Медведева Наталия Георгиевна

Смерть Юрского

Наталия Георгиевна Медведева

Смерть Юрского

Есть мальчики… юноши… Короче, глядя на них сразу понимаешь: они из актерства. Только не иа того, когда актерством уже деньги зарабатывают, а когда актерство еще Мечта. В него, актерство, еще мечтают попасть. А поэтому глаза — они открыты широко, распахнуты — все-все видят, замечают, ничего не пропускают, за всем следят. Рот слегка тоже открыт, слегка даже дебильно так — от удивительного восторга перед жизнью. И часто пьян. От того же восторга. Предрасположен к быстрому опьянению.

Таким был Толечка. Только к тому же он был заражен страстью к одному из представителей Мечты. К Юрскому. Толечка играл Юрского. Он разговаривал его голосом. Он делал ртом, как Юрский, будто во рту горячая картофелина, поэтому звук слегка глухой. И это было ужасно: просто несчастье. Потому что Толечка, он эмигрировал. А кто же знает Юрского за пределами Родины? Кошмар, в общем. Если бы он подражал Лоренсу Оливье, если бы он им был заражен… Но Толечке не посчастливилось быть вхожим в закрытые залы просмотров иностранных шедевров, как некоторым мальчикам, и он совсем не знал Оливье. И вообще он любил театр, хоть Оливье прекрасный актер театра — об этом Толечка вообще не знал. „Идите в театр…" — шептала Доронина задыхаясь, и он шел, он бежал, и он сидел в театре днем и ночью. В буквальном смысле ночевал иногда в Одесском Малом, где тетя работала, спрятавшись среди декораций, оставшись один в театре на целую ночь… И он играл графа Нулина. То есть он играл Юрского в роли графа Нулина. Вот кошмар-то! Ему бы играть Джона Траволту! Разучивать танцы с пассажами из „казачка", готовить себя к Голливуду, к „Субботней лихорадке", к 77-му году, делать бедрами приглашающе-зазывающие движения… А он — Пушкина! Кто же знает, что это такое, в Голливуде? А он ехал в Голливуд. С семьей. В Лос-Анджелес вообще-то, но Голливуд там за углом.

Толечка не очень хотел эмигрировать. Но у него был такой слабый характер… Да и не оставаться же ему одному-одинешеньке, если все родственники уже уехали. Только его семья и осталась в Одессе, даже театральная тетя уехала в Израиль. Его родители тоже не были людьми с железной силой воли. Тихие такие люди были, пожилые. Поздно у них Толечка родился. Они заняты были наукой и литературой, театрами и живописью. Одесские интеллигенты. Размеренно и тихо говорящие. Со страстью, но хорошего тона. О Бабеле и Шагале, Мейерхольде и Мандельштаме. Вот такой набор, то есть выбор. Потому что они выбрали, кто им ближе, роднее и дороже. Ну и Пушкин — потому что он вообще начало начал. И не совсем даже русский. Он иногда даже как француз. Совсем французские у него стихи иногда, будто переводы, так что на французский их переводить как-то странно, поэтому и не очень переводили.

— Мадонна! Синьора, позвольте… — сказал Толечка юрским голосом.

Он стоял на лестничной площадке пансиона для эмигрантов. В кромешной темноте. Только свеча его освещала. Снизу. Театр получался. И девушка, которой он сказал это, таким его и запомнила: снизу вверх, юрский голос, может, сам Юрский, темно. Римские электрики бастовали уже третий день.

— Я не Мадонна, я Натали. Давайте помогайте, театр потом будем устраивать.

Эта Натали была тоже из оставленной Родины и тоже немного из Мечты — рот приоткрыт. Но скорее оттого, что семнадцать лет всего. Она помогала размещать новых эмигрантов в пансионе. Уже несколько месяцев жила в Риме и была на эмигрантку не похожа — поэтому Мадонна. Толечка был поражен. К тому же повышенная впечатлительность. Ну и самому — восемнадцать лет. Он уже поступил в Одессе в Театральный…

Конечно, совершенно уверенно можно сказать, что этому мальчику не надо было эмигрировать. У него рот хоть и приоткрыт дебильно, он не Крамаров. Он не комик! Он должен руки заламывать, стоя у края сцены, у самой рампы, ронять длинную челку на глаза, а в глазах — слезы. А кто же ему даст это делать в Голливуде? Там совсем не надо трагедий, тем более внутренних, потому что зритель не придет. Или придет, если ты уже Роберт де Ниро. А как и когда им стать? Сколько лет на это надо положить? Толечке еще только восемнадцать! Значит, до тридцати пяти надо дожить и все время играть, играть, играть… Кого же Толечка сможет играть в Калифорнии? Он совсем не калифорниец. Русских? Но еще не наступил „детант" и все русские — плохие. А значит, и внешне — уроды. А Толечка очень даже симпатичный, не толстый. Худой и печальный.

