по-моему, ты чересчур глубоко копаешь. Линна по своему характеру прирожденная хиппи, а «Эканта-ятра» для таких душ – истинный рай. Вот и всё.

Она лезет в карман и вытаскивает ингалятор. Пшикает разок, затем убирает флакончик обратно.

– Ты в порядке?

– Высота, наверное, сказывается. Как появились тут, астма просто замучила.

– А то, что ты выкуриваешь по пачке в день, роли не играет?

Ал показывает мне фигу.

– Не играет! И вообще, теплый дымок согревает и расширяет трахеи.

– Врачу своему расскажи, он оценит.

– Он-то курить и посоветовал, – смеется Ал, сводя все к зубоскальству. – Ладно, пошли давай.

Она делает осторожный шаг, и мутно-бурая вода с журчанием захлестывает ей кроссовку, сбегая по крутому склону. Ливень смывает листья, ветки, всяческий мусор, так что даже непонятно, куда именно следует ставить ногу, где заканчивается одна плита и начинается другая.

– Ничего, справимся… – Следует еще один опасливый шаг, затем другой. – Надо просто смотреть, куда ступа… А-а!

Нога соскальзывает, и Ал с шумом плюхается в лужу.

– Эй, ты как? – Я сначала пробую ступней плиту – не качается ли? – и лишь затем переношу на нее вес, протягивая руку. – Хватайся!

– Тьфу ты… – Ал нащупывает опору, пытается встать. – Черт! Боюсь, подвернула…

– Растяжение?

– Похоже… Вот блинство!

– Тогда не двигайся, я сейчас попробую тебя приподнять… – Осторожно придвинувшись, я чуть приседаю в коленках, просовывая руки в подмышки Ал. Вода тем временем заливает мне ботинки. – Ну, готова?

Она кивает.

– Раз… два… Три!

Я тяну что есть сил, но Ал ведь как минимум на четверть центнера тяжелее; в общем, ничего не получается, и она вновь плюхается в воду.

– Нет, – говорю, – так дело не пойдет. Давай-ка ты тоже потрудись, посильнее опирайся на здоровую ногу.

– Ладно, поняла… Тяни!

Под стоны и кряхтенье мне удается-таки оторвать Ал от земли. На какой-то миг мы обе опасно балансируем, едва не повалившись навзничь, потому что у меня поехала плита под правой ногой, но, слава богу, обошлось. С добрую минуту мы стоим молча, разглядывая склон, затем Ал издает унылый вздох.

– Ни хрена у нас не выйдет. Разве что сесть на пятую точку и в таком виде ехать до конца… Ладно, придется возвращаться и ждать нормальную погоду. Нет, как назло, скажи?

У меня сердце придавливает камнем. Антиневрозные таблетки, на пропажу которых я жаловалась, были, если честно, всего лишь отговоркой. Удрать отсюда меня заставляло кое-что еще. Несмотря на изумительные пейзажи и беззаботную жизнь, наша дружба вдруг дала трещину; недовольное ворчание, которого с такой легкостью можно избежать в Лондоне, здесь усиливалось с каждым днем. В Лондоне можно запереться дома и отключить мобильник на все выходные, а здесь? Здесь накаляющаяся атмосфера преследует тебя по пятам, обволакивает со всех сторон, продыху не дает…

– Вот уж Линна обрадуется… – бурчит Ал. В ее голосе я не слышу никакого задора. Она вообще, похоже, разочарована куда сильнее меня. Действительно: добраться до Непала, надеясь стряхнуть с себя призрак былых отношений с Симоной, и – низкий поклон Айсис! – столкнуться с реанимацией еще одного привидения из прошлого…

– Ты вот что, на меня-то посильнее обопрись, – говорю я, подхватывая ее под локоть, и разворачиваюсь назад, где нас ждет подъем по склону.

* * *

На спуск мы потратили час; на возвращение уходит в два раза дольше. К тому моменту, когда мы добираемся до ворот «Эканта-ятры», у нас зуб на зуб не попадает от холода, к тому же Ал не хватает дыхания, и она болезненно морщится с каждым шагом. Пока колотили по створкам, минула целая вечность; затем появляется Йоханн, бросает один-единственный взгляд на распухшую голень Ал, взваливает ее на плечо, будто перышко, – с рюкзаком и всеми причиндалами, – после чего бодро несет в главный корпус, а оттуда – по коридору до кухни, где Салли, Линна и Паула моют тарелки после завтрака.

При первом же взгляде на Ал у Линны расцветает на лице радостная улыбка и сразу сменяется тревогой, пока Йоханн усаживает свою ношу на табуретку.

– Что стряслось? – Она бесцеремонно отталкивает меня с дороги и садится на корточки возле Ал. Глаза красные, припухшие.

– Ногу подвернула. Черт-те что, не дорога, а грязевая ванна… – ворчит Ал, стягивая дождевик и бросая его на пол. Она заглядывает Линне в лицо, и ее лоб прорезает озабоченная складка. – Ты чего? Плакала, что ли?

– Все в порядке, все хорошо! Просто мне вдруг показалось, что я уже никогда тебя не уви… – Линна зажимает ладонью рот, будто ляпнула глупость.

– Ну, ты и нюня! Подумаешь, через четыре дня снова были бы вместе…

Ал протягивает обе руки, и Линна кидается ей в объятия, зажмурив покрасневшие глаза и потираясь подбородком о плечо. От нее исходят волны облегчения и неподдельной радости, как в аэропорту, где близкие люди встречаются после долгой разлуки, хотя, по идее, мы попрощались друг с другом буквально несколько часов тому назад.

– Ой, слушайте! – Линна отлипает от Ал; ее глаза, прикрытые очками, сочатся тревогой, когда она снизу вверх вопросительно смотрит на Йоханна. – А как же Гейб и Рут? В такую-то погоду? Как же они до нас доберутся из Покхары?

Йоханн скрещивает руки на широкой груди и слегка поджимает губы. Так, чуть-чуть.

– Гейб столько раз проделывал этот путь, что ему впору глаза завязывать. Ничего, найдет какой-нибудь обход. А вообще-то, – отворачивается он, – мне давно пора быть в огороде. Овощи надо соломой прикрыть, не то подгниют.

– Спасибо, – дарит Ал ему улыбку. – Надеюсь, пока ты меня тащил, спина не сломалась?

– Ерунда.

По-прежнему хмурый, Йоханн покидает нас, направляясь в сторону кабинета Айзека.

Салли встает с корточек, пересекает кухню, берет возле мойки полотенце и смачивает его под краном.

– Боюсь, льда у нас нет, так что придется делать просто влажные компрессы.

Ал вновь благодарит, затем улыбается Линне, которая от нее буквально не отлипает.

– Ой, я так рада, – раз за разом повторяет та, – ты даже не представляешь, до чего я по тебе скучала бы!

– Да что ты все заладила? – говорю я. – Встретились бы через пару-другую дней. А то можно подумать… – И тут я прозреваю. Есть лишь одно объяснение для столь эмоциональной реакции. – Можно подумать, ты решила не возвращаться с нами в Англию…

– Да, Эмма, – весело кивает Ал. – Ну еще бы! Нашей Линне больше не нужна ни ее квартирка, ни набитый холодильник. Теперь она хочет спать на полу и питаться одной лишь чечевицей до конца своих дней.

Ал заходится здоровым, незлобивым смехом, но я-то вижу, что на физиономии Линны мелькнула тень раздражения. Впрочем, она отмалчивается; вместо этого стаскивает с Ал кроссовки, затем поднимается с корточек.

– Сейчас заварю тебе чя, а то ты, бедная, вся замерзла, – обращается она к Ал.

– Я бы тоже не отказалась от чашечки, – говорю я. Правда, несколько громче, чем обычно. – Только не сразу, а после душа. Ладно, увидимся.

– Давай-давай, – непринужденно машет мне Ал, в то время как Линна разворачивается на каблучках, идет к полке, откуда снимает одну кружку.

– Побольше сахарку, да, Ал?

* * *

Дейзи стоит в коридоре, прислонившись к стене возле столика. Руки отчужденно сложены на груди, одета в платье до пола, к тому же на размер больше, чем следовало бы; волосы зачесаны в шиньон и даже убраны под лиловый платок.

– Привет! – говорю я, плотно закрывая за собой кухонную дверь. – А мы снова здесь! Представляешь, Ал так сильно навернулась, что нам ничего не оста…

– Даже не вздумай соваться со своими обниманиями. – Глаза Дейзи сужены, на лице еле сдерживаемая ярость. – Двигай-ка в спальню, разговор есть.

Не дожидаясь ответа, она покидает коридор, я иду следом. В спальне темно и пусто, за окном черное небо с ливневыми тучами.

– Садись, – показывает она на мой матрас, сама пристраивается на месте Ал и расправляет подол вокруг перекрещенных ног.

Я, в свою очередь, стряхиваю с плеч рюкзак, который валится на пол с мягким буханьем, затем поочередно вращаю лопатками, разминая затекшие мышцы.

– Что случилось? Ты какая-то странная.

Дейзи растягивает губы в неприятной улыбке.

– Я тут посидела, кое-что обдумала…

– Э-э, ты встала на опасную дорожку. – Я наполовину усаживаюсь, наполовину плюхаюсь на матрас и с кряхтением принимаюсь расшнуровывать свои туристские ботинки. Носки мокрые, хоть выжимай. Я их тоже стягиваю, затем роюсь в рюкзаке в поисках полотенца, геля для душа и шампуня с кондиционером.

– Ты из себя клоуна-то не строй. – У нее даже улыбки не осталось.

– Да что с тобой такое? Я думала, ты нам так обрадуешься…

– С чего вдруг?

– Господи, Дейзи! – Я перестаю возиться с флаконами и пузырьками; теперь она полностью завладела моим вниманием. – Объясни ты толком! Что такого мы натворили, а? Или только я виновата? Давай уже, выкладывай.

– Что, нравится за чужой спиной сплетни разводить?

– ?!.

– Не надо прикидываться невинной овечкой, это тебе не идет. Насколько мне известно, ты с Ал всласть наперемывала мне косточки: Дейзи, мол, и такая, и сякая…

– Это кто тебе такое сказал?

– А неважно кто. Нашлись добрые люди, не волнуйся.

– Типа Линны, да? – Перед глазами встала четкая картинка, как они шепчутся под деревьями прошлым вечером.

– Я уже тебе сказала: не волнуйся. Главное, у меня есть настоящие друзья.

– Да ради бога. Не хочешь говорить, и не надо. Только никаких косточек мы тебе не перемывали.

– Серьезно? А я вот слышала, как ты с пеной у рта орала, дескать, «Дейзи у меня мужиков отбивает»… – Она запрокидывает голову и хохочет. – Я, видите ли, с ней соревнуюсь!.. Ты соображаешь, что несешь?

– Так это вообще не мои слова. Это Ал так сказала.

– Допустим. – Дейзи всем корпусом подается ко мне. – Зато ты не можешь отрицать, что назвала меня дикаркой.

– Я всего лишь сказала, мол, это дико, что ты как бы охотишься на мужиков, которые меня заинтересовали. Например, Эллиот, тот самый, которого ты из такси пнула, рассказал мне, как ты на него вешалась, пока я ходила в сортир. А еще был случай с тем парнем, с которым я познакомилась в «Хевенли». Я собственными глазами видела, как ты с ним на полу резвилась!

– Господи боже, Эмма! – Усмехаясь, она трясет головой. – Опять этот твой Эллиот. Что ты его так и норовишь между нами вбить клином? Что в нем такого особенного?

– Дело как раз не в нем. А в тебе.

– Нет уж, Эмма, все ровно наоборот. – Она тычет мне в бицепс указательным пальцем. – Все дело в тебе и в том факте, что ты решила променять меня на первого встречного мужика. Это меня-то, которая была тебе верной подругой на протяжении семи лет!

Я тру занывшую руку.

– Во-первых, я никого не промениваю, а во-вторых, он тут вовсе ни при чем. Наш с Ал разговор был не о нем. Я просто пыталась ей объяснить, до чего меня достала твоя вечная манера все мерить мужиками. Мы даже в паб не можем сходить, чтобы ты не начала кому-то глазки строить. Спокойно посидеть в кафе? Так нет же, ты весь обед будешь обсуждать, что сказал или сделал такой-то тип, который тебе вдруг глянулся. А на клубных тусовках хоть вообще не появляйся! Если Дейзи не закадрит какого-то мужика, то либо напьется, либо устроит ссору.

– Вранье!

– Ой ли? А помнишь, как мы Ал из «Мэлис» вытаскивали? Что у тебя с их охранником вышло, а?

– Так это чтобы он Ал не вытурил из клуба!

– Да мы уже сами на выходе были!.. Ну а сейчас? Оказавшись на краю света, в разгар самого невероятного отпуска в жизни Дейзи берет и ставит себе задачу: во что бы то ни стало оприходовать Айзека. – Я скопом сваливаю флаконы в полотенце и сердито встаю. – Все, не могу больше выносить этот дурацкий разговор. И вообще мне нужно в душ.

– Нет уж, – хватает она меня за руку. – Мы еще не закончили.

Я стряхиваю ее пальцы.

– А вот и закончили!

– Ну и катись тогда! Вместе со своей дружбой! Нужна ты мне больно!

– Как-как?.. – медленно разворачиваюсь я к ней.

– Вы когда с Ал ушли, мы с Йоханном и Линной посидели, поговорили; так вот они считают, что у нас с тобой противоестественная привязанность!

– Это что… за бред такой, а?

– И вовсе не бред. Мы с тобой, можно сказать, жили друг у друга в кармане годами, и за это время накопилась масса негатива. – Дейзи показывает на матрас, где я только что сидела. – Что и подтвердил этот разговор.

Мелодраматизм всей ситуации до того смехотворен, что я не могу сдержать улыбку.

– Значит, вдрызг разругались, да? Прощай навеки?

Дейзи дергает плечиком.

– Наверное, надо просто поменьше проводить время вместе.

– Из-за одной-единственной ссоры?

– Нет, из-за того, что мы слишком друг от друга зависим. Линна пересказала мне, о чем говорил Айзек на семинарах: наши привязанности к людям и вещам приводят к стрессу, беспокойству, зависти и горечи; если от всего этого избавиться, то гораздо легче обрести счастье.

– И теперь ты считаешь, что, покончив с нашей дружбой, мы хором осчастливимся?

Она вновь пожимает плечами и впервые за весь разговор отводит глаза. Даже не знаю: то ли мне расплакаться, то ли засветить ей в голову флаконом из-под шампуня.

– Эй! – В спальню врывается Линна и кидается Дейзи на шею. Заливаясь смехом, валит ее на матрас, и я облегченно перевожу дух: наконец-то этот неприятный разговор закончился. – Дорогу инвалидам! – восклицает Линна, когда в двери появляется Ал с перебинтованной ногой. – А давайте в карты перекинемся! Все равно делать нечего, на дворе до сих пор жуткий ливень… Как насчет «дурака»? – Она косится в мою сторону и расплывается в широченной, крокодильей улыбке. – Что скажешь, Эмма?

– А-а, теперь ты из Эммы хочешь сделать дурочку? – интересуется Ал, с трудом опускаясь на матрас рядом со мной и хитро подмигивая.

– Тут и делать ничего не надо, – говорит Дейзи и щелкает Ал по носу. – Она сроду такая.

Ал с Линной заходятся весельем, и меня словно переносит в тот первый вечер в Покхаре, когда, усевшись вокруг костра, они хором потешались на мой счет. Да только сейчас в ремарках Дейзи и следа не найти от добродушного подтрунивания, а в глазах уже не пляшут лукавые огоньки. Она даже не косится в мою сторону, чтобы проверить, смеюсь ли с ними вместе. Меня будто вычеркнули.

Глава 21

В обычной ситуации я бы сочла забавным, что у Дейзи никак не получается плавно перейти из «кобры» в «собаку» и обратно – вся пунцовая, тяжело сопя, она раз за разом терпит поражение, – однако я слишком увлечена наблюдением за Линной, чтобы веселиться. Вот у той, напротив, дела идут отменно: предельно сосредоточенная, она, будто заправский йог, перекладывает свои худые бледные конечности из одной асаны в другую. После вчерашней размолвки мы с Дейзи обменялись едва ли парой фраз – и это дико мешает жить, коль скоро мы вынуждены безвылазно сидеть в четырех стенах из-за ливня и вывихнутой лодыжки Ал. В «дурака» с ними я так и не села играть, а просто устроилась с книжкой, стараясь не слушать, как Ал с Дейзи обвиняют друг друга в жульничестве, порой швыряясь картами. Остаток дня провела, неприкаянно слоняясь по комплексу. Из-за непогоды народ сгрудился внутри, болтая в медитационном зале или пытаясь бренчать на музыкальных инструментах, кто-то просто спал, кто-то читал или торчал на кухне, помогая готовить обед и ужин. Нашлись и более закаленные личности: набросив штормовки, они отправились на хоздвор, где возились с животными или в огороде. Я посидела было с Ал, Линной и Дейзи в медитационном зале, но Дейзи меня в упор не видела, а Линна вела себя так, будто ничего не случилось; в общем, когда это стало действовать на нервы, я тоже пошла на кухню, где по просьбе Раджа занялась чисткой картошки. Он более-менее поддерживал пустую болтовню, однако ощущение какой-то утраты, неполноты отравило весь день. К вечеру вообще стало казаться, что я в жизни не чувствовала себя более одинокой и всеми покинутой.

Наутро, когда мы проснулись и увидели ясное небо, облегчение можно было рукой пощупать. Грунт до сих пор мокрый, так что про очередную попытку сойти с горы думать рановато; зато дворик быстро высох, и Айсис объявила, что занятия йогой возобновляются.

– А теперь снова ложимся на коврик и принимаем позу мертвого тела, – слышу я от нее. – Проведем небольшой медитационный инструктаж.

Все как один подчиняются, ворочаясь на плитах; все, кроме Фрэнка, который перехватывает мой взгляд. Он буквально пялится на меня – не улыбаясь, не кивая, – пока я не вынуждена отвернуться. Линна это замечает и ехидно усмехается. При всей ее нарочитой веселости и надоедливых попытках занять нас играми в карты или шарады, образовавшаяся между мной и Дейзи трещина ей как бальзам на душу. В любых социальных группах, даже самых крошечных, как у нашей четверки, всегда присутствует неофициальная иерархия, и я практически на сто процентов уверена: Линна знает, что ее место где-то сбоку. Ей мало того, что Ал числится в ее лучших подругах. Нет, ей хочется того же и с Дейзи. Паразитировать на двух носорогах куда выгодней, чем на одном, и особенно приятно, когда тебе удается спугнуть птичку-конкурентку. Единственный человек, который по-настоящему ко мне дружелюбен, – это Ал, но мне со вчерашнего дня, а точнее, после нашего неудавшегося побега в Покхару, так и не удается пообщаться с ней наедине.

Я миную йогическое сборище и пристраиваюсь на ступеньках, что ведут в плодовый сад, стараясь не слушать, чего там внушает Айсис.

В дверях главного корпуса появляется Ал, которая, как я знаю, последние полчаса торчала на кухне, где Салли проверяла ей лодыжку. Заметив меня, она приветственно вскидывает ладонь и, кое-как доковыляв, присаживается рядом.

– Ну, Эмма, опять грустим?

– Ты заметила, что Дейзи перестала со мной разговаривать?

– Скажем так: я заметила, что вчера между вами прошмыгнула черная кошка, но это ерунда, все перемелется. Что хоть случилось-то? – Она лезет за вырез своей футболки и выуживает пачку «Мальборо», которую вечно держит под бретелькой лифчика. Закуривает, протягивает пачку мне, и, хотя я обычно курю, только когда выпью, я тоже вытаскиваю сигарету. Дым щекочет заднюю стенку глотки и, как ни странно, успокаивает.

Я с силой выдыхаю и говорю:

– Кто-то передал ей, о чем мы с тобой болтали. Помнишь, еще перед выходом? Я рассказывала тебе про Эллиота и одного парня.

– Мать честная, – крутит головой Ал. – Это не я, ты не думай.

– Да знаю. Нас подслушали.

– И Дейзи, стало быть, разозлилась?

– Ага. На меня. Хочет теперь… гм… «поменьше проводить время вместе». – Я пальцами ставлю кавычки в воздухе. – Пока мы с тобой хлюпали по жиже, у нее, видишь ли, состоялась душеспасительная беседа с Йоханном и Линной. Они ей доходчиво объяснили всю суть наших с ней нездоровых привязанностей друг к другу. Хватит, говорят, быть друзьями – и ты станешь счастлива.

– Да неужели? – У Ал вытягивается лицо. – Нет, я вижу, что Линну всерьез переклинило на этой хипповской зауми, но когда мы давеча курили с Йоханном, он мне показался вполне нормальным. Может, они это ляпнули, лишь бы ее успокоить? Ты же знаешь, ей иногда какая-то вожжа попадает под гузку… Обожди пару деньков, все образуется.

– Ал, если честно, я просто хочу домой. Мне это место уже вот где. Вчера был не день, а кошмар. Мне будто воздуха не хватало.

– Ох, понимаю… Короче, слушай сюда. Я расспрошу Йоханна насчет прогноза погоды, когда можно будет еще разок попытаться. Линна, к примеру, уверяет, что наступил сезон муссонов, теперь каждую ночь будет лить как из ведра. И это, кстати, очень странно: столько времени угрохать за ноутбуком, собирая информацию о Непале перед поездкой, и не заметить, что на носу дождливый се…

Она внезапно умолкает, потому что возле нас возникает худая бородатая личность. Фрэнк без приглашения усаживается рядом; мало того, по собственному почину угощается сигареткой из пачки Ал.

– Вот что, барышни, – говорит он из угла рта, прикуривая от зажигалки. – Извините за вторжение, но Айзек зовет всех в медитационный зал. Срочное собрание. Кое-кто умер.

* * *

В зале колышется горячее людское море. Народ занял все свободные места, сидит скученно, бок о бок, вытянув шеи в сторону алтаря, где с закрытыми глазами стоит Айзек. Дейзи устроилась у правой стены, втиснувшись между Йоханном и Раджем. Когда мы входим в комнату, держась позади йогов-дилетантов, ее замечает и Линна. Она машет рукой и лезет к Дейзи, переступая через перекрещенные ноги сидящих. Ал двигается было за ней, но на полпути замирает и оборачивается ко мне. С ее лица сползает улыбка; она не знает, продолжать ли идти за Линной или остаться со мной. Тем временем в зал вливаются все новые люди, наконец перекрывая проход между нами. Тогда Ал идет дальше, а я опускаюсь, где и стояла, попутно задев плечом Минку, одну из давешних шведок. Состроив извиняющуюся гримаску, наконец усаживаюсь и, обняв себя за колени, стараюсь сделаться совсем крошечной и незаметной.

Атмосфера набухла ожиданием. Никто не разговаривает, и всякий раз, когда под кем-то скрипит доска, народ принимается вопросительно озираться по сторонам.

У ног Айзека сидит парень, которого я раньше не видела. Крупный, если не сказать грузный; с бритой головой и бородищей, в майке «ЭйСи-ДиСи» и обрезанных по щиколотку камуфляжных штанах. Я бы не дала ему больше двадцати двух, но он обводит нас взглядом, который скорее принадлежит человеку раза в два старше.

– Всем здравствуйте. – Голос Айзека застигает меня врасплох. – Спасибо, что сразу пришли. Как видите, Гейб вернулся. – Он показывает на парня.

Кое-кто кричит «привет», машет руками, однако Айзек, качая головой, заставляет всех умолкнуть.

– К сожалению, у меня плохие новости. Просто чудовищные… – Последние слова он произносит надтреснутым голосом и зажмуривается. А когда вновь открывает глаза, по его щекам бегут слезы. Айзек не пытается их стереть, и озадаченный людской гул заполняет все помещение. – Группа каких-то отморозков ограбила наших друзей по пути сюда, а Рут толкнули так, что бедная девушка упала и ударилась головой о камень. Они убежали, прихватив с собой ослика с провизией, и Гейб на себе нес Рут, пытаясь в дороге хоть чем-то помочь, но… Она умерла у него на руках.

Коллективный «ох», а сразу после него какофония голосов. Салли, сидящая возле Раджа, с рыданиями бросается тому на грудь. Единственный, кто никак не реагирует, – это Гейб. Он просто сидит, уронив голову и сложив ладони на коленях.

Айзек вскидывает обе руки; выкрики и плач затихают до глухого ропота.

– В среду, в десять часов вечера, на берегу реки состоится прощание. А сегодня в три часа пополудни там начнется сбор дров для погребального костра, так что нам нужны добровольцы.

– Вы собираетесь ее кремировать? – Слова сами собой вылетают у меня изо рта. – Здесь?

Айзек кивает.

– Даже не поставив в известность ее семью?

– Эмма, мы и есть ее семья.

– Вы знаете, кого я имею в виду. Ближайших родственников. Родителей, братьев, сестер.

– Мы ей и братья, и сестры, – доносится из угла голос Айсис.

– Она бы сама так захотела, – подхватывает еще кто-то.

Теперь то там, то здесь звучат новые возгласы: «Она любила нашу коммуну», «Всю себя посвятила «Эканте», «Здесь ее настоящая родина». Я вдруг испытываю приступ удушья, как если бы из комнаты высосали кислород. Я смотрю на Дейзи, но та отворачивается; Ал тоже не хочет встречаться со мной взглядом. Скорчилась, уткнулась лицом в поджатые к груди колени. У Ал нет иммунитета против разговоров о мертвых, будь то Томми или кто-то еще. Как-то раз, когда мы сидели в пабе и Дейзи поинтересовалась, какую музыку кто из нас хотел бы на собственные похороны, Ал чуть ли не в истерике выскочила на улицу.

– Так что же получается? – говорю я. – Вы ее просто-напросто кремируете, даже ничего не сообщив родственникам? И непальской полиции тоже? Вы считаете, это нормально?

Айзек дарит мне долгий сочувствующий взгляд – дескать, «куда уж тебе понять…».

– Ну хорошо, Эмма, каким конкретно образом ты предлагаешь это проделать? У нас нет ни Интернета, ни телефона, ни даже почтового ящика. Предположим, мы рискнем спуститься в Покхару, невзирая на опасность очередного ограбления, – и что дальше? Ведь у нас нет никакой информации о ее родителях. Я даже не могу сказать наверняка, как ее фамилия.

У меня перед глазами тут же встает картинка: мы с полнейшей готовностью отдаем свои паспорта в самый первый день.

– Да, но ведь паспорт остался? И если отнести его в британское консульство, я уверена, что по своим каналам они выйдут на ее родителей.

Темноволосый мужчина, что сидит передо мной, оборачивается и раздраженно шипит: «Да сядь уже, хватит позориться!», однако Айзек останавливает его взмахом руки.

– Эмма новенькая. Она не понимает.

Мужчина напоследок меряет меня уничижительным взглядом, затем дергает плечом и отворачивается.

– После детоксикации Рут сожгла свой паспорт, – поясняет Айзек. – Так поступают все, кто принял решение расстаться со своим прошлым и стать частью нашей коммуны. Она сама сочла это нужным. Да, я понимаю, тебе это кажется странным, ведь ты привыкла к другому порядку вещей. Если хочешь, я позднее мог бы все объяснить подробнее.

Чего мне хочется, так это узнать, что конкретно он подразумевает под «детоксикацией», но мысль о том, что народ, чего доброго, вновь меня зашикает, останавливает мой язычок. Все и так уже волком смотрят, хотят, чтобы я заткнулась и знала свое место. Воздух опять какой-то клейкий из-за курений, не дает нормально вздохнуть, вязнет в гортани, липнет к губам; в комнате жарко и душно. Я оглядываюсь за плечо. Какого дьявола они закрыли дверь? Фрэнк перехватывает мой взгляд и хмурится.

– Ну так как? – спрашивает Айзек. – Побеседуем потом?

– Ладно, – киваю я, не поднимая на него глаз. – Можно…

Да я сейчас на что угодно соглашусь, лишь бы на меня перестали пялиться.

– Вот и отлично! – Айзек хлопает в ладоши и расплывается в улыбке, разряжая атмосферу. – Есть еще одна вещь, которую надо обсудить, и это вопрос безопасности. Раньше мы с этой проблемой не сталкивались, но сейчас необходимо принять меры предосторожности. В конце концов, мы понятия не имеем, что это за люди и насколько они опасны. Предлагаю организовать ночные дежурства, хотя бы на несколько недель. Йоханн, я ставлю тебя в пару с Эммой, а тебя, Айсис, – с Дейзи. Чера, твои дежурства будут с Фрэнком, а тебя, Радж…

Я перестаю слушать и опускаюсь на пол. Фрэнк протягивает руку, подхватывая меня под локоть.

– Жаль, что мы в разных парах. – Он наклоняется до того близко, что его губы чуть ли не облизывают мне ухо. Дыхание горячее и пряное от запаха кумина и кардамона. – Мне бы очень-очень хотелось побеседовать с тобой наедине.

– Извините, – заставляю я себя взгромоздиться на ноги. – Кажется, меня сейчас вырвет.

* * *

На полу кладовки холодно. Меня уже дважды вывернуло наизнанку в пустой контейнер из-под маргарина, который я нашла в углу. Лежу сейчас на досках, прижимаясь разгоряченной щекой к прохладной древесине. Через дверную щель слышится шарканье множества ног и неразборчивое бормотание голосов, пока народ вытекает из медитационного зала.

Со стороны кухни доносится какой-то новый звук, и я торопливо вжимаюсь спиной в стенку, укрываясь между мешками с рисом и мукой. Различаю приближающиеся голоса: один мужской, другой женский.

– Ты уверен? Не хватало еще…

– Да не волнуйся ты, нет тут никого.

– Все равно… погоди, я дверь запру…

Щелканье замка, затем чьи-то шаги по кафельному полу кухни. С каждой секундой все громче и громче. Я сворачиваюсь в тугой клубок, прикрывая голову; глупо, конечно: кладовка вся насквозь просматривается, только загляни. Дверь лязгает на петлях, как если бы кто-то терся об нее спиной, однако открывать ее никто не открывает, слышно лишь сопение да звуки мокрых, торопливых поцелуев.

Так продолжается несколько минут, после чего все неожиданно стихает.

– Вот я и говорю: Гейб не привез никакой еды. Вообще. Даже горсточки риса. – Ага, это голос Раджа. – И как мне теперь быть? У нас чечевица на исходе, а я тоже не волшебник, из воздуха ее добывать не умею. Даже если ввести нормирование, запасов хватит только на неделю, а дальше что?

Женщина сочувственно хмыкает.

– Чего я не пойму, – продолжает Радж, – так это зачем надо было посылать еще и Рут, когда Гейб отлично справлялся сам. Даже маоисты его не трогали: он от них всегда откупался продуктами.

– А вдруг это были не маоисты?

– Тогда кто?

– Понятия не имею… Ой, не надо уже, а?

– Ты чего?

– Радж, ведь она была мне лучшей подругой, понимаешь? Да, последнее время мы почти не общались, но… представить себе, что я больше никогда не смогу перекинуться с ней словечком, извиниться…

– А за что извиняться-то? Ты советовала ей утихомириться? Говорила. Предупреждала? Предупреждала. А она? Всякий раз, как зайду в главный корпус, обязательно хнычет, вечно жалуется… Только постояльцев распугивает. Ты совершенно правильно сделала, что перестала с ней водиться. Не ровен час, не одну ее вызвали бы к Айзеку…

Радж переходит на шепот, и я плотнее вжимаю ухо в перегородку.

– Ну-ну, не надо, не плачь… – Я мысленно представляю, как он прижимает Салли к своей широченной груди. – Мы тут в безопасности, а насчет питания я что-нибудь придумаю. Во-первых, у нас есть и огород, и плодовый сад, а еще целый курятник, да и козы вон какие жирненькие ходят… Все будет хорошо.

Они вновь затихают, и я осторожно расправляю затекшие ноги. В мышцах тут же начинают копошиться бесчисленные иголки; я вынуждена пошевелить ступнями, чтобы побыстрее разогнать кровь, и случайно задеваю какую-то бочку, откуда валится консервная банка с бобами. Я неловко выбрасываю руку, едва успев подхватить, но через миг банка все же выскальзывает у меня из пальцев и глухо брякается на пол. Возня за дверью тут же затихает.

– Ты слышал? Что это?!

Раджеш издает негромкий, басистый смешок.

– Извини, это у меня в животе урчит.

– Да нет же, мне показалось, будто…

– Брось. Пошли лучше у речки посидим. Рецепт доктора Раджеша.

– Но…

– Салли, прекрати! Пошли, говорю.

Если она и продолжила протестовать, я этого уже не услышала за шлепаньем резиновых подошв, но вскоре затих и этот звук.

Глава 22

Наши дни

– Джейн, ты еще там? – доносится через туалетную дверь просящий голосок Хлои.

– Да-да, сейчас выйду.

Я сижу на детском унитазике в санузле начальной школы, что расположена на Рингвальд-стрит, не выпуская из рук мобильник. Не успела я толком прочитать уведомления о Дейзиных письмах, как из «кошачьей гостиной» выбежала Хлоя и сунула мне в руки по котенку, а когда я вернула их обратно в клетку, потянула за собой к отцовской машине, требуя, чтобы я обязательно уселась с ней на заднем сиденье. Я попробовала было возразить: ведь придется оставить велосипед, но тут подключился Уилл, предложив подбросить обратно до конторы, когда закончится ярмарка.

– Ну Джейн! Я уже почти все браслетики продала, а ты ничего не увидела!

– Иду-иду…

У меня перехватывает горло, когда наконец распахивается «Фейсбук мессенджер».

Да, это Дейзи.

Маленькое лицо сердечком в обрамлении белокурой гривы, голова слегка запрокинута; в руке бокал то ли шампанского, то ли игристого. В общей сложности четыре сообщения. Я открываю их одно за другим.

«Эмма, помоги!»

Щелк.

«Мне холодно».

Щелк.

«Ты так и не вернулась за мной».

Щелк. Пока читаю последнее сообщение, руки ходят ходуном.

«Никогда не хотела умереть в одиночку».

Стены кружатся, и желудок сводит мучительным спазмом.

– Джейн! – кричит Хлоя. – Что с тобой? Тебе плохо? Позвать папу?

* * *

Хлоя тащит меня по узеньким школьным коридорам. Я сама чувствую, до чего ледяная и мокрая у меня рука. Стены чуть ли не дрожат от смеха, болтовни и визга. На краю поля зрения неясными призраками шмыгают взбудораженные дети, преследуемые задерганными родителями. Щеки горят, хоть я и наплескала в лицо воды; с языка не слезает противная горечь холодной рвоты.

– А вон папа! Вон папа!

Мы продираемся сквозь кишащую толпу при входе, и я жадно глотаю чистый, свежий воздух.

– Папа! – Хлоя вовсю машет ручонкой, увлекая за собой через игровую площадку. – Папа! Джейн плохо! Ой, и мама здесь! Мама!

Я силюсь вытащить руку из детских пальцев, но поздно. Высокая, стройная женщина в красной миди, стильных черных сапогах и черном кожаном жакете оборачивается на голос дочери, вскидывает ладонь – и застывает. Она оглядывает меня с ног до головы, и я машинально одергиваю футболку, вдруг отчетливо понимая, что заявилась на школьный праздник в рабочей одежде.

– Ах ты моя сладкая! – Сара приседает на корточки, раскрывая объятия, и с прищуром смотрит на меня снизу вверх, когда Хлоя выдергивает руку и бежит к матери. – А вы, я так понимаю, и есть та самая Джейн? Наслышана, наслышана…

Стоящий возле нее Уилл неловко переминается с ноги на ногу.

– Джейн совсем разболелась! – сообщает Хлоя, выпутываясь из материнских объятий. – Я слышала, как она стонала в туалете!

– Хлоя, ты ставишь Джейн в неловкое положение. – Сара шлет мне извиняющийся взгляд. – Вы в порядке?

– Да-да, я просто… – Я прижимаю руку к животу. – Наверное, что-то не то съела.

– Ты совсем бледная. – Уилл лезет в карман и достает кошелек. – На-ка, – протягивает он Хлое пятифунтовую банкноту. – Купи Джейн бутылочку воды.

– Ладно! – Девочка хватает деньги и вприпрыжку бежит через игровую площадку к буфетному столику, где толпится ребятня.

– Мои извинения, – выставляет Сара руку. – Уилл вечно забывает правила приличия, так что я позволю себе самой представиться. Итак, я Сара.

Я пожимаю ей руку. У нее на удивление крепкая ладонь.

– Джейн.

– Хлоя мне все уши про вас прожужжала. Прошлой ночью даже заснуть не могла, так ей хотелось побывать у вас в приюте.

– Да, Уилл упоминал об этом.

Сара бросает на него взгляд и раздвигает уголки губ в натянутой улыбке.

– Разумеется. Что ж… – она вновь оглядывает меня с макушки до пят, – вам сейчас на работу возвращаться?

– Да нет, на сегодня все закончила.

– И часто доводится работать по субботам?

– Бывает. Все зависит от графика дежурств.

– Понимаю, понимаю.

– Просто Сара – начальник отдела кадров, – вмешивается Уилл. Чересчур, пожалуй, громким голосом. – В местном отделении «Бритиш телеком».

Я мысленно чешу в затылке, что бы такое на это ответить, но в голову лезет одно лишь «угу». А все из-за того, что мое внимание приковано к мобильнику, что лежит в кармане: вдруг он вот-вот завибрирует? Меня одновременно снедают и страх, и мучительное, нетерпеливое ожидание.

– Да, моя работа не позволяет расслабляться, – говорит Сара и коротко смеется. В следующую секунду на нас троих накатывает оглушающее молчание.

– Кхм… Похоже, Хлое сейчас придется орудовать локтями, чтобы пробраться за водой, – замечает Уилл, и мы хором оборачиваемся в сторону буфета.

– Пожалуй, мне пора, – говорю я ровно в тот миг, когда Сара бросает взгляд на свои часики.

– Да, и мне тоже. Надо купить парочку билетов школьной лотереи, я ведь обещала… Уилл, когда Хлоя вернется, пожалуйста, передай ей, где меня найти. – Дождавшись его кивка, она переводит взгляд на меня. – Приятно было познакомиться. Желаю вам скорейшего выздоровления.

– Спасибо.

В животе понемногу развязывается узел, пока я гляжу ей вслед; Сара идет через площадку уверенно, вскинув голову, помахивая другим родителям.

– Извини, – говорит Уилл, дождавшись, когда она отойдет на достаточное расстояние. – Я сам не знал, что она тут будет.

Он стоит не так уж далеко, на расстоянии вытянутой руки, однако мне кажется, что между нами пролегла пропасть. Такое впечатление, мы оба опутаны какими-то невидимыми коконами из силовых полей: стоит одному сделать шаг ближе, как другого тут же отбросит назад. Меня подмывает сказать, что мне понравился «Звездный крейсер», когда я прошлой ночью заставила себя смотреть этот сериал, но это прозвучало бы слишком… не знаю, интимно, что ли. Подобные разговоры были у нас еще до того, как он принял решение отойти, так сказать, в сторонку.

– А, вот и она! – От облегчения у него обмякают плечи, когда из стайки школьников возле буфета вырывается Хлоя с победно вскинутой пластиковой бутылкой.

– Я ее раздобыла! – кричит девочка еще на бегу, а добравшись, гордо передает мне воду. – Извините, что так долго, возле столика одна тетенька стала меня расспрашивать про Джейн. – Хлоя разжимает кулачок, протягивая Уиллу горстку монет. – Папа, вот твоя сдача!

– Какая-то женщина мной интересовалась? – переспрашиваю я, невольно вскидывая руку к горлу.

– Ну да. Она даже говорит: «А как твой папа ее зовет: Джейн или Эмма?» – Хлоя переводит взгляд с меня на отца и обратно, ловя реакцию. – Я ей и сказала: фу, какой глупый вопрос, потому что все знают, что тебя зовут Джейн!

– Хлоя. – Я стараюсь, чтобы голос у меня звучал ровно; рука сама собой соскальзывает в карман, хватая мобильник. – А эта тетя что-нибудь еще спрашивала?

Девочка мотает головой.

– Вроде бы хотела, но тут Коннор из четвертого класса полез без очереди, а Джейк Эдвардс ему и говорит, отойди или сейчас леща схлопочешь, а Коннор такой нахальный, он все равно…

Мы с Уиллом переглядываемся, пока Хлоя взахлеб пересказывает хронологию несостоявшейся потасовки. Наконец, слегка покачивая головой, он отводит взгляд.

– Ну а как она выглядела, эта тетя? – говорю я, когда Хлоя вынуждена остановиться, чтобы перевести дух.

– Обычная тетенька, – пожимает ребенок плечами. – В синей шляпке.

Глава 23

Пятью годами ранее

– Это как пить дать противозаконно.

Мы стоим на берегу реки; неподалеку от нас высится едва различимый штабель из бревен и поленьев, потому что единственным источником света служат лишь небольшие костры, устроенные в мягком, заиленном грунте. С момента объявления о гибели Рут пошел второй день.

Ал держится рядом со мной; Линна и Дейзи стоят по другую сторону от нее и беззвучно плачут, то и дело расцепляя руки, чтобы смахнуть слезы, которые не перестают катиться у них по щекам. Если честно, столь великая скорбь вызывает у меня некоторое недоумение: они ведь эту Рут и в глаза-то не видели, а страдают, будто потеряли близкую родственницу.

– По-хорошему, надо бы сходить в британское консульство, – отвечает мне Ал, только шепотом, чтобы не услышали члены коммуны. – И обратиться к прессе. Пусть все узнают, что тут творится.

– Сначала еще до Покхары добраться надо.

– Если верить Йоханну, мы тут застряли минимум на месяц. Я в толк взять не могу, как так вышло, что Линна притащила нас ровнехонько к началу сезона муссонов. О чем она вообще думала?

«Как бы половчее именно это и обтяпать», – проносится у меня в голове, но я молчу. Ал уже высмеяла мои предположения, что Линна по доброй воле готова здесь остаться, не говоря уже о коварном замысле устроить ловушку и нам троим.

– В общем, – дергает плечом Ал, – непохоже, чтобы Дейзи с Линной уже собирали вещички.

Дейзи ни словом не перемолвилась со мной после той перепалки в женской спальне. Напротив, будто приклеилась к Линне, ходит с ней на все медитации, болтологические сборища и занятия йогой. В столовой пристраивается либо рядом с Линной, либо в компании общинников. А я вот сижу сама по себе. Ал иногда подсаживается ко мне, иногда к Дейзи. Дипломат, что и говорить. Только все равно обидно.

– Меня от этого тошнит, – кивает Ал в сторону погребального костра. – Местные людишки будто на другой планете живут.

Позавчера ее трясло от гнева, когда я, незаметно удрав из кладовки, наткнулась на нее в плодовом саду. Она сидела под ореховым деревом, насасывая костяшки пальцев. На коре я заметила следы крови. Пару минут мы обе молчали, затем Ал подскочила и пару раз ударила кулаками по земле.

– И эти сволочи называют себя ее семьей!

Я знаю, кого она имеет в виду.

– Как же мне хочется набить ему рожу… – По скулам Ал катаются желваки. – Так бы и врезала по этой поганой, наглой, самодовольной харе!.. Нет, такая пропасть народу – и все как воды рот набрали. Да что с ними такое?!

Она расплакалась – молча, обхватив руками голову, сидя на голой земле. Я пристроилась рядом, тихонько поглаживая ее по спине, пока не прекратились всхлипы и она не полезла за своими сигаретами.

Это был последний раз, когда нам удалось пообщаться с глазу на глаз. Не прошло и минуты, как заявились Айсис с Черой: дескать, им нужна наша помощь в курятнике. С того момента нас уже не оставляли наедине. Даже сейчас – пусть они и стоят поодаль – я чувствую на себе их цепкие взгляды. Такое впечатление, что они догадываются о наших планах.

– Прошу тишины. Церемония прощания начинается. – Голос Айзека звонко разносится над садом. Он идет по дворику в сопровождении Йоханна и Гейба, каждый из которых в правой руке держит по факелу, а в левой на цепи покачивается по чашке с курящимися благовониями. Пламя подсвечивает им лица, заливая тенями глаза и впадины под скулами. За этой троицей тянется шлейф дыма, в котором движется еще одна группа, на сей раз из шести мужчин; на плечах они несут тело, завернутое в простыню. Я вижу посеревшую, восковую кожу женского лица.

Скорбящая толпа расступается, пропуская их к погребальному костру. Ко мне жмется Ал. Сквозь тонкую ветровку я ощущаю ее дрожь.

– Я не могу… я сейчас просто уйду…

– Можешь. – На нее сурово косится Линна. – Ты сильнее, чем думаешь.

– Нет. Нет…

Она умолкает, потому что тело уже положили на дрова, и Айзек тянется за факелом, который держит Йоханн. Он опускает его к вороху сухих листьев и веток, что навалены в основании. При появлении первого же языка пламени, лизнувшего древесину, Ал выдергивает руку из моей ладони и бегом припускает в темноту, в сторону главного корпуса.

– Я сама. – Линна сжимает мое плечо, и этот жест словно выбивает из-под меня почву. Впервые с момента нашего прибытия она ко мне прикоснулась. Что это, желание поддержать меня морально или попытка остановить, чтобы я не побежала вслед за Ал?

Из-под импровизированного капюшона на меня бросает взгляд Дейзи. Она тоже променяла свою модную ветровку на одеяло из шерсти яка, точь-в-точь как одеваются общинницы здешней «Эканта-ятры». Под усталыми глазами мешки, губы плотно поджаты в узкую линию.

– Не понимаю, почему у Ал такие настроения, – вдруг говорит она. – Все знают, что Рут не поддерживала отношений со своей семьей и что у нее вообще не было причин возвращаться в Англию. Вот она и сожгла свой паспорт; что здесь такого?

– Дейз… – Ее имя замирает у меня на губах, когда она резко отворачивается и уходит. Провожая ее глазами, я ловлю взгляд Фрэнка, который вскидывает ладонь в молчаливом приветствии. Я никак на это не реагирую, зато отмечаю про себя, до чего теплыми объятиями Чера встречает Дейзи.

Сейчас погребальное пламя намного выше, начинает облизывать саван Рут. Я вижу мягкие изгибы ее тела, слегка выдавшийся живот, контуры сложенных на груди рук. Вот, буквально в пяти метрах поодаль, на костре лежит человеческий труп, а я все никак не могу убедить себя, что это не сон.

– Тяжело, да?

– Жуть… – отвечаю я Йоханну, который, встав рядом, загородил собой Черу с Дейзи. Швед не сводит взгляда с Рут, чьи ступни, голени, а вот уже и туловище поглощает огонь. Затем ярко, будто солома, вспыхивает саван, и мертвую женщину задергивает пелена черного едкого дыма.

– А что это он делает? – спрашиваю я, показывая на Айзека; тот уже в третий раз обходит костер против часовой стрелки.

– Прощается. У индусов тоже принято троекратно обходить вокруг мертвых: один круг за Брахму-создателя, другой за Вишну-защитника, а третий – за Шиву-разрушителя. Мы, впрочем, делаем это, прощаясь с ее телом, разумом и, наконец, с душой.

Костер трещит, плюется огнем; несколько женщин шарфами или платками прикрывают себе рот и нос.

Я перевожу взгляд на Йоханна.

– А что, Рут пользовалась большим уважением в общине?

У него на щеке дергается мускул; он молчит, прикрывая глаза от жирного темно-серого дыма, который обдает нас тошнотворным запахом горелой плоти.

– Уважением? – На скуле вновь играет желвак, однако в целом выражение его лица остается бесстрастным. – Ну… скажем так, мне она нравилась.

– А Айзеку?

Он отмалчивается. Только моргают увлажнившиеся – от дыма? – глаза, которые он не отводит от мертвого тела.

– А скажи, она сюда сама по себе приехала? – не отстаю я.

– Нет. На пару с Салли.

