Вячеслав Ладогин

Спички

Вальс несогласных ямбов

Предисловие к следующей книге

Библия с давних пор именуется «Книгой книг». А в первой ее части, в Ветхом завете существует нечто совершенно особенное, некое духовное сокровище – Псалтирь, собрание псалмов. В этих высочайших поэтических шедеврах содержатся и благодарения Создателю, и хвала Ему, тут и сердечное покаяние, и слезные мольбы, тут и пророчества, и назидания…

И в древние, и в христианские времена псалмы занимали в богослужении едва ли не первенствующее место. По свидетельству летописца, на славянский язык Псалтирь была переведена еще Святыми Кириллом и Мефодием и в последующие столетия стала любимейшей книгой русских людей. По ней учились читать, с ней не расставались в течение всей жизни… В монастырях псалмы пелись не только в богослужебные часы, но и во все прочее время, так как многие иноки знали Псалтирь наизусть.

Начиная с века восемнадцатого русские поэты стали перелагать псалмы на современный поэтический язык. Это продолжилось и в девятнадцатом, среди тех кто отдал дань Псалтири – Алексей Хомяков, Федор Глинка, Николай Языков…

Из поэтов XX века, когда интерес к переложениям Псалтири резко упал, можно отдать должное в полной мере, пожалуй, лишь Борису Садовскому да еще Сергею Аверинцеву, хотя перевод Аверинцева, строго говоря, поэтическим переложением не назовешь.

Отрадно сознавать, что в наше печальное и бездуховное время нашелся стихотворец, который решил последовать примеру старых русских поэтов и обратиться к псалмам. И при том Вячеслав Ладогин совершил своеобразный подвиг – он охватил все псалмы – числом 151!

Если представить себе русскую поэзию, как некое изящное здание, труд Ладогина можно сравнить с прекрасным архитектурным элементом, служащим украшением великолепному сооружению.

Я уже упомянул о том, что в течение долгих веков псалмы были неотъемлемой частью богослужения, т. е. большинство людей воспринимало их, что называется, с голоса. По этой причине решение Ладогина положить свои стихи на музыку и донести их не только до читателя, но и до слушателя – не только правомерно, но и необходимо. Я уверен, что талантливый стихотворец найдет путь к сердцам не чуждых религии и культуре людей.

протоиерей Михаил Ардов

Чашка

Разбил однажды я фарфоровую чашку

Свою любимую, на мелкие куски,

Как собственную душу. Было тяжко,

Хоть чаю впредь не пей, не сочиняй стихи.

Вошла Марина, говорит: «Бедняжка,

Возьми мой клей, для чашек и для ссор

С самим собой он годен в равной мере».

Макаю кисть, советчице не веря,

…Целёхонек опять, фарфор стоит,

Фиалка, как живая, и узор

По краю – только сеточкой покрыт.

Спаси меня, Боже, ибо воды дошли до души моей

…И не на чем стать.

Из Псалма Давида 68.

* * *

Спички, и марки, и мятые фантики —

Я от души подарил бы их Катеньке.

Ей ни к чему? Ну, и мне всё равно,

Все по одной подожгу – и в окно.

Предисловие

Коробок Чудовской фабрики

– Дай покоя, Всеблагая!

– Спи, мой свет, покой не про тебя.

Дай же снов мне золотых, судьба,

Дай, прожгу мечты, играя!

– Спи, азарт не для тебя.

– Я

Плох?

– Нет, Славка, ты не плох… другой.

– Я мечтал бы быть твоим слугой!

…Ночь, ответь, от звёзд рябая!

– Не печалься нищим детством,

На, возьми вот, вместо кошелька

Серных спичек

Пол-здесь-коробка

«Чудовских». Ступай. Не бедствуй.

Ныл я? Нет.

Я жил «по средствам».

Что тут ныть, хоть спичками богат.

Чиркнешь – чудно так они трещат,

Звёзды. Ночь. Горжусь наследством.

Настя и ангел

От одиночества немой, что ни творишь… но мир твой тёмен.

И спичкой чиркнешь, словно с кем заговоришь в вечернем доме,

И зажигается свеча, и разломился луч о мебель,

И – пробуждённый от внезапного луча – цветочный стебель.

Свеча придумывает свет – живое слово, без жеманства,

Луч – ярче пишет, чем поэт, стихи, без прозы, без шаманства.

Пускай зовётся он Матвей, она… пускай зовётся Настя.

Он – муж, отчасти муравей, она дрожит на крыльях счастья

Над жизнью точно над прудом, и ах! – отказывает разум.

Язык не ведает о том, что сетчатым поймала глазом

Стрекозка Настя… Как-то раз она взяла – и в Крым умчалась,

А он лелеял день и час, жизнь студена́ ему казалась.

Она звонит подружке – ждёт в субботу… пошучу с Матюшей,

Представь, я в пятницу вернусь, вот удивится-то, послушай!

Идея вызвала восторг, вернулась утром ранним Настя,

И стол был к вечеру готов… на улице октябрь, ненастье,

На кухне свечи… муж идёт, стрекозка прячется за дверку,

Вот ключ в замке, скрип двери, вот явились свечи человеку.

Выходит Настя, как на бал, смеясь, становится с ним рядом…

Оторопев, Матвей стоял минуту-две с недвижным взглядом.

Вдруг – поясной поклон творит он, не здоровается с нею, —

Как ты прекрасен, – говорит, – мой ангел, глядя, пламенею!

Прошло мгновение, два, три, Матвей подругу обнимая, —

Настюша, здравствуй, – говорит, – к нам ангел в гости был, родная.

Коробок I

Жар-Птица

Саркастичному приятелю

Всё шутите… мой дорогой,

Что «у меня в душе жар-птица»…

Вольно ж – от Славки отшутиться

Так зло… коль ест не вас – огонь!

…С жар-птицей той, и в остальном

Я прост, как пареная репа.

Стругацкие… орёл дон Рэба —

Читаю повесть перед сном,

Там, в буквах – в решете – блеснёт:

Прощай, жандармы… голубыя…

Прощайте, дятлы нефтяныя,

Ты, клюкнутый в драже народ…

Хоть… если бы не птичий жар,

Меня бы вырвало без урны

На отдыхающих культурно,

И я бы чистый стал клошар,

И (ясно дело бы) – утёк,

Где там утечь… «в душе жар-птица»,

Крыло сквозь рану шевелится,

Ал на бумаге – уголёк.

А не крыло б, так отчего ж

Прохладным благородным донам,

Не сесть нам с вами по гондолам?

(Точнее рифму не найдёшь).

Мне б плыть, куда зовёт тоска,

Запретной ясности отведав —

В канал, что ждёт, как Грибоедов,

Балетной тапочки мыска,

И кьянти б пить за микеллин,

Да графов потчевать по фене…

Скорлупки! Крошечные феи!

Гондолы!

Гоцци! Апельсин!

Всё так, всё это там и так…

Но у меня в душе жар-птица.

Щелкунчик, скворушка, дурак —

Мой аватар (в ЖЖ страница) —

…У лукоморья дуб зелёный.

Незваный друг

Приветствую. Полно уж, брось с моим образом говорить.

Я уж лучше свалюсь, как снег на голову… Тут я, здравствуй.

Освободи своё креслище и дай у тебя погостить.

Кипящим чайником – дружески встречу празднуй!

Я, скажешь ты, ненадолго? Врёшь, навсегда.

Вода вскипела. А ты, погляжу, не веришь.

Да, очень уж, кстати, ранние холода.

Мне, знаешь ли, некуда. Ты вот как раз и – поселишь.

Лист

Как, надо ж… в кайф

сентябрьским дышится – леском:

Не замечаешь боли сердца. Красен

Лист сохлый. С кем молчать, коль не с листком?

Язык изгоя Славе Ладогину… ясен.

Я поднял руку, лист поплыл над головой,

Лучи насквозь, как точно в бездну вдавлен —

В прожилках… и почти ещё живой,

Он вьётся, вьюсь… кайфова ерунда мне —

Сравнить с листом себя… И понарошку стать

Им, мёртвым, им, сухим… им, выше рощ взлетая,

То вниз посматривать, где ветвь моя пустая,

То в даль кудлатую… завившуюся в прядь.

В чём наваждение – не быть собой, чтоб – быть?

В чём радость нежная – ушедшее любить?

Быть может – в зеркале? Какое там… во тьме!

Дай неба!.. Воздуха любви прошу, дай мне,

Дай ветрогранник… грани ветра не для глаз,

Но вот – кружу, лечу, лист, лист пяти-я-палый,

Луч грани чертит – то линейка, то лекало,

Мир… ты в моей душе, стань мой – алмазный глаз!

«Сайт. Ссылки. Слушаешь муру…»

Сайт. Ссылки. Слушаешь муру,

Щёлк! – Джиованни Перголези…

Октябрь. Море поутру

Лежит щекой на волнорезе.

Январь. Ребёнком по двору —

Решётка… кожа на железе.

Октябрь. Море поутру

Лежит щекой на волнорезе.

Мать помню, Летний Сад, игру

С детьми, дубовую кору,

Луч в зелени – слезой в шартрезе.

Кто я? скворец, и не совру.

«Я кто? я Слава… – не умру»…

Октябрь. Море поутру

Лежит щекой на волнорезе.

Мне целых семь, когда в жару

Труба сгорала на ветру,

Мне целых десять… клочья труб,

Труп, парус, джаз и торс… Боргезе

А он, мятежный, просит… тпрр-ру!

Над мышью, канувшей в миру

Октябрь. Море поутру

Щекой лежит на волнорезе.

«Я мышь. Я юркнула в нору»,

– Я, Мышь! – твой мрамор не беру,

Туда, где мох в паху, не лезу,

Над Карадагом, и под ним

Меня устраивает Крым,

Октябрь. Море поутру

Щекой сползло – по волнорезу.

Ноябрь

Серебряно кипит, как в тигле, солнце,

Как мачты, ветер нагибает сосны,

Дождь выставил пять радуг, все поверх

Лесов – потусторонний фейерверк.

…Бунтуется, переживает

Туч море, луч сломивши на весу,

Бессолою слезой оно смывает

Зарю, не жги соринкой смерч – в глазу.

* * *

Пять одиночеств, радуг, крик вороний,

Плывёт Ноябрь, как смерч потусторонний,

* * *

Не хватит пороху, нет сил

На снег – на серебро и позлащенье,

Божественное мановенье.

Сырое око смерча – гладь, тишь, синь…

…………………………………………………………………

Упованье

Прорицаете басом – кошмар… беду…

Всё вам прахом, да швах, дрянь-де жизнь – наказанье…

И не вспомните – горюшко с луком – моё!

Есть певучая радость в словце: «упованье» —

Прошуршите свой «Даль» – что имелось – в виду,

Как заветное слово-то произносилось,

У-ПО-(слышно ли, звучно ли?) – ВАНЬ-Е… – НА МИ-ЛОСТЬ.

Освежили? Марш – петь! Уж мне – вот где – вытьё.

Снег

Снег… фонари висят в снегу, нарядны,

Прекрасные снежинки ненаглядны,

Разнообразны, колки, кружевны —

Всё – от коклюшек вороты брабантских

С картин, особо же с – флама…испанских.

Мы ждём снегов… не так же, как весны…

Снег, снег мы ждём, ждал мытарь так – прощенья,

Ребёнка – мать, обжора – угощенья.

…В Одессе, Петербурге и в Москве,

В Нью-Йорке… Гриша, правда ль? Ждёшь? Вестимо!

Частицы вышины – в ладонь, и мимо.

Сверкают светом, пропускают свет.

Не как весны… смелее жду, и проще,

Как – коммунизма! – снег везде – всеобщий —

Не лист, не почка, и не человек.

Он, снег, любим был девушкой одною,

И зря она не ладила со мною,

Я, как она, влюблён в зиму навек.

И снег люблю, ты тоже, слышу, тоже,

Услышав чужестранный шорох: «Боже»! —

Воскликнет Катя, как дитя, – «Зима»!

А дети из Коннектикута: «Винтер»!

…Пойдём на двор, не позабудь про свитер —

Там снегопад, фонарь, там – синема.

Сквозь снег рябит Гудзон – водою невской.

Айда в кинотеатр на Чернышевской —

В «Спартак»: у них сеанс вечерний – Снег!

Спартак сгорел. Сеанс – не отменяют!

Экран волшебный нас объединяет,

И океан, как третий человек.

И вовсе не изгои мы с тобою,

Скулящие у разного прибоя,

Едва слышна команда «Снегопад»,

Нам небо, теша грозную натуру,

Качнёт крылом, посыплет десантуру,

Снег. Парашюты-души нам летят

Спасать – и их число неимоверно.

Они не «вероятно» мне, «наверное»,

Несут победу в тонких кружевах.

Всеобщему крещенью снегом рады,

Мы ждём его, как мытарь ждёт пощады.

Степь дремлет – со звездою в головах.

…………………………………………

…………………………………………

Ты скажешь: «Слава, лишь октябрь, нескоро

Ещё получит лакомство обжора,

И на столе пока пустой прибор».

А я отвечу: «Друг, не будь зануда!

Я верую в излюбленное чудо,

В наш снежный невесомый разговор».

Зимний букварь

Букварь пронизывает холод,

Дыханья пар от букв идёт.

У «Р» вверху кружок проколот,

Не жабра, не ноздря, не рот,

Но дырка… чувствуешь, как дышит,

Как пора кожи букваря,

Он – лёд живой. Всё говоря,

Про всё молча, слова колышет,

Сухи камышные слова

На азбуки краю – морозном.

Как холод жгуч в размахе грозном,

Уже не чувствует трава,

И «Я бывала зелена», —

Жаль, жаль… не шелестит она.

Моему портрету

Неласков, несвеж, неумыт,

Небрит, груб, негож для контакта

С. Ладогин с виду. Внутри ж меня – мирт

Желтеет бутонами. Так-то!

Сосновый бор

Покажется тающим воском

Детство: прошло – взял, позабыл…

Помню, был, был я подростком,

Бор я сосновый любил.

Были и Купера книжки…

Купера книжки прошли.

Жёлтые иглы… шишки,

Солнце до самой земли,

Полосы солнца на хвое

И на сосновых стволах…

Знать, начинает живое

Жить при погасших навеки свечах.

Семечко

На берегу одной реки

Лежало семечко чудное,

Устроенное, как стихи,

И вместе с тем совсем иное.

Смотря сквозь лупу на него б,

Нашёл естествоиспытатель

И шар земной, и лунный кратер,

И вещество живое вод,

И отдалённую звезду,

И Андромедову туманность,

И всякую на свете странность,

Что вовсе и не на виду.

Прозрачным глазом между тем

На воду семечко смотрело,

Внутри ж оно текло, горело,

Летело, попадало в плен,

Освобождалось, песни пело…

И видит – гусь белокрылат,

Нет… ветер вдруг заколебался,

Как некою рукою смят,

И гусь из ветра взял-собрался…

Сел гусь на воду, брызги взбил,

Мотнул главой с неярким клювом,

И в даль речную, не скажу вам,

Куда, сквозь краснотал уплыл.

Смотрело семечко. Вода

Пустой была, как никогда.

Дуб и жук

Теперь вам расскажу, как въехал головой

В дуб – с треском – вековой

Пожарный жук.

Мундир, об острый порван сук,

Теперь стал тряпка.

Прочь откатилась форменная шапка.

Но вот, очнулся Жук-Пожарник, чуть живой,

Увидел ветку над собой,

И с бодуна ли,

Жары вина ли,

Глядит, на ветке доллары растут.

Верней всего, удар мозгов причиной тут,

Тут жук подпрыгнул,

Да китель застегнул,

Жук спинку выгнул,

Да встал на караул.

«Вас, дуб, я за беспечность оштрафую», —

Жук начал речь, жучиную такую, —

Стыд! Рынды нет… должна висеть на ветке,

Срам! Не ПРОКЛАДЕНО в округе труб

С водой! Дуб – сразу станете вы – труп,

Когда придут,

И сядут тут

Шашлыкоеды и шашлыкоедки.

В честь этого прошу мне отслюнить

Пол-зелени, чтоб лапку, ЗНАЧ’Т, позеленить

Тут ворон с дуба говорит: «Окстись, пьянчуга,

Здесь толпы недоумков видел я,

Две сотни лет назад здесь хрюкала свинья

В корнях, мы с ней не поняли друг друга,

Свинья была проста, искала желудей,

Чудна мне узость свинских интересов,

Но средь жуков, зверья, меж рыб, и меж людей,

Как ты, тупых я не встречал балбесов,

Ещё никто не назюзюкался столь круто,

Чтоб для него на дубе выросла валюта».

Тут жук продрал глаза, и листья увидал,

Которые за деньги принимал,

И улетел, не вымолвив ни звука

(Спешил подать отчёт

Двум дятлам нефтяным, что друг стучат на друга

Как он, жучок, борьбу с коррупцией ведёт).

А в этот миг

В лесу две сойки жарили шашлык.

………………………………………

………………………………………

Жук улетает,

Русь вся пылает.

Огнём тут вспыхнула и шапка на жуке-

Красавчи-ке, Пожарни-чке.

Несложная мораль видна мне лично тут

Сквозь наши дым да пламя:

Деревья листьями шумят, а не деньгами,

Увы – горят – раз – взяток не дают,

Отчизна спит, вертяся с боку набок.

В дыму – два – дятла нефтяных – без шапок.

«Отпусти, роди, гора, мать-красавица…»

Отпусти, роди, гора, мать-красавица,

Нету силушки, задохся я в кратере.

Человек бежит туда, где спасаются,

Это бегство – от отца и от матери.

Человек бежит туда рыжей лавою,

Где его остудит море горючее.

Мать-гора, ты прозвала меня Славою,

А могла Тимошей, вышло по случаю.

Выше нынешних панов ибн товарищей,

(Им гулять вольно по скользкому погребу)

Отворил бы дверь мне, ветер мерцающий,

Жарким клубом погулял бы я по небу,

Со звездою, точно сын её, спелся бы

Я, прозрачным молоком напоён её.

Вся-то Русь, дву(дятло)главая Персия —

Для звезды – в ручьях и лужах – зелёная,

Или красная поляна, с застывшею

Магмой, ставшею для ветра игрушками,

Где-то там гора, меня отпустившая,

…За года торговля в рощах с кукушками:

«Ты ещё ку-ку добавь, ты не жмись-давай,

А не хочешь, поджидай покупателя»…

А кукушечка: «Живи уж, неистовый»…

Только всё это – до лавы, до кратера,

До горы и до звезды с пуповиною,

И до обморока млечного, звездного.

Кабы ведать, что живя, весь остыну я,

В неземного превращусь, в несерьёзного.

Вырица. К отцу. Зима

Печатью в снегу – голубая тень —

В ранних сумерках вечерних.

Боюсь, не утопну ль я – в темноте,

Как лодочник, чей блиц-финал

Ты предсказывал, грустный Генрих

Гейне, когда меня в детстве знал.

Там, за углом – певучий вздох —

Перед немецким вытьём овчарки.

Сейчас раздастся хриплый брёх…

И вдруг навстречу моргнёт фонарь,

Коснувшись золотом сетчатки.

Морозный воздух. Вполнеба хмарь.

«Как поживаешь к январю,

Отец? Пустынно кругом, сугробы», —

Молчу, глазами говорю, —

«Ты знаешь, ведь негоже пить

До полусмерти»! – «Ещё бы». —

Скажет взгляд, – «А как тут быть»?

«Этого я не знаю сам»… —

И о погоде помолчим,

Как помолчали про запой мы.

Хрипит овчарка. – «Чаю, сын»? —

Раскусим карамель с тобой мы,

Пока ещё вдвоём,

Так – каждый – не вполне один.

Коробок II

Отечество нам Царс – три слога – ло…

Сонет-Сура

Когда придёт к нам кара легкокрылая,

Перстами щедро участь раздавая,

Как мне увидеть смерть воочью, милая,

Кто ангелов мне возвестит, родная?

Так моль сквозняк смахнул свежайшей силою,

Как мир людской замечется, порхая.

…Ни гор не пощадит уборщица унылая,

Их, как отрезанные косы, выметая.

Рука с весами в меру тяжкой горечи

Воздаст своим любимцам милой вечностью.

Иное – сонмам лёгкой, страстной сволочи,

Рождённым бездной-матерью – возлечь им с ней!

Кто бездну эту возвестит мне, милая?

Гнев жаркого огня своей ревнивой силою.

Над строчкой Пушкина

О-те-чес-тво нам Цар-ское се-ло.

Поспоришь разве? Жаль, что… слишком звучно.

В парк многим и зайти не повезло,

Другим же зябко, и… здесь очень скучно,

Невежда задушил, экскурсовод

Несчастный слух мой. Грязь. Не до природ:

В гниющий пруд летят сплошные капли

Некрупной мороси. В немых садах

Листы, преснея сыростью, набрякли,

……………………………………….

Картавит ложь ворона в проводах.

А всё же здесь – отчизна мне. Пройду

С Мариной под руку назад-вперёд по парку.

Кто ж песен не поёт – ни холодно, ни жарко

Ему в Селе, где все сгорали на ходу.

Пьющему собрату

Знаешь: «Гордость, хоть плачь, – не в спирту же – топить…

Так что, – «полно Прыщом быть, с кашлем – горькую пить».

«Ты-то… сам-то… кто»? – хмыкнешь, – «что ж… стоик»?

«Я-то?.. Вряд ли… вот, только – на жалость давить – на Руси

Стоит разве»? – сердечного Бога спроси,

Как Бог скажет: «Хнычь пьяно»? – … Или же, – «не стоит»?!

Скажет: «Гордость, хоть плачь, – не в спирту же – топить…

Скажет, – «полно Прыщом быть, с кашлем – горькую пить».

Разве ж – горлом хрипя-в-перемать, доползать

Злой свиньёю, обрюзгшей, до ватерклозета? —

Разве – дохать истошно – забота поэта?

Или ж – с кофеем валокордины глотать…

Дурь, товарищ. Дурь – зряшно – за гонор держаться.

Хва! Брось, лучше! Плюнуть – тонка аль кишка? —

Пусть всем горе!.. Да стоит ли – столь упиваться

Мягкой, скользкой, да пьяною, – судьбой слизняка?

Что? Не гадко ль – всей печенью кашлять натужно

Плюс – молясь (через слёзы): «Спасительный спирт»… —

Может, спишь, так проснулся б – друг ситный, твой – стыд?

Шепчешь: «Боже, уже и не нужно»! —

Брось-ка, знаешь ли, брось-ка-брось пить.

Гордость, батенька, не утопить.

«Вот миг, когда порыв внезапен…»

Вот миг, когда порыв внезапен —

Сказать: «Продлись! Как хорошо»…

Zum Augenblicke dürft’ ich sagen:

Verweile doch, du bist so schön!

Псалом 22 Давида

1. Царь мой и – Отец – меняа

Пас, как я – стада в полях,

2. Породил мне в небе Бога,

плоть – на тучных берегах.

Припев:

Голос мой – чужестранец,

Земля эта мне так чужда.

Не скрывай тайн пресветлых от сына, святая Звезда!

3. Чтоб Святое славить Имя,

Сердце мне Ты воспитал.

4. Рви, мол, тропами моими,

Сын мой, Клевер до-сы-та́.

5. Мне ль робеть, Отец? – Иду я

В кровь и в смерть – среди теней,

6. Чую нечисть!.. в ус не дую: Царь с душой един – моей.

7. Стол для трапезы накрыл мне

Ты у вражеских шатров.

Маслом кудри умастил мне,

Дал мне – братину пиров:

Припев:

Пьян напьюсь высокой силы —

Тут, Отец, не до могилы.

8. С сыном добр, к ягнёнку – нежен,

Следуешь, мой Гром, за мной.

Будет долгий век утешен,

Добрый сын, ягнёнок твой!

Как забыть, что время длится

Как навеки в Храм – вселиться?

Припев:

«Вчера стоял у алтаря…»

Вчера стоял у алтаря,

Был голос вот таков:

– Я, Ладогин, не смертных, я

Сужу – временщиков.

Сверкает яблоком земля

Сквозь глубину веков.

Я, Слава, не людишек, я

Сужу временщиков.

Сын, люди что? Вода ручья:

Плеснул, и был таков

Их век… и как… судить их? Я

Судья временщиков.

У тех – сердца и дух репья,

Всю ж сорную траву

Из гряд пропалываю я,

И всё спалю, что рву.

Псалом 41

1. Как жаден рот оленя до воды —

До родниковой – мне напиток нужен – Ты.

2. Желание души – предстать перед Тобой,

Дух крепкий, Гром живой. Бог! Царь! – хочу домой!

Припев:

Вот тогда дам ответ я любому, кто посмел клеветать на меня,

Потому что верую в Слово, что оно – вся опора моя.

Верю! Не отнимай же способности языка

Твоё слово сказать,

Потому что не вижу доблести выше, чем на суде мне

Предстать.

3. Слезой солёной жажды не уймёт олень:

«Что ж Бог твой? оплошал?» – Вопят, кому не лень.

4. Себе шепчу и сам я – жалобно теперь,

Что скрыт от взора путь в селения чудес,

Где Ты, Отец…. И что не смог сыскать я дверь,

Где песен звучных ликованье – до небес.

Припев:

5. Да как ты смеешь горевать, душа моя?

На Небо уповай, и слёз не лей, не смей!

6. Ты слушай, как молюсь я, с Небом говоря

И о лице своём, и о душе своей.

Припев:

7. Как – ртом оленя, не касаясь до ручья,

Душа, ты сохнешь!..

Пойте, память, кровь моя!

От Йиордана до Йермониима

И Малых гор одно Грохочет имя.

8. Слуга Твой водопад, гудя, гремя с высот,

Друг бездны бездну по соседству он зовёт,

Рокочут надо мной валы, их свист, и пена…

9. Царь! спас Ты днём меня от ужаса их плена,

Припев:

Бог! В ночь – Тебе псалом я складываю в дар,

Ты – жизнь моя.

10. Ты Спас… но для чего тогда

Забыт я, плачу я, растоптанный врагом?

11. Насквозь я заболел… Они ж вопят кругом:

«Что ж твой Отец, ха-ха»… Как сердцу срам снести?

12. Не смеешь ты, душа, скорбеть! Ликуй! Лети!

Смущенье позабудь, о небе только пой:

Спаси лицо, мой Боже!.. душу, Боже мой!

Припев:

Званский вепрь

Под выступ Дымненский пришли в 42-м —

В окрестности деревни Званки,

Где крепко сел фашист на берегу крутом:

Рискни ж ты, двинь по склону танки…

Слюной заклеил козью ногу из махры

Сержант Сан Маркыч Сухоруков.

В берёзках светлые Денискины вихры

Увидел, хмыкнул. Море слухов

Он слышал про юнца: де ссохлась по нему

Дочь сторожа кладбищенского Ксения,

И Танька, медсестра, хотела про лямур

Дать отроку урок на сене,

Да из сарая шкет умчался, как стрела —

Смешно. Сан Маркыч сплюнул громко.

Мальчишка вынырнул как раз из-за ствола —

Орлом… без складки – гимнастёрка!

Робеет: «Разрешите мне, товарщсержант…

Пойти, что ль, подстрелить дичины,

Тут где-то кабаны, во взводе говорят».

– Так – кабаны там?.. не дивчины?

Идите, рядовой. – И вмиг боец исчез.

Сержант пробормотал: «Мальчишка…

Эх, каб я до войны на Людку чаще лез,

Так был бы сын, а вышло вишь как».

В обед сварили щец. Вдруг Танька, медсестра,

Бежит из лесу, спотыкаясь:

«Убили Деньку»! – «Кто?» – «Кабан» – «С ума сошла»? —

– «Крест истинный: задрал мерзавец,

Страх! Пол-лица сгрыз вепрь»… Защёлкнувши ремень,

И вскинув на плечо оружье,

Сан Маркыч двинул в лес в пилотке набекрень,

Сказав бойцам: «Всё сам. Не нужно».

И схоронил сержант бойца у двух берёз,

И полукругом здесь же прямо,

Лопатой, не спеша, без мата и без слёз

На зверя вырыл за ночь яму,

И на второй уж день поймался в яму вепрь,

Пришедший закусить солдатом.

«Привет», – сказал сержант в пилотке набекрень,

Пощёлкивая автоматом,

И вдруг задумался Сан Маркыч. Сев на пень —

Лицо в ладони, молчаливый…

И страшно застонал, да так, что в темноте

Всю вздыбил вепрь на холке гриву.

И тихо вепрю вдруг Сан Маркыч: «Что творишь?

Ты ж, свинтус, что творишь, засранка…

Как матери бойца писать, не объяснишь? —

Смерть – не под гусеницей танка,

Смерть под свиньёй, свинья! Не хрюкай. Цыц.

Не мог удрать. Убил ребёнка.

Мы ж земляки с тобой. Кругом нас душит фриц.

А ты… ты жрёшь своих, свиная ты тушёнка.

Я, кстати, гру́зинский, на фабрике трубил,

И делал спички (между строчек),

А помнишь, как голы Копчёный Колька бил:

В девятку, в крестик, в уголочек.

Ты знаешь Гру́зино? Тут восемнадцать вёрст,

Считай, со Званкой вовсе рядом,

Кого ж ты, гадкий хряк, спровадил на погост?

Грызть надо рожи – фрицам, гадам.

Меня сюда возил учитель сельский аж,

Рассказывал: здесь жил Державин,

Татарский, вроде сын, а дух имел он наш!

А ты, что, свинтус, за татарин?

Не зыркай на меня из ямы, порося!

Не зыркай на меня из ямы!

Здесь жил Державин! Сам тут, сам ты родился!

Что напишу в письме для мамы?!

Я выучил стихи: «…засохнет бор, и сад,

Не воспомянется нигде и имя Званки;

Но сов, сычей из дупл огнезеленый взгляд,

И разве дым сверкнет с землянки».

Державин сочинил, и вот пришёл фашист

На новгородчину, на Русь родную.

Ах ты, кабан, увидь картину, оглянись,

Башку повороти свиную!

Пошёл отсюда вон! И чтоб ты мне – воздал

Вдесятеро за кровь Дениса,

Долг за тобою, вепрь» (мой вепрь тут будто внял,

И присмирел, и подчинился),

И, вызволен, Сан Маркыч в ночь подался, вплавь

За Волхов, в Званку, где Державин:

Всё путалось в глазах: фронт, детство, сны и явь,

Взял фрица в плен и… обезглавил.

Там замер мой сержант, где почву вымыл дождь,

И вдруг нагнулся деловито,

И поднял из песка старинный чей-то нож

Так бережно, как меч Давида.

И всё. Потом пошли под Дымненским бои,

Средь ста смертей одна забылась,

Лишь медсестра цветы в Денисовой крови

Хранила в книге, не ленилась,

Да фрицы опасались, что в лесах

Есть кто-то (русский, вероятно),

Кто резал их, и рвал при том на клочья, как

Зверь. Было так десятикратно.

…В том ноябре, когда косил нас пулемёт

При переправе через реку,

Когда, устав толпу возить, Харон орёт:

«Где снисхожденье к человеку?!»

Тот пулемётчик, фриц, что видел пред собой

Куски разорванного мяса,

Гашетку бросил вдруг. Фриц? Сволочь? Что с тобой?

Откуда страшная гримаса?

Солдат сошёл с ума, почудилось ему,

Что мчится вместе с мертвецами

Вепрь Званский мой… вся шерсть в пороховом дыму,

С окровавленными клыками.

Гитара

Техника – знаю, подстава,

Кажется, будто полёт…

Главное – в общем, – гитара.

Пусть гитариста найдёт.

Слушатель тоже, найдётся.

Лес, поле, клевер и солнце,

Девушка, чтобы вздохнуть,

Сны, явь и жизненный путь,

Будет всё это – любое,

Небо какое-то там,

А иногда голубое

Сыщется к звонким струнам,

Сыщется к тёмному грифу,

Голос, ты пой облакам,

Что и они до-ре-ми-фа…

К вечным, скрипучим колкам.

Алёшина любовь

Чеку сорвав с лимонки, еле слышно

Шагнула тень: кто? Партизан Попов…

Тень горько плачет. Ночь, какие Пришвин

Любил, и Марк Шагал. Бревно домов

Серебряно. Осины голубые,

Качая в люльках ангелов – застыли.

Тень видит свет и слышит – граммофон:

В усадьбе… гитлеровцы… загудели,

До святла (утра). Псінай мовай (языком)

Пра што вось брэшуць немцы. Еле-еле

Тень не бежит туда… как ни хотел

Я, автор: «немец бдит и в темноте, —

Тень всхлипнула, – «не стоит на авось…

Что, Слав?.. Туда пойти? Цьфу —… кінь, Слав… (брось)», —

И мой Алёша – скользь-да-втихаря —

К тому вон срубу, где он сам наличник:

«Когда-то», – всхлипывает, – «резал… зря!

Там Варька, тварь, скрути её родимчик,

З вялікім гузам … (с шишкой) крутит страсть

Лимонка поскорей бы взорвалась».

Окно родимое с неярким светом,

Алёшке показалось, хату эту

Любил он крепче жизни на земле —

Там – Варин смех… там тени – на стекле

Рекс вынюхал, не забрехал, узнал.

Тень потрепала кобеля по шкуре,

И… звон, визг Вари, взрыв… как добивал,

Потом не вспомнит. По ночной фигуре,

Несущейся впотьмах, пошла пальба:

«Што ж, лёс пажыць» – (сиречь – «пожить судьба»), —

Алёша выдохнул в лесу. Светало.

Стал. Подавил желание упасть

На землю. Рядом белка цокотала.

«Дзе ж тот запал»? – шепнул он (Где ж та страсть?)

Алёшка незабудочков склонился

Нарвать. Веснушками – в букет влепился.

Зязюлюшка кувала. Дзяцел бил.

«Не можа быць… я ж Варю разлюбил.

Я… не на весь свой, Славка, век влюбился»…

Коробок III

Розы, солнце, день чудесный, паровоз пустил барашки

«Мечтал я, Слава Ладогин, дитя…»

Мечтал я, Слава Ладогин, дитя,

Стать плотником, по всей земли скитанцем,

Сруб клал бы – «в лапу», «в обло», – без гвоздя,

Гвоздём – сверлил шар в шаре, в тон китайцам,

В хвост – расписным пичужечкам – свистя,

Дарил свистки, пичуг вручал – все шансы

На детский смех, она ж… с ней… никогда!.. хотя

В посёлке за рекою сё-дня танцы…

Мечты-мечты, ау? Увы-увы,

…Ах, лишь отделывал столовку – рейкой

Я, в лиственницу гвозди загоняя,

Кусачки шляпку щёлк: «Гвоздя-меня», – я

Смеюсь, – «обкусят: чтоб не ржавел – с головы».

Гром… Бах – и в дерево скользнёшь – уклейкой.

Послесловие

Паровоз пустил барашки…

И. Уткин

Возвращённый во края,

Славка, пьяный певчей медью, —

Жив-я-жив… не верю я

В расставанье с хищной смертью!

Марш “Прощание славянки”

Отпевал мой век в саду

Паровозные баранки…

……………………………………………

…Дул Уткин-духовик в дуду.

По вагончикам – пехота,

Не читавшая стихи.

Вскорости в шеренгах рота,

Топоча, сомкнёт штыки.

Тамбура набились плотно.

Поезд свистнувши, пошёл.

От махры смотреть щекотно.

Кто не падаль, тот – орёл.

Бабка щёку утирает

Платом цвета кирпича:

«Всяко, Славушка, бывает —

Пуля любит сгоряча…»

Пуля – дура! Баба – дура!

А кто прав? – прав командир:

Прокуроченная шкура,

Но – с иголочки мундир.

Принимая эти вещи,

В барабан бьёт бородач.

Кожа гулкая трепещет,

Повторяет: «Плачь не плачь…»

И Ося Уткин незабвенный

Пьёт сверканье из трубы.

И считает взгляд военный

Телеграфные столбы.

…Жив-то жив, да не верю я

В расставанье с хищной смертью.

Просека и просинь

Зеркальна меж берёз ты, осень:

Здесь просека, над лесом – просинь.

Не скажешь ли, где сам я есть,

На синем небе, или здесь?

Карадаг

Розы,

солнце,

день чудесный,

Райский день в Крыму

Высоко над синей бездной

В Водяном дыму.

Слух мой угости – свирелью,

Соловей в садах,

Покажись мне акварелью,

Спящий Карадаг,

Спит картинка, спит причуда

Горних и зыбей.

Не докатится досюда

Эхо зимних дней:

Розы, солнце, день чудесный,

Пушкин! Мы – в Крыму…

Высоко над синей бездной

В Водяном дыму.

Пастух

(песня)

Спит за окнами ночью людское добро и зло,

Млечный путь коромыслом лежит у горы на плечах.

Плещет голос дождя, как рыбачье в реке весло,

Серебро выплавляет рассвет во семи печах.

Пастухам ли дневать, сожалея о вечерах?

Пастухам ли вечерять, печалясь о прежних днях?

Скоро утро. Спешат позаботиться о конях,

На хребты, чтоб не жгло седлом, положить чепрак.

Уж пора сквозь деревню погнать сонный скот в луга,

Чтобы в пении стада ночной небосвод прозрел.

От мычанья туман ползёт глубоко в лога,

Подставляет подпасок веснушки лучу, пострел.

Пастухам ли дневать, сожалея о вечерах?

Пастухам ли вечерять, печалясь о прежних днях?

Скоро утро. Спешат позаботится о конях,

На хребты, чтоб не жгло седлом, положить чепрак.

Сон на Волге

То мне снилось: краснеет рябина,

Кормилица снегирей.

То приснилась, иссечена поркой, рабыня

Мне, в шрамах, невольница южных морей.

Мне приснилась приволжская вьюга,

Трюмы влажные корабля.

То снилось мне, воешь, как волк, как белуга,

Ты, пустая, покрытая настом земля.

И коснулся пронзительный холод

Проснувшегося лица.

И почудилось мне, что, как якорь, наколот

Крест Южный на сильном предплечье Творца.

Ох, всё чудилось мне, что молюсь я, что каюсь,

Что исповедь нежная – удалась,

Но грёза, как хлопнувший парус,

Куда-то спешила от глаз.

Спи ты, Волга – под толщей, под коркой,

Под серой фольгою льда.

Там снегирные флейты, вороньи стада…

Там рябина кипит снегирями – над Волгой,

Древней флейте подобно.

Михайлов, Петров, Харламов

Не так ли и ты, Русь,

Что бойкая необгонимая

(хоккейная) тройка, несешься?

Дымом дымится (лёд)

Под тобою (хоккейная тройка)

(к пьедесталу почёта) дорога,

Гремят (коньки, сожжены) мосты,

Всё отстает и (мы

Чемпионы (бит швед, и канада)

Остается (ура!) позади.

Остановился пораженный

Божьим чудом (американец)

Созерцатель(обозреватель)

Не молния ли (петровский

Знаменитый бросок, что это,

Шайба) сброшенная (прямо) с неба?

Что значит это

Наводящее ужас движение?

И что за неведомая сила

Заключена в сих неведомых светом

(Михайлов, Петров, Харламов),

Трёх ужасных (советских) конях?

Эх, (коньки), кони, кони,

Что за (ледовые)кони!

Вихри ли сидят в ваших гривах?

Чуткое ли ухо горит

Во всякой вашей жилке?

Заслышали с вышины

(гимн Союза, иль пение певчих,

что в нем скрыто, как девочка в хоре,

узнаёте) знакомую песню,

(под доспехами) дружно и разом

Напрягли (свои) медные груди

И, почти не тронув (коньками

Льда хоккейного, скользкой) земли,

Превратились в (продление клюшек)

Одни вытянутые линии,

Летящие по воздуху, и

Мчится, вся вдохновенная богом!..

(как легенда, хоккейная тройка)

Русь, куда ж несешься ты,

Дай ответ? Не дает ответа.

Чудным звоном (коньков об лёд)

Заливается колокольчик;

Гремит и становится ветром

Разорванный в куски воздух;

Летит мимо всё, что ни есть на земли,

И косясь постораниваются

И дают ей дорогу другие

Народы и государства.

Имя её, этой птицы хоккея

Михайлов, Петров, Харламов.

Говорит и показывает

Москва в телевизоре «Темп».

У микрофона Озеров.

…Вначале, я верую, слово.

Представь: до всего… до бабла!

Я зрел, как с иконы Рублёва

Хоккейная тройка пришла

В ледовом малиновом звоне.

Три клюшки – три тонких жезла

На средневековой иконе,

И вера в нас не умерла.

Что хочется, с Церковью делай

Но «Темп» черно-белый не врёт,

Как вера твоя в чёрно-белый

Крепка телевизорный лёд.

Потомок владетельных хамов,

Был я в телеикону влюблён —

Михайлов, Петров, Харламов,

Коньков тех – малиновый звон.

Широкая грудь с «эСэСэРом»,

Как молнии росчерк, бросок.

Над замершим в страхе партером

Священный летит сквознячок.

Как камня свист шайбы, о, кара

Давидова! Крах вратаря!

О, волшебная сила удара!

О, восторги, что вера не зря!

Даже тени не знал я сомненья

В чистой правде хоккейных побед,

Таково моё было крещенье,

А иного, считалось, что нет.

Голоса про высокое благо

Часто лгут (что пятнает Христа).

Маргарита – с метлой, а в «Живаго»

Много прозы. Вся полупуста.

Не спеши дать оценок спесивых,

Почитатель рояльных вершин

Вспомни, Быков, чудесный отрывок,

В русской прозе такой лишь один:

Лёд дрожит, да вскрикнул в испуге

Остановившийся (чешский защитник)

И вон она понеслась, понеслась, понеслась!

(Наша тройка: Михайлов, Петров, Харламов),

И вон уже видно вдали,

Как что-то пылит и сверлит воздух,

(Это шайба, смотрите повтор)!

Не так ли и ты, Русь,

Что бойкая необгонимая

(хоккейная) тройка, несешься?

После вышла «Рублёв» кинолента,

И хоккейный развеялся сон,

Очевиднее нет документа,

Что летал тенью Троицы он.

…И хоккей наш, и Тройку из Гоголя,

И наш коврик а ля Васнецов

Взяли мы грабежом не у Бога ли?