Последняя его роль была в „Здравствуй — это я!". В театральной студии еще. Вся студия играла, хотя там всего два персонажа. Но студию разделили на

пары, и каждой паре досталось по две сценки-картины. И на занавес вся студия выходила. На премьере так бесновались, что и режиссершу вызвали на бис. Толечка все переживал за свою партнершу Инку. В их сцене она к нему подходит и сзади руки на голову кладет, обнимает его голову и должна сказать: „А глаза-то у тебя… зеленые". Но мизансцена неправильно была сделана. Оттого, что она подходила сзади, получалось, что она его за уши держит. Вот и говорила поэтому все время: „А уши-то у тебя, зеленые!" Ужас. Каждый раз она говорила „уши". А режиссерша не понимала, что надо ее переставить, пусть бы она Толечке в глаза глядела, они у него действительно зеленые. Даже очень. Они еще репетировали „Очарованного странника", и Инна пела романс „Глаза твои зеленые, уста твои обманные…". Толечка не играл главную роль, но знал, что Инна ему поет. У них роман был.

В институте ему сразу сказали: „Вы нам, молодой человек, это бросьте. Нам второй Юрский не нужен". И так далее в этом духе. Но в то же время нравилось всем, что Толечка — Юрский. Потому что Юрский всем нравился. Пусть и полный рот картошки, он все-таки замечателен. А с Дорониной когда — это шедевр. Вообще, хотелось верить, что они всегда вместе, так и играют этих персонажей. Она — смесь „Три тополя на Плющихе" со „Старшей сестрой", он — граф Нулин и… какой это фильм был с ним, он там кричит? У него замечательно так, очень по-своему получалось кричать. Вообще, Доронина должна была быть замужем за Юрским. Или хотя бы сожительствовать. С разными квартирами. И в то же время вместе. Ну, уходили бы друг от друга иногда. Доронина бы к Ефремову… Да, а на самом деле — они там, может, ненавидят друг друга, глаза выцарапать готовы и глотки перегрызть… А? А зритель хочет их по-своему разложить. А?!! Вот именно, в постель хочет положить. Ну это даже замечательно для актера. Это значит, он так вошел в нашу реальную жизнь уже, что мы его видим по-настоящему, он живет уже в нашей действительности. Толечка еще обожал этот обычный вроде, маленький фильм Одесской киностудии „Городской романс". Там очень хорошо была жизнь отображена. Все вроде нормально, как на самом деле, но пронизано такой безысходной грустью… Никому не известная актриска там играла и Евгений… а, Толечка забыл его фамилию, играл еще в спектакле „Валентин и Валентина". Нехороший спектакль, потому что вроде как фильм, реальный, но без тайной грусти, ничего там не было.

— Послушайте, синьора… — говорил Толечка юрским голосом.

— Толька, перестаньте в самом деле. Отвыкайте уже. Вы уже в другом мире! — Это Натали ему говорила, потому что, ей хоть и семнадцать, она была сообразительной девушкой и быстро все поняла.

Здесь Юрский не известен, поэтому не нужен. Но скорее не поэтому, а потому, что Юрский — это же БДТ Товстоногова, а такое только, может, в Англии еще и осталось. А вообще, театр как поэзия — далеко от авансцены искусства. Для избранных только. Отдельный мир, закрытый.

В Лос-Анджелес очень многие хотели ехать. Потому что многие были из Одессы, Львова, Киева, Черновцов, Чопа — и Лос-Анджелес тоже казался югом, полукурортом: пальмы и море. Ну и вообще — это что-то райское, раз там почти всегда солнце! О том, что там даже пешком нельзя ходить, никто и не догадывался. А те, кто там жил, писавшие письма родственникам, ну что же, они вынуждены были сразу научиться водить машины, и сразу это становилось неотъемлемой частью жизни — машина, гараж, паркинг, фривей, — поэтому на этом как-то внимание не заостряли в письмах. Никто не писал: „Надька! Здесь чудовищно. Никто не ходит. Ни одной живой души на улицах. Поэтому даже тротуары метровые. Все в машинах. Всюду и везде. Есть район Санта-Моники или Вествуда, где можно пешком походить, но это так странно теперь — ходить мешком, — что там как в зоопарке себя чувствуешь. Ходят в супермаркетах, которые здесь занимают такую же площадь, как наш Казанский собор!"

Натали тоже ехала в Лос-Анджелес. У нее там муж американский был. Но по его приглашению ее не пустили. Вот она и придумала, что у нее дедушка еврей, а документы сгорели во время войны. У половины эмигрантов документы были „сгоревшими", архивы пылали в 42-м году! Поэтому у половины эмигрантов и были дедушки и бабушки евреи, хотя сами они совсем не были похожи на семитов. Но Толечка был еврей, так что ему ничего не надо было придумывать, как и его родителям — целы были их документы.

