Дмитрий Александрович Сазанский

Предел тщетности

В любой игре существенен итог:

победа, пораженье, пусть ничейный,

но все же — результат. А этот ход —

он как бы вызывал у тех фигур

сомнение в своем существованьи.

И.Бродский. Посвящается Ялте, 1969 г.

Надеюсь, каждое из развешенных ружей в свой срок выстрелит.

Из комментариев

Вроде пролога

Не достигнув в жизни ни сияющих низин, ни зияющих высот, я так бы и продолжал влачить жалкое существование, готовясь к приближающейся старости, если бы не мировой кризис 2008 года. Он выбил из-под меня кожаное кресло, когда я в печальном упоении пересчитывал барыши за предыдущий месяц. Паркетная доска разверзлась подо мной, я полетел стремительно вниз, чертыхаясь и кувыркаясь. Краем глаза я успел заметить, что падаю в пропасть не в гордом одиночестве, а в большой и представительной компании. Вместе со мной летели менеджеры по продажам, офисные работники, сотрудники коммерческих банков, невдалеке просвистел авиабомбой олигарх из молодых да ранних, кричавший на всех углах, куда надо идти тем, у кого нет миллиарда. Видимо справедливая временами судьба, решив, что за свои слова надо отвечать в буквальном смысле, пинком под зад и направила его в пункт назначения.

Обратив внимание, что все летят с разной скоростью, опровергая тем самым закон тяготения, некоторые даже раскрывают парашют, я поскреб себя по спине, но заветного рюкзака, смягчающего падение, не обнаружил. Шмякнулся, сильно отбив пятку на правой ноге. Оглянувшись по сторонам, увидел где-то вдалеке полоску света, пополз по направлению к ней, пытаясь увернуться от падающих сверху тел. На выходе властная рука схватила меня за волосы, приподняла голову, мерзкая туша склонилась надо мной, приблизив вплотную смрадную рожу, поцеловала взасос, шершавым языком проверив наличие у меня зубов, и выкинула вон. Так вот оно какое, истинное мурло мирового кризиса.

Я очнулся, приподнявшись на локтях, увидел себя лежащим на кровати в собственной квартире. Рядом стояла батарея пустых бутылок, у стены притулились витые флаконы из-под дорогих сортов вина, по мере приближения ко мне емкости становились проще, этикетки безвкуснее, впритирку к кровати валялись три чекушки с остатками паленой водки. Пепельница полна окурков, засохших, твердых, как бычки в томате. Язык обнаружил во рту непонятный предмет, я сплюнул, на пол упал комок жеваной бумаги. Это был написанный от руки список моих долговых обязательств.

Родные и друзья, в отличие от кредиторов, снисходительно отнеслись к резкой перемене моего положения. По правде сказать, дела и без мировых потрясений шли из рук вон плохо, но я все же надеялся продержаться еще пару лет и в удобный момент испариться, как юридическое лицо. Так что кризис лишь ускорил неизбежный конец.

Выйдя из запоя, взял себя в руки и стал думать, как мне жить дальше — повеситься без шума или попытаться найти работу — других вариантов я не видел. Работать совершенно не хотелось, сколько можно, вешаться вроде бы рановато, да и что делать после повешенья?

Мне следовало срочно найти необременительное, желательно безответственное занятие, чтобы оправдать собственное паразитическое существование, главным образом в глазах жены. Нет, она меня не попрекала куском хлеба — упаси Боже! — но, поверьте на слово, превратиться в одночасье из добытчика в прихлебателя, не самая приятная для мужчины метаморфоза.

Раз уж ты не желаешь работать, найди себе занятие по душе, сказали друзья.

В наличии у меня души я сильно сомневался. Как утверждает жена, у меня нет совести, сердца и мозгов, только увеличенная в объеме печень и зашкаливающее в размерах самомнение. Словам Натальи я безоговорочно верю, особенно с тех пор, как остался без работы. Про душу она не высказывалась, значит придется искать ее самостоятельно. В бесплодных и бесплотных поисках души я провел два месяца, стараясь пробить брешь в семейном бюджете.

Странно устроен человек — руки, ноги, голова, туловище при поверхностном осмотре находятся легко, даже в темноте на ощупь, а душа, про которую написано столько — жизни не хватит, чтобы прочитать — не проявляет себя никак. Оставалось с горечью констатировать, что я бездушный человек. В конце концов, животный мир прекрасно обходится без души и ничего. Бесспорное мое отличие, например, от бегемота состоит в том, что у меня есть паспорт. Еще у бегемота нет коричневых ботинок на тонкой подошве, мобильного телефона, пульта от телевизора и Интернета — вещей, без которых современный мужчина уже и не мужчина вовсе, а так, не пойми что.

Однажды я брел позади двух девчушек, обсуждающих неведомого мне Степу. Они спорили по поводу его мужских качеств, используя низменные эпитеты. Я жутко заинтересовался и жадно подслушивал, радуясь, что это все не про меня. Точку в споре поставила идущая справа. Она приостановилась, повернулась к подруге, стала трясти перед ее лицом наманикюреной рукой, будто взвешивала, одновременно подбрасывая последние остатки Степиного достоинства — Да у него даже мобилы нет! Звучит, как приговор. Что за кролик без ушей, что за Степа без мобилы?

С другой стороны, у бегемота передо мной тоже есть ряд преимуществ — у него нет не только мобильного телефона, но и работы по определению, и он не может ее в один прекрасный день потерять. Чья жизнь лучше — потемки, различий слишком много, но последние месяцы я стремительно пытался уничтожить непреодолимые преграды, отличающие меня от этого милого животного.

Займись хоть чем-нибудь, посоветовали друзья. Попытки заняться «хоть чем-нибудь» привели к поразительным результатам. Я смастерил журнальный столик — дивно красивый, развалившийся через две недели, не выдержав теплового удара — на него впервые поставили тарелку с горячим супом. На оставшееся целым после крушения днище с колесиками я водрузил горшок с фикусом — получилось очень стильно и практично. Фикус теперь можно было катать с место на место.

Еще через неделю я научился включать стиральную машину до этого используемую мной чисто в утилитарных целях — на ней стояла пепельница и валялись журналы с газетами.

От скуки написал три гениальных сонета, достойных прославить мое имя в веках. Наутро, перечитав с трезвых глаз, я нашел их настолько паршивыми, переполненными глагольными рифмами (ушел — пришел, мечтал — упал), что уничтожил, не предав гласности. Бахвалиться надо при большом скоплении народа, а сгорать от стыда лучше в одиночку.

Все свободное время, а другого теперь не наблюдалось, я проводил за компьютером, бесцельно блуждая по разным сайтам от политических до порнографических, не видя особой разницы между ними. В самом деле, политика очень сексуальна, не зря туда тянутся мотыльками на огонь аборигены мужеского пола, сдуру считающие себя привлекательными.

Секс же, спасибо генералу Клаузевицу за подсказку, есть ничто иное, как продолжение политики женщины по отношению к мужчине или мужчины по отношению к женщине.

Далее можно продолжать складывать мужчин и женщин в любом порядке в зависимости от собственных сексуальных предпочтений, возводя в квадрат и вынося за скобки, суть от этого не изменится. Хотя, на пару замысловатых формул я бы посмотрел, клянусь, из чистого любопытства. Но современный мир слаб в коленках, ему не хватает задора, что в сексе, что в политике. Политиканы скучны, даже молодые, напоминают старых бонвиванов с потухшим взглядом. Как можно увлечь людей на стройки капитализма, если у тебя вечный ноябрь в глазах. Да еще повторяют, как мантру — денег нет, денег нет.

Нет денег, иди торгуй пирожками, что ты в политику поперся? Порнографические самцы на экране сродни политикам с их грязными делишками и вялыми помыслами. Круг замкнулся. Лишь покойный Марчелло Мастрояни смотрит с небес с улыбкой, которой позавидовала бы Джоконда, и говорит — Денег нет, так их никогда и не было. Но посмотрите, какое кино мы снимали!

Кстати, об отсутствии денег. У меня их тоже нет, но я никуда и не лезу. Последнее письмо из банка гласило, что я являюсь собственником тринадцати рублей двадцати четырех копеек, включая проценты. До олигарха рукой подать, только свистни. Свистело в основном в карманах. Осталось на эти тринадцать рублей купить пол буханки черного, и можно по праву называться руководителем ансамбля художественного свиста при паровозном депо. Став захребетником, я в одностороннем порядке разорвал товарно-денежные отношения с государством, забыв его в этом уведомить. Государство, будучи не в курсе моего решения, продолжало назойливо стучать дверь, заглядывать в окно, кричать дурным голосом в вентиляционный короб, напоминая о своем присутствии. Оно донимало меня разными способами, взывая к гражданскому долгу, совести, которых, по утверждению жены, у меня нет и в помине. И то верно, какая может быть совесть с такой выпиской из банка. К слову, в японском языке нет слова «совесть», и ничего, живут — не всегда счастливо, зато долго. А тут еще случайно услышал по радио откровения одной журналистки, заявившей о назревшей необходимости введения избирательного имущественного ценза. Нечего, дескать, отбросам общества давать право голоса, пусть сидят и молчат в тряпочку.

Что я и делал — сидел и молчал целыми днями, уставившись в монитор.

Через несколько месяцев вынужденного молчания, прерываемого лишь редким вечерним общением с женой, в основном, короткими репликами на бытовую тему, вращающимися вокруг продуктовой корзины, я с неприятным удивлением обнаружил, что стал забывать слова. Раньше при разговоре с незнакомым человеком меня легко можно было принять за почти интеллигента, если, конечно, не копнуть глубже, потому что фундаментальные знания обошли вашего покорного слугу стороной. Я, как говорится, плавал по мелководью, зная обо всем и ни о чем конкретно. Для поддержания беседы на любую тему гибкости ума и сообразительности хватало. Глубоко вспахать обсуждаемый вопрос, не показав при этом собственное невежество, мне не удавалось ни разу. Зато я мог часами в компании таких же почти интеллигентных людей, находящихся со мной в одной стадии опьянения, рассуждать о судьбе горячо любимой Родины. Тут мне не было равных. Тем более Родина за свою пылающую историю наловчилась выкидывать столь замысловатые коленца, приучив нас к полной непредсказуемости, что любой, даже самый фантастический прогноз относительно ее будущего можно обсасывать часами на полном серьезе, чокаясь рюмками. Еще котировались беседы о власти и литературе. Безусловно, не в связке — где власть, где литература — а по отдельности. Отношение к власти тех, кто непосредственно к власти не относится, не блещет шириной диапазона, различаясь лишь в степени отвращения — от «это даже не обсуждается» до «поубивать бы всех». Людей же, разбирающихся в литературе, можно по пальцам сосчитать, если сумеешь найти. Массив творческого наследия оставленный нашими гениальными предшественниками настолько огромен, что знатоков литературы днем с огнем не сыщешь. Есть, конечно, узкие специалисты, но они мне попадались только в телевизоре — спорить с ними, с презрительной ухмылкой глядя на экран, одно удовольствие. Ни разу не оставался побежденным. А вне экранной жизни можно со спокойной совестью сказать, что Достоевский — дрянной стилист, не встретив возражений и не опасаясь последствий. Федора Михайловича проходили в школе, мало кто перечитывал, краткое содержание романов помнят больше по недавним экранизациям, а о стилистике любого писателя правильных мнений, что у сучки блох.

Итак, сказывалось одиночество — я стал забывать слова, их значения, часто замолкал в середине фразы или начинал щелкать пальцами в поисках необходимого, заменяя простые обозначения предметов одному мне известными синонимами. Более того, вследствие необратимых процессов, произошедших в голове, само построение фраз изменилось настолько, что окружающие перестали понимать, о чем я вообще говорю, различая лишь интонацию. Речь моя удивительным образом стала напоминать короткие высказывания иностранца, не способного к длинным выражениям мысли на незнакомом языке, несмотря на безупречный московский акцент. Деградация становилась настолько явной, что я пришел в ужас и начал молчать даже в присутствии близких людей, выполнив тем самым пожелания журналистки лишить меня права голоса.

Ко всем внешним проявлениям моей нездоровой психики добавилась полнота. Я толстел, как на дрожжах. В детстве меня заставляли лопать пивные дрожжи, чтобы я поправился. До сих пор с отвращением вспоминаю тошнотворный вкус — я ел их чайной ложкой и запивал водой. Поправиться не поправился, но, выйдя из пубертатного возраста, стал практически ежедневно пить пиво. Причинно-следственной связи я здесь не усматриваю, хотя, чем черт не шутит. Частое поглощение пива никак не сказывалось на моем самочувствии и интерьере ни в лучшую, ни в худшую сторону. Мне нравился сам процесс.

Да и что за время расположилось тогда на дворе? Призрак капитализма перестал бродить по Европе и пришел в Страну Советов с парадного входа под бурные аплодисменты населения, осатаневшего от лысых прилавков и выросших очередей, обещая наладить быт, обуть и одеть страждущих, напоить, накормить, не пятью хлебами и двумя рыбинами на пять тысяч, а выдать персонально каждому две булки с изюмом. Да что там булки — осетра беременного икрой, пойманного в бассейне собственной трехуровневой виллы с видом на Кремль. Обманул, конечно, зараза, но кто не без греха. К тому прекрасному моменту я уже был окольцован, имел двух маленьких детей разного пола и носился как ошпаренный в поисках добычи, сжигая за день столько калорий, что вечерние четыре бутылки пива не могли компенсировать дневные потери.

Сейчас, пребывая весь день в молчаливой задумчивости, я стремительно набирал вес.

Сначала у меня набухло в пояснице, оттуда начали свешиваться валиками запасы жира, затем раздуло живот, вывернув наружу пупок. Остальные части тела остались без изменений, я теперь напоминал паука с тоненькими ножнами и ручками и большим туловищем посредине. Впору занавешивать зеркало, как в доме покойника, чтобы не видеть того безобразия, которое я представлял.

Во мне проснулась крайняя подозрительность. Я подслушивал, о чем говорят жена, зашедшие проведать папу дети и случайные гости. Мне казалось, что они постоянно обсуждают пертурбации, случившиеся со мной и моим организмом. Супруга, разговаривая по телефону, теперь уходила из комнаты на кухню. Оставив тапочки у компьютера, я босиком крался за ней следом, прячась в коридоре, жадно вслушивался в ее ответы, стараясь по модуляции голоса определить тему разговора и его касательство моей персоны. Меня ловили за этим постыдным занятием и больше журили, как несмышленого ребенка, чем гневно отчитывали. За подозрительностью, словно сестра близнец, пришла ревность, а с ней под ручку ненависть, не к какому-то неизвестному любовнику моей суженой, а ко всему миру в целом. Я невзлюбил жену, не переваривал ее красивые платья, макияж, духи, ненавидел книги, которые она читала, фильмы, которые она смотрела, музыку, которую она слушала. Мне стали неприятны ее ласковые прикосновения. Ложась в постель, я уже не нуждался, как раньше, в доказательствах любви, а старался зарыться с головой под одеяло, прижавшись к стенке, подальше от ненавистной мне женщины.