Всё Твоё. Пощади наглецов.

Руки

Меня не брали в команду, почти – не брали…

И младше был я, и хуже умел – с мячом,

Когда им хватало людей, без меня играли.

Я был – «на пожарный случай», – «Я исключён,

Я лишний на поле», – страдание мне твердило,

И «тише, Танечка», – дразнил себя я, – «не вой», —

Пиная мяч, пока солнце не заходило,

Настропалялся ловить его головой,

И вот однажды я выскочил из защиты

На правый фланг, и повёл, повёл мяч, пошёл…

И пас был на левый край… И летит, обшитый

Верёвками, мяч, тут-то я – головой, и… гол,

В девятку сладко попасть. Мяч попал в девятку.

Признанье смущало. Все хлопали по плечам:

«Как Славка наш вмазал!» – а Славке почти не сладко.

А Славка гулял, только где вот, не вспомню сам.

Уж не по душе мне играть ни в единой сборной,

И новый придумал футбол я в сердце моём:

Выходит один на поле с душой упорной,

И все двадцать двое играют с одним игроком,

Где чисто играют, а где «подкуют», попинают,

Где в спину двумя руками толкнут на бегу,

Где слово обидное скажут. Игрок же играет.

Я сам тот игрок. И ни жалобы, ни гугу.

Понятно, что в этом поле одни лишь ворота,

И ясно, что сложно забить в них победный свой гол,

Но если забьёшь, «победил Слава Ладогин». Вот как.

«Зачем же?» – спросил я себя и ответ нашёл:

В том матче, где гол я забил головой в девятку,

Я руки увидел – из воздуха – взявшие мяч,

И внесшие в угол, и дивно мне стало, и сладко

От их красоты, и огонь в моём сердце горяч.

Я не знаю, что нужно, чтоб я их увидел снова,

Но думаю, нужен почти невозможный гол,

И если я прав хоть на ноготь, то, честное слово,

Нет лучшей игры, чем Ладогинский футбол.

Пропасть

1.

Вот, ты, моя радость, не любишь моих

Народных баллад за корявости…

С другой стороны – ну куда мне без них —

В серебряный век и кудрявости?

Живей меня – в кузню хороших манер,

Да перековать мои слабости,

И выйдет оттуда – такой кавалер! —

Что горло заноет от сладости.

Даёшь перековку, ни шагу назад!

Жаргонами больше не «ботаю»!

Долой этих уличный слов зоосад,

Смотрителем где – я работаю.

Гиен и волков, ядовитых змеюг

На зебр поменяем

с жирафами.

Жаргонные фразы, вам скоро каюк!

Мужланы, хотите ль быть

графами?

2.

Я сам по себе никуда не гожусь,

Вся песнь! Весь язык мой, всё начерно!

Скорей же к тебе! – в тачк………… в авто я сажусь,

Которое взял я на Нансена,

А там, в этой тачке… тьфу, в этом авто

Шансонская радиостанция,

Унылый пошляк завывает про то,

Что «в жизни, бродяга, скитался я», —

Что «Пропасти, братцы, я встал на краю», —

Что, – «Рвётся душа, в пропасть падая», —

Что, – «РРР… столько лет отдыхал я в раю», —

Рычит магнитола хрипатая.

И я, чтоб не слышать, стал сам говорить,

Слова выбирая не «зверские»,

А так, понежней: «Надо переварить», —

Сказал я, – «Причины бы – веские,

Зачем «Я у пропасти встал на краю»

Сует обязательным образом

Вся русская улица в песню свою,

С надрывным при том ещё голосом?

Возможно, у всех нас характер такой», —

Сказал я водителю, – «Кажется

В России всем – пропасть, мол, передо мной,

Бултых… и кровавая кашица»…

3.

«Возможно, вы правы», – водитель вздохнул

Остатком вчерашнего Бахуса, —

«Бывают такие дела… ну и ну…

Но в пропасть нельзя вдруг – шарахнуться.

Мне всякое видеть случалось: в делах

Ограбят, побьют… сами знаете…

Забрали машину – пусть не Кадиллак,

Однако – модель… и куда идти?

…Нет, надо терпеть, одолеешь беду,

И жизнь рассосётся коварная.

Да вот я, хотите? – пример приведу,

Как смерть наступает бездарная?

4.

Мой друг, одноклассник, сказал мне в году…

(Лет десять назад, или менее):

«Всё. Жизнь холостую имел я ввиду,

Один не хочу – как растение!

«Женюсь»! – «А на ком»? – Называет одну.

Ту женщину знаю, и тесно я.

– «С ума», – говорю, – «ты сошёл, маханул,

Штамп негде поставить. Известная», —

– «Молчи», – говорит, – «Здесь любовь у меня,

Не путай меня, я распутался».

– «Тогда сам решай», – говорю ему я…

Женился. А эта распутница

Беременная, представляешь, пила

Коктейли из банок поганые,

Курила одну за одной… Ну, дела…

Представляете: роды-то пьяные!

5.

…Рождается девочка. Мать только пьёт,

Муж деньги приносит, в работе весь.

Представьте, ребёнку пошёл третий год,

И вышло, опростоволосились —

Ребёнок глухой от рожденья у них,

А мать и не знает, гулящая.

Представьте, в каком настроенье мужик,

«Любовь ведь», – твердил, – «настоящая»…

Забрал он дочурку, – «Живи», – говорит, —

«В квартире моей, да развод мне дай».

«Знай, я отравилась», – она звонит,

Вот рыбка ж какая… даёт!.. минтай.

6.

И нет бы сказать ей: «Бросаю пить»,

И нет бы сказать: «Дорогой, прости»,

Пришлось этой маме в могилке сгнить,

На пьянку таблетки – и не спасти…

Хотела пугнуть, а не вышло пугнуть,

Рвало, а отраву не вырвало.

Вот вы мне скажите, ну разве не жуть,

Ну разве не дура, чувырла-то?..

7.

Вожу теперь девочку я в интернат,

Чтоб как-то помочь однокласснику.

Да, пропасть, вы правы, на первый-то взгляд,

Жизнь – пропасть, и тут не до праздника!

А надо же – как вы считаете? – жить!

И завтра встречать, может, хмурое,

Не прыгать по пропастям, зря не блажить,

Не быть, извините, но дурою…

А как эту пропасть порой миновать,

Не знаешь, стоишь, и шатаешься…

Других что́ учить? Самому не понять,

Хоть честно страдаешь, пытаешься.

8.

Вот, взять для примера (я лично свою)

Как есть, расскажу пропасть тёмную:

Я пью, очень редко. Но если уж пью,

То метко. Уж начал, так ё моё…

Однажды я выпил… не знаю сам, как

Добрался домой после этого.

Проснулся. С похмелья пылает чердак.

Мутит не шутя. Сигарету бы.

Влез в сумку к жене (она в смене была,

Такая работа – посменная)

Чужая сим-карта в ладонь мне легла.

Будь трезв, говорю откровенно я,

Я б эту сим-карту, уверен, забыл,

Но тут в мою пьяную маковку

Втемяшилось. Вставил. Себе позвонил.

И разоблачил свою лакомку.

9.

Звоню генералу из органов: «Слышь,

Пробей, кто хозяин мобильника.

По гроб должен буду. Пробил он. Тот шиш

Работал с ней вместе. Как миленько!

У всех нас, кто в бизнесе, есть на крайняк

Любая печать, сами знаете,

На всякий на случай… И я не дурак.

Что нужно? Нотариус. На тебе!

10.

Всё нотариально – доверенность есть —

«Друг болен, нужна распечатка мне

Звонков» – распечатку дают в МТС

…Звонки в тот же номер десятками.

Всё ясно мне стало. От злости дрожу:

Жена, не посмей отпираться ты»!

«Зачем», – говорит, – «я к нему ухожу»…

Вот, знаете, рада стараться-то!

Как всякий мужик, я беру пистолет,

Который у всех нас в загашнике,

Звоню её хахалю, мол-де, привет.

Примчал. Он сидит на багажнике,

И пьёт из бутылки коньяк – из горла.

«Убью» – я сказал, – «И беседа пошла».

11.

Жена оказалась ему не нужна

Иначе, как для развлечения.

Осталась со мной… но не спим ни хрена

Два года, и нет излечения.

А как излечиться? Не скажете вы,

Как в пропасть не рухнуть проклятую?

Два года. Два года. И чтобы не выть,

Бомблю по ночам, зарабатываю.

«У пропасти», – в песне поётся, – «стою»,

И чтоб не упасть в неё, водку не пью.

12.

Прощаемся, вышел, и про́пасть в тот миг —

Открылась мне в пламенной явности…

Вот, ты, моя радость, не любишь моих

Народных баллад за корявости…

Коробок IV

Я только выпалил в упор

Татьяна-солдатка

В леденистый впилась глазок

Солдатка моя – из трамвая, —

Взгляд собаки. Чертя вензелёк,

Бледный палец во рту согревая,

Видит мужа: наружу видны

Крест и – тельник его полосатый:

Как пришёл муж с поганой войны,

Так и пьёт, изувечен гранатой,

Водкой… злое, седое дитя,

С невидящим взором Эдипа —

По насту елозит культя:

«Охти, Батюшки, не было б гриппа…

Хоть пальто б застегнул, идиот», —

Молча Таня глазами стенает;

И проталок на стёклышке – тот,

Бывший в первом стихе, застывает.

Как контрактник сошёл с ума

(Песня Высоцкого)

Я батьку нет, не воровал

У сына, честный мент – не вор!

Его я нет, не убивал,

Я только выпалил в упор,

Поскольку он, поскольку он

Мне помешал бежать вперёд,

Курок я дёр-ргаю, патрон

Боёк под зад, по гильзе, бьёт,

И руку дёр-ргает мою

Нагретый ствол, а тот, а тот,

Кого я даже и не бью,

Разинул рот, разинул рот.

Вот, завершился мой контракт,

Вот, поправляюсь дома я,

Смотрю, в домашних зеркалах

Моих там личность не моя,

В стекле передо мною тот,

Открывший рот, открывший рот.

Он говорит: «Ты знаешь, брат,

Я понимаю твой мотив —

Квартплата, пища, детский сад,

Всё это твой больной нарыв,

Вот пуля в голубом дыму

Вошла мне в сердце почему».

Он говорит: «Ты веришь, брат,

Я сам такой, я сам такой,

Мой сын ходил бы в детский сад,

Он вечером бы – был со мной,

Но жаль, что вышло всё не так,

Не вынес детский сад двоих,

Вот потому я в зеркалах,

Я в зеркалах теперь твоих».

Ответил я: «Понятно, брат,

Что ж, на войне как на войне»…

А он глядит, и этот взгляд

Пробил, как пуля, сердце мне.

И мой открылся в крике рот,

И сам я стал теперь как тот…

Меня он нет, не убивал,

Он просто выпалил в упор.

Он разве детство воровал

У сына?.. Честный мент не вор.

Шея

Смотрю в глаза твои. Глупец ты, брат,

«Хрен», – о жене сказавший, – «с нею»…

Муж – голова, так что ж. Её – когда казнят,

Я говорю – перерубают шею.

Коза Манефа

Двое прохожих:

1-й.

Ба! Прошёл инженер Мартемьянов, ягнёнок в истерике.

Сын убийцей ославлен!

2-й.

– Вы тут не открыли Америки.

Уголовное дело на Ваню, сынка, завели:

Сжег из ревности женщину сын.

1-й.

Что ж, улики нашли?

2-й.

Нет, улик не нашли.

1-й.

Что ж?

2-й.

Как, что? Донимают давлением.

1-й.

Как тут не посмотреть на отца – ну, скажи с сожалением!

Вздыхает. Идёт Мартемьянов в штатском, потом Полковник.

Полковник

Инженер Мартемьянов!

Мартемьянов

Полковник? Я… нет, не припомню.

Полковник

Ежли даже и так, инженер, попрошу, инженер, честь отдать.

По уставу положено. Просверлите, как в той иконе,

Взглядом дырку во мне.

Мартемьянов, прикладывая руку к кепке:

Всё ж, не видел я вас никогда.

Полковник

Вы не знаете, кто я, вы впредь никогда не

узнаете.

Мартемьянов

Да. Так точно.

Зачем же я вам?

Полковник.

Ну а сами то как, господин инженер, вы считаете?

Мартемьянов

Я не знаю.

Не знаю сам.

Полковник

Не виляйте. Всё знаете.

Мартемьянов

Я? Ни на столько понятия (показывает).

Наконец… что ж стряслось?

Полковник

Тьфу! Какая ж вы все, инженер, бестолковая братия.

Вас бы сечь… да от глупости вашей вся выдохлась злость.

Мартемьянов

Я вас не понимаю.

Полковник

Да вы ж не хотите.

Мартемьянов

Пытаюсь.

Полковник

Мы стоим тут и щуримся, хитрые, как бы китаец,

А сынок ваш, дебил,

Человека взял, и убил…

Мартемьянов

Что? Как?

Полковник

Сядь да покак! Двух на даче убил.

Сжёг из ревности.

Я вас спрашиваю, у мальца – где моральные ценности?

У мальца – где понятие, где воспитанье? Молчать!

Где у парня оно?

Мартемьянов

Я…

Полковник

Молчать, пока зубы торчать!

…Так-то вот, инженер, ничего-то вы мне не ответили.

Мартемьянов

Я…

Полковник

Молчать, воспитатель убийц! Зря даны были дети вам.

Мартемьянов

Ничего не доказано.

Полковник

Верно. Дом вспыхнул, и всё тут.

Пусть твой сын на себя донесёт.

Мартемьянов

На себя донесё-от?

Полковник

Вот и всё моё дело к тебе, инженер Мартемьянов.

Уходит. Мгновенно Мартемьянов оказывается в своей кухне.

Мартемьянов

Жизнь прошла. Видел многое. Но… поищи, брат, баранов!

Где улики, улики же правду одни говорят?

Нет, любезный полковник, не выйдет такой твой расклад.

На-кось, выкуси, Ванечка не виноват.

Проходит три дня. Мартемьянов опять в кухне.

Мартемьянов

На-кось выкуси, накося выкуси, выкуси накося!

Ишь ты, выдумал пакости, вишь, тебе нравятся пакости…

Сын… на даче… поджёг пьяниц двух!

Ну а кто их спалил? Хоть – злой дух!

Я встречался не раз – с чудесами,

Даже было, что жгли себя сами.

Ты вот, только, при чём тут, сынок?

Генерал, входя:

Я намучился жать на звонок.

Мартемьянов

Не фурычит он… вы? Как открыли?..

Генерал… но полковник – не вы ли?

Генерал

Я, сынок. Забываешь ты дверь

Запирать. Я повышен теперь.

Мартемьянов

Поздравляю.

Встаёт.

Генерал

Спасибо, но дело —

Дело прежде

всего.

Мартемьянов

Надоело!

Генерал

Бросьте ёрничать! Муж ведь с женой

Умерщвлён.

Мартемьянов

Ну и кто тут виной?

Падает в кресло.

Генерал

Перестаньте шутить ваши шутки!

Дам, пожалуй, я вам день… нет, сутки.

Мартемьянов

Да на что вы даёте мне срок?

Генерал

Через сутки чтоб был голубок!

Наутро.

Мартемьянов

Ни секунды не спал я.

Сын

Звонит телефон.

Мартемьянов

Что? Звонит?

Голос.

Инженер, с вами маршал, неведомый вам, говорит.

Мартемьянов

Вы?.. Вчера генералом являлись ко мне, что вы мелете!

Голос.

Я повышен. А вы, запасник, мне дерзить как вы смеете!

Мартемьянов

Виноват.

Голос

Живо Ваню в охапку и рысью к ментам.

Мартемьянов

Есть. Р-шите идти?

Голос.

Да, ступай! И смотри… Вот я вам!

Мартемьянов

Собирайся, сынок, мы уходим с тобой по приказу.

Как придём, так узнаешь, куда, чтоб не всё, друг мой, сразу.

Уходят.

У дверей кабинета ожидают Мартемьяновы, вбегает бабка.

Бабка.

Ой, коза! Ой, Манефа-коза, подожгла, дура, дачников,

Да сама и сгорела… глупа да бодлива была.

Мартемьянов

Что, какая коза?

Бабка.

Смерть в огне. Помнишь прессу про двух неудачников?

Их Манефа моя, то бишь дура-коза подожгла.

Зацепила проводку рогами и, милушка, вспыхнула,

Погорела, весь дом погорел.

Мартемьянов

Говорите, Манефа-коза их убила? Неслыханно!

Сыну:

Что смеёшься, пострел?

Входит в майорском кителе тот, что был полковником, генералом и маршалом.

Бабка

Вот, товарищ майор.

И улика – рог правый, обугленный.

Майор.

Подожди ж ты с уликами, дай же открыть кабинет.

(Возится с ключом)

Мартемьянову:

Да, разжалован я! Был фигурой, вот, сделали пугалом,

Но зато ваш сынок получил на свободу билет.

Что вы смотрите? Вон! Я сказал, вон отсюда, проклятые,

И смотрите, чтоб не попадались, не то вот я вас…

Бабке:

Проходите, гражданка…. Так что там Манефа, коза твоя?

Каб осталась жива, я бы ей надавал по рогам.

Скрывается с бабкой в кабинете, в руке обугленный козий рог.

Мартемьянов

Что ж, Ванюша, пойдём, видишь, как наша жизнь переменчива,

Хорошо, что сгорела коза, а иначе бы швах.

Кто же знал, дорогой, что так глупо умрет твоя женщина?

Что ты чувствуешь, Ваня?

Сын

Не выразить сердце в словах.

Стремительно убегает.

Мартемьянов

Он живой! Сын живой!

Удаляется, пританцовывая.

Выходит из кабинета бабка, крестясь, семенит прочь.

Дверь открыта. Кабинет пуст.

Двое прохожих:

1-й

Да, представьте, вот так-то недавно сынок Мартемьянова

Был спасён от решетки козою Манефой внепланово.

2-й

Чего не бывает!

Проходят мимо.

Коробок V

К платформам ледяным тоски составы подавало лето

Русский плут

(фрагмент)

Бессовестный, бессовестный,

Смешной и жуткий шут,

Скажите, кто он, собственно,

Новейший русский плут…

Вавилонская Давалка

(стихи о современности и о современной поэзии)

Соловей мой, соловей,

Голосистый соловей…

* * *

Кто скушен мне? В ком постоянства нет,

В ком дышит жизнь ни шатко, и ни валко,

Тот (дворник ли, политик он, поэт) —

По сути – вавилонская давалка.

Ни обречённый, тусклый свет звезды

Меня, боюсь, в давалке, не волнует.

Ни принцип, ни хвостом туды-сюды,

Ни против ветра, ни куда подует…

Каков – как человек?.. – о, не бездарен,

Всем (по метле, политике, стихам)

Даст фору, здесь – свой парень, тут, глянь – барин,

Умён? – почти… в ошибках не упрям,

Занудливый? – …всё ж будит интерес,

Жаль, леноват? – всё ж, вместе с тем – проворен,

Все: Чацкий, и Молчалин в нём – Печорин,

И Гамлет, есть А. С., и есть – Дантес…

Зевс, Посейдон есть, Аполлон плюс Пан,

Чуть пьян, и трезв, чуть жив, чуть не упал,

Слегка официальный, и… опальный

Чуть не добрёл до мысли шедевральной,

Чуть любит чуть друзей чуть-чуть своих,

Чуть не блюю, признаюсь, от таких:

Чуть холоден, чуть-чуть горяч, вестимо,

Чуть поглядел, и мимо, Данте, мимо…

Отец: «Кем хочешь», – дочке как-то раз

Сказал, – «ты стань, всё ж, знаешь – не давалкой».

Ни пошлое тщеславье, ни отказ,

От мелкого тщеславья жалкий,

Ни принцип, ни хвостом туды-сюды,

Ни против ветра, ни куда подует,

Ни обречённый, тусклый свет звезды

Меня, боюсь, в давалке, не волнует.

* * *

Соловей мой, соловей,

Голосистый соловей…

Визит аса

Сняв гермошлем, на крыльях озорной

Влетел Ас Пушкин, «как поэт к поэту»

В дом Ладогина. Вынул сигарету,

И воздух задымил передо мной.

Понятно же, я кашлял и дрожал.

Дым Пушкина по комнате клубился.

Он сыпал на пол соль, он ел с ножа,

Он цвёл геранью и в стаканы лился.

Я так себя вести, как он, хотел,

Я даже (вздор, но!) танцевать пытался.

Он бабочкой по комнате летел,

Он кошкой по гардинам забирался,

Мне кажется, что я ему грубил.

Табачный дым он скатывал в клубочек,

И всовывал мне в рот, он столько ровно был,

Пока хватило на шестнадцать строчек.

Бык, Лев, Мартышка и Ёсич Суслик

(Исповедь охранника)

Дело было в Москве. Ох, Москва, тебя звать – Вавилон,

Где занятного вдосталь. Здесь каждая исповедь – книжка,

Всю Москву не прочтёшь. Собутыльник мой нынешний – вон—

Здоровенен, а хныкает, как – вороватый мальчишка,

Что таскает варенье у мамки. Непросто ему:

Исповедаться пьяно в Калашном, в шашлычной, в дыму,

Говоря, он неполную стопку крутил, всё елозил руками.

Эту исповедь я записал, как умею, стихами.

Рассказ «Быка»

1.

«Славка, Суслика предали мы»!.. —

рюмзал бык, – «объяснить? —

В девяностых – все мы приподнялись на сосках-пустышках». —

Шумный вздох, – «да вот, хрен, подкузьмил нас «зелёный» кредит,

И доверчивость, знаете…

К слову, о сереньких мышках», —

Крякнул бык, – «Славка, я ведь о нас – в рот нам ты не пальцуй,

Фигу выкусим наискось! – Мышки», – он мыкнул, – «козлисты,

А без кошек – особенно», – по столу стукнул, – «хоть злись ты,

Хошь пляши на носу корабля или… собс-ном носу,

Капитан, улыбнитесь», – мой бык проревел, – «вами песенка спета.

Вы доверчивы к вашей команде? Что ж, море пожрёт

Ваш корабль», – (пьяный «чох»), – «ни привета в волнах, ни корвета,

Сага пишется золотом на этикетке от шпрот…

2.

Мы наваривались в связке – клейкой – с героем рассказа,

Спрос на соски пустышки пёр ахово, цвёл оборот.

Оголев, налипала – рублишками впятеро – касса.

Огорчила фортуна, зря все чаяли – в горку попрёт —

Пшик… иссяк к девяносто восьмому берёзовый сок.

Ты кромсай, ты вгрызись в бересту, не докусишься – в мае.

Славка Ладогин, помнишь ли, доллар в те дни всполз, высок —

Просто выстрел в висок, чушь, ламбада светил чумовая.

…Вот и предали мы – ртов лавина ж – по лавкам гудит! —

Это мало, что предали – мы распилили остатки.

И не отдал наш Ёсич кредита, и чисто в девятке,

Как сказала завскладом, умчал его нохча – бандит.

Говоря это, вдруг поднял, как у младенца больного

Бык глаза на меня… и – давай наливать водку снова.

Ну так, Суслик на днях отзвонился… прошло десять лет.

Всем – и Лёве, и мне, и Мартышке… зовёт на обед.

3.

И вздохнул неказистый гигант, как грудное дитя…

«Мы с Сусликом встретились с гаком лет десять спустя», —

Зашептал покаянно, – «на рынке одной из окраин,

Где, знаешь ли, с рыбой живой то ли чан, то ль бадья

Пластмассовая», – пьяный кашель, и всхлип… – «встал хозяин:

– Нам парочку карпов вот этих, красулей, – давай» —

Так Ёсич носатому весело кажет кавказцу —

Сегодня мы рыбу, апостолы! Не унывай,

У нас Благовещенье, мы протчую вкусность на Пасху…

«Хатите, два штучка пачищу за сорок рублей», —

Спросил нас носач. – «Да, почисть. Только раньше убей»…

Тут паузу сделал «апостол» и водки глотнул,

Потом продолжал на корявом своём воляпюке,

Простецком московском жаргоне трындеть, так заёрзав, что стул

Под ним заелозил по кафельной плитке, и звуки

Мешали мне слушать, но я не сказал ничего,

Я ждал чуть брезгливо, чем кончится притча его.

Охранник продолжает:

4.

«Ну… Ёсич поморщился: «Участь я вижу мою» —

Продолжил охранник, – «не чувствую больше, мол, боли —

Как с рыбы вначале, содрали в тот день чешую,

Как ей, после выдрали жабры, живот, мол, вспороли.

Карп думает, будто плывёт, хвост дрожит, плавники

Шевелятся… нет, ему плыть, как по водам вам топать!

Он будет изжарен вдали от пруда и реки,

Идёмте же, нам вчетвером предстоит его слопать».

И рыбу в пакет непрозрачный кавказец швырнул,

И вывесил Ёсич улыбку свою – шире скул.

5.

И велит Суслик в кухне Мартыну:

– Мартыш, подсоби, —

В муку соль вмешай, перед жаркой посыплешь ей карпа, —

Оно не сложней, чем пилить и мутить из деньги

Себе на чаёк – да чего ж это ты – без азарта?!

А ты – бык продолжил – (сказал Суслик благостно мне) —

Порежь, брат, хребет поперёк, попили кругляками, —

Товар не со зла попилил ты, и не по вине —

А просто что делать, твой шеф же в лесах, с бандюками!..

Ты же, Лёва,

поставь сковородку на сильный огонь —

И лей в неё масло, когда та «тефаль» раскалится,

Как ложь в мои уши ты лил…

Был один, стал другой

Из вас, хлопцы, каждый. Не бойтесь, я не Монтекристо,

Не мститель я, мальчики, всех созываю к столу,

Кормлю от души, хоть прошу не серчать – без размаху.

И прошлое видится мне как сквозь некую мглу

За этою гранью – он рек, расстегнувши рубаху…

Шрам яркий на рёбрах – лиловый с багровой каймой —

Невольно потрогав, наш Лев прошептал: «Бог ты мой»!

Тут – бывший хозяин сказал: «Карпа, парни, берите,

Вино вам, и хлеб – что же как не родные сидите?

Глаз вон – тем, кто старое всуе начнёт поминать,

Два глаза долой – кто посмел о былом забывать».

Боялся, что делать, я пьяной истерики после

Такого рассказа, но «бык» обошёлся без позы,

Лишь вскинул глаза на меня. Водки налил, хлебнул,

Качнул стул скрипящий и плешь очень низко нагнул.

Мне – страх – его слог неприятен, но повесть такую

Не вдруг позабудешь, вот, я её и – публикую.

Октябрь

Октябрь, и мох,

Октябрь, и лист засох.

Октябрь, и вздох,

И на дверях замок.

Сейчас ко мне

Навстречу порх! – глухарь,

Вьявь, как во сне,

В березовую хмарь.

Весо́м глухарь,

Свистит пером, поёт,

Так ты в декабрь

Впорхнёшь, пугливый год,

В снегах мы так

Расстанемся с тобой,

Как в березняк

Он скрылся молодой —

Поёт перо,

И в ямб мой просится,

И свист вдоль про-

секи проносится.

Октябрь, и мох,

Октябрь, и лист засох.

Октябрь, и вздох,

И на дверях замок.

Клубы небес,

В которые глядим

С тобой мы, лес,

Напомнили мне дым…

– Течёшь ты, дым,

Куда – над головой?

– В сухое ды-

ханье синих хвой,

И всех, мой свет,

Я всех влеку туда,

Где станет след

Оленя – рюмкой льда,

Где светом снег,

Где тенью снег прошит,

Где человек

Живой звездой дрожит,

Там так легко

Звезда пройдёт пешком:

Прошла звезда —

На белом ни следа.

…Октябрь, и мох,

Октябрь, и лист засох.

Октябрь, и вздох,

И на дверях замок.

Псалом 54 Асафа

1. Ты же вопль ягнёнка слышишь? Боже мой, овцу призри!

2. Так я плачу – грудь не дышит, Боже, зябко изнутри.

3. Лихие люди надругались, враль напраслину сказал,

Стаей на меня поднялися – бесстыдные глаза.

4. Сердце-трус затрепетало, и я в горле чую страх,

5. Силы духа не осталось, темень тёмная в глазах.

6. Вот тогда я – дай, взмолился, – Ты мне крылушки, Свет мой,

Мне бы белою голубкой стать, лететь бы на покой!

7. Так я с воплем этим бегал – да в пустыню прибежал.

Слышишь?

Стал я, Спас, тебе молиться, чтоб Ты дух унял тоски,

Чтобы скрыл меня от бури.

8. «Потопи их», – я вскричал.

«Как на башне вавилонстей раствори их языки»!

Видел в их кремле поганом я поруганный закон.

9. Ходит, охраняя зло, дозор с поганым языком.

По стенам он Днём и ночью ходит-бродит крепостным.

10. А их площадь – вор на воре, сплошь бесстыдство, злой со злым

Пререкаются.

11. Если б злой меня обидел враг… сердечно оскорбил,

Растоптал, возненавидел бы, себя превозносил,

Я стерпел бы, убежал бы я, в сердцах, обиду скрыл,

С вражин станется!

Припев 1:

Свет мой, законы Твои нерушимые я как сладкую музыку пел.

Пою с каждым шагом пути моего,

И шагам не положен предел.

12. Да меня ж подвёл товарищ, друга сердца своего,

С кем делили хлеб насущный, были ж – два за одного,

С кем я в храм ходил Господень, с кем я вместе песни пел,

Я стерплю обиду вражью, чтоб товарищ – не стерпел:

Дрянь, раскается!

13. Да постигнет вас кончина, возьми заживо вас ад,

Кто живёте, как скотина, кто лукавы все подряд!

14. Так я истово молился, и ГромоСвет меня слыхал.

15. На ночь спать я не ложился, чуть рассвет – молиться стал.

Да услышит же!

16. Душу Гром избавит миром – от несущейся толпы.

Ох, и много же вас было! Ох, скотинища, жлобы!

Припев 2

Слышал я Твоё имя ночью, в кромешной не спал темноте.

Сохранял я глагол твой мощный и в бессвязной ночной мечте.

17. Он услышит, усмирит, вы ж сами не меняетесь,

Раз уж вы, мерзавцы, Грома больше не пугаетесь.

Гром накажет же!

18. Вот уж Бог над вами пальцы простирает в небесах:

А зачем грешить, мерзавцы? Почему забыли страх?

Козы подлые?

19. Разбежались козы, блея, напугалися, дрожат,

Но потом подкрались ближе: мёд во рту, а в сердце – яд.

Львы голодные!

Припев 1

20. Возложи, как я, на Бога все печали в трудный час,

Пусть уйдёт с души тревога. Он в изгнанье кормит нас

И крепит наш дух.

21. Гад коварный, кровожадный – враль полвека не живёт.

Он убит, чтоб неповадно людям! В небо верит тот,

Кому мил-хорош – Пастух.

Припев 2

Четырёхстопный ямб-паровоз

Парить – нельзя, спасенья нет

В тебе, в простом, в четырехстопном,

Мне ж – легче… слаще было мне

С твоим пыхтеньем допотопным!..

Я, Ладогин, любил гудки,

Колес шумливые хай-хэты…

К платформам ледяной тоски

Составы подавало лето,

Меня ты вез, как паровоз,

Ты объяснял свой ход свистками

(Пусть, пусть вокруг трещал мороз,

Ведь из трубы – взрывалось пламя),

Твой белозубый кочегар

В чужом, старинном гермошлеме

Хохмил сквозь явный перегар

В слоготонической системе.

Уплыл перрон, вон там лесок

Как будто стал приметно ближе.

Беспечный детский голосок

Сказал кому-то: «Погляди же!»…

А я читаю адреса,

Где нам расписана – стоянка,

Вдали – дворняжка, хвост-баранка

Отстала в степь от колеса.

Меня поразило лицо Перельмана

Гой ты ж, Ванрем Брантрейн, свето-тене-пират,

Мой Голландец летучий, когда б ты, мой брат

Помог, я отдать бы рад воздух кармана…

Меня сокрушает лицо Перельмана.

Закрась серых сфинксов, брат, с ними – Неву,

Закрась льдины – звёзды на синем плаву

Весеннем.

Кувырк чайки охтинской, снежной,

Как сахарный кус туч – тех туч, над Манежной,

Что – вечные, странные овцы у звёзд,

Замажь кистью масляной Аничков Мост,

Коней, да парней, да решётку, да воду,

Закрась ветку липы, что бьёт в непогоду

В окно Петроградской страны… стороны…

Закрась все детали, не больно-т важны.

Крась в чёрное лишние грани стакана,

Одну ж – до холста растащи, до экрана,

До жара божественной лобной кости,

До глаз. Дай им блеск. В масле кисть опусти,

Возьми карандаш, лучше уголь из печки,

От черепа чёрные пряди, колечки

Со скрипом твори – корни скул с бородою,

Упрямые губы, две складки с бедою

В углах нарисованных губ говорящих…

Чтоб вышла одна из холстин настоящих.

………………………………………………………………

………………………………………………………………

Как выйдет – ты влажную тряпку возьми,

Отмыть чтоб – замазанный город с людьми,

Сотри мне всё масло с мостов рыбоспинных,

Избавь град Петров от плетей паутинных,

С волков, и хорьков, и ворон, и курей

Три, три, друг, фальшивые маски людей.

Согласен, пусть город стал выглядеть странно.

Мне жизнь изменило лицо Перельмана.

Вахлак на пепелище

Кто живёт у Комсомольской, пьесу Горького «На дне»

Может в школе не учить: житьё вокзальное

Тут науки заменяет: вот, скажу, попался мне

Кадр из песни русской, где «Дорога дальняя».

Крикнул кадр: «Я Скобкин Фёдор, в Кремль я, Сталину пишу,

Против русского народу прекратить террор прошу»…

Пачэму ви на вокзале? – те, кто всё у нас отняли… —

Спросят волки у ягнят для волчьей гласности!?

Вы обули тех, кто – босы: фокус-покус… Есть вопросы?

Бомж – к услугам комитета безопасности!

Так вопил вахлак… в лицо мне – в тренировочных штанах

С грязно-белыми лампасами по синему

Трикотажу, артефакт читал письмо – в таких тонах,

От которых вяли уши, прям… простим ему,

Я прощаю – так забавно он, потешно излагал

По безграмотной бумаге правду странную.

…И пусть лицо его светилось – лишь затем, что цвёл фингал,

Лично я прощу и внешние данные…

«Противу русского народу прекратить террор прошу»… —

Выл он мне: «Я Скобкин Фёдор, в Кремль, до Сталина пишу.

Больно били на вокзале на Казанском нас вчера,

Сломан нос (апчхи) натура – опечалена.

– Марш несогласных тренируем, —

признавались опера,

Я в одном – клянусь – видал усищи Сталина!

…Веселится и ликует вьюга-вьюга, вьюга-га.

Все – в этой жизни на пирог бомжовский – зарятся.

Хоть – сивка бурка пусть кукует! – Жисть мне, бомжу, не дорога,

Раз – ни сосиски нам по жизни – не достанется.

Бац! – с любовью Джугашвили, кровосос наш и злодей,

На вокзале – каблучишком – генацвале бьёт бомжей,

От того, что Кобе – морды, вишь, не ндра-вятся!..

…Маза – пнуть его собаку – исчезающе мала.

…Но и псу не съесть синицы той, что море подожгла:

Псам синица-бедуница – не достанется.

Пусть к нам опять – бегут, спешат менты – с резиновым дубьём:

Наказать бомжар за то, что, мол, – без родины,

Что Россия нам – вокзал, что на вокзале том – живём,

Что – плюём на ихний трон, модняцкий подиум…

…Но кто сказал, что русских нету? Вот ведь, враки-то плетут!

Ведь всем – не выколол усами Коба – зенки.

Все вокзалы… всю планету обсидели – там и тут…

Мы, русаки, кто не бомжи, те, значит, – зеки.

Крови лужу огибаю, как бы – плюх! – не наступить.

Пусть в этой жизни пирога мы не допро-буваем!

Пламя сделавши губами, море слёз отправлюсь пить.

Пусть в этой жизни не добро нам, а допрос – с бугаём!

Видишь – пламенное море? – пёс собачий! – нефть окрест…

Нас, бомжей, не покоришь ты… Нако-сь!.. Выкусил?

Ты сгоришь, собака, вскоре – право слово, честный крест:

За тебя мы даж-джин-тоника не вы-со-сем!

Про то – тебе решил я, Сталин, Джугашвили, написать,

Да – в Кремль направить, Фёдор Скобкин, бомж – послание:

Хоть нас в сортире замочи, на твой КАГАЛ мы станем – ссать,

На том – привет, Виссарионыч, до свидания.

Бомж Фёдор Скобкин.

Бомж закончил, сделал паузу, и снова закричал

Тот же текст поддельным голосом Высоцкого…

Шёл народ, кидал рубли, цедил слова по мелочам:

«Пьян, голуба, вон, письмо в руке трясётся-то»…

Чертополох

Мне душу ветер смял. Расхристана аллея

И утро шелестит русалочьим хвостом.

Какого я рожна свой оставляю дом,

С Авророй расстаюсь, от сантиментов млея?

Дрожание струны, и деки долгий звук,

То чаек перезвон под музыку прилива,

То перебор души, то электрички стук,

И мгла прозрачная, и погнутая ива,

И распрямлённый путь, холодный и пустой,

И бессердечие горизонтальных линий….

И как чужих, ресниц коснётся ранний иней,

Мех электрический раскрутит ветер злой,

И Славку Ладогина тот чертополох,

Что у обочин царскосельских вырос,

С корнями вырванного, понесёт на клирос,

Чтоб звучно утверждал, что мир не так уж плох.

* * *

Чертополох, катись по голому пути,

Корнями постигай дорожную щебёнку,

Попавшись под ноги то даме, то ребёнку

(От их жестоких рук и зверю не уйти),

Свой плащ оборванный, потрёпанный дождём,

Носи с достоинством, вкусив покрой босяцкий.

Не быть гвоздикою на кофточке у цацки,

Не быть судьёй грибам и гусениц вождём,

Но – безоглядно вдаль, по колющей стерне,

Туда, где губы дня смыкаются у края,

И между них горит росинка золотая.

Где вянут все цветы. Где я подобен мне.

Неосвящённый кулич

Знаю случай про неосвящённый кулич. Отчего

Для героя не хуже он, знаешь ли, был моего.

Иногда – как возможно – о людях простых рассказать

Без, так скажем, лексических вывертов из просторечья?

Боже мой, не сердись, что я знаю, откуда их взять.

От иной простоты не уменьшится кротость овечья.

Свой рассказ я теперь поведу о рабочем одном,

И о том, как привычное вдруг повернулось вверх дном…

……………………………………………………………………………………………

……………………………………………………………………………………………

1.

В Пасху без кулича обходился – жена не пекла,

Ей, супруге, не верилось вэтововсё… но от бабки,

Инны Ниловны Осиповой, как в селе померла,

Перешёл по наследству завёрнутый в ветхие тряпки

Список ингредиентов – дурной… идиотский пассаж —

Список ингредиентов – язык повернулся же ляпнуть —

Список ингредиентов – звук шпанский, не честный, не наш,

Ни на йоту не честный, весь переплетённый, как лапоть —

Список ингредие… – деревенских диентов простых —

Молоко и мука, сахар, дрожжи, сметана и масло,

Да изюм, да орехи – немного орехов лесных,

И немного изюма, да можно и самую малость.

Это Осипов мой по чуть чуть разболтал в молоке

Дрожжи тёплые, дал им запениться, склеил с мукою,

Промесив, тесту дал подойти, тесто на кулаке

Не приметив, что сохнет, он с пачкой пустою

Из-под «примы» расправился. Мокрую серу поднёс

К сигарете, и ею, родной, затянулся взасос.

2.

Помнит Осипов «приму» над сыном, забитым шпаной,

И, к несчастью, с летальным (дурацкое слово) исходом.

Невесомый дымок сигаретный. Скворцы. Дело ранней весной.

По коричневой обуви, сшитой родным «Скороходом»,

Пробирается божья коровка – по Заречной когда-то рабкласс

Продвигался так – улице, если Бернеса кто слышал…

Но продолжу. Оса новорожденная повлеклась

По осоки седому листу. Капля рухнула с крыши,

Неспеша мимо окон хрущобы пяти этажей

Свежий воздух прошила, и в лужу забита по шляпку.

Помнит Осипов «приму» и вдруг донеслось до ушей,

Как убитый – младенцем, не моргая, агучит на папку.

3.

Прима мокнет, паскуда, во рту – вылезает табак,

А отплюнуться как-то над тестом готовым неловко,

Жжёт урицкое зелье язык. Он не любит собак,

Он шпану представляет собаками. Бита, верёвка,

Арматурина рыжая рядом лежат с мертвецом,

Вбок заломлена шея над ней с незнакомым лицом.

Из-под гаек, гвоздей банка старая формой служила

Куличу, трижды тесто у Осипова подходило.

Шкаф духовой он раскрыл под советской плитой,

Дал голубому огню начало – огонь золотой —

Время, где сын был живым.

Фотоальбомом листая,

Осипов кашлял, глотая

Слёз воплощение – дым.

Массой творожной вверху

Выпечку ел понемногу,

В горе сочувствуя Богу,

Спьяну: мужик – мужику.

Коробок VI

Что за лицо там за строкой?

Кость абрикоса

Смех, легкомыслие кому же надоест?

Кто жаждет горечи «звериного» серьёза?

Съесть слаще мякоть, нежли кость от абрикоса,

А кость – в роток чужой, глаза позор не съест.

Страсть к дольче жизни, к сладкой вите, наконец,

Как оземь косточка ударится, и баста…

Чушь, в абрикосовую мякоть от небес

Нет смысла прятаться – как цербер синь глазаста.

Вы горько плакали

(из раннего)

Вы горько плакали, мне было вас так жаль,

Вкруг ваших плеч я обернул, как шаль,

Мою любовь расшитую цветами.

Вы улыбнулись, вы затрепетали,

Утёрли слёзы, горе позабыли,

И шаль мою по праздникам носили.

Был жарким месяц май. Прошло сто лет.