Они гуляли по улицам Рима с открытыми ртами, как их сын Толя. Они были в шоке. Культурном, не колбасном. Им как-то не то чтобы все равно было, но они равнодушно относились к еде. И то, что ее здесь было очень много, и очень разной, они воспринимали как должное. Так и должно быть в этом мире. Зря, что ли, они в него приехали? И потом, в Одессе — не то, что в Ленинграде. Это из Одессы в Ленинград посылали бандерольки с репчатым луком… Они совершенно не представляли, что будут делать в Америке, в райском Лос-Анджелесе. И, конечно, все было ради Толечки. Им пенсию сохранят. Америка богатая и щедрая. А Толечка, конечно, учиться должен. На кого только?

Их семья очень быстро получила разрешение покинуть Рим. Хотя они и не торопились, остались бы еще. И итальянцы похожи на одесситов чем-то, с ними легко найти общий язык… Но уже на Новый, 75-й год они были в Городе Ангелов. Только Новый год почти не праздновали. Даже выкидывали уже елки — оставляли их у двух-трехэтажных домиков, из которых и состоял город. Были, конечно, и небоскребы, но в них почти не жили, хотя всегда горел в них свет. Отмечали Рождество. А семья Толечки должна была отмечать Хануку. Это в еврейской организации сказали — ходить в синагогу. Дали даже маленькие шелковые кипы, отцу Толечки и ему самому. Толины родители не были верующими людьми, но обрадовались, что им здесь религию так вот предложили. Получалось, что они принадлежат, Сразу появился свой круг. И они в нем были свои.

В Лос-Анджелесе был один театр. „Марк Тэйпер Форум". То есть один, большой, как в Одессе, с постоянной труппой. Хотя это обман, что постоянная. Остальные театры — их было несколько сотен, может, — были малюсенькими зальчиками на двадцать, иногда пятьдесят человек, и то полупустые всегда. Ну, еще был Одиссейский театр, на Санта-Монике, престижный. Но все это не важно, главное — как в них попасть, чтобы играть? Никаких тебе институтов, никаких дипломов и распределений, прикреплений к театру. Сам учись, потом ищи и прикрепляйся. И то на один только спектакль. Потом опять — ищи и прикрепляйся. Но вообще, все прикреплялись к театрам только для того, чтобы попасть в Голливуд. Все — от бензоколонщика до официантки — хотели в Голливуд. От билетера до медсестры в Седарз Синай-госпитале, где Толечке вырезали аппендицит.

Это был недорогой район одно время, и Толечка там поселился. Потому что он хоть и хороший сын, жить со своими пожилыми родителями… Он уже учился. Конечно, в городском, бесплатном для постоянно проживающих в колледже. Зубрил английский. Несколько лет вообще пролетели незамеченными, столько всего выучить надо было. Плюс — актерские классы. Он хоть и учился на электронику, только-только компьютеры стали входить в жизнь — самый знаменитый „Эппл", и, конечно, будущее за электроникой и компьютерами, значит, надо учить, быть в электронике, — он все же не мог бросить Мечту. Да никем и не запрещалось — учитесь хоть до умопомрачения, если деньги есть. Потому что каждый класс 12 долларов. Это в 78-м году, вообще казалось, что Лос-Анджелес только и состоит из классов — танца, аэробики, музыкальной комедии, актинга, речи, вокала, музыки, гитары, джаза, дикции, йоги. В „Драмалоге", актерской газетке по четвергам, помимо набора актеров, кастинга, большое место занимала именно реклама классов. Обещали в три приема научить игре на гитаре или за восемь классов — актерству. Но Толечка не очень верил. Потому что хоть и райский уголок Лос-Анджелес, он вот учился пять лет, в детстве, игре на скрипке и ничего не смог бы сейчас сыграть. То же и с актерством — все-таки он уже с восьми лет был в актерстве, не настоящем, еще без денег, но — кружок при районном Доме пионеров, потом студия драматическая в Доме культуры работников связи, потом он поступил в Театральный институт и год почти проучился! И он не осмеливался сказать, что он актер. А все посещающие классы в Лос-Анджелесе не моргнув глазом говорили, что они комидиан, то есть актеры. В актинге. То есть уже в Мечте! Кто угодно мог назваться актером или режиссером. Запросто давали объявления — режиссер из Польши дает уроки актерства. Или болгарский какой-нибудь. А если русский, то к нему паломничество, если фамилия на „офф", то вообще… Потому что Станиславский ведь! Но, честно говоря, по системе Станиславского не было времени работать. Это сколько же классов надо взять, чтобы вжиться в персонаж?! Откуда у актеров такие деньги? Поэтому режиссеры, дающие уроки, они знали — нельзя растягивать и с первого класса учили вживаться в персонажи. Толечка в основном репетировал Чехова. Оказалось, что очень любили Чехова здесь. Обязательно в городе два-три театра ставили Чехова. Но если признаться честно, самому себе — как Толечка и делал, придя домой в свой сингл (одиночка значит) и лежа в постели лицом в подушку, — он не хотел Чехова и все еще болел Юрским. Никто этого понять здесь не мог, так что получалось — это его личная манера, его стиль. Ну и Бог с ним, и хорошо.