Мое общение с родными и друзьями неуклонно сходило на нет, радость навсегда покинуло мое сердце, краски вокруг потускнели, зрение и слух ухудшились до такой степени, что я практически не реагировал на внешние раздражители. Мне купили очки с толстыми линзами и дорогой слуховой аппарат на батарейках, чтобы я окончательно не выпал из окружающего мира.

Глава 1. Восемнадцать дней до смерти

Проснувшись утром, я долго лежал с закрытыми глазами, отвернувшись к стене, боясь пошевелиться, дожидаясь, когда жена приведет себя в порядок и уйдет на работу.

Только после прощального стука двери, я выползал из-под одеяла и шел на кухню заварить кофе. Потом брел обратно с кружкой в дрожащей руке, оставляя после себя цепочку коричневых пятен на светлом буковом паркете, садился за включенный компьютер и начинал поглощать все, что выдавал мне Интернет, прихлебывая горячий напиток.

Все ровно так и произошло в то злополучное утро — я пришел в комнату, сел за компьютер, поставил кофе на стол, немного расплескав, поерзал мышкой, выводя моего единственного друга из спящего режима, и увидел, что на мониторе в углу, свесив ножки на экран, сидит маленький черт. Своим видом он не походил ни на классического черта из запоя, ни на его сородичей из русских народных сказок, ни на персонажей литературных произведений связанных с чертовщиной. Лицом Варфаламей, позже я узнал его имя, напоминал сильно похудевшего Чебурашку с отрезанными ушами. Они так плотно прижимались к его голове, что становились практически незаметными. Копыт не было видно, оставалось только догадываться об их присутствии, на его ступнях красовались поношенные синие кеды на шнуровке. Покрытое лиловой шерстью тщедушное тело одето в рубашку навыпуск цвета хаки и серые шорты до колен в крупную красную клетку. Черт полез карман, достал пачку сигарет с ванильным привкусом, вынул одну и закурил, щелкнув маленькой зажигалкой, нахально пуская дым мне в лицо.

— Скоро ты сдохнешь, — торжественно произнес черт после небольшой паузы таким напыщенным тоном, словно награждал меня орденом за заслуги перед Отечеством.

— А тебе не все ли равно, — безразлично ответил я, пододвигая к себе кружку.

Черт потянулся за ней, чтобы сбросить пепел и чуть не свалился с монитора. Изловчившись в последний момент, он подтянулся на руках, не выпуская сигарету из мохнатых пальцев, повернулся на мгновенье ко мне спиной. Из небольшой прорези в шортах сзади торчал хвост, аккуратно свернутый колечком. Кисточка на конце, вдетая в петельку чуть ниже левого кармана, напоминала пучок сухой травы.

Устроившись обратно, черт поерзал задом по краю экрана, находя устойчивое положение, затянулся, прищурился одним глазом и точно выщелкнул окурок в центр кружки. Бычок, попав в жидкость, зашипел, утонул на секунду и всплыл на поверхность, покачиваясь на волне, приводя к неприятным ассоциациям. Как ни в чем не бывало, я отхлебнул глоток кофе, поймав губами желтый фильтр, покатал его во рту и плюнул им в черта, попав в морду. Варфаламей нисколько не обиделся и, утершись, засмеялся. Подленько так, мелким горохом. Черт снова полез в карман, достал засаленную записную книжку, полистал ее, поплевывая на палец, нашел искомую страницу, провел ладонью вдоль корешка, расправляя, и со смешком прочитал.

— Тэк-с. Никитин. Ты помрешь через восемнадцать дней, ночью, во сне, твои бренные остатки закопают через трое суток после смерти, — он остановился, склонившись над вещей книгой, будто разбирал смазанные каракули, — в могилу под номером восемьдесят семь тысяч пятьсот двадцать один на Митинском кладбище.

Он послюнил палец, точнее засунул его в рот целиком, пососал его, как леденец на палочке, перевернул с печально-притворным вздохом страницу и гаденько продолжил.

— Души у тебя нет, ни бессмертной, ни вообще какой, завалящей, так как ты, Никитин, ничего из себя не представляешь, то и не подлежишь трансформации, потому что из ничего никогда не сделать чего. Дерьмо ты натуральное, ноль без палочки, фуфло в очках, гнида со слуховым аппаратом, хорек пивной, — Варфаламей сидел, закинув ногу на ногу, перечислял эпитеты, загибал пальцы на руке, выставив вперед блестящую лиловую ладошку, лысую, как у обезьяны.

Взяв кружку в руку, я собрался окатить его содержимым с ног до головы и шут с ним, с монитором, но черт погрозил пальцем — даже не думай! И исчез.

Я наклонился вправо, не вставая со стула, открыл дверцу книжного шкафа, вытянул две книжки и достал заначку — бутылку водки, рюмка стояла там же.

С юности я испытываю благоговейный трепет перед писателями и поэтами, перед любым человеком способным силой ума, с помощью фантазии сложить вместе слова таким образом, что получается занимательная история, от которой невозможно оторваться даже ночью. Плюс ко всему этому, однажды в романе Майн Рида на девяносто второй странице я нашел пять рублей. Сколько потом не перечитывал — денег не находил. Зато полюбил литературу. С тех пор прошло много лет, но, отдавая дань юности, заначку я всегда хранил за книжкой «Всадник без головы».

Не успел наполнить рюмку, как из стены в районе принтера, стоящего на полке, будто из пористой губки, появился Варфоломей. Он тащил за собой какой-то предмет, тот вылезал с трудом и черт, повернувшись к стене, уперся в нее ногой и вытянул широкое кресло, обтянутое кожей. На обоях остался маленький грязный след подошвы в узорах.

— Ай-яй-яй. Никитин. Пить водку в одну харю? Одиночество заело? — с места в карьер, начал стыдить меня черт.

— Водку пьют в одно лицо не от одиночества, а от самодостаточности. Можешь составить компанию. Только у меня подходящей тары нет для тебя.

— А и не надо. Все свое ношу с собой, — черт свесился вбок, вытянул из кресла мини бар, открыл его и ловким движением налил себе фужер водки, — Будем, не чокаясь.

— Почему это не чокаясь? — возразил я.

— Из соображений личной безопасности, дабы уберечь тебя от соблазна меня прихлопнуть.

Да и потом, мы же на поминках.

— На чьих?

— На твоих, дурашка.

— Так я же еще не помер. У меня восемнадцать дней в запасе, почти как у Штирлица.

— На своих поминках, по всей видимости, ты присутствовать не будешь. Поэтому давай помянем тебя по русскому обычаю, пока есть возможность. Поехали.

Мы выпили. Я запил теплую водку глотком остывшего кофе, черт занюхал подмышкой, зажмурившись от удовольствия — то ли водка оказалась вкусна, то ли подмышка благоухала.

— Подлец ты, Никитин. Сидишь ханку трескаешь, а жена в это время корячится на работе.

— А ты бы хотел, чтобы было наоборот — я корячился, а жена ханку трескала?

— Ничуть. Да и жена твоя не пьет, в отличие от некоторых.

— Тогда прошу учесть в качестве маленького оправдания. Эта бутылка, — я постучал пальцем по пузырю, куплена еще на мои кровно заработанные.

— Железная у тебя логика. Главное — удобная. Есть только одна в ней малюсенькая несостыковка. Водку ты купил на свои, а живете вы последние полгода на женины деньги, — черт налил себе еще фужер и поднял его выжидающе.

Вздрогнули еще по одной. Все повторились как в прошлый заход, только на этот раз Варфоломей сложил мохнатые пальцы в кулак, поднес к носу (свиного пятака у него не наблюдалось) и вдохнул аромат кукиша.

— Сволочь ты, Никитин, первостатейная. Бессовестная, — заунывно завел черт патефон по новой.

— Слушай, — оборвал я Варфоломея, — ну что ты меня сволочишь почем зря. Не успел появиться, так сразу совестить начал.

— А может я и есть твоя совесть?

— Совести, как и души, у меня нет. Но! Если бы она присутствовала, то никак не могла бы походить на тот лиловый, мохнатый кусок дерьма, который я вижу перед собой.

— Конечно, конечно, — согласился Варфоломей, махнув в мою сторону ладошкой, — твоя совесть белоснежна, как простыня новобрачной, до свадьбы переспавшей с дивизией мужиков. Исподнее, мой друг, бывает чистым, только когда его после стирки одеваешь, а не носишь, не снимая, всю жизнь — твоя совесть воняет так, что ни один дезодорант не поможет.

Варфоломей достал сигариллу и закурил. Запахло ванилью. Я открутил пробку с бутылки и протянул ему вверх, с просьбой — окурки на мой стол больше не бросать.

— Мерси, — пробормотал, растрогавшись, черт и даже смахнул невидимые слезы с мелких, как бусинки, глаз. Взял пробку и надел, как колпак, себе на голову, но пепел стал стряхивать в пустой фужер, стоящий на подлокотнике кресла.

Скажи, — спросил я примирительно, — у тебя в книжечке все записаны?

— Все, не все, говори конкретно. Про родных не скажу. Не положено.

Я хотел спросить черта про моего бывшего компаньона, губошлепа Мишку, кинувшего нашу фирму, точнее меня, на крупную сумму, но подумал, что такая мелочность будет характеризовать собеседника не с лучшей стороны и даст повод Варфоломею еще раз позубоскалить на сей счет.

Лучше у него выяснить что-то капитальное, раз уж представился благоприятный случай. Видя мое замешательство, черт решил подсобить.

— Ну, что. Называй фамилию.

— Путин. Владимир Владимирович.

— Год рождения? — уточнил черт.

— Не знаю.

— Путин, Путин, Путин, — Варфаламей листал свой засаленный фолиант, — кто таков?

— Ты что, с Луны свалился? Президент России.

— Э, брат, президенты, высшие иерархи, аятоллы там всякие, команданте и прочая нелюдь, — черт закрыл книжку, выпучил свои бельмы и показал пальцем вверх, — проходят по иному ведомству. Для них ребята кучерявее надобны, не такая шваль, как я. Котел нержавейка, уголек калиброванный, смола эвкалиптовая, прозрачная, как слеза младенца, кипит при двустах градусах, продлевая блаженство. Все высшей пробы. У тебя список злодеяний поместится в тонкую школьную тетрадь крупным подчерком для подслеповаых, а у них тома мелким шрифтом. Поставить стопкой, сесть сверху, так ноги до пола не достанут.

— У тебя ноги не достанут?

— Ага, схохмил. Галочку себе нарисуй. На лбу. Или звезду на фюзеляже.

Ну, раз Путин по другому ведомству, то и спроса нет. Все-таки надо узнать про Мишку. Вдруг у него от грыжи скоро пупок развяжется или машина снегоуборочная собьет ненароком, когда он пьяный будет дорогу переходить. Денег, естественно, не вернуть, но должна же быть в жизни хоть какая-то справедливость.

— Кривулин Михаил. Глянь, Христа ради, — я думал черта при имени Господа передернет, но тот даже ухом не повел.

— Тэк-с, Кривулин. Михаил. Аркадьевич? — спросил Варфаламей, хитро стрельнув глазами в мою сторону.

— Аркадьевич, шестьдесятого года рождения.

— Он придет на твои похороны, скажет впечатляющую речь, на поминках подсядет поближе к твоей жене, вспомнит незабываемые годы проведенные в содружестве с тобой, слова его прольются бальзамом на сердце, лягут маслицем в горячую кашку. А он возьмет, да и женится через полгода на убитой горем вдове. Проживет долго, сколько не скажу, тут клякса и смазано, но внуков твоих еще выведет в люди, воспитает, так сказать, по образу и подобию.

— Как же так? — я оторопел от предсказания черта, — Мало того, что этот гад у меня деньги свистнул нахальным образом, так он еще и мою жену прикарманит, будет целовать ее мокрыми губами и все такое прочее. Лежать в моей кровати (я посмотрел украдкой на диван), пить из моей кружки кофе по утрам, сидеть за моим компьютером, да еще и внуков моих воспитает.

— Пьеса «Маша и медведи» в исполнении Никитина, народного артиста без публики. Кто сидел на моем стуле? Ну, уж кружку, я надеюсь, он сам себе купит, раз жена досталась даром. А впрочем, тебе не все ли равно? — ответил Варфоломей моей же фразой. — Твое бренное жирное тело в это время будут черви глодать, да облизываться. Каждому свое — кому червей кормить, кому твою жену трахать.

— Я категорически не согласен с такой постановкой вопроса.

— Вот, братец. Тогда займись делом, придумай себе занятие, если хочешь перетасовать колоду. Все можно изменить, было бы желание, а что не поменялось, так видать и желания не было. А чтобы ты долго не раздумывал, даю тебе времени до завтрашнего утра. Приду, проверю.

Черт встал, одернул рубашку, щелкнул по-гусарски кедами и нырнул в стену, утащив за собой кресло, заодно прихватив пробку от бутылки. Я остался один.

Вы будете смеяться, но занятие я себе нашел буквально через полчаса. Рука провидения заставила компьютерную мышь навести курсор на блог одной довольно-таки известной девицы и щелкнуть на тексте с заголовком «Пишут все!» В статье, написанной, не буду скрывать, очень хлестко, мадмуазель высказывала свой незамутненный взгляд на повальное увлечение литературным творчеством различными товарищами, ибо господами она их не желала называть. При этом, как мне кажется, несколько передергивала. На законное возражение «а сама-то», отбрехивалась, указывая, что излагает мысли только на одну тему и совсем не претендует на звание писателя. Девица — явная лоялистка, не путать с роялисткой, то есть лояльно относящаяся к нынешней власти. Я с первых же секунд возненавидел ее всей душой, которой у меня нет. Моя неприязнь к власти всем известна, причем это касается не только того периода, который мы сейчас проживаем, но и власти вообще. Как все почти интеллигентные люди, в юности я не любил коммунистов, потом терпеть не мог демократов, а уж теперешних либералов — державников в одном лице просто-таки презирал до кончика хвоста моего кота. Девица же, наоборот, свою любовь к правительству аргументировала фразой: «Оно не мешает мне кататься по выходным на велосипеде». Такая простая мысль являлась и великой истиной и паскудной ложью одновременно. Я с ней отчасти согласен — сложно представить себе, например президента или премьера, бегающих с дубиной по парку за велосипедистами, еще сложнеенафантазировать весь кабинет министров, вылезающих из джипов с картами парка, разбитого на сектора, чтобы начать потешную охоту за любителями здорового отдыха.