Мою любовь вы превратили в плед,

И грелись в нём у старого камина

Под пианино, иногда наивно

Шутили вы над пышностью соцветий

На вашем старом, верном, тёплом пледе.

Однажды, возвратясь издалека,

Я постучал к вам в дверь. Вы отворили.

Я вам принёс букет свежайших лилий.

При виде вашего половика

Я понял, что прошло ещё сто лет,

Что износили вы свой старый плед.

Жаворонок

Я вылуплен кричать «привет, заря».

И – в небе брызга, – вмещаю в клюв я пенье.

В слова преображается, горя,

Луч солнечный,

Дробящийся о перья.

Не плачу, и чужих я слёз не пью

В руке у ветра под дождём не мокну.

«Привет», – спою,

«Заря», – спою, и смолкну.

Два. Два. Два слова слышал, их – пою.

Дробящийся о перья чистый луч

Есть радость речи.

Глуп, одной ей – внемлю.

Гнездо – Ладонь живая выше туч.

Здесь облака мне застилают землю.

О нём, гнезде, могу одном грустить,

И грусть поёт, как наст крошат полозья.

Но час пришёл,

С ним – завязи, с ним – кисть,

С ним косточки, с ним солнечные гроздья.

Не плачу я, чужих я слёз не пью,

В живой руке я под дождём не мокну.

«Привет», – спою,

«Заря», – спою, и смолкну.

Два. Два. Два слова слышал, и пою.

Казнь Рылеева

Есть смерть… и – казнь. Казнь – смерть в квадрате,

С учётом снов перед концом.

Вот с опрокинутым лицом

Мне вы и вспомнились, Кондратий,

Кондратий Фёдорович – как

Псалмы слагая в каземате,

Подсаливали русский мрак

Слезой нелюбого дитяти.

У нас у всех одно рожденье.

Был дважды вздёрнут, кто сумел.

В слезах любви и вдохновенья,

С петлёй на горле, бел как мел,

Как вас не стало, песнопенье

Лишь жаворонок и допел.

Мужицкое нытьё

У работяг есть интонация нытья,

Корявая на слух, но сердцу не чужая,

Распев докучливый, как книга Бытия.

К стыду аз, Ладогин, её лишь обожаю.

Беспомощна её сентиментальность, вдруг

Нахлынувшая: хлюп! – и обычайно спьяну,

Воспоминания про добрый нрав подруг,

О верности друзей, чьи мысли без обману,

О ярких жизни полосах, к примеру о

Том, что герою моему сказал начцеха,

О том, как на курорте было хорошо…

И приступ чувствуешь, и несуразность смеха,

Виват, дивертисмент несмазанных дверей,

Небритая, палеолитская культура,

Мне, как художнику, твоя близка натура,

Щемишь ты душу, и она, душа, добрей

Бывает к золотой (июльский луч) травинке,

Тут землю всю люблю, и каждый сантиметр,

Тут мальчиком хочу погибнуть в поединке

За честь, за Родину, за пошлый сантимент.

Тут думаю: вот так смешно из желудей

Рождаются дубки, боряся с буйством дёрна,

Бояся коз, и гроз, и сапогов людей…

Нытьё заносчиво, обидчиво и вздорно,

Нудёж о том, что, мол, смотрите на меня,

Какой я огурец, что прожил жизнь такую,

Моя ли в том вина, что, вот, жена – змея,

Всю юность я спустил с откоса огневую,

Что нет отдушины, что жизнь, как то вино,

Кончается, что ангел-бомж сдаёт бутылки

Бессмертной бабе в запылённое окно,

Античной Клавдии со гребешком в затылке,

Раисе, Лидии, иль Зое – имена

Пивных богинь, живых надгробий, жирных граций…

Вахлацкое нытьё, твоя ли в том вина? —

Милей мне твой псалтирь сонатных вариаций.

О, детство золотое

Ни звука в сердце нет, и очень тихо – в доме.

Дым сигареты, будто выгорела страсть.

И «Нервы» Анненского спят в объёмном томе.

Не хочется желать и невозможно красть.

Я в шоке: «Это рай, бывает ли такое?

Душа, как утаишь от мира торжество»?

– Бог знает, как… и вдруг сильней всего

Спеть пьяно хочется: «Ты ж, детство… ты ж, златое»!

В Петергофском парке

Гуляя в Петергофском парке,

Став гусляром – в подводном мире:

В воображеньи строишь церковь,

И возвращаешься к жене,

А здесь вокруг тебя химеры,

А здесь вокруг тебя русалки

Гуляют в петергофском парке

Или в неведомой стране.

Лист подорожника на ранку,

Стихотворение на память.

Корабль в небе с рёвом мчится

Над паутиной городка,

Не думаю на травы падать

На восковых прекрасных крыльях.

Ты ждёшь меня в аллее парка.

Причал. Травища высока.

Подросток

Элегия

Любите самого себя

Пушкин

Что за лицо там, за строкой?

Ты ль – прежний Славка? Скажь мне слово,

Застрочник, молви, всё не ново —

Сквозную рану успокой.

Глаза я увидал: твои,

Вчерашний «я», подросток странный —

Полны не слёз и не любви,

Но черни, звезднообуянной.

Ночь, улица, фонарь… фонарь —

Ты плоской усмехнулся шутке.

Мы едем (в рифму) на попутке

В гэ Павловск – зелень, киноварь,

Парк общих нам воспоминаний,

Где ты-я некогда в тени

Прожёг, свободный от желаний,

«Златыя», – извините, – «дни»

И вновь глядишь ты на меня

Сквозь текст, лица не узнавая,

Кто для тебя – трава, тропа я

На дёрне золотого дня?

Английский, может, я пейзаж?

Ты свистнешь: «жизнь – фью – пролетела

Как», – скажешь, – «сойка просвистела»…

Возьмёшь советский карандаш,

Срифмуешь на листочке в клетку,

…В пустом окне и – в золотом —

Рассеянно увидишь ветку

Сирени, ветку за стеклом,

Так врозь, друг-Славка, мы с тобой

Живём, глазами не встречаясь,

Звёзд полной бездне скажем «Ой»,

Как тело с духом, разлучаясь,

Ты – за строкой, я – перед ней…

Что слаще, мальчик, что больней,

Чем с прошлым «я» своим разлука:

(Раз) невозможность говорить,

(Два) слышать сердце друг у друга?

(Три) «нашим жизням в царстве звука

Едину часть не обхитрить», —

Как сам Г.Р. бы спел Державин —

Ловец блестящих фазанов,

Рыбак на зорьках – осетров —

Строф мощных… тот, с кем рифма: «Навин»,

Что солнца бег остановлял…

О нём ты вспомнил, Славка… встал,

Прошёл по комнате, вздохнул,

Схватился вдруг за сердце, пылко

Лист в клеточку перечеркнул…

Сервант. Серебряная вилка,

Нож, сковородочка шкворчит.

Секундной стрелкой поезд мчит,

Бросаются навстречу ели,

Вишнёвый сад… дымок вдали…

Обедать дачники засели…

Две тёти за водой пошли,

Ведя бомондную беседу;

У правой юбка с бахромой…

Зачем же в поезде с тобой,

Скажи на милость, я-то еду?

Зачем «зазноба» мне твоя,

К которой жаждешь на свиданку,

Как – не найду сравненья я —

Дурында рыба, – на приманку?

Плотвой потрачен – «день златой»,

Дождь на щеках и целованье,

Не смей, цветок, Марина, мой…

Отобрала воспоминанье…

– Ты ж не обиделся? Сидишь,

В зубах ты беломор мусолишь,

Марину любишь? Вряд ли… лишь,

Себя-да-сам любить изволишь;

А ветер, от дождя сырой,

Качает клёна ветку в неге.

Попался, и в сети элегий

Моих ты блещешь чешуёй,

Дуда из белого листа,

Судьба без блёсток, без помады.

Но где в них, в сумерках, звезда,

Что копит дружеские взгляды?

Джаз вертит облак, как винил.

Взошла труба, как ум за разум,

Внезапный Паркер ум пленил,

Ум оковал. Жизнь пахнет джазом,

Жизнь всё смешней. Мерцает комп,

Прикинулся фонарь звездою,

И солнце, вспухшее как тромб,

И дух смущённый над водою…

Но листья за твоим окном,

Но перечёркнутые клетки

Тетрадные, но смех соседки,

Известной токсовской кокетки,

…В серебряном саду ночном…

По совету Руми

Нельзя поддаваться отчаянью: уныние, Ладогин, – гроб.

Не вдруг выбирать собеседника, но чтоб не попался жлоб.

Хватает мне на обед сухого хлеба с травою?

Так – усы всему свету не дёргать, посчитав их за свой укроп.

Сказка о Пушкине

Я встретился с Пушкиным в дымке, где реальность граничат и сон.

Живые черты, быстрый взгляд, и был полон мучения он,

Его одиночество было уж разбавить ничем нельзя.

…Он смерти своей ожидал, как Рука ожидала гвоздя.

Потом я заснул… и приснился мне осенний лиственный лес,

И голос в том сне моей крёстной, которой уже нет здесь:

«Ты видишь», – сказал мне, – «там, где Александр Сергеич прошёл,

На каждом шагу белый гриб травяной пробуравил шёлк,

А там, где брызнула кровь его по лесам всей России, там —

Рыжими целыми стайками лисички бегут по мхам».

Какая красивая сказка, – подумал я в полусне, —

Нежнее любой колыбельной. Простая. И нравится мне.

Клеопатра

Я научила женщин говорить

А. Ахматова

Жене отрезал Пустяков:

– Не визитёр в кинотеатры

Я после эфтой «Клеопатры»:

Ни в грош не ставят мужуков.

Там, Тань, египетские… падлы.

Муж заворочался, двуспальной

Кроватью скрипнув. «Раб нахальный», —

Вдруг слышит, сам не понял, как

Шлёп, на паркет упал бедняк,

«Пшёл вон», – шипит царица спальной.

«Не понял, чтой-то ни рожна я,

Танюся, что не так, родная?»…

А Танька, как в кино, точь в точь:

«В мою торжественную ночь

Не приходи. Тебя не знаю».

Exegi Monumentum

Знал ужас я и страх свой звал– Иваном.

…Был Глебов кандидат в КПСС.

Мне виделся «Глеб» неким злом коварным —

Так он – так радовался, прям дитя. Он влез

На грудь мне, Славке, зверь, ножищами и, стоя

Как памятник, велел: «Блядь, пушкин, оду

Пиши-кось про меня, не то грудину вскрою», —

Ответствовал я злой частушкой сходу,

Сержант прочь отошёл.

Псалом 58 Давида,

когда Саул послал стеречь его дом, чтобы убить

1. От тех, кто враждует, всех тех, кто бунтует,

Ото всех, кто пленяет, во зле обвиняет,

2. Кто кровь обожает, шаббат нарушает,

Меня упаси ты, Отец!

3. Все Хребет мой ломают, как сила – солому,

Но я ж не повинен Греху никакому:

4. Ведь жил себе честно, Тебе же известно,

Очнись! Пробудись, наконец!

5. Встань, будет дремать! Все народы обследуй,

Всех их, оскорбителей правды заветной,

Казни! Без пощады для них!

6. …Ишь, ходят, ишь, рыщут – чуть вечер, собаки,

Урчат животами, готовятся к драке,

По городу бродят – знай, алчут, вояки,

Потрохов приобщиться, к тому ж ведь – моих!

Слышишь?

Припев:

О небесной тропе Твоей думая, проводил в её поисках дни.

И когда забрезжила в сумраке, поспешили ноги мои.

7. Чуть вечер… Ишь, рыщут… треща языками.

Ты скачешь – язык ли у них меж губами,

Нет, меч, честно слово – ведь – меч!

Мол кто нас, охальников, слышит?

8. Гром, нет же! —

Задай, Гром, им перцу небесного, свеже-

помолотого – чтоб сбежать им, понеже…

Ну, как от Грозы – не побечь?!

9. Ах, пусть моя крепость – стоит как стояла:

Ведь кто мой помощник? Вот то-то! Немало

10. Ты явишь добра мне, а им – зла, зла, зла!

11. Гром, вот только что: убивать их не надо,

Пусть Грома попомнят, блудливые чада.

Позор им награда, да – страх им награда,

Чтоб знали бы – наша взяла!

Припев:

12. За то, что творят языками проказу,

Клянясь, чтоб забыть про слова свои сразу —

Пусть скорчит им ужас смертельный гримасу,

Пусть смерть поцелуют в лицо!

13. Но не убивай ты их… – пусть уважают,

Пусть помнят, чья мощь всей землёй управляет,

Кто в Доме Йа’акова главный!.. Смеркает-

14. ся солнце – сейчас стая псов

Голодных нагрянет, вдоль стен будет рыскать…

15. Ай, нет им куска ни далёко, ни близко,

Осталось повыть на луну.

16. А мне – воспевать Твою силу и милость:

Смахнул Ты слезу, что из глаза катилась,

17. Мой Друг, мой Помощник! Вся грудь устремилась

Всего себя выплеснуть в Твою вышину.

Припев:

Сага

А теперь, я скажу наилучшее, что прочёл – из исландских саг:

Вот – вечеряет дядя могучий, а ко входу крадётся враг.

Стук в двери. Жена открывает. Темно, ни души. Опять

Стук тот же. Открыл уж племянник… Стучат. Довелось ему встать.

Дверь хозяин открыл. Тут вонзилось копьё во широкую грудь.

Но лицо его не изменилось. Возможно – совсем чуть-чуть.

Взглянув на копьё, дядя молвит: хм, длинные наконечники стали модными.

Всё. Наступил конец. Что сказал тот убийца, сага скрывает от нас,

Спешил он, естесс-но, упиться насилием здесь, и сейчас.

Витринная бабочка на Литейном

За витринным стеклом механической бабочки крыловидные лопасти

Иллюстрируют ложь, и спешат к суете вне игры дегустаторы пропасти,

Алкоголики пламени, и огнепийцы, трактирных расценок читатели,

Пожиратели угля, и первопроходцы пути к упомянутой матери,

Покупай, налетай, мы красивую жизнь продадим, расфасуем, как сладости.

Механической бабочки крик за витринным стеклом – отрицание слабости,

Ибо слабой душе мы не сможем полёт обещать в наши дали небесные,

Только сильным и смелым подвластны,

сквозь тучи таща ввысь их, крылья железные!

Крылья злые, железные – для круженья над бездною.

Пиранья и журавль

Теперь все судят! Все – не даром! Дай, дай, дай…

Дай, дай им… с праведных судов – иметь прибыток.

Врёшь! Как судья ни резв, ох, как палач ни – прыток,

Порой, им – не дадут, – я поручусь, – «на чай».

Пустил, вишь, в речку Нерль три, пять ли, шесть… – пираний,

Богатый «апельсин» по буйной пьяни.

Возьми одну из рыб, да клювом вынь – журавль,

(Во камышах плотвиц жил-пожирал,

Журавль – либерал, он – на ура, —

Жизнь черпал из научных – изысканий):

«Ты – очень вредоносный рыбий вид,

Ах ты ж», – Журавль пиранье говорит, —

«Мне, либералу, чужд тоталитарный строй,

Знай, в небе журавлям ваш чужд – кровавый рой,

Уж я читал: ты кротко смотришь – для обмана,

А чуть ни глад, а как ни сушь,

Где кротость, рыбка? Забурлишь ты: «Ешь, грабь, рушь»!

Скелетом станут мышь ли, слон ли, обезьяна…

Я выведу тебя на чистую, дрянь, воду!

Будь съеден за вину, Пираний – подь сюды,

Move, изверг, Move…

Не вышло… – мямлей не была пиранья сроду,

Вцепилась судие рыбёшка – в клюв!

Бедняга прыгает, треск веток, клок коры…

Кричит – кулды журавль – булды,

Насилу сбросил:

«Ф-фу! Солоно пришлося»! —

Вздыхает, грудь раздув…

…«Спасён»! – Вскурлыкнул демагог – но… кроме шуток,

Их – проглотить случись, чай – выгрызут желудок,

От разеванья клюва долго ль – до беды,

«Язвительно» грозят закончиться – суды».

(Вчера за кофе я шутил: «Жена! Боюсь,

Нас, россиян «вовнутрь» возьми – Евросоюз,

«Закат», – по Шпенглеру – «Европы» выйдет – жуток).

Обед с поэтом Е. Рейном на Сенном рынке

Посереди Сенного рынка харчевня. Вот так на! Войдём!

…Средневековая начинка: шалман весь, весь набит – ворьём…

– …Харчо? Но, может быть, питу? – спросил Гомер советских буден. —

Неведомы и чужды людям все рифмы наши на спирту…

Там били женщину кнутом. Я ж – видел, что её не стою,

Что даже тем, мол, пил с тобою, себя не обелю… потом.

Разуверение в судьбе

Я не сделал всего возможного и совесть моя грязна.

Без моего участия на землю приходит весна,

Освобождая листья из одиночек-почек,

И без моей руки ласточки в небе росчерк,

И без меня потянулись к вымени первенцы стад,

И без меня до осени ястреб считает цыплят,

И без меня прокладывается первая в насте лыжня,

Всё без меня, о мой Боже! Всё без меня.

Ночи мои оплавил изобретательский жар,

Придуманный перечень правил, церковь без прихожан,

Убежавших, сыпля проклятия, храм мой безлюдный кляня.

Без меня моя молится братия, Боже мой, без меня!

На детском велосипеде, изобретённом не мной,

Ездят в стихах медведи. У них турне… Боже мой,

Цепь – не хуже, педали, руль – чем в модели моей.

Чертежи опоздали. Жить теперь веселей:

Растворяется в неудаче жизнь – в арабике сахарок,

Остаётся лишь вера, а значит: только в Бога. Никак не в Рок.

Еве

Когда Бог был студентом… был весь космос – ручным зверьком,

Солнце утром казалось упавшим на блюдце цветком,

То гулял я с тобою по вечным, прекрасным садам,

Городя ерунду, за которую нет, не отдам

Голубиного пуха, приклеенного у бачка.

Ты любила меня, я в раю побывал тчк

Псалом 62 Давида,

когда он был в пустыне Иудейской

1. Жаждет, жаждет душа – встал, проснувшись чуть свет

C жаждой.

Если смогла б к Тебе душенька-птица!

Так здесь гадко: бежать моё тело стремится.

Камень сплошь непролазен, пуст, сух, разогрет.

Припев:

Вся земля полна Твоим светом, дай и мне светлой тайны Твоей.

Мук моих благотворнее нет, и нет

Добра, Твоего добрей.

2. Так бы вот и впорхнул я, мечтатель, в Твой Храм —

Вновь сообщником стал Твоей славы и мощи!

3. Что мне жизнь, если милость Твоя только там,

Где алтарь…

Но и здесь буду петь Тебя, пусть и до нощи.

4. Так и буду, покамест дышу, Тебя петь,

И к Твоим небесам пальцы-перья воздену!

5. Небо – тук, небо – масло! Захочется есть —

Сыт я, пьян я, – благодарю откровенно!

Припев:

6. Вспоминал о Тебе я в постели моей

И, восстав ото сна предрассветного, тоже.

7. Так Ты мне помогал в жизни каверзной всей,

Так крылами скрывал, так был счастлив я, Боже.

8. Вот бы к небу прильнула голубка-душа,

Ну, а Ты мою горлицу принял бы в руку.

9. С ног бы сбилась погоня, и, часто дыша,

Очутилась в аду бы на вечную муку.

10. Будет войско их предано вскоре мечу,

Львам, лисицам глодать их тела при дороге.

11. Я же с радостью к Грому в ладонь прилечу,

Голубь, царствовать буду.

Кто клянётся о нашем Боге,

Тот найдёт честь и славу, врунам Высота,

Лгущим в клятвах, – навек затворяет уста.

Среди моря синего

Рассказать о шторме? – всё сползает с палубы,

Кто крепил, кто проверял – алкаш, и гад,

А теперь, ребята, la finita, стало быть,

Платит каждый, кто бы ни был виноват.

Нужно не давать, чтоб ползали контейнеры,

Нужно закрепить, не то «вап-ще каюк».

Навались! Салагу Ваньку не ко времени

За борт смыло вдруг.

Остальные только повернули головы:

Мальчик, жаль, погиб.

Ах, как крутится пучина невесёлая,

Что за хищный всхлип!

Не волна ль опять над судном поднимается

В грозовом свету,

Рухнула, и как же это получается? —

Мальчик жив, он снова на борту!

«Он ли это? Вроде – да! Эй! не отлынивай»!

Подучи, пацан, морское ремесло!

Среди синя моря, моря синего

Ничего с моим матросом не произошло.

Сёстры-тучи

Вы певучи,

Сёстры-тучи,

Хор ваш золотой,

Чистый, молодой

Льётся вольно,

Слышать больно

Ваш напевный звон…

Сер, как мышь, перрон.

Что ж, сестричка,

Электричка,

Двери отвори,

Братца забери!

Жизнь кавычка,

Смерть кавычка,

Боль внутри.

Шмель

Шмель пушечным ядром мясисто мчит.

…………………………………………………………………

…………………………………………………………………

Он в колокольчик лезет, и все лапки

Зев раздвигают у цветка как будто,

Ворсинки, двигаясь, да вот, своею волей,

Что как-то удивительно и жутко —

Подглядывать (не скажешь тут – «смотреть»),

И отчего-то стыдно. Как не стыдно,

Ты, дорогой, признайся, быть шмелем?

А вот еще: едины этот шмель

И колокольчик – боль в единстве этом.

Страданья символ – колокольчик. Лапки,

Их шевеленье – босховское масло.

«Ох, мать!», – вахлак невдалеке, где пиво

И ломаные ящики, ругнулся, —

«Ох, перемать! Водяру не купить

уже – рабочему хмельному человеку…».

А шмель всё лезет в колокольчик как-то

Особенно и неуклюже мягко.

…………………………………………………………………

Как маятник качнулся Иван-чай,

Неужто стенки он порвёт цветку?

Тогда порвутся перепонки уха.

Нет, колокольчик прочно сделан Богом —

Его шмелиной лапкой не провертишь —

Всё изготовлено довольно прочно:

Спросить хоть у девицы деревенской,

Что с жестяным ведром белоэмальным

Идёт себе, по-своему мудра.

Вахлак с ней заговаривать не стал:

У них по жизни разные задачи.

…………………………………………………………

……………………………………………………………

Шмель в колокольчик влез, боюсь, до дна —

И кажет плюшевый в полоску задик.

Блестит листвою яблоневый садик,

Даль пресно приближается. Пылит

Дорога сельская. Твердь самолёт сверлит.

Надув цветок, шмель задом вылезает

И, рыкнув как миниатюрный лев

(Люблю смотреть как в жёлтый львиный зев

Грабитель заползает),

Шмель полетел. Мне скушно без него.

………………………………………………………………

Шмель Славке драгоценней был – всего.

Пушкинский тунгус

Я —

шкет… Вот Холодильный институт,

И сквер напротив. Сквер теперь застроен.

Ребята наши собирались тут.

И был футбольный корт такой устроен

Для потных мужиков и пацанов.

И, в общем-то, хватало мне штанов,

Да не совсем: я помню парень – Рафка

Носил пиджак, я, шкет – балдел – пиджак

Без хлястика с двойным разрезом сзади…

Он прыгал через стенку: Бога ради —

Как здорово… и в драку он вступал.

И Слава Ладогин в милицию попал.

Ещё Панама… этот клёш на нём!

Я видел сны о подлинной свободе,

О брюках клёш, о пиджаке таком…

Бродить так модно во дворе ночном…

Я – шкет, я – сны…

Что делать мне теперь?

Что снилось в детстве, после не сбывалось.

Том Пушкина. Зачем, зачем? Поверь,

Над ним печально молодость умчалась.

На клёше сочинял я бахрому,

Из хлопка выдирал-пыхтел по нитке.

Зачем читал я Пушкина в избытке?

Зачем не жил как люди? По-че-му,

Зачем вполсилы дрался и любил?

Что смысла девам в рифмах принуждённых?

Зачем, зачем у тополей зелёных

Я во дворе шкетом так водки мало пил?

Что, лётчик Пушкин, сделал ты со мной?

Уж смысла сердце в жизни не увидит.

Солдат же – врёшь, ребёнка не обидит!

А ты? Ты, камер-юнкер отставной

Зачем меня, я ж Славка, не тунгус? —

Ты вынудил читать, не разбирая

От слёз в глазах? Ты обещал мне рая,

С тобою не до ада ль доберусь?

Ты вещь носильная. Я жизни не узнал.

Не выше пёстрой клетчатой рубахи

Простёрся мой несложный идеал.

Из за тебя бывал я битым в драке,

Из-за тебя с девицами не спал,

Как ни смешно. В тюрьму попал (почти)

Из-за тебя. Уж ты за брань прости:

Зовя навстречу смерть, чумную гостью,

Как с кистенём, кто шёл с чугунной тростью?

А девок у друзей кто отбивал?

А кто их обнимал и це-ло-вал?

В порыве чувств пустых, ненастоящих,

В слепых очёчках, мимо лож блестящих,

Что здесь дежурный делал твой герой?

Как выжить мне? Осеннею порой

Ох, гадко в Петербурге оказаться

Твоим тунгусом, Пушкин, лет в пятнадцать…

Ты всё сменил мне – душу, жизнь и вкус.

Прости мне, бюст, я – шкет…. Чжурчжэнь… тунгус.

Жаргонада

В глубине моих недр – коротышка, Барков – как его я послал

Подальше, визжит, он, мартышка! Рёв стоит – как из уст осла:

«Ты лишил мя бабцов, скот! – бухла, бань, рыбалок… и где мой футбол?

Для чего ж я, мартышка, жила? Для чего ж я ишачил, осёл»?

– Хорошо, что всего лишил я тебя, обезьяноосла,

Скажь мне данке, что не придушил,

так что неча тут мне – «бла-мне-бла-бла».

Черная ода

(Прадеду – правнук)

Я Слава Ладогин. Фелица —

Основа скорбного письма.

Я к вам пишу – прошу молиться

За Русь, сходящую с ума.

Вас не смутить таким итогом,

Державин? Что ж, я вашим слогом,

Смутясь, насилу овладел.

Я вам не то чтоб подражаю,

Нет, заступиться умоляю…

Начну. Кто ж начал беспредел? —

Победоносный поп с Кавказа!

Вползла в московскую орду

Киргиз-кайсацкая проказа

…Под чью, прапращур мой, дуду?

– Под чью дуду – мяучит эхо —

На мировом белье – прореха:

В Шестую долю простыни?!

Русь – в язвах, белый снег – не штопка,

В гербе двуглавый дятел-попка…

Дал водке слово Жомини.

Дал травке слово – для покою…

Жаль, мало нас, мышей – живых:

Осталось – подерзить с судьбою,

Нас, пращур, правнуков твоих,

Нас – острым когтем инородца —

Не счесть разорвано – народца,

Тьмы – трижды тьмы, – дед Блок шутил.

Блок, Блок!.. Накрылись тьмы, короче,

На мёртвых – тьфу… апчхи на прочих:

Знай – Рашу – мамку всех кутил!

Русь прищемил кошак ужасный! —

Дикарь без сменного белья.

В тиранской должности потрясной

Мяуча. Прадед! Плачу я…

Не дорожа своим покоем,

Поп русских парил смертным боем…

…«Восторг внезапный ум пленил»,

Прозрел я: мы Кавказ мочили,

За что – от Кобы получили

«Мур-мяу» – росчерком чернил.

Разбил нас фрукт конгениальный,

Барс-мститель, для отвода глаз

Напяля френч патриархальный.

Чтоб хряк сожрал, чтоб – выдал Спас.

В край взбеленившегося Мцыри

Всяк палец – ткнет в крещёном мире —

«Восторг внезапный ум пленил»,

Игру кошачью вижу ясно —

Грузин, России мстивший страстно,

В кошачьем френче – витязь был!

Мы превращаем праздник в будни.

«Пусть – скифы мы». И что нам в том?

Проспавши Крым, спим… до полудни,

Встав, цедим «Уинстон», кофий пьём;

Всех персы мчат в аэропорты:

Сядь на пески османской Порты,

Ляг, хам вселенский, как султан,

Ляг, лярвь – с запросами султанши,

От игрищ будничных устамши,

Согласно купленным местам.

А хошь – айда по кабаченцам

Верёвкой горе завивать,

Хлебать харчо с ядрёным перцем,

Чтоб в ужасе не завывать,

А после жрать шашлык по-карски,

Попировать, как тигр, по-царски,

Лицом не ударяясь в грязь:

Лей, не тяни, кацо, резины!

Мы, мыши, сделались – грузины:

И чья отара, тот, слышь, князь.

…Захошь – забудься в женской ласке

В гурьбе классических берёз,

Под соловьиные подсказки

Живя для грёзы, спи всерьёз,

Гори со свистом, как поленья,

Похерь три русских поколенья,

НКВД перекрести,

Целуйся с милою своею,

Воспоминаний брось затею,

За комсомол себя прости.

Цветы мнёшь – тама, давишь – здеся,

Валямши с милкой по траве!

Взял – прокатился в Мерседесе…

Мерс надоест – прыг – в бээмве;

Скок – на сноуборд! Прыг-скок – в тарзанку!

В бар, на ночь, забурись, на пьянку!

…Пить – скажем так – невмоготу —

Так – плюхнись, зада не жалея,

На злющего верхом – Харлея,

Хоть – сухость перебьёшь во рту…

…Дружок, изволишь ли – хард-рока?

Пожалте, мистер-твистер, в клуб!

Что-с? Там с билетами морока?

Есть бокс! Чем бокс-то вам не люб?

Приелся спорт? Пойдём на зайца,

Затравим псом, съедим мерзавца

Мы, скормим гончим требуху.

А то влезай на катер белый,

Дуй по волнам, рыбаль день целый,

Пали костёр, варгань уху.

А хошь – ступай с женой в парилку,

Пришли – так битый день ленись,

Ляг с ней у телека в обнимку.

Потраться, скажем, на сюрприз:

Пусть – тесто на пирог поставит,

Пусть – прыщик на спине раздавит…

Влезь в сеть, весь веб кругом облазь,

Как шарят дети любопытно,

Сходите в парк, поешьте сытно…

Не в церковь, фи! – на кой сдалась.

Мой пращур! Наш диагноз – Коба,

…Теперь никто не верит в труд

Из тех, кто раньше слушал в оба

Ослиных уха то, что врут.

«Не ходим светлыми путями,

Бежим за тёмными мечтами».

Не поп ли, пращур, тут виной:

Аскет и скромник, ненароком

Поп сделал мерзостным пороком

Путь добродетели прямой.

Для слуг идеи заблуждаться

Увы, естественны… а там,

Где разум станет спотыкаться,

Возобладает страстный хам,

А значит, коль уж поконкретней,

Наука станет хуже бредней,

Соблазн, и лесть всех развратят,

Глядь, как снега, идеи тают,

Таджики лужи подметают…

Поп утопил нас, как котят.

Он оскорбил нас непристойно

За всех униженных грузин.

«Совком» своим он преспокойно

Перемочил всех нас один.

Из разногласия согласье

И из страстей свирепых счастье

Как в цирке, горец извлекал.

Кораблик, диверсант бывалый,

С размаху бросил поп на скалы,

Идёт-гудёт девятый вал!

Он русским не прощал промашки

Как окончательный абрек.

Врагами стали нам бедняжки

Хохол, прибалт, татарин, грек.

Со всеми поп нас перессорил,

Поп море русской крови пролил,

За всё до капельки отмстил,

За каждую расчёлся крошку,

Костями выстлал путь-дорожку,

Нам всем теперь по ней ползти.

Перед дьячком стал медный всадник —

Библиотечных кур куми-

ром! Фоном! Театральным задни-

ком! Для туристов сувени-

ром! Поп теперь – артист народный!

Чей твёрдый жест бесповоротный

С экрана лижет каждый взор!

Акцент дурацкий души трогал…

В гробу перевернулся – Гоголь:

Дают в России «Ревизор».

– Господь, вам – шах! Съел храбрый Коба

Царя: дал всей Руси – гардэ!

Смерть городничих твердолоба…

Всех бесов – геть – в ЭНКАВЭДЭ,

Дзержинских… Дзержимордашвили,

Где Бобчи-Добчинские жили,

Шлёт сорок он тыщ воронков

Курьеров, трам-пам-пам… чтоб дико

В них выл нетрезвый Земляника,

Чьей кровью мылся Хлестаков!

Поп верно вник в пороки наши,

Поп душу русскую прочёл.

«Кто гнить нэ жаждэт у параши,

Будь, вах! – идэйным палачом,

Стань стукачом», – пришил вождь горцев

На дратву шилом стихотворцев:

Раздумал Бориспаст бузить,

Стих Ахма записать боялась…

Вкус к музам вывернулся малость —

«Знай, лижут – там, гдэ нэ кусить».

Сказать, чем пахло в наших детских?

Что было в чреве фонарей?..

Не скиф я! Прадед! – Сын советских,

Стамеской деланых, зверей.

Грузинский Хлестаков, скотина,

Как – папа Карло – Буратино

Тесал, тесал меня, тесал

Трусливый, русский деревяшка, —

Сказал он, – нет тебе поблажка…

Тьмы буратин!.. лесоповал

Стремятся слез приятных реки,

Как льёте, пращур, вы елей:

«О! коль счастливы человеки

Там должны быть судьбой своей,

Где ангел кроткий, ангел мирный,

Сокрытый в светлости порфирной,

С небес ниспослан скиптр носить!

Там можно пошептать в беседах

И, казни не боясь, в обедах

За здравие царей не пить».

Мне, прадед, это незнакомо,

Мне Бродский ближе, жаль, но факт,

Что представитель Совнаркома

Мой родич, мой скелет, мой шкаф,

Что Хлестаков был мой мессия,

Село тифлис – был мой Россия,

Что хачапури, что шашлык —

Был мой еда, что страх полночный

Мой изгоняет Бог восточный,

Что мой Руми – и тот – таджик!

Я – буратин – Руси великой.

Брысь, – каркнул горец, – Русь, изыдь!

И стал, куда там львице дикой,

В куски нас драть, кровь залпом пить.

Треск позвонков я слышу шейных,

Ржач деревянных Франкенштейнов —

Все длинноносы от вранья,

Все роют грунт перед тираном,

Великим в зверстве Тамерланом,

Ну не козлы ль они?! А я?

Козлы… ох, славь, Державин, Бога,

Который брани усмирил;

Который сира и убога

Покрыл, одел и накормил;

Который оком лучезарным

Шутам, трусам, неблагодарным

Козлам, как все, как я козёл,

Даёт печальное прозренье

И грустное стихотворенье

О мести горца, что был зол.

В тени Андреевского флага —

Мартышка с кличкой «Россиян»,

Знай, ты – кавказец, бедолага,

Брат-буратино из славян.

Тикай, советский брат несчастный

В постгитлеровский рай прекрасный:

Там торжествует Божество!

Там старость по миру не бродит,

Заслуга хлеб себе находит,

Там месть не гонит никого,

Не за пощёчину придурку,

Шпиону, пендель-топтуну,

Там комсомольца или урку

За кровь людей ведут в тюрьму,

Что ж мы-то? Луковое горе!

Не инородцы, чай, из Гори

На что нам кровной мести бред?!?

Нехорошо, что нет царя,

Нехорошо, что нет России,

Нехорошо, где Бога нет,

Жаль, что мертвее быть не может,

Жаль, что чернее не бывать,

Жаль, что никто нам не поможет,

Что нам не стоит помогать!..

Вот этой самою цитатой

Обласкан прошлый век – двадцатый.

Что скажешь? Справедливо. Мрак!

Но, дорогие россияне,

Забыть о йеху, обезьяне,

И выжить – не дал нам дурак.

Сейчас, хоть Бог нам дал свободу

В чужие области скакать,

Позволил своему народу

Сребра и золота искать;

Всем призрак Горца страсть мешает:

В пустых карманах лапой шарит

Гэбня, поймавшая момент.

Есть у советских вера в чёрта,

Так заповедал Держиморда,

Рога спилив, руль крутит мент.

Поп Хлестаков был горским шутом,

Знал спину розгам заголять,

Сейчас он стал бы парашютом,

Клинком, борьбой нас изумлять.

Я б – не ходил на клоунаду,

Чаёвничать с ЧеКа не сяду:

Советский дух у них в пиру.

Да, прадед, сам я был советским,

Сам, сам я пах душком мертвецким…

Был. Обрусел, и – не умру.

На этом к вам письмо кончаю.

Простите, если затянул,

Ведь я через строфу причалю…

А смысл был краток: «Караул»!

Вы, пращур, там – поближе к Богу,

Так поднимите же тревогу,

И заступитесь там за нас,

Пусть крылья птицам Бог расправит,

Пусть отравителей отравит,

Прощайте, пращур, в добрый час.

Подлесок после пожара

Я над пожарищем кустарник,

Бодрюсь я в дымке голубой,

Как Пушкина брадатый карлик

Над богатырской головой,

Как роща на ветрах скрипела!

Какой истошный птичий звон…

И вот, что сделаешь? – Сгорела.

Теперь над гарью жив лишь Он —

Я, Слава Ладогин, подлесок.

А лес-хоть вырастет? Бог весть.

Хотел бы я судьбу прочесть…

Свищи среди небесных фресок!

…У лукоморья дуб зелёный.

Коробок VII

Правописанье, чуден твой обряд, не наравне мы, тайнопись превыше

Два полуяблока

Трудом брось докучать душе,

И отравлять свой жар – терпеньем,

Спасенье не в мечте, ниже́

В усердье рук, спасусь я – пеньем.

Простая вещь – запеть вот так,

Как всё поёт: ведь слышишь? чуешь?

Зачем чуть свет не утренюешь

Апрелю? Года мягкий знак,

Апрель к нам близок! – разделенье

Весны на слоги, года на

Два полуяблока. Красна —

Пой, не пытай, – весна, терпенье!

Клёв

Я на озеро мальчонка, шкет, похаживал,

На ершовую ушицу налавливал.

На кукан затем нанижешь их заживо,

В кипятке крутом уваришь их набело,

Плюс картошка, да плюс перца горошины,

Плюс лаврушка, плюс крупы ложка гречневой —

Ничего такого вроде хорошего.

Вкус запомнился, хоть помнить там нечего.

Ради ль этого с утра по туману я

Выходил с жестянкой ржавой, с ореховой

Длинной удочкой, сквозь травы лохматые,

Бороздой, в росе пробитой телегою.

С бледным озером обнявшись как будто бы,

Наклонившись к кромке неба белёсого,

И какою-то мечтой грезя смутною,

Я свистел в знобящем воздухе лёсою.

Нет, не ради, не для пресного варева

Я студил босые ноги водицею

И разглядывал в упор утра зарево

До слезы, до слепоты под ресницею,

Да гусинку наблюдал неподвижную,

Что качалась меж листов белой лилии,

Будто ей вверял судьбу свою личную —

Поплавку-пустышке – жизнь свою милую.

Не клевало. И губою не трогало,

И в мозгу возникло царство подводное,

Где налимы ходят рядом и около,

Где плотва сверкнёт, увы, не голодная…

Мой червяк в воде прокис, не шевелится,

Ну кому такая дрянь соблазнительна?

И в удачу больше сердцу не верится.

Вдруг – поклёвка, и – пошло!.. Как извилисто,

Покрупней добыча тянется-тянется,

По осоке острой прыгает блёстками…

Вот от этого и привкус останется,

Ёршик, перчик, поплавок под берёзками.

Капли дождя

Жене Мякишеву, Грише Хасину

Два зерна мы – две мы капли,

Спим… сплю… спишь. Летим

Из высот, чьи облака пле-

скают в бездну дым.

Ниже звёзд – запашка: туча

В ясной вышине,

Дождь под ней, над пашней – луч на

Пламенном коне.

Луч касался безвоздушный

Нас когда-то, брат.

Снится нам всей жизнью скучной,

Что лучи – горят,

Как над чёрной тучей ярок

Золотой пожар…

Будет май, и в мае жарок

Наш весенний пар.

Не успеешь оглянуться,

Милый друг, в ночи,

Как над тучей нас коснутся

Вешние лучи!

Мы – как два зерна, – две капли,

Спим… сплю… спишь. Летим

Из высот, чьи облака пле-

скают в бездну дым.

Под Перекопом

Спал, и стал я – во сне – из кино персонаж,

Шумно. Наши берут Перекоп,

Только вот не дожить, расстреляют с утра ж,

Грязно. В темени – вошь. По лбу пот.

И как будто бы Лермонтов, мальчик, стоит,

Вот, сейчас тонкой ручкой махнёт,

Он как только махнёт, смерть меня не минёт,

Потому как я гаже, чем жид.

Как я гаркну тогда, Славка Ладогин: «знай,

Жизнь моя такова ж, как твоя,

Нет мне больше от вас, белой кости, житья,

Отпускай, голубая кровь – в рай…

Вы любили крестьянок, вы «парили» их

В блеске царских военных крестов.

Но бастарды восстали на дедов своих:

Будь, красавец, поручик, здоров!

Погибай от октябрьской шашки, дурак,

Покидай нашу родину, мразь,

Потому, что законный, что старший ты брат,

Потому что сгнила твоя власть!

А куда уж горячий мой конь полетит,

Это личное дело моё,

Только больше ты мне не укажешь пути

Ни в Россию, ни прочь из неё.

Мальчик тонкой рукою на это махнул,

Я проснулся от слёз на глазах:

Это ж Лермонтов был, я бы мог – о стихах…

Ну, не подло ли сон обманул?

Завидово

Дремли ты – память в пеленах берёз,

Светящихся потусторонним знаньем —

Пусть ветер, ветер душу бы унёс.

И дал бы Бог остыть воспоминаньям,

Дал – пешеходу по траве – их замолить,

Так быть, как будто жизнь не начиналась.

Траву куснуть и время отменить,

Печали всех разлук, болезнь, усталость —

Жизнь – обратить в красивый анекдот, —

Что был при встрече вскользь рассказан Богом,

Закончившись весёлым: “ Ну дак вот;

Ещё мы, Слав, поговорим о многом”…

Шумят берёзы, точно вдоль травы

Бегут к реке в кокошниках дриады.

Что ж, свет и воздух! Вы опять правы.