Когда построили Седарз Синай-госпиталь, район сразу стал дороже, сразу повысили цены на квартиры, и Толечка хоть и оставался в своем сингле, ему тяжеловато было. Еще у него все время ломалась машина, он ничего не соображал в машинах. Да и он, как многие актеры, любил покурить марихуану. Потому что еще были семидесятые годы, отголоски сексуально-цветочной революции, вернее, ее плоды. Он курил и, сидя у себя дома один, — играл. Разыгрывал сцены. Юрского. Он пытался и Аль Пачино играть, ему сказали, что он похож немного, и Дастина Хоффмана, на которого он не был похож вообще-то, но все-таки семит. Это вовсе не расизм никакой, просто есть типы. В актерстве это очень важно. К какому типу ты принадлежишь. Потому что, если ни к какому, если не с кем тебя сравнить — тебя никуда не возьмут. Это трагедия — когда ни на кого не похож. Сам по себе. Например, доронинского типа не было в Америке. Это что еще такое — задыхающиеся какие-то страдания, и вдруг, ни с того ни с сего, плачет. За квартиру небось заплачено, чего же плачет? И никакого действия. Это совершенно невозможно, зритель уйдет. Надо, чтобы все время что-то происходило, чтобы зритель все время был занят, всегда был бы уверен, что за одним действием немедленно последует другое, сразу! Ни секунды передышки! Ни и коем случае никаких остановок на раздумья, молчание, сидишь задумавшись, ничего не делаешь. Внутренние переживания должны быть переданы активными внешними действиями. Вообще, лучше, чтобы их не было, только зрителю голову ломать, надо, чтобы все было видно… Так Толечка думал, сидя у себя в одиночке, покурив. Машина сломана, денег тоже не очень, потому что с работы уволили: сокращение. Ему платили пособие по безработице, и он не рвался найти поскорее работу, отсиживался дома. Или просто выходил из дома и шел, ходил вокруг госпиталя. Там деревья были посажены, совсем тоненькие еще, и не пальмы. Потому что пальмы даже за деревья не принимались — они везде и сами вроде растут.

В Лос-Анджелесе можно было совсем не иметь гардероба. То есть очень мало надо было — футболок десяток, по доллару пятьдесят штука из „Кей-Март", джинсы за пятнадцать долларов, сникерз, то есть кроссовки, и на зиму свитерок с курточкой. Носки тоже в „Кей-Март" дешево стоили. Главное — менять все эти футболки каждый день, потому что если плохо пахнешь — это социальная гибель. Калифорния — это в первую очередь здоровье и хороший запах, день начинаешь с душа — первый за день, второй вечером — и с опрыскиванием подмышек. Наверное, эта дыра в слое атмосферы как раз калифорнийцами и сделана. Весь день не забываешь попрыскивать — продырявливать, — а стираешь в общественной стиральне. В машинах. Либо дом имеет стиральню, но тогда квартира подороже… Толечка надевал свежую футболочку и ходил у госпиталя, слегка укурившись. Когда кайф проходил, он даже не мог толком сказать — о чем же я во время этой прогулки думал?

Однажды он так бродил, и его окрикнули. По-русски. Он оглянулся и видит — Мадонна. Та самая, из Рима в темноте, когда все только начиналось, жизнь начиналась… Только она совсем была уже не римская, и синяки под глазами. Может, тоже курит… Толечка ужасно ей обрадовался и просто подбежал со всех ног к машине, из которой она выходила. А за рулем мужчина грустный.

Получилась заминка — нельзя было здесь машине останавливаться, а она вроде с грустным своим мужчиной проститься хотела, но тут вот Толечка, Как назло. Но она сама его окликнула, узнав, забыв, что совсем ей не нужен сейчас кто-то, кроме ее мужчины. Она на аборт приехала. Мужчина ее привез. И надо последние слова сказать, может, из-за них, из-за слов не пойти аборт делать… Они как раз у здания, где гинекологическое отделение, хотя аборт больше к моргу подходит. Да, но уже 78-й год, уже можно аборты делать, уже пять лет как можно, разрешили. А тут Толечка укуренный… Грустный мужчина уехал на своей неамериканской машине. На советской, можно сказать, — „фиат" у него был. Меньше бензина ест. Надо же, приехал в Америку и купил советскую, считай, машину, а? Но у него уже была американская, в первые полгода жизни в Америке, но быстро все прояснилось — что почем.

— Натали, что же вы здесь делаете? — Толечка действительно был поражен.