Действительно, власть и мне не мешает кататься, что на велосипеде, что на самокате, если бы таковые у меня присутствовали в наличие. Она мне даже не мешает сидеть перед компьютером и читать всю эту чушь. Но до поры, до времени, пока мое одинокое катание на велосипеде не вступит в противоречие не с властью (кто я такой?), а с любым представителем этой самой власти, будь-то полицейский, пожарник, лесничий или, на худой конец, работник ЖКХ. Степень последующего наказания напрямую зависит от характера и глубины возникших противоречий, а также от настроения судьи, который эти противоречия разрешит не в мою пользу. Обвинить человека, катающегося по лесным тропинкам в воскресенье на двухколесном передвижном средстве с мускульной тягой, в бандитизме или шпионаже для нашего государства также легко, как мне убить комара. Более того, замени в исходном тексте лес на квартиру, велосипед на велотренажер, ничего кардинально бы не поменялось в доводах обвинения, только усугубило бы вашу вину, показывая, насколько вы хитры и скрытны, раз совсем не выходите из дома, шпионя в пользу республики Лабрадор. Вроде бы полный бред, но стоит взять одно из нашумевших дел последних лет да почитать аргументы обвинения, волосы на голове встанут и пойдут плясать комаринского.

Короче, девица, написавшая статью, мне совсем не нравилась. Она казалась жеманной до неприличия. Ее ответы на комментарии, вежливые до тошноты, не могли меня обмануть. Она признавалась в том, что страшна, не любит секс ни в каком виде, и главное, понятия не имеет, что такое «Дом 2». Подобная уничижительность — несомненно полезна, когда она высказывается самому себе, утром, перед зеркалом, после бурно проведенного вечера с применением спиртных напитков различной степени тяжести. Когда же ее произносят вслух при многочисленных свидетелях, да еще и повторяют на разные лады, это говорит больше о потаенной браваде, о глупом бахвальстве, чем о смирении. В складках уничижения всегда прячется вошь гордыни. Я не верил ни единому ее слову. И чем дольше мадмуазель повторяла, что некрасива и асексуальна, моя ненависть к ней, считающей себя, без всякого сомнения, соблазнительной красоткой, росла, поднимаясь огромным ядерным грибом над полями Хиросимы. Бывает же такое — человека хочется удавить безо всякой на то причины.

Особенно меня раздражало ее вранье про «Дом 2». Скажите, остался ли в нашей стране счастливчик, не знающий эту передачу? Нет, может быть, какие-нибудь староверы, живущие в тайге на подножном корму, без газет и электричества, слыхом не слыхивали о существовании, по заявлениям депутатов ГосДумы, гнезда молодежного разврата, но как поверить в то, что современный человек в столице нашей Родины, пользующийся Интернетом никогда не встречал упоминания о Ксении Собчак? Режьте меня на кусочки длинными полосками тупой пилой, жгите мне звезды на спине паяльной лампой, такого быть не может.

Если же девица врет в деталях, что стоит ей соврать в целом, к ее заявлениям про «пишут все» я тоже отнесся крайне скептически. Мало того, будь на ее месте солидный литературовед, убеленный сединами, я бы воспринял его слова с пониманием и возможным одобрением. Этой же кикиморе болотной очень хотелось возразить, даже не так, досадить не только словом, но и делом.

Я решил написать роман, правда еще не знал о чем, но завтра мне есть что предъявить лиловому черту. Главное не спешить и затянуть написание великого произведения дольше восемнадцати дней и губошлеп Мишка не окажется в кровати моей жены, а там посмотрим по обстоятельствам. Не имея ни сюжета, ни героев, ни завязки, ни развязки в голове, я, тем не менее, не унывал.

Будто другие мои будущие коллеги из литературного прошлого начинали как-то иначе, как же — рожали в муках свои творения, обличая общественные пороки и вскрывая нравственные язвы общества. Такое пусть детям в школе рассказывают, чтобы раньше времени не узнали, что дела обстояли значительно прозаичнее.

Занятие литературой является по сути одной из форм эскапизма, это я вам говорю от всей моей склонной к эскапизму натуры. Чем, скажите, я занимался последние полгода, как не бегством от действительности? Другое дело, поход в мир иллюзий неплохо предпринимать с небольшим количеством денег в кулачке — монетки, отражаясь в свете мрачной Луны, будут веселыми фонариками освещать тропинку к месту очередного привала.

Внезапно я чихнул — слуховой аппарат вылетел пробкой из уха. Чихнув еще раз, я обнаружил, что хорошо слышу, будто никогда не лишался естественного очарования окружающих меня звуков. Перед приходом жены я водрузил его на место и весь вечер скрывал от нее вернувшуюся ко мне способность слышать всех и вся без помощи усиления, предварительно вынув из слухового аппарата батарейки, чтобы не вздрагивать от крика.

Глава 2. Семнадцать дней до смерти

Утром, прежде чем сварить кофе, я подошел к компьютеру, надеясь не найти вчерашнего посетителя. На мониторе никто не сидел, над принтером пустота. Я даже погладил стену, желая еще раз убедиться, что она твердая. Размышляя над природой устойчивой вчерашней галлюцинации, я сходил на кухню и, вернувшись с кружкой в руке, вновь обнаружил лилового черта на краю монитора. Да не одного, а в компании серой крысы, сидящей рядом. Крыса в отличие от черта сверкала босыми пятками, верхняя ее половина эротично куталась в красную кофту на пуговицах, а ниже — желтая плиссированная юбочка до крысиных колен. Они не обращали на меня никакого внимания. Крыса упоенно ела бутерброд с сыром, время от времени отламывала от него кусочки и подбрасывала их вверх, а черт ловко хватал жратву, разинув пасть, запрокидывая голову к потолку. Со стороны они напоминали двух деревенских дурачков, расположившихся на завалинке в ожидании заката.

Сжав разочарование в кулак, я не позволил себе ни взглядом, ни неосторожным действием выдать перед непрошенными гостями удивление, смешанное с крайней досадой. В самом деле, не появись вчерашний визитер, да еще в обнимку с крысой, я бы плюнул на все, продолжая сжигать время в ничегонеделании. Я бы моментально забыл о своем желании стать писателем, выкинув из головы не только ненаписанный роман, но и все прочитанные прежде. Теперь, раз уж они приперлись, надо либо начинать изворачиваться и лгать о романе, либо согласиться на семнадцать оставшихся мне дней жизни. Проигрывать следует с достоинством, поэтому пусть они первыми начнут разговор, решил я, и стал читать новости, прихлебывая кофе. Мои ожидания оправдались.

— Евдокия, душа моя, смотри, какой у нас Никитин занятой и невежливый, — заговорил черт, обращаясь к крысе, — уперся взглядом в монитор, будто ему там девки срамные прелести показывают.

— Душа я, допустим, не твоя, а Никитина, — мягко возразила крыса, — может он в Интернете название своему роману подыскивает.

Вот тебе бабушка и Юрьев день, теперь у меня не только совесть есть в форме черта, но и душа объявилась в виде крысы, которая уже в курсе дел. А впрочем, от души ничего не скроешь. Это совесть можно загнать в дальний угол и не замечать, с душой такие шутки не проходят.

— Гости первые должны здороваться, согласно правилам хорошего тона, — ответил я, понимая, что дальнейшее молчание бессмысленно.

— Представляешь, Дуня, он нас сейчас будет этикету учить. Джентльмен хренов. Осталось только выяснить, кто тут гость? Помнится, в позапрошлом веке, ровно на этом месте, только семью этажами ниже, мы землянику на полянке собирали, когда Никитина еще в помине не было, — игнорируя меня, опять обратился к крысе Варфаламей.

— Тебе бы только придраться к человеку.

— Черт кроется в деталях, — ответил многозначительно черт.

— Да ладно, тебе Варик, — так крыса ласково назвала Варфаламея, — не видишь, Никитин мучается, название роману подыскивает. Название, скажу вам по секрету, чрезвычайно важно, словно девственность для девушки перед женитьбой, — при этих словах она скромно поправила юбочку. — Как книгу назовете, так ее и издадут. Название должно быть короткое и броское, как у Коэльо. Парфюмер. Как звучит! Я, между прочим, читала и плакала, можно сказать, рыдала.

Надо же, как интересно, душа моя Евдокия читала Парфюмера, а я не удосужился. Мне всегда претило бежать со всеми в толпе, меня не согревало чувство локтя, я из чувства протеста, а может из вредности, никогда не интересовался любыми модными течениями, что в кино, что в литературе. Поэтому и Парфюмера не читал и Титаник до сих пор не посмотрел, помня томные вздохи одной моей знакомой: «Ах, Леонардо ди Каприо! Какой милашка! Так бы и съела целиком!». Что она подразумевала под этим «съела»?

Не уверен, что она заглотила бы его разом, как кит, но, учитывая ее половую распущенность, вполне себе представляю, с какой части мужского тела проказница начала бы трапезу.

— Должности и профессии в названиях у писателей нарасхват. Пианист, часовщик, парикмахер, мытарь, прости Дуня, крысолов… Чем плох, например, Синоптик? — предложил осторожно черт.

— Не пойдет. Кино с таким названием есть, кажется американское, — сказал я.

— И песня у Земфиры, — поддержала меня крыса, — я слушала и плакала. Все профессии уже обмусолены неоднократно, хотя есть еще неохваченные. Мне очень нравится, например, — крыса полезла в карман юбочки и вынула записную книжку, — авербандщик, шпрендингист, мацератор, стивидор, гильошир.

— Последняя очень колоритна на слух. У меня сразу, как услышал «гильошир», перед глазами встала, как влитая, картина «Дебошир на гильотине». Кстати, чем не название для книги? — черт вопросительно посмотрел на крысу, как на несомненного авторитета, так его впечатлил предложенный ею список.

— Пафосно очень. Дебошир на гильотине хорошо смотрелся бы под рубрикой «Награда нашла героя» или «С небес на землю», точнее, наоборот «С земли на небеса» Мы же не детектив пишем, а серьезную вещь, надеюсь? — крыса повернулась в мою сторону.

Я молча пожал плечами, не зная, что ответить. Разве Сименон, писавший в основном детективы, несерьезный автор? Что смешного в убийстве, ограблении, изнасиловании, если только у вас не своеобразное чувство юмора и вы ухмыляетесь там, где остальные полны печали. Дело с написанием романа затягивалось. Это меня радовало. Раз уж мы с названием так долго определяемся, благодаря литературным советчикам, то наверняка не уложимся в оставшиеся мне дни. Губошлеп Мишка пролетает однозначно.

Я вспомнил, как прикнопил Мишкин портрет к внутренней стороне двери туалета и каждый раз, сидя на унитазе, методично плевал в его улыбающуюся рожу.

— Как это не гигиенично, — укоряла меня жена, порываясь остановить вакханалию слюноотделения, пытаясь вернуть меня в цивилизованное русло человеческих взаимоотношений.

— Зато хорошо лечит душевные раны. Раз уж деньги не вернуть, — парировал я.

Крыса и черт продолжали искать названия. Погруженный в собственные мысли, я упустил значительную часть их спора, подоспев лишь к концу.

— И все-таки, метеоролог мне нравится, — уговаривал Евдокию черт. — Звучит. И не надо объяснять каждому, кто это такой в отличие от твоего авербандщика. Все знают метеоролога, проклинают его, но каждое утро жадно внимают его речам. Вот тебе, к слову, и первая строчка романа.

— Эффектная строка. Не спорю, — согласилась крыса, — но метеоролог не подходит. Метеоролог, эндокринолог, уролог, проктолог. Ковыряются непонятно где. Ну их всех в баню. Назовем так — Предсказатель погоды.

— Плохой, — добавил я.

— Кто плохой? — в один голос спросили выдумщики.

— Не кто, а что. Предсказатель плохой погоды.

— А почему плохой?

— Потому что погода в нашей стране никогда не бывает хорошей. То понос, то золотуха, то дожди некстати, то жара невпопад. И потом, какая разница? Мы же даже не знаем о чем роман.

— О чем, о чем. О жисти нашей горемычной, что тут гадать, — сказал Варфаламей. — Запомни первую строчку, как Отче наш. «Все в городе знали предсказателя плохой погоды, столкнувшись случайно на улице, опускали глаза, стараясь не встретиться с ним взглядом, проклинали его прогнозы, несколько раз покушались на его жизнь, но каждое утро жадно внимали его речам».

Черт обнял крысу за плечи, и они исчезли.

Вечером я напился. До поросячьего визга. Перемещаясь из комнаты в коридор, я ударился со всего маху о холодильник, очки с толстыми линзами упали и разбились. Только собрался заплакать над треснувшими окулярами вкупе с разбитой судьбой, как обнаружил, что прекрасно вижу и без очков. Предметы, их очертания стали четкими, лицо жены хоть и двоилось, но не расплывалось двумя мутными пятнами перед глазами. Уже засыпая, повернувшись привычно к стене, я долго разглядывал рисунок на обоях, абстрактный, состоящий из перепутанных ломаных линий и геометрических фигур разного цвета и размера, так напоминавший зигзаги собственной непутевой жизни — смурной, неудачной, в которой потери далеко обогнали приобретения.

Глава 3. Шестнадцать дней до смерти

Проснулся я рано, чем сильно удивил жену. Любые перемены во мне она теперь воспринимала с опаской и имела на то все основания — последние полгода я стремительно катился вниз, не обращая внимания на протестующие возгласы близких мне людей.

Мы с женой не разговаривали — мне было лень что-либо говорить, да и событий в моей жизни не происходило никаких, чтобы ими делиться с окружающими. Жена же молчала из чувства самосохранения — я за это время успел наговорить ей столько гадостей, наделив ее безобразными чертами характера, что оставалось диву даваться, как она это все снесла, как она мне не подсыпала мне в утренний кофе отравы, чтобы остановить водопад несправедливости, обрушившийся на ее голову.

Я настолько очерствел и поглупел, что, казалось бы, простая и очевидная мысль о все еще любящей меня жене даже не приходила мне в тупую башку. Мужики, вообще, странные создания. Они сумели придумать колесо, бумагу, порох, пенициллин, Диснейленд, да что там говорить, презерватив — практически все, что двигало и двигает человечество вперед, но в личных, житейских вопросах, ей Богу, ведут себя, как дети малые.

Когда я зашел в ванную комнату, то даже не узнал ее поначалу, ведь я не был в ней целый месяц. Глянул в зеркало над раковиной — на меня смотрела чужая рожа с сальными, взлохмаченными волосами, при бороде, да еще с синяком под глазом. Я решил немного привести себя в порядок, побрился начисто, как перед расстрелом, почистил зубы, обратив внимание, что сбоку спереди вверху одного не хватает, попробовал причесаться, не получилось — волосы от месячной грязи, будто покрытые лаком, застыли на голове в причудливой форме, не поддающейся описанию. Хлопнула входная дверь, жена ушла на работу, и я остался один, наедине с самим собой, с неизвестно откуда взявшимся чертом, с крысой Евдокией и с тем ужасом, в который превратилась моя жизнь. Я вздохнул полной грудью и почувствовал смрад исходящий непонятно откуда. Впрочем, это было секундное замешательство, так вонял я сам, мое тело, мои мысли, моя вновь появившаяся душа в обнимку с совестью. Странно, как я раньше не замечал этого. Видимо обоняние притупилось одновременно со зрением и слухом, и сейчас, восстановившись, показало мне всю гамму того амбре, которым я благоухал. Встав по душ, долго тер себя мочалкой, намыливая ее снова и снова, пока вода, стекавшая вниз, не сменила цвет, приобретая прозрачность. Волосы на голове удалось вымыть с шестого раза. Вытершись насухо, одевшись во все чистое, я кинул взгляд на комок грязного тряпья, валявшийся на полу. О том, чтобы все это хозяйство бросить в бак для белья и речи не шло. Я взял целлофановый пакет для мусора, брезгливо, двумя пальцами поднимал шмотки по отдельности и запихивал в мешок. Потом вынес на лестницу и швырнул в мусоропровод, знаменуя тем самым переход в новое качество бытия. Спускаясь по лестнице в квартиру, я непроизвольно понял глубину терпения жены и детей по отношению ко мне — ведь у них с обонянием все в порядке. Мне стало невыносимо стыдно, больной кузнечик внезапно заныл в голове, напоминая о вчерашнем. Я стал прикидывать, хватит ли моей заначки, чтобы унять, заставить смолкнуть его пронзительную скрипку, его шершавый смычок, которым он водил по моим распухшим нервам. Нет, переход в новое состояние будет не так быстр, как бросок кобры, и потери я понесу значительные, и победа вполне может обернуться не поражением, а катастрофой.