Вы, именно вы – высшие награды.

Нет будущего так, как нет былого.

Но целый мир душе принадлежит.

От пьяного дыхания земного

В руке травинка мятная дрожит.

Берёзы светятся. Глаза сухи.

Сквозь солнце тучка в никуда умчалась.

Ни запаха, ни взгляда не осталось.

Нет в памяти ни смеха, ни руки…

Другу-эмигранту

I

Лот! Уходящий, хоть поплачь по мне!

Ночуя недалече от пожара:

Шмель! – улетевший в поисках нектара

Губами рыбы – на небесном дне

Лот удирающий! Ты плачь о мне!

II

Конь чей-то – столп оближет языком

И, соль любя, узнает запах крови!

…Ужалит всадник плеткой (как смычком —

И рухнет нотный стан, басовой злясь подкове)…

И пепел закружит вслед за конем.

III

Лот. Пусто! Где же небо? Белый звук

Гремит. Незримы знамена творенья;

Что ж так земля нема? Смолк всякий как-то вдруг,

Всем Южный Крест зрачки рассек на четверти отмщенья!

IV

Спасающийся Лот! Вопи по мне:

Мне – травы сохлые – петлею – давят шею.

Я – висельник. Как праведных искать я смею?

Я нем как рыба на небесном дне.

Но Ты о Ладогине помолись, о мне.

«Меня поразило лицо Перельмана…»

Меня поразило лицо Перельмана.

…Держа алый уголь в перстах, он чертил

Шары на воздусях, как буквы Корана,

И брызнуло время сквозь запах светил,

Он углем по воздуху пел, Перельман,

И твердь уважая, почтительно волны

Ударились о́ землю, смылись – в туман,

Там камни – распелись, свидетельством полны,

Уподобясь велеречивым умам,

Там свет наступил, там – подводная лодка

Всплывает, как твердь, как Россия, как Курск.

И было мне – гневно, и стало мне кротко,

И горькое небо я понял на вкус.

Фрамуга

Жизнь – мансарда с видом в гроб. Фрамуга

Вибрирует: порывы ветра, дождь…

Бирюзовая, душа, ползёшь

По стеклу, моя ты – мартовская муха.

Застеклённые, цветастые дали,

Там утраченный сладкий аромат

Предапрелья, снеговой печали,

Градин, капель… ахнуть сверху норовят.

За стекло не вылетим бесплатно мы,

После не воротимся обратно мы.

Море звуков за порогом

Море звуков за порогом,

Коим нет дороги в дом,

Пригодятся во немногом,

Что я взял звучать потом.

Шум пьянящий, гвалт невнятный,

Визг детей и женщин смех,

Томный плеск пруда, приятный,

Шорох радиопомех.

Чужедальний прозы голос

Треплет кудри языка,

Как льняной ласкает волос

Внука – бабкина рука.

Из корней и их приставок

Брызнет вдруг да звук живой —

Листьев лепет спозаранок.

Прежней жизни полустанок,

Двор со старческой молвой.

Флюс на Умбе

Я молод был. Жили в гостях у подруги жены

На Умбе, в пяти километрах от Белого моря,

Где сёмгу крадёт браконьер у безумной страны,

Не зная ни совести, ни рыбнадзора, ни горя,

Я вброд перешёл ручеёк. От босых моих ног

Простуда до дёсен добралась, и флюс воспалился.

Пробиться к зубному (там запись была) я не смог,

Три дня так я мучился, в обморок даже свалился.

Тогда муж хозяйкин, рыбак и шофёр Николай,

До пенсии бывший водителем скорой в посёлке,

Кряхтя, позвонил в поликлинику: «Не унывай», —

Сказал он мне, грязь вытирая куском «Комсомолки»

С рыбацких сапог, – «завтра вскроет твой флюс наша врач».

Я в жизни немного знавал таких славных удач.

Итак, мы идём в поликлинику, и Николай

Мне вдруг говорит: «Не хожу я к ним, Слава, к врачихам».

– «А как, если зуб заболел»? – «А никак… выпадай», —

Вздохнул Николай, надавив на окурок ботинком.

– «Так сильная боль ведь», – сказал я ему, – «как терпеть»?

– «Один раз ходил», – говорит, – «не пойду я к ним впредь…

Пришёл я, там женщина в кресле соседнем дрожит…

Давайте, укол я вам сделаю, врач говорит,

Я ей говорю: мне не надо, и зуб показал.

Она без укола рванула, и я промолчал.

И к женщине врач повернулась… та – чуть не навзрыд —

Не плачьте, у вас-то укол. Вон – мужчина молчит.

С тех пор не хожу к ним». И хлопнул меня по плечу.

Неловко мне стало, что с флюсом пришёл я к врачу…

Когда ты, проказница, вырвала сердце моё,

Все нервы живые, все чувства, всё счастье, всё, всё,

Я просто молчал, и меня приводили в пример:

Какой я хороший и добрый какой кавалер,

Какой снисходительный, любящий муж я какой…

Молчал я. И что ж, неужели – к врачу ни ногой?

Псалом 63

1. Вновь горько молюсь Тебе, Отче, простыми словами:

Избавь мою душу от ужаса перед врагами.

2. Я, сын Твой, боюсь их: лукавой, огромной толпы,

Большого преступного сборища: все они алчны, слепы.

Припев:

Научи доброте такой же Ты меня, ибо в ней мой оплот.

Настрадавшись, постиг я большее: слово Божье во мне поёт.

3. Так точит злодей – свой язык, что не снилось мечу

Быть острым таким… Как, мой Свет, я их стрел не хочу!

4. Опять они исподтишка, как всегда – в невиновного.

Подстрелят, и взятки с них гладки. Что ж, можно по-новому.

5. Друг с другом согласье воры честным словом скрепляют,

И в тайне глубокой бесчестно силки расставляют:

Мол, кто нас увидит?

6. Всё ищут приём попреступней.

В трудах аж потеют – так хочется выигрыш крупный.

Припев:

Такой подойдёт к тебе – что в донце сердца, не знаешь,

Так всё это скрытно.

7. Но против Небес ты, хитрец, не ударишь,

Не ранишь ты Небо сильней стрелки детского лука.

8. И вот замолчал ваш язык, вот, смотреть на вас – скука,

И всё с вами ясно.

9. Теперь подражать вам боятся.

Узнали: так с правдой мой Свет не велит обращаться.

10. А честному – радость: мой Свет его держит на свете,

И счастливы мы, и хвастливы, как малые дети,

Отцом своим хвастаемся, как счастливые дети.

Припев:

Эстрадное

(городской романс)

По бледно-голубой эмали

Шаланды, полные кефали,

В Одессу Костя привозил.

И я там был, мёд-пиво пил

Из бледно-голубой эмали

С рыбачкой Соней как-то в мае.

Припев:

По усам текло,

А во рту стекло.

По устам текло,

Да язык-то мой свело…

Диалог

– Ухожу туда, где свет,

От надрывной сердца вьюги!

– Оглядись, светло в округе,

Где же там, чего здесь нет?

– В небе! – Небо здесь кругом.

– К свету я спешу! – Он всюду.

– К лицам добрым … – Лжёшь. О ком

Ты? Любой здесь равен чуду.

– Значит, я иду сюда,

Значит, раньше здесь я не был.

Небо то прощай, тогда

Поживём под этим небом.

Русский (князя Вяземского) Бог

Барин, сани: «Братец, трогай,

Ой, не ставь кнута в сапог!

Поразмыслится дорогой,

Кто за овощ – русский бог!

Шум-бурум, хрустит на насте,

Накреняется строка.

Здравствуй, княжеское счастье

За тулупом ямщика!

По щекам – как снег сыпучий —

Ставка, проигрыш, итог.

Ели, сосны, русла, кручи,

Русский бог – таковский бог…

От Державинской псалтири

Он привык блюсти закон,

Где? Конечно, в Гаврииле

Во Романовиче он!

Горка, что ли, виновата,

Чёрт ли русский шутит тут…

Да! Но ехать жестковато,

Сани часто в зад дают,

Больно делаешь устам,

Ода, ты как едкий перец,

Спой о Боге, сладкопевец,

Подь, Василь Андреич, к нам! —

Вот вам – нежный русский бог! —

Жук… на правду с ним надеясь,

Петь, зимой у солнца греясь,

Чистым жаворонком смог.

Близки пагубные дни.

Мчится, мчится время оно,

Пушкин, пылко соблазни

Нас псалтирью Соломона,

И пророческую рифму,

Не ревнуя, передай

Хоть кому-то из Исай,

Чтоб не сразу серафиму,

Михаилу. Сладок, даже

Будь – медов, жестокий слог!

Эхма, где ты, русский бог!

Конь храпит, игра всё та же,

Чтоб справлялся молодцом,

Князь прикрикнул на лакея,

Обернётся хлоп, шалея —

Глядь – с некрасовским лицом, —

Бородёнкой пегой машет,

польку русский бог в нём пляшет,

Да заливисто поёт,

Буря воет, снег несёт,

Замелькали, замелькали —

Пастернаки, да рояли…

И – звериное число! —

Эко лошадь понесло —

И у ног, накрытых юбкой, —

Эту б юбку – целовать! —

Бродский нежною голубкой

Просо просится клевать!

Протяни, Марина, руку:

«Клюй, всего не доклюёшь», —

Облаков послушна звуку,

Говорить не сможешь ложь,

Да и нянчишь в колыбели

Не сравнимого ни с кем

Бога звёзд, берёз, метели,

Слав, ты русский? – Не совсем…

Строфа

Ствол – липы криво – лёг на воду,

Пруд Тимирязевский под ним,

Накрыт он небом. Отчего-то

Мне чувствуется ствол родным.

Как вырос вбок, так – под щекою

Ствола – спит небо водяное,

Ты отражённую звезду

Полощешь меж ветвей в пруду.

Летит над головой твоей

Ввысь берег противоположный.

На берегу там Катя. Ей

Полёт ты даришь, невозможный,

Нисколько не известный тут,

Где деревья вверх растут.

Глаголица-Константиница

Вот опять окно

М. Ц.

1

Девятый век ушел в небытие,

Как свежий клевер августа, нет, тучей

В просвет окна… не спит окно моё,

Метель у рамы истерит в падучей,

Но вдруг текучие лучи планет

Крестами выпадут на снег лежалый:

Св. Константин возьмёт гита… нет-нет,

Псалтирь, да-й острое стило – пожалуй,

Все: пылкий серб, морав, мы… шантрапа,

Чтецами станем, чтоб во имя

Барана скорби, Отчего раба

Слезами истекать, как соль, густыми.

2

Правописанье, чуден твой обряд,

Не наравне мы, тайнопись превыше.

Дыши, окно морозное, дыши же!

Зима, пиши, что губы говорят,

Знай, не иссякнет снег на небесах,

Верь, не иссякнет древний клевер с мёдом,

Так не покончит речь о чудесах

Глаголица, идущая по водам.

Зойка

Рассказ Монаха

Пролог

Афродита, прощай

Афродита, прощай!

Порвались кружева

Облаков на плечах.

Золотая листва,

Глаз густых синева-глубина

Холодна.

Афродита, прощай,

Ты осталась одна.

Вслед моей одинокой

Зелёной звезде

Машут гривы твоих

Лошадей-лебедей,

Самых быстрых на свете

Твоих лошадей.

Афродита, прощай.

Афродита морей,

Афродита полей,

Кучерявых корней,

Афродита невзгод

И печали моей.

Афродита, прощай,

В светлый кубок налей

Поздний крик потерявших меня

Журавлей.

Дай я выпью. Прощай,

Афродита.

……………………………………

……………………………………

Часть I

Такие вот стишки мне прочитал

Брат схимник, Лавр. Мы ехали в купейном,

Молитву брат сначала бормотал,

И развлекался я портвейном,

Потом разговорились: не всегда

Лавр – Лавром был, как не всегда мертвецки

Я напивался. Нынче господа

Мы все. Не покурить ли по-советски?

Серёга, согрешишь? Я? Слава, дрянь вопрос!

И вот мы в тамбуре дымим под стук колёс,

Всяк о своём в компании тоскуя,

Серёга-Лавр молитву произнёс,

И стал мне излагать историю такую:

Рассказ монаха

В миру я был Серёгой назван кем-то…

Кем был? – Подростком из семьи интеллигентов,

На танцплощадку сроду не ходившим,

Ещё не влившимся в ряды студентов,

А, сын мой, в классе лишним

Читал Овидия, как политссыльного поэта

На местной мове.

Что взять с подростка из семьи интеллигентов

С душой, любовью вытертой до крови.

…………………………………………

…………………………………………

Лишь Зойку я любил – виват! – шатенку,

Улыбчивую первую красотку.

За эту Зойку стенкой все – на стенку

Ходили парни, раздирали шмотку

За шмоткой, с треском,

С последующим маманиным бурлеском:

До слез, до кашлю,

(Советская семья считала башлю,

Трудокопейку).

А я её любил.

Причину рваных рукавов, злодейку —

Любил я Зойку, и, как школьный гений,

Писал стихи ей, сын мой, про оленей.

Послушай, Слав, не обессудь, прочту…

Тут Лавр мой приосанился немного,

Бессмысленно смотрел я в темноту,

Шептал монах, боясь любви и Бога.

Стихи про Оленей (из раннего, сын мой)

Когда-то в глазах твоих, на берегу

Гуляли олени с густыми рогами,

Ресницы хрустели у них под ногами,

И щёки краснели от праздничных губ,

И грелись на солнце олени твои,

Когда ты, смеясь, открывала ресницы,

А вечером дружно жевали бруснику,

Весёлую ягоду, сладкую ягоду,

Красную, круглую ягоду.

А если ты плакала в солнечный день,

Тянули ко мне свои мокрые морды,

И строчки стихов собирали до крошки,

До скошенной травки, до белой ромашки

С ладоней моих.

Хорошее время – весна.

…Шумел вагон, тряслась немного койка,

Звучал рассказ, в нём, как живая – Зойка…

Каштановая билась грива мило,

По кружеву воротничка кудряшки

(Как по бумажке

Читал генсек застойного разлива.)

А… юбку Зойка – гладкую носила,

В припрыжку Зойка бегала игриво,

Пугливо, точно юная кобылка,

Закинув голову, вот-вот заколка

Шлёпнется с затылка.

А разговор и ржанье – шахматная вилка:

………………………………………………

………………………………………………

Из «Места встречи» чтоб смотреться Фоксом

(С армейским орденом холодным волокитой)

Лавросергей заняться вздумал боксом,

Чтоб ряшкой больше не светиться битой.

………………………………………………

………………………………………………

Когда влюбляешься, себя не жалко.

Представь (сын мой) себе, я год не бил

баклуши,

Перед глазами маты, ринг, скакалка….

И бил я (Господи спаси, сын мой)

по груше.

…………………………………………………

Неделя оставалась до турнира,

И Зою Лавр, как записной задира

Позвал явиться,

Как вроде будет ради Зои биться.

…………………………………………………

…………………………………………………

Брат всё рассказывал,

Я ж молча вспоминал

Про школьные свои годочки:

В чернилах пальцы, сломанный пенал,

Сухие губки маменькиной дочки…

К цыганке не ходи, должна

Быть грустной в чёрной рясе – байка.

Бубнёж… сквозь сон… смешлива и вольна,

Резвилась одноклассниц стайка…

Подумалось: ах, юбка виновата

Что – моего – братлавра ждёт расплата;

Не Зойка, нет, но – фартук с чёрными плечами,

Под глазками-лучами!

Эх, греки-греки! Кто не кончит брань – мечами,

Кто уцелеет, так и быть, в резне троянской —

Того жена – чирик – в джакузи итальянской;

А то – из баловства, да – без особой цели —

Вдруг – в хрюшку-свинку запихнут Цирцеи!

…………………………………………………

(А кажется – с ужасным душезверством.

А кажется – смеясь над ртом, полуотверстым)

От злой печали…………………………………

Ох, тёти-матери, что всех (увы!) рожали,

Не так ли зло, и походя

Вы наших обижали

Папаш?

Часть II

«Мари, историк наш

Такой скотина! —

Пархатый Ося – Зоя жаловалась трубке, —

Крючком шнопак, похож на осетина,

И (вздувши губки) —

Влепил в дневник мне: «рисовала член в тетради»,

Что ж афишировать? Не взрослые ли дяди!

Я представлял сию кобылку и дурёху

Со слов рассказчика совсем неплохо,

Особенно, прикрыв глаза устало,

Я явно слышал, видел, как она болтала,

Начало шумной реплики – со вздоха…

Меня на бокс тут приглашают, кстати!

…Пойду в вечернем платье,

Упру у предков серьги,

Что ж не погулять, и

Подмажу губы.

…Мань, представь, а мой читал мне – о помаде —

Стишки (видать, еврей) какого-то Назона.

Куда (жидам) им там, на берегах Гудзона…

Да, Бога ради,

Дам прочитать: все списано – до строчки!

Всё – в песеннике.

Много… с полтетради.

………………………………………………

А член, Мари, рисованный – еще цветочки!

………………………………………………

Пойду, короч, смотреть турнир, и делать снимки!

Часть III

1.

Лавр говорит: канаты помню (сын мой), будто в дымке…

Когда к весам я шел … я (сын мой), кстати, жил кефиром:

И пренебрег борщом, как стоик пиром, —

Босые ступни к цифре приближали,

И так дрожали!

На шестьдесят плюс два

Весы неотвратимо прибежали.

……………………………………………………

С тяжелой, Слава, понимаешь, костью

Лезть можно в бокс, но со спортивной злостью,

А не с желаньем распотешить гостью —

Когда соперник в полтора крупнее.

…Канаты ринга видел я, неистовея,

Гундел Монах, резвилась Зойка в школьном платье,

Как подлый сон Набокова, красивом.

…Воспоминанья, как вас оторвать я —

Могу от сердца, не грешить курсивом,

И не лелеять пионэрское пристрастье

К кудряшкам темным, белобрысым, русым,

Каштановым ли, рыжим, всякой масти —

Лучами к бусам

Касающимся – кружев (ах)! – воротничка в крахмале!

(От этих – было – платьев – девы приустали,

Перо мое – а все ж, – ты скажешь, – робко:

«Ах, плиссировка,

Ах, школьное фойе». Цвети, ровесниц автопробка.

(Гуд бай, Америка, сгинь к ляху, джинсовая попка,

Прощай, сиповка!)

……………………………………………………

……………………………………………………

…Я вспомнил, школьных платьев золотой орешник

Звонкий и богатый,

Плечекрылатый

Мой обдирал взгляд стыдовиноватый,

………………………………………………………

В полу моей души швырял горстями,

И связывал я памяти узлами

Покрои счастья —

………………………………………………………

То – видимые целиком, то – частью,

То – гладкие, то – в крупных, мелких складках,

То – от которых гадко жить, то – сладко.

………………………………………………………

Как скорлупу с орешка, мысленно счищаю…

Я, юбка школьная, к тебе всю память обращаю!

Но мысли, мысли, разбегаться бросьте,

Пока бубнит Монах о боксе.

2.

Вперёд, на ринг пош-шёл я (сын мой), будто вознесенный

Чуть теплым ветром страха и досады.

Перчатки рефери проверил сонный:

Н-ну-с, всё, как надо!

Пожали руки. Голиаф, ощеренный,

В лицо мне, мошке, смотрит, не уверенный,

Что в весе не промазала Фемида,

И эта гнида

С ним будет биться ныне, «не имея вида».

3.

В углы расходимся, гонг, близится беда, и

Танцуют кеды,

Решив, что буду биться до победы,

Я слишком суетливо нападаю,

Бью слишком высоко, и – в зубы попадаю!

Брат Лавр повысил голос. Я не слушал,

В глаза мне лезли фартуки и юбки,

Улыбки, щёки, розовые губки,

От щебета девиц закладывало уши.

…Я вспомнил, как с детвой, в сезон, в орешнике поспелом,

Меж сорванцами,

На ветку влезши, и дрожа, тянясь перстами,

Рвал, на длину руки, все пред лицом горстями:

Каков покрой скорлуп, какие гаммы

(С крыжовником пример не одинаков)!

От строгой мамы

Сбежишь тут, все в кустах перецарапав! —

…………………………………………………………………

Чтоб вызеленить полы рубашонки

Добычей:

Ажно холодно в мошонке! —

Все вывалить на лист газеты мятой:

Призов караты! —

Шапчонки зелени срывая, млея от награды…

………………………………………………………

………………………………………………………

Так точно – школьных платьев золотой орешник

Звонкий и богатый,

Плечекрылатый!

………………………………………………………

………………………………………………………

А Лавр почти кричит, он за руку хватает

Меня, он фразу мне с нажимом повторяет…

Я слишком, слишком нагло нападаю,

Бью слишком высоко, и – в зубы попадаю!

Ударил в зубы я… С лица бойца – улыбка,

Как в омут рыбка,

Как сбитая пращой, ушла внезапно,

Мой враг набычился и, с хитрым блеском

В глазах, изверг подобье злого рыка…

Еще потуга: в челюсть, слева, сбоку.

Опять попал! Отскок, наскок, попытка;

Уйдя глубоко

В уклон, гигант (о, к Рождеству открытка),

Бьет свинг в живот, натянутый как струнка

Суставом – в глубину, где солнечная лунка.

Взмахнули руки, клянчат зраки свету,

Дыхалки нету.

Коленями тогда я опустился на планету.

4.

Подался я назад и растопырил ляжки

Под видом пташки.

«Тьфу!» – сплюнул тренер – «Тяжело бедняжке».

Арбитр (стервец, о Господи) считает,

И пальцами по воздуху мерцает,

И опускает руку точно молот,

Рот надвое расколот,

И нем. Не возвращается дыханье.

«Семь, восемь, девять, десять!».

До свиданья.

Оделся я. – Сказал Монах. – У раздевалки

Смех Зойки. С ней (для «галки»)

Подруга рядом… Громко, после боя,

Витёк и Боб, блондины и ковбои,

Спортивные накинувшие куртки,

Сквозь зубы цедят шутки.

Вдруг говорит Она: «Овидий в ссылке помер,

Хотя прощенье вымолить у Цезаря старался.

Хотелось знать бы мне, о чем он думал в коме,

Кому достался

Щит, меч, и где закопан неумейка».

Ах, думаю, ты, милая злодейка,

Ах, зайка-негодяйка!

Знать циклом лекций я допёк ее, проклятый «Знайка».

Знать, посчитала девочка, что я – зазнайка,

Да рассердилась,

Что в день позора – краситься трудилась,

Поиздевалась Зоя – от обиды.

Я вспыхнул спичкой, губы облизал – разбиты,

Перед глазами дав качнуться стенам

И встать обратно

Суставом внутрь, где солнечная лунка.

Ух, будто лошадь сбросила… и мчит.

Я поражаюсь чёткости рисунка…

И в зайчик солнечный вместились аккуратно

Прядь на свету, коленка Зои, фартук, сумка.

Он замолчал… я задремал… и снилась мне

Какая-то лирическая мелочь:

Шувалово, и Токсово, и белочь-

я беготня в сосновой тишине.

И вдруг приснился музы поцелуй,

Иные небеса, и берег дальний,

Кентавр из бронзы – до чего печальный,

И снег вершин, и лёд вершин хрустальный,

Дубрава, и ручей, и лепет струй…

…………………………………………………

«Как с дыркой яблоко – червивъ мой идеалъ», —

Сказал кентавр – в хребте стрела Амура,

Дрожит у раны меж лопаток шкура,

Зубами дотянувшись, древко сжал

И шепчет мне: не вижу я крестьянок,

Венки плетущих посреди полянок,

Забывших про опасность навсегда,

Пастушки – мусор! Страсти – ерунда!

Что ж делать с окровавленной стрелой,

Меня терзающей до самых конских пятокъ»?

То плач, то ржач, не видя ведьминских оглядок:

Прям – жеребёнок с раненой спиной!

А между тем – шумят оливы, мирты, реки.

Выходит бегать за пастушкой фавн,

Страдай, страдай: взыскательные греки

По части всех чужих амурных ран

Так равнодушны, как лишь могут греки…

Проснулся я. Мой Лавр сопит в купе,

Нога торчала из под одеяла.

Копыта конского как не бывало.

«Кентавр» – … негромко муза ворковала, —

«Теперь иной, и времена не те»…

И я перекрестился в темноте.

……………………………………………………

……………………………………………………

Тут мой проснулся спутник… как в нирване.

Нашарил папиросы я в кармане,

И молча вышел в тамбур. Где ты, совесть?

В душе печальной не кентавр, не сердца повесть,

Но… ты, несносный взорам нуворишей,

убойный концентрат моих фети́шей? —

Чей фартук черный

Белеет и хрустит по красным датам

В такт чашечек колен.

(Друзья, куда там

Надкушенным Алисам, да Лолитам

До чувств, расцветших в нашем огороде,

Куда до нас нечестно знаменитым

Льюису и Володе?!)

Брат Лавр не вышел в тамбур вслед за мной,

Когда ж вошёл я, застилал он мрачно койку,

И я ему сказал: «Брат православный, схимник мой,

Давно ведь было. Ты простил бы Зойку…

Здесь виновата плиссированая юбка,

А не она,

Здесь фартука вина,

В котором впархивала в класс кобыл… голубка…

Тот черный фартук, закрошённый мелом,

Ты помнишь ножки, брат монах,

Играя на сердце твоём, как на струнах,

Сжав мел перстами, старшеклассница всем пишет телом!».

Да, кобылица… Лавр бледнеет аж

До зелени… лоб крестит…

Поезд наш

Стучал, как ямб простой, четырёхстопный.

Летит в рассветных сумерках пейзаж.

Чай в одиночку с булкой пью я сдобной.

Сандали

Степь – приволжская, степь без конца голубая,

Скифский норов твой!

Видят птицы с высот: как поднос – расписная

Ты – фарфоровый.

Ах, какие тут местности краской на блюде

Деревенские:

Нарисован и всадник, и пешие люди,

И фигурочки женские.

Как на этом подносе я помню – бараки

Синим крашены,

Пыль столбом там – у местных с приезжими драки —

Ух, престрашные.

Приключилось мальцу одному арматурой

Щёлк-да-в темечко:

Разочтись за любую обиду натурой:

Жизнь как семечка.

Верховодил Разгад, кривоногий татарин,

Бандой питерской.

На работе под голову клал он в угаре

Грязный свитер свой

Клавши, спал… да бабьё посредине барака

Гм… прилюдно их он…

Из былины Тугарин, змея да собака,

Тля, паскудник он.

В чёрный день я нашёл у себя под кроватью

Две сандалии,

Что давно потерял, и всё спрашивал: «Братья,

Не видали вы»? —

В них обутого вечером охомутали

Сявку бурого:

«Не свои это, мол, де, прибрал ты сандалии —

Шуры Гурова, —

Ох, месили ж меня в сорок ног каблуками —

Все столпилися…

Закричали свои: «Он не крыса»! – словами

Поручилися.

И я выполз красивый, пятнадцатилетний,

Отоваренный,

Пожелал я из силы своей предпоследней

Зла Тугарину.

Над бараками стая воронья кружила,

Вяло каркая,

Жить понравилось мне, потому как светило

Вышло жаркое.

Лето красное

Сквозь горсти августа ты входишь в никуда,

В ужасное ничто, коротких дней вода.

Сквозь краски бездну обрамляющих картин,

О, лето бедное, тебе мы вслед глядим!

Октябрь не охладил небесного стекла,

Заоблачная даль отечески тепла.

…Ещё художница-природа из луча

Лимонниц ножницами режет… взлёт леща

Ещё – как взлёт над полем купола церквы́…

Ещё волнует грудь вечерний дух травы,

Ещё журавль едва ли смотрит в облака,

Ещё в руке моей доверчиво рука

Лежит прохладная твоя… ещё пока

Воды колодезной есть целых полглотка,

Ещё нас облако несёт, как дирижабль —

В такую высь! Не говори: «И вот – сентябрь»! —

Не думай так, о Боратынском позабудь,

Головкой дивною склонясь ко мне на грудь,

Не размышляй об этой жизни, лишь – дремли —

Чтоб только медленнее острый край земли

Ударил в облако, борта его круша,

И чтоб побольше неба выпила душа…

И чтобы петли в небе ласточка плела,

И чтоб от ужаса ещё не отцвела

Поляна, белая от клевера, и чтоб

Тот локон тень бросал на снежно-белый лоб,

И пахли флоксы, пробуждённые луной,

И беззаветно лгали мне про рай земной,

И чтоб я лжи их был не в силах раскусить,

И ясной истины не в силах вопросить,

В бессильной ярости заплакать строчкой злой…

Сквозь старость, слякоть, – пусть мне снится образ твой!

…Так лето красное и свежую траву,

Я знаю, помнит и корова во хлеву,

А чем коровы той я хуже, чтоб зимой

Не смел я вспоминать, о клевер, запах твой?!

Сквозь горсти августа уходит в никуда,

В ужасное ничто коротких дней вода,

Ещё согретая присутствием твоим —

О, лето бедное, тебе мы вслед глядим!

Коробок VIII

Шум тех тенистых русских мест, где пахнет утолённой жаждой…

Засвистайка

Почему вас не тянет прижать свинью к сердцу?

Г. К. Честертон. О комнатных свиньях (эссе 1920 г.)

1

Во свезло! – за селом москвичи нахватали усадеб:

Есть занятье теперь Тоньке с Юркой, соседской семье

У соседей в саду, а не то – хоть бомжуй Христа ради,

Безработной четой, по земле.

Торговали чернику, грибы, браконьерскую рыбку

Трассы вдоль – москвичам.

Днём, встречаясь с соседкой, хоть вымучит Тонька улыбку,

А чума – по ночам:

Нет робят, рубль имущества, чем Антонине гордиться,

Спросит мать, что соврёшь?

Стыд ест очи, как встреча с маман… кровь, не лги, не водица…

Да и Юрка, напьётся, хорош —

А теперь – благодать и лафа! Засвистайская вилла,

Ох, богата! Ох, пахоты там! Ну – коттеджище – сила! —

Комнат двадцать, и три туалета (на три этажа),

Есть, конечно, и русская баня, и два гаража.

………………………………………………

А за эти рубли

Рой, да сей, да поли….

2

Засвистайский Глеб Дмитрич гоняет авто с прибылью́ —

Из Германии. Крут… А вот на-ть – озадачен, как мальчик.

Засвистайской Глафире свербёж: захотелось свинью.

Их, свиней, часто держат взамен теперь кисок-собачек.

«Несолидно свинью», – Глебу Дмитричу кажется, – «гм…

Несолидно… Но Глашку обижу – ни за что ни про́ что…

Карлик-pig… мини-свин… что-т’ я слышал, а ну, поглядим»,

И пошёл в кабинет, там был комп, электронная почта…

«Есть тайваньский профессор», – Глеб вспомнил, – «а звать Ву Шин-Чих,

Инженерию генную он применяет на свинках.

Хрюшки светятся те. Сам-то Чих неплохой мужичок,

Мой парижский приятель»… – качнулся в скрипучих ботинках

Глеб мой Дмитрич, да сел за компьютер… Что ж, в мае к нему

К именинам Глафиры доставлен был свин, звать Му-му,

А девятого мая, в день жениных именин,

Муж коробку несёт, рассыпая дугой серпантин,

Хлоп коробку на стол, ах, завязки из красного шёлка.

Перестали жевать все уста, и разинулись.

Ножниц звонкий щелчок… из-под крышки вдруг визг поросёнка!

С Глашкой чуть не инфаркт, стульев скрип: отодвинулись.

Глеб кричит: «Не пугайсь»! – гаснет лампа. Фонарь. Синий луч,

И сияет свинья, как светило, возникнув из туч.

3.

Тонька ж – очень желала матрац себе фирмы Schlaraffia:

«Ортопеды немецкие, а не хухры, Юр, мухры.

Немцы пашут на совесть, а тут мебель делает мафия.

Заработаем, купим, а то вся спина, Юр, – бугры»!

Что ж, купили. Назавтра ж, рыдаючи, Тонька моя, —

«Там, у них», – молвит, – «Юр, на таком же матраце… свинья».

Юр, свинья на матраце немецком, как наш, слышишь, Юра?

Да зелёное рыло у ней, да зелёная шкура»!

4.

Юрка вынес на свалку матрац, хоть и дома – скандал.

Случай был, Глеба Дмитрича вёз, и вопросец задал:

«Убиралась недавно в коттедже моя Антонина,

Говорит, держишь в спальне Гле-Дмитрич, зелёного свина»…

Рассмеялся Глеб Дмитрич: «Тайванец, а звать Ву Шин-Чих,

Этот фокус проделал, помрёшь, зажигает мужик»!

Вот и весь разговор. И забыл бы Глеб Дмитрич, небось,

Юркин хмык, кабы после в суде повторять не пришлось,

Потому что когда эту свинку нашли в речке Шоше,

«Не искать виноватого», – Дмитрич подумал, – «не гоже».

Юрке дали условно и, вроде бы, казус забыт,

Только Тонька сорвалась с цепи, пьёт, орёт и блудит,

Юрка терпит, он Тоньку не бьёт, не прощается с нею,

Да разбил сгоряча мотоцикл. Вот, везёт дуралею,

Жив-живёхонек, сломаны ноги, но шея цела.

«Что ж мадам Засвистайка? – Свинью вдругорядь завела»?

Глеб не дал, говорит: «Ты бы, дура, – дитё родила».

О корове

Москвичкам нынешним – коровы не хватает,

Звенящей выменем, как православный храм,

Которая по заливным проходится лугам,

Так статна, так горда, так томно обрывает

Трав бубенцы и струны. Клевер по росе,

Качающийся по неведомой причине,

А то для красоты сорвёт понуро зев.

Пастух, как тучам Зевс, привык к чужой скотине.

Рассвет Москва-реки. Да разве ж он – рассвет?

Пусть радуется слух, что тишина над нею,

В звездах светящихся кремлёвских смысла нет.

Один рубин. Моторов голос катится, пьянея,

Замена утреннему разговору стад

И голубых ботал молитвенному звону.

Обманчива Москва: наобещает сад,

А даст лишь камушки да голые балконы.

От нищеты здесь на балконах держат коз

И злые козы лгут хозяевам глазами,

Что счастливо живут: забыли про покос,

Поляну, полную хрустящими листками.

Физиология. Что возразишь? Ведь скот.

Рыданья петухов застенчивы, но гулки.

Мильёны женских рук, и каждая берёт,

Ленивая от сна, для буднишной прогулки

И для готовности к обыденному дню

Вначале турку, чтоб на газ поставить кофе,

Потом нож: хлеб и сыр – возможности меню.

А кстати, крест Кремля – есть память о Голгофе.

Потом косметику: смешав цвета теней,

Чтоб быть неузнанной, помады круть-круть донце.

Творят расчёски из волос горгоньих змей:

Забот полно о всяком встречном пошехонце!

………………………………………………

………………………………………………

Та завела себе собаку, та – кота,

Та в банке держит пару мышек невиновных,

Напоминающих семью. Ждёт банка та

Плодов мышиных игр известных-безусловных.

…………………………………………………

…………………………………………………

Москвичке нынешней – коровы не хватает,

Звенящей выменем, как православный храм,

Которая по заливным проходится лугам,

Так статна, так горда, так томно обрывает

Трав бубенцы и струны. Клевера в росе,

Замоскворечья не сорвёт понуро зев.

………………………………………………

………………………………………………

Стерильной сучке дали куклу за щенка.

Кому-то чаще спится, а кому-то реже.

Собаке снится сон, что мясо с рынка свеже,

Проходит жизнь. Течёт в жерло Москва-река.

Песня, заглушаемая берёзами

Здесь нынешнего часа несть,

Здесь время гость и знает честь,

…………… не ранит нас вчерашний

…………………………………………… на облаках

…………………………………………… душа родная.

Я, Катя, благодарен… страшно

За отдых небесам, не зная,

………………………………………………… дышу

……………………………………… и ещё прошу,

……………………… младенец на руках.

Ткань полдня солнечно-льняная,

Цветущей ветви нежный жест —

(Я о черёмухе пишу,

О ней, ней… надо хоть однажды

Нам всем. Небось, не надоест,

На то нам музыка в руках —

………………………………………… балду пиная…

Над озером, на облаках,

Как роща спит, так дремлет ум,

Там ценит сердце стук свой каждый.

……………………………………… здесь, я – текст…

Лицо, ты маской было. Шут

Распался, канул, глянь, мой прах.

Вон – точка, точка, запятая,

И шрифта чернота святая,

……………………………………… спящая в горах,

В ней молний блеск, в ней грома шум,

Чернь. Херувимы мчат из мест,

Таинственных, любимых, страшных,

Где благоденствие не в брашнах.

Ты скажешь: объясни мне, как

Белеет роща неземная

И облак у неё в корнях?

………………………………………… гляди, мой свет,

………………………………………… в чём мираж мой?

Над облаками жить не страшно,

……………………………………. вот березняк, прошу,

Взгляни на белизну окрест,

Жизнь, Катерина, вся земная

Над озером, на облаках.

Над озером, на облаках

Там роща спит, вот я что знаю.

В ней славно: изумишься, как…

Как снег, бела. Берестяная

Она. От влажных мхов до звезд

Крон шумных пенье. Тишина – я

Заметил – это шелест, шум,

Шум… да. И шелест. Но не каждый —

Шум тех тенистых русских мест,

Где утолённой пахнет жаждой.

Ты

Не смог тебя не пригласить в кафе,

А ты мне, как пошёл последний стольник,

Сказала: «Чувства – аутодафе.

Любовь – не разговоры через столик»…

Соседний немец – очевидно, чёрт,

С каким-то нашим взяли по рюмашке,

А я: «Ты знаешь, сердце мне печёт,

Что в Подмосковье не растут фисташки»…

Ты всё же мне про шрамы и любовь,

А я кричу, тебя перебивая:

«Пойми», – кричу, – «во всей красе дубов

Сквозит анчара тайна огневая!

Пойми»! – кричу, – «Нет, ты меня пойми»! —

В ответ мне ты, а я не понимаю.

Сосед сказал: «Мартини, чёрт, возьми,

Я расплачусь»… – А немец: «Угощаю»!

Мы ж оба плачем, сидя за столом.

…А что ж – слезлив я, бывший алкоголик:

«Ты знаешь», – говорю, – «я был ослом.

Любовь – не разговоры через столик».

Псалом 68

1. В виду, Свет мой Горний! – того, что пускает душа пузыри,

2. Того, что я в тине, где не на что встать, потому что

Я в грозное море заплыл, где бьёт меня шторм вдалеке от земли,

3. Что слабну от крика, ушам непонятно, шепчу что…

4. Того, что глаза истомились от соли и от ожиданий

Твоей скорой помощи; Того, что их – тех,

5. Кто вздумал меня ненавидеть безвинно за Грех —

Поболее, чем в шевелюре волос скоро станет;

Того, что враги, укрепившись всё больше, желают догнать,

Убить и тэ. пэ. (если б было, за что!); И того, что (кому-то) отдать

Я должен по мненью врагов то, чего и не брал, —

6. Ты, добрый Судья, для кого моё сердце – кристалл,

А может, – стекло: суть в прозрачности сердца, достаточной,

Чтоб видеть безумье и Грех,

7. Ты, добрый Судья, прошу, – не заставь

за грехи мои многих порядочных

Людей, на тебя уповающих, до срамоты

Дойти оттого лишь, что шли они рядом со мной,

Не я, так они Тебя честно искали и ищут, Свет мой.

Припев:

И боящийся нашего Бога увидит мою судьбу

И порадуется, и много вслед таких ринется

Мне, рабу.

8. А что до меня, мне, рабу, поношение – из-за

Тебя, и по той же причине мне – краска стыда.

9. Чужда моим братьям вся пылкая дичь и харизма.

Единоутробным по матери странна, и чу́жда. Чужда́.

10. Так вышло: снедает меня зверем ревность о доме Твоём.

Так вышло: вся ругань в Твой адрес снискала во мне адресата.

11. Так, вплоть до того, что оделся в лохмотья постом,

Я, обозначая позор…

12. Пальцем тыкать им было занятно.

13. Склоняла меня болтовня всех завалинок праздных

И в песнях героем у пьяниц я был безобразных.

Припев:

14. Пляшу и молюсь… может, время коснуться меня?

Спаси же! По великодушию правду послушай

И правду яви!

15. Дай мне выйти из тины гниющей,

Из горькой глубокой воды и ревущего злостью огня!

А значит – спаси от воров.

16. Да не будет волненье потопом,

Да не поглотит мою лодку пучина, да не

Сомкнёт свои губы колодец над Божьим холопом,

Зане —

17. Услышишь. Ведь – благ. Честно милостив. Щедр как угодно.

Заметь, защити, и призри!

18. И только не нужно лица отворачивать: отрок

Твой скорбен и мукой сжираем внутри.

19. Послушай! Избавь хоть затем, чтоб воры не смеялись,

20. Тебе ведь известен их смех: полагаю, они

Видны хорошо Тебе.

21. Я, выносивший их ярость,

Как ждал утешителя! – не было. Ждал сострадальца – ни-ни.

22. Меня на пирах угостили отборною желчью,

Мне уксуса налили полную чашу.

23. Что им пожелать?

Да будет их пиршество им же охотничей сетью,

Расплатой, жестоким силком посреди их стола.

Припев:

24. И, поражены слепотой, пусть глаза их погаснут.

Хребты их согни, Вседержитель, навечно крюками.

25. Пусть ярость на них пролитая, ожжёт их ужасно,

Дворы опустеют, дома пусть полны мертвяками.

26. За то, что когда Ты карал, как шакалы, пинали

Они, и, когда уязвил, – расширяли мне раны.

27. Солги им на ложь, чтобы правды вовек не вкушали!

Сотри их из книги живущих людей, ввиду того, что – обезьяны! —

И нечего их поминать меж святых.

28. Я же – нищ,

И вот пострадал, подлежу, вероятно, спасенью.

Восславлю же Грома Живаго, подо чьей укрываюсь я сенью!

Что́ юный телец с бугорками рогов и копытцами? —

Не пища в сравнении с песней, сладчайшей из пищ.

Припев:

29. Пусть, видя меня, оборванцы светлеют лицами,

Пусть молятся, просят – душа моя тем оживает.