Эта девушка, ему казалось, совсем не подходит к Лос-Анджелесу. А Натали на него посмотрела и поняла, что он, конечно, накурился и что этот мальчик из бастующего Рима (потому что он оттуда, там все начиналось, брало свое начало) как старт в Лос-Анджелесе выбрал себе то, что меньше всего сопротивления требует — марихуану.

— А вы все Юрского играете?

— Вы еще помните Юрского? Разве он есть? Это где-то в другой галактике, а?

— Да… Я должна идти. Где вы живете? Дайте мне ваш телефон, что ли? А я вам свой…

Они обменялись телефонами. Натали свой написала на клочке бумажки, подумав, что Толечка его, конечно, потеряет в таком состоянии.

— А вы что, плакали? — спросил вдруг Толечка, потому что эти ее синяки под глазами…

— А-а-а… Чего уж теперь плакать. О'кей, я пошла. Вы как живете вообще?.. Как можно жить в Лос-Анджелесе, Толя? Хотя ко всему привыкаешь. Да? Вы на актинг-классы ходите, да?

Толя засмеялся. Она тоже улыбнулась и пошла, па каблучках — тюк-тюк по бетонной подворотне, — а вообще большинство ходило в сникерз. Тем более нее в машинах.

Через год они снова увиделись. Толечка уже работал, но вот опять сократили, потому что было очень много электронщиков. Потому что это же будущее, электроника, вот все и бросились учить, ну и не хватало мест. Толечка мечтал отхватить какую-нибудь роль в рекламке, хоть малюсенькую самую, хоть мышки в рекламе сыра, один его приятель получил. На полгода денег хватило: за квартиру платить, на актерские классы ходить и пробоваться на телесерии. В „Трое-компания" часто делали набор для новых эпизодов, но у Толечки был акцент, поэтому он мог только русских играть. И еще израильтян, арабов, греков, египтян и на крайний случай мексиканцев, правда, их настоящих было полно.

— Толя, что вы делаете? Приезжайте ко мне в гости, а то мне тошно. Я накурилась и напилась, и никого нет. Все заняты или дома нет. Приезжайте, а?

Толечка взял и поехал. У него друзей почти не было. А эта Натали, она получалась вроде дальнего, давнишнего друга, и очень хорошего как бы. Потому что из Рима, когда все еще было впереди, когда жизнь только начиналась. Так же вот он помнил своих друзей из театральной студии и даже из Дома пионеров, хоть и давно это было.

У Натали дома было пианино, и она сразу села и стала играть и петь песни.

— Я стала певицей, Толя. Ходила на классы вокала в колледже, в консерваторию и еще на частные уроки. Так что я теперь профи. Ха-ха, без диплома, правда… У меня есть приятель, из Риги когда-то, тамошний Том Джонс. Мы собираемся устроить концерты. Вы могли бы тоже участвовать, если хотите.

— По-русски?

— Не знаю. Если только на русских рассчитывать, то получится слишком мало зрителей. Надо что-то интернациональное. Хотя я вот хочу по-русски петь. Старые песни. Почему нет? Какая разница, все равно слов никто не понимает, хоть на каком пой, да и наплевать всем на слова. Главное — спектакль, действие, развлекаловка. Можно, конечно, собрать ностальгирующих старушек…

Они выпили бутылку вина, покурили еще. У Натали была большущая квартира. Она была замужем. Муж ее все время работал. Не то чтобы как вол пахал, но должен был присутствовать на работе. А она не работала. То есть пение не считалось работой. Хоть и деньги платили.

Толечка пошел на репетицию концерта. Там еще участвовал ансамбль танца. Из студии балетной ни Сансет-бульваре. Платная, конечно, студия. Но им тоже хотелось где-то выступать, а не только репетировать и деньги за это платить. Поэтому они с радостью согласились участвовать в концерте. А Толечке дали роль Осени. Да, он должен был выходить и разбрасывать осенние листья. И после этого ансамбль танцевал грустный танец, а потом Натали пела: „Осень, прозрачное утро. Небо как будто в тумане…" Красиво. Толечка должен был набрать где-то осенних листьев. Кленов, конечно, желательно. Но их не было. Да и те, что были, не желтели. И он принес какие-то желтые листья фикуса. Тяжелые, они не разлетались красиво, а падали с сухим звуком. Натали сидела за кулисами и смеялась сквозь слезы. Потом Толечка оповещал о приходе зимы — он разбрасывал белое и серебристое конфетти. Но тоже как-то не очень красиво у него получалось. А бывший рижанин пел: „У леса на опушке жила зима в избушке…" И, как Том Джонс, делал бедрами и пахом. Только он был не очень высокого роста, и получалось немного смешно. Его в Союзе заменили Захаровым, куда более высоким. Еще Натали пела „Я люблю тебя, Россия, дорогая моя Русь!". А Толечка морщился. Но она выбирала песни не столько по смыслу, сколько к голосу. Низкому. И вообще сказала, что очень даже любит эту самую Русь. Ну и эпатировала зрителя. Никто, правда, не убежал с концерта и не бойкотировал, как, например, когда советские артисты выступали в этом же зале, в Эбель-театр. На Вилшир-бульваре ходили толпы, небольшие, правда, но все-таки — на экране телевизора, в новостях, они производили впечатление толп, — бывших советских евреев и требовали: „Свободу советским евреям!" и „Отпусти народ мой!". Будто это зависело от советских артистов. Их самих еле-еле выпускали тогда на гастроли. Да и не были они все евреями, чтобы переживать за судьбы советских евреев… Хорошо, однако, что появились эмигранты, Выло перед кем выступать, то есть с кого деньги брать за выступления. Получалось иногда, что сборы покрывали маленькую часть расходов на поездку.