Кстати, вон и она, на том конце нашей шеренги; стоит возле Раджа. Они явно перешептываются, подавшись головами друг к другу, однако старательно сохраняют дистанцию, чтобы не соприкасаться даже плечами. Хотя нет, секундочку. Спрятав руки за спиной, они украдкой ото всех переплели пальцы. Салли замечает мой взгляд и выдергивает руку. Радж недоуменно смотрит ей в лицо, затем догадывается, в чем дело, и поспешно отодвигается в сторонку.

– Что такое? – спрашивает у меня Йоханн, а затем, проследив за источником моего интереса, переводит взгляд на Салли с Раджем. Те хором кивают. Помедлив секунду, Йоханн кивает в ответ. – Эмма, – вновь смотрит он на меня. – Ты что-то там увидела?

– Да нет, ничего.

– Точно?

– Конечно.

– Гм… Имей, кстати, в виду, нам с тобой сегодня в патруль.

– И что надо делать?

– Будем проверять, нет ли где лазеек в ограде или других следов, что кто-то хочет сюда пробраться. – Он показывает на стену, которая опоясывает комплекс. Хотя на ней через каждые пару метров устроено по факелу, основание скрыто в глубокой тени. – Айзек считает, нам следует опасаться тех, кто напал на Гейба и Рут.

Он уходит в сторону сада, не дожидаясь моего ответа, а я остаюсь на прежнем месте, причем в глубокой задумчивости. Этот парень явно сыграл немалую роль в настраивании Дейзи против меня, и, чего бы там ни говорила Ал, которая считает его покладистым и добродушным, я ему ни капельки не верю.

* * *

Первые минут пять, а то и десять мы идем в темноте совершенно молча, осматривая периметр комплекса; Йоханн порой останавливается, чтобы повнимательней изучить мелкие дырки в ограде или необычные предметы на земле. Пока что он в свой заплечный мешок положил одну розовую резиновую шлепку, садовый совок и какую-то деревяшку. Добравшись до дровяной кучи, доходящей мне примерно по пояс, с воткнутым сбоку топором, он извлекает эту деревяшку и опять-таки молча швыряет ее поверх.

– Йоханн, – говорю я, пока он сопит, дергая за цепь с замком, что висит на главных воротах, – а можно вопрос задать? Насчет привязанностей?

Он наваливается плечом на створку; ворота трещат, но выдерживают.

– Ну?

– У вас в коммуне считают, что если человек хочет обрести внутренний мир, он должен расстаться со своими привязанностями, я правильно понимаю?

– Правильно. – Вытащив стремянку из-за дровяной кучи, Йоханн приставляет ее к воротам и, забравшись, осматривает верхний торец.

Пересекая сад, мы вновь молчим. В паре метров от ограды – с нашей стороны, я имею в виду – стоит манговое дерево, простирая свои ветви над колючей проволокой словно руки, словно хочет перелезть и убежать. Явно слабое место в обороне, но что-то останавливает меня, не дает подсказать Йоханну, что ветки-то следует обрезать.

– Значит… – я на миг запинаюсь, чтобы поточнее сформулировать вопрос, – получается, здесь косо смотрят на парочки? Членам коммуны нельзя сходиться?

– Ты была на том семинаре, где Айзек говорил про привязанности?

– Нет.

– Значит, ты не понимаешь, что такое детоксикация мыслей. Если вкратце, то человек, желающий обрести счастье, должен очистить свой разум от гнева, невежества и привязанностей.

– То есть влюбляться попросту нельзя? – Перед глазами вдруг встает лицо Дейзи. – И водить дружбу тоже?

– Ну почему нельзя? Можно, конечно. Напротив, мы только поощряем любовь к окружающим, а запрещаем лишь ту форму отношений, которая предполагает единоличное обладание. Ведь такая любовь заполняет жизнь эмоциональным мусором: это и ревность, и подозрительность, зависимость, отчаянье, растерянность, разочарование…

– Не спорю, но как насчет доверия, тепла или заботы?

– Эмма, все эти чувства мы разделяем друг с другом коллективно. – Остановившись, Йоханн разворачивается ко мне лицом. – Как раз потому, что у нас нет индивидуальных привязанностей, мы не ревнуем, не злимся, не пытаемся кем-то единолично владеть. Иначе это все равно что предъявлять эксклюзивные права на воздух, которым дышат все без исключения.

– А чувства утраты нет? Ты любишь одного-единственного человека, в ответ он любит тебя… Не скучаешь по таким отношениям?

Выражение лица у Йоханна не меняется – на нем по-прежнему написана бесстрастность, непоколебимость, все у него под контролем, – хотя в глазах вроде бы мелькает искорка то ли тоски, то ли раскаянья, но лишь на крошечный миг.

– Нет, – отвечает он, – не скучаю. Да и с чего бы? Здесь я сплю с кем хочу и когда хочу, и никто мне не указ. Ну не рай ли для мужиков?

Он запрокидывает голову и хохочет. Смех, однако, кажется притворным, а в уголках глаз не собрались характерные мелкие морщинки.

Стало быть, врет.

Глава 24

Тела Рут на берегу реки уже нет. От кремации прошлой ночью остались лишь влажная, затоптанная глина и черный прямоугольник золы. Воздух чист, свеж и неподвижен; солнечные лучи скачут по игриво журчащей воде. Со стороны водопада доносятся женский визг и смех.

При свете дня ограда выглядит уже не столь высокой, а колючая проволока поверх нее не столь внушительной. Мы с Йоханном обогнули периметр не менее дюжины раз, прежде чем услышали звон колокола, означавший окончание нашего дежурства. За это время мы обсудили – без особого, правда, интереса, – чем отличается жизнь в Швеции и Великобритании, а также как быть с провизией, запасы которой в «Эканта-ятре» подходят к концу. Когда я попыталась расспросить его о родственниках и друзьях, что остались дома, Йоханн перевел разговор на местную флору и фауну.

По окончании патрулирования он проводил меня до женского корпуса. За минувшую ночь здесь поменяли оконные занавески, которые сейчас напоминают плотные лоскутные одеяла, сшитые из кусочков ветхой одежды – думаю, дело рук Черы, – так что воздух внутри дортуара опять густой от вездесущего запаха жасмина. Свернувшись калачиком, Линна и Ал сопят по соседству в углу, а Дейзи дрыхнет в нескольких метрах поодаль.

– Йоханн, – негромко зову я, когда он уже направляется в обратный путь.

Он оглядывается.

– Чего?

– Это ты велел Дейзи порвать со мной дружбу?

– Я? С какой стати?

– Да уж не знаю. Может, она у тебя совета спросила… Мне и в кошмарном сне не привиделось бы, что она узнает про наш с Ал разговор; я просто облегчала душу, ничего плохого в виду не имела… Ты не мог бы ей это передать, а? Ну, объяснить…

Йоханн мягко вздыхает.

– Эмма, видишь теперь, до чего доводят привязанности?

С этими словами он разворачивается и идет в сторону главного корпуса.

* * *

– Привет, Эмма! Как дела?

Я вздрагиваю от неожиданности, когда меня вдруг окликает незаметно подошедший Фрэнк. Руки у него в карманах, голова набычена, куцая бороденка указывает на узкую куриную грудь.

– Ты не против, если я к тебе присоединюсь?

Тянет возразить, добавить, что мне нравится сидеть в одиночку на берегу реки, наблюдая за бесконечно текущей, вихрящейся водой, но вместо этого я киваю. В отличие от нашей четверки, он приехал сюда сам по себе и, насколько я могу судить, не обзавелся очень уж большим числом друзей. Его попытки вступить в приятельские отношения со мной можно назвать в лучшем случае неуклюжими – хотя, если на то пошло, меня при виде него просто передергивает, – но кто я такая, чтобы осуждать человека, если у него недоразвиты навыки общения?

– Да, пожалуйста, – говорю я. – Как дела?

– Ум за разум заходит.

– Вы про кремацию? – киваю я подбородком на кучку золы.

– Да… и не только.

– Понимаю, понимаю.

– Правда?

– Конечно. – Глаза у него все-таки чудноватые: как-то чересчур близко посажены, а зрачки точно черные булавочные головки; должно быть, из-за яркого света. – Я и не думала, что столкнусь с такими вещами.

– Согласен. Казалось бы, только что сидел за письменным столом, глядел в компьютер – и вдруг такое…

– Так вы, значит, компьютерами занимались? До приезда сюда?

– Ну-у… в общем, я был банкиром. В крупном городе. Да-да, знаю, знаю. – Он вскидывает обе руки, словно признает вину. – Никому не говори, ладно? А то меня отдадут на съедение маоистам.

Я усмехаюсь.

– До этого вряд ли дойдет, хотя на вашем месте я бы остерегалась проговориться Линне. Она ведь воинствующий член Социалистической рабочей партии… По крайней мере, была в универе.

– А-а, так вот откуда вы друг друга знаете…

– Ну да. Мы все четверо там и познакомились. С Дейзи я встретилась еще на ориентационном занятии. Всех первокурсников загнали в актовый зал, а когда собрание закончилось, на выходе началась такая давка, что я потеряла свою соседку по общежитию. Стою, озираюсь, и тут меня пихает в бок стильная длинноволосая блондинка и говорит: «Меня от очередей тошнит. Давай под столами пролезем? Вот там пожарный выход». Ну, мы и пролезли. А сигнализация возьми да сработай. В итоге эвакуировали все здание.

– Да-а, это как раз в духе Дейзи.

– Вы не представляете, на что она способна!

– Было бы интересно послушать как-нибудь при случае… – Он надламывает бровь. – Ну, а те двое? Линна и Ал, если не ошибаюсь?

– Линна с Дейзи ходили на одни и те же лекции по социологии, а что касается Ал, они с Линной были соседками по общежитию. Короче, они втроем быстро сдружились, а потом Дейзи познакомила их со мной.

– Угу, – понятливо кивает Фрэнк. – С тех пор вы неразлучны.

– Да как вам сказать… Живем-то все в Лондоне, однако я чаще всего встречаюсь с Дейзи. Не то что раньше.

– А что так?

– Наверное, повзрослели. Переросли друг друга. – Поверить не могу, что я все это рассказываю полнейшему незнакомцу, ведь дружба вещь очень личная, но, как ни странно, на сердце отчего-то становится легче.

– Слыхала пословицу: «Один друг навеки, другой на сезон – есть в нашей жизни на все свой резон»? Вот я порой и думаю, а что, если поактивней приглашать новых людей к себе в знакомые? – С этими словами Фрэнк чуточку придвигается ко мне.

Я тут же – и вполне демонстративно – отодвигаюсь на добрые полметра и кидаю взгляд назад. Площадка для йоги совершенно пуста, никого нет ни в огороде, ни в плодовом саду. На хоздворе, правда, вовсю блеют козы, но и возле них никто не вьется.

– Приятно было с вами пообщаться, Фрэнк, а сейчас мне надо идти. Народ, наверное, уже озадачился, куда я пропала…

– А кстати! – Он касается моего локтя. – Ты, случайно, не знаешь, где Паула? Такая рыженькая, кругленькая, ухаживает за козами?

Паула… Та самая, про которую говорили Айзек с Черой, когда я подслушивала под дверями. Черу, помнится, беспокоило, как бы та не ляпнула нам чего лишнего, а Айзек заверил ее, что после некоего детокса поводов для волнений уже не будет. Конечно, я могла бы сообщить об этом Фрэнку, но есть в нем что-то настораживающее.

– Паула? Ну да, я ее помню, хотя сегодня вроде бы не видела…

– Получается, она пропала. – Фрэнк до того цепко хватается за мое предплечье, что я даже подпрыгиваю. – Не первый день ее ищу. Нигде нет.

– Фрэнк! – Я показываю на собственную руку.

– Извини. – Он разжимает пальцы, однако и не думает отодвинуться. – Кого ни спрошу, всякий раз одно и то же: «Вы просто разминулись. Паула только что была здесь». Или: «Попробуйте заглянуть в библиотеку, она наверняка там». Ты вообще когда последний раз ее видела? Подумай хорошенько. Этой ночью она была в спальне? А утром?

– Не знаю. – Я встаю и делаю несколько шагов вспять, поближе к предполагаемой безопасности комплекса. – Сегодня вечером посмотрю повнимательней, но я уверена, что с ней всё в порядке. Наверное, она даже будет польщена, когда узна… Ай, вы что?!

Фрэнк бесцеремонно дергает меня за запястье, вынуждая припустить трусцой следом. Он размашисто шагает вдоль берега, бормоча на ходу:

– Ты должна пойти со мной. Если Паула в коммуне, она заперта в одной из тех хижин. Это единственное место, куда я еще не заглядывал.

– Да поняла я, поняла… – Я упираюсь пятками в грунт, пытаясь затормозить, однако на ногах у меня шлепки, которые всего лишь скользят по влажной глине. – Да отпустите же! Я сама пойду, не надо меня тащ…

– Э, нет, – круто разворачивается Фрэнк. – Я не слепой! Заметил, как ты пялилась на главный корпус. Удрать захотела, да? Решила, что я с приветом? Ну, признавайся, так?

– Да нет же, клянусь, я…

– А-а! На работе тоже, как зайду кофе взять, сразу вижу: стоят дурехи-секретарши, бухгалтеры всякие – и обо мне сплетничают, ржут за моей спиной. «Наш псих» – ведь вот какое прозвище придумали! Думают, я не в курсе! Но я ведь не глухой, и у меня тоже есть чувства!

– Конечно, есть! Я вас очень понимаю! – Я стараюсь не обращать внимания, до чего отчаянно у меня бьется сердце, пока я борюсь с его рукой. Вот если б удалось отжать хоть один палец, хватка ослабнет, и тогда…

– Как же, понимает она… – Фрэнк упорно тащит меня к мостику. – Нет у тебя чувств. Тех самых, настоящих, обращенных к настоящим людям. Разве я не видел, как ты нос воротила, когда я всего-то выказывал свое дружелюбие? А взять, как ты прямо стелешься перед Айзеком или Йоханном? Лишь оттого, что у них высокий рост и смазливая физиономия? Я думал, что ты не такая, Эмма, не такая… Когда ты встала на том собрании, чтобы возразить Айзеку, мне показалось, что уж с тобой-то я могу найти общий язык, что я могу тобой восхищаться… как Паулой… А после вчерашней ночи, когда ты так и заискивала перед Йоханном… Ну еще бы! Какой самец! Здоровый, высоченный… Ах, Йоханн!..

Пока он бормочет, волоча меня за собой, будто мешок с картошкой, я отчаянно озираюсь кругом в поисках хоть какого-нибудь оружия. От погребального костра осталась пара досок, но они все обгоревшие, рассыпятся в руках. Тянусь было к веткам, что нависли над головой, но пальцы хватают лишь воздух: слишком высоко.

– На помощь! – кричу я, когда мы оказываемся возле одной из хижин. – Кто-нибудь! Да помогите же!

Я валюсь на колени, весом всего тела выдергивая руку, и на четвереньках ползу обратно к мосту. Мужская длань хватает меня за шиворот футболки и вздергивает.

– Прекрати! – орет Фрэнк, стискивая меня сзади и пришпиливая обе руки к бокам. – Хватит истерить! Мне просто нужна твоя помощь!

– Спасите! – опять начинаю голосить я. – Спа… – Ладонь зажимает мне рот.

Фрэнк трется щекой о мою щеку, щетиной царапая кожу. Остро пахнет чужим потом.

– Успокойся, Эмма! Просто успокойся. Я ничего тебе не сделаю. Мне всего-то нужна твоя помощь, я ищу Паулу. – Сейчас его речь размеренна, он словно вдавливает свои слова мне в ухо. – Когда я ее найду… когда мы ее найдем… ты поможешь мне противостоять Айзеку. Он к тебе прислушается.

– М-м, – откликаюсь я. – Мммм!

– Сначала тебя надо утихомирить. – Он стягивает с меня шейный платок и наматывает его вокруг моего лица, закрывая рот. – Если так и будешь орать, они все сюда сбегутся и мы никогда не найдем Паулу. Понимаешь?

Я киваю.

– Так, теперь вставай. – Фрэнк с кряхтеньем поднимает меня на ноги. – Иди! Только без фокусов!

Он пихает меня в спину, и я поневоле делаю шаг к хижине.

– А знаешь, что мне пришло в голову? – доносится сзади пару минут спустя. – Когда я сюда приехал и увидел эти сараи? Я подумал: «Вот отличное местечко, чтобы кому-то вдуть!» А, что скажешь?

Я никак не реагирую, и он вновь меня толкает в спину.

– Они ведь только этим и занимаются, знаешь? Эти вонючие хиппи все равно что кролики. Твою Дейзи уже человек пять успели оприходовать: я же слышу, что мужики говорят. Даже та вешалка костлявая, что с ней ходит, – и та успела пару раз отметиться. Все кругом кого-то имеют. Все, кроме нас с тобой. А, Эмма? Тебе не досадно?

До хижины остается едва ли с десяток шагов. Сквозь приоткрытую дверь уже видна «массажная кровать». Я сжимаю кулаки, когда Фрэнк сильным толчком в спину валит меня на стопку одеял.

– Ты не такая, Эмма. Ты кому попало не даешь. Я сразу догадался, еще в самый первый раз, как тебя увидел. Ты другая, особенная. Как и я; ты тоже это поняла, да? Вот почему ты такая недотрога. Хочешь, чтобы я за тобой побегал. Мне так и сказали: она, мол, любит, когда…

Я бью его в лицо. Со всей силой, на какую способна. Фрэнк отшатывается, и я валюсь на него, не устояв на ногах. Бью снова, на этот раз в кадык, уже лежа сверху. Скатываюсь на пол и, прежде чем он придет в себя, спешу выскочить наружу. Бегу что есть мочи, не разбирая дороги, сквозь кусты, заросли деревьев, через мост, к водопаду, где женский смех, безопасность, спасение…

Правая нога поскальзывается, и я лечу носом в землю.

– Ах ты сука! – Фрэнк сидит поверх меня. Я отбиваюсь обеими руками, силясь угодить в его взбешенную, пунцовую морду, выцарапать крошечные глазки, порвать мокрый рот, но он перехватывает мои запястья, пришпиливает их у меня за головой и, навалившись всем весом, ищет мои губы, впивается в них чуть ли не зубами. Я что есть сил мотаю головой, однако он тут же сжимает мне подбородок словно тисками, не давая отвернуться, продавливает свой скользкий язык мне в рот. Крутит им в гортани, забирается в горло, я давлюсь, меня тянет на рвоту…

Разум словно уходит в спячку, забивается в какое-то темное место, чтобы переждать, пересидеть. Фрэнк тем временем лезет мне в пах, дергает за шорты, и мое тело – уже по собственной воле – приходит в движение. Пятки упираются в глинобитный пол, меня прогибает в пояснице – раз, другой, третий… набирая инерцию, чтобы одним мощным толчком сбросить наконец эту сволочь, – но он рычит мне в рот, а руки так и ходят по моему телу, рвут шорты за пояс, сдирают их к коленям вместе с трусами.

Он лихорадочно дышит, лоб обметало бисером пота, челюсть отвисла, в основании нижних зубов скапливается слюна.

Я уже не могу двигаться.

Весь мир превратился в чужое тело, чужое сопение и вонь.

Меня словно парализовало.

Я даже не уверена, продолжаю ли дышать. Пробую отвернуться, зажмуриться, отключиться от всего, что вот-вот произойдет, но не могу. Вообще ничего не могу сделать, только смотреть на Фрэнка, который, по-прежнему удерживая мои руки за головой, коленом раздвигает мне ноги. Сейчас изнасилует, а я ничем не могу его остановить. За стенками сарая все так же стрекочут цикады, плещется речная вода, смеются женщины у водопада – и что-то во мне умирает.

Я слышу какой-то рев, хруст, треск веток, кто-то сочно бьет по футбольному мячу, хлесткими ударами осыпает боксерскую грушу. Это длится вечность – но я уже ничего не слышу. Снисходит тишина.

Глава 25

Наши дни

С момента школьного праздника минуло два дня. Вскоре после того, как Хлоя рассказала нам про «тетю в синей шляпке», Уилл отвел дочь к матери, затем отвез меня к приюту, чтобы я смогла забрать велосипед. По дороге никто из нас не издал и звука. Я чувствовала, как у него под кожей, слова магма, бурлит гнев, но любые слова, которые могли бы разрядить обстановку, умирали у меня на языке. Да и что я могла сказать? Что за нами уже следят, что им мало засыпа́ть одну лишь меня сообщениями? Им известно о нашей связи и о том, что Хлоя его дочь… Вот об этом говорить? Ну хорошо, а что еще? Положим, угроз в мой адрес никаких не поступало. Лишь прозрачные намеки, что кому-то постороннему известна правда, а теперь вот меня хотят выбить из равновесия, упоминая якобы еще живую Дейзи. Или я все неправильно поняла? Ведь, покопавшись, я выяснила, что сообщения пришли вовсе не с реального Дейзиного аккаунта на «Фейсбуке». Тот пользовательский профиль, который выскочил на самом верху поискового списка по ключевым словам на Дейзи, оказался в точности таким же, как и пять лет тому назад, когда мы отправились в Непал. В частности, картинка на обложке профиля по-прежнему изображала нашу четверку в каком-то лондонском пабе: мы стоим обнявшись, со стаканами в руках. Что касается аватарки, то это типичная селфи, сделанная откуда-то сверху и сбоку; лицо подано в самом выгодном ракурсе, губки капризно выпячены. Помнится, мы ее даже поддразнивали, мол, у тебя получился не рот, а утиный клюв, но Дейзи категорически отказывалась что-либо менять. Похоже, оба образа – то, какой она воспринимала саму себя и какой видела на фото, – полностью совпадали.

Однако сообщения пришли вовсе не с этого аккаунта; после нашего отъезда из Великобритании он так и не обновлялся, если не считать быстро заглохшего ручейка комментов типа «Покойся с миром» или «Нам будет тебя не хватать». Нет-нет, автор сообщений, подписанных именем Дейзи, открыл совершенно новый аккаунт, из которого я ничего не могла нарыть. Вот стоит ее знакомое фото, на котором она хохочет за выпивкой, но уже нет ни картинки на обложку, ни сведений о друзьях – ничего. Одно лишь имя, Дейзи, и текущее местонахождение: Аннапурна, Непал.

Я не стала заново проглядывать сообщения, когда машина Уилла отъехала от приюта. Воздержалась от этого и после того, как пристегнула велик цепью возле своего коттеджа. Нет, я дождалась момента, когда, тщательно проверив запоры на всех дверях и окнах, а также задернув шторы, я наконец уселась на диван с бокалом красного. Итак:

«Эмма, помоги!»

«Мне холодно».

«Ты так и не вернулась за мной».

«Никогда не хотела умереть в одиночку».

Посланы одно за другим, с разницей в несколько секунд.

Я читала их и перечитывала бог знает сколько раз, затем села за свой ноутбук и принялась «гуглить» на «Дейзи Гамильтон». Листала бесчисленные газетные статьи, которые, по сути, были перепевом заметки из «Дейли мейл»: дескать, четверка подруг отправилась в путешествие, откуда вернулись лишь двое. Ни одного сообщения о том, что Дейзи все-таки нашли живой, отсутствуют и малейшие намеки на обнаружение трупа. Нет-нет, пережить то, что случилось, у нее не было ни малейших шансов. Или я не права? Сидя в темноте по соседству с изрядно опустевшей бутылкой вина, я и так и эдак проигрывала разные варианты на тему «а что, если». Что, если она жива? И все пять последних лет меня разыскивала? А может, это Ал решила устроить больной розыгрыш? Ведь, кроме нее, никто не знает о моем профиле на имя Джейн Хьюз… Может, она не простила мне реакцию на ее интервью? Я считаю, что мой гнев был целиком и полностью оправдан. Допустим, она нуждалась в деньгах, однако ее поступок я восприняла как самую низкую измену: ведь она клялась никому не рассказывать! Да, признаю, она лишь вскользь обмолвилась о том, что произошло с Дейзи, зато все прочие события, имевшие место в «Эканта-ятре», подала в таком сенсационном свете, что только держись. Когда читаешь ее интервью, возникает впечатление, что мы хором – кроме самой Ал, естественно, – с готовностью предавались оргиям и охотно принимали на веру философские бредни Айзека, в связи с чем ей и пришлось меня спасать. В телефонных разговорах, правда, она заверяла, что журналистка все намеренно переврала, но зачем вообще надо было давать ей такую массу подробностей?..

* * *

Я заезжаю в распахнутые ворота гринфилдского приюта и цепью пристегиваю велик к сетчатой ограде. Прошлым вечером мне в голову пришла еще одна мыслишка. Что, если это Уилл нацепил на себя личину Дейзи? Кажется, он что-то такое печатал на своем смартфоне незадолго до того, как проснулся мой мобильник… Я в Непале до боли прониклась пониманием того, что люди, внешне безобидные, могут обладать жесточайшими чертами характера. Что, если он так забавляется? Или мстит за мою недоверчивость, раз уж я далеко не сразу открыла свое подлинное прошлое?.. Нет-нет, не может быть. Эту мысль-паразитку я отбросила в ту же секунду, как она появилась. Чушь – как и все, что творится в моей голове после бутылки вина…

– Джейн! Привет! – Из дальнего конца конторы мне машет Ангарад. Перед ней на столе выставлены семь алюминиевых мисок, полных сухого собачьего корма. – Решила заранее все подготовить, ничего?

Для человека, который – не будем исключать такую возможность – похитил мое письмо, она ведет себя на удивление невозмутимо. Ну, а раз я все же не на сто процентов уверена в ее виновности, разыгрывать гамбит надо с ювелирной точностью. Что ж, приступим.

– Конечно. – Я бросаю взгляд на медикаментозный график, что висит у нас на левой стене. – Про порошочки не забыла?

– Для Стеллы, Ивы и Бронкса? Да, все засыпала, как полагается. – Она показывает на три крайние миски.

– Супер. Ладно, пойду займусь уборкой в псарне. Беру на себя Джека, Винни, Мерфи и Честера, так что тебе остается та троица, хорошо?

– Нет проблем… Джейн! – зовет она, когда я уже в дверном проеме.

– Да?

– Ты как себя чувствуешь? Получше, чем раньше?

– Спасибо, – широко улыбаюсь я. – Небо и земля.

– Здо́рово. А то Шейла, мне кажется, даже разволновалась. Говорит, что та история с кладовкой вызвала у тебя какой-то приступ… мол, что-то подобное уже было… – Она дарит мне внимательный, выжидающий взгляд. – Наверное, ужас как страшно, да?

– Ничего, сейчас всё в порядке.

– А это давно случилось? Ну-у… та вещь, про которую тебе кладовка напомнила?

Я не теряю улыбку.

– Ты не против, если мы не будем это обсуждать?

– О… ну конечно… да, естественно. – Ангарад прячет лицо, нагибаясь к мешку с кормом.

– А кстати…

– Да-да? – Она вскидывает глаза.

– Ты вчера, случаем, не ударилась о сервант у меня на кухне, когда вошла?

– «Ударилась о сервант»? – Она недоуменно хмурится. – Да нет, не было такого, я точно помню.

– Просто один из документов пропал. Он мог провалиться за заднюю стенку, потому что кто-то толкнул сервант, и тогда его придется отодвигать, а в нем весу ой-ой сколько… В общем, ты уверена, что никакая бумажка не слетела на пол, пока ты была у меня на кухне? Какой-нибудь счет за коммунальные услуги или… – я не мигая смотрю ей в глаза, – какое-нибудь письмецо?

– Да нет, ничего такого не заметила, – непринужденно улыбается Ангарад. Или талантливая лгунья, или вправду понятия не имеет, к чему я клоню.

Теперь уже блекнет моя собственная улыбка.

– Точно?

– Конечно. А хочешь, я помогу тебе отодвинуть этот сервант? Скажем, сразу после работы?

– Да нет, спасибо…

Я все-таки торчу в проеме, потому что в голову пришла еще одна идея. Если Ангарад преспокойненько вошла ко мне в дом, потому что дверь была не заперта, то же самое мог проделать еще кто-то. Шмыг на кухню и…

У меня аж волосы на руках становятся дыбом, плечи передергивает.

– Эй? Ты чего? – настораживается Ангарад. – Вся побледнела…

– Нормально все. – Я зябко растираю запястья. – Так, просто почудилось…

– А! «…Бедная девушка вздрогнула, будто на нее повеяло могильным холодом…» – зловещим голосом чтеца из радиоспектакля выдала Ангарад и рассмеялась. – У меня, к примеру, это сто раз на дню бывает, так что не бери в голову.

* * *

Остаток дня проходит как в тумане, расплывчатой вереницей дел, выполняемых на чистом автопилоте: уборка, промывка конур из шланга, кормление, выгул, инъекции… Я настолько выжата, что все занимает раза в два больше времени; ну а когда я едва не перепутала уколы для Мерфи и Честера, Ангарад категорически уперлась, чтобы я присела хотя бы минут на десять, пока она готовит мне чай. Я думала, что в обед она уйдет, но Ангарад напомнила про мое же обещание показать, как мы регистрируем вновь доставленных животных или работаем с клиентами. Так что сейчас мы с ней сидим в комнатушке, следя за тем, как мистер Арчер – грузный великан лет тридцати пяти, с близко посаженными глазами и одутловатым лицом – сопит над бланком, который его попросили заполнить.

– Вот, пожалуйста, – наконец пускает он листок ко мне по столу и откидывается на спинку стула, сложив ручищи на бочкообразной груди.

– Благодарю вас. – Я быстренько пробегаю глазами отмеченные пункты, затем широко ему улыбаюсь. – Итак, мистер Арчер…

– Зовите меня просто Роб. – Ага, у него явно выраженный лондонский говор. Такое в здешних местах услышишь не часто.

– Прекрасно, Роб. Расскажите, пожалуйста, почему вы решили завести собаку?

– От одиночества. Я ведь безработный, и мне тоскливо. А собак я люблю. Всегда любил. Только хочется не просто щенка, а такую, чтобы я ее спас, понимаете? Как бы помог…

Слова у него вылетают гладко, без запинок.

– Да-да, отлично… – Я переворачиваю листок и конспективно записываю его ответ на обратной стороне. – То есть получается, сейчас вы можете проводить с ней массу времени?

– Ну да.

– Хорошо, а будут ли такие ситуации, когда вам придется оставлять собаку без присмотра?

– Не-е, – мотает он головой. – Хотя… В общем, в центр занятости ходить-то надо, но я хожу не часто. – Он издает короткий смешок и обтирает лоб ладонью. Действительно, в комнате натоплено.

– Хорошо. Мы в принципе против, чтобы собаки чересчур уж надолго оставались в одиночестве. У некоторых, знаете, психоз развивается.

– Понимаю-понимаю.

– Роб, а где вы живете? Я имею в виду, в отдельном коттедже? В квартире? Есть собственный садик?

– Да нет, обычная многоэтажка, зато совсем рядом расположен парк. Там можно гулять.

– Замечательно. – Я вновь ободрительно улыбаюсь и делаю очередную пометку. Этот Роб хотя и здоровяк, но на удивление сильно нервничает; впрочем, масса народу в такой ситуации напрягается: «собеседование» неспроста так именуется, и никому не хочется его провалить. – А у вас есть какой-то опыт ухода за собаками?

– Гм… – Он сосредоточенно смотрит на стол, потирая себе левое ухо. – Вообще-то, да. У меня в детстве был питбуль. По кличке Алфи. А у вас есть такие? Как раз моя любимая порода.

Уж не знаю почему – то ли глаза суетливо забегали на миг, то ли потому, что при слове «питбуль» у него заиграла на полу правая ступня, – у меня в голове срабатывает сигнал тревоги.

– То есть вас интересуют исключительно питбули?

– Ну. – Он неоднократно кивает и пятерней приглаживает редеющую шевелюру.

– А если я отвечу, что у нас вообще нет такой породы?

Теперь подрагивает уже не только правая ступня, но и вся коленка.

– Я от кого-то слышал, что все-таки один есть.

– Джейн! Так ведь… – подает голос Ангарад, но я затыкаю ей рот одним взглядом.

– А можно, я сам посмотрю? – Роб оглядывается на дверь. – Я когда сюда звонил, мне девушка сказала, что после заполнения анкеты уже можно смотреть собак.

– Нет, перед этим мы обязаны провести осмотр предполагаемого места жительства.

– Как-как? – У него взлетают брови. – А это зачем? Раз уж нужной породы нету?

– Новые правила, – говорю я, втайне моля, чтобы не вылезла Ангарад и не спутала мне карты. – Животных можно смотреть только после проверки. Чтобы не нервировать их зазря, если не подойдут жилищные условия. Знаете, как они переживают?

Мистер Арчер трет себе шею, не отрывая глаз от столешницы. Бедняга мучительно не может решить, что делать.

– То есть я сегодня никак-никак не смогу посмотреть на собак?

Я молча мотаю головой.

– И питбулей у вас точно нету?

– Ни одного.

– Ну, тогда… – негромко хлопает он в ладоши и поднимается со стула, – мне здесь особо делать тоже нечего. Спасибо, что выкроили время.

Он перегибается через стол, жмет мне руку и без дальнейших слов покидает комнату, сворачивая влево по коридору, в сторону приемной.

– Как это все понимать? – шепчет Ангарад под затихающий звук шагов.

– Сама не знаю, – говорю я в ответ. – Но к этому типу у меня нет никакого доверия.

Глава 26

Пятью годами ранее

– Айзек?

Он сидит в метре поодаль, подтянув коленки к груди и уткнувшись в них лицом. В одной ладони у него я вижу камень, лакированный кровью. Я тянусь к шортам, которые до сих пор спущены к ногам; действие чисто машинальное – я наполовину раздета, и мне надо прикрыться, – но я едва осознаю, что делаю.

– Айзек?

Распростертый Фрэнк лежит неподалеку, лицо повернуто в противоположную от нас сторону. Волосы спутанные, мокрые; вокруг головы нимб крови.

– Айзек? – Я морщусь, переползая ближе. У меня что-то с правой рукой, едва работает. – Ты в порядке? – Он дергается от моего прикосновения. – Что произошло? Что с Фрэнком?

При упоминании этого имени он вновь вздрагивает, однако все же вскидывает на меня глаза. Лицо белое, в зрачках тьма. На левой щеке свежая ссадина, нижняя губа разбита, в одном глазу что-то вроде кровоизлияния.

– А он хотя бы?..

Мы оба переводим взгляд и молча следим, как у Фрэнка вздымается и опадает грудная клетка.

– Он… – У меня принимается трястись ладонь, затем дрожь охватывает всю руку, переходит на грудь и наконец овладевает челюстью. – Он хотел…

– Я знаю. – Айзек сам теперь переползает ко мне и обнимает одной рукой за плечи. – Я знаю.

Я тычусь лицом в его футболку. Пахнет по́том, жасмином, мускусом и теплом. Никто из нас не говорит ни слова. Затем он отодвигается и прикладывает пальцы ко рту. Резкий свист пронзает воздух, заглушая собой и стрекот цикад, и шум водопада. Смех в той стороне немедленно прекращается, вместо него возникает новый звук: торопливое чмоканье по мокрой глине. А вот и они собственной персоной: Айсис, Чера, а также Дейзи с Линной. У Дейзи испуганно распахиваются глаза, едва она замечает распростертого, кровоточащего Фрэнка.

– Что случилось? – восклицает было Айсис, но ее прерывает шумное прибытие Кейна в компании Джейкоба и Кирана.

– Фрэнк ранен, – кивает Айзек в сторону мужчины. – Ребята, отправьте его в подпол и позовите Салли. Пусть она его посмотрит, подлатает где надо.

– Я бы сказала, его в больницу… – вмешивается Дейзи, однако Айзек прерывает ее, мотая головой.

– Ничего-ничего, это только с виду серьезная рана, да и Салли опытная медсестра.

Парни поднимают с земли бесчувственное тело: двое по бокам туловища, третий держит ноги. Развернув Фрэнка головой вперед, они уносят его в сторону главного корпуса.

– Эмма? – Дейзи делает ко мне шажок; на лице отчетливо написана тревога, и на секунду я вижу прежнюю Дейзи, эпохи нашей с ней студенческой скамьи; ту самую Дейзи, что сидела у меня на постели, гладя мне волосы, рассказывая про солнце на лице и морские волны у ног.

Прошу тебя, Дейзи.

Она оглядывается на главный корпус. Фрэнк и его импровизированная «Скорая помощь» уже далеко; рисованные человечки, заводные игрушки.

Помоги же мне.

Линна переглядывается с Айзеком, делает шаг к Дейзи и решительно берет ее под руку. Пригибается к уху и что-то нашептывает.

– Но…

Я буквально кожей чувствую, как ее охватывает замешательство.

– Дейзи. – Айзек держит на ней испытующий взгляд секунду, вторую, третью. – С Эммой все будет в порядке.

Айсис и Чера уходят к мосту, даже не оглянувшись. Вслед за ними тянется Линна, отчужденно сложив руки на груди. После секундного колебания ее примеру следует и Дейзи, окликая на ходу.

– Пойдем же, – торопит Айзек.

Я бросаю вслед Дейзи последний взгляд – она уже на мостике – и принимаю предложенную ладонь.

* * *

Ноги у меня подкашиваются ровно в тот момент, когда Айзек открывает дверь в хижину и наклоняет голову в приглашающем жесте: заходи. Моя рука – по-прежнему в его ладони – мне же самой кажется липкой от пота.

– Не волнуйся. – Он пошире распахивает створку, чтобы хижину заполнил свет. На полу ворох тряпок, в одном углу крошечный столик, а еще есть какое-то оцинкованное ведро, чья крышка обмотана старым полотенцем. К примеру, когда Кейн делал мне массаж, подобного ведра я не заметила – ни в углу, как сейчас, ни где-то еще. – Я просто хотел с тобой поговорить, так, чтобы нам не мешали.

Я вхожу и прижимаюсь спиной к стене, пока Айзек протискивается мимо, прикрывая за собой дверь. Хижина немедленно погружается во мрак.

– Не волнуйся, – слышу я. – Сейчас зажгу свечу.

Скрипят доски, когда он делает шаг, затем раздается скрежет колесика зажигалки. Тьма медленно отступает под напором огненного язычка, который из кулака Айзека перепрыгивает на фитиль толстой белой свечи, что торчит на столешнице.

– Садись. – Айзек усаживается на тряпичную груду и хлопает ладонью подле себя. – Садись же, Эмма.

У меня чуть ли не скрипят колени, когда я опускаюсь на пол. Айзек передает мне какую-то бутылку, взяв ее со стола. Этикетки нет, крышка уже свернута. Если поболтать, то внутри плещется некая темная жидкость.

– Что это?

– Ром. Сделай глоточек; поможет снять шок.

Я свинчиваю крышку, поднимаю бутылку к губам, чуточку отпиваю. Алкоголь сначала жжет, а затем согревает гортань. Я делаю еще один глоток, затем еще и еще. Когда я наконец отставляю бутылку, она наполовину пуста.

– Покурить? – Глаза Айзека не отрываются от моего лица.

Большим пальцем я задеваю его руку, вытаскивая самокрутку из жестянки, но я едва обращаю на это внимание. Все, на что я сейчас способна, это распознать пряное жжение рома на задней стенке гортани. Я подношу сигаретку к губам и затягиваюсь. Теперь еще глоток рома. И глоток дыма. Повторить.

От свечи на столе по деревянным стенкам хижины пляшут тени. Фитилек вдруг трещит, потом затихает. Я откидываюсь спиной на доски и опускаю веки.

– Как ты себя чувствуешь? – Его шепот заполняет все пространство; низковатый, бархатистый баритон окутывает меня словно одеяло. – Эмма? Как ты себя чувствуешь?

Я погружаюсь внутрь себя в поисках ответа, но его просто нет.

– Эмма?

Пробую хотя бы помотать головой, однако она до того тяжелая, что едва не отрывается – во всяком случае, у меня такое ощущение, – так что я вынуждена замереть.

– Эмма? – повторяет Айзек – и на меня обрушивается облако паранойи, до того плотное, тяжелое, кислое, что я теряю способность дышать. Кажется, из-под меня выдергивают подстилку… нет, это я сама съезжаю по стенке, на утрамбованную глину, проскакиваю под землю… и вот уже валюсь во мрак, отчаянно размахивая руками, но ничего нет, пальцы хватают лишь пустоту. Мой разум в свободном падении. И я не могу дышать. Разучилась.

– Эмма! – Я ощущаю на лице чужие пальцы. – Эмма, посмотри на меня! У тебя приступ паники. Посмотри на меня, Эмма. Успокойся. Ты должна дышать. Давай, со мной вместе…

Лицо Айзека в сантиметрах от моего; зрачки исполинские, кончик носа обсыпан открытыми порами, верхняя губа щетинится темными короткими колючками. Он у меня под микроскопом.

– Эмма, дыши. Ну? Вдыхай… на раз… два… три!

Я пробую сделать, что мне говорят, но воздух встает комом в горле.

– Теперь выдох. Эмма, слышишь? Выдох. Медленно, выталкивай воздух до конца, растягивай, насколько можешь.

Из меня вырывается судорожный всхлип.

– Смотри на меня, Эмма, не отводи глаза. И просто дыши. Вдох… раз-два-три. Выдох… раз-два-три…

Через пару минут – а может, и пару часов, за точность не ручаюсь, – я тянусь вверх и касаюсь руки Айзека. Дышать уже получается, хотя страшно кружится голова. Мне надо обо что-то опереться, зацепиться. Хотя бы за пол.

– Мне бы… полежать…

– Ну конечно. – Он придерживает меня за локоть, пока я соскальзываю на тряпье, затем снимает с пояса завязанный узлом джемпер и сворачивает его на манер подушки. Осторожно подсовывает его мне под голову. – Закрой глаза, – мягко говорит Айзек.

И я подчиняюсь.

* * *

Я прихожу в себя как-то разом, даже вздрагиваю от испуга и разбрасываю руки, которые обо что-то ударяются: справа нечто деревянное, слева – мягкое. На столе по-прежнему горит свеча; почти догорела. Возле меня, лицом к стенке и свернувшись калачиком, спит Айзек. Вернулся, значит. В какой-то момент, еще ночью, я очнулась ненадолго, стала его искать, но без толку. А устала я настолько, что тут же провалилась обратно в сон.

– Айзек? – тормошу я его за плечо. – Который час?

Он трет ладонью лицо, затем медленно поворачивается.

– Понятия не имею.

– Надо, наверное, вернуться в… – Я умолкаю, потому что на поверхность медленно выплывают воспоминания.

– Что? Что случилось? – Он резко приподнимается и хватает меня за руку. – Тебе опять плохо?

Я мотаю головой.

– Эмма, да объясни же толком!

– А где Паула? Фрэнк сказал, что она пропала. Потащил меня с собой, на поиски… – Я тоже поднимаюсь в сидячую позу, затем, поразмыслив, отшвыриваю наброшенную тряпку и встаю на ноги. – Так что же с ней? Или он наврал?

Айзек тоже встает. Разминая шею, кладет голову набок и даже стонет от облегчения, когда раздается легкий хруст позвонков.

– Да никуда она не пропала. Сидит в соседней хижине.

– А зачем?

– Детоксикация… Чуточку берега потеряла, – добавляет он, не дав мне спросить, что же, собственно, означает эта пресловутая «детоксикация». – Ей нужно время, чтобы собраться, вновь найти дорогу.

– Куда?

– К блаженству.

– Так она под замком, что ли?

– Да.

Я резко шагаю на выход и толчком распахиваю дверь. Снаружи царит мрак, как в угольной яме, только луна мягко подсвечивает облака изнутри.

– Хочешь беги, поднимай тревогу. Только имей в виду, Паула сама захотела, чтобы ее заперли.

Лицом я ощущаю холод ночи, а спиной – тепло его тела, когда он встает позади меня. Главный корпус темен, если не считать тусклого огонька в медитационном зале. Айзек велел отправить Фрэнка в подпол. Я понятия не имею, что он имел в виду.

– Что будет с Фрэнком?

– Мы о нем позаботимся. А когда он поправится в достаточной мере, я лично вышвырну его за ворота.

– А вдруг по дороге вниз на него нападут и?..

Недосказанность повисает в воздухе. Айзек молчит, только уголки рта чуть-чуть дергаются кверху, как бы намекая: «Тебя это сильно волнует?»

– Отведи меня, пожалуйста, к Пауле, – прошу я.

* * *

– В принципе я никогда не прерываю процесс детоксикации, – сообщает Айзек, вытаскивая из заднего кармана ключ и вставляя его в замок, – но раз уж Паула все равно сегодня заканчивает… – Он пожимает плечами и жмет на дверную ручку.

В ту же секунду мне в нос ударяет страшная вонь, и я немедленно закрываюсь рукавом. Хоть святых выноси.

– Это я, – говорит Айзек, ступая во мрак, – и со мной Эмма. Она хочет убедиться, что с тобой все в порядке. – Он озирается на меня. – Обожди-ка секунду.

Дверь за ним закрывается, я остаюсь одна в темноте.

Доносится скрип половицы, затем минуты две длится полнейшая тишина. Наконец я слышу басовитое ворчание мужского голоса и повизгивающий женский смех.

– Заходи, Эмма! – приглашает Айзек.

Я осторожно нажимаю на дверь.

– Прошу прощения за амбре, – говорит Паула, когда я оказываюсь внутри.

Голос у нее бодрый, однако слова звучат смазанно, словно разбегаются пролитой ртутью. Глазам требуется время, чтобы привыкнуть к сумраку, но вот я уже вижу ее: она сидит в углу, сложив ноги по-турецки.

– Ой, извини… – Я заслоняюсь рукой и даже отворачиваюсь. – Я не знала…

– Да ну, ерунда. Я привыкла быть голой. – Она умолкает. – Ах да! Ты же не из наших… Ну все, можешь смотреть.

Когда я поворачиваюсь, она уже прижала к груди одеяло. Рядом у стены стоит Айзек и покуривает. Табачный дым мало чем помогает против вони, что исходит из ведра возле его ног.

– Эмма, у тебя есть к Пауле какие-нибудь вопросы? – интересуется он вполне нейтральным тоном, однако в его позе – спина прямая как доска, одна рука заведена под мышку поперек груди – я читаю настороженность.

– Ты правда в порядке?

– А то ты сама не видишь? – И она вновь заходится визгливым смехом.

– Ты по доброй воле согласилась, чтобы тебя здесь заперли?

Я жду, что она переглянется с Айзеком, ан нет: Паула смотрит мне прямиком в глаза:

– Конечно.

Стою, пялюсь в темный угол как дура и не знаю, что сказать дальше. Пусть ее сюда и силком затащили, она не осмелится это признать, пока рядом околачивается Айзек. Он будто всю хижину заполняет своим молчаливым присутствием.

– А не надо на меня так смотреть! – вдруг заявляет Паула, резко вскакивая на ноги. Одеяло с нее сваливается, а ей хоть бы хны. – Мне это за ненадобностью. Не знаешь, о чем речь? Вот и не лезь со своей жалостью!

– Да я и не думала… Хотя действительно в толк не возьму, что тут происходит.

Она опускает взгляд на мои сцепленные руки.

– Это потому, что ты вросла в свою старую жизнь. До сих пор держишься за мысли, чувства и ценности, которые считаешь нормальными, а сама при этом несчастлива. Сколько тебе лет, Эмма?

– Двадцать пять.

Паула делает еще один шаг, теперь ее лицо в миллиметрах от моего.

– И сколькими из них ты была вправду довольна?

Ужасно тянет прикрыть нос и рот. От нее разит перегаром, к тому же тянет каким-то кисловатым душком, которому я не могу подобрать названия.

– Что было, то мое.

– «Было»? – Паула ухмыляется; в сумраке ее зубы кажутся тускло-серыми. – А может, и не было? Потому что ты до посинения можешь врать самой себе – мол, ах, до чего важна дружба, а уж семья и подавно! – но никогда не узнаешь подлинного блаженства, пока не избавишься от привязанностей.

– Паула, достаточно. – Айзек кладет руку ей на плечо. – Присядь лучше. Давай-давай, отдохни. – Он помогает ей вновь устроиться на земле и закутывает в одеяло, заботливо подтыкая его, будто родитель, возящийся с захворавшим ребенком. – Эмма всего лишь хотела убедиться, что с тобой все хорошо.