30. Ведь слышит убогих наш Свет и колодников сердцем прощает.

Припев:

31. Хвали Его небо, хвали его, суша и море,

32. За то, что спасёт он Цыйон, города восстановятся вскоре,

Поселятся Грома наследники в них,

В потомках Господних рабов, в сердцах их всё тот же родник

По имени Свет – будет бить,

А значит, что в городе Грома им – быть.

Комиссованный

Будь я режиссёром, короткометражку б я снял,

Вложив в неё всё содержание сирого сердца:

И в кадре – одно серебро среднерусского дня,

Длина? – Две минуты. Сюжетец? – почти без сюжетца:

Нашивка, что ранен. Сержант отворяет калитку.

Некрашеный дом, бузина, на калитке кольцо.

Дам я ему лет двадцать пять – двадцать восемь навскидку;

Мешок его пуст, зарыжело цевьём ружьецо.

Собака с баранкой на месте хвоста приседает,

И пасть разевает, и блещет на солнце слюна.

«Хоть, может напиться дадут – так же в книжках бывает —

Мать, может, там, или вдова, и предложит вина,

А может, постелят в сенях», – мой служивый мечтает, —

«Тулупом овчинным накрывши простреленный бок,

Оставят в покое». Дворняга смеется и лает,

И вздорно по ветру весёлый гремит флюгерок.

Будь я режиссёром, я выбрал бы при монтаже

Единственный кадр, тот, в котором застыло движе

О сгоревшем доме

К.

Веранда, сруб неважен, мотылёк,

Неважен над углём тоски дымок.

И не важна сирень в стекле веранды,

Неважно всё, чему все были рады,

Что в памяти есть россыпь снимков с дома,

Что сердце, график – линии маньяк

Срисовывает дом – с фотоальбома.

Дом выглядел родной не важно, как,

Точней – веранда. Скорбно, с абажура —

Тем жарче, чем незримее натура.

Воображенье пишет акварель,

Ведь не при мне же абажур горел.

Дом цел в воспоминаньях мотылька

Приабажурного, прожившего так мало,

Что до пожара мотылька не стало,

Что фото гладишь, памяти рука?

Брось, память так умрёт, как я умру,

Брось, снимки, что желты, совсем истлеют.

Что глаз фотографировал? Муру,

Любительскому кадру – двойка. Неуд.

Не лги, что жил, короче жизнь, чем день,

Что длится до закатного пожара.

У ангела, в сирень

Впускающего хоботок свой, вздрагивает жало.

Чёрны вороны, Южная Русь

Валерию Гриневичу

В кулак с роскошного куста

Калина – девка – сирота

Жмень крупных ягод отпускает.

Над южным ветром облак тает;

Трава над чёрными комками

Земли. Горячий воздух сух.

Глаза беспутных молодух —

Нет, вороны над головами!

Над золочёною травой

«Глаза», летящие попарно,

Следят, как сочный бьёт угарно

Из чернозёма пар живой.

Черны, в ресницах мощных крыл,

Молчащие без выраженья.

По небу ярких лиц скольженье:

«Ты что, о смерти позабыл?» —

И: «Для чего в горсти калина?» —

И: «Горечь рвать – знать горечь есть».

И вспорет ветер тучи жесть.

И вспыхнет неба середина.

Паровая труба души

Вам сказать, почему столько раз из воды я сухим выходил?

То меня кочегар небеснейший ни разу не подводил.

…Труба была длинной-длинной, солнышко крепко пекло.

Везде арматура, доски, битое стекло,

Да что я о стёклах?.. дальше труба паровая шла,

Которую отколупывать отбойником, а компрессор

Был хилый-прехилый, шло вяло, нешуточная жара,

Досточка через ров, сучок под ногою треснул,

Пришлось и плечу ознакомиться с паровою трубой,

Легонько шипела кожа, после ойкала медсестричка.

Йод жёг, работать в бинтах неудобно же день деньской,

Да в каждый обед перевязка, да что я про бинт?.. я о личном:

О том, что с тех пор талисманом в моей труба

Проходит в душе паровая с оборванной стекловатой,

Бывало, давление пара доходило до невербальности,

и тогда ожог мой саднил сероватый

На правом плече, и я тихо просил: «Кочегар,

Открой там, мой ангел, вентиль, на сердце так давит пар»…

Меня кочегар мой небесный ни разу не подводил,

Лишь поэтому столько раз из воды я сухим выходил.

Корабль Тесея

Я стою на молитве великим постом. На коленях

Ардов страстно молился, звуча, точно пушкинский стих,

И задумчиво дух мой парит в неземных откровеньях:

Владыко дней моих!

Дух праздности унылой,

Любоначалия, змеи сокрытой сей,

И празднословия не дай душе моей.

Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешения.

Да брат мой от меня не примет осуждения,

И дух смирения, терпения, любви

И целомудрия мне в сердце оживи…

И крестом осенил я себя. Тут открылася дверь,

И вошёл в неё некий лохматый, с гитарой подмышкой,

С беломориной… «экий», – подумалось, «зверь».

Оправданье одно: то, что был он безусым мальчишкой…

Дружно бабки зашикали, пламя качнулось свечное,

Шмыгнул носом, и встал визитёр у меня за спиною.

И шепнул: «Не валяй дурака, ты со мной ведь знаком,

Потому что ты был мной»… И на двор вышли мы с пареньком.

Было зябко… нет, юноша мне ничего не поведал,

Только под ноги плюнул, растёр, и сказал: «Сволочь. Предал».

Я плечами пожал и сказал: «Врёшь, я тоже поэт»,

И достал он тогда из портков комсомольский билет,

Говоря: «Я сегодня на стол его клал, потому как

Заплатили нечестно бригаде». – И детская мука

Исказила неумно лицо, не слеза ли сбежала?..

На его комсомольский билет посмотрел я устало,

И плечами пожал: я ведь знал – оплатили бригаду,

Только нынче мне той справедливости было не надо…

Он сказал: «Мне семнадцать. Мы в армии были? Ответь».

Я кивнул. – «А присягу давали»? – Кивнул. – «Сука, смерть

Заслужил ты», – презрительно мальчик сказал мне кудрявый.

«Убивай», – говорю, – «Я ведь – ты. И зовут меня Славой».

Тут он бритву достал марки «Спутник», – и к вене, гад, строит.

Говорю: «Это было в двенадцать. Ты взрослый. Не стоит».

Спрятал бритву щенок, хоть и гнал с его точки «пургу» я.

И сказал: «Если врежу, ты щёку подставишь другую»?

«Да. И ты подставлял, хоть не помню, чему ты молился».

Тут он врезал. Храм в небо уплыл, я ж – на землю свалился.

И привиделось мне, что вошли двойники в Белый Дом,

И привиделось, что двойники овладели Кремлём,

И что бьют пожилое жулье молодые солдаты,

И что русская кровь на камнях Грановитой Палаты.

А когда я очнулся, был весь перепачкан в земле,

Неуверенный, что, дай Господь, всё в порядке в Кремле,

В головинскую церковь, качаясь, вошёл, покрестился,

И сказал: «Ты прости меня, Боже, душой я смутился».

И вернулся к молитве Великим постом. На коленях

Ардов страстно молился, звуча, точно пушкинский стих,

И задумчиво дух мой парил в неземных откровеньях:

Владыко дней моих!

Дух праздности унылой,

Любоначалия, змеи сокрытой сей,

И празднословия не дай душе моей.

Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешения.

Да брат мой от меня не примет осуждения,

И дух смирения, терпения, любви

И целомудрия мне в сердце оживи…

Управленец, чекист из бывших

Г.Х., другу-эмигранту

Ты связной пьесы просишь. Получай.

Ко мне во тьму мою возник пришелец,

Белёс и горек, будто молочай,

Плюс огнедышащ, как кайеннский перец.

Шепнул мне зло: «Про Колыму слыхал? —

Где в брызги рвался человек сверхновой»?

– Я в курсе, – был ему ответ суровый.

Он захлебнулся: «Я туда сажал!

Я молод был! Я метил в главари!

Я стал бы генералом, хоть умри!

И что? Сказали: «Колымы не надо»?!

Я на свободу выпущу вас, гады,

Я вышки в вас, внутрях, сооружу,

Сердца вам проволокой-колючкой окружу,

И стану, издеваясь, править вами», —

И сам задохся этими словами.

«Что ж», – тихо произнёс я в тон ему, —

«Народ тебе прощает Колыму.

Правь царством далее»…

«Перельман разъяснил мне: поверхность пылавших лесов…»

Перельман разъяснил мне: поверхность пылавших лесов

Просто может сводиться к нажатию клавиши с точкой

После фразы, и пламя качнулось на чаше весов,

И наехали буквы одна на одну длинной строчкой,

Чтобы вышивкой внутрь свернулась земля, как покров,

Некто – пальцем об клавишу – в некий момент, ставший почкой.

Гроздь же огненных ягод, полна серебристых ветров,

Расцвела, заклубилась под женственной солнечной мочкой.

Над нагой чернотою земли жемчугов белизна.

И горящая наша страна – в ухе бездны серьга,

Друга было нам в копоти не отличить от врага,

В геометрии дыма мы кашляли еле живые,

Не понять мне, пожалуй, вот Фёдор Иванович знал,

Чем блажен тот, кто мир посетил в эти дни роковые.

Псалом 101

Молитва бедного, когда он унывает и изливает перед Господом моление свое

1. Человека Тебе из под камня не станет за труд.

2. Я пляшу, как умею. От меня, не скажу анонима,

Восприми просьбу горькую! Ты посмотри, твой я – тут!

Ты послушай, я – вот он я – баран Твой, никем не любимый.

Припев 1:

Свет и латы и щит мой неуязвимый. Враг от слова бежит Твоего.

Сгиньте с глаз, язычники с гимнами, я вложил себя в слово всего.

Сил пошли Ты мне с доброй волею, я выживу только тогда.

Дай надежде моей богомольной трепетать во мне без стыда.

Жизнь промчалась как дым, мои кости рассохлись щепой.

3. Скошен я луговою травой, стало сердце как клевер сушёный,

Хлеб не лезет мне в горло.

Когда я прикажу себе «пой», —

Только кашель, стон хриплый – из глотки моей воспалённой,

Стон такой, что всё мясо прилипло к костям от него.

4. Вот я кто! – птица в голой пустыне, ворон я, и в развалинах дома

Глухо каркаю.

5. Я от бессонницы еле живой,

Одинокая птица на крыше. Под худыми ногами – солома.

Припев 2:

Сил пошли Ты мне с доброй волею, я выживу только тогда.

Дай надежде моей богомольной трепетать во мне без стыда.

6. Оскорбляют враги каждый день, а друзья мной клянутся и рады.

7. Вместо хлеба я пепел жую, от слёз вода солоновата.

8. Вот каков он, Твой гнев, Ты, подняв, меня сверг без пощады.

9. Жизнь исчезла, как тень: не нужна ей сухая трава-то!

10. Ты же – вечен, Хозяин: помнил прадед тебя,

Вспомнят правнуки,

11. Ты, конечно, Цыйону подашь, будет щедрость – ко времени.

12. Ибо даже и камни мы любим Цыйона, и прах его.

13. Твоё Имя враждебным народам ужасно, и царскому семени.

Припев 1:

На земле – Твоя слава ужасна.

14. Поскольку Цыйон

Ты создашь, Боже, сызнова, после —

Явишься смертным, прославленный.

15. Скажут: «Смирных мольбу не отверг еле слышную Он».

И об этом напишут, дополнят и «верить исправленному»…

Припев 1:

И потомки Тебя воспоют так, как пели и мы,

16. Понимая, что Ты с высоты землю слушал внимательно,

И лечил её боль.

17. Вызволяя ягнят из тюрьмы,

Жалко блеющих, связанных стражей кровавой старательно,

Отпуская на волю детей, чьи убиты родители,

18. Чтоб им петь на Цыйоне, и в Ерусалиме Тебе, Господь.

19. Соберутся цари и народы в Господней обители.

20. Обратился царь к Грому, хоть была во цвету его плоть:

21. «Господь, дай мне узнать,

Насколь близка моя кончина», —

22. И умолял на середине не порвать

Живую нитку дней и не вести ко Гробу,

Окрепнуть дать

Изнемогающему нёбу.

23. Человека Тебе осчастливить не станет за труд,

Ты ведь вечен.

Из пальцев Твоих вышла суша, топь, небо, —

24. Это всё, я считаю, погибнет. И тучи умрут.

Ты – останешься. Мир будет платьем изношен нелепо,

Молью съеден до дыр, нитки будут торчать с высоты.

Ты свернёшь его тряпкой: землю, море, и нас, горемычных,

А потом мир изменишь Ты.

25. И не изменишься Ты,

Лет Твоих не прибудет, не станет – больше обычных.

26. Ты поселишь в том мире детей Твоих: смирных рабов,

И потомству их даст исправление – Неба любовь.

Припев 1:

Саянская ГЭС

Плотина… похожа на лошадь она

С прилипшим на холке жокеем.

И смерть её – всадника только вина:

Мы не все брать барьеры умеем.

Кто скачку в «Карениной» с Вронским читал,

Тот помнит: хребет он кобыле сломал,

В прыжке надавив ей на спину,

Так угробил наш дятел плотину.

И вот, когда рухнула ГЭС, я глаза

Погибающей лошади видел,

Потом шкура сверкнула… простите,

Два образа я произвольно связал.

Ты побудь, моё сердце, на том берегу,

Я оттуда тебя позову, как смогу.

Что ж, дятел… Саянская рухнула ГЭС,

И я пережил это трудно.

Ты спросишь: «Откуда такой интерес

К аварии этой у трутня,

Лентяя, поэта»… – мой дядя, как есть,

Всю жизнь положил в эту хренову ГЭС.

…Был самых он, нет ли, но правил,

И ГЭС мне в наследство оставил.

…И я там работал, при «лошади» сей —

Позвольте такое сравненье.

А что ж? – огневое кипенье,

И плотина – седло, и хребет – Енисей…

Ты побудь, моё сердце, на том берегу,

Я оттуда тебя позову, как смогу.

А когда-то по жилам коня – ток скакал,

И дыхание грозное пело,

Только я там, на стройке, себя потерял,

Своё сердце… обычное дело…

Сокрушилось там всё, весь мой мир там погиб,

Нет, блистательной лошади чистый изгиб,

Чей жокей был советской страною,

Не был той катастрофе виною,

Всё, как в песне поётся: «Чужая жена»…

Просто вышла опора из мира,

Рухнул мир, наступила в нём ночь, тишина,

Наказал меня Бог за кумира.

Ты побудь, моё сердце, на том берегу,

Я оттуда тебя позову, как смогу.

Каждый думает: «Смерть – это только не я»

(Но разлука, как смерть, окрыляет).

Эту пропасть так трудно представить, друзья,

Что никто её не представляет,

Я поэт был получше, зато как он пел,

Голос тих, так что трудно услышать в толпе,

Но до сердца умел он пробраться

В шуме женских ресниц-оваций.

Видел мальчик (любя неудачно),

Что на том бережку в каждой тени – Она.

Как ты пуст, Енисей, чья, как смерть, студена

Резвость, и над камнями прозрачна…

Ты побудь, моё сердце, на том берегу,

Я оттуда тебя позову, как смогу.

Без надежды на встречу хоть с тенью твоей,

Счастья нет, – говоря, – и не надо, —

Доходил я до места, где бьёт Енисей

По воде кулаком водопада.

Я не знал этих слов «Уходи, уходя»,

Грохот водный мешался с портретом вождя,

На два берега жил, как в пустыне,

Столб ревущей воды посредине,

По бокам скалы, камни сухие,

Водосброс посреди – не как жемчуг, но как

Злую боль причиняющий тверди кулак,

Как стихии удар по стихии.

Мне казалось, что два эти берега – я,

Прямо ж в сердце мне – боли грохочет струя.

Мне казалось – одна моя часть умерла

В состязаньи с разлукой жестоком,

Что как яблоко нож, меня боль рассекла

Водопадом своим, водостоком,

Как на алом моём комсомольском значке

Нем портрет Ильича был в орущей реке,

Мне казалось, что сердца не стало,

И жемчужная пена летала.

Быть? Не быть? Мне мозгов не хватало,

И я молча смотрел в лошадиную прыть:

Вод… Нельзя же не быть, и по-прежнему быть,

Жив ум лжёт. Сердце плачет: пропало.

Ты побудь, моё сердце, на том берегу,

Я оттуда тебя позову, как смогу.

И трубил я – шабашничком – в У-Ка-Бэ-Ха,

Славка, на бережку Енисея,

В пару месяцев не произнёс полстиха,

Глухонем, с недосыпу – косея,

Тёр мазутный кулак мой – слезящийся глаз,

Как бугор будит утром – да с – грохотом нас —

Брючин – об пол – в налипшем бетоне —

И – уж будьте любезны, горбатились кони.

Лучше попросту прыгнуть в разлуку,

Неизбывную, будто… бездонную, как…

Разбиванье стеклянное где-то в мозгах,

Жить, ослепнув, по дальнему звуку.

Жить на ощупь, проплыть ледяной Енисей,

Без надежды на встречу хоть с тенью твоей.

Там хвоя, а тут стекловата. Как пух

Синь скальный кедрач, а под ним – стекловата…

Смесь плотины с пейзажем. Грязь. Кедровый дух,

Сок воздушный, дышать сладковато,

До чего безразличен ты, брат-Енисей!

Выйдет замуж, и… Славка стоял, как Орфей,

Увести её? Чушь! – Уходя, обернётся…

Глупый конкурс – с бездонной разлукой бороться.

Мы, шабашка, трудов не бежали…

Зверь-работа, не волк, удирать ей в кедрач,

Знай, преу-по-спевай с воплощеньем задач,

Пиджаки руководств здесь трубить не мешали.

Ты побудь, моё сердце, на том берегу,

Я оттуда тебя позову, как смогу.

Можжевеловый куст, можжевеловый куст,

Пел Евгений, Алёша, Серёжа…

«Замирающий лепет изменчивых уст»

Подпевали кто стоя, кто лёжа.

Жаль, склерозницы-горы не вспомнят о нас,

Жаль, мои «параллельны» слова им.

Там, в душе двадцатипятитонный БЕЛАЗ

Так грохочет, что незабываем…

Вот и пели в шабашке сибирской:

Можжевеловый куст, можжевеловый куст, —

Енисей в темноте, как чернила, был густ,

Я был полон разлукою близкой.

Ты побудь, моё сердце, на том берегу,

Я оттуда тебя позову, как смогу.

А когда я услышал, что рухнула ГЭС,

Моё сердце оттуда вспорхнуло,

Пролетело, свистя, через весь этот лес,

Города и поля, и прильнуло,

И запело, и смог полюбить я опять,

Снизошёл добрый Бог сердце мне поменять,

Глухота умерла, тьма пропала,

Только… лошадь под всадником пала…

Только – рухнула ГЭС, лишь – пылают леса,

Только – мир, где я жил, умирает,

Только – всадник коня убивает,

И бессовестно видит больные глаза.

Ты живи, моё сердце, в груди у меня,

Царский дар – от сломавшего спину коня.

Чаепитие

Над чашкой пар, на липах облака,

Кивнул кустарник, ждёт в ответ кивка,

У птицы в клюве закипает щебет,

Бомж-Время ход вещей из хлеба лепит.

Сирень парит, и пахнет, отцветая

За липой и забором впереди.

И вазочка с вареньем посреди

Судьбы моей блистает золотая.

Наташе Моралёвой,

когда ей в день снятия блокады Ленинграда делали химию

Когда веду я речь про Ленинград,

Не забывай, я говорю о яде.

Полдня вливался в твою вену яд

В День снятия блокады в Ленинграде.

Гнилой мне в вену Невский скрозь иглу

Адмиралтейскую вонзался позолотой.

Гнилая – в голень башня на углу

Пяти углов, и вена та сродни воротам

Московским, Нарвским, аркой гниль пила.

Блокадой, горькой костью кровь воняла

В час тот, как ядовитая игла

Отравой тебе рак искореняла,

Мне, взору моему являлись сквозь асфальт

Ладони скрюченных от голода, застывших

В агонии, мне думалось о тыщах,

Чьё издыханье – медицинский факт,

Чьё людоедство излечила сытость,

Чью смерть не зачеркнёшь, хоть все мы тресни,

Шёл по Владимирскому я сквозь сырость,

Так новый день пришёл твоей болезни,

Кусанья губ с надеждою на милость.

Жизнь-барокко

Я бродил в Эрмитаже с приятелем, там, где в часах

Под звон музыкальный выходят фигурки смешные,

Приятель, на них посмотрев, не сказал «ахахах»,

– Слав, знаешь, – спросил он меня, – про барокко в России?

Хрупка наша жизнь – элементы барочной картины,

Мы будем заменены в лёгкую, вот, Слав, тоска-то,

А может, и радость… час пробил: сократы – кретины,

Шаляпина бас грозовой – разновидность дисканта.

Не любишь барокко, я сам не люблю. Что ж… барокко

До нас дела нет – мы его элементы, не боле,

Всего лишь мы – пена. Раскинулось море широко,

И где ты в нём вычленишь все растворённые соли?

Мой пивом торгующий друг поспешал на девятке —

Металлик, новяк. Между Серпуховым и Москвою

Шарахнулись в рефрижератор серьёзно ребятки,

И Женька рассказывает: «Крышу над головою

Салона снесло нах какой-то железною штукой,

И я понимаю, должно было головы срезать,

Я вылез, спокоен, прикуривать стал, пальцы, сука,

Дрожат, не прикуришь. Я жив или мёртв? Вайсе верса…

Вдруг: «Есть закурить?» – раздаётся – солдатик с косою

Ко мне подошёл и стоит у меня за спиною.

…………………………………………………………………………….

…………………………………………………………………………….

Я так понимаю: косил на армейскую лошадь,

Козу там, корову, и, видимо, было жестоко

Послать его знаешь куда… но ведь психика тоже…

Хотя»…

повторяю, мы все элементы барокко, —

Закончил приятель. – Гм-м. Что я завёлся о Женьке?

Часы всё равно эти стоят немалые деньги.

Весна, Гамлет

На смерть поэта Леонида Аронзона

На льду, что корова, танцуя…

Бормочет, пыхтит про весну на ходу,

Безумствует Гамлет: увидел во льду

Мать-мачехи прядь золотую, —

Болван-Фортинбрас собирает полки.

Дрянные кропает Лаэрт стихи.

Горацио звёзды торопит;

Да топит в абсенте Гертруда грехи,

Да девство Офелия топит.

Ты руку без тёплой перчатки простёр,

Но Клавдий не верует в чудо,

Солдатикам времени худо;

В густом бессезонье висит Эльсинор.

Стеная о прожитом лете,

Коричнево-серый взлетает журавль.

Весенних ища междометий,

Ты, Гамлет, натужно пыхтишь, но ты прав:

Повсюду апрель,

Несмотря на сезон

Такой, что с карниза – сосулька.

Не заметил апреля гордец Аронзон,

В его черепе звякнула пулька.

Коробок IX

Говорящая пешка

20 сонетов

Катюше Гуляковской о леди Ди, Мэри Стюарт и других коронованных особах

I

Непопулярность – сорт ловушки, принц,

Я б так сказал принц Чарльзу, Кать… за детку

За Ди… слышь… килт порвут за клеткой клетку

Болельщиц зубы – лютых кобылиц.

Подсели куклы на газетный шприц,

Сказал бы я принц Чарльзу, – на таблетку.

Где ж, сэры, плети? – что внушали предку

Плебея: «Проще стань да ляг ты ниц».

М-да-с… палку б!.. гнать бы «барби» до Коциту,

Кнут бы, «и всё былое ожило б,

В отжившем сердце», кабы дать… э-э… в лоб.

Что противопоставишь плебисциту,

В особенности, аглицку и сыту?

Не схватишь камарилью под уздцы ту!

II.

В конце большой войны не на живот,

Когда что было, жарили без сала,

Сэр… Нобель видел мальчиком, как Сара

Леандр, прежде, чем, э-э… эшафот,

Пажа в кровянке чуть не лобызала,

Вишь… ишь как… шведка тронула. И вот

Курок поставлен был щелчком на взвод.

Сын кинозала стал жильцом вокзала,

А киноленту спрятал… э-э… в кивот.

Мда-с… ведь мертво там было, как во гробе.

И вот он пьяный, вечером в Европе.

Совсем один средь шепчущих планет,

А наш «Спартак» сожгли. Нет, не по злобе,

Но пол-России больше нет.

III

А я свой путь пройдя до середины,

Я – статуй навидался, как назло:

Плешь Горбачёва, Ельцина седины,

Два нефтедятла на одно мурло…

Все мраморные римские кретины,

У Лукоморья дуб, а в нём дупло,

И это зуб мой. Больно. Тяжело,

А в сердце Летний сад, там пруд без тины,

Там леда баратынска шею гнёт,

Там декабрист Чернов свергает гнёт.

Туман, белеет парус в Териоки,

Тень лыжника на токсовских снегах.

Три грации танцуют волооки

С балетным свистом в мраморных ногах.

IV

Катюша! Ты ж, которую я, позже,

Чем жизнь прошла, возвёл на пьедестал,

Не англичанка. Кто бы с ними стал?

Уж мне б закваску, право, ну их, дрожжи.

Любовь-любовь… кровища, кнут да вожжи.

То ножкой ножку бьёт, то быстрый стан…

То ты в бутылку лезь, то вон из кожи,

То в сердце мёд, то в голосе металл.

Какой, какой там Игорь Северянин…

Какой там макинтош, что ланолет!

Влюблённых я по праву, как поэт,

Сравнил бы с опупевшими курями.

О, Небо! Страсти я видал в гробу.

Кудахтанье в раздувшемся зобу.

V

Я… а Шекспира – хлебом не корми,

Дай поиграть сердцами, дай – людьми.

Гертруда, Мэри Стюарт, леди Ди…

Ход королевских хроник нескончаем.

Снимает смерть принцесс, как бигуди

С кудряшек. Мной их след не различаем.

Морозна пыль, кричат: «пади, пади»,

Всё пронеслось. Таксист болтлив за чаем.

А счастье, Катя, в чём? Прижать к груди.

А счастье, Катя, в чём? Отдаться чарам.

Спеть трио, как Мишель Тариверди,

Цветаева и Брыльска: «Бла-славляем».

Люблю тебя. Поступок мой отчаян,

А ты, могила, жди и не трынди.

VI

Люблю тебя, вы не как все: не шлюха,

Не леди… «отдана» тебе = «верна»,

Как жёнку Пушкин… вот моя война.

Что ж, что погиб поэт: не всем непруха.

Любезней мне, чем даже тишина,

Твой голос, изумительный для слуха

За то, что он не посылает на,

За то, что он не требует: «а ну-ка»…

Не дай мне Бог, полюбит вас другой,

Да оглушит рифмованной пургой —

Не дай вам Бог, как я – с ума сойдёте.

Что до меня, то я, по счастью, влип

До дня, покуда сердце на работе,

Покуда взор не снял последний клип.

VII

Пока не любишь, ищешь идеал,

Сев у реки времён, глядишь на воду,

Историю тасуешь, как колоду.

Вдруг, сидя, понимаешь, что устал

Вот так сидеть. Москва полна народу,

На Пасху в храме каждом «Суперстар»,

Максим Амелин сочиняет оду

Андрею Боголюбскому. Удал

Да мал, в качелях дева: в тучку – вжик!

Из тучки – вжик! К пюпитру стал Светланов,

И – айне кляйне в смокинге мужик —

Идёт Моцарт, пьянее фортепьянов.

Тверской бульвар. Никитские врата.

У воробья сюитка изо рта.

VIII

Как жить? Себя представлю эмигрантом,

Приехавшим на родину пожить:

Ох, батюшки, как времячко бежить, —

Сказала бы старушка мне дискантом.

– Чирик, – сказал бы воробей, – фьюить, —

Синица б свистнула, – каким вы… франтом!

А в Новый год внимал бы я курантам

И пробовал бы после них блажить,

И тут бы встретил вас, во всю бы прыть

Вы шли бы, например, с красивым бантом.

Где закусь, я забыл бы, где стакан там,

Ах, ожили б тогда моей души

Терновники. – Жаль, время свет тушить,

Изрек бы аз, да выругался б мантом.

IX

Опричнина. Бей земских. Лей кровя,

И где была икона – тень тирана.

Не так цари кончины несказанно

Боятся, как могильного червя.

Политика вся – после, страх сперва.

Как пролил кровь – минут на пять нирвана.

Катись очередная голова,

Подёргивайтесь ноги бездыханно.

Как жить? Взять куш на опии, и – в Канны,

Там – женихом принцессы стать Дианы,

Решить, что всё на свете трын-трава,

Любить, жить, посещать чужие страны,

Воспоминаньям зря не предаваться,

И умереть от вспышки папарацци?

X

Апрельский вечер шепчет… Сел с Менадой.

Увы, не поднимающею лба.

Куда не эмигрируй, там труба

Архангельской встречает серенадой.

Орёл – невольник всякого герба.

«Ушла гулять», – начертано помадой

На дымном зеркале, – «Приду, порадуй

Хоть чем-нибудь. Привет. Твоя судьба».

Не тратить время на бега, а жить,

Как это чудно! Надо научиться!

Любить красавицу, а не жар-птицу

Приятней, нежли поступать в пажи

Трагичные, собаку съесть на этом,

И Босуэлом быть, и Альфайедом.

XI

Топор ли, яд ли, автокатастрофа,

Принц Чарльз всегда убьёт и победит.

Один из двух врагов всегда бандит.

Чпок! Ди мертва, и это не Голгофа.

Казнь любящих – обыденный редиф,

(То бишь словцо, что украшает строфы,

И повторяется): «Власть», «Страсть», «Любовь», а

За строем блюд житейских гроб смердит.

Шекспир сказал, мол, отдаём кредит

Мы, душу выплеснув в жерло из штофа.

Никто не прокричал «Диди, атас!»

В тот час, когда башмак давил на газ,

И «мамкнуть» Ди с испугу не успела.

Дальнейшее словесность. Наше дело.

XII

Кто делает Историю? – Врали.

Стишата? – Те же бантики, вид сбоку.

Врёт пишущий в горящем доме хокку.

Врёт о покое. Брешет о любви,

А сам в крови. Мечты с ума свели:

Тьма низких, мол, де, истин, что в ней проку.

В мечтах такой Иисус стал сниться Блоку,

И венчик стал такой, что ай люли.

Любви страшились больше топора,

И оттого-то гибли фраера.

Мне ж лень свистеть о том, что смерти нет,

Лень слово «там» оправить в многоточья.

Мне хорошо, где музыка планет,

Гречишный цвет, и бестолочь сорочья.

XIII

Мне хорошо, где – ты, и я не стану

Простую суть свою приукрашать.

Мне радостно, как в клевере барану

Бродить, пыльцой июльскою дышать.

Насквозь лучи небес меня крушат,

Мне, понимаешь, всё елей на рану.

Кукушки судьбы якобы вершать,

Пусть…

осы сплетничают про Диану,

Пусть…

осам полюбить не довелось,

Так что им остаётся, кроме сплетен?

А что ж мишурный царь? Вложить всё зло-с

В издёвку: «Ты богат, я очень беден»?

Всё Пушкин написал про «Тощ и бледен»,

А Гоголь про мундир, в котором – Нос.

XIV

Любовь гораздо меньше неба, ибо,

Как ни крути, небесный дар она,

Род облака пернатого. Род сна.

Дубрава. Света солнечного глыба.

Пастушка ножки вскинула, верна

Обычаю пастушек. Шмель, и липа,

Июнь, и лень, синичий звук верлибра,

Бор, клевер, Боже мой, моя жена.

Любовь сильней разлуки, но, увы,

Короче несколько она разлуки.

Сочти разлукой всё, что было «до»,

Потом – Любовь, она с тех пор, как «вы»,

Как ты – мой одуванчик на разрухе,

Над водопадом ласточки гнездо.

XV

Я заговариваюсь… бросив тему,

Как мой учитель Рейн на пикнике.

А тема проще репы: теорему

Я доказать спешу «на пол-пинке»:

Любви желаешь ты? – так диадему

Не тронь, любовь ядрёней налегке.

Жаль, что учить принцесс – горох об стену.

Жаль, жизнь на волоске. Дом на песке.

И ты, душа, приклеенная к телу,

Жаль, не голубка в бережной руке.

А то бы, верно, посрамлён был демон

Гордыни царской, взвыл бы в тупике.

Мечта царицей быть чужих сердец,

Раз трон не светит, вот вам рифма «здец»!

XVI

Свет мой, вернула форму ты углам!

Всё скрадывала тьма до этой ночи:

Взяла гречишный цвет, и гам сорочий,

Компоста спёрла тыщу килограмм,

Да в нём жемчужное зерно: стыд, срам,

Прочь, сумерки! Вот мне и Бог, короче,

Вот мне порог: поздравь сынулю, Отче,

С рассветом. Вот мне злато, вот мне хлам,

Ну, в общем, коемуждо по делам

Тире по вере – у кого какая,

Вались всё вместе: полумесяц, крест,

Диана с Альфайедом, к их телам —

Мари, как воплощение лехаим,

Кого Господь не сдаст – тех Русь не съест.

XVII

Корона покатилась наземь, плюс

Парик, плюс голова. Печально.

Как говорится, машинально

Дантист времён вскрывает свежий флюс.

Я, воля ваша, не влюблюсь

В такое действо, барин, хошь, серчай, но

Чтоб с бор-машиной?.. Я?.. Орально?..

Мечтал?.. Да упаси, Иисус!

А кстати: Пушкин (поделиться

Невмочь) когда «О. Е.» писал,

Не бок сонета обкусал,

Врёшь! – растянул строфу «Фелицы»,

И получилось у него

В строфе – сонета волшебство.

XVIII

А вот Шекспира хлебом не корми,

Дай поиграть в прощания, невстречи,

В «иных уж нет», чтоб ноги класть на плечи…

Досилясольфамиредореми…

Занудно, что осталось в русской речи,

Вдолбить, как школьник, в гамму из семи

Богатырей с флажками: прочь из сечи,

Царевну в гроб: мы плачем, подремли.

Прости меня, глазастый истукан,

Ты слеп. Ты глух, ушастый. Ты носат, но

Не дышишь. Кто перед тобой склонён,

Тот глух, тот слеп, тот бездыханен сам,

Темно и вяло пишет… ну и ладно,

Катюша, май настал! Проснись, пойдём!

XIX

Теперь в России, Катя, как всегда:

Май, подбоченясь, выглядит июнем.

Увы, гэбня. Что ж, эти господа

Утонут, как покачественней плюнем.

Изюбрь пьёт. С губ падает вода.

Кто жаждал, и кто – пьёт, бывает юным

В момент глотка, как будто навсегда.

Сцепились тучки строем златорунным,

И смотрят, как бараны: самолёт.

А мы-то, Кать, как Гавриил с Пленирой,

По парку бродим, я, естессно, с лирой,

И дуб, и белка песенки поёт.

Хоть липа не цветёт, лес мёдом пахнет,

Дыши, Кать! Пусть Чубайс над златом чахнет.

XX

Так грифелем, охочим до портрета,

Хоть спору нет, не воду пить с лица,

Я как изобретатель колеса

Опять обрисовал любовь поэта,

Всё вышло по Лескову, Кать: краса

Природы совершенство… Песнь допета.

…А если ты разлюбишь, я Творца,

Как за любовь, восславлю и за это.

На Беатриче не было венца,

Суровый Дант не презирал сонета.

Не памятник из злата и свинца,

А лёгкая цветочная пыльца

Осядет со шмелиных лапок где-то,

Где всем баранам клевер и роса.

Эстрадная песенка

Золотая осень молчит.

Золотая осень горчит.

Где же ты, мой друг, где же ты?

Липовые ветки желты.

Паром изо рта вечерок.

Холодок, звезда, ветерок.

Липовый холодный настой.

Воздух пуст, до дна испитой.

Где же ты, мой друг золотой?

Говорящая пешка

Я в эпицентре шахматных фигур

Встал во плоти. Звать небеса на помощь,

Прекрасно зная нрав, и поступь тур,

Коней, ферзя, знать, что король за овощ, —

Судьба моя. Ты скажешь: «балагур», —

Оставь, прошу, определенья обочь.

В живой груди стучит не каламбур,

Я, Слава, не пластмассовая сволочь,

Сквозь маску не коснуться небу – щёк,

Я выбросил поэтому забрало.

Я человек, мне умереть – в свой срок,

Что б там – у белых с чёрными – не стало,

Пусть движет человеками рука,

Беспечен путь мой в пальцах игрока.

Письмо с приглашением

Притяжение неба сильней, чем воды, мой Григорий.

Оттого настоящий ныряльщик не падает вниз.

Ты бы счёл эти строки набором пустых аллегорий,

Если б адреса не было. Ну же, признай, не ленись.

Я ж тебе предлагаю взять зеркало и отразиться.

В облаках нет кругов от нырянья… так что ж, что их нет,

Прыгнуть нужно. Но – ласточкой. Просто подумай: «Я – птица»,

И смотри прямо под ноги, в тучу, приблизь её взглядом… Привет.

Ничего не изменится: дно тебе неба знакомо.

Мы на нём родились, мы на нём, полагаю, умрём,

Но увидишь, что первая мысль твоя будет: «Я дома.

Мне так сладко дышать на Неве без аптек с фонарём».

Обрываю письмо, извини, не терплю излияний,

Кроме них же всё сказано, так что, надеюсь, зайдёшь.

Небо можно простое, совсем без светил и зияний.

Лучше, чтоб было сухо и ясно. Но хочешь – и в дождь.

Мёртвая Родина

Стихи о детском фольклоре

Не «крестьянские дети», советские…

Не Россия. Но что? Но Союз.

Не Катенины-пушкины, детские

Фольклористы, чьих слов я боюсь,

Почему? Просто знаю, что именно

Называется «детский фольклор».

Изучать его? Бог упаси меня!

Вот пример есть, он свеж, остёр:

Это детское стихотворение

Хриплым голосом надо читать,

В ноздри якобы запахи тления

Шумно втягивать, завывать.

Лучше делать сие тёмным вечером,

Чтоб девчонки визжали. Чтоб им

Представлялось лицо твоё черепом

Вместо взгляда с пространством пустым,

Вместо рта со сквозною прорехою…

Чтоб боялись, чтоб корчили рты.

Кстати, можно скакнуть, кукарекая,

Мигом поудирают в кусты!

Как приятно у трупа смердящего

Перегрызть сухожилия ног,

И холодного мяса скользящего

Отхватить на полфунта кусок…

Я балдею – вот стихотворение!

А каков театральный эффект!

Может мерзко с другой точки зрения?

Дело прошлое. Плюсквамперфект.

Дело в прошлом. Росли несмышлёныши.

Умирала идея отцов,

Потому как бессмысленна. Горечи

Слишком много для сладостных слов.

Перегрызть сухожилия ног,

Отхватить на полфунта кусок…

Детвора? Кем украдена родина?

Неужели моя жизнь по стишку?

Где там был волосочек, где родинка —

Разберу ли в гнилостном соку?

…Вынуть глаз: голубой-голубой! —

На тарелку его положить

И, смешавши с протухшей кишкой,

Съесть, и тёпленьким гноем запить.

Дальше стих обрывался. Откуда он?

Кто придумал дурацкий кошмар?

Кто бы ни был, боюсь я, иуда он,

Или кровью надутый комар…

Хлоп ладонью! Ах, если б так простенько:

Хлоп о доску – и в дамках… нельзя.

Лишь в душе ты жива: кудри, родинка,

Василькового цвета глаза.

Завидово

Поёт мой велик, замелькали спицы,

Как тает расстояние! И вот

Стал ближе, чем асфальт, мне – небосвод,

Как ткань из пресной, но хмельной водицы.

Я вижу, будто: в свет одета даль,

Как (смутная) высокая фигура

В шатре, а над шатром вверху – хрусталь,

Мой велик мчит и мчит со свистом бурным,

Мой правый тормоз обрывает свист,

Застыл мой ветер – велосипедист.

И встали сосны, как от дуновенья,

Как буквы золотые откровенья,

Береговой камыш из озера встаёт,

Его не сгубит зной, не перережет – лёд,

Когда мороз падёт из ямы из небесной,

Заблещет пыльный снег, где Волги рябь неслась,

Снежинка каждая руками чёрной бездны

Обрамлена в сребро, прозрачна, как алмаз,

Весной же нож расколет лёд, вскипят сугробы,

Вода, мутясь, навалит лес, пойдут потопы,

Но догудеть стихиям небо не даёт,

Приходят в берега, отбушевав, разливы,

Чтоб я увидел трав поднявшиеся гривы,

Чтоб плавно тёк поток, чтоб в нём блистал восход,

Чтоб вышел чёрный лось с лосёнком сероватым,

Чтоб пил да фыркал над волнами – ртом горбатым.

Плюх!.. Гуси северные падают на гладь,

Чу! – Чайки гомонят, высматривая пищу,

Дождь, солнышко, грибы, с черникой… благодать,

Стрекоз не счесть, жуков, и мух, и мошек – тыщи.

Трава оленям в корм, а птицам – мошкара,

А поселковым хлеб, да ягоды, да водка,

Краснеют лица во хмелю не больно кротко,

Хлеб сердце кормит… каждый сдох бы уж вчера,

Когда б не хлеб…

Вода ручья поит берёзы,

Мчит сквозь сосновый бор, спит в ельнике сыром,

У цапель в камышах величественны позы,

Взмахнул лесной орёл коричневым крылом,

Гляжу, вся пятнышках лань бродит по пригоркам,

Гляжу, а там ежи скрываются по норкам,

Там месяц календарь рисует на воде,

Там солнце к западу стремится в высоте,

И наступает ночь, и совы вылетают

В лесу охотиться, и воет волк в полях,

Но только солнце в небесах луну меняет,

Как хищный сыч ночной в густых исчез – ветвях,

Тут просыпается добытчик поселковый,

Он голубику в лес выходит собирать,

Чтоб выручить в Москве – чуть не соврал: «целковый»…

N тысяч лет тому – был день, есть день опять…

На озере большом ух ты какая заводь,

Подлещик выскочил и щука вслед за ним,

Стать лодкой хочется, скрипя веслом, поплавать,

Посмаковать, как пробуждается налим,

Как сом змеится, будто ждёт спиной остроги,

Как всё в воде живёт, но вдруг пылает жар,

И кверху брюхами всплывают рыбы многи,

Птиц, рыб, зверей сражает тепловой удар…

И вот, леса горят… но ливень налетает,

И ожило зверьё, и рыбий плещет хвост,

И новорожденное утро наступает

В те дни, как объявляет поп Успенский пост,

И мой велосипед поёт, сверкают спицы,

Я счастлив… но чуть-чуть коснёшься Ты земли,

Вновь сажа, детский плач и погорельцев лица.