Толя не пошел со всеми выпивать после концерта. Он поехал домой, еще купил вина по дороге. Галлоновую бутыль шабли калифорнийского и скорее-скорее хотел приехать и один напиться. Что и сделал.

Он, как всегда, лежал на своей постели, не убираемой днями, пил кислое шабли и почти плакал. Но не горько, а нежно-жалостливо. К себе. „Я все мечтаю, а разве так можно? Жизнь разве для мечтаний? Жизнь, чтобы жить, а мечты, чтобы мечтать, а не воплощать их в жизнь. Хотя я ведь все делал, чтобы приблизить мечту. Уже с восьми лет делал. А? Позвольте, действительно — сколько я уже учусь? Но это все не важно… Важно — агента иметь. Чтобы он направил к нужным людям, которые отбирают актеров. Вот там и показывай свои умения. И то не так важно. Если подойдешь, они всему научат. И на лошади скакать, и плыть, и грести, если надо, а я уже умею. На лошади скакать… Я хотел жить актерством. Я всегда себя на сцене видел и рядом. Да я был на ней, уже с детства, родители разве не поощряли и сами не водили в театр? В театры! А здесь… Сколько денег я потратил в этом году на театры?! Кошмар. Разве я могу сказать, что мне не нравится Америка и ее фильмы? Лучшие ее фильмы — это мировые шедевры. „Чайнатаун" разве не шедевр? Можно сказать, что и „Охотник на оленей" своеобразный шедевр по актерской игре, не по идеологии. Или, например, „Деливери", ужас, какой безумный фильм. Но как же в них попасть? Кто же меня возьмет? У меня нет такого агента со связями и знакомствами. А это все от него зависит! Боже мой, какой-то агент решает судьбу моего таланта! И потом, что агент?! Меня даже на роль мышки в рекламу не взяли.

У меня акцент… Да и без слов моя мышка получилась слишком грустной, русская мышка еврейского происхождения. Нет таких мышек в Америке! Надо ведь, чтобы узнали американцы мышку, за свою бы приняли… Вот играй так всю жизнь мышек для сыра… или еще была роль — тряпки половой для рекламы моющего средства. Надевали на голову такую шапочку с длинными волосьями, имелась в виду тряпка. „Мистер Клин! Мистер Клин! Хи'з соу мин! Хи'з ту клин!" (Господин Чистота! Господин Чистота! Он такой негодяй! Он слишком чист!). Вот, мол, негодное какое моющее средство. Мистер Клин так все замечательно вымывает, что и меня — тряпки! — не надо! И там трюкаж был — тряпка летела, выбрасывали ее за окно… Интересно, Юрский согласился бы на такую роль? Да и нужны ли они, роли такие, чтобы потом играть Генриха Четвертого? Опыт игры тряпки разве нужен Генриху Четвертому?

В это время к Толечке постучали. Управляющий. Оказывается, у него очень громко музыка была включена. А он и не слышал, думал свое и вино пил. Он сразу, конечно, выключил, не дай Бог, еще из квартиры выгонят. Пластинку снял. „Дорз". Управляющий еще сказал, что он сам балдеет от Моррисона и еще от „Лед Зеппелин", но жильцы ему позвонили. Да, вот так вот, сами жильцы не пришли скапать, что слишком громко, через управляющего пожаловались. А может, ты чокнутый и выстрелишь ИЗ винтовки, когда они придут. Были такие случаи. Но у Толечки не было винтовки. Был пистолет.

Оружие купить можно было дешево. И очень даже просто. Только документы покажи. Главное потом — бумаги оформить на право ношения и пользования. Если бы у Толечки ювелирный магазин был, то он имел бы право на оружие. Но только внутри магазина. Или если бы у него была зарегистрирована какая-нибудь необычная коллекция картин, антиквариата — тоже бы имел право на оружие внутри дома. Вооруженным же по улице не имел права ходить никто. Даже если было право на покупку, или в машине имел право хранить оружие… в багажнике. А как же ты защитишься, если на тебя нападут? Они что, ждать будут, пока ты откроешь багажник и вытащишь свое оружие?!