Я пришел в комнату с обязательной кружкой кофе в руке. Наверху, на полке, рядом с принтером, расположилась веселая компания — черт, крыса и какая-то облезлая птица, в которой я с трудом узнал грифа. Они сидели на длинном, тронутом молью диване, перед ними стояла деревянная крашеная табуретка с водкой и закуской. Кузнечик заныл с новой силой, хмуро посмотрев на представителей фауны, я обреченно полез за заначкой. Бутылка водки оказалась ополовиненой, горлышко заткнуто вместо пробки куском бумаги. Я налил рюмку, выпил и услышал вместо приветствия.

— Смотри-ка, Никитин-то сегодня — красавец. Выбрит, причесан, благоухает, словно ведро одеколона выпил, одет во все чистое. Можно сказать, мужчина с обложки, — Евдокия улыбалась в сто свечей на люстре, — Одно смущает, баклажан у него непонятный под левым глазом.

— Это он холодильник на таран взял. Вместо того, чтобы роман писать, напился до чертей и куролесил, — пояснил черт крысе.

— С чего это куролесил? Весь день сочинял, — соврал я, — набросал сюжет. Могу озвучить.

— Валяй.

Я откашлялся и начал рассказывать то ли виденное где-то, то ли читанное.

— Катя, русская, красавица, стала случайным свидетелем бандитской перестрелки, получив шальную пулю в руку, попала в логово главаря банды чеченца Руслана, который не столько проявил жалость к эффектной, можно даже сказать, умопомрачительной женщине, сколько решил увезти с места события раненого очевидца, чтобы он не стал легкой добычей правоохранительных органов.

Пропасть, разделяющая интеллигентную, начитанную, образованную Катю и неинтеллигентного, неначитанного, необразованного, но мужественного Руслана огромна. Катя живет в его доме, залечивает болячки, присматриваясь к чудовищу, но, ощущая внутреннее благородство негодяя, начинает невольно тянуться к нему. Руслан, ежедневно чистя личное оружие, тайком присматривается к Кате. Необъяснимая сила, опутав с ног до головы осьминогом, тащит его на дно неизбежного любовного омута. Ничто не смогло стать преградой их чувственности. Роковая страсть бросила их в объятья на кровать в атласных подушках под балдахином. Выросшая в строгой семье Катя словно стала одержима сексуальным бесом, а уголовник Руслан, неожиданно оказался очаровательно нежен. Любовь, пронзившая их с ног до головы сплетением одиноких сердец, слиянием под недобрым знаком Козерога, несла в себе неразрешимые противоречия — этические, социальные, религиозные, нравственные. Катя не находила себе места, Руслан кусал локти до крови, пытаясь болью заглушить проклятия в адрес несправедливой монеты судьбы, вечно падающей на ребро. Родня Руслана, узнав, что он спутался с иноверкой, нанимает его врагов с целью похищения Кати, ее дальнейшего изнасилования хором в извращенной форме, осмеяния, осквернения ее влюбленной души и тела.

Катю, вышедшую из дома Руслана в библиотеку за томиком стихов Ахматовой, похищают среди бела дня, насильно зашвырнув в черный джип, привозят в загородную сауну с глухонемыми банщиками и собираются надругаться над ней. Руслан не находит себе места и поднимает на уши свою разношерстную банду. Банда рыщет в окрестностях и не обнаруживает Кати. Вдруг Руслану приходит смс от глухонемого банщика, учившегося по случайному совпадению в одном с ним классе, сообщая о местонахождении возлюбленной.

Влюбленный несется на машине по бездорожью, заряжая на ходу автомат. Приехав в сауну, выбив ногой дверь, он находит распластанную на кафеле обнаженную догола Катю в окружении очень неприлично возбужденных мужчин мерзкого вида, дает короткую прицельную очередь, положив недругов, освобождает из грязных лап любимую. Он привозит ее, завернутую в халат с чужого плеча, в свой особняк на горе. И тут узнает, что его разыскивает милиция по обвинению в массовом убийстве и притоносодержательстве.

Что мы будем делать, Русланчик? — спрашивает Катя, склонив голову на его ответственное, в шрамах и наколках плечо.

— А где финал? — спросила крыса, незаметно достав из плиссированной юбки платок и промокнув им глаза.

— У меня три конца.

— Неужели? — Евдокия всплеснула руками, поправила юбочку и как-то загадочно посмотрела на меня.

— Да ты половой Змей Горыныч, Никитин, — ухмыльнулся черт.

— Три конца, в смысле, окончания. Первый. Катя и Руслан погибают под пулями милиции. Второй. Руслана судят, дают пожизненное. Катя выходит за него замуж, страдает. Третий. Они убегают за границу. Живут своим трудом. Бедно, но счастливо.

— Херня это все, — неожиданно подал голос гриф, — Он вам краткое содержание сериала пересказал, а вы и рады. Небось вчера с пьяных глаз включил телик, а там идет очередная мутотень.

— Ты не прав, Шарик. Все, что рассказал Никитин — очень жизненно. Я слушала и плакала.

— Потому что ты, Дунька, сентиментальная дура, — сказал, как отрезал гриф низким, прокуренным голосом.

— А вы, простите, кто такой? — возмущенно поинтересовался я.

Я сразу почувствовал неприязнь к этому облезлому воробью, возомнившему себя важной птицей. Сидит тут непрошенным гостем, да еще в душу мою, в лице Евдокии, плюет.

Гриф не ответил, даже не удостоил взглядом, будто я задал вопрос в пустоту, взял бутылку водки с табуретки, резко подхватив ее крылом, так что вниз полетел пух, налил сорокоградусную в фужер и сунул в него клюв. Кадык на тонкой шее без перьев заходил ходуном. За грифа вступился Варфаламей.

— На самом деле, он не Шарик, а Ширак, просто его Евдокия так ласково называет. Знаменит тем, что умудрился прицельно какнуть…

— Капнуть, — поправила Вафаламея культурная крыса.

— … капнуть на голову президента Франции, Жака Ширака, во время его официального визита в США. Был в ответ обстрелян президентской охраной, получил ранение в голову, за ним гнались три боевых вертолета, но он сумел оторваться и спрятаться в расщелине скалы. Легендарная личность. А вообще-то он к тебе имеет прямое отношение. Он — твой ум.

— Б-р-р, — меня аж передернуло, — не хочу я такой ум иметь.

— А кто тебя спрашивать будет? — поставил точку Ширак и посмотрел на меня недобрым взглядом.

Я обратил внимание на его веки, тонкие, почти прозрачные, как у змеи. Не удивлюсь, если он раскроет клюв, а там окажется раздвоенное жало.

Итак, все в сборе — ум, душа и совесть моей эпохи. Совесть у меня лиловая, мохнатая и с хвостом, душа сентиментальная, чуть что плачет, ум облезлый, злой и, судя по всему, не умище. Единственное, что их роднит — все пьют водку, и это не удивительно, ведь их физическое воплощение, ваш покорный слуга, большой любитель заложить за воротник. Правда, на пьяниц не похожи, больше на раздолбаев смахивают.

Наверху на диване послышался шум. Черт, накатив очередную рюмку, приставал к Евдокии с сальными шуточками. Наблюдая за ними, я тоже решил выпить еще одну. Я ж не пьяница какой, чтоб по часам пить.

— Ты, Варфаламей, не в моем вкусе. Вот Никитину я б дала, — услышал я голос Евдокии и чуть водкой не поперхнулся. У меня богатая фантазия, но представить себя совокупляющимся с маленькой крысой, было выше моих сил.

— Ты, это, поосторожней. С выражениями, — проворчал я, отряхивая рубашку.

— А что я такого сказала? — недоумевала Евдокия. — Миллионы мужчин живут с крысами всю жизнь и счастливы. Добавлю до кучи, мужчины в большинстве своем сплошные зоофилы — живут с непарнокопытными лошадями, парнокопытными коровами, козами, свиньями. С грызунами типа мышь…

— Будто бабы лучше, — встрял черт.

— Женщины тоже склонны к бездумному скотоложству. Любят козлов, баранов, особенно обожают лосей сохатых, одна моя знакомая души не чает в странном мужчине под названием «Вилорогий антилоп».

— Тащатся от дятлов, — добавил гриф.

— Не перебивай, Шарик. Еще. Женщины живут с кошельками, желудками, дубами, огрызками, обмылками, початками, арбузами, лысинами, с чертями, в конце концов. Весь мир есть сплетение людей и животных в порочной страсти. Кстати у тебя есть порок? — обратилась крыса ко мне.

— Надо подумать. А тебе-то зачем?

— Ты же собираешься стать писателем, а у любого уважающего себя писателя должен быть порок, — крыса опять поправила юбочку на коленях. Чувствовалось — все, что связано с пороком волнует ее чрезвычайно.

— Писатель без порока, что кузнец без горна, — добавил Варфаламей, посмотрел на меня хитро и добавил, — что Степа без мобилы, что кролик без ушей.

— Так ты что и мысли мои читать умеешь? — возмутился я.

Дело в том, что меня порой посещали мысли порочного характера. Не скажу, чтобы частенько, но иногда накатывало, причем, в самый неподходящий для таких фантазий момент. Не в ванной, когда тело расслабленно нежится в теплой воде, не под душем, не в кровати в предвкушении сладкого, ни даже в ночных грезах. Снились мне в основном политики со свиными рылами, которые из ночи в ночь гонялись за мной оравой по пустому городу, кидались мне в спину всем, что попадалось им под руку и постоянно предлагали в обмен на мой голос всякие гнусности. Народные избранники соблазняли меня возможностью поменять рубли на монгольские тугрики по выгодному курсу, звали разделить с ними трапезу в качестве гостя, но при этом не отодвигали приглашающим жестом стул рядом с собой, а почему-то указывали на пустующее место посреди стола, плотоядно облизываясь.

В моих снах доминировало разлагающее влияние телевидения. Развратные же мысли всегда возникали спонтанно, когда мне надо было что-либо сделать. Так как последние полгода я ничего не делал и даже поливание цветов считал титаническим трудом, не говоря уже о выносе мусора, после которого я, обессилев, отдыхал весь оставшийся день, то любое действие, отвлекающее от компьютера, вызывало во мне целый поток безнравственных помыслов эротического содержания.

Например, звонок телефона мог нарисовать в моем воображении похабный букет картинок порнографического характера, с обескураживающей откровенностью показывающих, что я предполагаю сделать со звонившим мне человеком. Трубку я не брал, поэтому мог представлять себе, кого угодно — от кредитора до сутенера. Самые неправдоподобные истории происходят именно в нашей обычной, непридуманной жизни. Расскажи любителю сенсаций, какие судьбоносные кульбиты ежедневно вытворяет мой сосед с перепоя, ни за что не поверит, презрительно ухмыльнувшись. Конечно, Афанасий Егорович, токарь шестого разряда на пенсии, не Леди Гага, но по части креатива даст ей сто очков вперед. Посему не вижу ничего удивительного в том, что мне могла бы позвонить после первого завтрака, взять хоть, Моника Беллучи. Почему нет, если принять на веру теорию о шести рукопожатиях разделяющих всех жителей планеты. Правда я не знаю итальянского, а она ни бельмеса по-русски, но ведь не разговаривать мы с ней собрались в моих порочных видениях. Мне самому иногда стыдно вспомнить, что мы вытворяли на пару с кинозвездой, так что черту точно об этом лучше не знать.

— Я могу читать только четко оформленные мысли, а таковых в твоей, набитой всяким хламом башке — раз, два и обчелся, — ответил мне Варфаламей.

— Опарыши съели его мозг, — добавил бесцеремонный гриф.

— То-то я гадаю, чего ты такой скукоженный? — огрызнулся я.

— Мальчики, не ссорьтесь, — примирительно заговорила Евдокия, — Никитин, вспоминай, есть у тебя пороки, тайные или явные, особенно тайные.

— Нет, — соврал я.

— Врет он, — сказал гриф. — Тайные пороки есть даже у лазерных принтеров.

— Я беден.

— Бедность не порок, а отсутствие ума и, следовательно, денег, — многозначительно высказался гриф.

— Я курю.

— Скучный ты, Никитин — Варфаламей рассматривал ногти.

— Я много курю.

— Еще скучнее, — добавил черт, — Толстой за селянками бегал, Достоевский играл, Хемингуэй пил, только кого теперь этим удивишь? Вот если бы ты, Никитин, в юности изнасиловал кабана в лесу — это был бы неплохой штрих к твоему портрету.

— Неправдоподобно, никто не клюнет, — Евдокия повернулась к черту и покачала головой.

— Ладно. Тогда наоборот — кабан изнасиловал Никитина в лесу.

— Не вижу разницы, — гриф налил себе еще водки в фужер, — порок должен быть безобразен и манящ, отвратителен и притягателен одновременно, как горб у красавицы.

— Надо заглянуть внутрь себя, Никитин, зайти, так сказать, с непарадного входа и сразу порок найдется, — настаивала крыса.

— Если зайти в фешенебельный ресторан со служебного входа, можно открыть для себя столько интересного, что навсегда отобьет всякую охоту к поглощению пищи вне дома, — ухмыльнулся черт.

— Это ты НТВ насмотрелся, «Скандалы и расследования», — вынесла приговор Евдокия.

— Дуня, откуда, у меня и телевизора нет.

— Врешь. В углу стоит, салфеточкой накрыт.

— Это патефон.

— Патефон плоский и плашмя лежит. А у тебя стоит.

— Что за пошлые намеки, у меня давно уже не стоит.

— Ну да, на последнем шабаше я собственными глазами видела, как у тебя не стоит. Шорты парусом вздулись, когда ты с гейшей одноглазой танцевал.

— Гонишь Дунька. Это у меня фонарик в кармане неудачно повернулся.

— Ага, и в живот гейшин уперся, пупок освещать. Я смотрела и плакала от досады и отвращения.

Пока они спорили, я решил вздремнуть.

— Ба, да он спит, услышал я возглас Евдокии и открыл глаза, — как тебе не стыдно, Никитин, мы тут распинаемся, можно сказать, надрываем жилы, готовы биться до последней капли крови, чтобы сделать из тебя писателя, а ты дрыхнешь.