Прочь руку – травы огневые зацвели!

И я запел, катаясь на велосипеде.

Благослови меня, чтоб верный тон я взял,

И да погибнет враг, как N тысячелетий

Назад я так же пел, а злыдень – погибал.

Псалом 103 Давида о бытии мира

1. О Вечном пой, душа, служанка Бога!

– Ты, вечный Бог», – кричи, душа, – велик,

В исповедальный Ты одет язык,

Чьё слово вскроет очеса слепого!

2. Ведь ткань твоих одежд – чистейший свет,

Шатёр – из туч овчина грозовая,

3. Вода на мехе туч – как горный самоцвет,

Из тучи мчится – колесница огневая,

И Ты, остановив её, сквозь дым

Идёшь по крыльям ветра перьевым.

Припев:

О, вступись за раба благодетельно, чтобы гордый раба не топтал.

Очи тают мои, плачет сердце моё, я заждался спасенья, я Слова взалкал.

Отвори Ты рабу двери милости, ясной речи Твоей научи.

Образумь ничтожество силой своей,

Очеса отверзая в ночи.

4. Ты в воздух дунул – ангел воплотился,

Огнём из уст – слуга тебе родился.

5. Ты сушу вытащил на свет из глубины

И держат землю камни вечные, прочны.

6. Ты одеваешь сушу в бездны, как во ткани.

Снег блещет на горах – то замерла вода

Перед Тобой пугливо снежными волнами.

7. Но прыгнет с гор, услышав громовой удар,

Бурля от страха.

8. Горы-исполины

Вздымаются из бездн и падают равнины

В те точные места, что обозначишь

9. Им.

Не разрешаешь ты воде распространиться,

Покрыв собою мир.

10. И кучно волны мчатся

По долам, среди скал, гул, брызг сверкает дым.

11. Их роль – поить зверей и утолять собою,

Вот воду пьёт онагр и брызгает губою.

Припев:

12. Гнездуются у рек небесных стаи птиц

И скалы полнятся визгливой их молвою,

13. Дожди идут в горах, ручьи ложатся ниц,

Земля пирует тем, что выросло:

14. Травою

Скотов питаешь, а пшеницу – для людей

Растишь. Люд кормится,

15. И пьёт вино хмельное,

И масляным лицо становится любое

От пития. Хлеб сердце делает сильней.

Припев:

16. Едят и пьют Твоё деревья полевые,

Ливанских кедров посажённые Тобой

Леса.

17. Там гнёзда птиц – в зелёной крон стихии,

Где Аист правит всем, и выше всех как царь.

18. На кручи Ты Оленей лёгких поселяешь,

А зайца робкого в ущелье укрываешь.

19. Луна Тебе творит небесный календарь.

20. Сказал Ты солнцу, где садиться, Государь,

21. Чтоб наступила тьма, да зверь лесной проснулся,

22. И львы молились молодые о еде.

23. Но только что Твой луч воды речной коснулся,

Львы в норы канули и не рычат нигде.

24. Проснулся человек, и на работу ходит,

И до заката занимается трудом.

25. Какой великий план! Какой прекрасный подвиг!

Как много тут существ в миру, мой Свет, Твоём!

Припев:

26. А море посмотреть! – Громадное какое,

И плещет мелочь там, и крупный скот морской,

И змеи длинные клубятся под водою,

27. Там носится корабль над пенною волной,

Там есть и дивный змей, что создан для сверженья.

28. И все-то молятся: в свой час их накорми!

29. Откроешь Ты ладонь – и всюду объеденье.

30. Сожмешь её, и всё живущее – умри,

Отдай Твой дух, и стань опять обычным прахом.

31. Но духа Ты пошлёшь – и созданы опять!

Обновлено лице земли единым махом!

32. Конечно, славен Ты, конечно, исполать!

Припев:

Будь рад Творением!

33. Ты почву сотрясаешь

Одним лишь взглядом. Если Ты коснёшься гор,

Дымится камень Твой! Ты всё воспламеняешь!

34. Пою Тебе всегда, всю жизнь, и до тех пор,

Покуда не умру.

35. Да будет Тебе сладко

От песни пламенной! Обрадуюсь и я.

36. Где ж враг торчал лихой, Бог – щёлк! – и станет гладко.

37. О вечном Боге пой, слуга, душа моя!

Припев:

Похороны бандита и флага

Тёзка гнева, ярости, и крика,

Тёзка умер Бенджамена Крика.

Как имперству смертный приговор,

Лёг на труп холодный триколор.

Карточных царьков в домах мишурных

Ты любил, раздевши, голышом —

Пёрышком, макаркой, калашом

Поотвадить от пристрастий шкурных.

Над судьбою попановать геройски,

Силой вымогать лавэ у ней.

Вор, прощай – что щупал смерть по-свойски,

Смерть была почти рабой твоей.

В Белом Доме людям плохо спится

Потому, что ты Законный вор.

Кремль тебя боялся. Кремль боится.

Гроб стоит. А поверх – триколор.

Воровская пылкая идея

Падает как пепел. Ветер крут.

От судов и тюрем, холодея,

Отдохни. Не приходи на суд.

Что ж не жалко никому нимало

Ни вора в законе, ничего —

Ни моей страны, ни флага моего?

Закопали флаг, и не бывало.

Коробок X

Псалом проклятий

Мне серовато

Мрак, серовато, не сказать – казисто.

Без слов пустых – возьми, и ощути:

Не может быть идеи евразийства.

Нет бледной тени «третьего» пути.

Чтоб луч хрустальный снизошёл, молю, в потёмки,

Развеяв морок наш (о, если б!), на засов

Закрылось эфэсбэ – надменные потомки

Известной подлостью прославленных отцов,

Да если б «как без псов?» – вопроса – не вставало,

Так тут бы на Руси и жить, и поживать…

…То дерево растить, чтоб – листьев не роняло,

Мальчишкой Парус Твой с причала наблюдать…

Стихи на смерть Эмигранта

Бродский умер день в день с моей тёткой. Великая тётя была.

На себя записала недвижимость. Я без угла.

На себя он стихи записал. Слава Л. – без словца.

Очутился лишь Бог за учителя, мать мне, отца.

И тоскую о тетке, певшей на ночь баюкалку мне,

И на смерть эмигранта слагаю стихи в тишине.

Бедный Бро…

В три погибели согнут, автомат стиснув так у колена,

Что с него чуть не соком чугунным бьёт в мраморный пол,

Сто смертей переживший, избежавший лишь буржуйского плена,

До сих пор трём коням на тачанке кричащий «по-шё-ол!»

О, матрос из метро,

О, матрос, отчего твои руки трясутся,

На гранит уронив автомат?

– Где ты, Бро?…

Неужели теперь нам не видеть ни северных граций,

Ни южных акаций,

Ни широких брюк белых, ни соломенных шляп канотье

В черноморских волнах,

Ни с шипеньем стакашки ситро?

О, матрос из метро,

Дрозд упал с кипариса за море и ему не проснуться,

Уголёк, упорхнувший из пламени трёх революций,

Спящий Бро!..

«У пустоты не счесть коварных масок…»

У пустоты не счесть коварных масок…

Живой пример —

Свобода – книга чужестранных сказок

В СССР.

Юнайтед идол из-за океана

Мне в морду– пых!

И – плачь, мой стих,

Вся Русь моя – пылающая рана.

Я… вижу «фридом» – той же тиранией,

Что ж до царей —

Двух дятлов без корон башки пустые

Мне пострашней.

И от того, что нет отца народов,

Цепного пса,

О, небеса! —

Ни капли не убавилось уродов.

Твой калькулятор сладостных миганий —

Мгновений сна, —

Дрожит в руке, ещё моля, как пьяный —

«Вина, вина»…

Я в дерзкий рот набрал простую воду,

И в глаз, не бровь,

Попал слюнявой струйкой в – для воров

Одних – свободу.

Свобода… фи – подросток-надоеда!..

Копилка снов,

Чей завтрак на траве – пир людоеда

Среди рабов.

Та никогда не побывает общей,

Чей сладкий кнут

Давным-давно украден, им бьёт плут

Плута попроще.

А я так не привык, и не сумею

Так горлом брать,

Так вольно лгать и вольно льстить, не млею, —

Не благодать…

Я, вот – прошу поддержки там, где пусто,

Где нет персон,

Где сладкий сон

Как «фридом» не благоухает вкусно.

У пустоты есть очертанья Бога,

Когда ж нет их,

То бездна поит ядом понемногу

Сирот своих,

Лучи её как щупальца кальмара

Вползают в грудь.

Ты это именуешь «просто жуть»,

Я – «Божья кара».

Гоп, коммуналка

За станцией «Сокольники», где магазин мясной

и кладбище раскольников, был монастырь мужской.

Руина и твердыня, развалина, гнилье —

в двадцатые пустили строенье под жилье.

Евгений Рейн

Гоп – муха на стекле мне бабочку заменит.

Гоп – дружба, что нас ценит, – навеселе.

Гоп – хронос не всерьёз, хлоп – в шутку даже бабы;

Вся жизнь моя – ухабы, гоп-хлоп и злость!

Милейшая строфа – «она была модисткой».

Огурчики с редиской. Старьё-софа,

Бывалый граммофон. Трильяж с французским духом.

Подушка с жёлтым пухом. Стол, миль пардон,

Да стул, пардон муа. На шторах кисти.

Хрусталь плюс сухие листья равно зима.

Красавицы портрет в овальной бурой рамке —

Она проходит в дамки сто тысяч лет.

…Желтеет абажур с блестящими кистями

Над чаем, над гостями н «авек тужур».

Сервант, сервиз открыт, хлоп – злато на фарфоре

Шапчонкою на воре чудно горит.

Хлоп – содержанье дней – душевные нарывы,

Людских судеб извивы, бег злых страстей.

Гоп – это разделить я с каждыми обязан,

Раз пуповиной связан с глаголом «быть».

Что говорить о том, что мы не виноваты!

Простите нас, пенаты в дому пустом!

Ничейно тут жильё, ничейны здесь пожитки,

Тут – общее до нитки, всё не моё.

И есть ли что, чему среди немых развалин

Я всё-таки хозяин в своём дому?

Гоп – так же, как и встарь – обобществленье:

Равны в житейском тленье я – раб, я – царь.

Муза без отчества

Муза без отчества, в синих цветочках халат,

Смуглая старожительница коммуналки

Из двадцати пяти комнат дом №… по Фонтанке,

Где коридоры во мраке коричневом спят,

В четверть накала далёкие лампочки ватт

Сорок горят —

Муза без отчества тёмной от старости ру-

кой ощущая костыльную тряпку на ручке,

Грязное жёлтое дерево в кадр Бертолуччи

Втягивает по линялому в проплешь ковру

К жёлтым перинам, решив: нынче нет, не помру,

И под себя не насру.

Тело худющее смуглого цвета блокады,

Где черноту с белокожестью немец смешал

На произвольной палитре, – надсадно дыша,

Хрипло гортанью свистя – в двери выползти надо,

Тощая в выпуклых венах немеет нога-то,

Экая гада.

Вздёрнут подмышку костыль, задирая халат,

И на здоровую ногу, засалена, шлёпка

Чудом христовым наделась, и светится тропка

По коридору. Как в тыл дерзновенный десант

Выброшен мощный, старуха бредёт наугад.

Жители спят.

Здесь Александров, там Крутовы, там – Ромашовы,

Строй из дверей, а в конце зеленеет сортир

Масляной дверью… нога, дрянь, фашист, дезертир,

Слушать не хочет команд своего боевого

Маршала Музы без отчества. Твердое слово

Ногу сурово

В бой призывает. И вот – дверь перед ней.

Крашенный синим бачок, цепь висит, свинцовея,

Ручка оборвана жёлтая. Бог, впрочем, с нею,

Крашенный маслом стульчак… важно сесть ей скорей,

Ибо нога. Ибо и на закате ей дней

Стыдно людей.

Опорожнение. Грохот унёс нечистоты.

«Не под себя», – шепчет Муза без отчества, «не

Бабкину гажу перину»… и шепчет в густой тишине

Правой ноге: «что ты прыгаешь, дурочка, что ты…

Угомонися, немного осталась работы,

Сдохну и всё тут.

«Родился в Питере, друзья…»

Родился в Питере, друзья,

Жил у Пяти углов.

Я не сужу людей, но я

Сужу временщиков.

Кто мой герой, душа моя? —

Купец Калашни-ков:

Он, не судя людей, как я,

Судил временщиков.

Зелёный носок

(сатирическая поэма)

1.

В 12-м часу побрёл, зевая, в спальню

Борис Пудведев. Он в разводе, спит один.

Куда как слаще спать на кожистом диване,

Хотя нешуточный альков есть, балдахин,

Пудведев спит «по-холостяцки, по-простому»,

Как любит сказануть, легонечко хмелён.

Сорочку положил на стул. И брюки. К слову,

Без скобок доложу: пожалуй, складен он…

Животик есть, да ведь не пузище – животик!

Немного дряблости на ляжках. В целом – всё ж

Борис Михайлович – стройняшка. Прехорош!

Любашечка звала его: «Борюнь, мой котик».

Но Любки нет. Один. Что ж, раз таков расклад!

Сам плюхнулся в постель. И простыни хрустят.

Чу! Нос задвигался, ища непроизвольно

Источник запаха мертвецкого вокруг.

Глаза прикрытые раскрылись недовольно.

Борис Михайлович наморщил лоб и вдруг

Спустил лениво на пол ноги: «Чем воняет»? —

Борис бормочет сонно, – «что за чёрт»?

Ба! На подушке, презелёный возлегает

Исштопанный носок. Герой разинул рот.

Опомнясь же – как звезданёт по этажерке.

Ну, братия мои, не спать служанке Верке!

Звонок. Вот и она. Дрожит в руке носок.

Торнадо бешенства свирепствует в обоих:

Борис Пудведев – монумент в трико трусов —

Дымится и шипит: «Вас, Верочка, с любовью

Поздравить? Где баран, грешивший впопыхах

На фирменном белье, в неслыханных носках»?

Бряк Верка в обморок. Секьюрити уносят

Носок, а с ним и Верку. Коньяку

Пудведев грустный принести из шкафа просит.

Ложится. Егозит на правильном боку.

И чувствует могильный запах несусветный…

Носок!!! И задрожал, крестясь, Бориска бедный.

2.

И где бы с этих пор бедняк ни отдыхал,

Зелёный там носок был, и благоухал.

Бывал с носком герой и в Греции, и в Риме,

В Париже, в Катманду и в Иерусалиме —

Везде, куда его забрасывала жись.

Не вечно ведь сидеть! Ведь так и так ложись.

И тут носок как тут несносный развонялся.

Борис Михайлович теперь не высыпался,

Вдыхая гадостный бессонный аромат.

Всегда он был несвеж. Всегда ходил помят.

Наметились круги под красными глазами.

А рассказать друзьям нельзя – судите сами,

Кого б позвали вы в свидетели носка?

И стискивала дух английская тоска.

Он визы оформлял. Он от тоски скрывался,

Но вонь была сильней, чем дальше улетал.

Менялась вонь! И постепенно догадался

Борис Михайлович, что запаха «накал»

Зависит очень странным образом от места,

В котором он сегодня будет почивать:

Южнее был душок невероятно мерзок,

А к северу имел привычку «затухать».

Подумалось: «А что б по «всей Руси великой»,

(как Пушкин сказанул) вояж не сделать мне?

Избавлюсь, может быть, от вони (рифма – дикой?),

Ведь есть там где-нибудь местечко, чтоб во сне

Там не было носка, где воздух стал бы свежим,

Воспрянет дух больной и счастье будет прежним.

И начал персонаж Россию изучать

По признаку, где как смердит носок проклятый.

На картах начал сам маршруты размечать,

Бубня: «Движенья нет, сказал мудрец брадатый,

Другой смолчал, и стал (бум-бум) пред ним ходить».

На карте вышла очень странная картина:

В Тюмени вонь вовсю. Рязань не так смердит,

Немного пахнет побережье Сахалина,

Смрад в Нижневартовске не слабже, чем в Москве,

Воняет СПб, Мурма́нск – не так воняет…

Неясен алгоритм. Мешонка в голове.

Он чертит графики. Линейкой вымеряет…

Как загнанный зверёк овалы на лугу

Наматывает. Жизнь спасая от терьера,

Борис Пудведев убегал… Всё: жизнь, карьера —

Забыто всё. Он может вылететь в трубу!

3.

И вдруг заглох мотор. Встал чёрный джип с мигалкой

В посёлке беженском каком-то. Меж лачуг

Борис Михайлович проходит с миной жалкой

Искать механика из бывших шоферюг.

Как джип без сервиса чинить в такой дыре,

Удачно, правда, что поломка небольшая.

Придётся на ночь задержаться. Засыпая,

Не видит он носка! Вскочил, офонарел.

Нет подлого носка! Искал по всей лачуге,

Нет – гадины такой! Нет духа сволочуги!

Он в полуобмороке рухнул на топчан.

Отвык спать человек без смрада по ночам.

В посёлке беженском обыденное утро.

У дощатых лачуг желтеет ссаный снег.

И на снегу стоит счастливый человек,

Одетый хорошо, глядит с улыбкой блудной

На женщину, что тюк с постиранным шмотьём

Развешивает вдоль на бельевых верёвках,

И вдруг взглянула на него в руке с носком

Зелёным, штопаным, знакомым слишком крепко…

Взглянула на него, и пальчиком грозит,

И улыбается: «Смотри мне, паразит»!

Счастливый персонаж носку не удивился,

Но рот его с тех пор в улыбке искривился,

Характером он стал добрее с этих пор.

Всё улыбается судьбе наперекор.

Весна выходит из тюрьмы

Так в воздухе разлита грусть,

Как будто этот воздух – пойма,

А грусть – река. Дымится, пуст,

Взгляд, как расстрельная обойма.

Дымится… вот убит февраль,

Пал март, и раны в нём чернеют,

И скулы неба каменеют,

И прищур неба цедит даль.

Весна выходит из тюрьмы,

Как мать ребёнку потакая,

Рукой, изнывшей от зимы,

Мне гладит волосы, лаская.

Школьное

Пестель, Рылеев, Каховский Бестужев-Рюмин, Сергей Муравьёв-Апостол,

Бестужев-Рюмин, Сергей Муравьёв-Апостол, Каховский, Пестель, Рылеев

Сергей Муравьёв-Апостол, Каховский, Пестель, Рылеев, Бестужев-Рюмин.

В каком порядке ни ставь, запомнить их список не просто

Из-за двойных двух фамилий. Проще гораздо Ленин,

Плеханов, Маркс, Энгельс, Сталин в любой очерёдности списка:

Тоже пятеро, но их не вешали тринадцатого июня,

То есть – июля, и большинство из них не знало друг друга так близко,

Как вздёрнутые над помостом пятеро идеалистов.

Вторую пятёрку вешали в коридорах советской власти,

Отчего-то всегда без Плеханова, зря обижая предтечу

Лагерной революции, простого народного счастья…

Да что я, впрочем… иных уж нет как нет, те – далече,

А я теперь – живи, не горюй, не велел Данелия,

Сколько влезет – болей на здоровье, а умрёшь – не парься: не страшно,

Как еловая шишка упала… не печалься, что в самом деле я

Напускаю тоски да тумана! Друг мой, вечность оплатит наш вексель.

Ах, Каховский! Бестужев-Рюмин, Муравьёв-Апостол… ах, Пестель!

Ах, Маркс-Энгельс, Ах, Ленин-Сталин, ох, Плеханов, ах, Берия-Берия…

Голливудская сценка на Патриарших

Когда читаю в Мандельштаме я

Слова а ля «великолепный теннис»,

Не море чёрное шумит во мне, друзья,

Увы, лишь лопается пена, в кружке пенясь.

С ней, потерявший родину свою,

На иностранных Патриарших я стою:

Ливретки в поводках. Каникулы небес,

…И лисий глаз разрез,

И – взор сверкающий у спутницы Ковбоя.

…Фигуры горожан – с весенней желтизною,

Скамьи меж листьев, как индейские пироги.

В заплатах туч раздулся свод – как балаган.

Ея щека пылает розой без румян,

Улыбка белая сомкнулась на хот-доге.

Как будто годы, нет, столетья, просто враки —

В глазах ея лучи лукавства и проказ.

И в шляпном фетре аплодируют зеваки,

Как будто паровоз придуман только щас.

Серенада Псалтири

Ты поёшь.

Ты дуэт со мной поёшь.

Ты не я,

Это самое прекрасное:

Ты не я.

И не ложь —

На твою мечту заветную

Я похож.

Ты моя.

Ты моя,

И твоя струна витая,

Долгий звук —

Это друг,

Эти струны – это стая.

Это сонм.

Я с тобой,

Ты моя раба и кара,

Ты мой сон.

Взял тебя,

Ты проснулась, и сказала:

«Это он».

Дай-ка «до».

Эта нота в фа мажоре —

Как набат.

Не жалей.

Моё сердце виновато,

Не жалей.

Веселей.

Мы с тобою встретим звуки

Наугад,

Нас качнут,

Как морские руки, днища

Кораблей.

Рассвело.

Дорогая, веришь в сладкие сны?

Мне тепло

Оттого, что ты со мной, я с тобой.

Отдохни,

Замолкая на плаву, отдохни.

Дорог мне

Твой покой и сон твой тёплый,

Живой.

Бог нас хранит,

Друг единственный мой!

Не синим селезнем

Сказал мне Дельвиг: «Соловей мой, соловей!», —

Так сердце вырвалось из клетки прочь, запело…

Как я… ищу небесной родины моей!

Как провожаю сам себя – как журавлей

Всю жизнь.

Гаврила, в перьях тело —

Ты станешь лебедем когда-нибудь, притом,

В звездах… плюс – месяц золотой в отверстом клюве…

Не синим селезнем вспорхнуть бы над прудом,

Но горлинкой-дичком найти я б жаждал дом

Там, там, в тепле горсти, в июле.

Яйца по-панагюрски

Слушай… шли девяностые годы, давали по карточкам есть,

С партбилетами вышли из моды почему-то совесть и честь,

Голодали многие, зло, скажем прямо, частенько брало иных,

То, что произошло, не драма, только случай – много таких:

Один журналист с приятелем крепко выпил, и под

Москвой на даче решил вдруг запретный попробовать плод,

«Жизнь», – он сказал приятелю, – «сплошная теперь тоска», —

А яйца по-панагюрски с жидким составом желтка

В плотном белке, крепко схваченном клубящимся кипятком,

Готовятся без скорлупы. Вперёд, не будь дураком,

Не запретит нам время отведаем деликатес,

И смело за яйцами всеми, что были в доме, полез.

Раскалывая яйцо за яйцом в крутой кипяток,

По-панагюрски яиц изготовить бунтарь не возмог,

Пока не влетела жена, чтоб спасти последний запас,

Крушил скорлупу он ножом, стервенел и впадал в экстаз,

«Яйца по-панагюрски», – хрипло орал, хмельной,

В поисках упаковки, спасённой от бури женой.

Так и не были сварены яйца без скорлупы,

Но был мой герой не согласен с теченьем своей судьбы,

Много лет он решается, после бросает супругу и дочь,

Уезжает с другой, возвращается, как будто бы могут помочь

Разводы и переезды, если ты в крутой кипяток

Не смог вбить яйцо, чтоб крепким стал белок и жидким желток.

Жизнь прошла, а сварить не вышло. Не помог ни талант ни ум.

Перед смертью сказал он дочери: «сogito, ergo sum[1]»

И мысли исчезли, дух вышел, земную оставил юдоль:

Несваренные по-панагюрски яйца, любовь, алкоголь,

Всё, что не играет роли, когда последний инсульт,

Когда не осталось боли, и в морг не тебя несут,

А попросту «нечто». Проходит немало лет с похорон,

Опять партбилеты в моде, только другой фасон.

Дочь покойного вырастает, когда вовсю – Интернет,

Задумчиво яндекс листает и находит болгарский рецепт

«Яйца по-панагюрски», – «вода наливается так,

Чтоб лишь яйцо покрывать, скорлупа разбивается так,

Чтобы яйцо влить сначала в чашку, и лишь потом

Из чашки, в кипящем растворе уксусном и соляном,

И у вас всё получится». Дочь героя делает так,

Как написано в «яндексе», получается просто смак,

Остудив ледяною водой, в разогретую брынзу кладёт,

Поверх посыпает паприкой, помидор строгает, и вот,

С яйцами по-панагюрски справившись, молча она

Наливает в бокал вино, осушает бокал вина.

108 псалом

Припев:

Ой, пора Богу Йаакова действовать, Закон Небес разорён.

Обожаю Твой голос торжественный, что мне – чистого золота звон?

1. Пастух-Пастух! Вонми моей хвале!

2. Кто б ни был раб Твой – мя оклеветали.

Жизнь не оставь пустому злыдню на земле,

Чей льстив язык, и лжёт,

Кто лживо льстит устами,

3. Чьей неприязни душное кольцо —

Одномоментно – острое оружие.

4. Я чист пред тем, как снег, кто прямо лжёт в лицо,

Как будто на земле уже – любить не нужно им!

Припев:

5. Я предан в час, в который пел, молясь за них.

6. Злом сдачу взял с добра… за то, что так любил их,

7. Хватило б ненависти их – на семерых!

8. Дай злого князя, чтобы заживо сгноил их!

Пусть дьявол бережёт их правое плечо!

9. В судах – пусть проигрыши, и – потяжелее.

10. А чуть помолятся, наддай пинков ещё!

11. Дай им коротких лет: как жить начнут, так – в шею!

Их честь, их славу пусть присвоят чужаки.

12. Сиротки – сыновья их, жёны сразу – вдовы!

13. Чтоб нищий сын не смог протянутой руки

Вовеки опустить, гиб в людях, жил без дома.

Припев:

14. До тла, что в доме есть, пусть выжрет кредитор.

Расхитит вор, что кровью, потом и трудами.

В протянутой руке его детей – лишь сор

Пусть пищей будет им, мешаясь со слезами.

Семью никто не защитит.

15. Чтоб всех детей

Убили, чтоб на них фамилия прервалась.

16. Чтоб древний Грех отцов вскрыл череп сыновей,

Чья мать – немытою б от нечистот осталась.

Припев:

17. На миг не отвлечётся Гром – их всех терзать!

Пока, их проводив, земля утратит память.

18. За то, что милость не желают оказать,

За то, что нищих смерть вам доставляет радость,

За то, что сердцем сокрушённый человек

И в бедности – вам цель ловитвы смертоносной.

19. Проклятье возлюбил ваш жирный разум косный,

И – рухнет на башку, как с гор алмазный снег!

Благословение, кто продал, – не получишь.

20. Одень проклятие как дорогую ткань,

Испей как воду, в кости влей как масло лучшее.

21. Вооружись им, опояшься и восстань!

Припев:

22. Се – участь тех, кто смел пред Небом молвить злое,

Оклеветать меня, мне душу очернить.

23. Но, Боже, Боже, что творишь со мною!

Не мог бы Ты свой гнев на милости сменить?

24. Ведь нищ я, ведь убог, и в сердце – ненадёжность,

25. Как тающая тень я начисто пропал,

Гонимой саранчи имею в людях должность.

26. В коленях дрожь поста! Без масла – отощал,

Я запаршивел весь, и тело изменилось.

27. А этим – только ржать, да головой трясти,

Встречаясь на пути.

28. Спаси, Гром, сделай милость!

29. Чтоб знали, чья рука могучая спасти

Умеет бедняка!

30. Вот будет им наука:

Чуть проклянут они, глянь – Ты благословил!

Останется пылать им краскою без звука,

А раб весёлый Твой красивый стих сложил!

Припев:

31. Пусть срам их окружит, как нежная туманность,

Пусть служит стыд-позор им тканью дорогой,

32. Я ж буду вечно петь, чтоб горло не смыкалось,

Гремя, хвалить Тебя, Всевышний, пред толпой!

33. Зане беднягу бережёшь ты одесную,

От горлинки-души отвёл ловитву злую.

На паутине

На паутине над ручьём

Застыл, золотист, берёзовый лист.

Я не забочусь ни о чём,

Мне ветра нежный слышен свист.

Шинель

С изношенной душой – как в старенькой шинели

Стою я, Ладогин, пред тучей в небесах.

Держать о буковках, написанных без цели,

Отчет, купаясь в верноподданных слезах.

И я провел рукой по выцветшему борту,

И слышу пуговок веселую капель, —

«Смех что́», – гласит Гроза: «За пуговки? Ни к черту.

Пора пошить, сынок, хорошую шинель».

«Пора, пора, сынок, пожить под псевдонимом,

И душу изменить, и пуговки пришить,

Пора бы, что ли, брат, любить и быть любимым».

– А ну как гаркнет бес – отдать и не грешить?

О буковки мои, вы за меня вступитесь, —

Черницы, скромницы, вы – пуговки души…

Иду – и чувствую себя вполне как витязь,

К моим услугам ткань: обмер – раскрой – пошив.

Коробок XI

Кавказский пленник

Откуда я взялся?

Откуда я здесь… Вот, из бездны греха

Меня извлекла повитухи рука,

Чтоб сладостным образом очаровать,

Чтоб тонкую кожу мне с сердца сорвать,

Чтоб бездну небесную сердцу приснить,

Чтоб кости в каверне земной схоронить.

Поэты-холостяки

(Шутка на мотив Дениса Давыдова)

На тебя есть много видов,

Коль уж водку пьёшь один.

Дорогой Денис Давыдов,

К сердцу в гости заходи!

Наших били, – говорится,

Мы за это вас ату!

Враг удрал, жерло дымится,

Фронт являет красоту.

Скушно, братцы, преть, влюбляться,

На паркетах топотать,

Неумело извиняться,

На верандах чай глотать.

Бац! Картечью пли! Победа!

Строки – парами гусар.

Иностранцы, брысь отседа,

А за удаль – портсигар,

Весь – в брильянтах – нет им сносу,

Долговечен, как стихи.

Нюхай, прапор, папиросу,

Всё вкуснее, чем духи.

Скушно, братцы, преть, влюбляться,

На паркетах топотать,

Беспричинно извиняться,

На верандах чай глотать

В облаках парить прелестно,

Ибо рифма лупит в цель,

Слоги вымеряны честно.

Бац! Бац! К чёрту канитель.

Час дымком понаслаждаться,

Покуражить, погалдеть,

Прыг в седло – и снова драться,

На крылатом усвистеть!

На тебя есть много видов,

Если водку пьёшь один.

Дорогой Денис Давыдов,

К сердцу в гости приходи!

До свидания, мишка

Звук имперской торжественной меди

Лжёт, терзаясь, душа извелась.

Говорят, мы в России – медведи.

Что ж, тогда акварель есть о нас:

Бур медведь на подтаявшей льдине.

Ниотколь, никуда, во нигде

Плыть весной в скучной пропасти синей…

Нет бы – к соснам рвануть по воде!

Путь озёрный туманом дымится.

Вышивают лучи гобелен.

Грязный по ветру мех шевелится.

Кем-то брошен полиэтилен,

Лёд. Со зверем, пловцом злополучным,

Лозунг рядом – рекламы пивной.

– Для чего же мы бедного мучим? —

Брата спрашивал луч золотой.

Диктант

Ветер воронье гнездо из ветвей выдувает:

Осень-бомжишка скитается, пёс подвывает.

Не прекращается дождь и, глумясь надо мною,

Нудно диктуя, с указкой гуляет за блочной стеною

С мятыми фалдами, плечи сутуля, прической

Мелко трясет паклевидно-седой, узнаёшь?

Школьным тираном нудит в сюртуке маршаковском:

«Осень, осины, осока», – диктует мне дождь, —

«Петли ворот ржаво, скрипами ветер встречают».

«Глина… листва… вслед УАЗу дворняга бежит».

«К мокрой качельной доске лист бардовый пришит».

«Ветра порывы сырые качели качают…».

«Ветер воронье гнездо из ветвей выдувает».

«Влажные выбоины. Хлябь. Раскисла дорога…

Пишешь ли, Слава?. Надеюсь, помарок немного».

В первый день Великого поста

Утрешняя грёза

Как хрусталь звенит —

Эхом ли канона Критского Андрея,

Теньком ли синиц.

Рыхлый снег истоптан,

И бугристый вид

Приобрёл – как вырван, брошен,

Лёг в асфальт, мокрея,

Ворох пушкинских страниц,

Где былые грёзы

Во былой хрусталь

Плещут бывшее молодое вино.

Окно.

Печаль,

Печаль,

Окно.

Лореряй

(из Гейне)

Грустно с чего,

Это – Бог весть,

Но – тоска. Я – до края дошёл,

Из души древле-чудная повесть

Всё нейдёт, всё владеет

Душой.

Свежо на реке.

Смеркается.

Спокойно текущий, пуст Рейн.

Береговая сверкает вся

Скал гряда от вечерних лучей.

Высоко над бережком дева

На диво красна, сидит.

Над челом, что звезда, диадема,

Част по золоту гребень скользит —

Част скользит злат по золоту

Гребень —

В волосах. Песню дева поёт.

И её так нездешен молебен,

Столь могуч беспощадный рот,

Что гребца – в челноке его малом

Прободела вдруг острая скорбь,

Руль он правит к невидимым скалам,

Ввысь он глянул, но срок его

Скор,

Полагаю, гребца, не жалея —

Вместе с судном проглотит волна.

Исчезает со скал Лорелея,

Ей довольно. Допела она.

Эмигрантское настроение

За моим окошком серый

Дождь из тученьки лиёт.

Спичка чирк. Воняет серой.

Чайник пеночкой поёт.

Вот уж он орлом клекочет:

Зря, с плиты не улететь,

Он не сможет, не захочет.

Слава! Некуда хотеть.

Как март пахнул, так пишешь хорошо

Как март пахнул, писать мне хорошо.

На свежем воздухе душа не нарывает.

Возвышен в простоте душевной шорох слов,

Тех, что гирляндами на сердце ночевали…

Тих туч полёт – тих, никогда не завершён:

У ветра знаков препинанья не бывает —

Окончу точкой – что? Лишь жизнь – грошовый сон,

Ничтоже не прейдёт – ни снега ткань живая,

Ни кожа синевы, ни слов, ни облаков

В лучах рассыпанные перлы,

И ни лучи насквозь – их танец снежно-белый,

Ни вздыбленная шерсть зверей-материков,

Ни чешуя морей – не канет, и не минет.

Весь мир оставлю я, меня он не покинет.

Неудачная рыбалка

Спину спиннинг прогибает,

Ветер Шумана врубает,

В воздух выпрыгнула снасть

Щука —

ух ты – сорвалась!

После тины ног просушка…

Так и лирика-простушка:

Солнце – в брызге золотой.

Окунь – солнце над водой.

Внутренний колодец

И жарким летом холодок

Моей души не выкипает —

И синеву ведро копает.

Звенит колодезный ледок,

Со дна души достать, и пить —

От звона капель зубы ломит.

В труде, в поту не упустить,

Как в небе ласточка филонит,

И текст: «Не лучше ли я птиц?» —

Взмах ветки в мошкаре судьбины,

Пока в душевные глубины

Плеснёт ведро цепное ниц.

Мой друг прекрасный

Окошко, стол, и чайник на столе,

Его шипение и, бледною змеёю

Пар на хвосте, склоняясь надо мною,

Излить свой хочет яд. Как на стекле

Тень пляшет – бледной лентой голубою.

Мой друг прекрасный! Друг ко мне пришёл,

Хозяйка чашки подаёт на стол,

И обе наливает сладким ядом,

И вот воссели мы с тобою рядом.

Сладка беседа. Оба мы умрём,

И оба, облегченье получая,

В земле под нескончаемым дождём

Своё мгновенье отдохнём от чая.

Мебельная пружина

Как чую сталь рукой под кожами у дачных

Облезших дермантинных канапе —

Сжигаемых, как ложь рифм плоских, неудачных.

Пружины чувствую тугие сам в себе…

Есть дачному старью блеск чудный. Он – в кострах.

Бал! Менуэт раскрепощения пружин – их

В шуршанье шёлковом огня простое ТРАХ,

Без моды, лишних жестов да ужимок.

Стальная страшная пружина, по пути

Так нагло рвущая горелые преграды —

Дрожит, скрипя мольбой, и ждёт простой награды —

Из плена вынырнуть, лишь вспыхни дермантин.

Хотеть ли снова бурь, опять покою, воли?

Всё это нужно ей, как окуню блесна…

Ты в страшную от тьмы, заржавую от боли

Спираль пустую, брось мне луч, весна.

Псалом 114

Припев:

Вечных бар, Отче, сбрось с крепкой шеи моей,

Божью Волю позволь исполнять.

Вдаль веди меня светом небесных очей,

дай глагол тёмным сердцем понять.

1. Как сладко знать, что Небеса услышали мой стон!

2. Как сладко чувствовать Их слух, чудесный поворот

Их сердца – в сторону одну: мою – из ста сторон.

Скажи, как после с языка молитва не сойдёт?

Всегда молюсь.

3. Ты знаешь, смерть приблизилась к лицу,

Обняли грудь мне дружески припадки жутких мук,

Баюкала агония, и пела мне, мальцу,

Ту скорбную мелодию, чей не избудешь звук.

Тогда я шёпотом сказал: «Прости» – и всё. «Прости»!

4. А про себя подумал: «Ведь простишь, ведь Ты ж – мой Бог».

5. И Ты простил дитя, ведь я ребёнком стал почти,

А ты детей спасаешь. Я смирился. Ты – помог.

6. Что ж, ты прощалась зря, вернись домой теперь, душа:

Тебе подарок – жизнь твоя. Дар ни велик ни мал.

7. Не плачу, на ногах стою, зане ты не ушла.

8. Угоден быть Тому хочу, кто свет мне белый дал.

Живая Родина

По длинным волосам когда проводит

Её рука, да к дымчатым глазам

Цветок подносит и не смотрит, бродит

В березняке и верит парусам

Качающихся белых яхт. Присядет

На холмик и с собой наедине

Грустит и машинально ногу гладит

Да вдруг вздохнёт – люблю. Люблю вдвойне,

Когда они весёлые, живые

С подругами смеются – ни над чем,

Так просто – знать погоды, что ль, такие…

Люблю её одну. Куда им всем.

О победе страдания

(классическая ода)

Страдания святых подобны огнемётам,

Что страшной бьют струёй, обугливают плоть

Земных гестаповцев. Так мощно по воротам

Зла грозный форвард бил – как день босой – Господь,

Зарёй кровила тьма, шар молнийно дырявил

Всю сеть земную, угля спину вратаря.

Нем, как сугроб, арбитр: гол – точно в рамках правил.

В Трибунах треск костров. Бегущих бьёт заря

Сухими стрелами в потеющие спины,

Хруст: щепками хребты надломлены. Вой, стон.

Окоченевшие, – что, бывшие мужчины,

Что, жёны, скажете чумной орде ворон?

Спортсмен огромный крест взъдеваетъ на Голгофу,

И каждый гвоздь – струя огня из раны грозной,

Пылают камни, уподобленные торфу,

В огне чернеет кровь – в кострах любви бесслёзной.

Зря, зря ты жаждешь, зло, страданье прекратить,

Страх чуя, слыша смерть, ад – влажною спиною,

Судьбе твоей, улыба-зверь, не быть иною,

Измучив, сдохнешь, раз ужъ дал – себя простить.

Ода в открытом письме

Меня поразило лицо Перельмана.

– «Чем»? – Гриш – чем,

сам знаешь, мон шер, не лукавь,

Не спрашивай даже. Одна у нас рана,

Не уйти от неё – и за Берингов,

вплавь.

А имя той ране … Ты скажешь: «Не надо!

Не надо о грустном, и так всё болит»…

И песня моя уж начаться не рада,

И мы замолчим от взаимных обид.

…………………………………………………………………

Но я-то ведь знаю, в чем дело: покамест

Не названы вещи, на сердце тоска,

А давай, Гриш, я перед тобою покаюсь:

«Ну, жидовская морда, прости дурака»!

Я всё расскажу, назову по порядку,

И кто Перельман, и чего поразил,

А ты сделай вид, что ответ на загадку

Услышал, и сделай лицо, паразит,

Такое, как будто б я тайну, печати

Ломая все семь, отворяю, шутя.

Вздохну я, как няня: «С чего бы начати…и»,

А ты мне рукав тереби, как дитя.

Меня поразило лицо Перельмана.

Мужик с Леонардо да Винчи близнец,

А ещё он похож на того наркомана,

Что теперь буржуа, и семейства отец,

А когда-то был смертник… умрёт он нескоро,

И в этом есть нечто… как будто надул.

А ещё он похож на того режиссёра,

Что сквозь рампу глядит, уцепившись за стул,

И цедит сквозь зубы актёрам: «Бездарно»,

А ещё он похож… а ещё он похож…

А ещё он похож… на ужасный удар нам

По тем самым по яйцам, на серп, или нож.

Вышел месяц из тумана,

Вынул ножик из кармана,

А из тайного кармана

Месяц вынул Перельмана:

«Буду резать, буду бить,

Всё равно тебе водить».

Ты мне говорил про Григория Кольву,

Который пророчил, и умер, и был

Велик неизвестностью. Я его помню,

Он славы хотел. И жить он любил.

Меня поразило лицо Перельмана:

Он славы не хочет и жизнь он отверг,

Равно презирает толпу и тирана:

«Возьму после дождичка деньги в четверг,

Который вы мне на бедность даёте»…

А в Купчино жил ты, Григорий? Я жил.