Родители Толечки не находили себе места из-за сына. Такой, казалось бы, способный мальчик, и вот несчастье, никак не может устроиться. Они не знали, что Толечка вовсе не хочет устраиваться туда, куда по их предположению он бы должен устроиться. Он не хотел ходить в офис — атташе-кейс, костюм тройка, свежевыбрит и пахнешь Брутом, Фаберже. В десять утра уже сидишь за своим столом перед горящим экраном с цифирками, бегающими, прыгающими по экрану, и знаешь — почему, куда и зачем они бегают. Все знаешь! А в половине первого бежишь в кафетерий при компании, а если нет, то в угловой „Макдональдс", проглотить бургер, запить кокой. Коробочку в мусорник, подносик в общую пирамидку, хоп! И бежишь в офис. Часа в четыре пятнадцатиминутный перерыв — кофе растворимый или из машины, светло-коричневая бурда. Сигаретка. Но Толя не курил. Так что просто — в окно посмотреть. Пальмы недвижимые. Безветрие и жара. Смог. А в офисе кондиционер. Делает дыры в атмосфере. Иначе все задохнутся. Все и так задохнутся, но еще не скоро, лет через пятьсот, так что наплевать. Машины едут по Вилширу. Напротив — отель „Амбасадор". Иногда там видны люди, идущие пешком. У отеля. Это они в паркинг, за машиной, или из паркинга, оставив машину.

Натали ему позвонила еще через год. С мужем развелась и жила с девочкой в небольшой квартирке. Они организовывали пати, и Натали Толечку пригласила. Потому что много актеров было приглашено. Ее подружка тоже в актерстве была.

Толя приехал на два часа позже. Ну и лучше. Там уже все выпили и покурили, были веселые. Много набилось людей в небольшую квартирку. Американские актеры. Они все милые, славные ребята. И с ними весело. Никто, конечно, не говорил об абсурдности своей жизни, все говорили о приближении Мечты. Того взяли на рольку в спектакль, этот вчера был на пробах — стучал по дереву, чтобы не сгладить, и все за него тоже стучали и держали пальцы скрещенными, чтобы посчастливилось ему, говорили „Сломай ногу!" — это такое напутствие англосаксонское, вроде „ни пуха". Ну и Толечка тоже рассказывал удачные свои истории, когда брали, когда все получалось. И создавалась такая замечательная обстановка всеобщего успеха, удач и оптимизма. Все улыбались и пили вино. Натали только все время над кем-нибудь подшучивала. Она не была в актерстве. Это было некстати. Как-то выбивалось из общего настроения. В конце концов, сидела одна в кресле у окна. А ее подружка, тоже русского происхождения, была совсем не русской. Она как калифорнийка выкрикивала „Wow!", или „Сгеаt! Incredable!", или, на чье-нибудь сообщение, „It’s fantastic!", очень позитивная была девушка.

Один мальчик напился и стал агрессивен. Другому, тоже актеру, стал кричать „шит!", но непонятно о чем. И когда Толечка уходил, тоже выпил немало, он увидел этих двоих у бассейна, дом с бассейном был. И один вдруг другого как толкнет, и тот, что кричал „шит!", то есть „говно", упал в бассейн. Прямо в одежде в воду и стал барахтаться. Плавать не умел!!! И тот, что толкнул, ну, не специально, может, и не хотел вовсе, чтобы тот в воду упал, но, увидев, что он плавать не умеет, стал хохотать и в ладоши хлопать, сгибаясь вдвое, „Идиот! — кричал. — Тебя не возьмут! Не возьмут! Ты даже плавать не умеешь! Идиот!" И Толечка сообразил, что это ведь тот мальчик, что ходил на пробу, за него пальцы скрещенными держали, а он даже плавать не умеет. Он очень осторожно доехал до дома, все-таки выпил очень много. Но, придя домой, он подумал: „Все равно я уже пьян, так что можно и совсем напиться!" И допил галлоновую, еще половина оставалась, бутыль шабли. Надо было все покупать галлонами и пачками большими — получалось дешевле. И когда покупал такой большой пакет-пачку, тебе подарочек давали, купон со скидкой на следующую покупку, экономия десяти центов, а иногда и всех двадцати пяти. Толечкины родители — те были большими поклонниками такой вот бесплатной „литературы" — и целые сборники купонов со скидками присылали. И надо было сидеть изучать и вырезать те, что подходили тебе, складывать купоны вместе — там один цент, тут два цента, глядишь и сэкономили все десять центов на покупки.

Утром Толечка на работу не пошел. Какое там бриться и прыскаться! Голову было не поднять. Он позвонил и сказал, что заболел. Ну и голос был такой слабый, что поверили. И не обязательно от врача справку, когда один денек пропустил. Сказал, что отравился какой-то китайской едой. Еще и посочувствовали. Спросили название ресторана, чтоб туда не ходить. Хорошо, что Толечка сообразительный, назвал самое типичное китайское — „Голден Палас". Золотой Дворец.