– Я пойду, – отшагиваю я назад, поближе к прохладному, чистому воздуху снаружи.

Айзек берет из-за уха самокрутку, осторожно вкладывает ее Пауле в руку. Она медленно сжимает пальцы и вставляет ее в рот, а Айзек подает зажигалку.

Тут-то я и вижу багровую полосу, которая змейкой обвивает Пауле запястье.

Глава 27

– Садись-ка. – Айзек легонько подталкивает меня к креслу в углу его кабинета, и мне остается только подчиниться. На часах пять утра, о чем и возвещает гонг медитационного зала, доносясь через стенку. Если он что-то вздумает со мной сделать, я закричу, и сюда сразу набегут люди.

Я слежу за ним, пока он садится на корточки возле драного коврика, который прикрывает пол между книжным шкафом и письменным столом, и принимается его скручивать. На свет появляется квадратный люк с метр в поперечнике. Потянув за вделанное в доски чугунное кольцо, Айзек с натугой открывает лаз и, опираясь на расставленные руки, сует голову внутрь:

– Кейн? Это я!

В ответ слышится неразборчивый, замогильный голос, затем скрип и треск, словно кто-то лезет по старой, расшатанной лестнице, и, наконец, я вижу перемазанный грязью, бритый череп Кейна. Он ухмыляется Айзеку, но, повернув лицо и увидев меня, теряет всю веселость.

– Как там Фрэнк? – кивает Айзек на темный квадрат проема.

– Часа два назад оклемался. Мы дали ему воды, и он что-то понес насчет руки. Дескать, сломана.

– Так… И что думает Салли?

– Она сомневается. Кости наружу не торчат, значит, это может быть закрытый перелом, а то и вовсе растяжение.

– Рукой-то он двигать может? В плече, например? Пальцами шевелит?

– Да вроде шевелил, но ведь мы потом… – Кейн кидает на меня взгляд. – А ей точно здесь место?

– Нормально всё. Слушай, посиди с ним до завтра, а там уже решим. Я не хочу оставлять его без присмотра даже на минуту. Понял?

– Ясное дело. Ну, все?

– Ага.

Голова Кейна исчезает в дыре, скрипит лестница, пока он лезет обратно в подпол. Айзек провожает его взглядом, опускает крышку люка на место, встряхивает коврик и расстилает его по полу, по ходу дела расправляя складки ладонями.

– Ну, ты как? – смотрит он на меня. – Я сам знаю, что выглядит это диковато, но где ж нам еще его пристроить, чтобы и тебе опасность не грозила? А в подполе и освещение, и раскладушка с постельным бельем.

Я согласно киваю. Голова того и гляди лопнет, а усталость такая, что даже подташнивает. Мне по фигу, что приключилось с Паулой. И на этого Фрэнка, что заперт у меня под ногами, тоже плевать. Я просто хочу очутиться далеко-далеко отсюда. Если бы не ливни, а еще вывихнутая лодыжка Ал, я бы прямо сейчас рванула под горку.

– Ты в безопасности. Сейчас-то ты это понимаешь? – Айзек протягивает руку, помогая подняться. – Эмма, очень важно, чтобы ты чувствовала себя в полной безопасности. Сейчас нет ничего важнее. Ну, почти… Ладно, я советую тебе сходить позавтракать, а потом ложись-ка поспи.

* * *

Еще не заходя внутрь, я понимаю, что в столовой полно народу. По жестяным мискам скребут ложки, кто-то смеется, кто-то переговаривается – и вся эта какофония льется в коридор, заглушая собой мягкое почмокивание резиновых шлепок по деревянному полу. Слух о событиях прошлого вечера наверняка уже разнесся, так что едва я войду, на меня уставится вся столовая. Ну, хорошо, какие есть варианты? Тайком прокрасться к женскому дортуару и торчать там один на один с воспоминаниями? Нет уж. Вернее, не сейчас. Я делаю шаг к двери – и замираю, потому что сквозь шум прорывается смех Дейзи. Звук чуждый, словно память о другой жизни. Как вообще она может веселиться, отлично зная, что приключилось? Ведь она была там, видела, в каком я состоянии… Должна была понять, что со мной произошло нечто жуткое. Так почему же она не рядом? Где ее поддержка? Мы с ней всегда подставляли друг дружке плечо, а сейчас, когда она мне нужна больше всего, – ее нет. Развернулась и ушла. Да, она хотела было мне помочь, я это почувствовала, но ей в ухо нашептала Линна – и все изменилось.

Не могу я так больше. Не позволю. Хватит.

* * *

Когда я ступаю внутрь, тишина на столовую не обрушивается. Скорее, она нисходит, плавно и постепенно: у кого-то валится из рук ложка, кто-то кому-то затыкает рот взглядом, кто-то вскидывает ладонь, привлекая внимание, еще кто-то переглядывается… Разговоры затихают, скрипят стулья, когда народ разворачивается в мою сторону; взлетают, затем хмурятся брови.

Ал, Линна и Дейзи сидят плечом к плечу в правой стороне комнаты. Напротив них Айсис, Чера и Джейкоб. Салли с Раджем соседствуют с Йоханном за большим столом левее, в компании десятка женщин. В дальнем конце столовой я вижу группу, составленную исключительно из мужчин, каждый из которых смотрит на меня с неприкрытой гадливостью.

Дейзи качает головой, Ал не отрывает взгляда от миски, а на личике Линны на крошечный, едва уловимый миг мелькает ухмылка, после чего она разражается слезами. Уж чего-чего, а этого я не ожидала. Дейзи обнимает ее за плечи и притягивает к груди.

– Подлюка! Завралась совсем.

Сказавший это мужчина мне малознаком; точнее, я не знаю его имени. Держится он особняком, а работает на скотном дворике.

– Да-да, ты меня слышала. Таких, как ты, отсюда поганой метлой гнать надо.

Меня пронзает ледяная игла.

– Я понятия не имею, о чем вы говорите.

– Неужто? – Он надламывает бровь. – Может, прикажешь у Фрэнка уточнить?

– Да что происходит? – Я смотрю на Джейкоба, но тот лишь качает головой. – Айсис? Чера? Объясните же!

Они не отводят глаз, но в них я не читаю ничего; лица просто каменные. Все отмалчиваются.

У меня начинают трястись пальцы. Дрожь взбирается по рукам, тело пробивают спазмы. Почему со мной никто не хочет говорить? Почему пялятся, будто я кого-то убила?

– Дейзи? Ал?.. Прошу вас… Хоть кто-нибудь… Объясните, я ничего не понимаю…

Всеобщее молчание разбивается скрежетом отодвигаемого стула, когда встает Ал. Она тоже не говорит ни слова, пока пересекает столовую. Приближаясь ко мне, поднимает руку, и на один кошмарный миг мне чудится, что она вот-вот меня ударит, но вместо этого Ал хватает меня за локоть и вытаскивает в коридор.

* * *

Ал упорно молчит, пока мы не оказываемся на полпути к плодовому саду; лишь после этого она меня отпускает и резко поворачивается лицом.

– Эмма! Я требую, чтобы ты сказала мне правду! – Щеки у нее горят, на лбу мерцает испарина.

– Конечно.

– Почему ты наврала, что Фрэнк якобы на тебя напал?

– А?.. – Я машинально оглядываюсь на речной берег, где все это и случилось. – Да ты что?! Это чистая правда!

– Уверена? Потому что кое-кто считает совсем наоборот.

– Кто? Кто конкретно?

– Да вот представь себе, нашлись свидетели. Мол, ты с Фрэнком прогуливалась по бережку, держась за руки. Потом вы стали целоваться… ты на него, кстати, прямо вешалась… Потом, значит, улеглись и только-только собрались перепихнуться, как вдруг появляется Айзек, – и вот тогда ты начала орать, мол, насилуют!

У меня в горле застревает всхлип.

– Неправда! Он на меня действительно напал!

– А вот народ говорит, что ты его специально подзуживала.

– Врут они все! И вообще, там были Дейзи с Линной!

Она качает головой.

– По их словам, они всего-то видели, что ты развалилась на земле, рядом без сознания лежит окровавленный Фрэнк, а чуть поодаль сидит Айзек.

– Ал, ты же знаешь, что я в принципе не могу врать про такие вещи. Ну скажи, что знаешь!

Она меряет меня долгим, изучающим взглядом, затем выражение ее карих глаз смягчается.

– Да, знаю. Естественно. Но все равно надо было проверить.

– О господи… – Я аж отшатываюсь, и Ал вынуждена придержать меня за плечо, чтобы я не упала. – Но почему?.. Зачем тебе так меня мучить?!

– Да потому, – жестом показывает она, чтобы я села на траву, после чего опускается рядом сама, по-прежнему удерживая руку у меня на плече, – да потому, что Линна в этом убеждена. Уж не знаю, с чьей это подачи – назвать имя она отказалась категорически, – но обработали ее будь здоров. Говорит, что ни за что на свете тебя не простит: мол, с таким трудом нашла в себе силы признаться, что ее изнасиловали еще школьницей, а ты взяла и давай обезьянничать, врать направо и налево, подло выдавая себя за такую же жертву…

– Так не было этого! Боже мой, я поверить не могу, что она пошла распускать такие слухи, не поговорив сначала со мной!

– Вообще-то… – Ал снимает руку и принимается водить ею по траве, – все начала как раз Дейзи.

– Что?!

– Такое впечатление, что она с тобой соревнуется, кому же «достанется» Айзек, – Ал пальцами ставит в воздухе кавычки. – Вернее сказать, такие у нее настроения. И вот почему ей кажется, что когда ты занималась этим делом с Фрэнком, а тут вдруг появился Айзек, ты решила подать все как изнаси…

Я ее слышу, но не понимаю. Точнее, у меня не укладывается в голове. Дейзи – моя лучшая подруга. Пусть даже бывшая. Она же меня знает. Ей известно обо мне все до мелочей. Быть не может, чтобы она решила, что я способна на такую… такую низость, мерзость, грязь. Быть не может. В жизни не поверю.

– Ал. Ты это сама от нее слышала?

– Ну да… – Она трогает меня за руку. – Эмма… Нашу Дейзи нынче просто не узнать. За чистую монету приняла бред насчет привязанностей да отвязанностей и теперь воплощает его на тебе. Уж не знаю отчего, но ей взбрело в голову, будто именно в тебе кроется причина ее злосчастий, стало быть, от тебя надо держаться подальше… В общем, чем скорее мы отсюда смоемся, тем лучше. Нога у меня почти прошла, а Йоханн считает, что основной заряд муссона почти позади. Так что через пару деньков предлагаю еще разок попытаться, да и страсти к тому времени должны поулечься…

– Нет, – вскакиваю я на ноги. – Я столько ждать не собираюсь.

– То есть?

– Прямо сейчас пойду и заставлю Айзека рассказать всем, что произошло на самом деле.

– И не вздумай! Ты только подбавишь масла в огонь! – пытается она удержать меня, когда я разворачиваюсь назад и припускаю бегом. – Эмма! – кричит Ал мне в спину. – Эмма, не надо! Хуже будет!

Глава 28

Наши дни

На телефонный звонок я подскакиваю как ужаленная. Вот уже третью ночь провожу на кушетке при включенном свете, и у меня все болит. Кряхтя, я тянусь к мобильнику. На улице еще темно, из-за гардин не пробивается ни лучика; мир за моим окном затаился.

– Да? – Я плотнее прижимаю телефон к уху. – Алло? Шейла? Который час?

– Два. Ты извини… в общем, к нам залезли, тут полно полиции.

Я резко сажусь.

– У нас в приюте?! Что с животными? Они в порядке?

– Да, да. Слушай, приезжай, а? Тебе вопросы хотят задать. Прости, Джейн, я знаю, что еще ночь глухая, я бы сама за тобой заехала, но…

– Ерунда, я на велике доберусь быстрее. Буду на месте через десять минут.

* * *

После светлой гостиной на улице такая темень, что мне приходится подсвечивать замок экранчиком мобильника. Вставив, наконец, ключ, я его поворачиваю. Еще через полминуты я уже качусь по центральной дороге. Слабенькая янтарная лампа на переднем крыле светит едва ли на пару метров, все остальное прячется в тени. Хоть я и называю эту дорогу центральной, на самом деле она до того узкая, что через каждую сотню метров устроены специальные «карманы» на обочине, чтобы туда можно было свернуть и пропустить машину. Живые изгороди по обеим сторонам сто лет никто не подстригал; я вынуждена держаться самой середины, чтобы какая-нибудь ветка не заехала в глаз. Ночь, впрочем, ясная. Луна круглая, здоровенная, над головой мерцают Венера с Большой Медведицей…

Со сна в голове еще туман, поэтому я старательно вдыхаю холодный ночной воздух, чтобы расчистить путь мыслям, пока ноги автоматически крутят педали. Завидев подъем к тому холму, где стоит наш «Гринфилдс», я слегка подаю туловище вперед. Итак, последней уходила я. Отсюда вопрос: я все там заперла как надо? Вызываю в уме список дел: убедиться, что собаки сидят по своим клеткам, что у них достаточно воды на всю ночь, затем полагается псарню запереть и то же самое проделать с кошками, а затем и с отделением мелкой живности. Потом сходить к кабанчикам, вернуться в контору через заднюю дверь, запереть ее, убедиться, что все окна закрыты, все обесточить, в том числе кассовый аппарат, выйти через приемную, запереть парадную дверь. Пройти к боковому входу комплекса – тому самому, через который к нам на территорию заходят рабочие и садовник, убедиться, что там тоже все заперто… Меня пробивает панический импульс. Стоп, а я это сделала? Когда запирала все на ночь, возле меня крутилась Ангарад. Точно помню, что на выходе из приемной она лезла с расспросами, чем занимаются мои родители. Я попробовала ее мягко отшить, отговорившись, что они на пенсии, после чего она направилась к своей машине, а я… я пошла проверять боковой вход… Или нет? Может, я, напротив, кинулась к своему велику, попутно читая входящие сообщения на мобильнике – в энный раз за день?..

Что-то маленькое и темное кидается под колеса; я изо всех сил жму рукоятку тормоза и едва не лечу кубарем через руль. Какой-то крольчонок сигает через придорожную канаву, пропадая в кустах по правую сторону. Краткий шелест ветвей, затем тишина.

Тьфу!

Я прижимаю руку к сердцу и, переведя дух, вновь давлю на педали. Сейчас мне уже сложнее – начинать движение приходится на подъеме; до боли напрягая ноги, я понемногу раскручиваю колеса. Еще с полкилометра… Привстав с седла, я наваливаюсь на руль. Уилл, к примеру, меня высмеял, когда такое увидел: мол, хуже этой позы для подъема в гору не бывает. По его словам, от седла вообще нельзя отрываться, надо только повыше его приподнять. Ну, ему-то легко говорить; у него ноги толщиной с бревно, в то время как у меня…

Отдаленное урчание автомобильного двигателя прерывает поток моих мыслей. Звук доносится из-за спины, поэтому я подаю велосипед как можно дальше влево, но не останавливаюсь. Задний огонь у меня должен гореть, но я впопыхах забыла набросить куртку со светоотражателями, да и на шлем махнула рукой. Слишком торопилась попасть в приют, чтобы убедиться, в порядке ли наши животные. Хотя водитель наверняка должен заметить меня заблаговременно; а потом, на этой дороге есть крутые повороты, и если за рулем сидит местный, он по идее должен сбросить скорость…

Мотор звучит все громче и громче, затем я слышу скрежет шестеренок, что вполне понятно, потому как на этом подъеме приходится переходить с третьей передачи на вторую, однако, что интересно, машина явно разгоняется. А если водитель все-таки не местный? Что, если это какой-нибудь автотурист? Гриффиты, к примеру, на своей ферме открыли микрогостиницу для заезжих городских… А он еще может быть подшофе… Двигатель резко прибавляет обороты, я делаю то же самое. Отчаянно вихляя великом, до огненного жжения в мышцах давлю и давлю на педали, взбираясь на холм. Через сотню метров есть съезд на грунтовку в сторону ферм, я как раз могла бы там пережда…

Первое, что я ощущаю, – это резкий толчок сзади, и на секунду пронизывает мысль – обошлось, машина лишь задела меня вскользь, ведь я так и осталась в седле! – но в следующий миг мои руки будто сами собой отрываются от руля, а желудок проваливается, потому что какая-то сила взметает меня в воздух – все выше, и выше, – там я застываю, парю целую вечность, а затем…

А затем из меня вышибает воздух, пол-лица пронзает жгучая боль, и все кругом обращается во мрак.

* * *

– Джейн? Милочка, к тебе Уилл.

Кто-то теребит меня за левую руку, и я разлепляю веки. Вернее, только левый глаз, потому что правый вспух до невозможности. Я щурюсь на Шейлу.

– Уилл?.. – хрипло выдавливаю я.

– Да, я ему позвонила. Подумала, что ты, наверное, скорее с ним захочешь вернуться, хотя, конечно, и я могла бы тебя подбросить…

– Джейн? – На лбу у него озабоченная складка; он шагает ближе и наклоняется, чтобы поцеловать. – Ох, и видок у тебя!

– Ну, спасибо, – пытаюсь я улыбнуться и тут же морщусь от боли.

– Ладно, я вас оставлю. – Шейла похлопывает меня по руке. – А насчет приюта не бери в голову. Твоей вины там нет. Полиция уже просматривает записи с камер видеонаблюдения. Ничего, этих субчиков поймают как пить дать.

– Спасибо…

– Уилл сказал, что сам отвезет тебя домой. Так что отдыхай, завтра я тебя проведаю. На-ка вот, освежись. – Шейла наливает воды в стакан, сует его мне в руку, затем подхватывает свою здоровенную сумку и размашистым шагом покидает комнату.

Уилл, стоявший у меня в изголовье, садится на ее место и вместе со стулом придвигается ближе.

– Как ты себя чувствуешь?

– Как побитая собака.

– Слушай, может, я чего-то могу для тебя сделать? – Он бросает взгляд на стакан с водой. – Хочешь, найду соломинку?

Я пытаюсь помотать головой и в который раз гримасничаю.

– Шейла мне рассказала о взломе, – продолжает Уилл. – Слава богу, зверюшки не пострадали.

А ведь могли. Запросто. Возле ограды полиция обнаружила болторезы, которые, судя по всему, были также использованы на трех собачьих клетках. К счастью, на сработавшую сигнализацию вовремя прибыла Шейла, которая живет неподалеку, и ночные гости успели проделать лишь несколько небольших отверстий в сетке. Дырки уже заделали, но вот на борьбу с граффити уйдет масса времени: минимум в пяти-шести местах нам разукрасили стены словечками типа «МРАЗЬ», «СВОЛОЧИ» и так далее. В одной из пострадавших клеток сидел Джек, и я уже пересказала полицейским о том разговоре, что состоялся у меня на прошлой неделе с его хозяином, а заодно и про вчерашнее собеседование с Робом Арчером, который хотел себе питбуля. Подъезжая, Шейла заметила пару мужчин в балаклавах, которые шмыгнули в «Форд Фиесту» и были таковы. Народ хором предположил, что они-то меня и сбили, хотя это довольно странно. Начнем с того, что они отъезжали от «Гринфилдса», да еще влево, в сторону озера. Я же подъезжала с правой стороны, и если только они не сделали круг…

Сознание вернулось ко мне, когда я лежала у обочины, на траве. Уж не знаю, как долго; главное, когда открыла глаза, было по-прежнему темно, велик валялся в кустарнике, а левая рука и плечо отказывались двигаться. Надо мной склонялись Шейла и мужчина-полицейский. Оказывается, они слышали глухой удар и скрежет шин уезжавшего автомобиля. Минут через пятнадцать-двадцать прибыла и «Скорая». Медиков обеспокоило, что меня подташнивает, да еще кружится голова, тем более что, как уверяет Шейла, первые пару минут я несла чистый бред. В общем, они настояли, чтобы доставить меня в травмпункт на осмотр. Приняли меня очень быстро и под общим наркозом вправили сустав, после чего подвесили мою левую руку, уложив ее в косыночную повязку. Затем перевели в палату, где я дождалась вердикта врачей: томография не показала ничего страшного. Остается только получить официальное разрешение на выписку, и можно отправляться домой.

– А где мой телефон? Его забрали с места?

– Джейн, ты прямо наркоманка: без мобильника жить уже не можешь, – смеется он. – Да всё в порядке с твоим телефоном, успокойся. – Он сует руку в сумку, что висит у него через плечо. – Нормальные люди интересуются: «Где моя одежда?», а тебе подавай «Фейсбук». Или это «Твиттер»? Ты к чему пристрастилась?

Я подношу телефон поближе к левому глазу и проверяю, нет ли сообщений. От «Фейсбука» ничего нового, зато пришла эсэмэска. Имени отправителя нет – во всяком случае, он у меня не зарегистрирован в списке, – так что показан лишь номер, который мне незнаком: +7984 384 567.

– Хлоя просила передать привет, – говорит Уилл, пока я вожусь с иконками. – Интересуется, будешь ли ты ходить теперь в гипсе, и если да, то какого он цвета, потому что ей нравится розовый… Джейн? Что случилось, почему ты плачешь?

Я поворачиваю мобильник так, чтобы он тоже мог видеть экран.

– «Только хорошие люди умирают молодыми, – зачитывает он вслух, – и вот почему ты еще жива». – Уилл смотрит на меня, разинув рот. – Как это? Джейн?.. – Я морщусь, когда он смахивает слезу с моей вздувшейся щеки. – Что это значит?

Глава 29

Пятью годами ранее

– Эмма! – Айзек поднимается из-за письменного стола и делает шаг навстречу, широко расставив руки. – Уже позавтракала?

Запыхавшись после бега, я отталкиваю его, когда он пытается меня обнять. От него пахнет табаком, ароматическими курениями и дезодорантом.

– Так. Что происходит? – Айзек бросает вопросительный взгляд на Ал, которая уже появилась в дверях. В ответ та пожимает плечами и тянется вниз, чтобы растереть лодыжку. Прихрамывая, она всю дорогу бежала за мной до главного корпуса, крича, чтобы я не вздумала даже заикаться насчет слухов про меня и Фрэнка. Заверяла, что поговорит с Дейзи и Линной, но ведь этого мало, есть же и другие. Я не желаю, чтобы хоть кто-то думал про меня такие вещи; я не из тех, кто может врать про попытку изнасилования. Айзек видел, что случилось, вот пусть людям и расскажет.

– Я бы тоже хотела это знать, – слышу я за спиной. В дверях стоит Линна с непроницаемым выражением на лице.

– Очень хорошо, – говорю я. – Как раз и послушаешь.

Айзек смотрит то на меня, то на Линну, а на губах у него поигрывает улыбочка.

– Так что же все-таки происходит?

Линна скрещивает на груди худые руки и подпирает дверной косяк плечом. Встречать мой взгляд отказывается категорически. По всему видно: про меня ей врал великий мастер убеждать.

Я смотрю ей за плечо, но коридор пуст.

– А где Дейзи? Я хочу, чтобы и она это услышала.

Я иду было наружу, однако Айзек хватает меня за руку.

– Дейзи сейчас не может, она занята уборкой в столовой. Пожалуйста, расскажи, в чем дело. Линна, заходи и закрой дверь.

Та проходит внутрь, захлопывая за собой створку, и усаживается на коврик. Ал дарит мне взгляд, мол, «я все равно ей не верю», затем присоединяется к ней.

– Итак. – Айзек жестом приглашает меня последовать их примеру, после чего обмякает в своем кресле.

Покачиваясь вправо-влево, отчего поскрипывают колесики на ковре, который прикрывает люк в подпол, он говорит:

– Ну, давай, выкладывай, что такого ужасного приключилось.

– Кто-то пустил слух, будто я оболгала Фрэнка.

– В самом деле? – Он перестает крутиться в кресле и подпирает подбородок ладонью. – И кто же этот сплетник? Или сплетница?

Эти слова он произносит с таким видом, будто они приятно щекочут ему язык.

Ал с Линной синхронно мотают головами.

– Линна знает, – говорю я.

– Это правда? – Облокотившись на колени, он подается в ее сторону.

Когда та вновь отрицательно качает головой, Ал даже отодвигается и с изумлением на нее смотрит.

– Да ты что?! Ты же сама сказала, что с тебя взяли слово нико…

– А ничего подобного! Я просто…

– Стоп-стоп-стоп. Давайте забудем про сплетников, – вскидывает руки Айзек и откидывается на спинку кресла. Ее взгляд на краткий миг задерживается на Линне, затем переключается на меня. – Эмма, я постараюсь все расставить по своим местам.

– Вот именно, расскажи им! – выбрасываю я руку в сторону Ал и Линны. – Расскажи, как Фрэнк на меня напал и почему ты ударил его камнем. Пусть они знают, что я не врала!

– Эмма, – подъезжает он ближе и кладет руку мне на плечо. Привстав с кресла, шипит в мое ухо: – Я же сказал: все расставлю по местам.

– Да, но…

– Ты уж мне поверь. Договорились? – В этом слове звучат такие категорические нотки, что дальнейшие возражения замирают у меня на языке. – Ладно. Как насчет глоточка-другого?

Айзек подкатывается обратно к столу, выдвигает нижний ящик и достает оттуда четыре бутылки «Будвайзера». С момента нашего приезда мы и в глаза не видели настоящего, фабричного пива. Дейзина водка давно закончилась, как и пара бутылок красного, которые мы с собой захватили. Живем здесь уже десятый день, а из всего доступного алкоголя имеется лишь домашнее, совершенно несносное пиво, которое варит Радж. Предполагалось, кстати, что именно сегодня мы спустимся вниз, а с завтрашнего утра нас ждут приключения в джунглях Читвана. Такое впечатление, что эти планы мы строили в другой жизни.

Айзек скручивает пробки и по очереди передает нам по бутылке.

– Вы уж извините, что мне никак не удается проводить с вами побольше времени, хотя и хотелось бы. Да, Линна ходит почти на все мои семинары, – он тепло улыбается ей, – однако что касается Ал и Эммы… Нам все-таки надо поближе познакомиться.

Он окидывает Ал задумчивым взглядом, как если не вполне разобрался, что перед ним за птица.

– Итак, Эмма… – Он подается чуть вперед, опуская руку с бутылкой между колен, и лезет в задний карман за жестянкой с табаком. – Расскажи мне о себе.

– Ничего интересного.

Он открывает крышку, достает пачечку папиросных бумажек.

– И все же.

– Ну… Мне двадцать пять. Родом из Лестера. Есть два брата и сестра. Родители – врачи, а…

– Скукота. – Он облизывает сразу две бумажки, складывает их вместе и вдоль длинной стороны насыпает табак. – Расскажи, что тебя по-настоящему волнует. Что ты ценишь.

– Семью. Дружбу. – Я пожимаю плечами. – Преданность. Доверие.

– Допустим. – Поверх табака он добавляет «травку» и закручивает косячок. – А еще?

– Животных люблю. Всегда мечтала стать ветеринаром, но родители были против…

– А во всемирном конкурсе красавиц поучаствовать не хотела? Ну что ты все про какую-то ерунду!

Я ерзаю на сиденье, остро понимая, что сейчас за мной молча наблюдают Ал с Линной.

– Я не знаю, что конкретно ты хочешь от меня услышать.

– Расскажи, что задевает твою душу. Нечто такое, от чего я сразу встрепенусь, понимаешь? Что-то искреннее, на живом нерве.

– Хорошо. Я считаю, что люди не должны врать. И для меня очень важна верность.

– Уже лучше. – Айзек зажигает самокрутку и глубоко затягивается. – А что тебя бесит?

– Несправедливость, расизм, гомофобия.

– Ты опять про конкурс красоты?

– Ладно. – Я отпиваю глоток из своей бутылки. – Меня серьезно напрягает, когда старикам не уступают место в метро или когда человек слепо верит всему, что пишут в газетах. Не выношу рабскую покорность и слабаков. И если, к примеру, взять ток-шоу Джереми Кайла…

– Стоп! – Он передает мне готовый косячок. – А теперь скажи: среди этих вещей есть такие, за которые лично тебе стыдно?

– Ни одной. Я так не поступаю.

– Серьезно?

– Если ты про Джереми Кайла, то его ток-шоу я не смотрю, – отшучиваюсь я, но мое настроение никто не подхватывает. Линна вообще закатывает глаза.

– Да-да, и место старикам ты тоже уступаешь, – кивает Айзек. – Но как насчет всего остального?

Я знаю, к чему он клонит. Хочет, чтобы я призналась в какой-то слабости.

– Я стараюсь угодить. Стараюсь, чтобы мои слова и поступки отвечали чужим ожиданиям. И сама себя за это ненавижу.

– Ну вот, – снова кивает Айзек. – Совсем другое дело.

Я подношу бутылку к губам и только-только хочу сделать глоток, как вдруг Айзек хватает меня за руку. Зубы лязгают по стеклу.

– Эмма, если б прямо сейчас тебе сказали: «Убей кого хочешь, и ничего тебе за это не будет», кого бы ты выбрала?

– Что-что?

– Ты меня прекрасно поняла.

– Так-то оно так, но вопрос больно дурацкий.

– И все же?

– Никого.

– Врешь!

– Нет.

– А вот и да. С той самой минуты, как ты здесь появилась, ты не сказала и словечка, идущего из глубины души. Все у тебя взвешено и тщательно продумано. Даже когда ты призналась в угодничестве, в голове перед этим промелькнули другие грешки и слабости, однако ты их забраковала, потому что прослыть человеком, который поддакивает другим, намного выгоднее: это социально приемлемый ответ. Эмма, ты НЕ ЖИВЕШЬ, ты только прикидываешься. Вся твоя долбаная жизнь – одна непроходимая ложь. Стать самой собой тебе мешают вовсе не другие люди, а ты сама. Так что давай, признавайся: кого бы ты убила?

– Айзек, я уже ответила на твой вопрос, ты просто не слушаешь. Я никогда не пойду на убийство, хоть с последствиями, хоть без. Я не лишу другого человека жизни.

– Опять вранье!

У меня из руки вылетает бутылка, потому что Айзек прыгает на меня и сдергивает с кресла. Голова ударяется о паркет, а в следующую секунду он уже оседлывает мне поясницу, пришпиливая запястья к полу.

– Слезь! Слезь с меня!

– Айзек! – кричит и Ал, но он не обращает на нее ни малейшего желания.

– Кого убьешь, Эмма?

– Никого!

– Врешь! Отвечай!

– Ни-ко-го.

Он дергается вперед, так что теперь сидит у меня на груди. Я начинаю задыхаться. Ал пытается оттащить его за руку, но ей не хватает сил.

– Кого ты хочешь убить? – Лицо Айзека в сантиметре от моего, и я знаю, что он сейчас сделает. Я распахиваю рот, чтобы закричать, но его язык уже между моих губ. Остается его только откусить, однако Айзек отжимает мой подбородок правой ладонью, заменив руку коленом, по-прежнему удерживая мои запястья. – Кого?

Меня захлестывает волна паники, стены начинают медленно вращаться.

– Кого ты убьешь, Эмма? Отвечай!

Я зажмуриваюсь, но слезы пробивают себе дорожку, заливая щеки.

– Фрэнка! Доволен? Я убила бы Фрэнка, потому что он пытался меня изнасиловать! Пусть он тоже узнает, что такое ужас! Что такое беспомощность! Грязная сволочь, подонок…

– Кого еще, Эмма? – До меня доносится слабенький металлический щелчок, но я не могу повернуть голову, потому что Айзек до сих пор держит меня за челюсть. – Кто еще причиняет тебе боль? Кто тебя обидел? Кого бы ты убила, если б не было ни последствий, ни суда, ни угрызений совести? Кого?

Сценами из немого кино перед глазами проносятся последние десять дней. Ал и Линна с разинутыми ртами: истерический смех на шуточки Дейзи. Ее каблук, вдавливающий геккона в землю. Негодование в ее глазах во время первого разговора с Айзеком, презрительная насмешка на лице, когда мы поссорились. Покорно склоненная голова, когда Айзек отослал ее в главный корпус после истории с Фрэнком, злорадный блеск во взгляде, когда меня обозвали подлой вруньей, едва я сунулась в столовку… Это путешествие должно было стать захватывающим приключением, отпуском, о котором можно только мечтать, а я в жизни не чувствовала себя столь одинокой, покинутой или оскорбленной. Все мое разочарование, горечь, обида, вся боль последних дней жжет в моей груди – и я распахиваю глаза.

– Дейзи.

Кто-то втягивает воздух сквозь зубы. Но не Ал и не Линна. Кто-то другой, стоящий в дверях. Свидетель всех моих слов.

Глава 30

Я знаю, кто это; мне и голову поворачивать не надо. В комнате разом меняется атмосфера. Пусть и не от мороза, но воздух словно застывает. Я уже не слышу медленное, натужное дыхание Ал или свистящее посапывание Линны. Даже от Айзека – по-прежнему сидящего поверх меня с ладонью на моем подбородке – не доносится ни звука.

– Вот это радость. Не каждый день такое услышишь.

– Дейзи, я не хотела! Просто…

Айзек соскальзывает на пол и подходит к двери.

– Дейзи, – шепотом говорит он, кладя ей руку на плечо, – ты не могла бы зайти попозже?

– Если честно, – смотрит она на меня блестящими от злости глазами, – очень хочется остаться.

– Дейзи. – Айзек делает шаг вправо, спиной наполовину загораживая ее лицо. – У нас сеанс терапии. Ты сама знаешь, как это работает, знаешь, как работаю я. Пожалуйста, давай попозже, хорошо?

Она целую вечность смотрит мне в лицо – глаза как бойницы, вместо губ словно кто-то полоснул ножом, – затем отшагивает назад. Вокруг ее колен взметывает подол длинной алой юбки, когда она резко разворачивается к нам спиной и направляется на кухню, шлепанцами печатая шаги по деревянному полу коридора.

– И вы двое тоже, пожалуйста, оставьте нас, – добавляет Айзек.

– Мы?! – Линна показывает себе на грудь.

– Да-да, будьте так любезны.

Линна молча встает и, даже не кинув прощального взгляда, выплывает из кабинета. Ал сидит как и сидела. У нее раздуваются ноздри, когда Айзек, глядя сверху вниз, надламывает бровь, словно говоря: «А теперь твоя очередь».

– Эмму наедине с тобой я не оставлю.

– Я не сделаю ей ничего плохого, – он смотрит на меня, – обещаю. Я просто хочу с ней поговорить. Хочу объяснить, почему я сделал то, чему вы только что были свидетелями, и как именно это ей поможет.

– Эмма? – Теперь и Ал смотрит на меня. – Тебе решать.

Сквозь неприкрытую дверь просачиваются голоса. Дейзи с Линной находятся в столовой, и, судя по звукам, Дейзи в диком бешенстве; она орет и визжит, в то время как Линна уговаривает ее успокоиться и сделать несколько глубоких вдохов. Нет, ребята, прямо сейчас я туда не пойду. Дейзи на меня набросится, а у меня после всех этих событий уже сил никаких не осталось. Зато если пару-другую минут переждать в кабинете, она утихомирится. И вот тогда я попытаюсь объяснить, что это было, хотя сама толком не понимаю. Есть что-то настолько дискомфортное в той манере, которой Айзек вынуждает отвечать на свои вопросы, что единственный способ его остановить – это ответить именно то, чего ему хочется услышать. Теперь я понимаю, почему Линна рассказала ему, что ее изнасиловали, – вовсе не из-за жгучей потребности поделиться болью, а лишь для того, чтобы он прекратил свой невыносимый допрос. Нет-нет, я ни в коем случае не причиню Дейзи ничего плохого, однако я на нее сильно разозлена. Со школьной скамьи не припомню в себе такого гнева. Ну, с этим-то я, положим, справлюсь, а вот с горечью обиды совладать куда сложнее. Я всегда знала, что Дейзи способна на жестокость, но испытать это на себе… Все равно что пережить самое низкое предательство. Как если бы шесть лет нашей дружбы не значили ровным счетом ничего.

– Эмма? – напоминает о себе Ал.

– Я останусь. Хочу услышать, чего он мне скажет.

– Ладно, – медленно и хмуро кивает она, терзаясь сомнениями. Затем приподнимает корпус, вставая на коленки и, наконец, на ноги. – Тебе виднее. Если что, я в спальне.

Ал еще на пару секунд задерживается в дверях; плечи расправлены, подбородок вскинут, глаза впиваются в Айзека.

– Еще хоть раз ее тронешь, будешь иметь дело со мной. Понял?

У него дергаются губы, словно он прячет усмешку.

– Конечно, Ал. Я все понял.

– То-то же. – Она выскальзывает в коридор, прикрывая за собой дверь.

* * *

– Ну, хорошо. – Согнув руки в локтях, Айзек отводит их назад, расправляя плечи, затем толкает кресло в другой конец комнаты, а сам ложится на коврик. Закрывает глаза и тянется, будто кошка, купаясь в треугольнике солнечного света, что вливается в окно. Потом замирает на несколько секунд, открывает глаза, поворачивается на бок и, облокотившись, лезет в карман за своей жестянкой.

– Угостишься? – Айзек откидывает крышку и кидает уже готовую самокрутку в рот. Ловит ее губами, затем подталкивает коробочку в мою сторону.

Я даже не задумываюсь, сто́ит ли. Беру себе папироску, прикуриваю от зажигалки, предлагаю колеблющийся огонек Айзеку. Он накрывает мою руку своей, подтягивает ее ближе; кончик его самокрутки вспыхивает оранжевым светом, и он снимает пальцы. На моей коже остается ощущение тяжести и тепла его руки.

– Спасибо.

Я делаю затяжку, роняю зажигалку обратно в жестянку, закрываю крышку и толкаю коробочку по ковру в сторону Айзека. Медленно выпуская дым, он клюет подбородком на карман своей рубашки – мол, убери сама. Я отрицательно мотаю головой.

– Ты почему на меня напал?

– Я не нападал.

– Да? А кто меня со стула сбросил? Кто к полу пришпилил?

Он дарит мне ленивый взгляд, поигрывая прилипшей к губе самокруткой.

– Как по-твоему, с чего я так поступил?

– Без понятия.

– Опять врешь.

Я отодвигаюсь подальше и откидываюсь спиной на стену. Делаю очередную затяжку. Так, снова игры затеял.

– Эмма, почему ты боишься разозлиться?

– Ничего подобного.

– Кто-то научил тебя, что собственный гнев надо подавлять. Кто?

Я медленно выдыхаю из уголка рта, пуская струйку дыма на пылинки, вяло парящие у окна, и они тут же закручиваются в бешеном танце.

– Никто меня не учил. Просто я не поддаюсь вспышкам гнева.

– А вот с этим я не согласен.

– Потому что ты меня плохо знаешь.

– Правда? Очень легко строить из себя невесть кого, если думаешь, что именно этого от тебя ждут люди. Но как только сталкиваешься с подлинной опасностью, твой характер вылезает наружу. Его-то я и видел вчера после нападения Фрэнка. В хижине я разговаривал с тобой настоящей.

Я вновь затягиваюсь.

– У нас в семье не разрешалось спорить. Все разбегались по своим комнатам и сидели там, растравляя раны. И дверями никто не хлопал. Хочешь сидеть весь вечер, надувшись? Ради бога. Только молча и тихо.

– А потом?

– А потом мы так же молча возвращались. И все делали вид, будто ничего не случилось.

– Не только братья-сестры, но и родители?

– Угу.

Я слишком многое ему рассказываю. Он скармливает мне вопросы точно тем же способом, который применил к Линне, когда заставлял ее раскрыть самые страшные тайны, это-то я вижу, – но есть во мне частичка, которая жаждет на них ответить. То ли из-за того, что мы с Дейзи уже давно не разговаривали по душам и откровенничать мне остается лишь с Ал, то ли из-за тщеславия, что Айзек выказывает интерес, желание понять меня, хотя мог бы просто махнуть рукой, и пусть мы дальше с Дейзи сами цапаемся…

– Было такое, что кто-то из вас не убегал, а отстаивал свою позицию? – спрашивает он.

– Нет, не было. В этом случае тебя попросту игнорировали. Отец отгораживался газетой, а мама… Мама замыкалась, становилась холодной, бесстрастной. Ни разговоров, ни прямого взгляда, ни нотки душевного тепла. Она тебя словно в морозилку запирала.

– И отсюда ты вынесла, что если хочешь, чтобы тебя любили, надо потакать и угождать…

– Вроде того.

Айзек большим пальцем чешет себе ключицу, задумчиво меня разглядывая.

– Ты гораздо подробнее говоришь про мать, чем про отца…

– Так ведь она нас и дрессировала. Отец вечно отмалчивался. Думаю, чтобы с ней не связываться.

– Но вам хотелось, чтобы она вас любила, гордилась вами?

– А какой ребенок этого не хочет? Уильям, Генри и Изабелла – мои братья и сестра – добивались этого своими успехами в спорте, танцах, в театральном кружке, а вот я к таким вещам была не способна. В семье имелась незаполненная ниша – для «интеллектуального вундеркинда», – ну а раз места для спортсмена, красавицы и комика были уже заняты, я попыталась ее заполнить. Изо всех сил, по-настоящему. И когда говорила тебе о своей любви к животным, я вовсе не пересказывала детские фантазии вроде конкурса на Мисс Вселенную. У меня был конкретный план: пойти учиться на ветеринара, а для этого получить минимум три пятерки по обязательным для поступления предметам. Но беременность все перечеркнула.

– Беременность?

Самокрутка у меня успела потухнуть, поэтому я тянусь к жестянке, открываю ее и достаю зажигалку.

– Мне было семнадцать. К тому времени Бен был моим парнем уже год, и как-то раз мы перебрали, махнули рукой на презерватив… Наутро-то я приняла пилюлю, – глубоко затянувшись, я вновь раскуриваю самокрутку, – однако она не сработала.

– То есть появился ребенок?

– Нет. Я хотела, но мама настояла на аборте. Она сказала, что в противном случае я загублю свое будущее, а этого она нипочем не допустит. Сама договорилась с клиникой. Я не пошла, спряталась у Бена. Так она приехала и вытащила меня со скандалом. Пригрозила выгнать из дому. Я не выдержала, не устояла под ее взглядом… такое глубокое-глубокое разочарование. Всю жизнь я только и делала, что пыталась добиться ее одобрения, и поэтому… – Я вздыхаю, не отрывая взгляда от потолка. Побелка наложена из рук вон плохо, да и трещина тянется из угла в угол. – И поэтому подчинилась, пошла на аборт. За полмесяца до выпускных.

– О! – Айзек вздергивает обе брови.

– Вот именно… Первый панический приступ пришелся как раз на экзамен по биологии. И главное, что я знала, знала ответ! Успела написать слов триста, и тут вдруг у меня грудь словно обручем стянуло, стены схлопнулись, и я понимаю, что все на меня таращатся – сижу, воздух глотаю как рыба. Тут мисс Хаттон бежит ко мне через всю комнату, и… и…

– Ну что ты, что ты… Успокойся, – касается Айзек моей руки. – Эмма, всё в порядке. Ты сейчас здесь, а не там, ничего этого с тобой не происходит. Все кончилось.

Он не отпускает мою руку, пока я, впившись пальцами в коврик, старательно глубоко дышу.

– Порядок? – спрашивает Айзек, когда я, надышавшись, тянусь к жестянке с табаком. – Все прошло?

Я киваю.

– Угу.

Он молча следит, как я вытаскиваю папиросную бумажку, засыпаю в нее табак, затем сворачиваю трубочкой и облизываю клеевую полоску, после чего затягиваюсь от огонька выставленной им зажигалки.

– А скажи, Эмма, тебя никогда не удивляло, что вы с Дейзи подружились?

– Да нет, с какой стати? Все вышло само собой. Обе были первокурсницами, она со мной заговорила… Такое встречается сплошь и рядом.

– Тебе не кажется, что в ней ты подсознательно искала собственную мать? Женщину с твердым характером и потребностью доминировать?

– Господи… Понятия не имею.

– Я вот почему так с тобой поступил. – Айзек приподнимается на локте. – Чтобы тебе помочь. Ты, наверное, решила, что это жестоко – тем более после той истории с Фрэнком… особенно после нее! – но иначе было нельзя. Ты должна была вновь пережить такое потрясение, но уже в безопасном окружении, чтобы у тебя появился шанс не врать самой себе. Ты не хочешь убивать Дейзи – во всяком случае, в глубине души, – зато носишь в себе массу негатива – по ее милости… А у тебя никогда не было экземы или астмы?

Я мотаю головой.

– Псориаз?

– Панические приступы. Во время стресса.

– Ну вот, пожалуйста. Астма, экзема, у кого-то спастический колит… Все это внешние проявления тех явлений, которые ты пытаешься подавить в собственной психике. Твое подсознание взывает о помощи, однако мольба обращена не к внешнему миру, а к твоему сознательному «я». Девяносто девять процентов заболеваний вызваны стрессом, а откуда берется этот стресс, м-м? – Айзек похлопывает себя по виску. – Если можешь разобраться здесь, то справишься с чем угодно. Так что не нужны тебе эти антиневрозные таблетки.

– Да я знаю, но…

– Господи, Эмма, – Айзек кладет голову набок и смотрит на меня с изумлением, – ты бы сейчас себя видела. Глаза аж искрятся. – Он покачивает головой. – С ума сойти.

– Не надо.

Я тянусь за пепельницей и вдавливаю в нее бычок, старательней, чем обычно, сминая тлеющий кончик. Мне неуютно и совсем не хочется встречаться с ним взглядом.

– Ты и не догадываешься, верно? Даже понятия не имеешь, до чего красива? Когда я первый раз увидел тебя на дороге к «Эканта-ятре»… плечи обмякшие, голова понуро свешивается… Ты пыталась спрятаться, потому что на фоне Дейзи считаешь себя чересчур крупной и нескладной, вот и не хотела, чтобы я тебя заметил.

– Неправда.

– Неужели? Ты думаешь, она более привлекательна, однако все ровно наоборот. Таких, как она, хоть пруд пруди. Носит свою сексуальность напоказ – «вон я какая!», – ослепляет ею мужчин, завораживает, будто зайцев в лучах фар, но отчего же она до сих пор так одинока? А, Эмма? Почему так несчастлива? Да потому что в глубине души считает себя уродливой, никчемной тварью. Вот и ответ, почему она прыгает по мужикам: чтобы в собственных глазах выглядеть сто́ящей.

– Что же они с такой готовностью с нею спят, если она такая дешевка?

– Да потому, что доступна без хлопот, с ней не надо возиться. Свет, который она излучает, – фальшивый. Зато у тебя он подлинный, а ты его прячешь.

Лишь когда он кладет руку мне на плечо, я замечаю, что до сих пор вожусь с окурком в пепельнице. Вновь чувствую кожей горячую тяжелую ладонь Айзека.

– Ты с нею спал? – спрашиваю я, не поднимая глаз; в моем голосе слышны хрипловатые нотки, которых пару секунд назад не было.

– Нет.

– Она на тебя глаз положила.

Он отводит прядь с моего лица, но руку не убирает, позволяет ей коснуться моей скулы. Глаза у него сужены, напряженно выщупывают мне лицо, раз за разом возвращаясь к моим губам. Я не дура. Знаю, что свои приемчики он отрабатывал на десятках, если не сотнях, женщин.

– Эмма, а ведь Дейзи к тебе ревнует.

Я заставляю его убрать руку от моей щеки.

– Не выдумывай.

– Честное слово. Как иначе объяснить, что она все время крадет у тебя мужиков? Соревнуется с тобой и жаждет выиграть?.. Нет, Эмма, Дейзи тебе не подруга. Она год за годом втихую подкармливается твоим доверием, а ты этого даже не замечаешь.

– Чушь, – мотаю я головой. – Конечно, характер у нее не сахар, но, когда требовалось, она всегда подставляла плечо.

– В самом деле?

Я вздрагиваю, когда он забирает обе мои ладони к себе в руки.

– А может, она пользовалась моментами твоей слабости, чтобы самой себе казаться сильнее? Дейзи нуждается в тебе, ты права, но совсем по иной причине, чем тебе кажется.