А ты не мечтал о небесном полёте?

А если б тебе Перельман одолжил

Возможность не взять кость из рук негодяев,

Ты взял бы возможность те деньги не взять?

Ты стал бы пчелой, ты погиб бы, ужалив,

Чтоб улей спасти, чтобы мёд не отдать?

Меня поразило лицо Перельмана:

Отсутствие в мире, где трон прокажён,

Тот хлеб, тот кефир, нищета без обмана,

Считание в небе сверхновых ворон…

Теперь все кричат, понимая немного,

Мол, физику взрыва-де он доказал,

Вселенная, взрыв… есть природа, нет Бога…

А я вот, увидел, Гриш, Божьи глаза!

В лице Перельмана и в физике этой

Я видел: из точки взрывается мир,

И после сжимается в точку – без света,

Без тьмы… Сам Творец бесприютен и сир,

«Так стань по подобью Творца Перельманом», —

Сказал вдруг мне голос, – «Так точку поставь,

И точка взорвётся. Из точки, из малой,

Козявочной точки получится явь,

И в этой из точки случившейся яви,

Прекрасной, как Тора, и злой, как Коран,

Тиран и толпа будут править не в праве.

Так точку поставил мудрец Перельман»…

Меня поразило лицо Перельмана.

Он знал, что он делает, он заплатил

За верную точку. И очень мне странно

Узнать о незримости главных светил.

Всё, хватит быть нянькой. Окончена ода,

Пора тебе, дитятко-Гриша в кровать.

Не скрою, мне чем-то понравилась мода

Твоя вдруг дурацкий вопрос задавать.

Лебединое нечто

Рэны, Эллы, Конкордии, Киры,

Снег, растаявший позавчера,

Риммы, Нонны и Юнны, Эльвиры,

Я признаюсь в любви вам. Пора.

Слава Ладогин с видом смущённым,

С неподдельной тоской, во весь рот

Генеральшам, профессоршам, жёнам

Лебединое нечто орёт.

Поколение голубоглазых,

Белокурых язычниц, прощай!

Схоронили мужей-верхолазов

И певцов: содрогнись, епанча!

Под вуалью, под траурной сеткой

Потеки сквозь припудренность тушь,

Никому не назвать больше «деткой»

Эту бабушку, Боже! А муж…

Где Георгии? Где Арчибальды?

Анатолий, Эраст и Марлен?

Как омелой пронзённые Бальдры,

Облеклись в Новодевичий тлен,

И кутья на саксонском фарфоре

Тошнотворно и клейко густа,

Рис мой сладкий! Советское горе,

Где изюм не по форме креста.

А когда-то они рысаками —

И министр, и полярник, и бард,

И актёр мчались над облаками…

Свист омелы. Куда же ты, Бальдр?

Где ты, памятник в бронзовой краске,

Милый Ленин, домашний зверок?

Где на клумбе анютины глазки?

Где под старый рояль вечерок?

Абажур и вязанье под лампой,

Дачный зной, хрусталей окиян,

Рай Эльвир, Даздраперм и Евлампий,

Нефтяного гулага дворян?

Авиатор, и физик, и маршал,

Академик, вратарь, режиссёр,

Всех их звук похоронного марша

Со страниц общей памяти стёр.

Дешевеет хрусталь, и картины,

И икра не нужна никому,

И Америкой пахнут витрины,

И отечество в сладком дыму…

И Гагарин давно не летает,

И Высоцкий давно не поёт,

Бледный внук в никуда вырастает,

Неудачница-дочь поддаёт…

Времена независимых, нервных,

Истерических женщин пришли,

Нет, увы, жён манерных, но верных,

Нет язычниц советской земли.

Как теперь их ужимки фальшивы!

Как доступны их стали тела,

Их заботит лишь идол наживы,

На крючке же наживка сгнила.

О, фишнеты на голеньких ножках

С силиконовым дутым лицом!

Не сравнить их, плебеечек в норках,

С вашим соболем, вашим песцом!

Не сравнишь их коттеджей уродство,

И сады ваших царственных дач,

Спесь плебейского их превосходства

С коньяками имперских удач!

Всё их виски и все их омары

В трюфелях – разве стоят оне

Важной стерляди с пылу да с жару

В генеральском саду, в тишине!

Поросёночка с гречневой кашей

Из духовки за орден «Звезды»…

Знайте наших! Не знают наших,

Утекло выше крыши воды…

И хрусталь, и фарфор, и картины

С неразборчивой подписью – чьи б?

И сирень, и жасмин, и куртины,

И весь мир утонул и погиб.

А ля Штаты орда сексовсадниц,

Добывающих «треньем» огонь…

Далеко хилым гузкам до… задниц

Над тугой, в фильдеперсе ногой

Белизны прошлогоднего снега…

Отчего же прорвалось хамьё?

Отчего ваши альфа, омега

И фита оттрубили своё?

Культ оставил великую личность,

Рухнул сук, на котором седло,

Вы поверили в демократичность,

Вы расслабились. Не повезло.

Как конец неудавшейся шутки

О свободе (да что вы, ха-ха)…

Подворотенный выползень жуткий

Правит бал в бледных язвах греха

Из-под шёлковой вашей исподней

Юбки… после с прислугой греха

Выполз бледный, как из подворотни.

Ангел лжи, шпионажа… (ха-ха).

Кто ж остался? Одни Михалковы,

Что со шлягера делят процент,

Кончаловские… вита нуова!

Где вы, лётчик, спортсмен и доцент?

Маргариты! Эльвиры, Ренаты!

Спите фотками в жёлтом стекле!

Были вы не особо богаты,

На язычески-дикой земле,

А теперь, видя дождь на берёзах

Дачных, креститесь, и (мол, плевать

На грозящий апостола посох)

Стали вероучительствовать.

Мне ль судить вас, прелестные дуры?

Слава Ладогин любит вас, прах

Отошедшей в ничто субкультуры

В хрустале и в гардинах, в цветах

И в шмелях… псевдоаристократки,

Я люблю ваш салат оливье,

Ваши дачи, походов палатки,

Шляпки в бантиках на голове,

Музыкальные ваши пристрастья,

Ваш изысканный, душный мирок.

Ваше материальное счастье.

Вашу боль, что оставил вас Бог.

У меня ж не монашеский норов,

Но уйду я от вас далеко —

От высоких садовых заборов

До звезды, что нальёт молоко…

Кавказский пленник

(романтическая поэма)

Вместо пролога. Псалом 119

1. Печально с Отцом говорю,

Он слышит: «Избавь меня, Отче!

2. Предателей слушать нет мочи,

Нет сил – доверяться льстецу и вралю».

Сулит тебе сахарный рот,

Увидишь, – обильный прибыток:

Точёные стрелы высот

И угли язвительных пыток.

3. Я мыкаю горе в шатрах

Кидарских, сбежав от гоненья,

4. Долгие годы я прожил вот так —

В ладу с кровопийцами всё это время!

5. Мне стоило слово сказать —

Со мной без причины войну начинали!

Ты слышишь, Господь, эту песню печали:

«Когда же, когда же вернусь я назад?»

Проста механика поэзии моей,

Как костюмированный бал, как бред Декарта,

Как честный скальпель в кулаке Ролана Барта:

Взять с бородой сюжет, взять двух любых людей,

Взять самого себя и выставить неряхой,

Вложить жаргон в уста, не причесать вихров,

Для декораций взять местечко будь здоров,

И всё. А после заходиться певчей птахой.

К примеру вот он я, как яблочко румян,

Сижу в кофейне пьяный и тридцатилетний,

И Гену Святца разместил на задний план,

А Гена – он наркоторговец не последний,

Женившийся давно на девушке моей…

Друг, слушай, как поёт дворовый соловей:

Гене Святцу

В кафе заштатнейшем, проткнув

сельдь тусклой вилкой,

послав на длинный фертъ подруг,

Внимая мой полудикарский звук,

прости его, и встреть —

полуухмылкой.

Ты – мне, а я – тебе – валяй – по сказке:

За Терек, за Куру, и проч…

А кстати, помнишь чёрненькие глазки…

…В шашлычной ленинградской помнишь ночь,

Когда избитый нами гардеробщик

В свисток заладил, гад! – чтоб им – чертей глушить!

Тогда бес в образе брюнетки, как извозчик,

Умчал (умчала?) – на чердак… любить

Под слуховым окном на шлаковой засыпке,

Кругом сирены воют – ментовские скрипки…

………………………………………………

1.

Как я в ту ночь орал! Как лапой рвал я струны!

Как не боялись мы с тобой тюрьмы…

сумы… легко давалось, Ген, взаймы!

…Всё объяснимо, мы ж ведь, Генчик, были юны,

Меж невских першпектив разболтанной зимы.

Носил башку всегда ль всяк вьюнош аккуратно,

Кто «низкий страх» с пижонским видом не ругал?

(Не «в курсе», что слова вернутся – не бесплатно)?

…Сто лет друг другу не звоня,

На разных досках – два мы шахматных коня:

То – быстрый шах, то – вскачь, стремглав, обратно…

Поговори теперь, да – выслушай меня!

Вот вся несложная механика стиха —

Прожекторов, кулис и рампы.

По-возрожденчески классические штампы

В театре освежаются. Близка

Становится нам вдруг старьё-поэма снова,

Хотя её склоняли все, кому не лень:

Мы помним тексты Пушкина, Толстого…

Ах, юный Лермонтов в фуражке набекрень!

Ещё историю? Что ж, расскажу ещё я:

Вайнах вскричал

перед базальтовой скалою:

– Хочу, хочу…

Алла, Алла!

В Москву! В Москву,

Там наяву

Я был бы сыт, Алла,

телячьей колбасою,

Проста механика – кавказский рэкетир

Мне в жизни встретился, стихи слагавший мило,

С акцентом: «Враг, какая мать тебя кормила», —

Под Лермонтова врал, «какой породы молоко»? —

В поэму я его засунул далеко

За то, что у поэта Ладогина Славки

Брал дань говяжьей колбасой он с книжной лавки.

Теперь в мечтах он слизывает жир

Бараний с пальцев… снится пир

Горой…

Есть хочет наш герой.

«Вай мэ!», – абрек, как рысь, приподнялся,

Вдруг сузились глаза.

И вот – УАЗ, рыча, сошел с ухаба.

Смолк двигатель. Замка щелчок,

посыпались из тьмы солдатушки Хаттаба.

Абрек подумал, подавив зевок:

«…А в штатах гэвэрят, на Рождэство – индюк», —

«И нет бы в подпол

палажитъ на лёд барашкъа»! —

«Шлеп!» – пленный вытащен как человеко-тюк,

И – к мышкам в подпол:

«хараша «заначка»»! —

Джигит нахмурил бровь,

…Меж тем в подвале, слыша скрип шагов

…Дрожит американец, лёжа ниц.

Зовут его Кен Глюк, с «Врачами без границ»

Он помогал военврачам, хирургам, —

бандитам раны пользовать и уркам,

Где взял того американца? Лично знал,

Знаком через одну московскую блондинку,

Сюжет про плен – весь рассказала мне она,

Детали выглядели дико,

Как кафкианские куски дурного сна.

2.

…Аж прослезился мой нью-Гулливер

Сквозь эластичную чеченскую повязку,

Мысль: «Где ж тут ссать»? – вогнала янки в краску,

и мрачно съежился американский хер.

…………………………………………

…………………………………………

Вокруг базальт, снега, ветра, гранит,

Поземкой по небу горит

Далёкий перевал, пустой и вьюжный,

И сипло кашляет астматик безоружный…

……………………………………………

……………………………………………

«Уж лучше б застрелили сразу»… —

Он сам не знает, почему —

Шаг дамский чудится ему:

«Горянка?»… – в погреб дуновенье лаза,

«Чеченка!», – меж запястий, за спиной

Ослабла боль, плечо тряхнуло,

С глаз сняли тряпку, головой

Над лазом поднявшись, что ж видит янки?

Видит – дуло.

Над дулом – маска:

Молча чай дает,

Кидает в подпол одеяло:

«Пэй»! – шепчет. Мериканец тихо пьет.

«Вы кто, мадам»? – и маска закивала,

и кашлянул под маской чей-то рот:

Тут я придумал от себя: лорд Байрон всем

Вбил в голову, что дамы пленников спасают,

И кстати, их ни вши, ни мухи не кусают…

Все с лордом заодно… а мне тот лорд зачем?

Решил английский штамп я выбросить из текста:

Ждёт голосочка Кен, а что же будет вместо?

3.

Вдруг маска – сиплым

Голосом мужским,

«Ну что, нэпилсэ, бляд»? – сказала, —

«Влэзай»! – и дулом покачала.

И деревянный приподняла лаз над ним:

Свернул и подоткнул тряпичные края,

Возясь, ворочаясь, улегся:

«Как там, по-русски… мог и спечься я…

Мог, сто пудофф… Да вот, не спекся», —

Так в полудреме полумыслил Кенн.

Уж веки тьма ему слепила,

сидящего вайнаха тень

У очага папахою крутила.

……………………………………………………………

Что ж, вот и вся механика моя.

Читайте сами. Умолкаю я.

4.

Промчался день. Был снова чай. Был сахар.

И снова. Тут вайнах защелкал языком,

и гордо указал американцу на пол:

а на полу – стоит магнитофон!..

Мелодия, с нажатым «плэй»;

На пленке: «Русского – давай, убэй»!

И подпевает стражник. Глюк решил спроситься:

«Где мне, не скажешь, помочиться»? —

Со стула поднялась тот час

Горбатая ночная птица,

несет ведро: «Вот унитаз.

И слышь, братан, не очень шэвэлитсэ»!

Ударил в окна дальний гул.

Вильнула струйка безобразно:

«Ссы, ссы, лавина не опасна», —

сказал чеченец «гостю» и рыгнул.

…………………………………………………………………………

5.

Кенн Глюк был из подвала извлечён,

Когда пришли вторые сутки плена:

«В «Юнайтед стейтс», – в уме прикинул он, —

Вмешается сенат всенепеременно,

Вот и относятся чеченцы понежней,

Lo! Кормят! Жить в Америке верней…

Вдруг – хриплый шепот – прямо в нос ему:

«Захочэш, доктар, маску, э… сниму»! —

«Сними, ведь в ней, конечно, жарко». —

Движенье белое руки,

И в свете свечного огарка

Глаза горячие сухи.

6.

И вдруг – транзисторный приемник

Из под его полы возник!

И выставлен на подоконник. И заиграл.

Чечен поник.

Смущенный рот сверкнул вдруг зубом,

Сквозь Цоя сторож забубнил:

«Тэбя, брат, выпустят отсюды», —

Мол, – «руку дашь»? – усмешку смыл.

Усталость веки завалила:

«Дам руку, дам, конечно, дам»… —

И грёзо-облако раскрыло

Пред ним вечерний Амстердам…

……………………………………………………………

7.

…Звук влаги в жести заплескался,

И пауза, да тут сигнал

Вечерних новостей прорвался.

Глюк пожалел, что так и не поссал.

…Нюх скунсы-репортеры бередили,

Судили Глюка и его рядили:

«…Опасный (мол, де) Глюк яйцеголов,

Агент еврейской-мериканской контрразведки —

Ста дагестанских языков

сто словарей хранит в салфетке.

………………………………………………………………

………………………………………………………………

8.

Вздремнул от униженья Кенни,

И видит сон: Москва мертва…

………………………………………………………………

И тут все оживает. По столице

В шальварах бакстовы девицы…

…Верблюды взмыленные мчатся,

А по «Садовому» пылятся

Снежком ручьи джейраньих стад…

Чалмы брильянтами горят,

Все кажут на него, все брызжут ядом слов:

«Калашный ряд – не для таких козлов»!

Взвились до неба

в гуталине – кирзачи,

Взлетали до небес чадры и шаровары,

Ягнята, ватники, матрёшки, самовары:

«Изгнать его! Изгнать

Его»! – Москва кричит.

Тут Кеннет Глюк проснулся.

…………………………………………………………………

Жизнь походила на липучую халву:

Одежда гадко к потному прилипла телу,

Глюк встал, пошатываясь подошел к ведру,

Нутро, полупроснувшись поутру,

Влекло к единственному действию. Поступку. Делу.

А тут – как стук пуантов балеринки,

Донесся от дверей чеченца робкий шаг.

Руке не справиться в ширинке.

Идёт: «О, Джезус, о, Аллах»!

Упал луч света. Горец нёс

Под свечкой небольшой поднос.

На нем был помазок и бритва,

И мыла «детского» кусок…

Моргнул Кен Глюк: «Не сон, на месте помазок». —

«Чех» встал, торжествен как молитва,

Сказал: «Побриться можэшь, гость!

Тэбэ отпустят, вот рубашка.

Я сам тэбэ погладил». – Все в груди зашлось,

И – астмой выдохнулось тяжко.

9.

Пульверизатор – под рукой…

…Ударил сквозь гортань покой.

Уже открыта воздуху трахея.

Поднял глаза Кен Глюк, а в них мольба.

Поднос несла ему кавказская судьба

С повадкою волшебниц У. Диснея.

«Хирург, твой друг», – рекла ему «судьба»,

Легонько шевеля губами, —

«Хирург, твой друг, он спас тебя,

Отмолен всеми ты, братан, муллами,

Побрейся, стынет чашка»! – говорит

Судьба.

– Зачем, и что мне брить?

Я бороду ношу,

– Да? – ляпнул доброхот,

Ведь янки ж, вроде, без бород?

10.

– Не знаю, кто, я ж – бородатый, —

вздыхает Робинзон пархатый,

И Пятница выходит вон.

(Иль попугайчик вылетает,

И в шуме перьев причитает:

«О, горе, горе, Робинзон»!)

И Глюк, понурившись, сидел,

Поставив локти на колени,

И редкий волос секся и седел,

И под его глаза слетались тени…

«Как можно ночью дать свободу»? —

Шептал бедняга сам себе, —

«…Нет, быть совсем другой судьбе,

Я на нее гляжу, как в воду»!

11.

Но в час полночный рев мотора

Услышан им из-за окна,

В глухих обрывках разговора

Идея уху янки не ясна:

Но входят: «Отвэрнись к стене», —

Уж руки жар стянул в ремне,

Уже глаза повязывают тряпкой,

толкают в спину к выходу стволом.

Все: «си ю лэйтер», «бай», добро со злом,

«Гуд лак», и помахайте Кенни лапкой…

…………………………………………

12.

Машина шла по серпантину,

И усыпляюще звала

В далекую от круч долину,

Где жизнь не допроистекла.

Похоже с трапа – на змею,

Блондинки с визгом в очередь там встали,

«Ты, бедный робинзон, в раю». —

Вдруг, зашипев, защебетали:

Вдруг, стоп машина, Кенн качнулся.

Открылась дверь, он выпал вниз,

Стал, постоял, и не очнулся,

Мотор в горах дорогу грыз,

Не связаны, болтались «вольно» руки,

Кругом нет стен и нет ведра,

Лишь вспышка в памяти: в лачуге

Сверкнувший зуб, магнитофон эт сетера —

Ремембранс, ностальжи о горском друге.

Не дать руки. Хотя – it's possible – пора.

Свободен. Жив. Обочь дороги встал

И, расстегнув штаны, он хохотал, и ссал…

Вот так-то… может, Гена, Ахашени

Откупорим? Шампанское обрыдло мне.

Не правда ли, сработана на совесть

В старинном стиле романтическая повесть…

Причёсываться всё же погожу

И в гриме анекдот в довесок расскажу:

…Ещё (для присказки) случа́й:

Мой некий янки-однокашник

Чай по́пил с горцем раз, да попил

дважды,

Да – в гости зван. Да едет (раздолбай).

…………………………………………

…………………………………………

Приехали, что ж. Янки,

Он – мало – однокашник, он – еврей,

Так вот: брань слышит он

на полустанке

И видит там окрысенных людей.

Чего-то мог он (янки) недотемкать,

Почудилось ему,

что чурки собрались жидочков местных грохать

Близ жел. дороги, почему-то (не пойму)…

И тут, представь: за правды человечьи

«Бой» разразился гневной речью:

мол: «Как хотите, чабаны,

жидочков убивать не стоит,

и сам я «джевиш». Тут оратора – хвать – ловит

(тот, с кем он ехал) за штаны….

Семь дней наш янки заперт был в конурку:

Для пущей целости! На день осьмой:

«Раз тут мою порвут кожурку,

То я скорей», – сказал, – «хочу домой»!

Прощаться вышел старший брат – с женой.

Так он – жену целует (старшего-то брата!)

Кинжал сверкнул (ха-ха). Но младшим был герой

Опять спасен. Приехали домой —

С вокзала драпанул он —

от «камрада»!

13.

Помрёшь, Ген…

…сладкий азиатский флер!

Дела!.. Где стол был яств, там прокурор…

* * *

…Ещё я, Генчик, помню камеру, где – страх,

Как – буйствовал чеченец в четырёх стенах.

Кругами мчался он по клетке,

С обезображенным лицом,

Не прекращавшимся кольцом

все время бил ногой по стенке:

кому-то жаждал «брухо вскрыть»,

пробежками скача туда-обратно.

Я с ним расстался безвозвратно,

хотел он и меня по случаю прибить…

Когда же луч фонарный света

Мне волюшку пообещал,

я попросил, чтоб сигареты

мои ему охранник передал.

…………………………………………………………………

14. Эпилог

Вечеринка продолжается:

Над Амстердамом самолет,

Крылом царапнув небосвод,

Покрытый красками густыми,

Летит в безоблачной пустыне

Среди жестоких вешних вьюг. —

Ночные по Чечне дозоры.

Мечтает воротится в горы

Американский парень Глюк.

И вся механика. Смотри-ка, современник,

Я показал тебе сюжет «кавказский пленник».

Немного жаль прощаться с ним, но кончен бал,

Я причесал вихры и грим дворовый снял.

Вместо эпилога

Псалом 122

1. живёшь ты на небе, я в небо смотрю, как в мечту.

2. Так смотрит невольник на руки хозяина, так

Рабыня на руки хозяйки, – так смотрят и ждут.

И мы ожидаем из рук Твоих пищи и благ.

3. И мы ожидаем, казнить перестанешь ли нас —

Мы, полною чашей испив унижение, ждём,

Донельзя презреньем хозяев земных угостясь,

И попраны гордостью так, как земля – сапогом.

Рождественское

О, Боже, ударь меня в грудь топором,

И каждое зло замени в ней добром,

Подай Твоё мясо, подай Твою кровь,

Дай жить пуповиной в звезду, дай любовь.

Коробок XII

Масленичная плясовая

Наташе о героях нашего времени

Наташенька, из стольких лет

И зим, что проживались сложно,

Сложилось вдруг: героев нет,

И счастье – в целом – сон, и ложно.

Брось! Нескончаем свет в окне,

Рассыпчат, точно соль на рану, —

Поющий сердцу: «Льни ко мне,

Жечь, пламенеть я не устану»,

И быстр, на облаке лихом,

Чу! Мчится новый вечный странник,

Со свистом молодых и ранних —

Оконным резким сквозняком.

Рост солнечного луча

Из облаков сноп световой

Залил асфальт пятном янтарным,

Запечатлён листом кустарным

В нём дагерротип теневой.

Мелькнул прохожий человек,

Пронзил янтарь и растворился.

Не дрогнув, луч в дыру все лился…

Нет, с неба, снизу рос наверх —

Из луковицы в синеве,

К асфальту пыльному в окурках —

Чтоб на приклеенных к траве

Лечь перевернутых фигурках.

Совет окуню

У страха настоящего

Обычай скверный есть:

Сначала наступать,

Как мнимая гроза

На будущую жертву,

В готовность дух привесть,

Потом же отступать

От существа дрожащего,

Расслабиться давать,

Дать продохнуть объекту,

И тут-то грянуть наново,

Как хищница подводная,

Так щука за плотвой,

А то за краснопёркой

Внезапно прянет молнией

Серебряною в бой,

Зубов смертельной раною

Сломить дух рыбий, робкий…

Так что борись с бедой

Без роздыха, брат, окунь мой,

Борись, чтоб с целой чешуёй

Бродить над глубиной.

Забытая речь

Слова не спасали, скорей, продлевали дорогу,

И лишь замедляли движенье сапог пешехода,

И молвил я: мыши, потише! от слов нету проку,

От них лишь, увы, беспросветней, печальней погода,

Лишь сумрак темнее в московских кривых подворотнях,

Лишь душу сильнее печалят безглазые окна.

Речь, зыбкое счастье, ты слишком похожа на отдых,

Поди-ка пойми, почему всё ущербное модно,

Вот и словеса… удаляют поэтов от света,

Чего не хотелось бы: как я без них, кем я выйду?

И выйду ли кем-нибудь? Речь моя – реченька Лета:

Ушла, утекла ты, забылась ты, скрылась из виду.

Провинциальный велосипед

Велосипед взмывает лихо

На холм. Стрекозы. Лето. Тихо

Сквозь спицы утро настаёт,

Бессвязно механизм поёт,

Полунамёком напевает,

А на потёртом на седле

С корзинкой некто восседает,

Быть вечером навеселе,

Продав добычу, полагает.

Так им владеет взятый план,

Смотри, как крутит-то ногами,

Днём должен быть уже с грибами,

Чтоб к вечеру успеть быть пьян.

Его велосипед уносит,

Дорога серая свистить,

Себя не просит он простить,

Слёз, смеха, – ничего не просит.

Колёса быстрые с холма

Его дорогой увлекают.

Кажись, как бабочка легка,

Усмешка по губам порхает.

Что ж, вот он промелькнул, и нет.

Дорога, сосны, елки, сосны.

С березы катится рассвет,

Осока стряхивает космы.

Суд

(жалостная южнорусская песня. Мотив её должен быть похож на мотив «С одесского кичмана»)

Рано понял я, что означает «судить»,

И о чём умоляешь, когда

Тихо шепчешь товарищу: «рана смердить,

На спине, подлецом нанесёна, хгудить,

Я в жару, ты подай, друх сердешный попить,

Може, будет живой та вода», —

Но товарищ заснул, он воды не несёт,

Мой язык залипает в гортань,

И антонов огонь белы кости трясёт,

А из пор каплет пот, будто мёды из сот,

Вот так даст тебе жизнь от ворот поворот,

Чтоб ты понял, что дело-то дрянь.

Жизнь! Пустыня моя! Раскалённый песок,

Что я скрюченной горстью скребу.

Вот тогда и звенит из груди голосок:

«Рассуди, Отче, мя, и судьбу!

Ты один со мной был, Дорогой, средь зверья,

Рассуди, неужели пора?

Жизнь, попутчица, баба, обуза моя,

Продлись, чтоб я пел до утра»….

Рано понял я, что означает «судить»,

И о чём умоляешь, когда

Тихо шепчешь товарищу: «рана смердить,

На спине, подлецом нанесёна, хгудить,

Я в жару, ты подай, друх сердешный попить,

Може, будет живой та вода».

Масленичная плясовая

Шедевров слыхано – неслыхано, талантов видимо – невидимо,

Вопит стих каждый: «шит не лыком я», и строчка Петина и Витина,

И рифма Пашина и Дашина как глаз горит с хвоста павлиньего,

И надо всем зияет скважина предмартовского неба синего.

Предмартовского, как (послушайте, созвучно) неба предынфарктного,

Растает лёд февральской лужищи, метнутся руки из-под фартука,

Вздохнёт зима, хватаясь за сердце, ногой скользнёт, за стену схватится,

Апрель, апрель на снег позарится, сквозь тротуар ручьём покатится,

Ему ли дело до покойницы, домохозяйки-белоснежницы,

Его трапеции, пропорции, черешни, тополя, скворешницы,

Его курение озёрное, его Курляндия балтийская,

Его свобода беспризорная на шитом облаке батистовом…

Живи за нас, апрель наш мартович, умри за нас, зима февральевна,

Ходи вприсядочку за нас, кумач, да не по струнке, да неправильно,

Скажи, воробушек, как выжил ты, а мы смекнём, да мы поучимся,

Да от зимы, как от сумы, тюрьмы, мой друг, заречься не получится.

Пригородное

Горький кофе, сладкий снег,

В сердце зимние симптомы:

Ветра сдавленные стоны,

Облаков слепящий бег.

С нежной лиственной молвой

Нежеланье распроститься,

В глубине, над головой

Растворившиеся птицы.

Прошлого полукольцо,

Новый год, грядущий в дымке,

Уголовника лицо

На листке, призыв к поимке.

Сын, что из дому исчез,

Мать, что видели в халате…

Разговоры о квартплате,

Обнажённый, грязный лес.

Пива полупуст баллон,

Взоры вдаль полупустые,

Щен, сбежавший на балкон,

Треплет простыни простые.

Время мчит без перекура,

Настоящее темно,

По двору гуляет кура,

В дымке светится окно.

Масленичная картина

Блестит на солнышке лёд, полезет пёсий помёт вот-вот.

По-над пшеном голубок склоняет голову вбок, клюёт,

Дрожит перо сизаря, глаз багровеет, горя: заря

И только… звук громовой прёт из утробы пустой – грозой,

Понятно, тощий кошак гравюрит по снегу шаг – хорош гравёр!

Средневековый узор… глазаст, внимателен, скор, ушмя прижат,

Урчащ, внимателен, скор, ценитель перьев и горл, хрустящих шей,

Сверкает лёд и поёт капель, не зная забот про смысл вещей.

А на скамеечке в парке пожилые товарки трёкают,

Язык их прост, узнаваем, быт без конца воспеваем, широкое

Мужское качество – пьянство, сопливых девок убранство нескромное.

Осиротевшие детки в ужасном мире, где деньги – искомое,

А у невестки, у швабры, сплошные турции, гагры,

италии,

Борща сварить не возможет, век сына попусту прожит, и далее

Ни в чём не видно просвета, вот только, может быть, лето зелёное

Нас приласкает, утешит, оно порхает, и брезжит над клёнами,

Оно в гудках электричек, с ним самый мат как лирический, фетовский.

Размер воздушней пера, прекраснодушный – игра тени-света… снег

Летучий, пышный, тополий, нежней, чем ворот соболий на кралечке,

«Ах, на завалинках тёплых, сравню ль я с чем дачный отдых, Наталичка»!

Ещё февраль не кончался, а уж и август промчался за трёканьем:

Та – с «а» московским, манерно, другая врёт характерно, да с цоканьем,

И что ж, что баба пскопская, есть у неё кровь донская, кубанская,

Была когда-то вострушка, привыкла действовать, как мушка шпанская

На кавалеров военных, подтянутых, да примерных, да с чувствами…

Теперь стары её губы, теперь борта её шубы обкусаны,

И часто недомогает, но к внешности прилагает всё тщание,

А лёд сверкает, смеётся, и как там в песне поётся – про щастие?..

Скажи ей слово, синица, седой зимы ученица, отличница —

Как ожидая погоды, ты выносила невзгоды, добытчица,

Искала малые крохи, роняла горькие вздохи синичие:

У всякого безобразия, зная, есть своёбразное приличие,

Которое начинается, когда снега осыпаются синькою,

Сверкают грязной обочиной, в грязи билайна просроченной симкою,

Кожуркой жёлтою перечной и упаковкой сарделечной, чипсовой,

Лихих воробушков гомоном,

веслом скульптуры отломанным, гипсовым.

Жук в жемчужной груде

В сокровищнице скарабей-жучок,

Бедняжка, мечется по жемчугу морскому,

И шепчет с фрикативным «г», так, по-простому:

«Пошли Ты, Хосподи, хоть козий катышок»!

Навозника частично понимая,

Перечитаю «Горе от ума» я.

Старинная молитва

Коль уж скоро – с бараном решишься Ты в суд,

Рожкам-ножкам быть наверняка.

Есть надежда – простить не сочтёшь Ты за труд:

«Жалко», – молвишь, – «из-за пустяка»…

Вкус отведать мне даждь Твоего пирога —

Там вон – лакомый кус – пожирней.

Вздыхал Моисей сам, как жизнь коротка…

Я, видишь ли, не Моисей.

Твой с жару пирог зажевать – благодать,

Запашистый ноябрь пить – бульон.

Дай не сплошь к декабрю Ты листве увядать…

Пусть, ах, пусть будет правда – не сон!

Если ж – сном, дай хоть – сладко, без задних посплю

Мыслей, задних ног, задних забот…

Впрочем, если, бездельник, о тщетном молю,

Обеззвучишь, надеюсь – мой рот,

Вряд ли голос беззвучный соврёт.

Явись и бысть

(Державинское)

Молодость как одеяло

Сбросить и воскликнуть – ха!

Утро – лёгкое начало

Традицьонного стиха.

Ветра древняя забава.

Зрю в пылающих лучах:

Возникает величаво

Львиный прайд на облаках.

Во глазища! – точно лампы

Наземь с облака глядят.

Золотисты, мягки лапы,

Когти солнышком горят.

Ранний ветер лань рисует

На вершинах золотых,

Лань на облаке гарцует,

Львица замерла на миг.

И бросается, и когти

Распускает в высоте…

И в рассветной позолоте

Растворилась на холсте.

Снега весны

Безжизненные вы, усталые,

Бугристы и берестяны,

Сквозь вас сочатся воды талые

И топят вас, снега весны.

Холодным звуком их бурления,

Как вешним соком древо вешнее,

Живет земля. Лишь сожаления

О снежном духе грусть нездешняя

Звенит из холода откуда-то

И к сердцу больно так касается.

Пой, ретивое, к нам красавица

Явилась, пой, да что ж те худо-то?

И пусть себе сезон меняется,

И пусть, и пусть, имей терпение.

Начнут лишь листья сердцу нравиться,

Коснётся слуха вьюги пение.

Кавычки

Если персонажа взять в кавычки,

Хоть кого, а даже и меня,

То скажи, кто в этой электричке

Едет на закат сырого дня?

То не боль ли едет в ней без плоти,

Как свеча, колеблясь… не душа ль?

То, чего, кавычки, не возьмёте.

А всего, что взяли, ей не жаль.

AFRICAN-RUSSIAN

И жить мне лень, и стоят ли усилий

Рык львиный, ржанье зебр, визг гамадрилий?

Я думал – место в Африке всему,

Что Русь открыла взору моему.

Русская глубинка

На столе кленовый носик…

Русская глубинка.

Там крестьянка воду носит,

Там над ней – рябинка.

Там её знакомый парень

Раз – назвал «голубкой».

Там спознал проезжий барин —

Что у ней под юбкой…

Эко кислое житьё – на

Вкус – как аскорбинка.

Носик слётывает с клёна.

Вертится пластинка.

Утром пар плывёт из просек

Простынью – с отмостка.

На столе кленовый носик,

Щели – в серых досках.

Тут прознал проезжий барин —

Что у ней под юбкой…

Тут её знакомый парень

Раз – назвал «голубкой».

Тут голубка воду носит,

А над ней – рябинка.

На столе кленовый носик…

Русская глубинка.

Друг

Как стучит в мокрой роще дятел и как звучно растёт трава,

Так естественно мой читатель понимает мои слова.

Никогда ничто не проходит, навсегда останется звук

Молоточка при мокрой погоде, и стихи читающий друг,

Тот, кто знает за мной такое, что и сам я вспомнить стыжусь,

Тот, которому «мы с тобою» говоря, я втайне горжусь

Тем, что это не ложь, а въяве, эта грёза о дружбе твоей,

Ты, единственный, на переправе не менявший живых коней.

Серезлеев

От Автора:

С совестью все соглашаются одинаково, а вот не согласен со злом каждый по своему. Такой парафраз классика уместен потому, что не столько из гоголевской «Шинели» вышли мы все, сколько из «Дальстроя».

– Ты сказал: «Серезлеев»?.. Крепчайший чекист, православнейший!..

Только, слышь, почему Серезлеев ростбифы не ест?

– Знаю, но не скажу. – Ну, скажи! Казус, видно, забавнейший…

– Нет, никак не забавный. Скорей уж – такой… жуткий крест.

– Жуткий крест? Вот те на! Расскажи, брат, теперь не отвяжешься!

– Да такой, понимаешь ли, случай, не сразу отважишься

Рассказать…

В общем, так: день рождения был у него.

Сел к столу он. Ребёнок пришёл, сын, лет девять всего.

Он гостям говорит:

Серезлеев

Сын мой учится в школе воскресной.

Расскажи нам урок свой сегодняшний, душеполезный,

Что рассказывал детям сегодня, скажи, иерей?

Мальчик

Царь был Молох у древних. Они убивали детей.

Серезлеев

Как ужасно, мой друг. Что ж ещё вам рассказывал он?

Мальчик

Поедали людей его слуги с древнейших времён.

Серезлеев

Что-то жуткое ты говоришь. Что ж ещё он сказал?

Мальчик.

Что теперь век иной, жертвы божеской, кроткой настал,

Что теперь слово молвишь над хлебом и чашей вина,

Будешь плоть есть, и пить его кровь ты на все времена.

Серезлеев

Это так. Ну, скажи, как вино превращается в плоть?

Мальчик

Это чудо, отец, и его совершает Господь.

Ну, а нам неподвластно Господнего чуда понять,

И едим эту плоть мы опять, и пьём кровь мы опять…

Серезлеев

Хорошо, молодец, что запомнил урок ты, сын мой,

Сядь-ка с нами к столу… прежде руки поди-ка, помой.

Сын ушёл, а пока он ходил, в дверь раздался звонок,

И вошёл поздний гость, по околышу бледный вьюнок.

И сказал поздний гость:

Проведу с вами я вечерок.

– Расскажи же о том, что же это за гость был такой?

– Это был генерал, из Чечни генерал боевой.

– Ну, и что, он принёс, несомненно, какую-то весть?

Позже, позже, мой друг, все к столу собираются сесть.

Гостья.

Вы глядите таинственно.

Поздний гость

Что вы, мой друг, взгляд мой прост.

Именинник у нас за столом, так поднимемте тост.

Гостья.

Вам салат?

Поздний гость

Нет, подайте мне хлеба, привычек своих

Не меняю, вино я закусывать хлебом привык.

Гостья.

Что ж, скажите нам тост, опоздавший. Мы просим, мы ждём.

Поздний гость

…При условии, что сразу выпьем, а тост мой потом.

1 гостья

Это оригинально, так, кубарем, наоборот…

Но зачем, почему?..

1 гость

Знать, так в голову крепче даёт!

Поздний гость

Пьём мы, или же нет?

1 гость

Без запинки!

Гости

Да хватит уж, пьём!

1 гостья

При условии, что тост услышим мы сразу потом!

Пьют.

2 гость

Что ж, мы выпили.

Поздний гость

Тост будет прост: «За Хозяина!»

1 гость

Йес-с!

1 гостья

Столько тайны, и – пшик? Нет уж, я заявляю протест!

Он ещё улыбается! Нет уж, смеяться, так вместе!

Поздний гость

Клеветница Давыдова утром убита в подъезде.

1 гостья

Боже мой!

1 гость

К дню рожденья подарочек, вот тебе на!

2 гость (вполголоса)

Месть остывшая, как говорят мафиози, вкусна.

Серезлеев

Кто б её не убил, я не радуюсь.

1 гостья

Божья десница…

(крестится)

1 гость.

М-да… Друзья, не пора ль нам горяченьким уж подкрепиться?

Гости.

Да, пора, да, пора!

Серезлеев

Хорошо, что мой сын не вошёл,

Не для детских ушей разговор… Галка, живо ростбифы на стол,

И фамильный ребёнку прибор…

Гостья

Ну-с, мужчины, вино по бокалам разлейте пока.

Мальчик

Ай!

Серезлеев

В чём дело, сынок?

Мальчик

Там вон пальцем шевелит рука!

Серезлеев

Где?

Мальчик

В тарелке моей.

Серезлеев

Что за чушь, ерунду не мели!

Мальчик

Ай! Тарелку долой! Убери её прочь, убери!

Серезлеев

Безобразною шуткой пугать хватит попусту нас!

Мальчик.

Ай! У папы рога! Папа выел у тётеньки глаз!

Гости

Что с ребёнком? Что с мальчиком?

Поздний гость.

Нервы… нам лучше всего

Удалиться. Приедут врачи и полечат его.

Мальчик.

Ай! У папы рога! Папа выел у тётеньки глаз!

1 гость

Чёрт-те что!

Гостья.

Что бы ни было, пусть будет дальше без нас.

Гости вскакивают, разбегаются, ребёнок рыдает, отец окаменел.

Двое:

– Согласись, что история мрачная, что ни на есть,

Сын в больнице единственный. Будешь ростбифы тут есть!..

– Что ты там говорил, братец, про итальянскую месть?..

Проходят мимо.

Мерихлюндия

Холодна вода. Холодна земля.

Студят холода воздух до нуля.

Лампу коротит: в дыме провода.

Тишина. Отит. Больно в холода.

Буду есть, дремать, детектив читать,

Сигарету брать, по утрам чихать,

Буду наблюдать стынущим лицом

За моим смешным, мёрзнущим скворцом.

Скоро улетишь в тёплые края.

Виноград клевать. Ах, Бургундия!

Что ж, малыш, один зазимую я,

Да со мной хандра, мерихлюндия.

Вместь шиповника – снежок розовый.

Гол, следит облака ствол берёзовый.

По первому снегу

По первому снегу иду я с утра.

Всё вымерло. Чисто и тихо.

Над Новодевичкой кресты, и ветра,

И гроздья вороньего крика,

Искрится алмазами маленький парк,

И в сахарном инее ива,

И тут я шепчу, чуя лёд на губах:

«Как, Господи Боже, красиво»!

И знаю: с упором французским на «р»,

Звук «э» всюду ставя жеманно,

Шептал эту строчку мою офицер,

Которому речь моя странна.

Небось он сказал бы: «гороховый шут»,

И сечь приказал для примера…

Я вслух говорю: «Э… пгости, что я тут

Гуляю… одна у нас вера».

А он сквозь пенсне: «Ты не выкрест, солдат»?

А я: «Да пожалуй, что выкрест».

…«И как, э-э… забрёл»? – Уточняю: «Сюда-то»?

– «Да. Из купчин, и э-э… разных выриц?..

Гуляй уж, служивый, раз как-то забрёл». —

И он повернулся спиною.