— Мурло неблагодарное, — добавил гриф.

— Вот тебя анкета с вопросами, — крыса нажала кнопку на принтере и он, застучав, выплюнул лист бумаги, — ты должен на них ответить. Те строчки, где стоит звездочка в квадратике, обязательны для заполнения.

Я пробежал глазами анкету — в конце всех вопросов стояли звездочки. Кто бы сомневался. Первый вопрос был про фамилию, имя, отчество и год рождения. Второй был обескураживающим и наглым — занимаетесь ли вы онанизмом?

— Зачем, извиняюсь, такие интимные подробности? — спросил я, вкладывая в вопрос весь сарказм, которым обладал.

— Проверить твою искренность, — не реагируя на яд в моем голосе, деловито парировала Евдокия. — Если ответишь «нет», остальные ответы анкеты можно не читать, потому что ты лжец.

— А может я импотент с детства?

— Импотенты, да будет тебе известно, самые, что ни на есть онанисты, — Дуня почесала за ухом и добавила. — Бери шире, импотенты постоянно забавляются не только со своими личными причиндалами, но и делают это во всех областях народного и не народного хозяйства.

— Гоняют лысого всю жизнь до кровавых мозолей, — добавил мерзкий гриф.

— Точно, Шарик. Заняты с утра до вечера, сетуют на усталость и загруженность, а коэффициент полезного действия равен нулю.

Черт с ними, подумал я и поставил в графе плюсик. Черт, кстати, курил и посматривал на меня с лукавинкой, вполне добродушно. Третьим вопросом шло уточнение — как часто вы занимаетесь онанизмом? Это уже ни в какие ворота не лезет.

— Слушайте, вы тут что, издеваетесь надо мной? А это зачем?

— Предыдущим вопросом мы хотели узнать, искренен ли ты с нами, данным же вопросом мы выясняем степень твоей откровенности, недогадливый ты наш, — улыбнулся Варфаламей.

— Тогда по вашей логике, четвертым вопросом надо копнуть до конца и спросить какой рукой я дрочу. И дать четыре ответа.

— Как четыре? — взвилась крыса. — Я насчитала три — левой, правой и попеременно.

— Двумя сразу, — добавил гриф, — есть еще и пятый вариант, распространенный среди котов, но, судя по животу, он Никитину не доступен.

— Мой живот это временное явление, — огрызнулся я и продолжил исследовать анкету.

Четвертый вопрос был — кто ваш самый нелюбимый писатель?

Столь резкий переход от онанизма к литературе мне показался довольно-таки неожиданным.

Будто сидишь за компьютером, внимательно рассматривая похабные фотки, а в комнату неслышно заходит посторонний человек в форме и с кобурой, встает за спиной, смотрит на монитор, приобщаясь к прекрасному, потом осторожно постукивает тебя по плечу дубинкой и вежливо спрашивает: «Простите, что помешал. Как вы думаете, на кого сильнее оказало влияние творческое сотрудничество двух поэтов — на Шиллера или Гете? Эффект получился бы приблизительно тот же.

— Что значит самый нелюбимый писатель? — даже как-то возмутился я.

— «Нелюбимый писатель» значит, что писатель не любим — объяснил замогильным тоном гриф, — а самый — значит нелюбимее всех нелюбимых.

— Ты его терпеть не можешь, — пояснила крыса, — до слез.

— Слушайте братцы… начал я, но гриф перебил меня.

— Мы тебе не братцы.

— К тому же различны по гендерным признакам, — ухмыльнулся Варфаламей, скосив глаза на Дуньку. — Самым подходящим было бы обращение — братья и сестры.

— Зря ты, Шарик, мы почти уже сроднились с Никитиным, — попробовала протестовать Дуня и промокнула платочком краешек глаза.

Избави меня Бог от такой родни, подумал я и стал прикидывать, какое бы подходящее обращение найти для этой гоп компании. Видимо, мои внутренние терзания отражались на лице столь явственно, что Варфаламей снисходительно решил подсказать.

— Называй нас просто — соратники.

— Хорошо хоть не подельники, — согласился я нехотя, лишь бы окончить этот бессмысленный спор, уводящий нас так далеко в сторону от основного предмета обсуждения, что впору было потонуть в терминологии.

Я окинул недобрым взглядом дружину, расположившуюся с комфортом на принтере, моих, так сказать, единомышленников, моих товарищей по партии и борьбе, моих почти что родственников, как уверяла крыса, и у меня неприятно заныло под ложечкой — доведут эти ребята вашего покорного слугу до цугундера.

— Слушайте, — никак я не мог выдавить из себя слово «соратники», поэтому сразу перешел к сути, — нет у меня нелюбимых писателей, есть только любимые. Если мне не нравится автор, то я и не читаю его, не испытывая при этом ни положительных, ни отрицательных эмоций. Просто считаю, что это не мое. Вот если бы меня заставляли, как в школе зубрить куски из произведений классиков, тогда, скорее всего таковые обязательно нашлись бы.

— Ну вот и вспомни, кого ты в школе терпеть не мог, — предложила Евдокия.

— Если память тебе не отшибло, — добавил гриф Шарик.

В школе, если мне не изменяет память, по литературе я успевал на твердую четверку. С Достоевским, на котором практически все спотыкаются, у меня сразу сложилось. Гоголь и Чехов шли труднее, Островского я совсем не читал и как-то умудрился проскочить его творчество без сожаления. Кто там еще из основоположников? Пушкин, да Толстой. Стихи я любил, сам кропал, выплескивая на бумагу нерастраченную сперму, а вот Лев Николаевич наш, глядевший на меня с портрета, что висел чуть выше справа моей парты в кабинете литературы, хмурил седые брови не зря. Как я не пытался осилить «Войну и мир», но дальше салона Анны Павловны Шерер продвинуться не смог.

Уже отслужив в армии, я как-то попал на квартиру к одной балерине на пенсии, тоже такой, знаете, салон, где отставная примадонна устраивала приемы для молодежи по субботам. Однажды она заговорила о Толстом и что-то меня спросила. Я честно признался, что не знаком с его творчеством.

— Почему? — удивленно подняла выщипанные брови балерина.

— Не люблю.

— Мальчик мой, вы можете не любить Толстого, но знать его произведения должен каждый интеллигентный человек. Любая его фраза лапидарна.

Мне стало стыдно, причем очень стыдно — я все-таки хотел быть интеллигентным человеком или хотя бы отдаленно напоминать оного, да еще, к пущему стыду не знал, что такое «лапидарно» Я покраснел, слился с обоями в розовый цветочек и тихонько вышел на кухню. Там Танька целовалась взасос с каким-то орангутангом в джинсовом костюме. Тронув ее за локоть, я очень кстати спросил.

— Тань, что такое лапидарно?

— Высечено в камне, отлито в граните, — Танька снова присосалась к кавалеру. Вдруг, отстранившись на секунду, посмотрела мне в глаза и добавила. — Мудак.

Вот Танькино «мудак» меня больше всего заело. Я засел за Толстого, сначала со скрипом, а потом втянувшись, проглотил одним махом Войну и мир, Анну Каренину и Воскресенье. Причем «Воскресенье» аж два раза. По горячим следам побеседовал с балериной о прочитанном, привел ее в совершеннейший восторг своим упорством и работой над ошибками.

Мы подружились, балерина стала выказывать мне знаки внимания, которые я растолковывал на свой лад. Она мне стала нравиться как женщина, хотя в то незабываемое время дамы за сорок казались древними старухами.

Я даже захотел переспать с ней, избави Бог, не из сострадания или рассчитывая на последующий за меркантильной любовью профит, а просто так, ради интереса, но толпа соискателей закрывала своими жаждущими душами проем к ее, скажем так, сердцу.

Хотя, вполне может быть, она бы мне и не дала. Мужчинам, особенно в молодости, свойственна излишняя самоуверенность, обычно не подкрепленная ничем, кроме взбалмошной фантазии, что все женщины мира мечтают запрыгнуть к ним в койку. Заблуждение, не лишенное сладостного начала, остается с самодовольными самцами на протяжении всей жизни, несмотря на то, что опыт общения со слабым полом раз за разом упорно убеждает их в обратном.

Кстати, Танька Красноштейн и привела меня к балерине. По дороге, когда мы уже вышли из метро и брели тихим московским переулком прямо по мостовой (машин тогда в Москве было раз, два и обчелся по сравнению с нынешними временами), Танька поделилась со мной своими глубокими познаниями в области балета, причем сделала это в очень своеобразной форме.

— Да будет тебе известно — все балеруны — гомики.

— Балерун — это кто такой? — поинтересовался я недоуменно, моментально представив в голове странный образ чего-то среднего между вруном, болтуном, шалуном и шатуном.

— Балерун, да будет тебе известно — это балерина мужского пола.

Балерина мужского пола внесла еще большую сумятицу в мою далекую от сцены душу.

Я вспомнил, как в пионерлагере перед отъездом устраивали веселый заключительный концерт и наши вожатые, все сплошь мужики, в чем-то белом, взявшись за руки, исполняли танец маленький лебедей. Номер неизменно пользовался диким успехом у пионеров, несмотря на то, что исполняли его воспитатели из года в год каждую смену.

— Как это «балерина мужского пола?», — переспросил я, все еще полностью погруженный в нелепые образы мужиков в белых балетных пачках.

— А вот так — артист, балерин, тьфу, танцовщик, черт бы тебя побрал. Артист балета, мужик, что танцует вместе с балериной, — разозлившись, Танька остановилась посреди мостовой и, размахивая руками, сыпала слова скороговоркой.

Разгоряченная, стройненькая, тонкожопая, красивая, как все полукровки, она стояла посреди московского субботнего утра в светлом платьице, махала руками и всем своим видом напоминала белоснежного лебедя, пытающегося оторваться от земли, взлететь над кирпичными домами, над горбатыми крышами, вверх, в неземною красоту неба, туда, где нет бестолковых приятелей, не понимающих, что такое балерун.

— Да, ладно тебе, что ты, в самом деле, — попытался успокоить я Таньку — Ну, не знал, теперь знать буду, клянусь, до самой смерти не забуду.

— Бестолочь потому что, — Танька подхватила меня под руку, прижалась к плечу и продолжила мое образование, при этом голос ее понизился до заговорческого тона.

— А все балерины — знатные минетчицы, — она снова остановилась и хитро посмотрела мне в лицо, ожидая реакции.

По телевизору часто показывали знатных хлеборобов, знатных доярок, знатных ткачих-многостаночниц, знатных людей села какого-нибудь Каракумкумысского района, но про знатных минетчиц ни разу не проронили ни словечка.

Я к тому времени был давно не девственником, Танька знала и даже один раз собственноручно удостоверилась в этом как-то по пьяни (был за нами такой грешок), но слова ее показались мне уж слишком развратными по отношению к высокому искусству.

— Что тебя на пошлость сегодня с утра потянуло? Гомики, минетчицы… лучше бы про фуэте рассказала, мне было бы занимательно и интересно.

— Знаю я, какие вам, мужикам, фуэте интересны, — засмеялась Танька, но тему переменила и стала рассказывать про обалденный спектакль, на премьере которого она недавно побывала.

Зараза она, конечно, чистой воды зараза. Когда мы пришли к балерине, я глаз не мог оторвать от ее тонко очерченного рта, нарочно отворачивался, здоровался со знакомыми, знакомился с теми, кого не знал, перекидываясь дежурными шутками, но взгляд, будто приклеенный, постоянно натыкался на изящный рот балерины. День прошел в жутких мучениях, в непрестанной борьбе чистого разума с грязными помыслами. Причем Танька, змея подколодная, особым женским чутьем уловила мои настроения и все время вертелась вокруг меня юлой, вскидывала брови, кивала головой в сторону балерины, строила рожи, точнее, изображала губами совершенно неприличные действия, при этом недвусмысленно оттопыривая языком щеку изнутри.

Я отвлекся от своих воспоминаний и посмотрел на принтер. Троица сидела в полном молчании, глядела на меня, ожидая ответа. Пока я блуждал по закоулкам памяти, крыса распечатала еще три экземпляра анкеты и раздала соратникам. Черт с ними, подумал я, в конце концов эта анкета, точнее ответы на вопросы, меня ни к чему не обязывают.

— Толстой, — выдохнул я и написал фамилию в нужной графе.

Наверху тоже началась возня — Варфаламей вынул из кармана небольшой огрызок карандаша зеленого цвета и стал заполнять вслед за мной анкету, пристроив лист на коленке, Евдокия непонятным образом обзавелась ручкой с золотым пером и поскрипывала, старательно выводя фамилию на своем листке. Чуднее всех выглядел Ширак — гриф положил лист бумаги на край принтера, растопырив свою цыплячью лапку, самый большой палец с кривым ногтем макал в стакан с гранатовым соком и, капая багровой жидкостью по принтеру, малевал каракули на бумаге. Контора пишет.

Пятый вопрос был полной противоположностью четвертому и звучал соответственно — Ваш любимый писатель? Я не стал долго раздумывать, пропади оно все пропадом, как ни ответь, все равно кого-нибудь обидишь, и снова сказал: «Толстой».

— Погоди, — взвился черт, — у тебя Толстой и любимый, и нелюбимый писатель, так не бывает.

— Бывает, — мне ничего не оставалось, как только стоять на своем.

— Врет, — безапелляционно добавил гриф.

Помощь пришла, откуда не ждали.

— Бывает, бывает, — крыса выпростала лапки-руки перед собой, закрыла глаза, откинула голову и с отчаянием в голосе продекламировала. — Тебя люблю и ненавижу, восхищаюсь и кляну…

Необычайная страсть, с который были сказаны эти строки, подсказывала мне, что Евдокия говорила о пережитом. Причем, не раз, и не два.

В маленьких глазах крысы всколыхнулась мольба, мне почудилось — сейчас, медленно нарастая, зазвенит гитарный перебор и Дуня пойдет плясать цыганочку, спрыгнув с принтера на компьютерный стол. Но Евдокия, как загорелась, так и потухла. Устыдившись собственного порыва, деловито сказала: «Идем дальше». А жаль. Я бы с превеликим удовольствием на ее цыганочку с выходом посмотрел. Было бы что вспомнить перед смертью. К тому же сдается мне, что я оказался бы единственным в мире счастливчиком, кто смог бы насладиться цыганской плясовой в исполнении грызуна в желтой плиссированной юбке.

Шестой вопрос был, глупее не придумаешь — Вы верите в любовь?

И два ответа «Да» или «Нет». Вот незадача.

Я опустил глаза и пробежал седьмой вопрос — Ваш любимый цветок?

Внезапная догадка посетила мой, измученный зверями на принтере, мозг. Я просмотрел семь вопросов анкеты. Если откинуть первый, удостоверяющий личность, останется шесть дурацких вопросов. Поделив их на трех моих непрошеных гостей, получаем по две графы анкеты на нос. Онанизмом интересовался зловредный гриф — голову даю на отсечение, про литературу ввернул черт Варфаламей, а два последних про любовь и цветы принадлежат Дуньке. Ради справедливости надо сказать — если бы я голову давал на отсечение прилюдно, то не сносить бы мне головы, потому что попал точно пальцем в небо.