Я выдергиваю ладони и кладу их на пол. Голова идет кругом, и чем больше я пытаюсь привести мысли в порядок, тем сильнее закручивается их вихрь. Неужели я действительно чувствую себя слабой, потерянной и разбитой лишь потому, что постоянно сравниваю себя с Дейзи, причем далеко не в собственную пользу? Неужели он прав?

– Мне известно, что она пустила слух, будто я оболгала Фрэнка.

– И как ты думаешь, с какой целью?

– Не знаю. Да, в ней есть жестокость и…

– Эмма. – Айзек отрывается от пола, вставая на колени, и переползает ближе ко мне. – Ты попала Дейзи под горячую руку, потому что она пытается найти себе новую дорогу, но не знает, как это сделать. С другой стороны, это уже не твоя проблема. Брось, не связывайся. Причина твоих бед в том, что ты силишься сохранить дружбу, которая идет тебе во вред. Вернее сказать, вам обеим. Не трать на Дейзи больше ни сил, ни времени. Да и про Фрэнка забудь, я сам с ним разберусь… Эмма… – Айзек вновь поправляет упрямую прядь, что закрывает мне лицо, и подается ближе; сейчас нас разделяют буквально сантиметры. – Я верю в тебя.

Не знаю, то ли от одиночества, то ли от неодолимого желания, а может, всему виной его бесконечный моральный прессинг, но я в обе ладони беру лицо Айзека и целую его. Он отвечает – жестко, вцепившись мне в волосы. Раскрыв ворот моей курточки, сдергивает ее так, что у меня руки оказываются пришпилены к туловищу, и начинает осыпать меня поцелуями: сначала шею, затем ключицы, переходит на грудь в разрезе футболки. Я выпутываю одну руку, срываю куртку, хватаюсь за Айзека, и мы оба валимся на пол, раскидывая коврики.

Дергаю подол его футболки, задирая ее вверх, но он ударяет меня по руке: «Пусть остается как есть».

Наступает очередь моего лифчика. Затем слетают его шорты. Мои шорты. Трусы. Мы наполовину голые, вспотевшие, хватаемся друг за друга, целуемся, кусаемся. Впервые за все время у меня пусто в голове. Одна его рука у меня на горле, другая в волосах. Он не отводит взгляда. Глазами пожирает мое лицо, даже не мигает.

– Все будет хорошо, – выдыхает он, наваливаясь сверху. – Обещаю.

Глава 31

Наши дни

– Кто это прислал? – Уилл возвращает мне мобильник, где светится «Только хорошие люди умирают молодыми, и вот почему ты еще жива».

Я выхожу из меню эсэмэсок.

– Понятия не имею.

– Вот уж вряд ли, – пересаживается он ко мне на кровать.

Возле окна жужжит муха, мимо двери провозят каталку, где-то дальше по коридору постанывает женщина, у которой берут кровь на анализ.

– Джейн. – Уилл трогает меня за руку. – Ты должна мне верить. Расскажи, что происходит.

– Я не могу… я…

– Значит, все-таки не веришь. – У него каменеют желваки на скулах, пальцы соскальзывают с моей руки.

– Верю… даже хочу этого, но…

– «Но»? Джейн, я всем сердцем стремлюсь тебе помочь, но как это сделать, если ты ничем не делишься? Гос-споди… – Он роняет лицо в ладони и делает несколько глубоких вздохов.

– Тебе, наверное, пора.

Я сожалею об этих словах, едва они слетают с языка.

– Ладно. – Уилл устало поднимается и разворачивается на выход. – Как тебе будет угодно. Может, еще успею застать Шейлу на парковке. Она подбросит тебя домой.

– Нет-нет, – ловлю я его руку. Больше не могу справляться с этим в одиночку. Надо довериться. Хоть кому-то. – Прости, пожалуйста. Не уходи, останься.

Он обреченно вздыхает, опираясь на спинку прикроватного стула.

– Ты собираешься рассказывать, в чем тут дело, или нет?

Я киваю.

– Конечно. Обязательно.

* * *

Не прерывая меня вопросами, Уилл выслушивает, что случилось в «Эканта-ятре». Несколько раз чуть ли не ахает, а узнав, что попытался сотворить Фрэнк, даже округляет глаза от негодования. Но когда я добираюсь до Ал с ее интервью, он вскидывает ладонь.

– Да-да, здесь я уже в курсе.

Затем погружается в молчание, разглядывая меня долгое-предолгое время; на лице у него играют все краски изумления, озадаченности и беспокойства. Потом я слышу одно-единственное слово:

– Обалдеть.

– Да уж. – Я натягиваю больничное одеяло повыше. Мне не то чтобы холодно, а как-то внутренне зябко, словно душа раскрыта и ничем не защищена. – Теперь ты знаешь, почему я мечтала начать новую жизнь.

– Думаешь, тот, кто знал тебя под именем Эммы, и прислал эту эсэмэску?

– Дело не только в ней. На прошлой неделе в приют доставили письмо на мое имя. Мол, тебя зовут вовсе не Джейн Хьюз. Днем позже через веб-сайт прислали сообщение, что Дейзи не умерла. А когда мы все втроем были на школьном празднике, пришло несколько уведомлений через «Фейсбук» якобы от Дейзи; ей там и холодно, и я ее бросила, и все что хочешь. А женщину в синей шляпке помнишь? Она еще Хлою расспрашивала? Теперь же, – выставляю я мобильник напоказ, – вот это.

– А как ты полагаешь, Дейзи действительно жива? Ты же не видела ее тело, верно?

– Видеть-то не видела, но…

– Понимаю. – Он сосредоточенно выпячивает губы. – Крайне маловероятно. Но Айзек и Линна совершенно точно погибли?

– Наверняка. Если Дейзи не выжила, значит, Айзек тоже. А что касается Линны… – Я наливаю себе стакан воды и отпиваю глоток. – После нашего возвращения Ал несколько раз звонила ее матери, так та уверяет, что от дочери ни слуху ни духу.

– Стало быть, и она в пожаре не выжила?

– Ну да. Причем я понятия не имею, как это вышло: то ли поджог, то ли еще что; главное, все случилось, пока народ спал, к тому же чуть ли не в ту ночь, когда мы с Ал удрали. Непальская полиция нашла множество трупов, некоторые обгорели до неузнаваемости. А раз большинство из них давно уже порвали все связи с родственниками, те вообще никогда ничего не узнают.

– Кошмар.

– Угу.

– Выходит, остается только Ал?

– С какого перепугу ей вдруг срочно понадобилось засыпать меня жуткими эсэмэсками? Допустим, в свое время она преследовала Симону, но ведь это была просто реакция на боль. Она вовсе не склонна манипулировать людьми и, уж во всяком случае, не способна пять лет кряду таиться, чтобы потом неизвестно за что мстить. Конечно, мы с ней поцапались, когда она дала то интервью, однако Ал ни разу мне ничем не пригрозила. Мы просто рассорились и разошлись в стороны.

– А не может она сводить счеты за то, что ты оставила ее на той горе в одиночестве?

– Чтобы привести помощь!

– Кто знает, в каком свете она это видит… Обрати внимание: события стали бурно развиваться именно с тех пор, как ты попыталась связаться с нею через «Фейсбук». Отсюда вопрос: она тебе ответила?

– Нет… – Я хмурюсь, покачивая головой. – Это не Ал, я уверена. Она была мне подругой…

Уилл надламывает бровь.

– Как и Дейзи с Линной.

Я отворачиваюсь, потому что глаза полны слез. Быть не может… Ведь тот, кто сшиб меня машиной, вообще мог убить…

– Джейн, – Уилл касается моей руки, – надо идти в полицию. Думаю, ты и сама это уже поняла.

* * *

Детектив-сержант Барнэм внимательно слушает все, что я ему рассказываю про события последних дней. Иногда переспрашивает, что-то уточняя и записывая к себе в блокнот. Теперь и он знает, кто я такая на самом деле и почему придумала себе легенду на имя Джейн Хьюз. С другой стороны, я умалчиваю про случившееся с Дейзи и Айзеком. Наоборот, передаю ему ту версию, о которой мы пять лет назад договорились с Ал: они-де загадочно исчезли. Не могу я нарушить свое обещание – во всяком случае, пока с ней не поговорю. После всего, что случилось, это, наверное, наивно, но я ей обязана. Если б не она, в пожаре могла сгинуть не только Линна.

Когда я, добравшись до конца, тянусь за стаканом с водой, Барнэм откидывается на спинку стула и дарит мне оценивающий взгляд. Ему наверняка меньше тридцати – где-то двадцать семь или восемь, – однако линия волос уже начинает отступать.

– Прежде всего, – говорит он, – хочу вас заверить, что мы делаем все возможное по установлению личности виновника ночного ДТП. В том районе мы расставили информационные щиты, хотя пока никто из свидетелей не объявился. Кроме того, выполнена экспертиза видеозаписей гринфилдского приюта. К сожалению, тамошние камеры не фиксируют дорогу, и, как следствие, номер автомобиля нам неизвестен. Боюсь, что на данный момент зацепок у нас крайне мало.

Я отпиваю воды.

– Ясно.

– Что же касается СМС-сообщений и прочих писем, которые вы получали, – бросает он взгляд на свой блокнот, – хочу заверить, что к проблеме преследования мы относимся также очень серьезно. Очевидно, кто-то пытается вас расстроить, выбить из колеи, и анонимность является частью запугивания. Явных угроз в ваш адрес не поступало, однако самое последнее СМС-сообщение, – он что-то обводит кружком в своем блокноте, – можно рассматривать в том числе и как исходящее от лица или лиц, которые сбили вас на дороге. Мы обязаны отнестись к нему со всей ответственностью, поскольку, если указанные события связаны между собой, это может означать деяние, квалифицируемое как преднамеренное причинение вреда здоровью, а в экстремальном случае и как покушение на убийство. Я обо всем доложу руководству, после чего будет принято решение о целесообразности передачи дела в отдел уголовных расследований, в связи с чем…

Я отключаюсь от его голоса, не дослушав до конца, потому что в голове крутится троечка только что услышанных слов. Покушение на убийство. Последние двадцать четыре часа я только и делала, что старалась саму себя убедить, что в наезде повинна лишь выпивка и незнакомая дорога.

– Джейн? – Констебль Барнэм машет рукой у меня перед носом. – Что с вами?

– Всё в порядке, простите. Так… э-э…

– Я говорю, на данном этапе мы не в состоянии обеспечить вас полицейской охраной, однако все же попросил бы подумать о всех тех, кто может питать к вам неприязнь. Список хотелось бы получить как можно быстрее. Кроме того, прошу сохранять полученные электронные письма, СМС-сообщения и так далее. Очень рекомендую записывать все без исключения случаи, если что-то вдруг покажется странным или необычным. Советую также носить с собой какое-либо средство индивидуальной защиты, а в доме установить сигнализацию. Может быть, даже попросить своего приятеля на время поселиться у вас… Как, вы сказали, его зовут? Уилл Смарт? А можете и к нему переехать…

– Попробую узнать. – Если переезжать, значит, в ближайший уик-энд меня там увидит Хлоя. Не представляю, как он к этому отнесется; ведь пока что с точки зрения его дочери мы с ним всего лишь друзья-знакомые.

– Или попросите кого-то еще, – говорит Барнэм, словно умеет читать по лицам.

У меня язык не поворачивается сказать, что настолько близких друзей вообще нет, так что приходится ограничиться кивком.

– Вот, ознакомьтесь, – пускает он по столешнице тощую брошюрку. На обложке крупными цифрами выведен номер общенациональной «горячей линии». – Здесь содержится информация как по личной, так и кибербезопасности. Можете, к примеру, обратиться за проверкой, не заражен ли ваш компьютер клавиатурным шпионом для перехвата вводимых паролей, в каком состоянии защита от вирусов и так далее. Если появятся новые сообщения через сайт у вас на работе, попробуйте обратиться к провайдеру веб-хостинга; не исключено, они сумеют чем-то помочь.

– Спасибо. – Я сую брошюру в сумочку, затем тянусь за мобильником, который лежит на столешнице между нами, и тоже убираю его на место. У меня так трясутся руки, что во внутренний кармашек удается попасть только с третьего раза.

– Вы точно в порядке?

– Да-да. Просто… столько всего и сразу…

– Вас отвезут? Есть с кем поделиться, излить душу?

– Да.

– Ну, хорошо. – Он поднимается и предлагает ладонь. – Постарайтесь не слишком волноваться, договорились? Мы сделаем все, что в наших силах.

* * *

Уилл ждет меня на парковке и, увидев, заранее открывает пассажирскую дверцу.

– Как прошло?

Залезая в машину, я стараюсь не морщиться. Из больницы меня выписали часов пять тому назад, и тело еще ноет во всех местах, что пострадали при падении. По правому бедру сплошной кровоподтек, ладони нещадно ободраны асфальтом и исколоты кустарником, когда я в него влетела. Правый глаз уже немножко работает, хотя я сама чувствую, какой у меня там синячище.

– Попросили составить список всех, кто может точить на меня зуб. А еще сказали, что наезд мог быть неслучайным, кто-то нарочно хотел причинить мне вред.

Несколько секунд Уилл меня разглядывает, приоткрыв рот.

– Что ж… Стало быть, решено.

– В смысле?

Он заводит мотор и трогается на первой передаче.

– Ты переезжаешь ко мне.

Глава 32

Пятью годами ранее

Хотя в душевой пусто, я все равно выбираю кабинку подальше от спальни. Солнечные панели уже который день капризничают, однако дрожу я вовсе не от холодных струек.

Зря это я, с Айзеком-то…

Я втираю мыло в лицо, волосы, руки, грудь, что есть сил размазываю пену по мягким выпуклостям над тазовыми костями и между ног. Если во время секса нас кто-то подслушал… если хоть кто-то прознает… новость тут же доберется до Дейзи, даст ей все основания и дальше разносить ложь про Фрэнка. И пусть даже Айзек расскажет людям, чему именно стал свидетелем, подозрение останется навсегда.

БА-БАХ!

Что-то тяжелое валится на пол дортуара. Я сдергиваю шорты с футболкой, которые повесила на перегородку кабинки, и натягиваю их с лихорадочной скоростью, не тратя времени на полотенце. Кто-то в спальне.

Одежда неприятно липнет к мокрой коже, пока я стараюсь как можно тише выбраться из душевой, пробуя доски на скрип, прежде чем навалиться всем весом. Эх, надо было оставить воду включенной, а то ведь они наверняка услышали, как я перекрыла кран. Стало быть, знают, что я вот-вот войду…

С отчаянно колотящимся сердцем я заглядываю за дверной косяк.

Разлапившись на оконном простенке, в угол срывается крошечный геккон, реагируя на звук моих шагов. Помещение совершенно пусто, если не считать металлической статуэтки Кали, индуистской богини времени, смерти и разрушения, которая лежит навзничь посредине пола. Прежде я видела ее на столике, что стоит в коридоре главного корпуса. Хватаю статуэтку, несусь к выходной двери, оттуда выскакиваю на улицу. Со стороны мужского дортуара как раз идет Салли с охапкой грязного постельного белья в руках.

– Салли! – бегу я к ней, но она с резвостью кролика преодолевает дорожку и скрывается в кухне. – Погоди! Ты случайно…

Я притормаживаю возле столика; из-за соседней двери в медитационный зал доносится низкий гул людских голосов. Похоже, там яблоку негде упасть.

– Эмма! – восклицает кто-то поверх всеобщего шума. Тут же раздается взрыв мужского и женского хохота.

Я ставлю фигурку Кали на столик, разворачиваюсь, чтобы вернуться в женский дортуар, и налетаю на что-то плотное. Медвежьи объятия пришпиливают мне руки к бокам.

– Тс-тс-тс, – укоризненно цокает Айзек в ухо. – А знаешь, Эмма, за опоздание на медитацию у нас принято наказывать. Впрочем, ты уже здесь. – Он кладет мне руку на плечо и притягивает ближе. – Пойдем.

* * *

При нашем появлении зал накрывает тишина. Я пробую выбраться из-под Айзековой руки, но он лишь усиливает хватку, заставляя лавировать между людьми, сидящими на полу со скрещенными ногами. Оказавшись возле алтаря, он отпускает меня и встает между Айсис и Черой, занимая фокальную точку всего помещения. Я поворачиваюсь. Во втором ряду вижу небольшой промежуток возле одной из шведок.

– Вон туда, – показывает Айзек вправо от себя, где сидит Чера.

Я мотаю головой. Не хочу сидеть у всех на виду. Во всяком случае, сейчас, когда Дейзи, Ал и Линна, устроившись у задней стены, показывают на меня подбородками и что-то такое обсуждают. Ал, встретившись со мной взглядом, едва кивает. Движение крошечное; похоже, она не хотела, чтобы его заметили Дейзи с Линной.

– Садись же, Эмма, – хлопает Чера возле себя по полу.

– Айзек… – обращаюсь я, но он затыкает мне рот одним взглядом.

Я опускаюсь куда сказано и, не поднимая глаз, подтягиваю колени к груди.

– Итак, начнем, – говорит Айзек. – Смеживаем веки и дышим через нос, медленно и глубоко.

Я тоже закрываю глаза, однако попытки сосредоточиться на дыхании приводят лишь к тому, что я ощущаю приближение приступа клаустрофобии. Айзек тем временем перестает говорить, и в зале становится очень тихо.

Эмма, за тобой кто-то следит. У кого-то открыты глаза.

Я сражаюсь с этой мыслью, но от этого она лишь укрепляется.

Эмма, ты в опасности. Ты должна посмотреть.

Тьма у меня под веками удушающая. Кожу покалывает, дыхание мелкое и учащенное. Я опираюсь вспотевшими ладонями о пол, чтобы не свалиться из-за головокружения, но это нисколечко не помогает бороться с тошнотой.

Открой глаза, Эмма. СЕЙЧАС!

Я узнаю ее не сразу. Волосы вымыты, расчесаны, ниспадают на плечи мягкими волнами; темные круги под глазами почти пропали; аппетитные формы игриво прячутся под безразмерной мужской рубашкой из шотландки.

С того конца комнаты на меня смотрит Паула.

Я улыбаюсь ей – я действительно рада, что она больше не сидит в грязном сарае, – но она не возвращает улыбку. Напротив, качает головой. Движение секундное, еле заметное, однако в нем есть не только неодобрение. Что-то еще, чему я пока что не могу подобрать названия. Затем ее взгляд перескакивает на Айзека, и вот здесь-то я наконец понимаю, что написано у нее на лице. Зависть.

Глава 33

Айзек не дает мне и шагу ступить самостоятельно, так что до самого вечера я тянусь за ним словно тень: из медитационного зала в кабинет, оттуда в огород, затем на кухню, вновь в медитационный зал, к водопаду… Он не упускает ни малейшей возможности прикоснуться ко мне, погладить или поцеловать. Когда мы пересекаем дворик, где Дейзи с Линной занимаются йогой, он вообще останавливается, притягивает к себе и засовывает язык мне между губами. Я пытаюсь вырваться, ладонью упираясь ему в грудь. Ернический смех Дейзи преследует нас не только до плодового сада, но и дальше, через мостик, к скотному двору.

Я хочу извиниться и все ей объяснить; впрочем, когда она в таком состоянии, на это рассчитывать нечего. Зато если пообщаться с Ал, перетянуть ее на мою сторону, чтобы на па́ру взяться за Дейзи… Переубедить ее, что отсюда надо рвать когти, и как можно скорее… Только я должна понять, захочет ли она со мной идти. По идее, завтра официально заканчивается наш срок пребывания в «Эканте», однако, коль скоро и Линна, и Дейзи меня игнорируют, я даже не знаю, чего ожидать.

После обеда я замечаю Ал на дорожке в кухню, куда она идет отрабатывать дежурство посудомойкой. Пока Айзек занят в столовой – его за каким-то разговором в сторонку отвел Йоханн, – я ныряю в дверь вслед за ней. Ал уже стоит возле раковины, поворачивает скрипучие краны; в ржавую раковину шумно ударяет струя, ворчит, просыпаясь, древняя водогрейная колонка.

Я беру стопку немытых тарелок с рабочего столика и несу их ближе к раковине. Опускаю непосредственно внутрь, но Ал по-прежнему меня словно не замечает. Напротив, она полностью сосредоточена на грязной тряпке, набирая ею соль, которая здесь сходит за моющее средство.

– Ал. Ничего не говори, просто выслушай. Это очень важно. Забудь, что я сказала про Дейзи. Я никого не хочу убивать. Айзек заставил меня, точно так же, как и в случае…

– Эй! Ты чего тут делаешь? – хлопают меня по плечу. Оборачиваюсь – а это он. Легок на помине.

– Посуду мою, – повышаю я голос, чтобы перекрыть шум воды. – Вот, решила помочь.

– Пусть кто-то другой этим занимается.

– Да, но…

Не дослушивая, Айзек выдергивает меня из кухни.

Ал, погрузив руки по локоть в темную, маслянистую воду, так и не сказала ни словечка.

* * *

В следующий раз я вижу Ал лишь под вечер. Ее не было ни на послеобеденной лекции Айзека про роль голодания при воспитании силы воли и духовности, ни на последующей медитации. Входя в зал и заметив меня сидящей возле Айзека, Дейзи подталкивает Линну локтем. Обе замирают в дверях и так стоят, молча меня разглядывая; затем Дейзи заходится хохотом, хватает Линну за руку и тащит к дальней стене. Изо всех сил надеюсь, что, отыскав наконец Ал, я услышу от нее, что эти двое не хотят завтра уходить…

Ну а сейчас, уже в глубоких сумерках, все высыпают на дворик, где устраиваются вокруг костра, нянча кружки с домашним пивом Раджа, пока на вертеле жарится козленок. Я в компании с Айзеком, Айсис и Черой сижу ближе всех к главному корпусу. Ал, Дейзи и Йоханн напротив нас, на той стороне круга; они молча глядят на огонь, и мерцающее пламя подсвечивает их лица.

Я отвожу взгляд в сторону, на реку, где голышом плещутся Паула и Салли, чьи нагие тела отчетливо видны в лунном свете, своей белизной резко выделяясь на темном фоне воды; их повизгивания то и дело перекрывают низкий гул голосов на дворике. Воздух загустел от запаха горящего жира, конопли в самокрутках и пойла, которое варит Радж. Что же это мне напоминает?.. Я хлопаю Айзека по руке, желая спросить, и он из угла рта бросает: «Чего?», не разворачиваясь ко мне, полностью уйдя в разговор с Черой о том, насколько Радж может растянуть скудные запасы, прежде чем придется вновь отправляться в Покхару.

Я не настаиваю. Потому что сама вспомнила, откуда мне знаком этот запах. С той ночи, когда мы прощались со злосчастной Рут.

Потянувшись за кружкой, что стоит возле моих ног, я подношу ее к губам. Жидкость отдает дрожжами и уксусом, но я заставляю себя сделать глоток.

– Схожу за второй порцией, – говорю я.

Айзек ни одним движением не показывает, что хочет меня остановить, и я неспешно добираюсь до кухни, где доливаю кружку из бочки, что стоит под навесом снаружи. Моим местом тем временем завладела Линна. Пока подхожу, она и на сантиметр не сдвигается в сторону, поэтому я сажусь поодаль.

На противоположной стороне круга встает Ал. Она заводит руки за голову, неторопливо разминая плечи, затем шею, кладя голову то так, то эдак. Мы встречаемся глазами, и она вновь кладет голову вправо – только на этот раз более выразительно; как бы кивок в сторону реки. Ага, есть разговор, читаю я.

Она пропадает во мраке, не дав мне времени на ответ.

Приподнимаюсь, чтобы пойти следом, но тут меня за руку хватает Айзек и разворачивает лицом к себе.

– Я вижу, кто-то заскучал, м-м?

Линна визжит, когда я приземляюсь к нему на колени. Силюсь подняться на ноги, однако он обхватывает меня, принимаясь щекотать шею губами.

– Прекрати, – толкаю я его в грудь. – Мне в туалет надо.

– Я сам решу, куда и когда тебе надо.

Хотя голос у него небрежный, как бы шутливый, угрозу я слышу отчетливо. Он губами добирается до моего рта, пока я барахтаюсь у него в руках. К реке, скорее к реке, не то Ал решит, что я не хочу с ней разговаривать. Что из принципа выбрала себе компанию Айзека.

– Тьфу! Да ну тебя, квелую! – сталкивает он меня с колен, так что я валюсь на Линну. Чера смеется. В этом смехе мне чудятся до того зловещие нотки, что на руках волосы встают дыбом.

Если она и говорит что-то, я не слышу – слишком занята, осматривая темный речной берег в поисках Ал.

– Эй, ты чего? – Айзек шлепает меня по голой лодыжке.

– Ничего.

– Вранье. Ты почему мне врешь, а? – заглядывает он мне в глаза и отворачивается, принимаясь с озабоченной складкой на лбу разглядывать сидящих вокруг огня. Его взгляд перехватывает Радж, машет в ответ, но Айзек этого словно не замечает: сейчас он смотрит куда-то вдаль, в сторону реки. Может, заметил, что Ал оттуда подает мне какие-то сигналы? Может, уже догадывается?

– Айзек, я в полном порядке. Клянусь. Я…

– А ну, помолчи. – Он кладет мне палец на губы, продолжая осматриваться по сторонам. Нахмуренные брови съезжаются еще ближе, когда он глядит на главный корпус, однако в следующую секунду я вижу на его физиономии насмешливо-триумфальное выражение. – Всё из-за Фрэнка, да? Боишься, что я выпущу его из подпола, потому что Дейзи распускает всяческие слухи? Черт побери, – Айзек стучит себе по виску, – ты же мне этим утром сказала открытым текстом, что хочешь его убить, а я даже не обратил внимания… Потому что сосредоточился, как помочь тебе обрести голос для негативных эмоций, ведь ты страдала в молчании аж с того времени, когда… – Он привлекает меня к груди. – Ну, прости, а? Эмма?

Запах мускуса и пота от его футболки вызывает прилив тошноты, но я заставляю себя обнять его за талию, пока он покачивает меня, как в лодочке.

– Ладно, я это исправлю. – Айзек резко отстраняется, не снимая рук с моих бедер. – Обещаю.

– В смысле?

Он лишь мотает головой, не пряча улыбку, и идет к Йоханну на ту сторону круга, и я не успеваю добавить ни слова.

Легкий хлопок по плечу заставляет меня взглянуть вверх. Линна.

– Пойду Ал поищу. Кажется, она возле реки.

Я молчу. Не то разрыдаюсь, честное слово.

– Эмма. – Ее пальцы скользят у меня по предплечью. – Я знаю, что сегодня утром ты переспала с Айзеком.

– С чего ты взяла?

– Много будешь знать, скоро состаришься. И вообще я на твоем месте подумала бы об отъезде. Пока Дейзи не прознала.

– Куда же мне в такую погоду? Только шею свернуть?

– Какая досада, – расплывается она в сладкой улыбке, – потому что оставаться здесь тебе тоже небезопасно.

И с этими словами уплывает в сторону, подолом бесшумно сметая золу на дворике.

Ошиблась я на ее счет. Линна – не скворец-волоклюй, паразитирующий на шкурах толстокожих. Она – морской конек; эдакое безобидное, своеобразно выглядящее, жеманное созданьице, дрейфующее сквозь нашу дружбу, не беспокоя никого и ничего, пока не окажется рядом, и тут – щелк пастью! Слова, что она секунду назад сказала, не были моральным щипком или завуалированной гадостью, чтобы испортить настроение. Нет, это была угроза. И я не собираюсь тут торчать, чтобы выяснить, что за ней стоит.

Глава 34

Я сажусь медленно, отмечая, как отдается пульс в висках – верный признак похмелья, – и смахиваю пряди с лица. Волосы пахнут копотью, пригорелым мясом и пóтом. Неподалеку дрыхнет Линна; нас разделяет белая церковная свеча, то и дело плюющаяся искрами, потому что фитилек вот-вот утонет в глубокой лужице плавленого воска. По другую руку от нее спит Ал, прикрытая конвертом-наголовником спального мешка так, что виден лишь незакрытый, слегка похрапывающий рот. Бок о бок с ней лежит Дейзи, широко разбросав ноги, полностью одетая, на голом матрасе; ее спальный мешок валяется в стороне, словно она заснула там, где упала. Спящая, Дейзи напоминает куклу; щеки оттеняют ее длинные темные ресницы; коротенькие, обгрызенные ногти прижаты ко рту.

Линна смотрится совсем крошечной, хрупкой. Без своих исполинских очков она смахивает на какую-то зверушку вроде крота. Корни розовой челки успели подернуться черным тоном. Вчера, наслушавшись ее «любезностей», я не стала возвращаться к костру, а укрылась в спальне. Заползла там в спальный мешок, натянула наголовник до отказа и затем несколько часов лежала, обливаясь по́том под толстым слоем синтетики и шерсти, пока со стороны дворика доносились возбужденные вопли и скрипучий смех. Как так вышло, что наш отпуск превратился в эдакую мерзость? Мы прибыли в «Эканту» друзьями – пусть и со своими проблемами, запрятанными под улыбки и нетерпеливое ожидание приключений. Наша дружба выдержала испытания университетом, переездами, работой с девяти до пяти и сердечными увлечениями. По крайней мере, я так думала. А выясняется, что связи, которые представлялись мне столь прочными, и гроша ломаного не стоят. Хватило одного-единственного неверного движения, чтобы все посыпалось как карточный домик.

Я тянусь за бутылкой воды, что лежит у подушки. Пусто. Выкарабкиваюсь из спального мешка, шлепаю босыми ногами через дортуар, выбираясь на дорожку. Вода, что течет у нас в душевой, не годится для питья, а у меня классический сушняк.

* * *

Я бреду по дорожке к главному корпусу и захожу в коридор, где из всех звуков слышно лишь пошлепывание моих босых ног по деревянным половицам, а свет исходит от единственной свечи, что стоит на столике, который некогда перевернула Ал. Удивительно, каким далеким кажется тот день, хотя прошло меньше недели… По дороге на кухню, откуда доносится запах кумина, кардамона и корицы, я бросаю мимолетный взгляд в открытую дверь кабинета Айзека – и обмираю. Стол сдвинут к окну, ковер небрежно сдернут и лежит бесформенной грудой возле раскиданных книг, бумаг и даже тапочек, образуя своего рода рамку вокруг темной дырки слева.

Я цепенею окончательно.

Люк открыт.

Хочу отвернуться, но не могу. Сил хватает лишь на то, чтобы пялиться на этот темный проем, что расположен едва ли в трех метрах от моих ног.

Где Фрэнк? Судя по обстановке, он либо сам выбрался, либо завязалась потасовка, чтобы его отсюда вытащить…

В раскрытое окно врывается ветер, теребя не только занавески, но и раскиданные листы бумаги. Чисто машинально я поднимаю ближайший из них, хотя и не с первого раза: вот до чего дрожат пальцы.

В руках у меня распечатка электронного письма от Линны к Айзеку. Дата – 15 апреля, то есть за три с половиной месяца до нашего приезда.

Дорогой Айзек!

Я пишу это письмо чуть ли не в десятый раз, постоянно его переделывая и даже начиная вновь. Сейчас, рассказав о том, что чувствую, я обязательно отправлю его, иначе мне никогда не удастся написать тебе ответ, а этого я допустить не могу: ведь я потратила столько времени на твои поиски.

Айзек, все свое детство я провела, страдая от чувства утраты, словно во мне чего-то не хватает. Конечно, ребенок не способен на самоанализ, и поэтому я всего лишь думала, что мне «грустно», зато очень часто.

Здесь я вскидываю глаза, озираюсь по сторонам, чуть ли не ожидая, что из темноты на меня вот-вот набросится Фрэнк, однако коридор по-прежнему пуст, а из люка в полу никто не лезет. Хочется облизать губы, но во рту не осталось слюны.

Вот почему известие, что у меня есть брат, столь многое прояснило. Теперь все стало на свои места; я поняла, отчего в груди так пусто, отчего горечь одиночества преследует меня повсюду и почему мне всегда казалось, что в семье что-то скрывают. Думаю, она никогда не призналась бы, если б не напилась в тот вечер. Не буду повторять ее слова, чтобы не причинять тебе боль; просто скажу, что она разревелась, разозлилась и хотела сделать мне больно. Но сильно ошиблась. Рассказав о тебе, она сделала мне самый большой подарок. Дала брата. Того самого, от которого отказалась, потому что эта сволочь, мой отец, не мог справиться с ревностью. Мать так и не созналась, где тебя искать; тогда я обратилась в Армию спасения, и они помогли. Один из твоих друзей по Абердину сообщил, что ты уехал в Непал и что основал там «Эканта-ятру». Знаешь, я даже разревелась, когда увидела ваш веб-сайт и не нашла на нем твоей фотографии. Айзек, не могу подыскать слов, чтобы выразить, до чего мне жаль, как много ненависти и гнева…

Я перестаю читать и подбираю другой лист, лежащий у моих ног. Очередное письмо от Линны, датированное на этот раз 12 мая.

Милый брат (не сердись за слюнявость, просто мне очень нравится так тебя называть)!

Как всегда, я ужасно рада получить от тебя весточку. Передать не могу, до чего тянет попасть в Непал. Ты спрашиваешь, нет ли у меня друзей, с которыми можно к тебе приехать, чтобы они тоже помогли разнести весть о вашей общине. Ну конечно! Я сделаю все, чтобы захватить с собой Ал, ей наверняка это пойдет на пользу. А еще есть Дейзи. Уверена, что она тебе понравится. Она до того яркая и общительная, что…

Хочется почитать дальше, но здесь оставаться опасно. Поэтому я шмыгаю в кабинет и набираю еще листков, стараясь не отрывать взгляда от распахнутого люка дольше, чем на секунду, после чего укрываюсь на кухне. Дверь оставляю приоткрытой, чтобы сюда попадал свет из коридора, хотя сумрак такой плотный, что текст разбирается с большим трудом.

Милый Айзек!

Да, это снова я! Ты просил подробней рассказать о моих друзьях, так как это поможет вести с ними занятия. С удовольствием! Ал двадцать пять, она из Кройдона, работает телефонисткой в контактном центре. У нее был брат Томми, он погиб в ДТП на своем мотоцикле. Ему было в ту пору восемнадцать, а ей – пятнадцать. Ал считает, что все из-за нее, потому что в тот день она поссорилась с родителями и убежала из дому. Томми поехал за ней, но на светофоре его сбила машина. Он умер уже в больнице, а его последние слова – «сестренка, я всегда буду тебя любить» – до сих пор преследуют Ал. Как видишь, она тоже очень духовный человек, только своеобразный: верит в привидения и экстрасенсов, зато религию ни в грош не ставит. Даже йогу и медитацию называет «хипповскими бреднями» (извини, что так приходится писать, я очень надеюсь, что ты сумеешь ее переубедить!).

Другую мою подругу зовут Дейзи. Я совершенно уверена, что ты будешь от нее в восторге! Ей тоже двадцать пять, и она самая классная, самая стильная из всех, кого я знаю. Как и Ал в свое время, она кого-то потеряла – годовалую сестренку, и они с Ал так подружились, потому что у обоих случилась большая беда. Только у нее ситуация совсем другая. Ей было всего лишь пять, когда погибла Мелоди. Мама оставила их купаться в ванне, а сама пошла искать полотенце где-то в спальне. Не знаю точно, что произошло. Иногда, когда Дейзи выпьет, она говорит, что Мелоди полезла за игрушкой на полочке, но поскользнулась и ударилась головой о какой-то кран. А иногда рассказывает, будто пыталась научить ее плавать под водой, но вовремя не поняла, что сестра успела захлебнуться. А еще был случай, когда Дейзи сказала, что все было в порядке, но она решила поискать маму, а когда ее привела, сестренка уже плавала лицом вниз. В общем, мне кажется, что Дейзи точно помнит, как это случилось, однако постоянно сочиняет разные версии, чтобы снять с себя вину, а может, и увеличить ее. Как бы то ни было, мать во всем обвиняла именно Дейзи; считала, что она ревновала к новому ребенку в семье, намеренно хотела сделать ему больно. Три месяца спустя мать покончила с собой. Думаю, в глубине души она винила все-таки себя. О, Айзек, это такая трагедия, у меня прямо сердце разрывается! Знаешь, по внешнему виду про Дейзи никогда не скажешь, что ей довелось пройти через такие ужасы. Она веселая, задорная, но несет на своих плечах тяжкий груз.

Еще ты познакомишься с Эммой. Она считается лучшей подругой Дейзи. Вот уж чего-чего, а эту дружбу я в толк взять не могу. Ведь ничего общего. В то время как Дейзи – душа любой вечеринки, Эмма вечно куксится в углу или бегает с жалобами на людей, случайно положивших окурок в цветочный горшок.

Ах ты, дрянь! Это как раз я свободно общаюсь на вечеринках, пока Линна только и делает, что липнет к Дейзи с Ал, шагу без них не ступит… Ну хорошо же; я проглатываю обиду и читаю дальше.

Эмма слабачка, ей вечно нужна опора, потому как своего хребта у нее нет. Сама ничего решить не может, не спросив совета у Дейзи. И еще. В то время как Дейзи сумела преодолеть трагическое прошлое, Эмма носит свое «горе» напоказ, будто гвардейский значок. Постоянно глотает некие «антиневрозные» таблетки против «панических атак», которые ее преследуют с пятнадцати лет, потому что еще школьницей она умудрилась залететь на аборт. Удивительно: таблетки перестают срабатывать всякий раз, когда ей хочется всеобщего внимания. Я уже потеряла счет тем случаям, когда Дейзи была вынуждена отложить нашу с ней вечеринку лишь потому, что «Эмме плохо, кому-то с ней надо посидеть». А ты знаешь, как это выглядит? Дейзи гладит ее по спине, пока Эмма делает вид, будто ей не хватает воздуха! Ох, как меня тянет посмотреть, что получится, если кто-то возьмет да выкинет ее гребаные таблетки. Вот пусть она тогда…

Здесь текст обрывается. Я переворачиваю листок – нет ли чего на обратной стороне? Там пусто. Наверное, продолжение распечатано на какой-то другой бумажке, которая валяется у Айзека на полу… Я на цыпочках перебегаю столовую, затем коридор, проскальзываю обратно в кабинет. Возле книжного стеллажа замечаю сиротливый лист.

Милый Айзек!

Жду не дождусь присоединиться к тебе в «Эканта-ятре». Здесь мне делать уже нечего; нет ни единой причины, даже повода оставаться в Лондоне, если не считать Ал и Дейзи. Я уверена, им тоже захочется жить в твоей общине, едва они туда попадут. «Эканта-ятра» кажется мне той самой семьей, которую я искала все эти годы. Да-да, именно о такой жизни мы все мечтали…

Подбираю с пола очередной лист, потом следующий, затем еще и еще. Куча писем от Линны, разные даты; в одном, к примеру, рассказ о ее жизни, мечтаниях и амбициях. В другом речь идет про мать-алкоголичку и так далее… Выходит, она писала ему на протяжении целого полугода, по меньшей мере по три электронных письма в неделю. Ответов, правда, нет. Должно быть, Айзек каждую неделю, а может, и пару раз в месяц спускался в Покхару, заходил в какое-нибудь интернет-кафе и скопом распечатывал новые сообщения. Еще с полдесятка листков я вижу в другом конце кабинета; они лежат среди разбросанных книг и журналов неподалеку от окна. Но добраться до них означает перешагнуть через распахнутый люк… Я бросаю взгляд в коридор – там темным-темно, даже свеча не помогает, – и отчаянно прыгаю вперед. Сгребаю распечатки, по два-три листа за раз, и вдруг слышу раскатистый кашель, слишком отчетливый, чтобы доноситься издалека. Айзек! Швыряю бумаги, чтобы они вновь разлетелись по полу, а сама прячусь за оконными гардинами, вжимаясь спиной в подоконник. Все ближе и ближе звучит шлеп-шлеп-шлеп по деревянным половицам коридора, доносясь до меня эхом.

Только бы не Айзек. Господи боже, только бы не Айзек!

– Это что за твою мать?!..

Голос мужской. Сам он стоит в дверях кабинета, загораживая выход. Но это не Айзек. Это Йоханн.

* * *

Я бесшумно соскальзываю из раскрытого окна на землю и вжимаюсь спиной в стену. В груди бешено колотится сердце, а над головой поскрипывают доски. Делаю крошечный, осторожный шажок влево: ведь стоит кому-то высунуться из окна, и я буду как на ладони. В районе хижин, что стоят возле реки, покачивается небольшое светящееся пятно, едва проглядывая сквозь листву. Я делаю шаг в том направлении и замираю. А вдруг это Фрэнк? Вдруг он действительно убежал и я вижу свет его факела? Со стороны сада доносится порыв ветра, а вместе с ним неразборчивый гул мужских голосов, да еще на повышенных тонах. Один из них мне знаком: это Айзек. Тут над макушкой кто-то кашляет, и тело принимает решение за меня.

Я несусь что есть сил через дворик, бросаюсь вниз по склону, что ведет к саду. Между деревьями приходится притормозить, чтобы не споткнуться об узловатые корни и острые камни; затем, увидев группу мужчин на речном берегу, ныряю за плотную кустарниковую поросль. Их четверо; Айзек, Кейн и Гейб стоят ко мне спиной, причем у Гейба в руке факел, которым он светит на четвертого человека – Фрэнка, – который стоит перед ними на коленях. Руки у него заведены за спину и, судя по всему, связаны.

– Вы все спятили! – доносится до меня его крик. – Нельзя держать людей в подвале! Это… это похищение! Это запрещено!

– Так же, как и изнасилование.

– Какое, к черту, изнасилование! У вас тут вообще бордель! Она сама хотела!

Я слышу глухой и сочный звук, будто кто-то ударяет по мячу, и Фрэнк валится на левый бок. С минуту лежит неподвижно, уткнувшись щекой в жидкую грязь, затем, извиваясь и покачиваясь, возвращается в прежнюю позу.

– Да пошел ты!

Бац! Айзек бьет его вновь. На этот раз, когда Фрэнк поднимается, у него с виска течет струйка крови.

– Ну-ка повтори, – говорит Айзек, поигрывая топором в правой руке. В свете факела от лезвия бегут блики.

Фрэнк отрицательно мотает головой.

Бац! Очередной удар ногой в голову.

– Давай-давай, высказывайся. Поделись, что за мысли бродят в твоей гнилой башке.

Сейчас Фрэнк уже не пытается подняться. Напротив, он заваливается на спину, сплевывает в сторону реки и смотрит на Айзека. Я замечаю, что по мостику в их сторону несется какая-то темная фигура. Когда Кейн приподнимает свой факел, я узнаю Йоханна.

Тот встает ровнехонько между Айзеком и Фрэнком, вскидывая обе руки.

– Я только что был в твоем кабинете. Уж не знаю, что ты затеял, но умоляю: остановись!

Айзек обходит его кругом, не удостаивая ответом.

– Ну, Фрэнк? Если ты такой спец по нашим делам, расскажи, что тут у нас такое и как оно работает. Или ты только бахвалиться умеешь?

Фрэнк с трудом садится и кивает Йоханну, будто благодарит за вмешательство.

– Ладно. Скажу, раз ты настаиваешь. У вас тут никакой не пансионат и не приют для обкуренных любителей природы. А натуральная секта… С чего вдруг, Айзек? У тебя что, член маленький? Тебе поэтому хочется, чтобы его все сосали? Ты думаешь, я не знаю, чего вы тут с девками устраиваете? Думаешь, я не заметил, какие следы у Паулы на запястьях? И ты еще имеешь наглость вешать на меня изнасилование?

Айзек бросается вперед, но тут вмешивается Йоханн и перехватывает его за пояс.

– Да отпусти ты, козел шведский! – Айзек разворачивается и ударяет Йоханна в висок, вынуждая того разжать хватку.

– Ты не думай, я ведь журналистам все расскажу, – не успокаивается Фрэнк. – Дай только добраться до Англии, а там увидишь. Я во все издания пойду стучаться, а потом в МИ-пять… или Скотланд-Ярд, или кто там занимается такой сволочью, как ты. Вот приедут они, скрутят тебя и сунут под замок, членовредитель вонючий! Подлая тварь, козявка…

Гейб отводит факел в сторону, давая свету упасть на Айзека. Сейчас тот стоит боком ко всем, с улыбкой от уха до уха.

– А с чего ты решил, что вернешься в Англию?

– Можно подумать, я здесь останусь! Уроды… – Фрэнк все же перекатывается на колени, и свет факела попадает ему на лицо. Сейчас крови на голове гораздо больше, правый глаз совсем заплыл.

– Странно. Я бы не советовал тебе ехать.

– Айзек. – Йоханн кидает ему предостерегающий взгляд, затем делает пару шагов к Фрэнку. Садится перед ним на корточки и, упершись локтями в колени, опускает подбородок на переплетенные пальцы. – Фрэнк, ты ведь никому ничего не расскажешь? Не станешь поднимать волну?

Фрэнк таращится на Йоханна единственным зрячим глазом. Проходит секунда, другая. Наконец он откашливается, прочищая глотку.

– Да пошел ты! – плюет он Йоханну в лицо. – Чтоб вы все сдохли, до единого!

– Отвали, – говорит Айзек. Йоханн поворачивает лицо в его сторону, но вставать не собирается. – Я тебе сказал: отвали!

– Нет. – Йоханн поднимается и делает шаг к Айзеку. Сейчас они стоят лицом к лицу, их разделяет едва ли пара сантиметров.

– Йоханн, если мне для этого придется убрать тебя с дороги, даже не сомневайся…

Гейб и Кейн не говорят ни слова. Рука у Гейба вытянута, факел бросает яркий свет на обоих отцов-основателей «Эканта-ятры», обволакивая их силуэты сияющим нимбом.

– Или ты меня отпустишь, – кричит Фрэнк с земли, – или я заодно отымею эту воблу, твою костлявую сестрицу!

За движениями Айзека невозможно уследить, он превращается в расплывчатое пятно. В одну секунду Йоханн стоит перед ним, а в следующую валяется на спине, сбитый с ног толчком в грудь. Айзек прыгает вперед, замахнувшись топором. Кричит Фрэнк.

Это вопль животного на бойне.

Его тело валится навзничь, разбрызгивая жидкую грязь; голова повернута набок, под ней быстро расплывается глубокая, темная лужа. Лицо тоже темное: оно будто затушевано кровью, которая хлещет из зияющей раны на виске.

– Кретин!

Йоханн вскакивает на ноги и прыгает на Айзека, перехватывая его за пояс, словно регбист. Они шумно валятся на землю, Йоханн оседлывает Айзека сверху и принимается бить в лицо – раз, другой, третий. Голова Айзека мотается из стороны в сторону, а правая рука тянется к топору, который он и вскидывает. Я невольно ахаю, но все звуки перекрывает крик Кейна.

От неожиданности оба дерущихся замирают, и Кейн выдергивает топор из замахнувшейся руки.

Айзек вскакивает на ноги.

– Верни! Живо!

Тот отрицательно качает головой.

– Ты его убил! – Схватив Гейба за запястье, он разворачивает факел к Фрэнку. – Смотри! Труп!

– И что? – Айзек шагает еще ближе, требовательно вытянув руку. – Не нравится? Тогда катись, скатертью дорожка.

Кейн мотает головой.

– Я просто не хочу, чтобы ты еще и Йоханну мозги вышиб.

– Вот и не хоти. – Айзек наконец получает топор в руки и переводит взгляд на своего противника. – А ты чего полез?

– Зря ты так…

– А что я должен был сделать, по-твоему? Позволить ему уйти в Покхару, чтобы он там к властям побежал? Хочешь, чтобы из-за одного козла вся наша «Эканта» встала на колени?

– Нет, конечно. Но кто знает, может, я и сумел бы его отговорить. Главное, перетянуть на свою сторону. Посидели бы, потолковали за выпивкой, за «травкой»… Девок бы наших на него напустили, глядишь, и вышло бы чего…

Айзек издает сухой смешок.

– Как у тебя с той жирной коровой?

Я зажимаю рот ладонью. Это же про Ал!

– Она ведь до сих пор здесь.