И, знаете, в бешенство я не пришёл,

Что он так… насмешлив со мною:

На мне тяготела большая вина,

Побольше, чем барские палки,

И за это вода холодна-холодна

Подо льдом, в Новодевичьем парке.

Автоэпиграмма

Кто, кто, ну – кто же – изверг, блин, сентиментальный,

В некрасовский в жару обряженный сюртук

Полупердонистый, школярско-тривиальный —

Изверг цыганисто-гитарный звук?

Кто, кто сей господин? Не я ли? Об-па! – братцы!

Бомжи бы сказанули: «Обосраться»!

Приметы весны

На синей занавеси кончики берёз

Как будто тянут маленькие пальцы

Сильней, сильней, желают показаться,

Схватить с небес и бросить купорос.

Пруд. Крякают сиреневые утки,

Но чёрный лёд им тыкается в грудки.

Лёд. Люди в чёрном холоде, в пальто

Ждут молча опоздавшего авто-

буса и светятся. И сквозь

Шуршанье шин сопят, и слышно уток

Сиреневых покрякиванье – врозь

Расставив лапки, бегают. «Ублюдок!», —

Кричит жена на мужа своего, —

«Ты с ней гулял!». Весна. Весны приметы.

Заряженные веток пистолеты

В финале выстрелят. И серый двор

Заполнится зелёными флажками,

И с тряпкою рука запляшет в раме.

Сокрушительным ударом сломан лёд

Сокрушительным ударом

Сломан лёд, раздавлен лёд.

Пахнет воздух шумом-гамом.

Тополь гол. Душа цветёт.

Лижет воздух лёд как пищу

Жадным, жарким язычищем.

Так в кормушке лось лесной

Лижет камень соляной.

Сходный с чудищем морским

Пузырится мегаполис.

Глины и дыханья помесь

Делит воздух на куски.

Я – свисток – внутри сквозняк,

…Обжиг с росписью несложной —

Свист хорея заполошный

Издаю в твоих губах.

Футбольная ода на победу югославов

Наконец-то я вижу, что Бог помогает России —

Потому, что три: два. Потому, что – три: два. Три: два, бля.

Съели горечь и желчь англосаксы, и красные, злые

Удалились, пылая от срама, винить вратаря.

Байрон встал на колени и плачет. Боб Саути, враг его,

Шелли, друг его, в голос рыдают, у Мэри кошмар,

Снится ей Франкенштейн, горло схвачено намертво.

Ощущаете по демоническим яйцам удар?

Киплинг с неба спускался, чтоб Краучу пас удружить,

Двухметровому нехристю, голиафу с ножищей чудовища,

Редьярд, ты проиграл, и в гробу тебе горько тужить:

Потому что ты сделал из третьего мира содомище,

Потому что три: два. Потому что – три: два. Три: два, бля.

Потому что есть Ивица Ольвич, бультерьер, не сдающийся аду,

И вмочил по воротам божественный Петрич, веля

Бесоватым романтикам страх испытать и досаду.

Наши с неба спустились! У ворот Грибоедов парил,

Страшный Лермонтов Кажичу пас получить дал коварный,

И творил Александр Сергеич игру. И пробил

Час позора саксонского. Родины час лучезарный.

Это вам за бомбёжки. За вашу любовь к хиросимам,

Это вам за славянские горы, за слёзы, за кровь,

За разруху, за то, что вы с третьим содеяли Римом,

Это вам… кровь стекает в траву с языка царских псов.

Вас крушат ураганы. И вас побеждают враги.

Вас зарежут ирландцы, разрядив в трансвеститские килты.

Ангел спустится к Лоту и скажет два слова: «содом» и «беги».

И турист потоплённому острову молвит лишь: «был ты».

Потому что вы хищники, кровожадные звери, глотать

Кровь святых обожаете, и убили невинных так много…

Оттого ваши женщины больше не будут рожать,

И напрасно на ваших купюрах враньё в оскорбление Бога.

Оттого ваши пажити станут пусты навсегда,

Оттого вы добычею станете грозных соседей,

Оттого обожжёт вас огонь и затащит вода

В свою тайную глубь в назидание взрослым и детям.

Мне насрать на Иран, на балкон, на партер, на галёрку,

Я не знаю, что сделают с нами за наши грехи,

Но сегодня примите, презренные варвары, порку:

Дали право тому, кого грабили, на поднятие с плёткой руки.

За линялые, бля, за линялые, бля, гимнастёрки —

Те, с которых купили и вырвали вы ордена,

Я стою, безучастен к постыдным следам вашей порки.

«Вот такие», – как дедушка Идл сказал бы, – «дела».

Устыдитесь, раскайтесь, вас предали ваши пенаты,

Вас уделали в собственном доме, в Уэмбли – вам знак:

Подползите к престолу суда и скажите: «Да. Мы виноваты».

А иначе речённое Богом свершится. И именно так,

Как вам сказано. Иначе бы Бог не помог нашим братьям,

Ибо мы виноваты. Ибо мы бесконечно грешны,

На футбольной траве наступает момент тишины,

Но по воле Небес в облаках буду мячик гонять я.

Коробок VIII

Я Пушкин, я же ангел, кстати, тебя примчался вразумляти

Молитва от одиночества

Прости. Увы, я слабый человек,

И одиночество мне в тягость.

Жизнь истечет слезами из-под век,

И – на землю. И не осталось.

А ведь лучилась взглядом! А ведь шла

Волшебной иноходью лёгкой!

И серебро рассветное пила,

О камни цокая подковкой…

Решись, беднягу не судя, простить,

Я не способен к поединку,

Лишь смолкну… а приятней погрустить

Под выщербленную пластинку.

Одинокий поход за хлебом

Тут, в Москве, когда ты – там – утюжишь уральскую горку —

Жизнь нажалась на паузу. Куртку надел. Выхожу,

Ручка двери тромбоном блестит, дверь поёт: «Как мне горько» —

Блюз под стать Билли Холидей, кухни окно – в паранджу

Прячет искристый снег на дворе: сахар так от дитяти

Прячут, чтоб не стащил… по стене сполз убитый, застыл,

Точно так одеяло застыло, сползая с кровати,

Как морщины покойника, складки сини и чисты.

Свет из лампы, на пол-пути ровно, лица не коснувшись,

Остановлен: как жёлт потолок! Как окружность темна!

Чёрен стол, и не видно посуды, так, только нагнувшись,

Различаешь кофейник… Поёшь, а из губ – тишина.

Отвернувшись от двери и щёлкнув ключом, в лифт направишься,

Кнопку жмешь, взрыва ждёшь, взрыва нет никакого, есть лифт,

Отворяются створки. Лифт шлягер гудит: «Ты мне нравишься…»,

Бьёт сквозь кожу мурашками звонкими гадкий мотив.

Есть аналог: когда по компьютеру смотришь киношку…

Чтобы кофе сварить, ты на паузу ставишь сюжет,

Застывает Истомина, бьющая ножкою – ножку,

Застывает налётчик в руке с яйцом Фаберже,

Или ноги пловца в жадной пасти морского чудовища,

Или ядерный гриб…

Перед тем, как закрыться, дверь карцера в зоне… и что ещё?

Львица в страшном прыжке, русский царь – перед тем, как погиб…

Фильм продлится, когда ты вернёшься: достигнет свет лампы

До лица, до кофейника и до клеёнки стола,

Обнаружится вечер певучий за стёклами рампы,

Губы выяснят точно, что их немота умерла,

Но сейчас, когда ты – там – утюжишь уральскую горку,

Снег осталось в ладонях катать: «Вот земля», – говорить, —

«…Бог Ты мой… шар земной, ком сырой, весь – вместился ты в горстку,

Так, шутя», – над скрипучим сугробом треской воспарить.

В стёкла универсама хлеб чёрный, как всё повседневное

Забирая за деньги, чтоб в шипящий вместить целлофан,

Стать двуногим, и выскочить в дверь: «Кайф-погодка, душевная…»,

После снега – всё стынет ладонь. Там Урал, там – лафа:

Здесь легко кнопку с «паузы» снять, и – смотри продолжение:

Танцовщица парит, вор помчался, башку очертя,

У пловца хлещет кровь, налицо Хиросимы сожжение,

Львица зебру когтит, навзничь царское пало дитя…

…Нет, не фильм – миг, когда ты войдёшь!.. Нечто станет с часами,

И нули в них заменятся зеленью электроцифр,

Вся Москва заблестит колдовскими зимы небесами,

Прояснеет прекрасное слово сквозь разгаданный шифр.

Слово, облаком мчась и сверкая над твердью сырою,

Шар земли из снежка, что в горсти я держал, возродит.

И станцует Истомина не над уральской грядою,

И с процентом вернёшь весь безвременью данный кредит,

Станет слышен февраль – звук гобоя в преддверии марта,

И так ясно услышишь, что капли глаза округлят…

А пока на обоях чернеет Евразии карта,

А пока электронный с кружками нулей циферблат.

Дом. Вернувшись к ступеням, что громче, чем электроклавиши,

Кнопку жму: будет взрыв… что за чушь, будет попросту лифт,

И в открытую крышку рояля вхожу. Лифт гудит: «Ты мне нравишься…»,

Бьёт сквозь кожу мурашками быстрыми гадкий мотив.

Лифт, мечтавший взлететь выше крыши, опять не решается,

Выхожу на шестом.

Хороша в жизни пауза, цыц, хороша, и всё!

Чёрен хлеб – на все сто.

Там, там, там – на Урале… пух снежный от уст где – Эоловых

Вьётся целой толпой – балерин… пусть там стихнет пурга:

Вьюгу пишуший акварелист, загрунтуй всех, ментоловых,

Скользких, бледных, шуршащих в обёртке худышек Дега…

Если там, на Урале, шлягер тот же звучит… знать, оскомина

У тебя – от него…

На ладони твоей быстрой ножкой бьёт ножку Истомина,

То есть – тает снежинка, порастратив своё волшебство.

В гости

Забери меня в ладонь,

Подними над головой,

Мой бессонный часовой,

Строгий ангел молодой,

Дай вдохнуть мне воздух тот,

О каком я так томлюсь.

Как войду, пусть дверь высот

Затворяется на ключ.

Ночь пройдёт, велят – назад,

Дашь мне лесенку, друг мой,

И из дома Твоего

Снова попаду я в свой.

Псалом 151 Давида неканонический

Я был самый младший из братьев. И, чтоб честным быть до конца, —

Я самым был маленьким в доме отца Иессея.

Сказать о себе что могу? – что пас я овец у отца.

Я сделал свирель. Я настроил псалтирь сам, рукою своею.

Кто нашему Богу сказал обо мне? Не говорили. Он сам всё решил:

Меня взял рукой, и кудри мои умастил, и вознёс,

От овец меня ангел, забрав, предсказал мне, и слово сбылось:

«Ты – помазанник».

Братьев, высоких красавцев, к себе Господин не пустил.

Я же вышел к иноплеменнику, проклят идолом их, но позор

С Йисраэйля я смыл, обезглавил гиганта – вот весь про меня разговор.

Благодарность за судьбу

Судьба моя ясна. Пол вылощен. Оркестр обучен.

Танцоры выучили па.

Вот-вот, и будет пригласительный получен.

Войду, лакей взгласит: «К вам Ладогин, мадам Судьба».

И я, как Гавриил, всех мимо по паркету

Промчусь, как нежный зе́фир, в жажде тет-а-тету,

Чтоб дар свой получить, чтоб тайну знать свою.

Но допрежь я тебя, дрожа, благодарю.

Дворник

Дворник снег сгребает,

Гладит сонный двор,

Небеса сияют

Снегом, взвыл мотор,

«Жигулёнок» Витькин,

И побасовитей

Звук – прошла «Газель»,

Свист… летит в обитель

Ангел мой – метель —

В небосвод безвидный.

Снежные куски.

Хрусткие скребки:

В дворницких ручищах

Чище, чище, чище.

Сталью голубою

Как шипенье вётел —

Либо над рекою…

Либо над прудом

Слышен шорох мётел

В рифму под окном.

Батут

Г.Х.

Батут видал – изысканных скачки кривляк,

Пытающихся в воздух превратиться,

И частью неба стать, и облачком светиться,

Лучиться, розоветь, пусть жизнь их – на соплях.

Летучей рыбе кажется, что птица

Она. Какая разница с ныряльной

Пустышкой-вышкой – дивный мой батут:

Что в кувырканье тел, раз под воду уйдут

Под заунывный плеск и с брызгою прощальной?

А тут…

Как солнечная ткань, что над землёй дрожит,

Батут прекрасен, только пуст. Где акробаты?

Всем нравится нырять, а воздух не манит:

Возможно, лезть высоковато,

Возможно, время виновато,

И больно рыбам ввысь, хоть солнце вас пьянит.

Анекдот Хармса

1.

Я жил, как в зеркало гляделся.

…Я так устал от глаз стекла,

И Пушкиным переоделся,

К спине приклеил два крыла,

И полетел… Вот удивлю-то,

Когда войду без парашюта

К приятелю, и как хочу

Рассядусь, и захохочу.

Потом, покашляв, грозным тоном

Начну стихи его корить,

Начну по-галльски говорить

Надменно, и с полупоклоном.

…А вот приятеля балкон.

Он спит? Пусть видит вещий сон!

2.

Вдруг мой приятель пробудился

И посмотрел во все глаза.

– «Твой разум, друг, не прохудился», —

Вещаю, – «Против ты, иль за,

Я, Пушкин (я же ангел, кстати),

Тебя примчался вразумляти.

Совсем отбился ты от рук,

Размеры врёшь, не держишь звук.

И я тому нашёл истоки,

Причину… расскажу о ней.

Мой друг! Поверь, нет слов честней,

Хотя не скрою, что жестоки

Простые, ясные мои

Слова. Я – Пушкин, бог любви!

3.

Всё зло в пластинках (нешутейно)!

Диск чёрный с красной посреди

Наклейкой, – начиная с Рейна

(Мой ученик… читал, поди) —

Вот настоящий символ века,

Вот настоящий бич! Глуп Эко,

Пуст Аристотеля оскал,

Не там Умберто ваш искал.

Простой и гибкий диск винила

Под металлической иглой

Звук ваших душ стирал порой,

Навязывал, что сердцу мило,

Судьбу по-своему кривлял,

Любовь и смерть определял.

4.

Вы пишете о том, как млели

С пластинкой – каждый – со своей:

Пел Козин. Армстронг вторил Элле…

Маккартни слаще, Джон – грубей…

Вы проповедовали звуки

Отцам и бабкам, что, со скуки?

Ну нет! – от лютой веры в них —

В трубу, и саксофон, и крик,

В немало-сольные гитары,

Ударник, барабан, и медь.

Тот с детства сакс мечтал иметь,

Тот бас купил… «Орфей»… Болгары.

Тот – Пёрпл, Слэйдов – тот орал,

Тот рок-н-ролл, тот джаз играл…

5.

Не веришь? Рейна строк коснёмся

(Вкус детства в них, как в эскимо):

«Утомлённое солнце

Нежносмо… нежносмо… нежносмо…

Суди, напрягши разум малость:

Так в этом ритме Рейн и жил,

Кровь, плоть и напряженье жил —

Всё на пластинку записалось.

Какое низкое коварство —

Как пыль смахнуть десятки лет,

Всю жизнь… чтоб обнажился след

Иглы на диске! Мир сорвался

С крючка. И входит в стих само

Нежносмо… нежносмо… нежносмо…

6.

Мой мальчик, знай, канон – не фюрер,

Врёт раз, второй, и вдругорядь,

Но… Отчего всё ж просит Дюрер

Нас лишь природе доверять?

«Что русским», – ты ответишь, – «немцы?

Что понимали возрожденцы»?

Нет, не скажи… Он что-то знал,

Что завораживало зал,

Иначе как – из грязи в князи,

Как в Лувр из Нюрнберга попасть,

Как плюнуть, отрок, бездне в пасть?

…Легко! – Отречься от фантазий,

Писать природу, ей одной

Доверить жизнь, свой дух парной».

7.

Мой слушатель за униженье

Почёл сей «пушкинский» совет,

На карандаш сел, и в сраженье

Пришпорил карандаш поэт,

Чтоб Людам ясно и Светланам,

Кто тут является Русланом,

А бородатый Черномор

Вообще не лез за музу в спор.

Услышав сказку о пластинке,

Фальшивых не желая благ,

Решил гордец: «Разденусь наг,

Пусть птица-вечность в поединке

Расправу с немощным и голым

Вершит когтями на лету,

Даю добро на наготу,

На стыд, на смерть, чтоб стать глаголом,

Озябший, обнажённый муж

Берёт бумагу, чертит душ.

8.

«Оставь», – кричу, – «Твой проклят век,

Вы с детства слушали пластинку…

Ответь мне честно, человек,

Поэт, что нет, не под сурдинку

Всю жизнь ты прожил, что стихами

Твоими правят лёд и пламя,

Что есть в них осень, что видна

Зима в них, лето и весна,

Что в них звезда тебя касалась,

А не являлася во сне,

В звезде, в звезде признайся мне,

Что жизнь была, а не казалась,

Признайся мне… что не винил

Тебя сыграл и сочинил!

9.

Молчит он. Чертит душ. Чудесно!

Так рисовать не снилось мне

(Я не кокетничаю, честно)!

…Что россыпь капель на стене,

Где матовый приклеен кафель,

Узор которого от капель

Как будто виден сквозь туман,

Что длинный никелевый кран,

Что серебристая воронка

Воды, вертлявая, как джаз —

Не оторвёшь от ванной глаз!

А звук! – где глухо, где-то звонко

Вода встречается с водой,

С эмалью, плёнкой и стеной.

10.

Кричу ему: «С печатью красной

Диск вижу! – с золотой фольгой…

Кто сможет сбросить голос страстный

Пластинки? Не предстать нагой?

Никто. Взгляд зеркала весёлый

Свидетель, что король-то голый,

Что нет порядка звучных слов

Без эха записи Битлов,

Всё – эхо. Эхо! Звук без чувства,

Как неприятно быть в рабах

Винила, вязкого в зубах!

Пластмасса, разве ж ты – искусство?

Ты – демон, лермонтовский враг.

Иглою смерч ползёт в овраг.

11.

А он своё: «Как бронза в нишу

Античная, я встану в душ,

Пройдут века, я не услышу,

Застывший, обнажённый муж,

Я стану торс в ином разрезе,

Чем все фонтаны на Боргезе,

Я – жалкий старец, душ – мой храм,

Я в страхе закрываю срам

Руками, ибо вечность-птица

Спешит похитить плоть мою.

Я, полумёртвый галл, стою,

А время незаметно длится».

Так мысля, «полумёртвый галл»

Халат долой, и в ванну встал.

12.

А сам любуется собою,

Своим наброском душевой,

Скульптурной позой, пусть смешною,

Фавн должен быть почти смешной…

Зато: «В империи ты, друже», —

Он прошептал зеркальной луже,

Висевшей в ванной на стене,

Застыв, как мрамор, в тишине.

Настал забвенья час приятный,

И он продлится навсегда:

«Будь вечной, ванная вода,

И гель для душа ароматный!

Живи, чертёж прекрасный мой!

Журчи, вода! Мочало, мой»!

13.

А я ему кричу: «Кружится

Диск чёрный!.. песенки поёт,

И под иглой бороздка мчится,

И свет из-под пластинки бьёт.

Свеченьем из-под щели пьяны,

Туда ныряют тараканы,

Чтоб не вернуться никогда.

То входят души в никуда,

Чтоб никогда не возвратиться.

Пока ещё не доползла

До круга с золотом игла,

То голос длится, голос длится,

Но золочёный красный круг

К нам приближается, мил друг!

14.

Когда щелчок звучит холодный —

Пусть гол как мрамор ты, поэт,

Меняют руки голос модный,

И Хлестаковым ты одет.

Ты фраку фалды расправляешь,

Зал блеском туфель умиляешь,

Присел, вот-вот живой глагол…

Щелчок иглы… пророк наш гол.

Не сахар – стать слугой пластинки,

Под звук, как в сказках петь-плясать,

Свой, что ли, шлягер записать —

Спасёт он брюки и ботинки!

В грудь – спрятать диск ритмичный свой,

Сквозь сердце – выскочить иглой…

15.

А он мне: «Врёшь ты, как обычно!

Смотри – в моих стихах объём!

Вода шумит, старик отлично

(Движение возникло в нём)

Прикрылся в страхе… нынче ж в бронзу

Отлить! Отдать дождям и солнцу»…

– «Глянь, кафель треснул посреди

Твоей бумаги». – «Не нуди»!

…Раздалось странное шуршанье,

Диск чёрный вылез из стены,

Крошащий плитку белизны

Невест… диск застил изваянье.

Пластинка. Красный круг златой.

Маккартни нежный. Леннон злой.

16.

А с двух боков разверстой щели

В чертёж вошёл незваный свет.

Диск завертелся. Там запели.

Отпрянул от листа поэт.

«Хей Джуд», – в лицо ему звучало.

Пустое зеркало торчало

Блестящей льдиной на стене.

«Хей Джуд», – гремело в тишине.

Вода журчит… но нет скульптуры.

Диск запотел, но мчит игла,

Как в сердце красная стрела.

Гитара. Гром клавиатуры.

Щелчок. Концовка. Тишина.

«Не вышло бронзы, старина», —

17.

Изрек я, – «Шлягер. Повторенья

Сплошные в пении твоём.

Смерть щёлкнет. Смолкнешь. Все каменья

Окажутся цветным стеклом

Из детскосадовского клада.

И ни одна твоя рулада

Не станет песней, пережив

Твой личный диск, твой личный миф.

Миф о себе, таком особом,

Спеши, ничтожество, создать!

Крути свой шлягер! Вспоминать

Фанаты станут диск за гробом,

Сквозь миф, сквозь скуку мёртвый рот

Романс надтреснутый споёт.

18.

Как много вас, не слыша ветра,

Шоссейных шин, случайных слов,

Живёт под звук пластинки бедной

Из повторяющихся снов!

За речью тщательной и дошлой

Стоит простейший шлягер пошлый.

И глупый звук не победить:

Не без одежды же ходить?!

Звучи же! Слушатели рады:

Ведь как поэзия проста,

Раз вылетает изо рта

Всё та же пошлость сквозь рулады,

Сонаты… Чем точней оне,

Тем шум иглы страшней на дне».

19.

И вдруг посереди тирады

В одежде Пушкина – моей,

Шлёп, отвалились бакенбарды,

Боюсь, то был непрочный клей.

Краснею голыми щеками…

Ай! Зацепил парик с кудрями,

И он туда же! Стыд какой,

Что я не Пушкин никакой!

Так смотрит на меня приятель,

Что кажется, сейчас бы съел.

Спеша уйти, покуда цел,

От крика: «Как ты мне нагадил», —

Я хлопнул по плечу: «Ты… взгляд

Спрячь… это шутка. Юмор, брат».

Растянувшийся сонет

Не мсти, не мсти мне Карловым мостом.

Элегия, про гибель как о чуде,

Поведай мне. Зачем ты об иуде

Долдонишь в уши косарю с крестом?

На этом Влтавы берегу и том

Живут неодинаковые люди.

Казаться скоро воздух Праги будет

Мне с двух сторон закрашенным холстом…

Ушельцы – тени брошенной страны,

Вражда с которой… это их зарплата.

Ушельцам наши лица не видны,

Они там щиплют листья для салата.

Индейку ням, и славят за столом

Божков своих на Долларе своём.

Тельцы – телятину… Зачем ты перебила,

Любимая? Ведь это был сонет!

Что значит: «Не сонет»? Что значит: «Нет»?

Что значит: «строю из себя дебила»?

Что значит: «Ради Бога, продолжай»?

Жить тошно… хоть писать-то не мешай!

Что значит: «Ухожу, и сам как знаешь»?

Не дуйся! В скромности моя вина лишь,

Хотел сонет для краткости, но раз

Ты просишь, раз ты очень увлеклась…

Что значит: «Перестань болтать пустое»?

В твоих глазах я, ничего не стоя,

Являюсь что, простым карандашом?

Что значит: «Да»? Что значит: «я смешон»?

Пусть! Пусть я карандаш, тебе же хуже,

Сломаю нос о первую строку же

За Влтавой… щёлк! Сломался нос. Точи!

Что значит: «Жалкий клоун»? Не ворчи,

Я карандаш, мне до тебя нет дела,

Как и тебе нет дела до меня.

Я для того, чтоб ты на лист глядела,

Забыв меня, писала что хотела,

Но там, где захочу, сломаюсь я.

Что значит: «Хватит песен о пустом»?

Шёл в Тассо Дант, прошёл сквозь Ариосто…

За Влтавою, за Карловым мостом,

За рыцарем, что смотрит – ужас просто —

Католик боль в его лице простом

Не видя, бросит: «Вот славянский нос-то»…

За Влтавой ничего не забывают,

И кто сказал, что синие цветы

В каком-то высшем свете не желты?

Вопрос очков, что цветом закрывают

Бесцветный мир. Покров срывать так лень…

Срывай, ослепни, сызнова надень,

Прозрей… туда-сюда, как ванька-встанька

Скачи – то Энгр ты, то скрипач слепой

То крась… то плюнь на живопись, и пой

Про ногу «ножка», про Татьяну «Танька».

А кто-то ненавидит хуже панка,

Когда весна.

А для кого-то бездна звёзд полна,

Не всем же вечность – в тараканах банька,

Вообразив, что Влтава это Стикс,

Любимая, ты поступила плохо.

Давай, мы бессмертье поделим на икс,

Пусть выйдет подобие вздоха.

Крапива-Русь, звезда ты, и беда,

Борец и курослеп, лога, овраги,

Жемчужный хвощ, болотная вода,

Из папиросной – ос гнездо – бумаги.

Не задержавший взгляда никогда

На кафеле, мокрицах, многоножках,

Прекрасен Энгр, писавший города,

Трамваев звон, красоток на подножках,

От тех щелей, в которые видна

Тщета и пустота, туман и влага,

Его, небось, спасал бокал вина,

Ну а меня – твоя осиная бумага,

Пишу, язык мой – грифель – жалят осы,

И не болит, поскольку боль как цвет,

То синь, то жёлт, а то и вовсе нет.

Люблю глядеть, как в клевер входят косы,

Люблю подводки мелодичный звук,

Сталь, рвущуюся на траву из рук.

Люблю смотреть, как крёстная моя

Склоняется над давешним покосом:

«Ой, Вячеславушка, не знаю я,

Осьми копён-то ить не хватит козам»…

Но… сам не свой от живописи Энгра,

От крымских асфоделей на холме,

Ото всего, что трогаешь, от сленга,

Позволь писать карандашу ты, мне.

Танцуя по листу, по букве, звуку,

Дай, сам, дай поскрипеть, прошу, прочь руку!

Я сам, я сам, как будто без руки

Твои перепишу черновики!

Стикс и Влтава

Разные две речки.

Камни, браво!

Браво, человечки!

О падении Византии

Знал каждый грек, ну, да и турок тоже,

Пророчество об ангеле: в час тот,

Когда падёт Царьград, де ангел Божий

К Софийскому Собору низойдёт,

И враг, в стенную хлынувший пробоину,

Упьётся кровью из своих же ран:

Такой чудесный меч христову воину

Рукой посланца, мол, де, будет дан.

Вот и пришла беда,

Врывается в Константинополь турок,

Кровь, как вода,

Втекает в каждый узкий переулок,

На улицах резня.

А у Святой Софии толкотня:

Ждут ангела и тянут греки руки,

Не приближаясь, выжидают турки.

…Нет ангела!

«Бог мой»! —

Безрукий крикнул инвалид седой, —

«Вот, вот же он! Как мечется, рыдает,

Он каждому из вас меч дивный предлагает,

И сквозь него вы руки тянете, слепцы»! —

И тут, пронзён копьём, старик отдал концы.

И вот – Стамбул. Там жители другие…

Сокрылся от слепцов Собор Святой Софии.

Припев

О, Господи! Я весь горю.

Твоя звезда в моей макушке.

Курится дым. Так я курю

Окурки за день до получки.

Бог помощь могучим шмелям!

Корабли потопляющим

I

Доверху наполнена грудь (дверь срывая с петель,

Врывается на небо Ветер, бранясь, как погонщики мулов).

Кипящий нектар непогоды я, вымокший Шмель,

С цветка – небосклона сосу. И хмелею. И, с гулом,

Под щелканье ивовых веток, под иволги звон горловой, —

Я, бочка рифленая, тяжко кручусь над травой.

II

Ах! Сапфо сама – этой иволге – грудь прострелила

Тяжелой строфой – и боль ее в песне спалила.

III

Решетку мышиных горшков – ткала Ипокрена, —

Жужжаньем больна! Где ромашек прибойная пена,

Из лесу олень, жук рогатый – из мха – выходили

И мерялись силой. И оба-себе – победили.

IV

Шмели же – от веку дрались с аравийскими львами.

И грозно вонзали в них жала, махая крылами.

Бог помощь могучим шмелям! Корабли потопляющим.

Коробок XIV

Огненный огурец

Дорога в Вырицу

И ведь дело не в том, что идея, и даже не в том, что плоха,

Да какая бы ни была… всё одно человек-блоха,

Проживающая своё пусть с идеей, пусть без неё,

Пусть как древледремучий философ, пусть как чистое дурачьё.

Вот такое приходит в голову, когда садишься в эле-

ктропоезд на Павловск… лысый дядя навеселе,

И думаешь: если б Бродский не придумал анжамбеман,

С кем бы тогда рифмовался он, в чьей руке не стакан,

А пивная бутылка. Крепкое. Сущий яд.

Один из нас едет на Третью Платформу, второй же – в ад,

Где жена вместо чёрта и вилы раскалены,

Чтоб вонзиться в мягкое… а, может, и нет жены,

Тогда нестирана наволочка, грязная голова,

В телевизоре жизнь, превращённая кем-то в слова,

Братан, я тебе сочувствую. Стайка цыганок в джинсе

Села на станции Купчино. Как изменились все

Эти цветастые платья, памятные с тех лет,

Когда «Лебединое Озеро» был неплохой балет,

С тех лет, когда было проблемой купить билет,

С тех лет, когда станция Вырица, полная дикарей

На лошадях, слепоты куриной, клевера и шмелей,

Меня принимала ребёнком. Родительский день. Мать с отцом,

О том, что они разведутся, им самим неизвестно. С лицом

Мадонны мать разворачивает курицу. Помидор,

Огурец, крупная соль, о глупостях разговор,

С нами девочка Света, чья мать-одиночка к ней

Не приехала, с нею папа и мама нежней,

Чем со мной, это чуточку злит, но совсем не всерьёз,

По дороге скачет цыган на лошади. Блеянье коз.

Жизнь прошла, как азорские острова… ха-ха-ха,

Какая дурацкая строчка: проплывая мимо, слегка

Под хмельком, сказануть такое можно, а тут… а тут

Императорский Павловск мимо, трупы, призраки, тени идут,

Проверяют билеты у пассажиров, тридцать рублей

Безбилетный проезд, если ж денег нет хоть убей,

То, наверно, в живых оставят по своей неземной доброте.

Цыганки выходят. Посёлок. Приехали. Здравствуй, отец.

Чернолик как цыган, подвыпивший, живущий с охотничим псом,

Сидящий в саду под вишней за большим уютным столом,

Всю жизнь положивший в фундаменты, которые разнесло

Время в дребезги. Намертво жизнь заснежило, замело

Время. Как ненавижу время я, обессмысливающее даже рост

Шиповника! Подъяремные быколюди тянули воз

И притянули к вишне, где отец, забывший, зачем

жил.

Мне, всем нам, исчадиям НКВД, простишь ли? Прости мне!.. нам всем.

Сеятель соли

Я сеятель соли на улицах ночи,

И я не вельможа, но я что-то вроде,

Я снежные тучи с земли прогоняю,

Слова жадных губ на другие меняю.

Лопата – псалтирь и канон мой торжественный

Слагает из снега и жести божественной.

Ритм, ритм движений свеченьями дружен

Крыш, ждущих рассвета. Весь город завьюжен,

Я сеятель соли, я шаркаю бритвой

По рыхлому, рыхлому, р-рытвина, рытвина

Пустой мостовой скорый шаг замедляет,

А соль выпадающий снег растопляет.

Лишь хриплое пение голоса жести,

И снег зарычал, и завыл, против шерсти

Зверь белый-пребелый задет, клок валится,

И чёрная перед ногами страница.

* * *

«Я пишу тебе через силу, постарайся меня понять…»

Я пишу тебе через силу, постарайся меня понять.

Умирать надоело, милый, достало меня умирать.

Если чем я и жив, то тем, что пишу эти строки, и – всё.

Стать одною из них я хотел бы, пусть бы в воздух меня унесло.

Или если неосквернённый есть на земле ещё храм,

Я хотел быть в нём колонной, я за это всю жизнь отдам.

А пока война и заботы – что ж, видать, это доля моя —

Канониром стоять у штирборта твоего корабля.

И прошу я, как просит воин в пороховом чаду:

Дай Ты мне избежать пробоин. Знаешь, правым я галсом иду.

Дай, чтоб то получил убивец, что мне предназначить хотел.

Дай, чтоб парус, твой голубь, любимец, не осиротел.

Псалом № 1

1. Доволен раб. Послушный – Небу мил,

Кто на пути греха – души не утомил,

Хлеб не ломал с шутом,

к смутьяну в дом не хаживал:

2. В алтарь Учения сердцебиенье каждое

…И день, и ночь носил…

Припев:

Алли-луйя! Чей к небу шаг – доволен он,

Ведь шаг судьбы такой – он Громом проложён.

Алли-луйя – храня Небесные слова,

Доволен раб лучом – из сердца Божества.

3. Добру весь день учась, пребудет он, как дерево,

Чьё семя при воде упало, возрастать.

В срок – плод его ветвей, зимою не растеряна

Окажется листва, и честь, краса, и стать…

Дано всем действиям послушных рук – блистать.

Припев:

А чёрных дел он не свершал, постыдных дел,

Кто шёл путём небес, как горный снег он – бел.

4. Не так паршивцу, и шуту:

Не так написано,

Сметётся после молотьбы он с камня лысого

На землю шелухой. Увидят страх они.

5. И не войдут ни победить в судах они,

Ни со святыми хлеб им преломить,

6. Понеже

Дух знает путь Святой, кто прожил зло, тот – не жил.

Мужское Танго

Исповедь, это не – прошлое

Сделать по-прежнему прошлым,

Это прошенье души —

Счесть моё зло ненарочным,

А для души нет времён —

Время скромней её ранга.

Вечность истратит патрон,

Свищет душа – наша ранка.

Исповедь – я; и – Закон,

С Богом мужское танго.

Огненный огурец

Пишу тебе подобие ответа —

Пророчества сбываются, мой друг,

Читай… пока не требует поэта

К священной жертве своевольный Дух,

«Окстись, брат»! – рявкнул старший, – «Бог

Закатанных, – нас держит в банке,

Как огурцы для после пьянки»… —

«Будь», – улыбнулся младший, – «спок!

Нет банок. В ноздри Дух живой

Бьёт, как укроп на огороде.

А в банку – суй… найдёшь – в народе

Вдруг огурец есть огневой».

Во все века, у всех культур

Есть парни… «не в себе немного».

Неосторожно верить в Бога —

Причуда избранных натур.

Припев

Вот миг, когда порыв внезапен —

Сказать: «Продлись! Как хорошо»…

Zum Augenblicke dürft’ ich sagen:

Verweile doch, du bist so schön![2]

Могу сказать об этом миге:

Помедли, задержавшись в книге.

Я вспыхнул, Боже, и горю.

Твоя звезда в моей макушке.

Курится дым. Так я курю

Окурки за день до получки.

Такое вот мгновенье, со звездой…

…………………………………………………………

Примечания

1

Мыслю, следовательно, существую (лат.)

2

Дословно это переводится так: «Об этом мгновенье мог бы я сказать: «Помедли (задержись) же, ты так прекрасно!»

Content

Вячеслав Ладогин
Спички

Предисловие к следующей книге

Чашка

Предисловие

Коробок Чудовской фабрики

Настя и ангел

Коробок I Жар-Птица

Саркастичному приятелю

Незваный друг

Лист

«Сайт. Ссылки. Слушаешь муру…»

Ноябрь

Упованье

Снег

Зимний букварь

Моему портрету

Сосновый бор

Семечко

Дуб и жук

«Отпусти, роди, гора, мать-красавица…»

Вырица. К отцу. Зима

Коробок II Отечество нам Царс – три слога – ло…

Сонет-Сура

Над строчкой Пушкина

Пьющему собрату

«Вот миг, когда порыв внезапен…»

Псалом 22 Давида

«Вчера стоял у алтаря…»

Псалом 41

Званский вепрь

Гитара

Алёшина любовь

Коробок III Розы, солнце, день чудесный, паровоз пустил барашки

«Мечтал я, Слава Ладогин, дитя…»

Послесловие

Просека и просинь

Карадаг

Пастух (песня)

Сон на Волге

Михайлов, Петров, Харламов

Руки

Пропасть

Коробок IV Я только выпалил в упор

Татьяна-солдатка

Как контрактник сошёл с ума (Песня Высоцкого)

Шея

Коза Манефа

Коробок V К платформам ледяным тоски составы подавало лето

Русский плут (фрагмент)

Вавилонская Давалка (стихи о современности и о современной поэзии)

Визит аса

Бык, Лев, Мартышка и Ёсич Суслик (Исповедь охранника)

Октябрь

Псалом 54 Асафа

Четырёхстопный ямб-паровоз

Меня поразило лицо Перельмана

Вахлак на пепелище

Чертополох

Неосвящённый кулич

Коробок VI Что за лицо там за строкой?

Кость абрикоса

Вы горько плакали (из раннего)

Жаворонок

Казнь Рылеева

Мужицкое нытьё

О, детство золотое

В Петергофском парке

Подросток Элегия

По совету Руми

Сказка о Пушкине

Клеопатра

Exegi Monumentum

Псалом 58 Давида, когда Саул послал стеречь его дом, чтобы убить

Сага

Витринная бабочка на Литейном

Пиранья и журавль

Обед с поэтом Е. Рейном на Сенном рынке

Разуверение в судьбе

Еве

Псалом 62 Давида, когда он был в пустыне Иудейской

Среди моря синего

Сёстры-тучи

Шмель

Пушкинский тунгус

Жаргонада

Черная ода (Прадеду – правнук)

Подлесок после пожара

Коробок VII Правописанье, чуден твой обряд, не наравне мы, тайнопись превыше

Два полуяблока

Клёв

Капли дождя

Под Перекопом

Завидово

Другу-эмигранту

«Меня поразило лицо Перельмана…»

Фрамуга

Море звуков за порогом

Флюс на Умбе

Псалом 63

Эстрадное (городской романс)

Диалог

Русский (князя Вяземского) Бог

Строфа

Глаголица-Константиница

Зойка Рассказ Монаха

Пролог Афродита, прощай

Часть I

Часть II

Часть III

Сандали

Лето красное

Коробок VIII Шум тех тенистых русских мест, где пахнет утолённой жаждой…

Засвистайка

О корове

Песня, заглушаемая берёзами

Ты

Псалом 68

Комиссованный

О сгоревшем доме

Чёрны вороны, Южная Русь

Паровая труба души

Корабль Тесея

Управленец, чекист из бывших

«Перельман разъяснил мне: поверхность пылавших лесов…»

Псалом 101 Молитва бедного, когда он унывает и изливает перед Господом моление свое

Саянская ГЭС

Чаепитие

Наташе Моралёвой,  когда ей в день снятия блокады Ленинграда делали химию

Жизнь-барокко

Весна, Гамлет На смерть поэта Леонида Аронзона

Коробок IX Говорящая пешка

20 сонетов Катюше Гуляковской о леди Ди, Мэри Стюарт и других коронованных особах

Эстрадная песенка

Говорящая пешка

Письмо с приглашением

Мёртвая Родина Стихи о детском фольклоре

Завидово

Псалом 103 Давида о бытии мира

Похороны бандита и флага

Коробок X Псалом проклятий

Мне серовато

Стихи на смерть Эмигранта

«У пустоты не счесть коварных масок…»

Гоп, коммуналка

Муза без отчества

«Родился в Питере, друзья…»

Зелёный носок (сатирическая поэма)

Весна выходит из тюрьмы

Школьное

Голливудская сценка на Патриарших

Серенада Псалтири

Не синим селезнем

Яйца по-панагюрски

108 псалом

На паутине

Шинель

Коробок XI Кавказский пленник

Откуда я взялся?

Поэты-холостяки (Шутка на мотив Дениса Давыдова)

До свидания, мишка

Диктант

В первый день Великого поста

Лореряй (из Гейне)

Эмигрантское настроение

Как март пахнул, так пишешь хорошо

Неудачная рыбалка

Внутренний колодец

Мой друг прекрасный

Мебельная пружина

Псалом 114

Живая Родина

О победе страдания (классическая ода)

Ода в открытом письме

Лебединое нечто

Кавказский пленник (романтическая поэма)

Рождественское

Коробок XII Масленичная плясовая

Наташе о героях нашего времени

Рост солнечного луча

Совет окуню

Забытая речь

Провинциальный велосипед

Суд (жалостная южнорусская песня. Мотив её должен быть похож на мотив «С одесского кичмана»)

Масленичная плясовая

Пригородное

Масленичная картина

Жук в жемчужной груде

Старинная молитва

Явись и бысть (Державинское)

Снега весны

Кавычки

AFRICAN-RUSSIAN

Русская глубинка

Друг

Серезлеев

Мерихлюндия

По первому снегу

Автоэпиграмма

Приметы весны

Сокрушительным ударом сломан лёд

Футбольная ода на победу югославов

Коробок VIII Я Пушкин, я же ангел, кстати, тебя примчался вразумляти

Молитва от одиночества

Одинокий поход за хлебом

В гости

Псалом 151 Давида неканонический

Благодарность за судьбу

Дворник

Батут

Анекдот Хармса

Растянувшийся сонет

О падении Византии

Припев

Бог помощь могучим шмелям! Корабли потопляющим

Коробок XIV Огненный огурец

Дорога в Вырицу

Сеятель соли

«Я пишу тебе через силу, постарайся меня понять…»

Псалом № 1

Мужское Танго

Огненный огурец

Припев

Примечания