Как выяснилось впоследствии, любовно-цветочные вопросы задавал иуда гриф, насчет онанизма веселился черт, а крыса Евдокия искренне желавшая видеть меня писателем, задавала вопросы по существу. Видимо я не только плохо разбираюсь в людях, но и в психологии представителей животного мира запутался как в трех соснах на опушке.

Сейчас же, будучи ошибочно уверенным в авторстве последних двух вопросов, я невольно посмотрел на крысу. Дуня засекла мой взгляд моментально и начала застенчиво теребить кофточку на том месте, где у женщин находятся груди. Грудей у крысы, судя по отсутствию округлого рельефа на кофточке, не наблюдалось — она была плоская, как доска. Интеллигентная и начитанная Евдокия больше всех нравилась мне среди сидящей на полке троицы. К тому же, хоть и крыса, но женского пола, может быть даже крысиная мать-героиня, хотя я не различаю крыс по возрасту. Впрочем, повадками Дуня напоминала скорее девицу на выданье, если бы не ее лишенное практического смысла желание при случае отдаться мне, да полные ревности упреки Варфаламею из-за танца с одноглазой гейшей. Случись чудо и превратись крыса в женщину, а не в заурядного кучера из Золушки, определенно можно сказать, что Дуня вполне бы могла составить компанию какому-нибудь современному писателю интеллектуалу. Они обожают малые формы, что в литературе, что в жизни. Героини их романов все сплошь миниатюрны, стройны, обязательно с маленькой грудью и узкими ажурными трусиками на такой же крохотной пятой точке, срываемых с нее в порыве страсти одним махом. Побожусь — так и написано в трех книгах разных авторов, что мне довелось прочитать в последнее время. Женщины в них стройны, ослепительно красивы, коварны и богаты.

Я же человек от сохи, точнее из московской подворотни, мне подай женщину в теле, чтобы в темноте, в профиле раздевающейся спутницы на фоне окна безошибочно различать, где фас, а где извиняюсь, анфас. Это как в географии — мало кого прельщают равнины и степи. Даже песни про степь все сплошь — заунывнее некуда. Такие песни стоит петь, когда кончилось бухло — от безысходности и укутанного сизым туманом неопределенного будущего. Зато горы, стоящие торчком на пузе Земли приводят путешественников в неописуемый восторг. Холмы и ущелья, подъемы и впадины значительно эротичнее асфальта на ровной дороге, уложенного с косметической безупречностью.

Но вернемся к вопросу, заданному Дуней, вопросу фундаментальному, лежащему в основе взаимоотношений полов, я бы даже сказал, в основании бесконечной пирамиды мировой литературы, пиком которой на данном этапе развития человечества является недостижимая вечная любовь.

Я не стал изображать циника с многозначительной усмешкой на устах, а сразу поставил крест в квадратике со словом «Да». Я безусловно верил в любовь — влюблялся в своей жизни несчетное количество раз, что холостым, что будучи уже женатым. Сегодня же, находясь на очередном витке жизненного пути, вслед за которым вот-вот перейду в разряд «безопасных кавалеров», я не видел никакого смысла ломать комедию, представляясь тем, кем не был на самом деле. Чем дольше живешь, тем отношение к любви переходит в фазу спокойного созерцания, а взгляд на женщину приобретает чисто утилитарный характер — будет ли та шикарная брюнетка, что так сексуально вскидывает руку, пытаясь поймать такси, подтирать тебе сопли, обливаясь слезами нежности, когда ты окончательно сбрендишь на старости лет, впав в детство. Скажу больше, последний мой отчаянный бросок в любовный омут, попытка взъерошить на себе остатки былой привлекательности потерпела полное фиаско. Три недели обременительного секса с изголодавшейся «молодкой» плотно за сорок (а на других я не мог рассчитывать с такой выпиской из банка) привели меня к печальному, но вполне закономерному выводу — овчина выделки не стоит. Дело совсем не в деньгах, как вы понимаете. Потратился я не сильно, хотя впервые обратил внимание на некоторое внутреннее жлобство при расставании с дензнаками. Да и что за расходы, чтобы о них сожалеть? Пару подарков интимного характера, обязательный антураж — цветы, выпивка, шоколад, фрукты, а квартиру для любовных утех мне и вовсе предоставили даром по случаю.

Просто очень быстро и горестно обнаружил, что едва начавшийся адюльтер требует от меня таких усилий в вынужденной конспирации, на которую я уже не был способен. Никакие прелестные изгибы женского тела не могли компенсировать то нервное состояние, связанное с обманом жены, что овладело мной. Страхи мои, конечно же, были гипертрофированы, но я ничего не мог с собой поделать, а вздрагивать от каждого телефонного звонка — не самая лучшая перспектива в жизни. Но и страхи были не основным препятствием. К ним в виде бонуса добавились еще и хлопоты по подготовке к встрече — покупка вина и фруктов, необходимого барахла в виде постельного белья, банных полотенец, заметание следов грехопадения (квартира все-таки чужая). Такие дополнительные нагрузки меня странным образом раздражали, угнетали обязательностью исполнения. При этом я просто-таки должен был соответствовать статусу любовника, как штык, вынутый из ножен — всегда отполирован и готов к бою. Тут вам не дома, где не только поймут случайную осечку, но и пожалеют, если что. И все это ради получаса сомнительного удовольствия в чистом виде. Вот если бы, как мои непрошеные гости на принтере, женщина вылезала бы из стены над принтером, желательно сразу голая и готовая на все, еще лучше голая, готовая на все и глухонемая, которая сделав свое дело, исчезала бы, возможно, такая необременительная связь могла просуществовать достаточно долго.

В общем, лень сгубила любовь на корню. С другой стороны, будь я моложе или профессионалом по женской части, то в итоге обязательно выработал бы подходящую стратегию поведения. Жизнь бы заставила. Но я изменял жене нерегулярно, от случая к случаю, обычно не имея на то преступного умысла, а просто идя на поводу у обстоятельств, связанных в основном с шумной компанией и выпивкой. По большей части именно женщины первыми проявляли инициативу, чувствуя мою слабохарактерность в этом вопросе — брали меня за рога и ставили в стойло любви. Понимая раздражение женщин, читающих эти наглые рассуждения об измене, в свое оправдание могу лишь добавить, что это мужской, шовинистический взгляд на положение дел. К тому же эйфория, сопутствующая употреблению горячительных напитков, несколько реабилитирует меня, по крайней мере, в собственных глазах. Да и что такое глупый поступок выпившего человека по сравнению с всеобщим мировым злом? У нас депутаты в Думе принимают большинство законов, если не по пьянке, то уж точно с большого бодуна. И ничего, со стыда не померли.

Расстались мы с полюбовницей спокойно, без скандала и выяснения отношений, можно сказать «чинно», как и подобает людям в нашем возрасте. Я без сожаления удалил ее номер телефона из списка, уверен, что она сделала то же самое, с похожими ощущениями.

* * *

Ответив положительно на вопрос о любви, я задумался насчет любимого цветка. Дело в том, что к цветам я отношусь если не с отвращением, то уж во всяком случае, безразлично. Цветы мне всегда напоминают о смерти. Дурь, конечно, но каждый раз глядя на благоухающую розу, я понимаю — пройдет всего несколько дней, и она превратится в отвратительный пучок пожухлых лепестков, мармеладный блеск которых сменился ржавчиной природы. Цветы — непременные спутники главных событий в нашей суетной жизни — они всегда присутствуют на похоронах, свадьбах и днях рождения. На всех трех вышеперечисленных мероприятиях я грущу, точнее, не нахожу повода для веселья.

Ну, похороны, понятно, какая уж тут веселуха. На свадьбах я пытаюсь поскорее напиться, не в дребадан, но до состояния, когда все противоречия с окружающим миром сглаживаются до такой степени, что скажи сосед, сидящий по левую руку, гадость про мою жену, сидящую справа за столом, то я даже в драку не полезу, а понимающе улыбнусь. На похоронах и свадьбах главенствует его величество железобетонный ритуал, а я по природе своей ненавижу правила, законы, положения, уложения, уставы и прочую муть, придуманную людьми, чтобы упорядочить среду обитания. Меня всегда поражала тяга человеков, пусть не всех, но все же значительного количества, разложить по отдельным полочкам то, что еще так недавно валялось скопом, поражающим воображение хаотичной безупречностью.

Нет, я не революционер, как некто мог бы подумать — я люблю и уважаю Конституцию своей страны, если кто интересуется, так и запишите, но свод правил из нее вытекающих, исполняю исключительно из-под палки. Соглашаясь в целом, я вхожу в противоречие в частностях. Если я вынужденно подчиняюсь некоторым законам и еще не убил нескольких человек, то это означает лишь следующее: а) я боюсь ответной реакции государства — мне не хочется провести остаток жизни взаперти, потому что за этих сволочей мне наверняка дадут пожизненно, б) не исключено, что есть группа, скажем так, товарищей, желающая видеть меня в гробу в белых тапочках и не по причине естественной убыли, а непременно сегодня и желательно до обеда.

То бишь сердце рвется кого-нибудь искалечить или, как минимум, испохабить чужую жизнь, а разум говорит — лучше согласиться на зыбкое равновесие, те есть оставить фантазии фантазиями, не опускаясь до их воплощения в жизнь.

Так что там с цветком? Сам я не помню, но родственники рассказывали, что в детстве на даче я любил поутру выходить в сад и вырывать сердцевину у лилий. Причем предпочтения отдавал белым, оставляя в неприкосновенности красные и леопардовые цветы, что росли на нашем участке. Бабушка знала о дурной привычке внука и зорко следила из окна за предстоящими шалостями. Сейчас бы сказали — неусыпно мониторила. Как только вандал внук собирался осуществить расправу над прекрасным, бабушка моментально гремела фрамугой и кричала мне, как нашкодившему коту: «Вот я тебе сейчас!»

Я смиренно убирал руки в цветочной пыльце за спину и недоуменно оправдывался: «Что ты бабушка, я нюхаю». Что это было — ненависть к красоте или желание докопаться до сути вещей в прямом смысле слова — неизвестно. Скорее всего, второе — жестокая любознательность свойственная всем детям еще не отличающим добра от зла.

В строке анкеты я написал «лилия» и обратился к соратникам, сидящим на принтере с предложением закончить на сегодня, ибо мне попросту надоело.

Как ни странно, я не встретил возражений, животная троица согласилась и исчезла без шума в стене, фауна нырнула во флору, утащив за собой цветастый диван.

И тут зазвонил телефон. Не мобильный, а городской, что уже само по себе было несколько неожиданно. Единственным человеком, выбиравшим такой способ связи со мной, оставалась матушка, но она покинула наш ослепительный мир два года назад, тихо умерев непонятно от чего. Врачи диагностировали причину смерти, нудно объясняя мне замысловатое стечение различных факторов, приведших мать к печальному концу, но чем дольше эскулапы перечисляли болезни, тем сильнее я укоренялся в мысли, что сами они теряются в догадках. Слушая их, я абсолютно уверился в том, что матушка умерла от банальной скуки. Пережив на два года отца, она потеряла связующую нить с миром, точнее, литой, тяжелый якорь, державший ее у причала бытия, не дававший, хлопнув парусами, уйти за горизонт. Наличие любящего сына не остановило ее, не отсрочило ее закономерного ухода, лишний раз подтвердив мне — матушка была сильной, жесткой и поразительно цельной натурой.

На похоронах отца она не плакала, губы не дрожали, скорбь заменила сухая деловитость женщины, уже принявшей решение собираться в дальнюю дорогу. Когда мы, по окончании траурной церемонии, вышли за ворота кладбищенской ограды, направляясь к машине, она просто сказала: «Теперь и мне пора». И я не стал убеждать ее в обратном. Не начал расписывать прелести спокойной и счастливой старости в окружении внуков, которые обязательно вот-вот появятся, не развернул ее рывком к себе — мать, да ты что, опомнись. Чарующая и жестокая в своей обыденности истина вспыхнула передо мной — все доводы и резоны, мотивы и аргументы, опровергающие задуманное, бесполезны.

С этого момента матушка стала чахнуть, пламя ее жизни погасло, оставались лишь угольки, которые тлели, но уже не давали жару. Где-то внутри них еще скрывалась оставшаяся теплота, но процесс угасания казался необратимым.

Смерть матери устранила последнюю преграду между мной и кладбищем. Матушка оставила мне в наследство двухкомнатную квартиру (туда переехал сын), рыжего кота и передала по эстафете печаль, охватившую ее в последние два года, вселенскую скорбь и неимоверную скуку. Но в отличие от нее умирать я не собирался, по крайней мере, в ближайшем обозримом будущем. Наоборот, при кажущемся безразличии к зловонной жизни, я за нее цеплялся всеми конечностями оплывшего паучьего тела, закусив бульдожьей хваткой край ее подола. Теперь я стал главой малочисленного клана Никитиных, облезлой ветки генеалогического древа, если бы таковое существовало.

Телефон звонил не переставая минут пять, каждым звонком как кувалдой вбивая в голову витые гвозди. Поначалу я машинально дернулся в его сторону, но сразу одернул себя. Дернулся и строго одернул. Кто это мог быть, кроме механической тетки, напоминавшей о задолженности по квартплате, которую надо немедленно погасить, иначе рухнет цивилизация? Только жизнерадостный молодой голос человека, призывающий подарить себе, то есть мне, незабываемый отдых в только что открывшемся уютном спа салоне совершенно бесплатно. Еще предлагали провести интернет за сущие копейки, цифровое телевидение практически даром, проверить воду на наличие микробов, осмотреть спину, не вылечить (дураков нет), а провести первичный осмотр в удобное для меня время, стоит только согласиться. Совершенно незнакомые, очаровательные люди не могли спокойно спать, всеми фибрами души сопереживая и ощущая, как я маюсь с больной спиной, без интернета и телевидения, практически без связи с внешним миром, пью отравленную воду, забывая посетить салон красоты с антицеллюлитными процедурами. Как им всем хотелось, чтобы я оказался в полном шоколаде. Подобная трогательная забота не могла оставить меня равнодушным, она развивала недюжинную фантазию — я рисовал в голове мудреные способы казни неведомых доброжелателей, искал и находил изысканные непечатные словесные увертюры, тем самым увеличивая богатство русского языка.

Телефон снова зазвонил ровно через полчаса, бренчал пару минут и умолк. Теперь я уже с интересом посматривал на часы, занимаясь привычным делом, то бишь бездельем. Когда минутная стрелка одолела половину круга, телефон будто взорвался — он звонил и звонил, он умолял меня взять трубку, он требовал ответа на вопрос, который я не знал, он пытался сообщить безусловно важное известие, иначе зачем эта истерика, эти всхлипы слившиеся в единый щемящий плач неизвестно по кому. Я закурил и со злорадством показал телефону язык. Телефон стал звонить реже, но с той же обреченной настойчивостью. Когда жена пришла с работы, аппарат подавал слабые, но периодичные признаки жизни. Я категорически запретил Наталье поднимать трубку, она безропотно согласилась, понимая, что спорить с дебилом, только себя калечить. Ровно в одиннадцать вечера прозвучал последний горн трубы — видимо на другом конце провода знали о правилах приличия, тем не менее, я на всякий случай выдернул телефонный шнур из розетки — никогда не знаешь, что у людей в голове. А ночью мне приснилась Танька Красноштейн.