Айзек дергает плечом.

– А кто поручится, что она опять не удерет? Еще неизвестно, с кем за компанию… Ох, не нравится она мне, не верю я ей.

– Айзек, она нам нужна. Ты же сам говорил, что коммуна должна расширяться.

– Только не за счет смутьянов.

– Хорошо, какой тогда план? Собираешься отправить ее по следам Рут? Именно это ждет тех, кто отказывается прыгнуть к тебе в койку? Я ведь знаю, это ты заставил Гейба, чтобы он…

– Йоханн, заткнись. Второй раз предупреждать не буду.

– Эй, ребята! – вскидывает ладони Кейн. – Бросьте, не надо…

– Заруби себе на носу, – цедит Айзек в спину Йоханна, который, сложив руки на груди, уже разворачивается в сторону главного корпуса. – Кого сказано, тех и будешь трахать, а в мои дела не лезь, понял? Когда дойдет твоя очередь до Эммы, я дам тебе знать… Ладно. – Он подходит к Фрэнку и тычет в голову обухом топора. Какая-то вязкая, омерзительная жижа сочится из разверстой раны. – А с этой падалью что? Предлагаю отрубить ему башку и завтра всем показать. Скажем, что Фрэнк попробовал спуститься, но маоисты его поймали. Отрубили голову, перебросили к нам через забор… – Он смеется. – Ну, кто хочет поупражняться?

Гейб протягивает руку за топором.

– Я.

Глава 35

Наши дни

С того момента, как меня сбили на дороге, прошла неделя, и если б не желтеющие кровоподтеки на лице и теле, вся эта история могла бы показаться полузабытым кошмарным сном. Доставив меня к себе, Уилл настоял на постельном режиме – целые сутки! – а сам все это время на пару с Хлоей пичкал меня вкусностями. Мало того, он не поленился съездить за моим теликом со встроенным DVD-плеером, чтобы поставить его в изножие кровати.

– Теперь ты точно сможешь досмотреть «Галактику», – сказал он, вытаскивая коробку дисков из-под полы куртки и сопровождая этот жест застенчивой улыбкой, первой за столь невыносимо долгое время.

Также Уилл категорически потребовал, чтобы я сдала ему свой мобильник.

– Ты просто спятишь, – говорит он, засовывая мой телефончик в задний карман. – Так и будешь ежеминутно проверять, нет ли новых эсэмэсок. Тебе сказали, что сообщат, когда выяснят, откуда исходили послания? Вот и жди спокойно.

– Да, но…

– А если позвонят из полиции или придет какая-то эсэмэска, я тебе его сразу передам. Ну, а если начнутся совсем уж странные дела, мы позвоним детективу-сержанту Барнэму. Обещаю. Но самое главное, Джейн, я не хочу, чтобы ты нервничала. Поправляйся. Это нужно нам обоим.

Поначалу я была рада теплоте и безопасности уютного коттеджа; дни были заполнены постоянным пересматриванием «Холодного сердца» и уроками плетения игрушечных браслетиков, но через неделю я уже затосковала по гринфилдскому приюту. Руки соскучились по кормежке, уборке, даже по шлейкам наших собак. Очень не хватало неспешной ходьбы и вольного, чистого воздуха полей. Здесь меня как подушкой придавили. Получается, автор тех сообщений сумел отнять то единственное, что наполняло меня чувством довольства, знанием, что ты нужна… Уилл мрачно надулся, когда я сказала ему, что возвращаюсь на работу – мол, я это предчувствовал! – но сопротивляться не стал, а лишь потребовал, чтобы я разрешила подбросить себя до конторы. Хотя мог бы и не топать ножкой: велик-то мне все равно раскорежили. Не пилить же четыре мили пешкодралом, в самом деле?

– Поспокойней, ладно? Обещаешь? – Он подается вбок и целует меня в щеку. – Если вдруг почувствуешь себя неважно, сразу звони, я подскочу.

– Да все будет хорошо. И даже если нет, найдется кому отвезти меня домой. Не волнуйся… А! Вон и Ангарад, – показываю я на черный «Фольксваген», въезжающий на парковку. Распахиваю пассажирскую дверцу. – Спасибо тебе за все.

– Да это меньшее, на что я готов. Мы с дочерью, знаешь ли, тебя любим. – Уилл отворачивается с пунцовеющими щеками. Это потому, что впервые за все время между нами прозвучало слово «любовь». На несколько секунд воцаряется полное молчание. – Ладно, – наконец говорит он, поворачивая ключ в замке зажигания, – вечером за тобой заскочу. Давай, держись там.

– Ты тоже.

Я захлопываю дверцу, и он отъезжает. Стою и смотрю вслед машине – даже после того, как она сворачивает за трассу и пропадает из виду за деревьями. Уилл не тот человек, чтобы походя бросаться словами типа «любовь»; с другой стороны, всего лишь десять дней назад он настаивал на большей свободе. Если б не моя история с великом, еще неизвестно, разговаривали бы мы с ним сейчас. На протяжении всей прошлой недели были такие моменты, причем немало, когда казалось: еще чуть-чуть, и я скажу Уиллу, что люблю его. Но всякий раз я пугалась. Не оттого, что подозреваю его в какой-то причастности к моему ДТП или тем сообщениям, нет. Уж больно долго я не позволяла себе эту роскошь: довериться другому человеку. Барьеры, что я расставила, укоренились до того прочно, что даже неясно теперь, сумею ли я их убрать. И кстати, есть во мне внутренний голосок, непрерывно нашептывающий, что зря я приняла его приглашение. Ведь если детектив Барнэм прав и тот, кто сбил меня на ночной дороге, сделал это нарочно, я, получается, подставила под удар и Уилла с Хлоей…

Я разворачиваюсь спиной к дороге и возвращаю приветствие Ангарад, которая машет мне с парковки.

* * *

– Джейн! Найдется минутка?

Я перестаю печатать и оборачиваюсь. Из общей комнаты выглядывает Шейла.

– Что-то случилось?

– Да нет, ничего срочного. Просто надо посоветоваться.

– Слушай, а кстати! Хочешь взглянуть на объявление, которое я только что поставила на наш «Фейсбук» для Ивы? Собачку пора отдавать в хорошие руки, точно тебе говорю.

– Да знаю я… Ладно, взгляну чуть попозже. Пойдем-ка со мной, – кивает она подбородком в сторону приемной. – Не бойся, это не надолго.

– Ну, хорошо. – Я отъезжаю от стола и встаю. – Ты про заказ на сухой корм? Я собиралась его отправить до полудня, но сперва хотела…

– Да нет же, корм тут ни при чем. – Шейла берет меня за локоть и чуть ли не силком тащит по коридору. Я растерянно останавливаюсь, когда вижу с десяток ухмыляющихся и подмигивающих физиономий моих коллег, выглядывающих из-за своих столов. – Это, знаешь, на тему, как тебе помочь после того кошмарного наезда.

– Шейла…

– И не спорь, пожалуйста! Мы всё уже решили… – Она обводит комнату взглядом и хмурится. – Так, а где Ангарад?

Все недоуменно переглядываются, кое-кто пожимает плечами.

– Ладно, неважно, и без нее начнем. Значит, так… Дорогая Джейн, – Шейла дружески жмет мне локоть, – мы все знаем, какой любовью ты пылала к своему велосипеду. Поэтому мы пустили шапку по кругу и… ну, может, он не точно такой же, но будем надеяться, тебе понравится.

С этими словами она дает отмашку Барри, который стоит на улице и наблюдает за нами через окно. Кивнув, он исчезает за углом и тут же появляется, толкая перед собой новехонький, синий, безумно красивый маунтинбайк. Клэр открывает для него дверь, и все расступаются, пропуская Барри вперед.

– Лично собирал, – гордо сообщает он. – Вот этими самыми руками. Я такой же комплект заказывал внуку на прошлое Рождество. Отличная модель, просто неубиваемая.

– Барри… Шейла… ребята… – Я зажимаю рот ладонью и глубоко-глубоко вдыхаю через нос, чтобы не расплакаться.

– Да ладно. – Шейла жмет мне плечо, притягивая к себе. – Мы просто хотели показать, насколько ценим твою работу и что всю прошлую неделю тебя нам крайне недоставало. И вообще, если честно, все по тебе соскучились. Особенно Барри, – хитро подмигивает она под дружный смех.

– Барри, я тоже по тебе соскучилась, – говорю я, вновь вызывая всеобщее веселье. – Нет, серьезно, спасибо огромное!

– Да ты его опробуй сначала! – кричит кто-то.

– Кого? Велик или самого Барри? – подхватывает другой любитель поострить, и комната окончательно взрывается хохотом.

Шейла церемониально откидывает доску на конторке, и Барри столь же торжественно передает мне велосипед. Через тридцать секунд я уже выписываю круги на парковке под массовые аплодисменты, будто превратилась в дошкольницу, которую только что пересадили с трехколесного велосипеда на более взрослую модель. Из всех, кого я вижу, именно у Шейлы самая широкая улыбка, однако в то же время в ее глазах я подмечаю беспокойство, а в уголках рта залегли характерные морщинки внутренней напряженности. Она еще утром рассказала мне, что у Гари Фуллертона и Роба Арчера отыскалось алиби, а что касается машины, которую зафиксировали наши камеры на парковке, то ее нашли брошенной на пустыре неподалеку от поселка. Ее, оказывается, угнали чуть ранее, тем же вечером. Итак, наши непрошеные гости до сих пор разгуливают на свободе и в ус не дуют…

* * *

В ушах звенят аплодисменты и смех, когда я миную приемную и углубляюсь в коридор, но озабоченность, которую я прочла в глазах Шейлы, преследует меня до сих пор. Наверняка за ночным вторжением стоит именно Гари Фуллертон.

– О! – замираю я в дверях служебной комнаты, и Ангарад, прилипшая к экрану моего компьютера, заметно вздрагивает, а потом с молниеносной скоростью закрывает файл, что-то выдергивает из USB-порта и разворачивается ко мне лицом.

– Извини, Джейн, я просто… я… – ее взгляд лихорадочно шарит по комнате, – проверяла свой почтовый ящик. Понимаешь, я тут в одну фирму написала, у них есть вакансия… ну и теперь как на иголках, жду не дождусь ответа. А пока вы все ушли на парковку, я и подумала…

– Компьютерами разрешено пользоваться только штатным сотрудникам. У нас такие правила, и ты их прекрасно знаешь.

– Да-да, конечно, просто я сейчас сама не своя, а тут вижу, компьютер включенный, ну и… – Она замолкает, уронив взгляд. – Джейн, прости меня, пожалуйста. Честное слово, я себе места не нахожу. С самого утра все из рук валится…

Возле мышки я вижу ее андроидный смартфон. Топовая модель; я помню, как она мне им хвасталась в самый первый день – дескать, ты только глянь, какие клевые фотки он делает.

– А что, со своего мобильника ты никак не могла зайти в почтовик? У тебя там и три-джи, и всякое прочее, ты сама мне говорила.

– Так-то оно так… – Ангарад тянет руку за аппаратом и сует его себе в карман. – Только я уже выбрала лимит трафика за этот месяц.

– На этом компьютере находится ряд важных файлов исключительно для служебного пользования. В том числе экспертные заключения по судебным делам, отчеты, бухгалтерия и так далее. Мы не можем позволять кому угод…

– Я понимаю! Честное слово, я лишь проверяла свой почтовый ящик на «Яху»! – Она вскакивает с кресла и идет ко мне через всю комнату. – Джейн, прошу, не говори Шейле, а? Это был один-единственный раз. Клянусь, больше никогда!

Она умоляюще всплескивает руками. Щеки красные, глаза блестят то ли от возбуждения, то ли страха. Что именно послужило причиной выброса адреналина, сказать не могу.

– Не знаю, не знаю… – качаю я головой. – У нас, понимаешь ли, очень стро…

Меня прерывает мой же мобильник. Я лезу за ним в карман, пока Ангарад переминается с ноги на ногу, нервно сплетая и расплетая пальцы перед собой. Входящий звонок с неизвестного мне номера.

– Да? – прижимаю я телефон к уху.

Небольшая пауза, затем:

– Эмма? Это я, Ал.

* * *

– Ал? – Мир кругом меня замирает, и единственное, что я сейчас воспринимаю отчетливо, это буханье моего собственного сердца. – Ал?!

Заметив, с каким любопытством прислушивается Ангарад, я нетерпеливо от нее отмахиваюсь:

– Увидимся возле псарни через пять минут. Да, и займись пока игрушками и подстилками, там кое-что надо постирать.

– Но…

– Пять минут, о’кей?

Я отхожу в глубь комнаты, по пути показывая рукой: мол, иди уже. Ангарад секунду колеблется, затем проскальзывает мимо меня на выход. Я закрываю за ней дверь.

– Извини, – раздается в ухе голос Ал. – Хочешь, перезвоню попозже?

– Нет-нет! – Я наконец добираюсь до компьютера и буквально падаю в кресло, потому что ноги уже не слушаются. – Ал… Поверить не могу, что это ты.

– Да уж, – издает она короткий сухой смешок. – Сколько лет, сколько зим.

– Слушай, выходит, ты получила мой месседж через «Фейсбук»?

– Ну да, буквально пять минут назад. Я туда уже который год не заглядываю, и вдруг… Короче, что происходит, Эмма? Мне тут из полиции позвонили, я потому и зашла в свой аккаунт. На тебя вроде кто-то наехал, так им надо знать, где я была в воскресенье восьмого октября. И вообще, поддерживаю ли я с тобой связь. Ну, я им и ответила, что мы с тобой уже незнамо сколько лет не общаемся.

– На меня действительно наехали, причем в буквальном смысле, – говорю я. – Я была на велике, а они – на машине. Полиция подозревает, что наезд мог быть неслучайным.

– И еще они подозревают, что это я виновата?

– Нет. Они просто попросили меня составить список людей, которые могут точить на меня зуб, ну я и… – Я массирую лицо ладонью. – Ты же помнишь, как у нас с тобой после того интервью…

– Ой, да ладно тебе, Эмма. – Ал тяжело вздыхает. – Когда это было? Все уж быльем поросло. Да и вообще, я ведь тебе говорила, что та журналистка все мои слова переврала… Надеюсь, ты не думаешь, что это я тебя сбила из-за размолвки, которая случилась четыре года назад?

– Да нет, конечно…

– Ладно, проехали. Ты мне ответь, что там за бред насчет Дейзи, а? – Она вновь вздыхает, на этот раз чуть ли не со стоном. – Эмма, если б ты знала, как я старалась все позабыть! У меня в Брайтоне новая жизнь, понимаешь? И новая девушка, зовут ее Лиз. Обалденная! В прошлом месяце даже обручились. Работаю в «Амэксе», вроде все нормально. Нельзя сказать, что я вообще не думаю о прошлом, нет. Бывает. Но и кое-что подзабывать стала. И знаешь? Это здо́рово. Мне от этого лучше, понимаешь? Я себя чувствую… ну…

– Нормальной, – киваю я.

– Типа того.

Секунд десять мы молчим.

– Кто-то пытается выдать себя за Дейзи, – наконец говорю я. – Шлют мне месседжи через «Фейсбук», как бы с ее аккаунта. Мол, ей холодно, и я ее бросила, такие вещи… А потом, сразу после ДТП, я получила эсэмэску – дескать, только хорошие люди умирают рано, и вот почему ты еще жива.

Ал по-прежнему молчит.

– Ал, ты слышишь? Я говорю…

– Да-да, слышу… Эмма, вдруг это просто какой-то интернетовский тролль? Ты ведь слышала про этих тварей? Упыри какие-то. То напишут гадость на мемориальной страничке жертв теракта, то еще чего… Им главное добиться реакции, а ты как раз им подыгрываешь.

– Ничего подобного!

– Хорошо, тогда скажи, только честно: ты им ответила? Хоть как-то?

– Ну-у… естественно. Написала, мол, кто вы такие и почему так поступаете…

– Вот видишь! Это и была твоя реакция. Они в ответ подбавили оборотов, нашли в Сети номер твоего мобильника и послали то сообщение.

– Каким образом? Я после переезда номер сменила, да и вообще никогда не выкладывала его в Интернет.

– Неважно. Есть такие сайты, где за деньги найдут много чего на любого человека. Работают, например, под видом агентств по поиску стародавних друзей или дальних родственников, а на самом деле это сервис для маньяков. Им достаточно имени и даты рождения, чтобы начать копать.

– Слушай, откуда ты такая подкованная?

Ал вздыхает.

– Помнишь Симону? Ты как думаешь, где еще я могла раздобыть адрес ее подруги? Эх, Эмма! Взять под колпак можно любого, были бы денежки.

– Ну, допустим. А как объяснить, что эсэмэсок и в помине не было вплоть до наезда?

– А если предположить, что наезд и вправду был случайным?

– Полиция в этом сильно сомневается.

– Потому что у них работа такая. Представь на секундочку, как будет орать пресса, если с тобой и впрямь что-то случится, а полиция возьми да скажи: «Ой, мы не придали таким-то и таким-то фактам значения!»

– То есть ты тоже думаешь, что я в опасности?

– Да нет же! Я просто… Тьфу ты, господи!.. Эмма, я считаю, что ты все принимаешь чересчур близко к сердцу. Сейчас пятая годовщина тех событий, ну и… Слушай, ведь ты и раньше слишком часто расстраивалась по пустякам, согласись? – Ал понижает голос. – А с полицией надо держать ушки на макушке и не очень-то чесать языком. Особенно про меня. Если я чего и сделала, то лишь для того, чтобы тебя спасти.

Ее голос уже не громче шепота.

– Да, я знаю.

– Какая-то сволочь хочет довести тебя до психушки… И знаешь, у них кое-что получается. Сама посуди: ты же теперь от теней шарахаешься. Вот и полиция начала задавать вопросы; еще неизвестно, куда это заведет. Эмма, я в тюрьму не хочу.

– Они знают, где я работаю! Номер мобильника! А если им теперь в руки попадет мой домашний адрес?

– Значит, сваливай. Совсем.

– Не могу.

– Почему?

Меня тянет признаться, что я попросту не хочу уезжать. Потому что мне тут нравится. Нравится быть Джейн Хьюз. Нравится работать с животными и… У меня вдруг словно пелена с глаз спадает. Мне нравится та жизнь, которую я строю вместе с Уиллом. Если я уеду, то потеряю все. Сама стану ничем. Придется изобретать себя заново, начинать с чистого листа.

– Я очень хочу тебе помочь, – тем временем говорит Ал, и в ее голосе я слышу лязг металла, – но ты прежде всего должна успокоиться. Те, у кого имелся хотя бы повод желать тебе дурного, – все они мертвы.

– Ты уверена?

– Да!

Это звучит настолько безапелляционно, что мне хочется ей верить. Отчаянно хочется думать, что так оно и есть.

– Если что случится, сразу позвони, – говорит она. – Лады?

– Хорошо.

Наступает долгая пауза.

– Эмма? Тебе никогда не хотелось отмотать время назад?

– Каждый день.

Телефон в моей руке умолкает, и я сижу долго-предолго, не отрывая глаз от пола. Потом разворачиваюсь в кресле и кладу ладонь на мышку. Экран вспыхивает, я на автопилоте перемещаю курсор на кнопку «Пуск», оттуда – на список недавних документов. Прокручиваю его, отыскивая мой последний рабочий файл, и тут соображаю, что он почему-то уже не на самом верху, а значительно ниже. Выше его перечислено с полдюжины других вордовских документов, которые лично я не открывала. В частности, моя автобиография, моя же служебная характеристика и даже список контактов всех наших сотрудников. Уж не знаю, как там насчет проверки почты, но под меня Ангарад точно копает.

Глава 36

Пятью годами ранее

– Ал… Ал, просыпайся!

Я осторожно трясу свою подругу за плечо. Ее волосы пахнут костром, сигаретами и пивом. В двух шагах от нас, мягко похрапывая, лежит Дейзи. Кругом полно других сонных тел; кто-то спит в одежде, сунув спальный мешок под голову на манер подушки.

– Ал, – тихонько тормошу я ее вновь.

С легким стоном она отталкивает мою руку и поворачивается на другой бок.

Со стороны главного корпуса доносится какое-то буханье.

– Ал! – Я зажимаю ей рот ладонью и щиплю за тыльную сторону кисти. – Ал, да просыпайся же!

Она вздрагивает и пытается отбиться.

– Это я, Эмма… Эмма, говорю. – Я снимаю ладонь с ее лица. – Слушай, разговор есть.

– Эмма? – невнятным со сна голосом переспрашивает она.

– Тс-с! Тихо! – прикладываю я палец к губам, затем показываю в сторону душевой.

Ал кивает и медленно встает; взяв толстовку с капюшоном из стопки вещей, что сложены у нее на рюкзаке, она идет на выход. Я следую по пятам, выбирая дорожку между лежащими женщинами. Когда добираемся до входа в душевую, она нерешительно останавливается, я показываю на самую дальнюю кабинку, и Ал вновь кивает.

– Какого хрена? – шепчет она мне в спину, пока я прикрываю дверь. – Я думала, ты меня удавить хочешь!

– Нам надо бежать. – Я сбрасываю одеяльце с плеч и накидываю на голову капюшон. – Немедленно.

– Почему?

Она бросает взгляд на дырку в гофрированной крыше. Оттуда брезжит красноватое сияние: вот-вот встанет солнце. Еще полчасика, и наступит белый день. Тогда мы будем как на блюдечке.

– Фрэнка убили.

– Что?! Ты совсем обал…

Я зажимаю ей рот.

– Тс-с! Тихо ты, говорю! Обещай, что перестанешь орать.

Ал послушно кивает, и я снимаю ладонь.

– Фрэнка поставили на колени, связанного. Он и давай кричать, что уезжает обратно и что сообщит про них в полицию. Айзек его непрерывно бил. А Йоханн попробовал вмешаться, но тут Фрэнк проехался насчет Линны, и Айзек ударил его топором. А потом ему отрубили голову. Он сейчас там, на берегу. Кровищи – целое море.

– Господи… – Глаза Ал широко распахнуты от ужаса.

– Слушай, – хватаю я ее за плечо, – уходим, прямо сейчас. Айзек сказал что-то Йоханну насчет его «очереди» на меня, а еще они упоминали тебя. Я не знаю, что этот Айзек задумал, но нам надо уносить ноги.

– Эмма… Как я могу знать, что ты не подсадная?

– Чего-о?!

Она отстраняется, вжимаясь спиной в перегородку.

– Ты же прошлой ночью с Айзеком переспала.

– Да. И сожалею об этом.

– Сожалеешь? То есть легкое движение плечиком, огорченный вздох: «Ничего не поделаешь»? Примерно так, что ли?.. Ты Паулу видела?

Я мотаю головой.

– Эмма! Айзек ее исхлестал! Привязал в сарае, взял плеть и давай охаживать. И это он называет «детоксикацией»! Ты что, последние две недели с завязанными глазами ходила?

– Ну-у… я знала, что она сидит под замком, и следы у нее на запястьях видела, но…

– Но ты все равно с ним переспала?

– Да! В смысле, нет!.. Я…

– Так, стоп. – Она прижимает пальцы к вискам и зажмуривается. – У меня от этой коммуны уже крыша едет. Линна говорит одно, ты – другое, Дейзи просто в истерике…

– Есть кое-что еще. Я только что нашла электронные письма от Линны к Айзеку. Так вот, она его еди…

Со стороны спальни доносится довольно громкий скрип, и мы с Ал встревоженно переглядываемся, затем смотрим на закрытую дверь кабинки, напряженно вслушиваясь. В дортуаре кто-то кашляет, затем вновь напоминает о себе половица, и, наконец, раздается еле уловимое поскрипывание дверных петель.

Запах обрушивается на меня сразу, заполняя весь мир: здесь и гарь, и пот, и мускус, и кровь. Я таращусь на Ал, она – на меня. Лицо белое, круги под глазами кажутся лиловыми, будто синяки.

– Айзек… – одними губами даю понять я.

И тут две вещи происходят одновременно: с грохотом распахивается дверь кабинки, и на мне виснет Ал. Она целует меня как бешеная, заваливая на перегородку, пока ее руки шарят по всему моему телу. Я силюсь вырваться, но она прижала меня плотно, всем своим весом, да еще хватается за мои джинсы в районе пояса. Карманы, что ли, обшарить хочет?.. Внезапно правое бедро ощущает что-то жесткое. Я лезу туда рукой, но Ал ее сразу сбивает.

– Ай-яй-яй, – слышу я суховатый смешок Айзека. – Вот уж не ожидал… – Он отдергивает Ал от меня. – Ах ты, шельма! – грозит он пальчиком; на губах поигрывает улыбка, от которой бросает в дрожь. – Не лезь без очереди… Ну, а тебе, – Айзек хватает меня за волосы, наматывая их на руку, – тебе мне есть что показать.

Я успеваю заметить лицо Ал, когда он выволакивает меня из кабинки, толкая на выход.

– Я тебе верю, – беззвучно, одними губами говорит она.

Глава 37

– Ты неправильно понял! – Я все пытаюсь вырваться, когда Айзек выводит меня из женского дортуара на дорожку, но хватка у него железная.

– Да? А как я должен это понимать? – насмешливо интересуется он, затаскивая меня в коридор главного корпуса, пересекает его и выталкивает на дворик.

Я уже не знаю, что говорить, поэтому мы идем молча сквозь плодовый сад, затем лесок. А слов я подобрать не могу оттого, что сама толком не разобралась, что это было; единственная неоспоримая вещь – резкая боль у меня в правом бедре, к тому же усиливающаяся с каждым новым шагом. Судя по всему, тот поцелуй был всего лишь прикрытием, пока Ал что-то запихивала мне в карман. По мере приближения к реке, о чем свидетельствует усиливающийся рев водопада, меня все сильнее охватывает новый страх. Зачем он меня туда тащит? Неужели Айзек знает, что я видела, как он расправился с Фрэнком? Может, заметил, как я убегала?..

– Ну? Готова? – спрашивает он, когда мы пересекаем мостик.

– «Готова»?..

– К детоксу.

Ногу уже судорогой сводит, а он все так же безжалостно тащит меня к сараям. Я сую руку в карман, где боль всего сильнее, но вместо мягкой ткани пальцы натыкаются на что-то неподатливое. Что-то холодное и жесткое. На нож, который мне вложила Ал.

* * *

– Нет, Айзек, нет, – взмаливаюсь я, упираясь пятками в землю и силясь вырвать руку, едва не ссаживая себе кожу на запястье. – Я не хочу!

Он проворачивает ключ.

– Так ты ж еще не знаешь, что будет.

Я кричу, когда он распахивает дверь и заталкивает меня внутрь, обрывая мой крик ладонью. Притиснув к стене, запирает сарай изнутри.

– Эмма, – говорит он, пока я что есть сил извиваюсь и пихаюсь, – успокойся! Я ничего тебе не сделаю, пока ты будешь вести себя нормально.

Я замираю.

– Ну вот, так-то лучше, – кивает Айзек, несколько секунд просто держит, затем начинает потихоньку отпускать, заодно сдвигая меня так, чтобы сам он стоял спиной к двери, а я – перед ним. С улицы сочится слабенькое, предрассветное сияние, разгоняя сумрак внутри сарая. – Всё? Успокоилась?

Я киваю, однако руки у меня до сих пор сжаты в кулаки.

– Зажги свечу. – Он передает зажигалку, а сам смотрит, как я вожусь с ней и с толстой белой свечой, что стоит на столе справа от меня.

Когда фитиль разгорается, он стягивает с себя футболку и роняет ее на пол.

Айзек глядит на меня не мигая, будто бросает вызов. Его грудь, плечи, живот – всё в шрамах и рубцах: длинных, толстых, коротких, узких, вздувшихся или едва заметных. Кожа испещрена следами былых порезов, рассечений, борозд и прочих ран. Так вот почему он не дал мне снять его футболку, когда у нас был секс…

– Что, удивлена? – Голос у него не громче шепота.

– Да.

– Поверишь, если я скажу, что мне не было больно? Что я этого даже не чувствовал?

Он делает шаг ближе и тянется к веревке, которой я подпоясываю свои рабочие штаны.

– Я сама, – говорю я, развязывая узел. Выпутавшись из штанин, не даю им упасть, а держу скомканными в руке.

– Потому что таков закон природы, – говорит Айзек, опускаясь на колени и стягивая с меня трусы до самых щиколоток. – Когда избавишься от привязанности к людям и вещам, наступает следующий этап: как научиться покидать собственное тело. Нечто невероятное, – целует он мне живот, – когда получается силой мысли избавиться от боли. Эмма, ты не представляешь, на что способен твой разум.

Его губы перемещаются с живота на бедра, затем спускаются ниже.

Я тем временем вожусь со своим комом, тайком отыскивая нож. Да где же он? Под пальцами лишь мягкая материя… Может, выпал, пока я отбивалась от Айзека? Я даже решаюсь развернуть штаны, хотя по-прежнему ничего не могу нащупать.

– Но перед болью – немножко удовольствия.

Он сует в меня пальцы, и я дергаюсь вбок, задевая столик штанами – откуда тут же выскальзывает небольшой фруктовый нож и со стуком падает, вращаясь на жестком глинобитном полу.

Айзек вскидывает лицо. У него расширяются глаза, и он, словно не веря, вытягивает руку.

Я сбиваю его пальцы, первой хватая нож, чтобы полоснуть им с размаху по щеке, но от удара в скуловую кость лезвие пружинит, выворачивая весь нож из моей руки. Взревев от боли, Айзек перекатывается в сторону.

Открывайся! Да открывайся же!

У меня дрожат пальцы, никак не получается провернуть ключ в замке.

Ну давай, давай!

Я распахиваю дверь. В главном корпусе горят огни. Многие уже встали.

– А ну назад!

Воздух с шумом вылетает из моих легких, когда одна рука безжалостно перехватывает сзади за талию, а другая – за горло. Айзек втаскивает меня обратно в сарай с такой легкостью, будто я перышко. Развернувшись, отшвыривает к задней стене и поочередно привязывает запястья к металлическим кольцам, что вделаны в угловые балки под скатами крыши.

– Айзек, прекрати! Прекрати! – Я дергаюсь как могу, но кожаные ремешки с латунными пряжками сделаны на совесть, держат крепко. А сейчас дошла очередь и до щиколоток. Я стою щекой к холодным доскам, распятая крест-накрест.

– Сука ты тупая.

Айзек трогает свой висок, где волосы уже слиплись в темный колтун. Он дергает за него раз, другой, вонзаясь ногтями, пока вновь не принимается течь кровь. Мазнув ладонью себя по щеке, медленно, с подчеркнутой тщательностью вытирает руку о мое лицо. Нос тут же закладывает плотный запах железа и соли.

– Что, по-хорошему никак нельзя? Обязательно надо все испортить? – цедит Айзек, покидая поле моего зрения. За спиной я слышу звук, будто по полу волокут железный ящик. – Ну как хочешь, – вздыхает он. – Раз другого языка не понимаешь, придется, видно, поучить тебя основательно.

Удар кнутом я сначала слышу, лишь потом чувствую. Поначалу ничего нет, вернее, никакого дискомфорта, только ощущение резкого хлопка по голой коже, а потом в меня вгрызается боль, да так, что я вою в голос.

Айзек стегает меня вновь.

Я зажмуриваюсь до слез в глазах, силюсь собраться в комок, так что даже пальцы ног поджимаются, стискиваю кулаки. Первые секунды еще считаю удары – один, второй, третий, четвертый, пятый, – затем сосредотачиваюсь на свече, чье пламя моргает всякий раз, когда он замахивается кнутом.

Глава 38

Скрипит открываемая дверь в сарай, я слышу глухое покашливание: какой-то мужчина прочищает глотку. Голову я не поворачиваю.

– Ну, как она? – спрашивает вошедший, и в тот же миг меня обдает ледяной порыв ветра.

– Да вот, полчасика назад закончил.

– Так я теперь могу взяться?

– За кнут или за нее?

Оба хохочут. Я не понимаю почему; впрочем, меня это и не волнует. До них все равно что миллион километров.

– Ты чего пришел-то? – затем спрашивает Айзек.

– Айсис упомянула Покхару, мол, скоро надо будет сходить, но ты мне ничего так и не сказал.

– Да? Значит, из головы вылетело.

– Так, а с ней-то что?

– Ты про Эмму? Я бы на твоем месте про Фрэнка сначала подумал. Какого хрена ты вообще влез? Радуйся теперь, если я еще хоть раз разрешу тебе поиметь какую-то девку.

– Айзек, ты обещал…

– А не надо было с кулаками на меня бросаться!

– Так ведь мы вроде договорились: хватит смертей.

– Йоханн, отвали. Мы давно все обсудили.

– Да, но…

– Ты меня слышал. Когда она будет готова, я дам знать… Грязный ты, похотливый швед. Заняться тебе нечем? Иди вон на огород, репу окучивай…

Дверь захлопывается, и все пропадает в темноте.

* * *

В следующий раз, когда я открываю глаза, Айзека нигде не видно. Впрочем, в сарае по-прежнему темно, если не считать лужицы света под входной дверью. Я ползу туда, по дороге наталкиваюсь на ведро, откуда бьет страшная вонь рвоты, замешанной на моче с испражнениями. Меня едва не выворачивает наизнанку.

Добравшись до двери, я прижимаюсь щекой к полу, вытянув губы к сантиметровой щели. Наружный воздух сладок и свеж на вкус. Я глотаю его, не могу насытиться; набиваю им легкие.

– Помогите! – Это слово царапает мне глотку, не желая вылезать. Рот пересох донельзя, нечем смочить гортань. – Кто-нибудь! Спасите!

Щель чересчур мала, не дает увидеть ничего, кроме зеленого травянистого пятачка, поэтому я приникаю к ней ухом. Из всех звуков доносится лишь посвист ветра да рев водопада.

– Помогите!

Взгромоздившись на ноги, я принимаюсь колотить по двери. Доски старые, все в трещинах от палящего солнца и бесчисленных дождей. Кулаки, плечи, колени уже в занозах, но я не перестаю бить, толкать и пинать проклятую дверь. Створка трясется, однако с петель не слетает. Тогда я бью в нее ступней, придерживаясь руками за стены. Пустой номер. Разворачиваюсь спиной и принимаюсь лягаться, будто разозленный мул.

И опять ничего не выходит.

У меня аж в локтях отдает, когда я хватаю столик и бью им по двери. Та – словно в отместку – пружинит, столик отскакивает, и одна из его ножек бьет меня под дых, отчего я сгибаюсь перочинным ножиком, невольно отступая одной ногой назад, – и сбиваю поганое ведро. Поскользнувшись, лечу в лужу мочи и рвоты.

Глава 39

Наши дни

На подходе к псарне меня приветствует остервенелый собачий хор. Я ступаю в мелкую ванночку с антибактериальным раствором и лишь затем захожу внутрь, внимательно следя, чтобы не хлопнуть дверью. На подстилке лежит только Джек, все остальные псы на ногах; кто лает, кто просто глухо рычит. В какофонию звуков вносят свой вклад стиральная машина и сушилка, так что я первым делом направляюсь в прачечную, стараясь не скрипеть мокрыми подошвами по коридорному линолеуму. Когда я прохожу мимо, Джек вскидывает морду, но, видя, что я не останавливаюсь с ним пообщаться, вновь роняет ее на лапы. Его клетка просматривается насквозь, вплоть до пятна в рабице, где Дерек, наш местный мастер на все руки, успел фанерой залатать вырезанную дыру. Как я и говорила, ночные гости пытались добраться и до других собак – причем все до одной самых опасных, боевых пород, – но именно у Джека наиболее крупное отверстие. Даже боюсь подумать, что могло случиться, если б не сработала сигнализация.

Чем ближе я подхожу к прачечной, тем сильнее какой-то новый звук. Я прислушиваюсь и наконец понимаю – женский голос. Заглядываю внутрь: ко мне спиной стоит Ангарад, мобильник зажат между левым ухом и плечом, а сама она запихивает в машину охапки подстилок, забирая их из пластикового короба возле своих ног.

– Да… угу… нет еще. Но это определенно она… Чего? Да нет, я пробовала, но она как рыба бесчувственная, ничем не пронять. В общем, надо побольше времени, я даже не ожидала, что… Да-да-да, к концу недели все будет на руках… Ага, договорились. До связи.

– Ангарад.

Она подскакивает, разворачиваясь на звук моего голоса; ее навороченный смартфон выскальзывает и с приятным треском падает на кафельный пол.

– Джейн! Как ты меня напугала! – Она быстро нагибается, сует телефон в карман передника, затем сгребает новую охапку вещей для стирки. – Смотри, я уже почти все закончила! Скоро освободится сушилка, а игрушки я…

– Ангарад.

Она медленно, неохотно разворачивается ко мне лицом.

– Думаю, пора побеседовать с Шейлой. Как ты полагаешь?

* * *

– Джейн? Всё в порядке?

Шейла адресует мне растерянную улыбку, когда я вхожу в приемную. За мной по пятам тащится Ангарад. За всю дорогу от прачечной я не сказала ей ни слова.

– Мы могли бы поговорить? Желательно в служебном помещении. Если, конечно, там свободно.

Улыбка Шейлы блекнет окончательно, когда она расшифровывает выражение моего лица.

– Ну конечно. Я только Анну предупрежу, пусть подменит… Секундочку.

Мы с Ангарад стоим молча, поджидая возвращения Шейлы с Анной, которая числится ее замом, после чего дружно топаем в комнату отдыха персонала, где я сама прикрываю дверь.

– Ангарад? – Я показываю на стул у дальней стены, приглашая ее занять место там. Шейла хмурится, затем молча усаживается рядом со мной у противоположного торца. Ухмыляясь, Ангарад заправляет за ухо выбившуюся прядь. Для человека, которого вот-вот выпрут за ворота, она держится на редкость самоуверенно.

– Так. – Шейла уже не знает, на кого смотреть. – Что происходит?

– Думаю, самое время послушать Ангарад.

– На самом деле, – выпрямляется она на своем стуле, – послушать надо бы как раз Эмму… – Подчеркнуто длинной паузы как раз хватает, чтобы у меня по спине пробежали холодные мурашки. – Прошу прощения, Джейн. Я на секундочку забыла, как ты себя называешь.

Она преспокойно выдерживает мой взгляд, и я начинаю понимать: она решила принять бой и хочет к тому же, чтобы он состоялся в присутствии моей начальницы.

– Извини, Шейла, – встаю я. – Совсем позабыла… Ангарад, ты могла бы выйти на секундочку?

Оторопев, Шейла всплескивает руками:

– Постой! Ты же сама сказала, что хочешь поговорить? Я даже Анну вызвала!

– Да-да, я помню. – Я распахиваю дверь и жестом приглашаю Ангарад на выход. – Прости, пожалуйста. Совсем из головы вылетело, а вещь очень срочная. Ангарад, ты ведь мне поможешь?

– Да конечно! – лучезарно улыбается та. – Я-то свою работу уже сделала: и клетки вычистила, и собачек покормила, вколола кому чего надо, выстирала подстилки… – Она бросает взгляд на часики. – Кстати, вроде бы обеденный перерыв уже?

– Да-да, и мне нужна твоя помощь. А уж за мной не пропадет.

Ангарад кидает взгляд на Шейлу и трет подбородок, прикидывая наилучшую тактику.

– Что ж, Джейн, – вновь подчеркнув мое имя, говорит она, затем встает, хватает сумочку и куртку с вешалки, – я с удовольствием.

* * *

– Ты вообще кто такая?

Мы стоим на улице, в двух шагах от парковки. Слякотно, ветрено; мне то и дело приходится тереть себе руки. Надо было джемпер накинуть.

– Это тебя надо спросить, Джейн.

– Я с тобой в игры играть не собираюсь. Я знаю, что ты рылась в моих файлах на служебном компьютере. Кроме того, я практически уверена, что это ты украла письмо у меня из дома.

Она скрещивает руки на груди, презрительно-насмешливо скривив губы.

– Ну спасибо. Я тебе тортик испекла, всю работу за тебя выполняла, пока ты в кроватке нежилась… Вот и делай после этого доброе людям.

– Ты чего ко мне вяжешься?

– Что, Эмма, не отпускает паранойя-то?

– Кто ты такая, я спрашиваю?

Она неторопливо, с нарочитой тщательностью застегивает куртку, затем перекидывает ремешок через голову и поправляет сумку так, чтобы она сидела у нее на правом бедре.

– Приятно было с тобой поработать, Эмма… Ладно, всех благ.

– Э, нет! – Я бегу за ней, пока она решительным шагом пересекает парковку, на ходу вытаскивая ключи. – Ангарад! – Я хватаю ее за предплечье ровно в тот момент, когда она наставляет брелок на свой «Фольксваген». – Я требую, чтобы ты ответила!

– Не смей! – Она гневно выдергивает руку, но испуг, мелькнувший в глазах, разоблачает ее истинные эмоции. – Не смей ко мне прикасаться!

– Я… – Я отшагиваю назад, мирно вскидывая раскрытые ладони, и вдруг замечаю, чтó за головной убор лежит у нее на заднем сиденье. – Так это ты?! Дамочка в синей шляпке? На школьном празднике у Хлои?

Ангарад мотает головой, дергая дверцу на себя:

– Понятия не имею, о чем ты.

– А вот я так не думаю… Ты откуда узнала, что мы будем на той ярмарке? Ты что, следила за нами? Специально выжидала, когда Хлоя окажется без присмотра, чтобы к ней подкатить? – Из кармана я выдергиваю мобильник. – Ну, всё, я звоню в полицию!

– Стой! – выбрасывает руку Ангарад. – Не надо.

– Тогда выкладывай, что ты за птица.

– Ладно. Хорошо. Только убери телефон.

– Сначала отвечай, а уж я подумаю.

Она делает глубокий вдох, затем долгий, затянутый выдох.

– Меня зовут Ангарад Мэддокс. Я журналистка. Примерно полгода назад я наткнулась на твое фото в местной газетенке и задумалась: вроде где-то видела. Навела справки, посоветовалась, кто-то и предположил: уж не Эмма ли Вулф? Ты, правда, с той поры похудела, сменила прическу и цвет волос, но лицо осталось прежним, практически один в один с тем фото в «Дейли мейл». Я еще порылась, поняла, что если подкатить напрямую, ты вообще не станешь со мной разговаривать, ну и… – Она пожимает плечами.

– Ага, решила выдать себя за волонтера? Стала за мной шпионить, выведывать информацию у ребенка? Шарить по моим личным файлам… Письмо у меня сперла…

– Стоп-стоп-стоп! – Она трясет головой. – А вот этого не было. Ничего я у тебя не перла.

– Щас, поверила я. Прихиляла со своим дурацким кексом и сперла. То самое письмишко, которое мне же и накатала. Чтоб я, значит, перепугалась. Размягчить меня решила.

Она вновь мотает головой.

– Я вообще не понимаю, о чем ты.

– Ой, люди добрые, она не понимает!.. Письмо пришло ровнехонько за пару дней, как ты у нас в конторе нарисовалась. Это что, совпадение? Сначала мне отправляют послание, чтобы выбить из колеи, потом я с бухты-барахты получаю в напарницы волонтершу, которая продыху не дает своими расспросами… Уж такая любознательная, сил нет. Носик по ветру, ушки на макушке…

– Эмма, я ничего тебе не посылала.

– И фейковый профиль не открывала на «Фейсбуке»? Чтобы, значит, под Дейзи себя строить?

У нее выпучиваются глаза.

– Дейзи? Ты имеешь в виду ту самую Дейзи, которая пропала в Непале? Серьезно?

– Не надо делать вид, будто ни черта не понимаешь!

– То есть… Получается, либо Дейзи вернулась, либо кто-то выдает себя за нее? – Ангарад бросает взгляд на трассу. Когда она вновь оборачивается ко мне, в глазах я вижу огонек. – А нет ли тут связи с твоим ДТП? Шейла что-то такое упоминала про уголовное расследование. Я, помнится, еще подумала, что она путает, так как делами о наездах занимается вовсе не криминальная полиция… Разве что идет речь о покушении на убийство? – Ангарад делает шаг ближе, едва не упираясь носом мне в лицо. – А скажи-ка, Эмма, тебе никто не угрожал?

Еще немного, и я, кажется, услышу, как у нее в мозгу закрутились, завизжали шестеренки. Ведь пока что материала кот наплакал: ну допустим, Эмма Вулф сменила имя на Джейн Хьюз, работает в приюте для животных, имеет бойфренда из местных учителей, сидит дома как сыч – и всё? Зато вот эта, новая ниточка, ох и лакомая… Главред будет доволен, читаю я у нее в глазах. Она либо первостатейная актриса, либо и впрямь не имеет отношения ни к письму, ни к эсэмэскам, ни к посланиям с «Фейсбука».

– Эмма, поговори со мной! – Она заглядывает мне в лицо снизу вверх; глаза как у олененка, вся такая сочувствующая. – Расскажи, поделись своим бременем! После возвращения из Непала за тобой словно облако тянется. Домыслы там разные про исчезновение Дейзи, гибель Линны… Зато сейчас у тебя появился отличный шанс поставить сплетников на место. Ты только вообрази, сколько писем посыплется к нам в редакцию! Люди будут выказывать свое сочувствие, тем более что последнее время вокруг тебя творится вон какой кошмар…

– Нет, – пячусь я. – Мне это ни к чему.

– Так ведь шила в мешке не утаишь, Эмма! Ты сама это прекрасно понимаешь! И Барри, и Дерек, и Шейла, и все-все-все обязательно узнают, кто ты есть на самом деле. Вот и сделай первый ход в собственную пользу. Наверняка и на работе, и в поселке люди проникнутся к тебе сочувствием. Главное, им надо объяснить, через что ты прошла.

– Нет, – делаю я еще один шаг подальше. – Я тебе уже все сказала и хочу теперь одного: чтобы ты убралась восвояси. – Я показываю на ее машину. – Немедленно, или я звоню в полицию.

Ангарад жмет плечами, не скрывая кислой мины на лице.

– Ладно-ладно, уезжаю. Только я тебя очень прошу: если передумаешь, позвони к нам в «Пост». Я лично в самом лучшем свете подам твою историю. Думай что хочешь, но ты мне симпатична.

Она разворачивается, распахивает дверцу пошире и садится в машину. Гравий похрустывает под колесами, пока Ангарад сдает задом с пятачка, затем перекладывает руль и выезжает, наконец, с парковки. Я нажимаю клавишу экстренного набора, поднося мобильник к уху.

– Детектива-сержанта Барнэма, пожалуйста.

Глава 40

Пятью годами ранее

– Эмма, – слышу я женский голос. – Эмма, вставай.

Я продолжаю лежать на боку, свернувшись в комочек под промокшим одеялом, и лишь защищаю ладонью глаза, когда резкий свет дня заливает сарай. Кто-то только что распахнул дверь.

– Да вставай же!

Внутри темнеет, так как этот «кто-то» загородил собой проем.

– Господи, – раздается еще чей-то голос, – ну и вонища… Как же мне это надоело! Айзек вечно разведет грязь, нет чтобы самому прибраться…

Я пробую приподняться на локте, но рука подламывается, и я лежу, помаргивая по-совиному на вошедшую женщину. Она присаживается на корточки возле меня. Головной платок прикрывает рот и нос, однако глаза знакомые.

– Чера? Что… что происходит?..

Она качает головой, продевая руку мне под мышку.

– Эмма, вставай. Тебе надо в душ и переодеться.

– Какой… день сегодня? Сколько я здесь?..

– Эмма. – В голосе Черы звякают предостерегающие нотки. – Хватит задавать вопросы, и делай как сказано. Ясно?

Я тупо киваю, не в силах оторвать взгляд от деревца, что стоит у сарая, качаясь и дрожа на резком ветру.

– Айсис! – зовет Чера. – Помоги-ка!

Та выныривает невесть откуда, прижимая к груди охапку одежды. Осматривает меня с ног до головы и вздыхает.

– Эмма, подними руки над головой.

Я подчиняюсь, и на меня набрасывают бумазейный балахон. Когда Айсис разжимает пальцы, подол щекочет мне лодыжки, едва ли не подметая пол.