Он целый день сидел дома, смотрел TV, всевозможные дневные серии. Он даже узнал в одной паренька с вчерашней пати. Маленькая роль у него была, он играл медбрата в госпитале. Совсем, надо сказать, ерунда. Он входит, и в руке „утка", якобы больному сменить. И он улыбается входящему врачу, главному персонажу. То есть эта сцена с медбратом нужна была, чтобы показать, как растерян главный персонаж, даже не заметил улыбку, не откликнулся на нее. И больше медбрата не показывали. Толечка взял и прорепетировал эту сценку. Перед зеркалом. С маленьким тазиком в руке. Он вошел — то есть из ванной вышел — и приподнял бровь, якобы главного персонажа увидел, ну, и улыбнулся. В зеркало. Вроде себе самому. И тазик в руке. На эту роль кого угодно могли взять, хоть немого. Да, но на пробах наверняка надо было что-то говорить, хоть имя назвать. А мальчик — американский медбрат, вот и не взяли бы на роль Толечку. С акцентом потому что. А в роли ни слова! Абсурд. Толечка пошел и купил пива. Пешком сходил.

Было так жарко, еще смог этот… Но все-таки у Сан-Висенте и Мелроуза он увидел кусок неба. Перед закатом время, и все было в розово-малиновых полосах. И будто свечой подсвечены. Такой вот свет от заходящего солнца. Толечку уже знали в этом магазинчике, Севен-илевен. Он часто пешком к ним ходил, они видели. И еще они там знали, что он в актинге — он „Драмалог" там покупал каждую неделю. И как раз был четверг. Но обычно-то Толечка с утра бежал, до работы купить. А тут и на работу не пошел, и за „Драмалогом" не прибежал.

Он позвонил Натали, но ее не было, ответила подружка. И Толечка сказал юрским своим голосом: „Послушайте, любезная… Приезжайте ко мне, а? Посидите со мной, а то мне что-то тошно. Я один тут сижу и рольки всякие разыгрываю. Из „Крестного отца" вот…" Подружка Натали затараторила по-калифорнийски, что „Вау! Ал Пачино мне самой нравится! Ну, ты не грусти, Толя. Я должна бежать на класс. За мной мальчик заехал, у меня машины нет. Я напишу Натали, что ты звонил. Не грусти, Толя, Бай!"

Натали пришла и стала звонить всем, чьи имена оставила на листочке подружка. А у Толечки никто не отвечал.

Толечка поставил „Дорз" очень громко. Специально. Он уже был пьян. Но вообще-то он никогда не был по-настоящему пьян. Все это игра в пьяного была. Потому что хотелось быть опьяненным жизнью, предчувствием будущего, приближением Мечты. Когда он услышал раздраженные голоса внизу, под лестницей в его квартиру, то понял — сейчас они за управляющим пойдут, значит, он скоро к нему придет. Просить музыку сделать потише. Толечка достал свой пистолет, взвел курок и выстрелил себе в голову. У него не очень хорошо получилось, и пуля вышла сверху черепа, так что даже на потолке были какие-то сгустки, клочья кровавые. Но он уже лежал под стеной, а в дверь стучал управляющий.

Родители похоронили Толечку на еврейском кладбище. Хотя он не был религиозным. Скорее по обязанности ходил в синагогу, ну и чтобы родителей не обижать. Родители его сделались такими старенькими, совсем допотопные старики. Хотя в Лос-Анджелесе еще как молодцом держались, это вообще наполовину город старичков, так что все за собой очень следили. И они тоже. А на кладбище они такие были несчастные, трясущиеся… Натали пришла на похороны. Без подружки. У той был нервный срыв из-за того, что она не поехала к Толечке, последняя с ним разговаривала, с живым. Поехала бы, он не застрелился бы. Но Натали думала — все равно однажды он бы застрелился.

Она помнила Толечку римским, в темноте; забастовка, и вдруг голос Юрского, может, сам Юрский — „Мадонна…". Потом они вместе ходили на „Последнее танго в Париже", и Толечка был потрясен Брандо. И Натали ему говорила: „Раз вы в Голливуд, Толя, то должны думать о кино, мыслить кинематографом. А театр, как родина — в невозможном прошлом". Но он не сумел, что ли, даже если и полюбил кинематограф. Он рассказывал, как удирал в Ленинград, чтобы только Юрского на сцене увидеть, в Пушкинском… Правда, Юрский и в кино играл. А в Америке смог бы? На фильмы с титрами сколько зрителей ходит? Не было бы кассового сбора… Разве думал об этом Толечка тогда, в Риме? Разве мог предположить, что застрелится, что его не будет? Тогда, в Риме, все только начиналось и казалось, что вся жизнь впереди и столько всего будет на пути к Мечте…

1991 г.

Content

Медведева Наталия Георгиевна Смерть Юрского

Наталия Георгиевна Медведева Смерть Юрского