Глава 4. Пятнадцать дней до смерти

Следующим утром я проснулся и встал непривычно рано — практически одновременно с женой. Супруга посматривала на меня с опаской, еще большая тревога разлилась в ее глазах, когда я улыбнулся ей и пожелал хорошего дня вслед за добрым утром. Как все-таки быстро человек привыкает к мерзостям. Видимо, это заложено у нас в генах, а может резкие смены погоды на одной шестой части суши тому виной. Плюс постоянная дурость власти вне зависимости от политического строя за окном заставляет обычного человека, не героя, не упертого борца, готового идти на заклание ради всеобщего счастья, молниеносно акклиматизироваться к любым вывертам жизненного лабиринта. Отвратительное, становясь нормой, вытесняет из сознания саму возможность жить как-то иначе, иногда даже в мечтах. И тут, бац! — тебе улыбаются с утра, по пути на работу никто не толкнул, на ногу не наступил, не обдал в давке чесночным выхлопом вперемешку с перегаром, не подрезал на дороге. Гаишник, остановив, не придирался по пустякам, удивляя поразительной вежливостью, начальник пришел на работу доброжелательный и непривычно веселый, поневоле начнешь оглядываться и подозрительно изучать окружающих — не сошли ли все они с ума? Такой катарсис наоборот, антикатарсис, рефлексия от хорошего, Брехт называл такое состояние эффектом отчуждения.

Мы вместе позавтракали, прощаясь, я поцеловал жену в теплые губы, чем привел ее в еще большее замешательство. Дверь хлопнула, и я остался один. Компьютер я вчера благоразумно выключил, наивно полагая — появление непрошеных гостей каким-то образом связано с моим ежедневным бдением перед монитором. Еле дождался десяти часов, слоняясь по квартире из угла в угол, как хорек в клетке. Чтобы как-то занять себя, три раза протер влажной салфеткой чистый кухонный стол, переставил цветы на подоконнике сообразно своему видению прекрасного, включил телевизор, минут пять отстраненно смотрел детский мультик про варежку. Вдруг сорвавшись с дивана, будто ошпаренный, влетел в ванную и принял душ, вернулся на кухню и восстановил первоначальную икебану вместо цветочного хаоса, устроенного мной, мучительно вспоминая, в каком порядке были расставлены горшки. Я планомерно убивал время с ожесточенной бессмысленностью, что позавидовал бы Сизиф.

Ровно в десять, ни секундой позже, я схватил мобильник и позвонил Таньке. Танька, Татьяна Борисовна Красноштейн, сразу же узнала меня, словно я ей названивал ежедневно, правда последний раз мы разговаривали, дай Бог вспомнить, полгода назад.

— О, Никитин, на ловца и зверь бежит. Хотела тебе сегодня звякнуть.

Я не стал выяснять, зачем ей понадобился, а сразу перешел к делу, хотя никаких дел между нами сроду не было — одни сплошные совместные безобразия, лишенные не только прагматизма, целесообразности, но и порой противоречившие здравому смыслу. Наши отношения напоминали фигурное катание двух пьяных пингвинов на льду — вечные падения после прыжков, хлесткие удары об борт, попытки встать на сколькой глади, нескладные поддержки, чахоточные пируэты, приводящие немногочисленных зрителей в щенячий восторг одновременно с ужасом. Совместные выступления всегда оканчивались полным провалом, бурным расставанием с неизбежной встречей снова. Несколько раз мы с Танькой дрались, причем не в юном возрасте, а значительно позже, находясь в полном уме и добром здравии, уже обремененные семьями, лишними килограммами солидности и намеком на седину. Дрались по бабьи — моя подруга навязывала женский стиль в силовом единоборстве — некрасиво, исступленно, с изощренными оскорблениями хуже мата и натуральными плевками слюной друг в друга. Жесткий спарринг с элементами детской потасовки, как ни странно приводил нас к вершине, к финальной точке близости в отношениях между мужчиной и женщиной — такого интима не добиться даже посредством безумного секса.

Мы были братом и сестрой, родными по духу и крови, которых своеобразная и непредсказуемая гримаса судьбы заставила вступить-таки в порочные кровосмесительные отношения. Если разобраться, делить нам было нечего — у каждого жизнь текла своим чередом, менять мы ее не желали, советов друг от друга не слушали, пропуская мимо ушей. Любовь не тревожила нас, ревностью и не пахло — я спокойно относился ко всем Танькиным ухажерам и мужьям, коих было предостаточно, порой даже с перебором, она прекрасно ладила с моей женой. Нас не связывала ни общая тайна, ни совершенное по глупости преступление. Если бы мы в давным-давно убили кого-нибудь, труп сожгли и закопали останки в прелом лесу за пригорком или ограбили сберкассу (с банками в советской юности было туго), тогда бы наша взаимная приязнь вперемешку с лютой антипатией, переходящей в идиосинкразию, стала бы понятна. Но того злополучного кирпичика как раз не хватало в кладке и вся конструкция без него рассыпалась. Раньше я еще ломал голову над нашими отношениями, но потом плюнул, решив про себя — есть на белом свете вещи очевидные и необъяснимые, как исчезновение денег из кармана или бесконечность вселенной. Конечно, масштабы необъяснимости разнятся, но очевидность всегда одного порядка. Непознанное не имеет градации, будь то великое открытие или озарение в быту и в этом нет ничего удивительного — Эйнштейн помимо теории относительности разгадал феномен скученности чаинок в центре стакана, если чай размешивать ложкой — факт очевидный, и до него необъяснимый.

Но вернемся к разговору с Танькой. Я поведал, что она сможет увидеть зверя бегущего на ловца через полтора часа, ежели не сдох аккумулятор и машина заведется. Коли придется добираться своим ходом, то зверюга будет минут через сорок. Не встретив возражений с ее стороны, стал скоренько собираться в путь дорогу, чувствуя мандаж — я не выходил из дома почти полгода. Почему я ей позвонил, сам не знаю. Сон ли в руку или звонки вчерашние с интервалом в тридцать минут послужили причиной моему очередному появлению на авансцене Танькиной жизни, черт его разберет. Сам себе я напоминал беззаботного пса на цепи, блуждающего по двору, не ощущая ошейника, пока цепь не натянулась струной, напоминая, в каком углу находится будка, где миска с едой и ласковая рука хозяйки.

Две пары джинсов, в которые я попытался впихнуть разжиревшее тело, вконец испортили утреннее настроение. Ноги пролезали в брючины, но как только я намеревался застегнуть гульфик, обреченно понимал, что терплю полное фиаско в попытке выглядеть более не менее прилично. На смену легкому мандражу с ознобом пришла пустыня Сахара — пот тек с меня ручьями, крупные капли повисли на бровях, соленой змеей пробежали по уху, неприятно щекоча, спина, будто в парилке, покрылась бисеринками влаги. Тело бросило в жар и тут же остудило дождем, дождь принес прохладу и странный запах болота. Я принюхался, к мертвой болотной сырости присоседилась вонь живого беспородного козла в период гона. Более неудачной ароматной композиции я себе даже представить не мог — едкий до тошноты запах буквально выворачивал меня наизнанку. Захотелось распахнуть окна, балконную дверь, сунуть голову в духовку, закрыть глаза и открыть газ, лишь бы перебить козлиное амбре исходящее от меня. Я морально был готов пойти на попятную, оставить попытки вырваться из пропахшей мной квартиры, но третью пару брюк после долгих мытарств, все-таки сумел натянуть на себя. Напялил штаны со скрипом, сделав глубокий вдох, втянув максимально живот, красный в разводах синих вен, как ландшафт Марса с высохшими руслами рек.

Усилия, потраченные на засовывание пуговицы в прорезь, напоминавшие похмельные потуги слепого вдеть нитку в угольное ушко, наконец-то увенчались успехом.

Пуговицу вывернуло вбок, достаточно было легкого покашливания, чтобы она пулей, выпущенной из ружья, сразила бы наповал кота лежащего на диване. Кот кстати не спал, а внимательно следил за манипуляциями хозяина с джинсами — как только они достигли финальной стадии, животное стремительно покинуло лежанку и исчезло в коридоре, оставив на память клок рыжей шерсти и полный презрения кошачий взгляд.

Посмотрел на часы, в это время я уже должен быть у Таньки, напялил просторный свитер крупной вязки, кое-как всунул распухшие ступни в ботинки, накинул куртку и уже перед выходом вспомнил, что в карманах гуляет ветер. Вернувшись в комнату, полез в драгоценную заначку в томике Майн Рида и обнаружил там всего лишь две купюры по сто рублей. Охватившая меня оторопь была посильнее изумления доктора Ватсона открывшего пустой ларец с драгоценностями. По моим прикидкам в заначке должно было находиться как минимум тысяч пять. Сегодняшнее утро подкидывало сюрприз за сюрпризом, будто неведомая сила очень не хотела, чтобы я выходил из дома, суля еще большие неприятности впереди. Делать нечего, за неимением гербовой, пишем на простой. Кто ты есть, Никитин, как сказал лиловый черт — дерьмо на палочке — вот и соответствуй. Никогда еще я не ехал в гости к женщине с такой мизерной, можно сказать, позорной суммой денег в кармане. Спускаясь в лифте, я стал мучительно прикидывать, что можно купить в подарок на две сотни, по всему выходило — лучше нарисоваться с пустыми руками, чем выдержать ехидный Танькин взгляд, когда она будет принимать пакет с четырьмя бутылками дешевого пива, на большее при таком денежном изобилие фантазии не хватало.

Вышел из подъезда, и весеннее солнце ударило в глаза, двор так ошеломил меня бесконечным открытым пространством, что я несколько минут стоял, прижавшись спиной к металлической двери, переводя дух. Собрав остатки воли в кулак, я сделал десять шагов по направлению к стоянке, остановился и попытался закурить. Руки дрожали, пальцы стали деревянными — у меня долго не получалось вытащить сигарету из пачки, зажигалка отказывалась высечь живительный огонь, не в силах противостоять холодному ветру. Помощь пришла, откуда не ждали — из подвала, бренча алюминиевым ведром, вышла дворничиха Роза, московская татарка, местная достопримечательность, последний рубеж обороны привычной жизни перед нашествием пришлых варваров.

Розе было под семьдесят, я даже не помню, когда она появилась в нашем дворе, казалось, она существовала всегда, как Родина-мать. Дайджестам нашей дворовой жизни в исполнении Розалии я внимал с незапамятных времен. В отличие от заполонивших Москву дворников из стран Средней Азии, она строго придерживалась порядков, установленных в СССР — выходила на работу затемно, скрежет ее лопаты и незамысловатый матерок, раздражавший меня в юности, теперь чистым эхом оседал в душе любимой мелодией раннего утра, всякий раз напевающей мне — ты еще жив.

Роза до сих пор почему-то наивно полагала, что двор должен был чистым прежде, чем обитатели дома (к тому же еще и налогоплательщики, ан масс), потянутся сонной толпой на работу. Скажу честно — нам завидовали. В соседних домах стаи приезжих молодых мужиков выползали из своих нор ближе к обеду, убирали дворы хуже и медленнее, чем одна и единственная сухонькая матершинница преклонных лет. Она жила через два дома от нас, два ее сына, мои ровесники, рассекали на новеньких иномарках, в деньгах она не нуждалась, поэтому работала не за страх, а за совесть из любви к искусству.

Роза полезла в карман куртки, достала зажигалку и дала прикурить.

— Нажрался, небось, вчера — пальцы-то ходуном ходят, — поздоровалась Роза и продолжила без перехода, — Никитин, ты мне должен двести рублей, — и опять без перехода. — Колька из второго подъезда третьего дня шел из магазина, прямо во дворе упал и помер. Людку, из вашего подъезда, на прошлой неделе обнесли, Людку, говорю, на втором этаже живет. Влезли на козырек детского сада и выдавили стекло. К тебе участковый не заходил? — и снова без перехода, но уже доверительным тоном. — Дочку твоего соседа вчерась какой-то хмырь на серебристом мерине привез, целовались в салоне.

— С каких это…двести рублей? — опустив остальное, удивился я.

— С таких. Я вокруг твоей машины всю зиму снег расчищала. Морока. Ты ж не ездил никуда, дома сидел, как крот — объяснила Роза и добавила участливо, отойдя на два шага и окинув взглядом с ног до головы — Бухал?

Мне не хотелось пускаться в туманные объяснения, тем более, что дворничиха итак все про всех знала и в сухом остатке попала точно в десятку. Я удрученно кивнул и вытащил из кармана две смятые сотенные.

— Христос с тобой, — даже обиделась Роза, — ты меня за кого принимаешь? Иди, поправься. Дойдешь? А то хочешь, я схожу.

— Не дойду, а доеду, — я направился к стоянке, щелкнув сигнализацией. Машина ожила, два раза крякнула и поприветствовала хозяина мигающими подфарниками. Странно, но аккумулятор не сел за зиму. (Как я узнал позже, моя практичная половина попросила соседа снять аккумулятор, и его поставили обратно лишь на прошлой неделе.)

— Куда за руль? До магазина два шага, — запричитала в спину Роза.

— Да не в магазин я, а по делам. И не пил вчера. А колотит, потому что отвык от свежего воздуха, — огрызнулся я напоследок. Роза махнула рукой и пошла своей дорогой, навстречу ковыляющей из магазина Людке, чью квартиру недавно обокрали. Через минуту, держа Людку за пуговицу пальто, Роза докладывала той краткое содержание жизни нашего дома.

Мотор, прочихавшись, заурчал и я, довольный собой и машиной, расслабленно откинулся на сиденье, утопив мозги в подголовник. БМВ, некогда являясь предметом несомненной гордости, давно уже справила совершеннолетие, но по возрасту пока еще не перешла в разряд редких коллекционных машин. Лет пятнадцать назад она вызывала у встречных ездоков чувство уважения (мне почтительно уступали дорогу), с годами сменившимся сначала безразличием, а потом и откровенным пренебрежением. Моя любовь к ней напоминала застарелый сифилис, не поддающийся лечению. Губошлеп Мишка неоднократно советовал расстаться с потасканной немецкой красавицей.

— Никитин, ты на своей развалюхе только портишь нам реноме. Продай хламиду и купи, пусть недорогую тачку, но новую. За версту видно — наши дела идут из рук вон плохо.