– Теперь давай сюда…

Нагнувшись, она держит растянутыми винтажные холщовые трусы.

– А это на ноги, – она забирается в дерюжную сумку, что висит у нее поперек груди, извлекая разношенные тапки. Я влезаю в них, чувствуя себя куклой в руках какой-то злобной дошкольницы.

Айсис переглядывается с Черой, и та пожимает плечами.

– Интересно, а чего ты от меня хочешь? Да, придется пока так. Доведем до водопада, отмоем…

– Вот что, Эмма, – берет Чера меня за плечи и бесцеремонно разворачивает к себе лицом. – Сейчас мы отведем тебя к водопаду, чтобы ты могла помыться. Потом у нас будет что-то вроде пикника, слегка подзаправишься… – Тут она бросает взгляд на поганое ведро и морщится. – А уже после этого доставим тебя на место.

– К Айзеку?

Женщины переглядываются и заходятся дружным смехом.

– Нет, сейчас он занят, – фыркает Чера.

Айсис берет мою руку, кладет себе на плечо, кивает Чере, чтобы та сделала то же самое.

– Идти можешь? – спрашивает она. – Ну-ка, попробуй пару шажков.

Я делаю шаг вперед, к свету и воздуху. Колени ватные, но я, стиснув зубы, делаю еще один шаг.

– Вот и славненько. Теперь слушай внимательно. Если кто-то вдруг спросит, где ты пропадала, отвечай, мол, была на детоксе и очень этим довольна.

– Кто дал тебе нож? – спрашивает Айсис, когда я делаю шаг наружу и позволяю себе наконец набрать полную грудь свежего, чистого воздуха.

Я трясу головой.

– Я… я не понимаю…

– Нож, тот нож, с которым ты набросилась на Айзека. Кто тебе его дал? Салли говорит, что он с кухни и что взять его мог лишь тот, кто там работал в последнее время. А это могли быть только сама Салли с Раджем либо Ал с Линной. Ну, кто из них тебе его дал? Эмма, отвечай!

Так Айзек, стало быть, затеял устроить охоту на ведьм; хочет повесить вину на Ал, Салли или Раджа. Зачем? Чтобы от кого-то из них избавиться, воспользовавшись предлогом? А может, он уже знает, кто это был? Да, Линна его единоутробная сестра, но она еще и лучшая подруга Ал. Спрашивается, какая именно верность в ней перевесит? Надо подумать… Итак, она уже подставила Ал, рассказав Айзеку про Томми, а потом и соврала, отнекиваясь от собственной вины, когда мы с Дейзи попытались копнуть, что именно стоит за «экстрасенсорными талантами» Айсис. Как там она выразилась-то? Дескать, ни за что и никому, потому что это слишком личное? Она видела, до чего это расстроило Ал, и тем не менее ни в чем не призналась. Ага. Теперь я знаю, к кому она питает настоящую верность.

– Эмма? – вновь я слышу настойчивый голос Айсис. – Кто дал тебе нож? Отвечай!

Я смотрю ей в глаза не мигая.

– Никто. Я его сама украла…

* * *

Вплоть до конца дня Чера с Айсис не оставляют меня одну. Куда бы я ни пошла – в спальню, в столовую, медитационный зал или сортир, – они обязательно вяжутся следом.

Завидев Салли, что-то стиравшую у водопада, обе замирают. Салли тоже перестает возиться с бельем и, вскинув лицо, следит за нашим приближением. В ее глазах проскакивает испуг.

– Привет, – практически не улыбаясь, говорит она. – Как дела?

Чера тут же кладет мне руку на плечо и притягивает к себе. Ее ногти буквально вонзаются в кожу.

– Эмма только что из детокса.

Взгляд Салли задерживается на впившихся в меня пальцах, затем перескакивает на мое лицо.

– Поздравляю! Я бы тоже тебя обняла, но, как видишь, руки в мыле. А что делать? Огородик ведь сам себя пропалывать не будет, вот и запачкалась. – Она неубедительно смеется.

– Вечером придешь? – спрашивает Айсис.

– Куда?

– На праздничную вечеринку. Айзек наметил на завтра спуск в Покхару. Дожди уже два дня как прекратились, грунт подсох.

– А кто идет-то?

– Естественно, Гейб, – пожимает плечами Чера, – ну и… Хотя нет. Айзек сам собирался это объявить, так что не буду портить сюрприз.

– Хотя бы не Радж? – выдыхает Салли и тут же вскидывает ладонь ко рту. Увы, поздно. Ее вопрос повисает в воздухе громадной неоновой вывеской.

– Даже если и так, тебе какая разница?

Чера оставляет меня, делая шаг к Салли.

– Никакой…

– Ты уверена? А то ходят слухи, что вы с ним больно тесно общаетесь… Народ-то все видит.

– Ой, да ладно тебе! – беспечно смеется Салли, потряхивая головой. – Подумаешь, немножко поувивалась вокруг повара… Мы же на нищенском пайке. Все, что меня в нем интересует, это его далбат!

Айсис с Черой заливаются смехом, будто в жизни не слышали шутки остроумнее. Салли охотно присоединяется к веселью.

– А может, это я? – Меня вдруг пробивает волна немыслимой надежды, и я робко трогаю Айсис за локоть. – Это я иду завтра в Покхару с Гейбом?

Та перестает смеяться и цапает меня за руку.

– Вот уж вряд ли. Ты сама-то как думаешь: Айзек тебя отпустит?

* * *

По дороге в главный корпус я замечаю высокую широкоплечую фигуру, которая пересекает дворик, и тут же хватаюсь за Черу, от испуга утратив дар речи.

– Эмма! – дергается Чера. – Отпусти! Больно же!

– Эмма, прекрати! – вмешивается Айсис, силой отгибая мои пальцы. – Прекрати, тебе говорят! Да что ж это такое!

– Йоханн…

Я трясущейся рукой тычу в сторону дворика, где швед возится со спиленным деревом, перетаскивая его к дровяной куче. Йоханн спугнул меня ровно в тот миг, когда я, прокравшись в Айзеков кабинет, читала мейлы от Линны. Швырнув распечатки на пол, я сиганула в окно… О господи! Меня пробивает дрожь, когда в памяти всплывает первая ночь детокса. Это был он. В сарай заходил Йоханн. Он знал, что я там с Айзеком? Или хотел пошантажировать? Мол, если с ним не пересплю, он все расскажет Айзеку? И где гарантия, что он уже не выложил все подчистую?..

– При чем тут Йоханн? – резко дергает меня Чера.

– Он спросил… у Айзека… можно ли со мной переспать…

– И что? – ведет плечиком Чера. – Подумаешь, великая тайна. Да вчера за ужином все об этом только и говорили.

Айсис хихикает.

– Кейн так разозлился! Он и не знал, что тебя в детокс отправили.

– Кейн?..

– Да, он хотел переспать с тобой после Айзека, но Йоханн застолбил заявку первым.

Не отрываясь, я смотрю вслед Йоханну, который тащит за собой бревно, пока не скрывается, наконец, за углом. Главные ворота стоят на замке с того дня, когда вернулся Гейб с телом Рут. Ключ должен быть где-то у Айзека в кабинете. Его надо раздобыть. Самое время уносить ноги, но Чера с Айсис следят за каждым моим шагом. Даже сейчас они так и шарят глазами у меня по лицу. Надо прикинуться, что всё в порядке, что детокс и впрямь совершил чудо.

– А ты как думаешь, с какой стати Айзек запер Фрэнка в подполе? – насмешливо фыркает Чера. – Потому что он попытался пролезть без очереди!

– А если я вообще не хочу ни с кем спать?

– Твое личное дело. Никто не заставляет.

– Серьезно?

– Господи боже! – Чера таращится на меня, заправляя выбившуюся прядь за ухо. – Ты за кого нас принимаешь? Просто ребята должны объявить о своем интересе к новеньким, кто только что вышел из детокса, чтобы не было ни ревности, ни конкуренции. Вот и всё. Тебе вообще впору радоваться, что мужики польстили своим вниманием, а уж с кем конкретно спать – дело твое.

– Главное, чтобы не было устойчивых связей, – добавляет Айсис, – иначе обязательно возникнет привязанность, а это злостное нарушение духа «Эканта-ятры».

Ее взгляд перескакивает на плодовый сад. Там, на веревке между двумя деревьями, развешивает стираную одежду Салли. Она улавливает наше внимание и поднимает руку в робком приветствии. Выражения на ее лице я не могу разобрать: слишком далеко.

– Получается, с Айзеком переспали все подряд? Все те женщины, которые прошли детокс?

– Да.

– А Рут? Она тоже с ним спала?

Мои сторожихи переглядываются, затем отвечает Айсис:

– Эта Рут слишком много волн поднимала.

– В каком смысле?

Айсис лезет в холщовую сумку, которую носит на плече, извлекает бутылку воды, скручивает пробку, отпивает, затем передает мне.

– Скажи-ка, Эмма, тебе доводилось иметь роман на одну ночь?

– Бывало.

– Сколько раз?

Я дергаю плечом.

– Ну-у… четыре-пять.

– Спьяну?

– Может, и так. – Я обтираю горлышко рукавом, подношу бутылку к губам.

– А ты к этим партнерам – даже случайным – питала жгучий интерес?

Я замираю на половине глотка. Хочется ответить: «Да, естественно»; но в том-то и дело, что это неправда. У меня было как минимум двое мужчин, к кому бы я и близко не подошла трезвой. Да и то притаскивала их домой для того лишь, чтобы Дейзи не испытывала неловкости, что она одна такая. Кое-кого я даже выперла среди ночи, чтобы не очнуться утром лицом к лицу с кошмаром.

– Стало быть, нет, – удовлетворенно кивает Айсис, когда я отмалчиваюсь. – Как оно всегда и бывает. Ты, Эмма, могла переспать с кем-то по пьяной лавочке, от одиночества, тоски или простой скуки, не говоря уже про примитивное вожделение; ты это сделала, получила свое удовольствие, а наутро выяснилось, что ничего плохого не случилось, если не считать похмелья. Ведь так все было, признайся?

– Зато потом чувствовала себя какой-то неполноценной.

– И тем не менее повторяла это вновь? – Она кладет обе руки мне на плечи, и я вынуждена развернуться к ней лицом. – Я всего лишь хочу сказать, что здесь тебе будет куда проще, если ты отбросишь старомодные взгляды на секс и привязанности. Опрокинь стопочку, покури «травки» – да и вытри ноги о свои былые комплексы. Что тебе мешает взглянуть на секс другими глазами? В нем ты можешь обрести и развлечение, и приключение, и моральную поддержку или просто стравить пар… А когда научишься ценить людей не только за их внешний облик или сексапильность, то это станет гигантским шагом на пути твоего высвобождения.

Хочется спросить, а сама-то она в это верит? Действительно не тоскует по любви к одному-единственному человеку и знанию того, что он в ответ тоже любит одну тебя во всем белом свете? А как насчет просто перевести дух, на какое-то время отгородившись от внешней суеты в безопасном мирке для двоих?.. Нет, она никогда не признается. Из них никто на это не способен.

– Йоханн очень привлекательный мужчина, – бросает Айсис взгляд на дворик, однако шведа и след простыл. – И добрый. Могло быть хуже. Гораздо хуже.

* * *

– Так, Эмма, – подзывает меня Чера и тычет пальцем на груду ковриков, сваленных в углу медитационного зала. – Разложи их рядами, а мне с Айсис надо пока сходить потолковать с Раджем.

Она выходит и в компании с Айсис пересекает коридор по направлению к пищеблоку. Что интересно, сейчас ее походка уже не напоминает плывущего лебедя. Подбородок вздернут, плечи развернуты, хотя руки явно напряжены, потому что нет отмашки. Каждый шаг будто печатает. Входя в кухню, она знаком показывает Айсис, чтобы та прикрыла за собой дверь.

Итак, как мне быть? Можно выскочить в сад и предупредить Салли, что эти двое уже разговаривают с Раджем на предмет их взаимоотношений, но я недостаточно хорошо ее знаю и не могу предугадать реакцию. Скажем, она поблагодарит меня и направится на кухню разбираться. Или разозлится, начнет все отрицать, настучит на меня. Например, Айзеку… Нет, на такой риск идти нельзя.

Я невольно морщусь, нагибаясь за стопкой ковриков. Кожу на спине до сих пор жжет, а грубая ткань моего платья-балахона так и норовит задеть за свежие ссадины.

– А тут у нас зал для медитаций.

Я вскидываю лицо на бодрый голос. В комнату входит Айзек, сопровождаемый группой из трех незнакомых женщин и одного мужчины, который с интересом меня оглядывает. Все четверо чистенькие, свеженькие, в легкомысленных шортиках, модных туристских ботинках, ярких курточках с капюшонами. Вовсю чирикают между собой; на лицах восторженное ожидание с налетом наивной опасливости.

Вот и мы такими были в самый первый день… Одна из женщин, невысокая блондинка с курносым круглым лицом, даже носит точно такой же браслетик, какой я себе купила у лотошника перед подъемом в гору; из дутого серебра, с дребезжащими колокольчиками.

У меня начинает тянуть в груди, когда курносенькая берет под руку свою соседку – высокую худую девушку – и от избытка чувств трется щекой о ее плечо. Они даже близко не понимают, куда вляпались.

– Эмма! Пять ковриков, пожалуйста.

Я действую на чистом автомате, пересекая комнату сначала в одном направлении, затем в другом, раскладывая четыре коврика аккуратным полукругом, а один помещаю перед алтарем. Когда выпрямляюсь, то вижу, что внимание Айзека сосредоточено не на мне, а на третьей девушке: невысокой, фигуристой, с темными волосами до пояса и широко посаженными зелеными глазами. Она прерывает негромкую беседу со своей курносой подругой и робко улыбается Айзеку. Ее горло и грудь в вырезе футболки краснеют на глазах.

– Спасибо, Эмма, – со значением говорит Айзек.

Высокий худой парень из числа вновь прибывших издает нервный смешок, но я смотрю только на Айзека.

– Спасибо, Эмма, – повторяет тот и на этот раз даже оборачивается на меня. Взгляд у него холодный и отчужденный. Порез на щеке успел превратиться в бледно-розовый тонкий шрам, да и то почти не виден за щетиной. Даже ударить как следует не смогла… – Ну что ж, ребята, добро пожаловать в «Эканта-ятру»! – подает он корпус в сторону приезжих и широко разводит руки в стороны, сияя теплой улыбкой. Все с надеждой смотрят ему в рот.

Ладно, раз я теперь свободна, пойду разыщу Ал, попутно уворачиваясь от Дейзи с Линной.

* * *

Дверь на кухню до сих пор прикрыта, из-за нее доносятся возбужденные голоса.

– Мы отлично знаем, что ты давно с ней шашни крутишь, – заявляет Чера. – Так что признавайся, легче будет.

– Повторяю: мы с Салли просто друзья.

– Имей в виду, я пойду к Айзеку.

– Зачем? Это же просто дурацкие пересуды! – повышает голос Радж; в его словах я слышу страх и отчаянье. – Понятия не имею, кто вам это наплел. Кому-то явно неймется, а с чего – в толк не возьму.

– Ну, это пусть Айзек решает.

– Постой, Чера! Да погоди же! Я ведь сказал…

Я отворачиваюсь и иду в столовую. Бог знает, сколько суток ничего не ела, и живот уже сводит от голода.

Захожу внутрь – и едва не выскакиваю пробкой обратно. Дейзи, Ал, Линна, Кейн, Шона и обе шведские девки сидят за угловым столом. Гоняют чаи, дымят самокрутками; на щербатом блюдце по центру горстка крекеров. Дейзи меряет меня взглядом с головы до ног и разражается хохотом. Ал пихает ее в бок, чтобы остановить, но та, словно не заметив, оборачивается к Линне и что-то шепчет ей на ухо. Линна оглядывает меня и тоже заходится смехом. Вот интересно, Дейзи в курсе, кто такая Линна? Насчет Ал у меня сомнений нет: она ни слухом ни духом, зато эти две подруги уже незнамо сколько дней ходят под ручку. Отсюда вопрос: Линна ей рассказала или нет?

Я выкидываю их из головы и направляюсь к раздаче. Коль скоро сам Радж сейчас отбивается на кухне от Черы, а прибраться никто не удосужился, объедки в моем полном распоряжении. Первым в рот летит кусок зеленого манго, сразу за ним горстка орехов и чайная ложечка козьего творога, который я наскребла по стенкам. Дальше я лезу в шкафчик, где обычно лежит хлеб. Удача, целых пол-ломтика! Я жадно его хватаю и уже готова полакомиться, как вдруг кто-то ударяет меня в плечо. Хлеб вылетает из пальцев, падает на пол, я за ним нагибаюсь, но чья-то нога меня опережает.

– Ой! – Линна своей шлепкой втирает засохший ломтик в половицу. – Я такая неуклюжая, ну что ты будешь делать…

– Линна, оставь меня в покое.

– А то что? – Она вновь смеется. Сейчас, когда я знаю, что они с Айзеком кровные родственники, схожесть черт неоспорима. Например, в глазах: в то время как у Айзека они светло-голубые, а у Линны темные, миндалевидный разрез и черная оторочка из густых коротких ресниц совершенно одинаковы. – Ты понятия не имеешь, сколько всего изменилось за время твоего детокса.

Меня так и подмывает сказать ей, мол, я в курсе твоей тайны. И добавить, что держу ее за конченую суку после всех этих мейлов Айзеку. Однако до поры до времени язычок приходится прикусить. Как минимум пока не поставлю в известность Ал.

– Как прикажешь тебя понимать?

– Сама скоро узнаешь, – криво улыбается она, после чего мыском шлепки загоняет остатки моего хлеба под раздаточный стол и удаляется.

Едва она исчезает в дверях, я ныряю под столешницу. Когда пальцы уже нащупывают корку, раздается звон рассыпанных чайных ложек и громкое чертыханье.

– Так, не оборачивайся и ничем не показывай, что меня слышишь. – Возле меня на корточки приседает Ал. Подобрав одну из ложек, она заглядывает под стол как бы в поисках остального. – Я в курсе, что ты не сдала меня Айсис, когда та расспрашивала про ножик.

– А как иначе?.. Слушай, мне надо тебе кое-что сказать про Линну. Оказывается…

– Тс-с, – зажимает она мне рот ладонью. – Эмма, будь теперь очень осторожна. Айзек затащил в койку…

– Ал? Всё в порядке? – Ей за плечо заглядывает Кейн. Его глаза выщупывают меня от пяток до макушки, задерживаясь на мгновение в районе груди. – Ты вроде собиралась помочь мне прирезать козу для сегодняшнего веселья? По случаю похода в Покхару?

– Естественно!

Ал с готовностью вскакивает на ноги, сжимая в обоих кулаках по горстке чайных ложек.

– Тогда пошли. – С этими словами Кейн сплевывает на пол, едва не попадая мне на руку.

Я гляжу вслед Ал, как она выходит из столовки в обнимку с Кейном. И что мне теперь делать?

Глава 41

Никто не удосуживается заглянуть в спальню, чтобы сообщить мне о начале вечеринки, да оно и не нужно. Вопли и хохот прекрасно доносятся через окно, не говоря уже о дыме костра и запахе жареной козлятины. Коль скоро Айсис, Чера и Салли с Раджем заперлись сейчас в кабинете Айзека, я без особых проблем и никем не замеченная прокралась в женский дортуар. Раз уж Кейн утащил Ал на скотный дворик, я решила – пока суть да дело – собрать свой рюкзак да и спрятать его в надежном месте, чтобы просто схватить, когда придет время. Однако я ничего не могу найти: ни обуви, ни спального мешка, ни самого рюкзака – вообще ничего из моих вещей. Возле левой стены вижу три дополнительных матраса, очевидно, для новеньких; все прочие спальные места сдвинуты в сторону, чтобы освободить место. И что интересно, между матрасами для Дейзи и Ал нет ничего, что напоминало бы обо мне. Словно я вообще не существую.

Наконец после долгих поисков я обнаруживаю свой спальный мешок и полотенце в углу душевой; они валяются бесформенным комом, насквозь промокшие. От рюкзака и следа нет; вместе с ним пропало мое нижнее белье с купальником, зато, приглядевшись, я обнаружила, что из раскрытого рюкзака Дейзи выглядывает моя футболка; там же нашлись и мои шорты, а свою юбку и несколько пар запасных носков я отыскала у Черы под подушкой. Свернув найденное добро в охапку, я запихиваю все в нестираную наволочку, которую подбираю в углу, а затем засовываю сверток в щель между потолком и туалетным бачком в одной из кабинок.

Теперь моя задача потолковать с Ал с глазу на глаз, после чего, когда все напьются и заснут, мы сделаем ноги.

Я ворую бутылку воды, а заодно непромокаемую ветровку и пару крепких туристских башмаков у кого-то из шведок. Обувь, правда, на размер меньше моего, но спускаться босиком нечего и думать: разобью ноги в кровь. Затем перехожу к рюкзакам, сложенным горкой возле крайнего матраса. Они до того яркие и новенькие, что могут принадлежать лишь недавно прибывшим девчонкам. Расстегнув застежки красного, ближайшего ко мне, я откидываю клапан. Нужна провизия, еще желательно раздобыть аптечку, ну и какие-нибудь деньги, раз от моих полутора сотен фунтов не осталось и следа. Звук шагов на дорожке заставляет меня подскочить от страха; я немедленно закрываю рюкзак, выдергиваю какую-то книжку из той стопки, что сложена в изголовье матраса Салли, и сажусь спиной к стене, делая вид, что с головой ушла в чтение. Вдоль виска скатывается капля пота и повисает у меня на подбородке. Секундой позже кто-то входит.

– Привет! – слышу я. Вскидываю глаза поверх книжки. Ага, это одна из новеньких; фигуристая шатенка, которая так очаровала Айзека. Покачивая бедрами, она подходит ко мне и протягивает руку. На щеках горячий румянец, глаза блестят от предвкушений и местного пойла.

– Ты ведь Эмма, да? Ты еще была в зале для медитаций, когда мы приехали. А я Эбигейл.

– Привет, – пожимаю я ей руку.

– Ха! – показывает она на мою книжку и заходится здоровым смехом. – Ничего себе надралась, называется!

– А?

– Ты ж ее вверх ногами держишь!

Я бросаю взгляд на раскрытую страницу, затем переворачиваю книгу.

– Просто это про Австралию, – говорю я.

Эбигейл не смеется – слишком захмелела, чтобы въехать в шутку.

– А чего ты здесь торчишь? – спрашивает она, плюхаясь на пол возле красного рюкзака. – Пошли лучше на дворик! Знаешь, какой там отличный костер развели? Опять же игру устроили: называют вещь, и все, кто ее делал, опрокидывают по стопке. Ты даже не поверишь, что выяснилось про Айзека!

«Ничего, вполне могу догадаться», – приходит мне в голову.

– Слушай, мне здесь так нравится! – Эбигейл переводит взгляд на красный рюкзак, недоуменно морщит лоб, заметив незастегнутые пряжки, потом откидывает клапан и роется внутри. Вытаскивает бледно-розовый тюбик с блеском для губ и тоненький серый джемпер. Набрасывает его на плечи, встряхивает волосы. – Мы, вообще-то, только на пару дней заскочили, но здесь так здорово, что я не прочь побыть и подольше. И главное, народ очень приветливый, правда?

– Угу.

– Только добираться тяжело. Странно даже, что этот парень, Гейб, как раз говорил Айзеку, мол, ждет не дождется пройтись до Покхары с Ал.

– Что?!

– Вот и я удивилась. Такая жуткая дорога! Что у них там за веселье такое, ума не приложу.

– В каком смысле «веселье»?

– Да это Айзек так выразился. Сказал Гейбу, ты-де повеселись там с ней. А тот ему: «Как в прошлый раз?» С этой… как же он ее назвал-то… а, с какой-то там Рут. – Эбигейл вновь хмурит бровки и трет себе лоб. – Что-то не припомню… такая масса новых лиц…

Книга выпадает у меня из рук. Разбойники в балаклавах, значит, ни при чем. Это Гейб руку приложил. А теперь они на Ал замахнулись…

– Эй, ты чего? – застывает Эбигейл, держа открытый тюбик возле нижней губы, уже отливающей жирным ярко-алым блеском. – Смотришь так странно… Чего случилось-то?

– Ничего, – встаю я. – Просто сейчас вырвет.

Оставив ее возле рюкзака, я через всю спальню несусь в сторону санузла, но в паре шагов от туалетной кабинки меня все же выворачивает, и я разбрызгиваю по кафелю разжеванный манго с хлебом и водой.

– Эмма? – зовет Эбигейл из дверного проема. – Может, позвать кого?

– Нормально все. – Усилием воли я подавляю дрожь в голосе. – Ты, это, возвращайся к костру. Я через пару минут буду.

– Точно? А то смотри… Хочешь, я за Черой сбегаю?

– Нет-нет, не надо. Мне уже лучше. Ей-богу. Перебрала слегка.

– Гм, ну ладно…

У нее в голосе все же звучит сомнение, так что я вынуждена подняться с колен, доковылять до раковины и пустить воду.

– Ну? – говорю я, брызгая еле теплую струйку на лицо. – Видишь? Всё в порядке. Только марафет наведу; не выходить же к людям с потекшей тушью, правильно?

Я и забыть-то успела, что такое макияж, но Эбигейл, со своими свежеподкрашенными губками, охотно покупается на мое вранье.

– Хорошо, – кивает она и разворачивается на выход. – Подходи. Приятно было пообщаться.

* * *

Я не рискую вновь копаться в ее рюкзаке. Вместо этого стаскиваю с бачка наволочку с моими шмотками, торопливо сую туда ветровку, ботинки и бутылку с водой, которые сперла у шведок, и засовываю весь узел обратно. По пути из спальни бросаю взгляд на место, где спит Ал. Ее рюкзак вывернут, вещи валяются на матрасе, кое-что раскидано по полу. Я как можно быстрее запихиваю все обратно, одним глазом следя за входом. Когда я сую ее айпэд в наружный кармашек на «молнии», что-то небольшое и хрустящее привлекает мое внимание. На ладонь выскальзывает блистерная упаковка какого-то лекарства. Переворачиваю, чтобы прочитать надпись со стороны фольги. «Прегабалин». Мои антиневрозные таблеточки.

Глава 42

Наши дни

– Слава тебе господи! Наконец-то уехали! – Уилл буквально падает рядом на кушетку, затем поднимает ноги и кладет их мне поверх колен, чтобы растянуться во весь рост. – Замучили до смерти своими проверками! Теперь меня краном не поднимешь до конца каникул.

– Вот уж Хлоя обрадуется… Обещал завтра в Корнуолл свозить, а сам с кушетки не слазит.

– Какая еще кушетка? Я требую двуспальную кровать с балдахином! – Он хватает меня за руку и притягивает к себе. – Слушай, давай с нами, а? Целую неделю вместе!

– Я бы с радостью, но не могу. Прости.

Пятница, вечер. Я вновь сижу у себя дома. Уилл поначалу сопротивлялся, но когда я рассказала ему про звонок Ал и то, как два дня назад вывела на чистую воду Ангарад, он неохотно согласился на мое возвращение.

– Да почему не можешь-то?

– У нас на следующей неделе начинается курс обучения волонтеров, ну а раз Шейла в отпуске, а еще две девочки гриппуют на больничном, больше вести занятия некому. А потом, должны еще доставить полдюжины щенков, которых спасли от какого-то ненормального заводчика.

– И что, ты совсем не против?

– В смысле?

– Ну, заниматься всем этим в одиночку?

– А кто говорит, что в одиночку? Есть Анна, помощница Шейлы, так что я просто займусь обучением. В общем, не волнуйся. Все будет в порядке. – Я кладу руку ему на грудь. – К тому же вчера полиция арестовала двоюродного брата Гари Фуллертона. За взлом в приюте.

Уилл мотает головой.

– Я не об этом. Как ты здесь-то одна будешь, у себя дома?

– Что ж, по крайней мере, не придется смотреть «Звездный крейсер» из твоей жуткой DVD-коллекции.

– А я думал, тебе понравилось…

– Да-да-да, – смеюсь я. – Уилл, я серьезно: со мной все будет в порядке. За последние дни ничего не случилось. Ни сообщений с «Фейсбука», ни эсэмэсок. Ну, почти… Мама только прислала жалобу, мол, я давненько не звонила. Но я сейчас не могу с ней общаться, нервы не выдержат.

– Так это все-таки Ангарад была? Что думает полиция?

– Без понятия. Я когда Барнэму звонила, он сказал, что все передаст по инстанции.

– Может, их надо потеребить?

– Кого, полицейских? Чтобы они с одного бока на другой перевернулись?

Он не смеется.

– Джейн, тебя сбили. Ты сама говорила, что детектив Барнэм намекал на покушение.

– Так ведь неясно еще. Может, и случайность. К тому же я на своем новом байке уже десяток раз выезжала на трассу, и ничего.

– Это вовсе не означает, что…

– Нельзя ведь теперь поминутно озираться. Во что тогда превратится моя жизнь? Ангарад уже признала определенную роль во всем этом деле, и чем больше я размышляю, тем сильнее склоняюсь к мнению Ал: меня просто троллят. Как я перестала отвечать, они тут же потеряли ко мне интерес.

– Ну, а с наездом что?

– А ничего. Как наехали, так и уехали. Без коварных помыслов. Отсюда до приюта ни одного уличного фонаря, а на мне к тому же не было светоотражающего жакета. Трасса узкая, извилистая, а после двух-трех стопок…

– Ладно, понял. – Уилл проводит рукой у меня по голове, поглаживая волосы. – Просто я переживаю за тебя.

Я гляжу ему в лицо, в крупные, теплые глаза и озабоченную складку между бровями.

– Знаю. Но я больше не хочу ходить перепуганной. Как только Шейла выйдет из отпуска, я ей всё-всё расскажу, а там будь что будет.

– Прямо-таки всё-всё?

– Ну-у… Почти.

* * *

– Если что, сразу звони, – говорит Уилл, обнимая меня напоследок.

– Да поняла я.

– Серьезно, Джейн. – Он держит меня на расстоянии вытянутой руки, внимательно заглядывая в лицо. – Обещай, что позвонишь, если хоть что-то случится, пусть даже самое тривиальное. Я не хочу, чтобы ты всю эту муть держала в себе. Хватит, так больше нельзя. Понимаешь, да?

– Понимаю.

– Тогда обещай.

– Обещаю.

Улыбнувшись, Уилл разворачивается, затем медлит и вновь поворачивается ко мне.

– И все-таки, наверное, я должен остаться. Джейн, скажи только слово, и я все отменю.

– Ни в коем случае. Ты заслужил этот маленький отпуск. А потом, вообрази, как расстроится Хлоя, если ты скажешь «нет» в самую последнюю минуту. Разве это справедливо?

– Я знаю, но…

– Пожалуйста, Уилл! Все со мной будет в порядке, и я обещаю держать тебя в курсе, если что-то произойдет.

– Точно?

– Да точно, точно. Ну, иди уже, а то я сама тебя отвезу.

– Ладно…

Уилл наклоняется, чтобы меня поцеловать.

Я машу ему рукой, пока он медленно бредет к машине; на губах еще остается вкус его поцелуя. Потом захожу в дом и закрываю за собой дверь. Запираюсь – дважды: сначала на обычный замок, потом задвигаю засов. Я ни чуточки не врала, когда говорила Уиллу, что больше не хочу жить в страхе. Мне по-прежнему надо быть начеку. А вот что не сказала, так это про свое поведение, когда сажусь на велосипед; про то, сколько раз озираюсь за плечо, следуя по трассе, или как спрыгиваю с седла, чтобы укрыться в кустах, когда слышу звук автомобильного мотора за спиной.

После того разговора на парковке от Ангарад ни слуху ни духу. Когда она не пришла следующим утром на работу, я сказала Шейле, что наша добровольная помощница уже не появится. Шейла, естественно, захотела узнать, отчего да почему, но не успела я ответить, как зазвонил телефон. Полиция. Откуда-то они прознали, что за взломом стоит двоюродный брат Гари, а во время обыска на квартире обнаружили ящичек для наличных, который пропал у нас из конторы. Шейла так обрадовалась, что взяла недельный отпуск, который до сих пор откладывала. Зато сейчас, сказала она, у нее есть все права податься куда-нибудь на озера и, как она выразилась, «оторваться по полной». Про Ангарад было забыто, разговор перешел на другие темы. Ничего, я ей все открою, когда она вернется. Есть, конечно, риск, что Ангарад тиснет свою статейку еще до этого, но решать проблемы будем по мере их поступления. Время покажет.

Я захожу на кухню, ставлю чайник. На сегодня план такой: слегка прибраться, потом съездить на велике в поселок и расклеить там объявления насчет сбора пожертвований для нашего приюта, вернуться домой и весь вечер смотреть канал про природу. С бутылкой вина и коробкой шоколадных сладостей.

* * *

Я полностью погружена в документальную передачу Дэвида Аттенборо про африканскую саванну, хотя не забываю подкрепляться то темно-шоколадным трюфелем, то конфеткой с апельсиново-кремовой начинкой, и тут звонит телефон.

– Здравствуйте, – приветствует меня мужской голос. – Это Джейн Хьюз?

– Да, слушаю вас.

– Говорит детектив-сержант Армстронг, отдел уголовных расследований. Мы с вами еще не общались?

– Нет.

– Извините за поздний звонок, речь идет о вашем деле. Я тут пробил кое-какие имена из списка, который передал мне детектив Барнэм, насчет тех, кто мог бы… э-э… косо смотреть в вашу сторону…

– Да-да?

– Кое-кто из них, по вашим словам, просто исчез и, возможно, уже мертв, я правильно понимаю?

– Совершенно верно, – говорю я, чувствуя, как учащенней забилось сердце. – Именно это я ему и сказала.

– Ага. Ну, так вот, Джейн… – Он выдерживает небольшую паузу. – Мне удалось напасть на один любопытный след. Речь идет о Линне Купер. По моим сведениям, она до самого последнего времени числилась пациенткой одной из больниц Абердина. Психиатрической.

– Линна? Линна Купер?

– Ну да.

– Так ведь она погибла в пожаре…

– Выходит, что нет. Последние четыре года с лишним Линна Купер лежала в абердинской психлечебнице «Ройял-Корнхилл». Выписана три месяца назад. Пока попытки ее найти результатов не принесли. Вы дали нам адрес ее матери, но и там ничего не вышло. Скажите, вы не знаете, кто мог бы ее приютить? Или с кем она может поддерживать контакт? Что-нибудь приходит в голову?

– Гм… – Я чешу в затылке, пытаясь сообразить, однако Линна мало чего рассказывала о своей личной жизни. – У нее был бойфренд-иностранец, еще давно, до поездки в Непал. Кажется, его звали Геррит; он вернулся в свою Голландию. Еще она работала в салоне красоты под названием «Митайм», что-то такое насчет массажа. Может, там поинтересоваться? И есть Ал, то есть Александра Гидеон; я с ней говорила на прошлой неделе, только она и не обмолвилась, что на нее выходила Линна.

– Александра Гидеон? Вы хотите сказать, что общались с человеком из своего же списка вероятных злоумышленников?

– Ну да, она мне сама позвонила. На самом деле я и не думала всерьез, что…

– По-вашему, это благоразумно? А, Джейн? В самый разгар расследования…

– Так ведь…

– Ну да ладно. – В его голосе я слышу нотки терпеливой усталости. – В общем, хотел вас проинформировать о том, что нам удалось выяснить на текущий момент. А насчет салона, который вы упомянули, и бывшего бойфренда – этим я займусь… Как вы там, в порядке? Новые сообщения?

– Нет-нет, ничего такого не было.

– Что ж, хорошо. Буду держать вас в курсе. До свидания.

Телевизор мерцает красками, а Дэвид Аттенборо дает за кадром комментарии из жизни носорогов: «Их взаимоотношения со скворцами-волоклюями, которые питаются клещами в складках носорожьей шкуры, можно было бы назвать симбиозом, однако недавние исследования наводят на мысль, что эти птички сами являются паразитами».

* * *

Телефонная трубка снята на первом же гудке.

– Эмма! А я как раз о тебе думала!

Намек Армстронга на то, что надо бы повнимательнее следить, с кем и о чем ты разговариваешь, до сих пор звучит в моих ушах, но я от него мысленно отмахиваюсь. Ведь с Уиллом эту тему я обсуждать не могу. Вообще ни с кем; только с Ал.

– Эмма? – настораживается она. – Аллё-о?..

– Линна жива.

В трубке тихо, лишь едва доносится звук включенного телевизора.

– Что?.. Что ты сказала?!

– Линна жива. Последние четыре с лишним года она провела в психушке в Шотландии. Первый раз слышишь?

– Ей-богу, первый! – Бормотание телевизора на том конце внезапно прекращается. – Твою мать, а?..

Несколько секунд мы молчим. Я бросаю взгляд на свой телик. С носорогами и птичками покончено; показывают нападение льва на антилопу в замедленной съемке.

– Эмма, ты уверена?

– Мне только что звонили из уголовной полиции. Следователь сказал, что все это время она числилась там пациенткой. Выписана несколько месяцев назад. С чем она там лежала, не сообщил; где сейчас находится, не знает.

– А ее матери он звонил?

– Да, только ничего толком не добился.

– Пьяная, наверное…

Мы опять замолкаем. Слышно лишь натужное сопение Ал, затем пшиканье ее ингалятора.

– По идее, мне с тобой разговаривать нельзя, – говорю я ей. – Следователь не советует. Только кому же мне еще звонить?

– Блин, поверить не могу… Пять лет была уверена, что она там погибла…

– Ты как считаешь, она может за всем этим стоять? За сообщениями? Эсэмэсками? Или… – я делаю паузу, даже не желая продолжать, – или за наездом?

Затаив дыхание, я жду и внутренне молю о том, чтобы она подняла меня на смех, дескать, это всего лишь моя паранойя, в отличие от кино и книг, в реальной жизни никто по пять лет не выжидает. Вместо этого я слышу:

– Знаешь, не уверена. Хочется сказать «нет, Линна на это не способна», но она сильно изменилась. Как и все мы. И что ты намерена делать?

– Понятия не имею. – Я поднимаюсь и задергиваю шторы, чтобы не видеть мрак за окном. – Хоть режь меня, не знаю.

Глава 43

Пятью годами ранее

Я несколько раз дергаю за ручку, затем всем весом наваливаюсь на створку, однако дверь в кабинет Айзека не то что не поддается, она даже не скрипит. Что за ерунда, всегда было открыто… Пробую еще раз. Нет, безнадежно. Придется удирать без паспорта.

Дворик полон народа: кто болтает, кто хохочет, кто смеется или пляшет. Центром мероприятия служит костровая яма, над которой медленно вращается козлятина на вертеле. Пламя шипит и плюется горячим жиром. Воздух загустел от запаха жареного мяса, дыма самокруток с марихуаной и гари. По левую сторону от костра сидят Шона и Кейн. Он чуть ли не обвился вокруг нее: одна рука на плече, вторая обнимает за талию. Шона притулилась к ухажеру, глаза закрыты, ладони отбивают ритм на паре крошечных барабанов-бонго, зажатых между коленями, покамест Кейн тянет какую-то незнакомую мне непальскую песню. Рядом с ними Гейб и Радж, оба погружены в беседу. Гейб время от времени бросает взгляд на Салли с Айсис, молчаливо сидящих напротив. Обе женщины не спускают глаз с Паулы, которая извивается в танце вокруг костра, следуя барабанам Шоны. Курносая девчонка из новеньких успела убрать волосы в узел на макушке, украсив его ярко-розовыми орхидеями; легкомысленная курточка с блестками режет глаза на фоне драных футболок и застиранных камуфляжных штанов. То же самое относится и к макияжу ее подруги-брюнетки. Обе что-то обсуждают с высоким худощавым парнем, с которым сюда прибыли; активно жестикулируют, то и дело касаясь его плеча или колена, попутно заливаясь смехом. Возле губ он держит кружку со здешним пойлом, а глазами постреливает то в одну соседку, то в другую, словно не может решить, которая из них ему больше нравится.

Ближе всех к главному корпусу сидит Айзек. Справа и слева от него расположились Линна с Черой. А вот Дейзи пристроилась на Айзековых коленках: руки обвивают вожака общины за шею, голова покоится на его плече, лицо доверчиво вскинуто. Сам он ее даже не держит: в одной руке выпивка, в другой косячок. Дейзи что-то чирикает, щечки раскраснелись, ступни-непоседы места себе не находят, улыбка жаждет одобрения, но Айзек слушает вполуха. Рассеянно кивает ей время от времени, а так в основном держит взгляд на остальных членах коммуны; частенько и за их спину, в сторону плодового сада с рекой. Может, тоже высматривает Ал? Я торопливо отступаю на шаг ближе к дому – и с грохотом врезаюсь в оцинкованное ведро, опрокидывая воду.

Конечно, Айзек тут же разворачивается.

– А-а, какие люди!

Дейзи притискивается к нему и что-то шепчет на ухо. Мужчина кивает и пальчиком велит мне подойти.

На его губах играет ехидная полуулыбка. Не сводя с меня глаз, Дейзи поднимает ладонь, чтобы погладить ему лицо.

– Здравствуй, Эмма. Мы с тобой даже не общались после детокса.

– Не общались.

– Я был занят. – Он тискает Дейзи, которая пищит от восторга, зарываясь лицом ему в грудь. – А платьице-то тебе идет. – Айзек оглядывает меня с макушки до пят. – Очень такое… незатейливое.

Дейзи фыркает, зажимая рот ладонью. На ней одна из длинных бирюзовых юбок Черы и белая маечка без поддетого лифчика. Волосы стянуты головным платком.

– Скажи-ка, Эмма, тебе понравился детокс? – спрашивает Айзек.

– Да, – отвечаю я ровным тоном.

– Благодарна мне?

Скрипнув зубами, я киваю. Чем быстрее ему наскучит эта игра, тем раньше я смогу удрать.

– Замечательно. А теперь ответь: Эмма, ты на все готова для «Эканта-ятры»?

– Конечно.

Он подбородком показывает на центр дворика.

– А если я скажу тебе положить руку в огонь?

Пламя трещит, плюется под крутящейся на вертеле козой. Вместо глаз у нее две черные дырки, нижняя челюсть отвисла, язык вывалился. Кожа на морде вся в красной корочке.

– Положу.

– Вот и давай. – Он вновь кивает на костер, и Дейзи с недовольным фырканьем вскакивает у него с колен.

– Ладно.

Я шагаю к огню. Айзек не заставит меня пройти через это. Он просто выпендривается перед Дейзи с Линной.

– Поживее! – командует он, и я делаю еще один шаг. Пламя вновь трещит под капнувшим жиром, и тут-то, вместе с порывом ветра, меня накрывает стена такого страшного жара, что я невольно отскакиваю. И спиной врезаюсь в Линну.

Волосы у нее убраны в два тугих шара над висками. Толстую черную оправу прикрывает розовая челка, но глаза ее я вижу отчетливо: по-свинячьи крошечные и темные за очковыми стеклами.

– Давай-давай, – толкает она меня между лопатками. – Делай, что сказано.

Я шагаю ближе. Звонкие, сухие звуки, которые издают барабанчики Шоны, не только не умолкают, а становятся громче, как, впрочем, и протяжное завывание Кейна. От жара и дыма начинают слезиться глаза. Коза на вертеле пялится черными дырами глазниц то на сумеречное небо, то на меня. Раздается треск, что-то лопается, и под фонтан искр на землю падает оторвавшаяся нижняя челюсть. Паула нагибается, желая подобрать ее, тут же визжит от боли и отскакивает в сторону, тряся рукой, словно веткой кустарника. Я бросаю взгляд на Айзека. Дейзи вновь у него на коленях, оба неотступно следят за мной остекленевшими от выпивки глазами, чуть приоткрыв искривленные усмешкой рты.

– Ну, давай же! – кричит он.

Мне всего-то надо на пару мгновений сунуть руку между козой и огнем, и на этом конец. Если не зевать, даже боли не будет.

– Эмма.

Линна придвигается, вставая рядом и прикрывая лицо ладонью от палящего жара.

Я протягиваю руку к огню. Танцующее пламя прыгает чуть ли не на кончики моих пальцев. Инстинктивно прячу их, сжав кулак.

– Эмма, я никогда не требовала ничего, кроме дружбы.

Время замедляет свой бег, когда я поворачиваю к ней голову. В ту секунду, когда я со всей пронзительностью осознаю, что она врет, Линна выбрасывает руку, словно кнут, и бьет меня по запястью, отчего вся моя ладонь погружается в угли. Взмывает сноп искр, пламя с шумом извергает золу и копоть, а я отдергиваю руку обратно.

Сначала не ощущаю ничего.

Потом…

В меня ударяет штормовая, до того яростная волна боли, что подкашиваются ноги; сил хватает лишь на того, чтобы не свалиться в костер.

Барабанный рокот умолкает, Кейн давится своей же нотой, падает тишина. Все застывают и таращатся.

Курносая девчонка зажимает рот ладонью. Парень рядом с ней привскакивает, а худая брюнетка издает краткий, нервный смешок. Дейзи, по-прежнему висящая у Айзека на шее, встречает мой взгляд. В нем нет ни сострадания, ни обеспокоенности, ни сожаления. Она смотрит на меня бесстрастно – точь-в-точь как на того геккона.

– Ничего, она в порядке, – режет тишину фальцет Линны. – Только упилась. Короче, народ, поосторожней с нашим компотиком. Вещь убойнее, чем кажется.

Курносая фыркает из-под ладони, высокий парень оседает обратно на пятки, а брюнетка теперь уже открыто смеется.

– Ну, чего встала, – хватает Линна меня за локоть и отдергивает от костра. – Иди проспись.

Пока она бесцеремонно выталкивает меня из общего круга, я ловлю на себе взгляд Кейна. Кончиком языка он лижет себе верхнюю губу.

– Тебе сказано: в очередь!

Крепкие пальцы смыкаются на моем запястье, оттаскивая от Линны. Йоханн наполовину ведет, наполовину волочет меня в сторону главного корпуса и заставляет сунуть руку в то ведро, которое я давеча опрокинула. Воды в нем осталось на самом донышке, но облегчение приходит сразу.

– Спасибо, – выдавливаю я, пока он сидит рядом на корточках. – Спасибо…

Губы у него разлепляются, будто вот-вот последует ответ, затем он просто отворачивается, по-прежнему держа меня за руку.

– Дамы и господа! – Айзек встает на ноги. – Пока местной выпивохе оказывается посильная медицинская помощь, разрешите сказать пару слов… Эбигейл, Лесли, Кэролайн и Джейк! Я могу лишь принести свои глубочайшие извинения за скудность нашего стола. Пусть даже у нас наилучший шеф-повар на всей Аннапурне, – он раскланивается в сторону Раджа, на что Киран разражается аплодисментами, – даже он не в состоянии сотворить чудеса гастрономии из воздуха. Но волноваться нет причин, поскольку мы прямо завтра устраиваем поход в Покхару за провизией! Впрочем, хотя я сказал «мы», в действительности эта почетная миссия возложена на плечи Гейба с Ал.

Новички нетрезвыми голосами выражают свой восторг, ничуть не замечая встревоженных взглядов, которыми обмениваются старожилы «Эканты».

– У кого-то есть вопросы? – интересуется Айзек, скрестив руки на груди, взглядом бросая вызов любому, кто осмелится выдвинуть совершенно очевидный аргумент насчет притаившихся разбойников. Убедившись, что никто не раскрывает рта, он садится, и Дейзи тут же льнет к нему со страстным поцелуем в губы. Через секунду вновь просыпаются барабаны, звучат напевы и молитвенные речитативы; Йоханн встает, увлекая меня за собой. Едва ладонь выныривает из воды, как в руке начинает пульсировать боль.

– Так ты говоришь, на все готова ради общины? А, Эмма?

Он уводит меня ото всех, в сторону одного из костерков, которыми подсвечиваются ступеньки в сад.

– Не надо, – упираюсь я пятками в землю, но Йоханн слишком силен. – Пожалуйста, не заставляй меня снова класть руку в огонь!

Он тянется к заднему карману штанов и что-то протягивает мне.

– Это паспорт Ал. Сожги его.

Я гляжу на тоненькую красно-коричневую книжицу. Паспорт Ал – не просто документ, открывающий дорогу домой. Это свидетельство того, что она существует. Без него эти уроды избавятся от моей лучшей подруги с такой же легкостью, как это было проделано со злосчастной Рут.

– Ну же, кидай!

Я смотрю в сторону дворика, а если точнее, на ворота. Если я не раздобуду ключ, придется как-то перелезать. Насколько я помню, в одном месте козьего загона есть дырка, которую кто-то заделал старой, поломанной лестницей. Надо отвязать проволоку, которой она крепится…

– Кидай, говорю!

Да, я собиралась захватить Ал с собой, но затем обнаружила у нее в рюкзаке мои пропавшие таблетки. Зачем она так поступила? Я-то считала, что могу на нее положиться… С другой стороны, то же самое я думала и про Дейзи.

– Сожги паспорт сию же секунду, или я отведу тебя обратно на детокс.

Я мотаю головой.

– Нет. Ни за что.

Надо верить Ал. Вопреки всему я должна ей верить.

Я нянчу больную руку, прижимая ее к груди. Болит настолько сильно, что хочется оторвать всю кисть.

– Делай, что сказал, – насильно сует мне паспорт Йоханн. – Бросай в огонь. Бросай!

– Нет. Нет. Не могу.

– Тогда я сам!

Он выдергивает его у меня из пальцев и швыряет в костер.

– Нет!

Йоханн перехватывает меня за поясницу, не давая дотянуться. Пришпилив руки к бокам, не отпускает, пока пламя, облизав края, не перекидывается на обложку, целиком делая ее черной. Когда от паспорта остается лишь серая зола, он толкает меня в сторону сараев.

– Иди, Эмма. Иди.

Глава 44

– Где Ал? – спрашиваю я, когда мы поднимаемся на деревянный мостик. – Мне что, уже попрощаться с ней нельзя? Йоханн, что ты молчишь?

Уже совсем стемнело, и на светящемся фоне костров его долговязый силуэт грозно нависает надо мной.

– Я знаю, что завтра Гейб должен убить ее, – продолжаю я. – Потом принесет труп и заявит: нас-де атаковали. А потом ее сожгут вот на этом берегу. Как это уже было.

Йоханн упорно отмалчивается.

– Скажи, чтобы Гейб взял с собой меня, а не Ал. Уговори его. Я знаю, он тебе доверяет. Придумай что-нибудь. Например, я попыталась на тебя напасть. Отказалась переспать. Да что угодно!

– Эмма, я не могу.

– Можешь. Он к тебе прислушается. Убеди его.

– Да я ни в чем не могу убедить Айзека! Этого вообще никто не может.

– Ты же один из основателей общины. У тебя авторитет, у тебя…

Он издает глухой смешок.

– Ты даже близко не представляешь.

– Но ведь…

– Эмма. Паспорт, который я только что кинул в огонь, принадлежал Фрэнку.

– Фрэнку?.. – У меня аж волосы на руках становятся дыбом; я обнимаю себя за плечи, внезапно продрогнув до мозга костей.

– Да, я забрал у него паспорт несколько недель тому назад. Ты сама это видела; дело было перед началом одной из Айзековых лекций. Ты также видела, что с ним приключилось.

Я невольно отшатываюсь, но не издаю ни оха, ни аха. Только тапочки цепляются задником за какой-то дурацкий булыжник.

– Ты о чем?

– Не прикидывайся. – Он делает шаг ближе. – Ты отлично видела, что творилось на берегу. Сидела вон там, в лаванде, и шпионила.

Так. Получается, он меня засек. Знает, что я в курсе. Фрэнка они убили, и Айзек, получается, сказал ему, что от меня придется избавляться. Ну как же, лишний свидетель. Вот почему он меня сюда притащил…

– Нет!

Я разворачиваюсь, чтобы удрать, однако он реагирует быстрее. Подхватывает на бегу так, что у меня ноги отрываются от земли, и ладонью зажимает рот. Губы щекочут мне ухо.

– Эмма, ничего я тебе не сделаю. Наоборот, помогу отсюда смыться. Ал уходит сегодня; она, кстати, с самого начала хотела с тобой, но я должен был в тебе убедиться. Теперь ты понимаешь, зачем я потребовал сжечь ее паспорт? Между прочем, ее идея. Она знала, что документы Фрэнка до сих пор у меня. Сказала мне так: если Эмма согласится бросить паспорт в костер, значит, купилась на Айзековы бредни. Линна-то ее предала, вот она и хотела узнать, надо ли ждать удара в спину и от тебя.

– Линна?.. Линна ее предала?

– Эх, Эмма… А ножик-то? Забыла про него? Когда он пропал, на кухне, кроме Ал, были только Линна плюс Салли и Радж… Так вот, Айзек захотел узнать, по-прежнему ли ты верна Ал; послал Черу расспросить тебя, а когда выяснилось, что ты Ал не сдала, было принято решение от нее избавиться. Больно опасная личность для «Эканты».

– А что ж меня-то не грохнуть? Под шумок?

– Понимаешь, Айзеку хочется тебя сломать. В этом-то и состоит вся фишка детокса. Если у него не получается кого-то соблазнить, кем-то манипулировать, он начинает ломать. Мы, когда только основали общину, и думать не думали про детокс. Хочется людям ходить парами? Да ради бога. Любовь только на двоих? Никаких проблем. Никто не записывался в очередь на секс с новичками… Мне, кстати, пришлось сделать вид, будто я тебя домогаюсь. Это чтобы защитить.

– От кого?

– От Кейна. Он хочет с тобой переспать. А раз он по старшинству ниже меня, моя очередь первая.

– Постой. Ты ведь переспал с Дейзи после массажа? Мне Чера говорила, что право первой ночи именно у Айзека.

– Да, но ему была интересна ты, а не Дейзи. Мне, кстати, она тоже не по нутру, однако я не мог рисковать: возникли бы подозрения, тем более после той истории… Ну, где я и Рут… – Йоханн бросает взгляд в сторону дворика. Костер пылает вовсю; Паула с кем-то за компанию скачет вокруг него, как дикарка. – В общем, Рут и Салли прибыли сюда месяца за два до вашей четверки. Таких, как она, здесь еще не было. Уверенная, бойкая, за словом в карман не лезет…

– Совсем как Дейзи.

– И близко не попала. Рут была доброй, отзывчивой. Знала, что такое верность… – Он с силой трет ладонью лицо. – В общем, мы с ней как-то очень легко нашли общий язык, сблизились. Чересчур… Она быстро догадалась, что здесь творится, и мы решили бежать. Но перед этим договорились провести работу среди остальных, чтобы спасти как можно больше людей. Все шло по плану, пока Айзек не решил, что хочет затащить ее в койку. Она напрочь отказалась. А через пару дней исчезла. Айзек объявил всем, что она отправилась в Покхару с Гейбом. Когда я узнал, пошел разбираться, но Кейн с Джейкобом меня оттащили. Короче, он сказал, что если я хотя бы взгляну на него косо, он убьет кое-кого из вашей четверки. А именно Ал… Нет, он не гомофоб, просто маниакально падок до власти, но как быть с ней, не знает. Попробовал было обработать через Айсис – я про ее погибшего брата, о котором он узнал от Линны, – а затея возьми да выйди боком.

– Потому что Ал психанула?

– Именно.

– Да, но народ ведь сразу насторожится, если Гейб придет и заявит, что на них опять напали.

– Ничего подобного. Он просто скажет, что Ал, спустившись в Покхару, решила уже не возвращаться. В горах найдется сто тысяч мест, чтобы спрятать труп.

– Надо собирать группу. Есть и другие, кто хочет бежать. Радж, Салли…

Йоханн мотает головой.

– А ты им доверяешь? Готова вверить в их руки жизнь Ал? Потому что мы тоже хотели взять с собой где-то с полдюжины человек, а кто-то нас предал. Все открыл Айзеку. Конечно, он мог убить нас обоих, однако этого ему было мало. Ему хотелось увидеть, как я страдаю. Хотел посадить на цепь, и чтоб я пресмыкался перед ним как верный пес. «К ноге!», «Сидеть!», «Лежать!..» Он от такой игры тащится. Линна такая же. Ты знаешь, это ведь она сказала Фрэнку, что ты на него глаз положила?

– Да ты что?..

– Ага. Айзек как-то раз приказал мне его разговорить… ну, прощупать настроения… так он возьми да все выложи. Мол, Линна убедила его вести себя поагрессивней, а то ты больно-де застенчивая, сама в жизнь не подойдешь… Короче, Эмма, впредь смотри, кому доверяешь. В оба смотри.

Порыв ветра доносит барабанный перестук с дворика. Слышны и другие инструменты: гитары, губные гармошки, дудки, тамбурины. Я ищу глазами Линну, но сейчас там пляшет и кружится такая толпа, что толком ничего не разобрать. Зачем она так поступила? Она же не могла знать, что он попытается меня изнасиловать? Наверное, думала, что он сделает это на публике, вгонит меня в краску, поставит в неловкое положение… Так, ради дешевой потехи. Для нее самой и для Дейзи… Я вновь перевожу взгляд на Йоханна.

– Я не доверяю никому.

– А мне?

– Не знаю.

Он смотрит на меня несколько долгих секунд, затем кивает, словно вполне удовлетворен моим ответом.

– Ладно. Пошли искать Ал.

* * *

Мы держимся периметра, двигаясь гуськом вдоль ограды.

– Если кого встретим, – Йоханн тормозит, оборачиваясь на меня через плечо, – скажем, что делаем обход. А начнут намекать, что вы, должно быть, только что перепихнулись где-то в сарае, возражать не будем; подыграем.

Я просто киваю. Ладонь после углей вся в волдырях и дико ноет. При всем желании не смогу произнести и слова.

Дорогу к главному корпусу преодолеваем быстро.

Веди себя как ни в чем не бывало.

Кто-то дико визжит, и у меня сердце уходит в пятки, потом раздается взрыв хохота и громкая матерщина Паулы. Йоханн и не почесался. Напротив, он продолжает вымеривать шагами периметр ограды, минуя ворота, затем дровяную кучу, где резко сворачивает и ныряет в тень дома. Скользнув под окно Айзекова кабинета, замирает и глядит, где я: не отстала ли?

– Порядок? – одними губами шепчет он, когда я занимаю место рядом, прижавшись спиной к стене и силой воли пытаясь утихомирить бешено стучащее сердце.

Впрочем, Йоханн не ждет моего ответа, а сразу выразительно тычет вверх указательным пальцем. Окно-то, в принципе, закрыто, зато фрамуга – нет. Правда, от земли до нее метра два с половиной, да и щель неширокая, но все же это путь внутрь.

Йоханн сплетает пальцы опущенных рук и кивает: сначала мне, затем на окно.

– Ты думаешь, Ал там? – шепчу я.

Он опять-таки кивает, потом глазами показывает: ставь ногу, подсажу. Я сбрасываю тапочки, кладу руки ему на плечи и вставляю правую ногу словно в стремя. Йоханн вновь кивает.

Раз.

Два.

Три.

И я в воздухе.

Опираюсь на подоконник, и Йоханн, крякнув, подбрасывает меня еще выше. Все идет отлично, только не хватает полметра, чтобы уцепиться за фрамугу.

– Вставай левой ногой мне на голову, – натужно шипит Йоханн. – Как на лесенку!

Он опять подбрасывает меня, я размахиваю ногой, будто балерина – и попадаю мыском во что-то твердое и умеющее стонать. Ступня соскальзывает.

– Послушай, – мрачно говорит Йоханн, – в следующий раз, когда я тебя подкину, ты давай-ка сама тоже подтягивайся. Ну, готова? Раз, два… три!

Он вновь меня подбрасывает, а я выкидываю вверх правую руку. До фрамуги добираюсь, но сунуть туда плечо все же не получается, и я съезжаю вниз, нещадно обдирая локоть о подоконник.

– Тьфу, зараза!

Йоханн бережно опускает меня на землю, обвив руками за ноги. Жестом показывает не сходить с места, а сам скользит вдоль стены и заглядывает за угол. Через пару секунд возвращается.

– Похоже, народ начинает разбредаться. Надо спешить.

– Окно придется разбивать. – Я смотрю на дровяную кучу. – Звук, я думаю, можно заглушить, если прижать к стеклу что-нибудь мягкое.

С дворика тем временем доносится очередной взрыв смеха, Киран еще громче заводит свою песню. Не дожидаясь ответа, я бросаюсь к дровам, хватаю что попалось под руку и бегу обратно к окну.

– Снимай свою маечку и бери у меня полено. Аккуратней, там есть гвозди. Ржавые. – Жду, пока он скинет футболку, отдаю деревяшку, а сама разворачиваю материю и прикладываю ее к стеклу. Барабанный рокот нарастает, Киран тянет высокую ноту, кто-то из девок визжит от восторга… – Давай!

Раздается глухой треск, затем легкий перезвон осыпающихся осколков. Что ж, вполне приличное отверстие. Йоханн молча забирает свою футболку, обматывает ею предплечье от запястья до локтя и принимается выщупывать шпингалет. Секундой позже створка распахивается, и он одним махом заскакивает на подоконник, а оттуда – в комнату.

* * *

Одним глазом я смотрю на окно, другим слежу за углом дома. Всякий звук внутри кабинета Айзека кажется усиленным, будто в мегафоне, а Йоханн к тому же взялся отодвигать письменный стол, нещадно скрежеща ножками по деревянным половицам.

Ну, давай же, давай…

Слышу звук сворачиваемого ковра, щелканье засова. Наверное, уже забрался в люк.

Быстрей, Йоханн!

Я слышу чьи-то шаги, и едва блондинистая голова шведа высовывается из окна, до меня доносится запах табачного дыма, а мгновением позже появляется Гейб.

– Гейб! – кидаюсь я ему на шею, едва он сворачивает за угол. Инерции моего тела как раз хватает, чтобы он отшатнулся назад и потерял окно из виду.

– Эмма? – Гейб отталкивает меня на расстояние вытянутой руки, чтобы оглядеть от пят до макушки. Уголок рта ползет вверх в кривой ухмылке. – Ты чего? Надралась, что ли?

Я кладу ладонь ему на грудь, ковыряя большим пальцем одну из дырок в прохудившейся майке, и улыбаюсь.

– М-можбыть.

– Говорят, ты руку в костер сунула?

– Ага. На спор. Выиграла!

– Ну, понятно.

Он делает шаг в сторону, чтобы меня обойти.

– Слушай, у меня идея, – одновременно с ним шагаю и я, перегораживая путь. Ладонь с груди Гейба не снимаю, даже подаюсь вперед, пока между нашими лицами не остается лишь несколько сантиметров. – А давай поболтаем? В сторонке… ну, в тех сарайчиках, к примеру?

– А прямо здесь не получится? Туда-то зачем?

Его руки змеями обвиваются вокруг талии, он притягивает меня, упираясь пахом в низ моего живота, пока его толстый и мокрый язык ищет мои губы.

Мы целуемся на ходу, отступая из-под ярких фонарей главного корпуса в темноту, где я натыкаюсь на дровяную кучу и падаю на поленья навзничь. Гейб наваливается сверху, залезая рукой мне под подол; ищущая рука лезет вверх. Я замираю, когда он хватается за резинку трусов. Накатывает паническая волна.

Я не могу, не могу, не могу так…

Ворочаюсь, извиваюсь под ним, но чем сильнее хочу выбраться, тем больше он заводится. Гейб уже вовсю лапает мою грудь, другой рукой стягивая трусы.

Да где же Йоханн с Ал?!

Вжикает расстегиваемая «молния», я слышу кряхтение, а затем уже знакомый звук: будто кто-то хорошенько наподдал по футбольному мячу. Только на этот раз раздается еще и хруст, словно тесак мясника смачно вошел в кость. Гейб обмякает, скользит губами по моей шее, оставляя за собой дорожку слюны. Не успела я дернуться в сторону, что-то сказать или хотя бы взвизгнуть, как Йоханн хватает Гейба за плечи и сдергивает в сторону. Тот съезжает по поленьям, оседая на грунт с мягким, грузным шлепком.

Йоханн что-то бросает на обмякшее тело. Это полено; то самое полено, с помощью которого мы справились с окном. Три торчащих гвоздя на одном торце сочатся кровью.

Надо мной кто-то склоняется. Кто-то с побелевшим лицом, перепуганными глазами и пергидролевой, прилипшей ко лбу челкой.

– Он мертв, – повторяет Ал. – Гейб мертв…

Глава 45

– Ну же! – Йоханн лихорадочно возится с замком. – Да открывайся же ты, скотина!

Я украдкой кидаю взгляд на Ал, которая стоит рядом. У нее не зрачки, а блюдца с тушью; щеки багровые, на бровях скопились капли пота. Она не сводит глаз с кучи поленьев, которую мы навалили поверх трупа. Делает туда шаг, но я оттаскиваю ее за руку, и в этот миг створка ворот издает скрип, а Йоханн ворчит себе под нос что-то шведское.

– Живей! – подгоняет он нас наружу и тут же закрывает ворота. – Вперед!

Сделав небольшой крюк, чтобы нас не было видно со стороны главного корпуса, мы углубляемся в темноту, разбирая дорогу лишь благодаря бледному сиянию месяца. Я успеваю в последний раз оглянуться на «Эканта-ятру» и выцветшие тряпки, которыми украшены все ее окна. Молитвенные флаги трепещут и хлопают на ветру, но для них нет спасения: они прибиты на совесть.

– Беги! – раздраженно шипит Йоханн мне в ухо. – Эмма, беги!

* * *

Мы уже приличное время несемся вниз, перескакивая с одной плиты на третью, огибая скальные обломки или торчащие деревца, когда до меня вдруг доходит, что я больше не слышу за спиной сопения Ал.

– Йоханн! – Опередив меня на добрую сотню метров, он даже не тормозит, поэтому мне приходится поднять голос. – Йоханн!

Он резко поворачивается и раздраженно трясет головой, оскалив зубы. Взмахами приказывает не орать.

– Ал! – отчаянно жестикулирую я в сторону вершины. Деревья и кустарники выстроились темными стенами вдоль тропинки, в ночном воздухе разлит возбужденный стрекот цикад. – Ал пропала!

Не говоря ни слова, Йоханн кидается вверх, перемахивая через камни. Я припускаю следом, бегу что есть сил; от холодного воздуха вскоре начинает болеть грудь, превращая каждый вдох в пытку.

Я вижу их обоих сразу за поворотом тропинки: Ал стоит у дерева, упершись руками в колени; Йоханн рядом, держит ладонь у нее на спине.

– Астма, – одними губами сообщает он.

– Ал? – присаживаюсь я на корточки. Ее лоб залит потом, дыхание слишком мелкое. При всяком вдохе морщится. – Ингалятор при тебе?

Она мотает головой, еле выдавливая из себя:

– Рюкзак…

У Йоханна обмякают плечи, и он с силой трет себе лицо.

Возвращаться в «Эканту» за ее ингалятором нельзя. Есть вариант: лезть еще выше в гору, надеясь наткнуться на какой-нибудь хостел, где и попытать счастья среди постояльцев, которые – чисто теоретически – могут иметь при себе ингалятор. Однако Ал туда просто не доберется. Значит, кому-то придется остаться с ней, пока другой бежит за помощью.

Я принимаю решение и встаю.

– Пойду к вершине. Может, встречу гостиницу или лагерь альпинистов. Вдруг у них найдется…

Йоханн качает головой.

– Ближайший хостел в двенадцати часах ходу. Даже если у них есть ингалятор, дорога туда плюс обратно…

Он умолкает, затем кивает на Ал:

– Думаю, надежней всего пока затаиться и сделать передышку до утра. Или продолжать спуск, только медленнее. Надо держаться ближе к краю тропинки, чтобы скрыться в кустах, если кто появится, но шансы на успех есть. Главное – достичь китайского погранпоста, а там уже можно вызвать «Скорую».

– Не нужна мне никакая «Скорая». – Ал с трудом разгибается, но держится почти прямо. – Пошли.

– Нет, – останавливаю я ее за руку. – Отдышись. Вот только местечко поукромнее выберем и…

– И замерзнем до смерти. Я просто не рассчитала, припустила что было сил, вот и всё. Теперь буду поаккуратнее… А потом, – оглядывается она на Йоханна, который зябко трет себе предплечья, – при дневном свете нас скорее обнаружат.

– Что ж, если ты уверена… – Йоханн вдруг замирает, и я слышу голоса. Мужские голоса над нами. Кричат, перекликаются друг с дружкой.

– Пошли, – Ал дергает меня за руку. – Да быстрей же!

* * *

Крики за спиной все ближе, доносятся и звуки тяжелых шагов; слышен хруст ломаемых веток, шуршание щебня и постукивание осыпающихся камней. Мы с Ал по-прежнему держимся за руки, однако она отстает, и мне приходится волочь ее чуть ли не силой. Лицо Ал смертельной белизны, губы посинели, но всякий раз, когда я оглядываюсь – мол, как ты? – она гневно хмурится, подгоняя меня без слов. Я знаю, что Йоханн мог бы спускаться гораздо быстрее, однако он держится рядом, подсказывая дорогу, предупреждая о коварных, неровно лежащих плитах и расщелинах. Хотя в ушах давно колотится сердце, а легкие горят, ноги работают, унося меня все дальше от «Эканты» и ближе к спасению.

Женский визг, от которого волосы встают дыбом.

Этот голос я узна́ю где угодно. Дейзи.

У меня подворачивается лодыжка, когда я оглядываюсь в очередной раз; мокрая от пота рука выскальзывает из пальцев Ал, я валюсь на бок, качусь к бездонной пропасти. Нечему остановить мое падение. Мельтешение ветвей и корней – зелено-бурый калейдоскоп – срывает кожу с моих ладоней, пока я отчаянно цепляюсь за воздух, за что угодно, лишь бы затормозить, но скорость уже слишком высока. Качусь по склону и зажмуриваюсь изо всех сил. Сейчас погибну… вот сейчас… еще миг…

Воздух с шумом вырывается из моих легких, а тело сгибается перочинным ножиком, когда я налетаю на нечто неподатливое. Пень. Лежу пару-тройку секунд, пока мир продолжает крутиться в голове, затем хнычу от боли. Вся переломалась, наверное.

– Эмма? – с хрустом ломится Йоханн сквозь дикую поросль. – Жива?

Съезжает по осыпи, тормозит в метре от меня, и кровь отливает у него от лица.

– Замри! Слышишь? Только не двигайся!

– Почему? – Я ловлю направление, в котором смотрят его глаза, но вижу лишь черный простор ночного неба.

– Потому что там пропасть! Еще бы метра три – и привет… Так, сейчас мы…

Он застывает, оглядываясь через плечо на шорох в кустах. Кто-то продирается в нашу сторону.

– Слава тебе господи! – Из густых зарослей вылезает Ал и сгибается в пояснице, чтобы перевести дух.

– Надо вернуться на тропу. – Йоханн садится и осторожно съезжает ко мне на пятой точке, упираясь пятками в сухую предательскую осыпь. – Давай руку!

Я цепляюсь левым локтем как крюком за пень, чтобы уж точно не свалиться дальше, и тянусь к нему правой.

– Готова? – Ухватившись за мое запястье, он свободной рукой нащупывает точку опоры. – На счет «три» я тебя выдергиваю, слышишь? Отталкивайся ногами, тоже помогай.

– Хорошо.

– На три. Раз… два… три!

Йоханн дергает, я отталкиваюсь как лягушка, скрипя зубами от боли, и он вытаскивает меня с опасной крутизны. Мы валимся от изнеможения возле прогалины в кустах, ловя ртами воздух и морщась. Когда я наконец в состоянии дышать нормально, переползаю к Ал, которая сидит на той стороне осыпи, обхватив голову руками.

– Нам нельзя тут задерживаться, – говорит Йоханн, со стоном принимая сидячее положение. – Продолжать спуск по тропе тоже не годится: нас сразу засекут. Придется, видно, ломиться через кусты. Это, конечно, опасно, потому как дороги не разобрать…

– Опасно? – раздается у нас над головами. – Испугались? Чего именно? А может, кого?

* * *

Из зарослей выходит Айзек. На лице опасная улыбка, из кулака торчит двадцатисантиметровый кухонный нож, чье лезвие отливает глянцем в лунном свете. Секундой позже рядом с ним возникает и Дейзи. Щечки горят, пурпурный платок сбился набекрень, глаза сияют от возбуждения.

– Ну-ка, ну-ка… – цедит Айзек, по очереди оглядывая каждого. Кроссовки у него все в глине, мокрая футболка липнет к телу. – И кто же тут у нас прячется, а?.. Сами назад пойдете, по-хорошему? Или будем делать по-плохому?

– Где Линна? – требовательно повышает голос Ал. – Она в курсе, что ты запер меня в подвале?

Дейзи дергает Айзека за руку.

– Ты что, вправду ее там запер?!

– Разумеется. – Он бесстрастно глядит на нее. – Они же сговорились меня убить. Пришлось разделить их ради моей же безопасности, не говоря уже о безопасности всех остальных в «Эканта-ятре».

Дейзи смотрит на меня с Ал, щуря глаза, будто никак не может поймать нас в фокус. Я еще никогда не видела ее такой пьяной или обкуренной.

– Эй! Вы, что, хотели убить Айзека?

– Дейзи, все совсем не так! – делаю я шаг к ней, но Айзек тут же тычет ножом в мою сторону, вынуждая остановиться.

– А теперь ответ на твой вопрос, Ал, – говорит он, чересчур старательно проговаривая слова заплетающимся языком. – Я велел Линне остаться в «Эканте», где ей ничто не угрожает.

– А как же я? Значит, тебе все равно, что я в опасности? – хнычет Дейзи и трется лицом о его плечо, но он ее отталкивает.

– И кстати, Ал, – продолжает Айзек, – Линна знает, что я посадил тебя в подпол. Она тоже считала, что мы сумеем тебе помочь – бог свидетель, ты в этом нуждаешься! – но ты же всю дорогу только и делаешь, что ставишь нам палки в колеса. А Линна, несмотря ни на что, тебя любила, верила в тебя, хотя ты пересекла черту, когда дала Эмме нож.

– Может, хватит? – говорит Йоханн. – Может, мы пойдем?

– А может, ты заткнешься? Я сам решу, чего и когда хватит. Ты всегда лез под ноги, но я и представить себе не мог, до чего у тебя подлая душа.

– Кто бы говорил…

– Кто бы помолчал!.. Не то я вот этим проверчу дырку между глаз твоей подруги. Впрочем, – бросает он на меня взгляд, – ее это украсило бы. А то больно близко сидят, глазки-то.

Дейзи фыркает и придвигается, чтобы обнять его за поясницу. Осыпь у нее под ногами начинает съезжать, и она вынуждена ухватиться сильнее, чтобы не упасть. Свободной рукой показывает на Ал.

– Хватит валять дурочку, пошли обратно, повеселимся. А ты, Эмма, можешь валить на все четыре.

И вновь хохочет, запрокидывая голову.

Ал, стоящая возле меня со сжатыми кулаками, до сих пор мучается одышкой. Хрипеть, правда, перестала, только постанывает, делая частые, мелкие вдохи.

– Мы возвращаемся в Покхару, – говорю я. – Дейзи, пошли с нами. Я знаю, ты меня ненавидишь, но прошу тебя, послушай внимательно. «Эканта» – слишком опасное место, ты и не догадываешься, насколько. Пожалуйста, Дейзи! Поверь мне! Ты должна поня…

– Я никому и ничего не должна! – Ее глаза распахиваются на миг, затем она вновь глядит на меня с прищуром. – Поверить тебе? Ха! Да ты же психопатка! – кричит Дейзи с такой силой, что воздух начинает звенеть. – Ты сама сказала, что хочешь меня убить!

– Ты просто не поняла! Я…

– «Не поняла»? Совсем меня за дурочку держишь?!

Йоханн выразительно скашивает глаза на Айзека. Тот вроде бы утратил настороженность; нож не убрал, но тот просто висит в руке, пока сам Айзек с интересом слушает вопли Дейзи. Йоханн переводит взгляд на нее, затем на меня. Повторяет это движение раз за разом, и через секунду до меня доходит.

– А ты знаешь, как Айзек тебя назвал? – прерываю я монолог Дейзи.

– Чего?

– После того как я с ним переспала. Знаешь, как он тебя назвал?

Айзек хмыкает и тыльной стороной ладони обтирает лоб.

Рот у Дейзи горько поджимается.

– Ну, просвети меня, Эмма.

– Он сказал, что ты дешевка и что таких, как ты, пруд пруди. Вот почему он разрешил Йоханну переспать с тобой первым. Потому что ему все равно, кто трахает кошелок.

У Дейзи недоверчиво отваливается челюсть, но в следующий миг в бойницах глаз мелькает молния.

– Ах ты, сучка подлая!

Прыгнув, она сшибает меня с ног, и я боком валюсь на Ал. Еще в падении Дейзины ногти дерут мне щеку, другой рукой она рвет мне волосы; мы летим кубарем, растрепанным клубком одежды и конечностей, припечатываемся о грунт, но не успеваю я сделать хотя бы вдох, как начинается стремительное скольжение вниз, к пропасти. Под свист воздуха в ушах я хватаюсь за камни, корни, ветви. Над нами, где стоят Айзек с Йоханном, тоже что-то творится: какое-то мельтешение теней, чей-то сдавленный крик, а затем некое плотное тело летит мимо нас и скрывается за краем. В ту же секунду мы с Дейзи останавливаемся.

* * *

Она первой вскакивает на ноги. Карабкается прочь от обрыва и что-то хватает с земли. Нож Айзека.

– Вставай! – визжит Дейзи. – Вставай!

Я осторожно привстаю на четвереньки, косясь на пропасть, до которой буквально с метр, и тихонько разгибаюсь. Ал делает то же самое. За ее спиной лежит на боку Йоханн; даже в сумерках я различаю зияющую дыру у него в груди и темную лужу крови на грунте.

– Дейзи… – Я делаю пробный шаг в ее сторону. – Йоханн ранен.

– Стой! – Она выставляет на меня нож, ее рука трясется. – Не подходи к нему!

– Что ты? Не вздумай!

– Он убил Айзека! – Лицо Дейзи побелело, как полотно, глаза налились кровью, по щекам размазана тушь. – Ты видела! Айзек там! Внизу! – Она делает шаг к пропасти и заглядывает за край. – Айзек!

– Пойдем с нами, – мягко говорит Ал. – Давай вернемся в Покхару… Посмотри, в кого они тебя превратили… Всех нас… Промыли мозги, мы даже соображать толком сейчас не можем.

– Я могу!

– Неправда.

– Вот как? – Она отодвигается от края, ножом рисуя невидимый барьер между собой и нами. – Я впервые в жизни настоящая. Ты, Ал, меня совсем не знаешь. Ты думаешь, мне нравилась эта роль? Дейзи – душа компании? Ты хоть примерно представляешь, до чего это обрыдло? Развлекать кого ни попадя? Мы шесть лет вместе, а ты до сих пор требуешь, чтобы я так и сидела в этом дурацком ящике – «дикая, сумасбродная Дейзи!» – в который вы меня засунули еще в универе.

– Мы все сидим по ящикам, где у каждого своя роль. Меня постоянно бросают, Линна закрыта, все держит в себе, Эмма – неврастеник… В дружбе так оно и бывает. Глупо, конечно, но такова жизнь.

– А ты в курсе, что Айзек с Линной брат и сестра по матери? – говорю я.

Ал изумленно охает, но на губах Дейзи играет странная усмешка.

– Представь себе, да. И не надо так на меня пялиться. Что, Эмма, удивляешься, отчего я не пришла в ужас? А кому какая разница, что они родственники? Это здорово, что они нашли друг друга. Думаешь, ты самая умная, да? Умеешь манипулировать людьми, чтобы они тебя жалели? Так вот: Айзек мне все растолковал. Объяснил, как ты пыталась настроить его против меня; сказал, что я ему глянулась с самого начала, а ты… Ты обманула его насчет Фрэнка! А такую, как я, он вообще встретил впервые в жизни! Полюбил и…

– Вот глупая-то! Уши вянут.

– Он меня любит!

– Айзек не любит никого.

– А-ааа… – болезненно стонет Йоханн, и я делаю шаг вверх, ближе к нему. В предрассветных сумерках его кожа кажется серой, лужа крови стала еще шире. Если срочно ничего не предпринять, ему грозит верная смерть…

– Стоять, я сказала! – Дейзи вклинивается между нами; нож смотрит мне в грудь. – Пока не найдем Айзека, к нему никто не подходит, ясно? Айзек! Айзек, ты меня слышишь?

– Дейзи, он мертв. Ты сама это сказала. До дна метров двести, не меньше. Я прошу тебя, – тянусь я к ней, – пойдем. Ты должна мне верить.

– Верить? Тебе?! – Она отбивает мою руку в сторону. – После всего, что ты натворила? Ты же наврала Айзеку, что я убила свою сестренку!

– Что?!

– Да, он мне все рассказал! Как ты его убеждала, что моя сестра умерла вовсе не случайно! Что моя мать была права, что именно я утопила Мелоди! Как ты могла?! Как ты могла сказать такие вещи, зная, до чего мне больно? Эмма, мне же пять лет тогда было, я всего-то вышла из ванной на пару минут… Если б мама не унесла мою игрушку в комнату, если бы… – Она смахивает слезы. – Будь ты проклята, Эмма!

– Ты что… Клянусь, я ничего такого не говорила! Наоборот, как раз Линна рассказала Айзеку про Мелоди. Она списалась с ним по электронке задолго до нашего приезда, все ему выложила про каждого из нас. Все до мелочей! Они сообща нами манипулировали, хотели разобщить, рассорить с самой первой минуты…

– Ал? Скажи, ты видела эти письма?

– Нет, но…

– Вот! Значит, опять вранье! Ты, Эмма, сумела обвести простушку Ал вокруг пальца, но со мной этот номер не пройдет. Вовсе не Линна с Айзеком манипулируют людьми, это делаешь ты! Линна знает, что ты ее ненавидишь, она всегда это знала, даже боялась говорить со мной об этом, но потом не выдержала. Она рассказала мне, что своими ушами слышала, как вы с Ал про меня шептались, мол, до чего мерзко я себя веду. Она-то мне глаза и раскрыла на то, как ты подставила Фрэнка. И про то, что ты затащила Айзека в постель…

– Потому что хотела нас с тобой рассорить! Чтобы ты осталась с ней в «Эканте»!

– Правильно! Потому что она меня ценит!

– Ладно, я с тобой больше спорить не буду. Мне надо помочь Йоханну.

– Нет!

Дейзи прыгает на меня, сжимая в правом кулаке нож, целясь мне в грудь. Я инстинктивно вскидываю руки, и в этот миг на меня кидается Ал, сбивая вбок. Я валюсь на землю, а сверху приземляются они обе. Упади я на полметра левее, мы бы сейчас хором летели до самой долины. Я силюсь за что-то зацепиться правой рукой, однако она придавлена коленом Ал. Пару секунд никто из нас не шевелится, затем Дейзи пытается встать, но Ал дергает ее за шиворот, перехватывая запястье руки с ножом. Дейзи изворачивается кошкой, бьет Ал наотмашь по лицу, в кровь раздирая щеку ногтями. Ал кривится в болезненной гримасе, но запястье не отпускает. Они вертятся на мне, рвут друг друга за одежду, за волосы, чуть ли не кусаются.

– Прекратите! – кричу я, когда Дейзи дергает Ал за шевелюру, заставляя запрокинуть голову. Дейзи вскидывает лицо, ее хватка чуть-чуть ослабевает, и на моих глазах Ал разжимает пальцы, отпуская ее запястье, после чего со всей силы разгибает колени, сбрасывая Дейзи с меня. В пропасть.

Глава 46

Сколько ни пытаюсь, никак не могу уложить в голове то, что чувствую, и то, чему стала свидетелем. Моя лучшая подруга только что вылетела в бездну – и в небытие. Ощущение при этом такое, будто все произошло – да и происходит! – понарошку. В действительности нет ни ледяного предрассветного ветра, кусающего лицо, ни рваного грязного платья, чей подол трепещет вокруг моих щиколоток; нет боли от ожогов на руке или от полузатянувшихся рубцов на исхлестанной спине. А что есть? Есть во мне ощущение, что все встанет на свои места, стоит только самой шагнуть с обрыва – я тут же проснусь у себя в кровати, в Лондоне. Будет трещать голова после ночного куролесенья и водки с кока-колой. Будет обиженно пищать мобильник, накопивший с десяток непрочитанных эсэмэсок от Дейзи, где она вовсю потешается над тем, что мы вчера говорили или вытворяли. Я нахлещусь воды, заранее припасенной возле изголовья, прочитаю все сообщения, потом спущу ноги с кровати и побреду в кухню, готовить крепкий кофе. Под шум закипающего чайника вздохну при мысли об обязательном воскресном звонке маме и той куче нестираного белья, которой никак не могу заставить себя заняться, не говоря уже про предстоящее начало рабочей недели с ее утренними поездками в душной, битком набитой подземке. На работу, которую я ненавижу всеми фибрами души. Я буду вновь сражаться с мучительным желанием вскочить, пошвырять вещи в рюкзак и вылететь из дома куда глаза глядят. Чтобы начать что-то другое. Где угодно, лишь бы быть самой собой. А интересно, какая я на самом деле?..

– Эмма, стой! – кричит Ал, за шиворот оттаскивая меня от края пропасти. – Ты с ума сошла?!

Мглистый туман перед глазами рассеивается.

– Эмма! – Ал трясет меня за плечи.

– Да нет… я… я бы не стала прыгать… просто…

– Эмма, приди в себя!

– Я просто… не могу…

Мы стоим на краю обрыва, вглядываясь в темный зев, где на первой сотне метров еще можно что-то рассмотреть: вон я вижу колючие цветы, а вон хиленький кустарник жмется к скале, – а дальше идет чернильный мрак.

– Я думала, она тебя зарежет, – едва слышно шепчет Ал. – Я не хотела… я бы в жизни…

– Да.

По-хорошему, мне бы надо взять ее за руку, обнять за плечи… хоть чем-то поддержать морально, однако я не могу отделаться от чувства, что мои пальцы пройдут сквозь нее навылет. Ее нет. Нас с ней вообще нет.

– Что же делать?

– Не знаю.

– Если сообщить в полицию, меня тут же запрут. Ты представляешь, какие здесь тюрьмы?

– Ал, это был несчастный случай.

– Поди докажи. – Она смотрит мне в лицо. Сама вся расцарапанная, кожа пепельно-серая, губы потрескались и посинели, но меня больше всего тревожат ее глаза. Тусклые, мутно-стеклянные. Кукольно-мертвые. – Гейб убит. Йоханн тяжело ранен. Дейзи с Айзеком сгинули в пропасти… Будет расследование. Все вылезет наружу. Народ в «Эканте» тоже начнет задавать вопросы. Уж Линна точно сидеть на месте не станет…

– Ты не сделала ничего плохого, – говорю я, сама понимая, до чего она права. Мы не можем сообщить о смерти Дейзи с Айзеком и при этом надеяться утаить все остальное. Положим, Дейзи не заслуживала смерти, но Ал тоже не заслужила отправляться за решетку. – А что может произойти, если Линна или кто-то еще из «Эканты» пойдет в полицию? Где доказательства против нас? – Я еще больше понижаю голос. – Гейба убил Йоханн, а не мы. Айзека мы тоже не трогали, ну а насчет Дейзи… Где доказательства, что именно ты повинна в ее смерти? – Произношу эти слова, а саму даже мутит. – И вообще… Ал, ты сама сказала: Дейзи была готова меня зарезать.

– Можно, конечно, попробовать туда спуститься… – говорит она, но как-то вяло и неубедительно. Хотя Дейзи мертва, никто из нас не хочет первой это констатировать, чтобы не ставить окончательную точку. Ибо смерть – вещь предельно реальная и окончательная. Волна скорби и сожаления настолько велика, что перебивает мне дыхание. Я сделала слишком мало. Надо было стараться усерднее, силой вынудить ее прислушаться ко мне… А с другой стороны, я и помыслить не могла, что такому суждено случиться. Думала, что мы в крайнем случае вернемся в Великобританию порознь; Ал потом постарается спасти наши добрые отношения, заставит открыто и честно поговорить о произошедшем в «Эканте». Конечно, былой дружбы уже не будет, но мы хотя бы перевернем эту страницу, сможем идти дальше. Дейзи не заслуживала смерти. Ни в коем случае.

Я дергаю Ал за руку.

– Слушай! А Йоханн-то!..

Не дожидаясь ответа, я лезу к нему по склону, разбрасывая щебенку. Сопя и кряхтя, за мной карабкается Ал.

– Йоханн? – присаживаюсь я на корточки возле обмякшего тела. Глаза у него закрыты, одна рука отброшена в сторону, пальцы разжаты. Из уголка полуоткрытого рта свисает тягучая нитка слюны. – Йоханн! Ты меня слышишь?

Ал осторожно выщупывает ему пульс; он никак не реагирует.

– Йоханн? – повторяю я. – Ты слышишь? Это Эмма и Ал. Открой глаза, Йоханн!

Ал качает головой и отпускает запястье.

– Да очнись ты, Йоханн! – пытаюсь я растормошить его, слегка хлопая по щекам; подушечки пальцев колет щетина. – Ну давай же!

– Эмма…

– Йоханн, очнись!

– Эмма, он мертв.

– Нет! – отталкиваю я ее прочь. – Нет, нет. Нельзя. Йоханн! Приходи в себя!

– Эмма, прекрати истерику! – Она зажимает мне рот ладонью и силком оттаскивает от распростертого тела. – И не ори! Народ кругом, нас до сих пор ищут. По-моему, я только что слышала голоса наверху. Отсюда надо валить.

Я мотаю головой.

– Что? – Она осторожно отлепляет ладонь от моего рта, сама переходя на шепот. – В чем дело?

– Его нельзя так оставлять. Он хотел вернуться на родину, в Швецию. Мы просто обязаны спустить его с горы.

– Не донесем. Он вон какой здоровый.

– Тогда давай спрячем в кустах, а сами пойдем за помощью.

Ал глядит на Йоханна, затем на заросли. Она до сих пор отдувается и каждые пять-десять секунд заходится кашлем.

– Ничего, ничего, – говорю я. – Ты давай-ка отдохни, я сама справлюсь.

– Нет. – Она встает и берется за руки Йоханна. – Раз надо, значит, надо.

* * *

Обливаясь по́том, кряхтя от натуги, мы тащим Йоханна в кустарник. Работать приходится рывками, преодолевая по несколько сантиметров за раз. Дернули, передохнули пару секунд, затем на счет «три» дернули снова. Он на спине, голова безжизненно свернута набок, окровавленное плечо загребает камушки и землю.

Очутившись наконец в зарослях, мы торопливо забрасываем тело ветками и листвой, в последнюю секунду успев плюхнуться на живот, когда совсем неподалеку раздается мужской голос:

– Они где-то здесь.

Я в ужасе таращусь на Ал.

– Бежим! – шепчу я, хватая ее за руку.

Она отрицательно мотает головой.

– Оставь меня.

– Нет.

– Эмма… – Она умолкает, чтобы, гримасничая от боли, набрать побольше воздуха. – Иди одна. За помощью. Я буду здесь… с Йоханном.

– Нельзя! Ты что… – Даже произнося эти слова, я понимаю, что ей, в общем-то, деваться некуда. Из-за Йоханна она лишилась последних сил. Вон, даже губы посинели, да и веки уже смыкаются.

– Обещай мне, – шепчет она, показывая в сторону обрыва. – Обещай, что никому не скажешь.

– Клянусь. – Я касаюсь ее руки. – А ты обещай, что не будешь отсюда высовываться, ладно? Никуда и ни за что, пока я за тобой не вернусь. А я обязательно вернусь, вот увидишь.

* * *

Небо разлиновано оранжевыми, розовыми и алыми полосами. Ночной сумрак уступил место свету, вновь щебечут птахи, стрекочут цикады; мужчины курят, откинувшись спиной на стены своих хижин, с закрытыми глазами наслаждаясь солнечным теплом. Мое появление производит фурор: один из них даже отбрасывает сигарету, вдавливая ее каблуком, другой бормочет что-то непонятное по-непальски.

– Помогите, пожалуйста. – Я делаю шаг ближе. – Там мои друзья, их двое. Нужен врач. Умоляю, помогите.

– А? – Мужчина оборачивается и что-то бросает своему другу скороговоркой. Тот мотает головой, пожимая плечами.

– Друзья? – Мужчина вновь поворачивается ко мне. – Два друзья на гора?

– Да! Да! – шагаю я еще ближе. – Мои друзья! Пожалуйста, пойдемте скорее! На нас напали, ограбили! Одного моего друга ударили ножом! Пожалуйста, пожалуйста, помогите!

Глава 47

Наши дни

После разговора с Ал я первым делом гуглю название больницы, которую упомянул следователь Армстронг.

Веб-страничка с готовностью открывается, я вижу эмблему с надписью «Ройял Корнхилл» и щелкаю на ссылку «О нас».

«Наша больница является ведущим лечебно-диагностическим центром северо-восточной Шотландии. Кроме того, на нашей базе ведется обучение как младшего, так и старшего медицинского персонала в области психиатрии. Мы находимся неподалеку от Абердина и предоставляем весь комплекс амбулаторно-клинических услуг, в том числе…»

Так, так. Психушка, значит. Не хирургия, не ожоговый центр. Линна очутилась там вовсе не потому, что слегка подрумянилась в пожаре.

Я просматриваю еще несколько ссылок; речь идет в основном о часах работы, правилах посещения, о списке запрещенных вещей, гарантиях сохранности личных данных и так далее. Упоминается как стационар, так и амбулаторное лечение, но вот какие именно болезни там лечат – об этом ни слова.

Я шлю Ал эсэмэску:

«Только что «прогуглила» ту психушку. Что к чему – пока неясно».

Через несколько секунд пищит мой мобильник:

«Может, она там с анорексией лежала? И почему Шотландия? У нее же мамаша в Лондоне».

Я отвечаю:

«Так она же родом оттуда, верно? Ее мать только потом переехала в Лондон вместе со своим новым мужем. А Айзека они отдали в приют; он там и вырос. Наверное, поэтому она искала его в Шотландии, он мог туда вернуться».

Вновь пищит мобильник:

«Ну, ты Шерлок! Удачи!»

Никто из нас не знает, что случилось в «Эканте» после нашего побега; известно лишь, что там был пожар. Когда я вела людей по склону, то все время боялась нарваться на кого-то из общины. К счастью, Ал нашлась в том же месте, где я ее оставила. В очень, правда, плачевном состоянии. Дышала настолько мелко, что я всерьез за нее испугалась, а когда один из мужчин, крякнув, вскинул ее на руки, она даже не шевельнулась, так и продолжала свисать обмякшая и безвольная. Ее посадили на ослика, и Ал всю дорогу вниз лежала, уткнувшись лицом ему в гриву, подскакивая на ухабах, как куль с мукой. Тело Йоханна положили на спину другому ослику, сверху прикрыли одеялом. За весь спуск никто из нас не произнес ни слова; зато внизу уже поджидала «Скорая». Места в кузове для меня не нашлось – там разместили Ал, Йоханна и санитаров, – поэтому я сидела возле водителя, вглядываясь в темноту, а затем и в улочки Покхары, пока ехали в больницу. Остаток ночи я провела в переполненном приемном покое, слишком потрясенная, даже оглушенная, чтобы заснуть; просто сидела и смотрела перед собой, в никуда.

Наутро меня допустили в палату, повидать Ал. Но не в одиночку, а с полицейским, который во всех подробностях расспрашивал нас про предыдущую ночь. Мы сказали, что возвращались из турпохода в компании одного парня, с которым познакомились в пансионате, и тут на нас напали какие-то разбойники, отняли рюкзаки, а Йоханна ударили ножом. Ал почти не вмешивалась, дала мне возможность излагать самой. Полицейский записал с моих слов ориентировку на этих «грабителей» и пообещал связаться, если возникнут дополнительные вопросы. Когда я поинтересовалась, можно ли нам вернуться в Катманду и улететь домой, он просто пожал плечами. На вопрос Ал, что будет с телом Йоханна, он тоже ничего толком не ответил; мол, решать его семье. Мы украдкой переглянулись. Ага, паспорта нет, фамилию мы не знаем, ну и каковы шансы у его семьи?.. В общем, еще через пару дней я позвонила матери, попросила прислать денег, хотя бы на перелет в Катманду. Я не могла рассказать ей правду, пришлось сочинять историю про карманника в одном из покхарских баров. А в шведском посольстве мы изложили все, что нам было известно про Йоханна; они пообещали принять меры по розыску его родственников. Понятия не имею, что у них в итоге получилось, и мне больно при мысли, что он, вполне может статься, так и не вернулся домой.

Не желая задерживаться в Непале ни на минуту, мы сразу подошли к стойке регистрации, а когда торчали на улице в ожидании посадки, смоля одну сигарету за другой, до нас донеслись обрывки разговора какой-то семейной пары, которая только что выгрузилась из такси.

– Извините, что вмешиваюсь, – сказала Ал, когда они поравнялись с нами, волоча чемоданы на колесиках, – я ненароком услышала, как вы упомянули какой-то пожар на Аннапурне…

Мужчина с женщиной оглядели нас с ног до головы.

– А вы не знали? Говорят, там было что-то вроде религиозной коммуны, а может, просто постоялый двор. В общем, сгорело все дотла, погибли человек десять. К приезду полиции остались только обугленные косточки. Что ужасно, сплошная молодежь, вся жизнь, можно сказать, впереди, а тут такая трагедия… И никто, главное, не знает: то ли поджог, то ли несчастный случай. Очень, очень печальная история.

Они еще постояли немного, вроде бы поджидая от нас какой-то реакции, а потом пошли себе дальше в здание аэровокзала.

Вот и все, что нам известно. До сих пор неясно, что послужило причиной пожара. К моменту нашего возвращения в Англию тему успела растиражировать пресса: «Непальский секс-культ во власти огня! Жуткая гибель британских студентов!» Шесть из десяти найденных трупов удалось опознать, в том числе Эбигейл и одну из ее подруг, а вот еще четверо обгорели так, что криминалистам не с чем было работать, разве что применить ДНК-анализ. В одной из заметок упоминалось, что образцы тканей действительно направили в лабораторию, но об этом я уже ничего больше не нашла, так что нам с Ал было неясно, оказалась ли Линна жертвой пожара или куда-то смылась, подобно остальным разбежавшимся членам коммуны. Нам неизвестна судьба Раджа и Салли, Черы и Айсис. Вернувшись, мы попытались было разыскать семью Рут, но имея на руках одно лишь имя, без фамилии… В общем, пустой номер. Ал, кстати, пыталась оправдаться за свое интервью тем, что эта публикация, может статься, попадет на глаза родственникам Рут. Насколько мне известно, никаких звонков в газету не было. А почему так – это уже другой вопрос…

* * *

Я перескакиваю с психбольничной веб-страницы на «Фейсбук» и заново перечитываю сообщения, посланные с фейскового аккаунта Дейзи:

«Эмма, помоги!».

«Мне холодно».

«Ты так и не вернулась за мной».

«Никогда не хотела умереть в одиночку».

Вопрос: могло это быть делом рук Линны? Ответ: конечно. Но каким, интересно, образом она разжилась номером моего мобильника, чтобы прислать вот это: «Только хорошие люди умирают молодыми, и вот почему ты еще жива»?

Помнится, Ал рассказывала, что есть некий веб-сайт, где можно раздобыть координаты того или иного человека, однако Линна никогда не отличалась технической подкованностью. В противном случае она смогла бы отыскать Айзека в Сети, вместо того чтобы обращаться в Армию спасения. И как быть с письмом? Оно пропало, но я читала и перечитывала его столько раз, что почерк, можно сказать, у меня на сетчатке отпечатался. Понятия не имею, какая была манера письма у Линны, да и Ал уже не поможет: расставаясь с прошлым, она выкинула все открытки и письма той поры.

Что касается сообщений, то написать их мог кто угодно. Орфография правильная, грамматических ошибок нет, но это говорит лишь о том, что их автор получил более-менее приличное образование.

Я вбиваю в «Гугл» номер мобильника, с которого пришла эсэмэска про хороших людей, однако ничего стоящего не выскакивает. Этому я ничуть не удивляюсь; полиция давно бы вышла на его владельца, а ведь результатов до сих пор нет. Хорошо еще, они не опустили руки и продолжают расследование.

Я прокручиваю список принятых эсэмэсок и перечитываю пару-тройку самых последних, от Уилла:

«Всерьез рассматриваю идею поцарапать диск с «Холодным сердцем». Мне кажется, если Хлоя еще хотя бы раз его поставит, я залезу в ближайший морозильник и запрусь изнутри».

«Сделали остановку на станции техобслуживания по дороге в Полперро. Хлоя выкрутила мне руки, чтобы перекусить в “Бургер-кинг”».

«Ура, добрались без приключений! В доме вайфая нет, сотовая связь тоже не добивает. Такое впечатление, что меня перенесло в 1991-й. Оч стрн. Пишу из кафе. Надеюсь, у тебя все ОК. Х.»

Вот почему он не отвечает на мои звонки. Время позднее, Хлоя, наверное, в постели. Я тянусь за пультом и переключаю каналы. Мне бы тоже пора на боковую, но я заранее знаю, что ночь все равно выпадет бессонная, так что какая разница, где ее проводить: в спальне или на кушетке. И вообще, по-моему, я не смогу веки сомкнуть до тех пор, пока полиция не отыщет негодяев, которые за всем этим стоят.

* * *

К шести утра в понедельник я уже не могу выносить одиночество. Любой скрип в доме, любой звук с улицы, даже автоматически включающийся DVD-проигрыватель – все на свете приводит меня в содрогание. В коротком дремотном забытьи я верчусь и кручусь, не позволяя себе внутренне расслабиться. Я не то чтобы опасаюсь Линны, если, конечно, это ее рук дело. Нет, все мои беды от ожидания. Сижу как на иголках. Неважно, чем я занята – смотрю телик, читаю книжку, слушаю музыку, – мое внимание сосредоточено на телефоне. Попробовала было перенести его на кухню, чтобы не тянуться за ним поминутно, но тут обнаружилось, что мне то и дело приходится туда заглядывать: вдруг не услышала уведомляющий писк. Я дошла до того, что мысленно воззвала к своим мучителям: ну пришлите хоть что-нибудь, у меня тогда появится предлог чем-то заняться. Некоторое время бродила из комнаты в комнату, сама не зная, чего ищу, лишь бы отвлечься, но из головы не выходит гостиная с мобильником, что лежит на подлокотнике кушетки. Словом, неважно, где тебя заперли: хоть в просторном доме, хоть в платяном шкафу; уж коли заперли, то ты и есть пленник – даже когда ключ у тебя в руках.

Уходит несколько часов, чтобы набраться смелости и сесть на велосипед. На прошлой неделе мне удалось саму себя убедить, что наезд был случайным, однако сейчас не могу отделаться от ощущения, что назревает что-то страшное. С той самой минуты, когда следователь Армстронг сообщил мне, что Линна жива, я собственной тени пугаюсь.

Можно, конечно, позвонить в приют и сказаться больной, но тогда Анна вообще с ног собьется. И потом, кому приглядывать за собаками? На этой неделе не одна только Шейла взяла отпуск, у нас еще две девочки за несколько месяцев вперед записались на отгулы, а коль скоро волонтеры выйдут на работу во вторник, Анна, естественно, заботу о собаках поручит Бекки и Лауре из секции мелкой живности. И это несправедливо: ни к собакам – они не привыкли к новым лицам, – ни к самим зоотехникам. Я ведь знаю, что они побаиваются иметь дело с боевыми породами. В общем, как ни крути, а я должна там быть. В конце концов, это моя работа.

Непосредственно перед выходом я вновь пробую дозвониться до Уилла, но на том конце в который раз срабатывает автоответчик. Я нажимаю «отбой»; подумав секунду, набираю номер заново – и опять жму «отбой». Разрываюсь между потребностью поделиться с Уиллом новостями от следователя Армстронга и желанием сделать его отдых с дочерью как можно более мирным и спокойным. Уилл буквально выжат после министерской проверки, и мне меньше всего хочется, чтобы он всю неделю волновался еще и из-за меня. С другой стороны, я клятвенно пообещала держать его в курсе – он категорически на этом настаивал. Можно сказать, в его глазах я читала: «Хватит таить секреты. Во всяком случае, от меня». Здесь даже не столько про Линну идет речь, сколько о моем доверии к Уиллу. Именно это я и должна ему доказать.

– Уилл, – говорю я, когда вновь включается автоответчик, – это Джейн. Все нормально, причин для волнений нет, просто есть кое-что новенькое. Короче, в субботу вечером звонил следователь Армстронг; он сказал, что удалось найти одну из девчонок, с которыми я ездила в Непал. Нашли Линну, ту самую, которую я считала погибшей в пожаре. Последние несколько лет она лежала в психбольнице, а выписали ее буквально пару-тройку месяцев назад. Возможно, тут нет никакой связи… в общем… ты же сам просил звонить, ежели чего, вот я и звоню… – Я смеюсь, но получается как-то неубедительно. – Раз у вас там сотовая связь не работает, поговорим потом. Надеюсь, у вас с Хлоей все отлично, а я поехала на работу… Ну ладно, пока!

Еще раз прокручиваю список эсэмэсок, чтобы убедиться, что я не пропустила ничего нового от Ал. После нашей воскресной переписки, где мы обсуждали, уж не по причине ли анорексии Линна оказалась госпитализирована, я не получала от нее сообщений. Попробовала было растормошить вопросом про ее новую подружку Лиз – мол, расскажи, где и как вы познакомились, – однако ответа не последовало.

Я Ал не виню; не хочет со мной беседовать – не надо. Мне самой эти разговоры про «Эканту» вот здесь уже. Эх, как было бы здорово раз и навсегда все забыть…

* * *

Рабочий день проходит без происшествий, если не считать приступа диареи у одного из новичков нашей псарни, ну и попугая Фрэнки, который обматерил меня на пустом месте. Подумаешь, мимо вольеры прошла!.. По приезде на работу я первым делом оформила зачисление четырех щенков вместе с их крайне замученной матерью, пусть даже у нее чемпионская родословная. Наши инспекторы спасли все семейство с «фермы» одного из нелегальных заводчиков в Западном Уэльсе; спасибо неравнодушным соседям. Щенков держали в жуткой грязи и тесноте, они играли, ели и спали в том же месте, где испражнялись. Ветеринар уже обработал их от блох, ушных клещей, вколол антибиотики против «собачьего кашля», так что теперь наша задача – вернуть щенков в нормальное психологическое состояние и лишь затем подыскивать им новый дом. Я до глубины души ненавижу такие «фермы», а самая дикость в том, что некоторые из них вполне себе легальны, имеют лицензию и продают психически искалеченных щенков в зоомагазины – в том числе самые фешенебельные, – где их покупают доверчивые, ничего не подозревающие люди.

– Ты как, в порядке? – Анна встречает меня в дверях общей комнаты, где уже немало волонтеров; в одной руке кувшин апельсинового сока, в другой упаковка пластиковых стаканчиков. – Или нервничаешь, как пройдет собрание?

– Да если бы, – выдавливаю я из себя смешок. – Из головы новые щенята не выходят. Замухрышки, каких поискать. Закаканные от хвоста до носика, по два раза отмывала.

– Знаю, знаю, – печально качает она головой. – Этих заводчиков самих надо бы в такие коробки сунуть… С другой стороны, – Анна бросает взгляд на незнакомых мне людей, многие из которых явно нервничают, – в помощниках недостатка не будет. А жаль, что Ангарад ушла, правда? Симпатичная девчушка.

Я издаю неопределенный, но, будем надеяться, положительно звучащий звук, и Анна оставляет меня в покое, торопясь к дальнему торцу комнаты, где расположен столик для стаканчиков с соком. На печенье в нашем бюджете денег нет.

– Итак, – встаю я по центру и хлопаю в ладоши. На меня выжидательно смотрят семь пар глаз. Какой-то мужчина в синей водолазке, что устроился слева от всех, чуточку выпрямляется на стуле. – Первым делом добро пожаловать! И огромное спасибо, что пришли! Как вы знаете, наш приют работает исключительно на пожертвования, и у нас никогда ничего не получилось бы без вас, наших добровольных помощников. Меня зовут Джейн Хьюз, я отвечаю за собак, хотя имею опыт работы по всем здешним направлениям. Для начала немножко истории. Гринфилдский приют для бездомных животных был открыт в…

На половине выступления я вдруг чувствую, как начинает трястись карман моих темно-синих рабочих штанов. Звук-то отключен, но коль скоро уже несколько человек это заметили, мне остается лишь достать мобильник.

– Прошу прощения, – говорю я, залезая в карман. – Сейчас совсем отключу, чтобы…

«Входящий от Ал», – сообщает мне дисплей.

– Извините, ради бога, – строю я виноватую мину для всей аудитории. – Звонок очень важный. Поболтайте пока между собой, я вернусь буквально через минутку.

Я выскальзываю из комнаты, плотно прикрыв дверь, и прижимаю мобильник к уху.

– Ал? Все в порядке?

Небольшая пауза, затем какое-то шуршание, автомобильные гудки. Звук улицы.

– Эмма, какой у тебя адрес? В том городишке, где ты живешь?

Я едва разбираю ее слова из-за сильнейшей одышки.

– Коттеджный поселок «Жимолость». А что?

– Я в пути. Доберусь в районе девяти вечера. Разговор есть. Ты права: Дейзи не погибла.

– Что?!

– Подробности при встрече. В полицию не звони. Обещай. Эмма, обещай, что не будешь звонить в полицию!

– Но…

– Обещай, Эмма! Я прошу тебя!

– Ладно-ладно, обещаю. Только смотри… Ал? Ты меня слышишь? Аллё?

Короткие гудки, а когда я перезваниваю, то попадаю на автоответчик. Смотрю на часы: восемь пятнадцать.

– Анна? – Я мчусь по коридору, отчаянно надеясь, что она еще не ушла. – Анна!

– Да-да? – Она уже на выходе из конторы, придерживает дверь затянутой в перчатку рукой; шерстяное пальто застегнуто на все пуговицы.

– Мне надо бежать, кое-что случилось. Я бы ни за что не стала срывать тебе планы, но это так важно, что… В общем, очень тебя прошу: поговори с волонтерами, а? И потом еще надо будет все запереть на ночь…

– Да, но я… – Она недоуменно показывает на темную парковку. Мы после того случая со взломом попросили Дерека установить прожектор, однако там обнаружились какие-то проблемы по электрической части.

– Да-да, понимаю. – Я цепляюсь за конторку обеими руками. – Ты уже собралась, но это страшно важное дело, понимаешь? В долгу не останусь, обещаю.

Анна оглядывает меня с ног до головы, затем, грустно поджав губы, вздыхает.

– Ладно. Только учти: если завтра с утра я не обнаружу на своем столе тортик или что-то в этом духе, – говорит она, расстегивая пальто, – я тебя в покое не оставлю. Так и знай!

Глава 48

К дому я подъезжаю в восемь сорок; дыхание сбилось, я вся мокрая от пота. Никаких чужих машин не видно, саму Ал тоже, поэтому я приставляю велик к боковой стене и прохожу внутрь через кухню. Дверь цепляется за груду скопившейся почты; я все сгребаю в одну стопку, затем запираю замок на два оборота. Обхожу дом, проверяя, закрыты ли окна, задернуты ли шторы, затем возвращаюсь на кухню и устраиваюсь на стуле, чтобы разобрать почту. Ничего особенного: реклама да коммунальные платежки. Мусор швыряю в корзинку, счета кладу на сервантную полочку и вновь смотрю на часы. Восемь пятьдесят. До появления Ал есть еще десять минут. Опять усаживаюсь, гляжу на мобильник; нет ни входящих, ни эсэмэсок, ни уведомлений о новой почте на «Фейсбуке».

Облокачиваюсь на кухонный стол, кладу подбородок на сплетенные пальцы и в таком виде сижу, пялюсь на дверь. Ступни беспрерывно отбивают чечетку на кафельном полу. Вновь смотрю на часы – 8:52 – и встаю, чтобы поставить чайник. Кладу пакетик в кружку, думаю секундочку, вынимаю его и тянусь за бутылкой красного вина. Штопор успевает углубиться в пробку до половины, когда я и на вино машу рукой. 8:57. Еще три минутки.

Прокручиваю список телефонов, пока не добираюсь до Армстронга. Ал слезно просила не звонить в полицию, однако не объяснила причину. Потому что боится, как бы Дейзи не написала на нее заявление? Но ведь здесь ее быть не должно, Ал приедет в одиночестве. Или как? Она сказала, что Дейзи жива, просила не вмешивать полицию и пообещала все рассказать при встрече. Будет ли с ней Дейзи или нет, ничего не говорила. Я поднимаюсь, подхожу к раковине и заглядываю в щель жалюзи. Вижу лишь собственное отражение в стекле. На улице такая тьма, что и конца подъездной дорожки не разглядеть.

Должно быть, за сообщениями стоит все-таки Дейзи. Но почему сейчас? Зачем надо было ждать пять лет? Очень все это странно, даже если предположить, что она выжила-таки после того падения. Если только Ал не врет. Ведь насчет прессы она не сдержала слово, да и про мои антиневрозные таблетки тоже что-то темнит, мол, это наверняка Линна подстроила, чтобы мы с ней рассорились. А если дело обстояло совсем по-другому?

Смотрю на часы. 9:02.

* * *

Решаю ждать до 9:10, затем набираю номер Ал. Мой звонок принимает автоответчик.

– Ал, привет, это Эмма. Хотела узнать, как ты там, не заблудилась ли. Если что, позвони.

Кладу мобильник на стол, иду к раковине и вновь пытаюсь хоть что-то разглядеть сквозь щели жалюзи. На меня смотрит моя же встревоженная физиономия.

В 9:20 открываю парадную дверь, прохожу до конца подъездной дорожки, осматриваюсь вправо-влево. Дорога пустынна и тиха, если не считать шуршания ветра в кронах и далекого крика дикого голубя. Стою возле ограды несколько минут, поеживаясь в своей безрукавке, глядя в темноту, ожидая, что вдали вот-вот блеснут фары, затем разворачиваюсь и бреду обратно к дому – и лишь сейчас замечаю, что в ночное небо бьет какой-то мутный столб, затемняя звезды. На секунду прихожу в замешательство, потому что железная дорога проходит к югу от поселка, а не к северу, но тут меня пронзает догадка. Это вовсе не пар от мощного локомотива, а дым. Плотный, жирный, удушливый дым, который может издавать только горящее здание. В той стороне, где находится наш приют.

* * *

Едкая вонь паленой соломы и жженого пластика бьет в нос все сильнее и сильнее чуть ли не с каждым метром, пока я преодолеваю горку. Ладони влажны от пота, бедренные мышцы горят, а я упорно жму и жму на педали, ритмично смещая центр тяжести вправо-влево, вправо-влево… Остервенелый лай, слышный уже на полпути, окончательно превращается в какофонию, когда я делаю крутой вираж на съезде к приюту, но, хоть я и набрала 999 перед тем, как ринуться сюда на велике, меня не встречает ни море проблесковых огней, ни вой сирен, ни громадины пожарных машин, величественно переваливающих через гребень холма. Что-то никто не торопится к нам на помощь. Парковка пуста, если не считать одинокого «Фиата», поставленного под странным углом непосредственно у входа. Поджигатели либо бросили машину, либо притаились где-то здесь. Я машинально кидаю взгляд в сторону домика Шейлы, но он, во-первых, так далеко, что ничего не видно из-за темноты, а во-вторых, я только сейчас соображаю, что ей до конца отпуска еще пять дней.

Гавканье, тявканье и вой со стороны псарни нарастают; можно подумать, собаки поняли, что я уже на месте. Бросаю свой байк на землю, мчусь ко входу. Дежурное освещение, которое мы установили после набега взломщиков, отражается от угловатого контура машины, которая чуть ли не блокирует дверь, но лишь приблизившись до десяти метров, я вдруг вижу, что «Фиат» вовсе не брошенный. Кто-то сидит на пассажирском сиденье в сонной позе, как если бы утомился после долгой поездки, и водитель, выходя наружу, просто решил не беспокоить человека. Либо так, либо этот деятель заслуживает звания чемпиона по наихудшему стоянию на стреме. Как бы то ни было, вот-вот появится полиция и их всех повяжут.

Я обегаю машину и толкаю входную дверь. Она на замке. Поджигатели, надо думать, нашли иной вход. Лезу в карман за ключами – и тут замираю. Что-то не дает мне покоя – неопределенность, сомнение, узнавание, – и я, пригнувшись, заглядываю в салон через окно водителя. На соседнем сиденье вижу женщину. Она грузная, с мощными руками, выдающимся брюхом и двойным подбородком, который служит ей подушкой. Волосы куда длиннее, чем в последний раз, когда мы виделись: теперь она зачесывает челку, а не ходит с торчащим в небо «могиканом». На правом предплечье новая татуировка.

– Ал! – дергаю я за ручку пассажирской дверцы, та охотно поддается, и на меня вываливается Ал. Я тщетно пытаюсь ее удержать; она слишком тяжела для меня и поэтому соскальзывает на гравий в неловкой позе, оставив облаченные в кроссовки ноги под «торпедой».

– Ал! – тормошу я ее, смахиваю волосы с лица и легонько хлопаю по щекам. Она дышит, признаков ранений я не вижу; вроде как не пострадала. Перегаром тоже не пахнет.

– Ал! – даю я ей пощечину посерьезней. – Ал, очнись! Что случилось? Где Дейзи? – Я бросаю взгляд в сторону вольеры, откуда порыв ветра доносит скрипучий мат Фрэнки; мигом позже различаю и перепуганный визг кабанчиков. И тут меня накрывает до того плотное и вонючее облако дыма, что я захожусь кашлем. – Ал?

Глаза у нее по-прежнему закрыты, однако с губ срывается еле слышный стон.

– Что? Что ты сказала? – склоняюсь я ухом к ее рту. – Ал, повтори!

В ушной раковине я чувствую теплое дыхание, а затем – легчайшим из всех звуков – до меня доносится имя.

– «Линна»?.. В смысле?

У нее дрожат губы, голова окончательно валится набок.

– Ал? Ал! – я трясу ее за плечи, но бесполезно. Она опять спит. – Ал!

Я нянчу ее у себя на коленях, покачиваясь взад-вперед, а там, за оградой, вовсю бушует пожар: непрерывный, басовитый гул, служащий фоном для визгливого лая, писка, карканья и всего-всего прочего, раздирающего мне сердце. Не могу бросить Ал – не могу позволить, чтобы погибли наши питомцы. Не могу. Ни за что.

* * *

Сарайчики с различными кормами превратились в исполинские костры, бьющие жирным, черным дымом и засыпающие всю территорию белыми от жара углями и пучками пылающей соломы. Похожие костры, только поменьше, горят в каждой из псарен, куда кто-то затащил пару тюков соломы, накрутил из нее факелов, поджег и побросал в конуры, где огонь перекинулся на подстилки с игрушками. Собаки попрятались внутри; теперь они царапают двери, лают, носятся туда-сюда или, напротив, забились в угол, откуда таращатся громадными, перепуганными глазами. Приходится вытаскивать их наружу за ошейники. Я бегу по внутреннему коридору, прикрывая рот и нос подолом рубашки, а другой рукой распахиваю конуры: одну за другой, дверь за дверью. Выпущенные собаки мешаются под ногами, визжат, прыгают друг на дружку, отчаянно пытаясь первыми выскочить на чистый прохладный воздух. Схватив пару щенков, я гоню особей покрупнее к распахнутой главной двери псарни, откуда мы хором выплескиваемся на дворик. Теперь бегом в кошатник; он расположен значительно дальше от горящих сарайчиков и поэтому не затронут огнем, однако мои собаки до того обезумели, что я решаю первым делом вывести их в поле. Сюда, во-первых, пожару не добраться, а во-вторых, нет опасности угодить под колеса пожарной техники. Пока я бегу мимо вольеры, слышу отчаянное скрипение Фрэнки, который так и рвется наружу.

– Я за тобой вернусь! – кричу я, проносясь рядом. До ворот на поле не больше полусотни метров, я еще успею за ним. Не могу не успеть. Фрэнки чуть ли не визжит, когда я скрываюсь за углом, где вдруг замираю как вкопанная. А в самом деле, есть ли время? Воздух уже наполовину состоит из дыма. Если мне даже здесь, на проходе, трудно дышать, то каково приходится сейчас ему…

Он вновь визжит; всё, я обязана вернуться.

И тут у меня волосы встают дыбом: потому что визг тянется и тянется – безумный, сверлящий звук.

О нет, это не Фрэнки. Так может кричать только человек.

* * *

Жар бьет по мне, едва я оказываюсь за углом. Хлев успел заняться огнем: вся правая сторона и полкрыши охвачены пламенем; Билл с Бобом носятся по своему крошечному дворику, с разгона бросаясь на ограду и даже поддевая щеколды пятачками. Опередив меня, собаки заходятся лаем на хлев, и если я теперь выпущу кабанов, как минимум Джек и Тайсон на них накинутся. Впрочем, меня волнует благополучие вовсе не здешних пленников, а моих боевых псов. Наши полудикие вепри разнесут их в клочья, я даже моргнуть не успею. По счастью, собаки следуют за мной, когда я добегаю до ворот и распахиваю створки настежь. Вся свора устремляется в густые высокие заросли травы, пьянея от неожиданно выпавшего счастья: полнейшей свободы. К моменту моего возвращения к Биллу с Бобом у меня под ногами крутятся лишь Ива, Винни да Стелла. Что-то страшно трещит над головой, пока я вожусь с засовами; мигом позже проваливается часть крыши. Раздается очередной визжащий вопль, который режет мне сердце, – на той стороне в клубах дыма я вижу невысокую темную фигурку, которая изо всех сил бьется о закрытую дверь хлева.

– Линна! – дергаю я очередной засов. Он давно заржавел и еле поддается, да и пальцы у меня дико трясутся. – Линна!

Собаки возбужденно прыгают у моих ног, Билл с Бобом сами визжат, добавляя шума.

– Линна!

Вновь что-то трещит, затем ухает, и боковая стена хлева заваливается в пламя, которое, словно обрадовавшись, еще сильнее бьет в небо. Загнанный в ловушку человек опять заходится криком, пронзая им меня насквозь. Это вопль гнева, ужаса, отчаянья. Я дергаю засов и так, и эдак, ни на миг не сводя глаз с темной, ломкой фигурки, что тянет ко мне руки изнутри.

Ну давай же, давай, давай!

Створка наконец поддается – и меня едва не сметают с ног кабаны; я еле устояла, в последний миг вцепившись в ограду.

Вселенная словно затихает, когда я вскидываю руку к глазам, защищая лицо от жара, и делаю шаг ближе к хлеву. Собаки бросают лаять, кабаны разучились хрюкать. Линна прекращает орать, а у меня уже не ходят ноги.

Именно она, Линна, пыталась меня переехать. Насмерть. Засыпала зловещими посланиями. Подожгла мой приют. Ее не волнует, погибнут ли животные; ей главное – сделать плохо лично мне.

Я пячусь, следя за танцами и прыжками пламени. Его языки разукрасили кровлю алыми, оранжевыми, синими, желтыми, белыми сполохами. Это почти живопись; я свидетель ожившего вихря красок. Линна, полускрытая клубами дыма, тянет ко мне руки. Почему я должна ее спасать? Это она настроила против меня Дейзи. Она подзуживала Фрэнка. Толкнула мою руку в огонь. Я делаю очередной шажок назад. Если б не она, если б не ее уговоры отправиться в Непал, Дейзи до сих пор была бы жива. Моя лучшая подруга потому и погибла, что Линна нами манипулировала. На па́ру со своим братцем взяла на вооружение наши глубинные страхи и сожаления. Они оба пытались нас сломать, восстановить друг против друга…

Трещат остатки крыши, Линна опять визжит. Я не могу так просто уйти. Если я брошу ее погибать, то сама окажусь ничем не лучше.

Я приседаю и хватаю крепкую ветку, с которой, как я видела, игрались кабаны – в другой, кажется, жизни. Какая-то часть меня знает, что ни за что не удастся дотянуться этой веткой до щеколды, но в то же время другая половина моего разума не желает прислушиваться к логике. Есть во мне какая-то вера, что если все удастся, если получится откинуть запор, чашка весов судьбы склонится в нужную сторону. Я не сумела спасти Дейзи, зато это может выйти с Линной.

В какой-то миг, когда я подаюсь еще ближе к горящему строению и страшный жар заставляет прищуриться, возникает уверенность, что она меня видит. Клубы дыма на секунду расступаются, и мы с Линной встречаемся взглядом, а в следующее мгновение она вновь исчезает. В этот-то кратчайший миг я позволяю самой себе поверить, что она все поняла. Поняла, что я пытаюсь ее спасти.

Извернувшись, я прячу лицо, отступаю под напором палящего жара, заливаясь слезами, потому что глаза не хотят открываться. Я слышу грохот словно от падения могучего бревна, и хлев рушится, как карточный домик, накрывая собой Линну.

Глава 49

Возле пустой больничной койки сидит незнакомая темная шатенка. У нее опрятная круглая стрижка, розовые щечки, на безымянном пальце левой руки обручальное кольцо. Она рассеянно крутит его, следя за разгуливающим по телеэкрану Джереми Кайлом. Я откашливаюсь, прочищая глотку, и девушка вздрагивает, поворачивая телемонитор в сторону.

Ее грудь и основание горла медленно заливает пунцовая краска.

– Вам чем-то помочь?

– Э-э… Мне сказали, в этой палате лежит Ал…

– Она отлучилась в уборную.

– А, понятно…

Мы глядим друг на друга пару-тройку секунд, затем я вновь откашливаюсь. Врачи сказали, что дым вряд ли сильно повредил мне дыхательные пути, но кашель еще некоторое время не будет давать покоя.

– Как я понимаю, вас зовут Лиз?

– Эмма?

– Да.

Тревога на ее лице мгновенно пропадает, уступая место иной эмоции: гневу. Проходящий санитар с тележкой игриво пищит «бип-бип!», и я вынуждена зайти в палату. Руку держу на дверном косяке.

– Лиз, я должна вам сказать: мне очень жаль, что так получилось.

Пальцы ее правой руки возвращаются к обручальному кольцу. Она вертит его туда-сюда словно талисман, отгоняющий злых духов; сама при этом не спускает с меня долгого цепкого взгляда, в котором читается: «Ты ее бросила. Да, опять».

– Она могла погибнуть.

– Во-первых, она дышала размеренно, когда я побежала внутрь. А потом, вот-вот должны были приехать «Скорая» и пожарные.

– Не наверняка.

Я гляжу на пол, на блестящий линолеум в крапинку.

– Не наверняка.

Опять молчим. Джереми Кайл на экране заходится какой-то песенкой и пускается в пляс, обыгрывая результаты тестирования очередного участника на детекторе лжи. Умеет человек держать аудиторию в руках.

– Как там поживают ваши зверушки? – скучным голосом интересуется Лиз.

– Их разместили по соседним приютам, пока мы восстанавливаем свой. Собрали всех собак, кроме Тайсона. Кабаны как в воду канули. Еще мы потеряли трех кошек из тех, что послабее: чересчур надышались дыма. Кроме того, погибли хомячки… да и вообще все грызуны… И попугай Фрэнки…

Я стараюсь смотреть на потолок, потому что так легче незаметно смаргивать слезы.

– Мне очень жаль, – мягко говорит Лиз.

– Всем, кто там работал, тоже.

– Я не об этом. Хотя животных, конечно, я жалею. Я просто хотела перед вами извиниться. Вам пришлось делать выбор в ситуации, где нет решения.

Я нарочно прикусываю щеку изнутри и мотаю головой. Если начну говорить, разрыдаюсь.

– Эмма. – Я слышу скрип стула по линолеуму; Лиз встает. Я внутренне сжимаюсь, когда она делает шаг в мою сторону, но она ко мне не прикасается. Просто стоит, на голову вздымаясь выше меня, держа руки сцепленными перед собой. – Вас никто не винит.

Я опять мотаю головой. Зря я сюда приперлась. Надо было остаться с Уиллом и всего лишь позвонить в больницу, проверить, как дела у Ал. Уилл, кстати, отговаривал. Сказал, что у меня как минимум нервное потрясение, что надо отдохнуть, что он обо мне позаботится, но я отказалась. А ведь он был прав. В который раз.

– Так и есть, Эмма. Ты ни в чем не виновата.

В дверях стоит Ал. Босиком. На плечах, поверх больничной пижамы, наброшен синенький байковый халат с начесом; руки спрятаны в карманы. Лицо по-прежнему осунувшееся, однако уже без смертельной бледности.

– Ал, – заставляю я себя заглянуть ей в глаза. – Прости меня, пожалуйста. Ради бога, прости. Я…

Она сгребает меня в охапку, не дав закончить, и прижимает к груди. Вот у нее-то на плече я и дала себе волю.

– Ладно, девчата, – мягко говорит Лиз. – Схожу-ка я погляжу, что тут и как.

Поскрипывая линолеумом, девушка покидает больничную палату.

* * *

– Лошадиная доза валиума?

– Я же говорю. – Ал тянется к кувшину с водой, что стоит возле койки, и наливает себе полстакана. – Врачи предполагают, что она подсыпала мне растолченные таблетки в термос с чаем, откуда я как раз и отпила, когда мы подъезжали. Но вот пыталась ли убить?.. – Ал умолкает, делая глоток. – Эмма, ты себе не представляешь, во что она превратилась. Призналась, что пожар в «Эканте» – ее рук дело. Два дня она ждала возвращения Айзека с Дейзи, а когда те так и не появились, решила, что все сговорились держать ее в неведении. Айсис с Черой пытались ее урезонить – мол, они наверняка пошли в Покхару, – но Кейн, который все эти дни пьянствовал напропалую, взялся Линну подзуживать. Дескать, Айзек с Дейзи удрали, бросив ее на произвол судьбы. Она и поверила, хотя я не понимаю почему. Уверяла меня, что в «Эканте» чувствовала себя по-настоящему счастливой, словно обрела свой истинный дом, но, наверное, в глубине души подозревала, что и это окажется иллюзорным, преходящим. Как бы то ни было, – Ал пожимает плечами, – в итоге Линна надралась и дико разозлилась, решив, что Айзек ее просто использовал, чтобы она притащила своих подруг, с которыми он будет спать. И как-то ночью подожгла его кабинет. За ворота вышла со своим паспортом в одной руке и со всеми деньгами Айзека – в другой.

– Боже милосердный… Получается, пока ты лежала в покхарской больнице, она шлялась прямо по соседству, в городе?

Ал кивает.

– Вполне могло статься, что мы очутились бы с ней на одном самолете, когда возвращались в Катманду, однако она решила на какое-то время задержаться в Непале. Поискать Айзека с Дейзи, которые, по ее мнению, от нее прячутся.

– И сколько она там жила?

– Месяца три. Потом от кого-то узнала про пожар в «Эканте», а еще кто-то ей ляпнул, что Айзек уже вроде как в Англии, организовывает там новую общину.

– И поэтому вернулась?

– Ну да. Эмма, она на нем просто зациклилась. Что-то серьезное с головой. И угодила в психушку. На остатки Айзековых денег добралась до Абердина, где взялась донимать какого-то его друга, про которого ей рассказали в Армии спасения.

– Да, помню, она упоминала о нем в одном из своих мейлов.

– Так вот, когда он не смог ей ответить, где сейчас искать Айзека, она заехала ему в лобовое стекло кирпичом. Забрали ее в полицию, стали допрашивать – и полезло бог знает что: и голоса-то с ней разговаривают, и руки она на себя наложит, и видит всякие разные вещи… Словом, позвали психиатра. Тот послушал-послушал и прописал ей тихую палату. Ей, кстати, там понравилось. Говорит, все такие внимательные, никто не осуждает, много новых друзей… А потом ее взяли и выписали. Опять как с «Экантой»: поманили да обманули.

– Отобрали вновь обретенное счастье…

– Ага. И как ты думаешь, кто, по ее мнению, во всем этом виноват? Ты. До меня дошло только в машине. Она меня убедила, что Дейзи жива; мало того, знает, где та находится. А как вылетели на трассу, у нее словно пробку вышибло: так и понесла бог знает что. Пригрозила, что выпрыгнет из машины, если я ей не помогу. Дверцу дважды распахивала – и это на трассе эм-четыре! Там ниже ста сорока никто не ходит, прикинь? Мы едва не разбились, пока я ее обратно втаскивала.

– А-а! Так вот когда ты мне позвонила!

– Ну. Она диктовала, что тебе говорить. Я-то хотела тормознуть у заправки и звякнуть тебе из сортира, но она отобрала мой мобильник и вышвырнула в окно. Только и осталось, что баранку крутить. Потом я решила, что, когда доберемся до твоего дома, можно будет вызвать санитаров или еще что-то, но она заставила ехать до этого… как его… до вашего «Гринфилдса». Мол, там у вас собрание каких-то волонтеров и ты на нем будешь.

– Ни фига себе разведка работает! Откуда она все это знала?!

– Понятия не имею. – Ал поплотнее запахивает халат. – Сведений она про тебя набрала массу. И про бойфренда, и про твою малышку.

– Малышка-то не моя. Хлоя – дочь Уилла.

– Ага, значит, все-таки кое-чего она не знала… Не важно. Главное, Линна все время с пеной у рта орала, какая-де у тебя идеальная семья и идеальная работа. И как это несправедливо, что у тебя всё, а у нее – ничего. Ох, Эмма… Она все на тебя повесила: и пропажу Айзека с Дейзи, и пожар в «Эканте», даже собственную госпитализацию. Она была убеждена, что ты – серый кардинал ее злосчастий, злой гений ее судьбы. Думаю, из-за этого и меня разыскала. Решила, что уж я-то ей поверю, в отличие от всех прочих. – Ал не мигая смотрит мне в глаза. – Чего я не понимаю, так это откуда у нее взялись мои координаты.

– Наверное, примерно оттуда же, откуда она взяла мои. Просто спросила кое-кого, и все.

– Это как понимать?

– Она позвонила моей матери. Номер-то не менялся еще с универа. Ну, позвонила, назвалась однокурсницей; мама даже не запомнила имя. Сказала, что близится годовщина выпуска, надо созывать народ, так что нет ли у нее контактного номера и адресочка?..

– И твоя мать все ей взяла и выложила? Даже зная, что ты поменяла имя?

Я пожимаю плечами.

– Мама никогда толком не понимала, отчего я так поступила. Укоряла меня в мелодраматизме, обвиняла в оскорблении ее самой и отца… Если честно, полагаю, она ни на секундочку не задумалась, каким боком это может мне выйти. Да я бы нипочем не догадалась, если б она сама мне не позвонила в ночь пожара. Увидела новости по телику, позвонила проверить, в порядке ли я, и эдак мимоходом бросила, не забыла ли я про собрание однокурсников.

– Вот уж действительно, твою мать…

– Когда Линна раздобыла мое имя и адрес, ей оставалось только вбить это в «Гугл», чтобы узнать, где я работаю. Поисковик выдает и пресс-релизы, и заметки из онлайн-газет, и фотографии, и все-все-все. Ты не забывай, насколько быстро я сама отыскала тебя через «Фейсбук».

– Господи боже…

Она откидывается на подушку и невидящим взглядом смотрит на телеэкран. Джереми Кайла сменил очередной выпуск «Доброго утра», и Филлип с Холли, как всегда, ржут на своей кушетке над остротами очередного медийного персонажа.

– А сейчас-то что будет? – спрашивает Ал, по-прежнему не отрываясь от экрана.

– Уголовная полиция заполучила Линнин мобильник с ноутбуком; они лежали у нее в сумке, которая осталась в твоей машине. Кроме того, обратились в ее банк. Вчера звонил следователь Армстронг; он и рассказал мне, что в день наезда Линна взяла напрокат машину в Бристоле. Теперь поднимут записи той компании, не появилось ли на кузове характерных отметин… В общем, осталось собрать кое-какие крупицы для полноты картины, и дело можно закрывать.

– Нет. – Ал смотрит мне прямо в глаза. – Я не об этом. Я спрашиваю, что теперь делать нам? Тебе и мне?

– А ты сама что хотела бы?

– Рассказать всю правду.

* * *

Расследование затянулось еще на полгода. Уголовная полиция связалась с непальцами, Аннапурну прочесали повторно, однако тел Айзека и Дейзи не нашли: чересчур большая территория, чересчур густая поросль и обилие расселин. Ал разозлилась, взялась обвинять непальцев в намеренном сокрытии фактов, чтобы, понимаете ли, не пострадала туристская отрасль. Пригрозила, что сама туда отправится, если они не хотят – или не умеют – делать все правильно, однако Лиз ее урезонила. А еще через месяц дело закрыли окончательно, так что Айзек с Дейзи до сих пор официально числятся без вести пропавшими. Это по-прежнему не дает Ал покоя. Лично мне кажется, что она чуть ли не стремилась попасть под суд за убийство Дейзи, пусть это и был несчастный случай, лишь бы избавиться наконец от чудовищного груза, который несла последние пять лет. Ох, если б это было так просто… Я и поныне просыпаюсь по ночам, давясь черным дымом и выкрикивая имя Линны… В ответ меня обнимает Уилл, да и Джек прибегает в спальню, чтобы сунуть свою мохнатую голову между нами. Все верно, я взяла его себе после того пожара. Не отдавать же в очередной приют: у бедолаги и так полно психических травм на всю оставшуюся жизнь.

Когда Шейла вернулась из отпуска – на трое суток раньше времени! – и обвела взглядом закопченные руины, я вручила ей «по собственному», но она напрочь отказалась его принимать. Усадив за свой кухонный стол, три часа кряду выслушивала всю правду о том, кто я есть на самом деле. Единственным моментом, когда я уловила на ее лице признаки недовольства, было мое объяснение, кто такая Ангарад. Впрочем, Шейла совершенно не озаботилась моим предупреждением, что, если выйдет статейка, которой та грозилась, может пострадать репутация «Гринфилдса».

– Подумаешь! Значит, народ будет приезжать пялиться на тебя, а не на животных. Если ты сама это выдержишь, то уж я – тем более.

А народ и впрямь приезжал пялиться – какое-то время. Причем дело не ограничилось одними лишь посетителями. Даже мои коллеги пару дней держались с опаской, а на комнату отдыха несколько раз спускалась тишина, когда я входила туда с бутербродами. Со временем, потихоньку, разговор вернулся к привычным темам – кто кого засудил на вчерашних «Танцах со звездами», кто изловчился достать абонемент на крикетное поле, где играет Элтон Джон, или какая именно диета лучше для похудения, – и уродливая тень, которую на меня набросила статеечка, наконец рассеялась. Я, кстати, практически уверена, что именно Ангарад стащила у меня первое письмо. Она так и не призналась, зато в репортаже прозрачно намекала, что приют подожгли как раз те, кто точил на меня зуб, и что у нее есть доказательства.

За мной до сих пор тянутся тени, однако они не из тех, что доступны чужому взгляду. Призраки Дейзи и Линны по-прежнему ходят за мной по пятам. Никто из них не заслуживал смерти. Линна была просто больна, а Дейзи – пьяна, ослеплена влюбленностью, к тому же обработана и настроена против меня. После закрытия уголовного дела я вышла на Дейзиного отца и попросила о встрече. Думала, он откажет или начнет сыпать в трубку упреками. Ан нет. Он согласился; мало того, сам сел за руль и добрался до нашего поселка. Слушал у меня на кухне, что я рассказываю про Непал. Я не стала упоминать нож, описывая схватку Ал с Дейзи на краю пропасти. Не сомневаюсь, однако, что он про это был прекрасно осведомлен; мне просто не хотелось, чтобы в последний образ дочери вкралась эта деталь: Дейзи машет кухонным тесаком, угрожая своим же подругам… Заканчивая рассказ, я ждала, что он сейчас разрыдается или бросится вон из дома; он же просто остался сидеть – предельно неподвижный, руки безвольно лежат на коленях, глаза вскинуты к потолку. Многолетняя душевная боль изрезала ему лицо морщинами, и не только из-за трагедии с Дейзи: ведь в его жизни были еще две смерти, пусть и давно. Однако скорбь есть скорбь. Прощаясь, он крепко обнял меня в дверях, обещал быть на связи, но я-то знаю, что больше его не увижу и не услышу.

Пробовала позвонить Линниной матери… Та просто бросила трубку. Несколько раз я повторила попытку, а затем вмешался Уилл: дескать, прекрати. Ей от этого ничуть не легче, как и мне самой. В общем, что бы ее мать ни думала про дочь с сыном, она не желала это обсуждать с посторонними.

Пару недель назад, случайно заглянув в книжку, которую я брала с собой в Непал – дурацкая, скучная поделка с претензией на литературу, – я наткнулась на фотку: мы все вчетвером, только-только вышли из самолета в Катманду. Снимок сделал какой-то тамошний парень Дейзиным «Полароидом». Мы стоим розовощекие, свеженькие, наивные… а ведь так оно и было. Приехали, дуры, в шикарный отпуск. Я бежала от постылой работы, Ал – от разбитого сердца, Дейзи увязалась за компанию в поисках приключений, ну а Линна… Линна искала себе родной дом. Я частенько задаюсь вопросом: что могло случиться, если б Дейзи выиграла тот спор в крошечной лондонской однушке, где обитала Линна, и мы вывезли бы Ал на Ивису вместо Непала? Наверняка Дейзи до сих пор была бы жива и здорова. Зато насчет крепкой дружбы я сомневаюсь. Наши с ней отношения давно пошли трещинками, обросли колючками и заусенцами после множества лет мелких досад и взаимных претензий. А нашлась бы во мне сила воли, чтобы, поняв это, самой поставить точку? Не знаю. Я в ту пору была совсем иной…

– Джейн! – В кухню врывается Хлоя, преследуемая счастливым Джеком; за ними я вижу и Уилла. Он встречает мой взгляд и тепло улыбается. – А можно я опять с Джеком погуляю? Ну пожалуйста! Он так любит играть на улице!

– Он? А может, ты?

Я перевожу взгляд с умоляющей детской рожицы на улыбчивую морду добродушного, верного бульдога возле ног ребенка. Есть люди, которые вовсю ратуют за усыпление любого пса, побывавшего в собачьих боях; это, дескать, чересчур калечит животное, как физически, так и психически; таким особям уже никогда не вернуться к нормальной жизни, – но я-то знаю: Джек сильный. Да и окружают его заботливые, любящие люди. Прошлое не является залогом будущего, если только ты сам этого не захочешь.

– Джейн? – напоминает о себе Хлоя. – Ну так можно, а?

Я поднимаюсь на ноги и тянусь к шлейке, что висит на крючке серванта.

– Конечно, моя сладкая. Пойдем все вместе.

Примечания

1

Джеймс Энтони Патрик «Джимми» Карр (р. 1972) – английский стендап-комик и юморист, известный своими невозмутимыми выступлениями и черным юмором.

2

В киносаге «Звездные войны» Харрисон Форд сыграл роль капитана Хана Соло, летавшего на космическом корабле, называвшемся «Тысячелетний сокол».

3

В России более распространено неверное произношение названия этого острова: Ибица.

4

Джин Симмонс (наст. Хаим Виц, р. 1949) – американский рок-музыкант, актер и предприниматель; один из основателей и бас-гитарист рок-группы Kiss.

5

Джимми Пейдж (полн. Джеймс Патрик Пейдж, р. 1944) – британский рок-музыкант, аранжировщик, композитор, музыкальный продюсер и гитарист-виртуоз; один из основателей рок-группы Led Zeppelin.

Content

К. Л. Тейлор
Сестры лжи

Благодарности

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Примечания