Мишка был абсолютно прав насчет машины, и отчасти прав относительно положения дел. Дела шли еще хуже, чем он их описывал, стрелка барометра склонялась по направлению к помойке, я упустил тот момент, когда можно было безболезненно выдернуть несколько тысяч на приобретение новой колесницы. Мы пока еще барахтались на мелководье, но течение несло нас в стремнину реки, грозя перевернуть утлый баркас на порогах. Вот тогда-то Мишка и тиснул из сейфа два миллиона рублей, выбрав самый неподходящий момент, хотя формально выходило, что он ничего не украл, потому как именно два миллиона он вложил семь лет назад в наше предприятие. С другой стороны, мы скинулись фифти-фифти, и коли общий капитал значительно уменьшился, усох, благодаря совместному гениальному руководству, то и с остатка Мишка имел право только на половину умопомрачительного состояния.

Больше я его не видел, хотя неоднократно пытался связаться, намереваясь выяснить причины, побудившие совершить по отношению к бывшему теперь уже компаньону, столь некрасивый и необъяснимый поступок. Он только один раз ответил на звонок, чтобы сообщить, деньги он не вернет ни под каким соусом, ни добровольно, поддавшись уговорам, ни вынужденно, испугавшись угроз. Мишкин голос был надменно весел, что особенно возмутило меня, но за веселостью угадывалась непоколебимая уверенность в собственной правоте, безмятежное спокойствие удава, переваривающего кролика ушастого. Кроликом, по всем раскладам, оказывался я. В конце короткой телефонной тирады Мишка посоветовал мне податься в те края, куда Макар телят не гонял, в ответ я успел вставить лишь полную злости реплику, звучавшую приблизительно так — Ну тогда, Мишенька, не обессудь — последний и единственный разговор заклятых друзей на этом закончился.

Первым, вполне закономерным, я бы сказал, естественным порывом было желание разыскать губошлепа и убить на месте, вне зависимости, получу я деньги обратно или нет.

Три дня я метался от злости, потеряв аппетит и остатки разума, потом текущие печали и приближающийся финансовый коллапс направили мои мысли в русло поиска способов наиболее изощренной мести, тем более что за фразой «не обессудь», должны последовать определенные действия с моей стороны. Мужчина обязан отвечать за свои слова, так писалось в книжках про героев.

Слухи о нашей размолвке, как по мановению волшебной палочки, распространились среди знакомых быстрее скорости звука. Подробностей никто не знал, суммы назывались разные, вплоть до запредельных, о которых можно только мечтать, сидя в гамаке, но все были твердо уверены — Мишка кинул Никитина. Общественное мнение склонялось в мою сторону, Мишке доставалось порицание, хотя не без исключений — кое-то вспомнил мой вредный характер, беспричинные вспышки гнева, неприкрытый эгоизм, откровенный цинизм, духовный онанизм и слепую жажду власти. Недоброжелатели, распространявшие вздорные слухи радовали меня безмерно. Очень хотелось выглядеть, пусть только благодаря шепоту за спиной, циничным эгоистом, а то слепая жажда власти никак не сочеталась с зачуханым подвалом под названием «офис» с миниатюрными окошками наподобие бойниц, где я проводил основную массу времени.

В глазах знакомых я встречал любознательный интерес — что же Никитин будет делать дальше — вернет деньгу или спустит на тормозах, облизнувшись на пустую тарелку?

Неожиданная потеря денег всегда чувствительна, но меня больше занимало предательство школьного друга.

Когда мне было двенадцать лет от роду, родители получили квартиру «за выездом» в другом районе. Мы переехали из центра ближе к окраине Москвы, сменив комнату в коммуналке на отдельные двухкомнатные хоромы. Первого сентября я пошел в новую школу. Не в простую, а в английскую, меня туда приняли со скрипом — я начисто провалил собеседование, не ответив ни на один из задаваемых вопросов, даже на такой простой — кем хочешь быть? Не ответил и не мудрено — выбор между космонавтом и милиционером заставил бы призадуматься даже Гамлета, принца датского.

Одноклассники встретили меня в штыки, все уже знали, что приняли какого-то дебила, Васю Никитина. Да, да, Васю — меня нарекли таким именем в честь родного брата матери, покончившего счеты с жизнью в тридцать лет, после длительного запоя. На месте матушки я бы поостерегся называть сына в честь самоубийцы, не стоит искушать судьбу, но мать любила брата, верила в научно-технический прогресс и считала, что я должен прожить жизнь за двоих — за себя и за Васю. Я оказался единственным Васей не только в классе, но и в школе, сразу став предметом насмешек. Мальчиков после полета Юрия Гагарина и последующего за ним всплеска ненаучно-фантастических романов про освоение далеких чужих миров называли как угодно, хоть Артуром, но только не Васей. Даже имя Февлунзат (что расшифровывалось как февральское лунное затмение), которым родители от великого ума наградили моего погодка по коммуналке, звучало как татарское, не вызывало подобного отторжения.

Когда же выяснилось мое отчество, подтрунивать надо мной начали даже учителя — а что нам скажет Василий Иванович? Не хватало самой малости, еще чуть-чуть, и я бы пошел по стопам покойного дяди, благо веревку, на которой он повесился, мать за каким-то чертом бережно хранила в ящике комода под постельным бельем, но в класс пришел еще один новенький и тоже не Спиноза. Это был Мишка. Своим появлением он, можно сказать, невольно спас мне жизнь и об этом я не забывал все последующие годы.

Длинный шлейф прежних отношений, который за ненужностью не отбросишь, как ящерица хвост, повлиял на мое окончательное решение вопроса по существу. Чем дольше я размышлял о способе мести, тем навязчивее становились воспоминания, отшлифованные волнами времени до блеска, как галька на берегу — шероховатости сровнялись, зазубрины стерлись в мелкие пупырышки, а потом и в пятна, неприятности превратились в пыль, перетертые жерновами годов.

Все ждали от меня поступка, а я забился в угол, перебирая четки воспоминаний, и глупо улыбался, даже не пытаясь выглядеть хладнокровным и беспощадный мстителем, которым застыл в задумчивости над планом предстоящей вендетты. Как ни странно, такой ответ Чемберлену окончательно уничтожил остатки уважения ко мне среди большинства знакомых женского пола, но неожиданно поднял ставки среди значительной части мужчин. Безусловно, мужики поняли меня по-своему, приняв нерешительность за благородство, считая, что дружба выше презренного металла. Женщины, непонятным образом тяготея к негодяям и авантюристам, мое бессилие трактовали, пожалуй, наиболее близко к истине. Им было неважно, в какой форме Мишке отольются мои слезы, да и отольются ли вообще, они нутром почувствовали — у Никитина кишка тонка. Я добровольно при всех вымазался в дерьме, утешало только одно — дерьма в мире столько, что каждому накрыта персональная поляна, хлебать, не перехлебать большой ложкой.

* * *

Вынырнув из временной комы, я тронулся с места, развернулся во дворе и выехал на улочку, предварительно несколько раз резко нажав на тормоз, проверяя все ли в порядке.

Несмотря на завывания о вечных пробках в Москве, машин было не так много, половина двенадцатого — маленький перекур между утренним и вечерним столпотворением. Бледное мартовское солнце приятно согревало душу, ветер стих, облака, похожие на скомканные наволочки буквально застыли в небе, будто вывешенные на веревке для просушки, казалось, природа нашептывала мне в ухо — расслабься, сегодня будет чудесный денек. Я же наоборот был предельно сосредоточен, вцепившись в руль, словно в ручки пулемета, готовый в любую секунду к вероломному нападению, держал дистанцию с запасом на сто дураков. Машина ползла сонной черепахой, заставляя раздраженно морщиться водителей, ехавших позади. Топографический кретинизм, помноженный на полугодичный перерыв в вождении сделали путь до Таньки похожим на переход через горный хребет. Мучительно вспоминая повороты, натыкаясь на неожиданные светофоры, выросшие как грибы после дождя там, где их сроду не было, я предусмотрительно решил не соваться в центр, а сделать крюк по набережной. «Нормальные герои всегда идут в обход».

Постепенно я начал осваиваться на дороге, замечая краем глаза знакомые очертания домов — сказался двадцатилетний стаж за рулем. Внезапно в салоне за спиной раздался то ли скрип, то ли скрежет, я посмотрел в зеркало на лобовом стекле и увидел крысу, вылезающую из правого подголовника заднего сиденья. Евдокия была в зеленом спортивном костюме «Адидас» китайского производства с двумя белыми полосками по бокам и кучей лэйблов на груди. В руке она держала теннисную ракетку. Вслед за крысой из невидимого глазом отверстия, появился черт Варфоломей.

Обычно всклокоченные лиловые волосы черта были зачесаны на строгий пробор, более того — так набриолинены непонятной гадостью, что становились похожи на резиновую спортивную шапочку для плаванья. Черт был одет в красную косоворотку с золотым кантом на шее и белые в синюю полоску шаровары с резинкой внизу. Чернели семечками, венчая живописный ансамбль для выхода, остроносые лакированные туфли с загнутыми мысками. Для полного натюрморта не хватало только балалайки под хохлому, но и без музыкального инструмента, черт выглядел, на мой взгляд, слишком импозантно. Я поискал глазами грифа и обнаружил его сидящим справа от меня на подлокотнике двери. Шарик тоже был одет празднично, на тощей шее висели черно-красные бусы а ля Стендаль, на бледно-розовой лысой ноге красовалась татуировка — Не забуду Жака Ширака!

Я не смог сдержать нахлынувших чувств и завыл раненой антилопой в окружении голодных львов.

— Сирену выключи, в ушах звенит, — как всегда недружелюбно высказался гриф.

— Какого беса вы тут появились? Сидели бы дома на принтере, — начал я, стараясь незаметно выведать их дальнейшие намерения.

— Для точности формулировки, следовало бы спросить — какого черта? — ответила крыса, обмахиваясь ракеткой, как веером. — И потом, где наш дом? — добавила она с пафосом. — Никитин, нам скучно без тебя. Я сегодня, как только увидела, что тебя нет, так сразу и заплакала. Мало того что ни кола ни двора, так чуть сиротинками нас не сделал — смылся под шумок.

— Я еду по делам и ваше присутствие крайне нежелательно.

— По долинам и по взгорьям… — стал напевать Варфоломей, закуривая тонкую сигариллу. В салоне запахло ванилью.

— По делам он едет, — усмехнулся гриф, — к Таньке Красноштейн. Промеж ног у него зудит, вот и все дела.

Простые, как дверь, мысли грифа пробудили во мне вулкан возражений готовых сорваться с языка, но грифу дала отповедь Евдокия.

— Шарик, а может у Никитина любовь?

— Любоов, — нараспев протянул гриф, изгаляясь, — у жены Никитина после его похорон начнется любовь с Мишкой губошлепом, а с Танькой у него одни косточки от фиников.

Меня настолько взбесили высказыванием грифа, что я не обратил внимания на смущенное покашливание Варфаламея. А надо бы.

Я хотел резко нажать на тормоз, чтобы вся компания сотоварищей хлобыстнулась с насиженных мест, но в бешенстве перепутал педали и вдавил газ. Без малого две сотни лошадей взвыли под капотом серого рыдвана, перейдя в галоп. За поворотом махая палкой, как черт из табакерки, нарисовался толстый гаишник, словно только и ждал меня.

Я притормозил, сворачивая к обочине, понимая — двести рублей скучающих у меня в кармане не помогут прийти к желаемому консенсусу. Изобразив виновато печальное лицо, я приготовился каяться во всех грехах человечества, начиная с Адама.

Красное лицо стража дорожного порядка, приближающегося к машине, наоборот, пылало радостью человека, отсидевшего четверть века в одиночной камере, готового заключить первого встречного в долгожданные объятья. Никогда я не ощущал такого цунами положительных эмоций исходящих от незнакомого мужчины по отношению к себе. В другой ситуации, я бы заподозрил неладное, с покушением на содомию (как любят выражаться наши православные депутаты), но сейчас только вздохнул и опустил стекло.

— Капитан Првз…кин, — представился гаишник, зажевав фамилию, — нарушаем. Он показал палкой на знак ограничения скорости как нарочно спрятавшийся за деревом, под которым был припаркован служебный тарантас. На водительском сиденье угадывался напарник.

— Документы на машину, — выдохнул в салон гаишник и я профессионально уловил свежий выхлоп соточки водки под слоем мускатного ореха.

Полдень, значит в засаде уже пару часов — здоровье поправил, злость ушла, пришел добродушный кураж, есть шанс уйти безнаказанным. Капитан моих годов, служит давно, чином не вышел, работа осточертела, прошлое неразборчиво, будущее в тумане, подумал я, протягивая документы.

Черт в это время ловким движением перебрался с заднего сиденья вперед, устроившись чуть позади меня как в кинозале — левая дверца с опущенным стеклом заменяла экран.

Капитан проверял документы не спеша, без особого рвения, напоминая фокусника на детском утреннике — долго мусолил страховку, крутил ее так и сяк, в какой-то момент я подумал, что для пущего эффекта он откусит кусочек бумаги от края и попробует на зуб. Затем настала очередь талона на тех. осмотр — он глянул талон на просвет, дурашливо вытянув руку по направлению к солнцу.

Варфаламей, сидевший на спинке переднего сиденья, с восхищением наблюдал за манипуляциями гаишника, покуривал расслаблено, выдыхая дым мне в ухо, с терпением привыкшего к любым вывертам зрителя ждал, когда же служивый вытащит из колоды крапленую карту. Так смотрят старое кино, где не только реплики героев заучены наизусть, но и интонации впечатаны в сознание неоднократным просмотром, хоть ночью разбуди, не сфальшивишь.

Капитан явно тянул время, тоже играя в игру, где роли расписаны наперед, финал предсказуемо известен и гонорары актеров давно опубликованы в местной желтой газетенке. Гаишник ждал, что я первым проявлю инициативу, в добровольном порядке предложу урегулировать возникшее недоразумение и тогда он, дабы сделать приятное хорошему человеку, нехотя согласится, поторговавшись для приличия, на ничтожную компенсацию тех невероятных лишений, коим он подвергся, сидя в кустах.

Но я молчал, как партизан на допросе. Тогда гаишник, наклонившись к окну, кинул взор сверху вниз, на мою покаянную рожу и ласково, даже как-то буднично спросил, — Как будем решать проблему?

Единственное, что я мог сделать, так это вывернуть карманы, показав полную финансовую несостоятельность, уповая на милосердие, однако в дело вступил черт.

— Проблему можно решить двояко — по совести или по справедливости, — деловито начал Варфаламей.

Гаишник удивился, решив, что я, наподобие кукольника разговариваю утробно, не раскрывая рта, однако быстро сообразил — писклявый голос не мог исходить из столь тучного тела и еще ниже наклонился к окну, чтобы обозреть салон и выяснить, кто это вякает. Увидел черта на спинке сиденья и остолбенел, тряхнул головой, отгоняя наваждение. Варфаламей же, выпустив в лицо капитана струю ванильного дыма, продолжил свои размышления.

— По совести тебе следовало бы дать в морду, а по справедливости ты заслуживаешь десятки с конфискацией преступно нажитого имущества.

— По справедливости его надо утопить в Яузе вместе с напарником, а машину продать на запчасти, — уточнил рациональный гриф, бледно-розовой лапой с наколкой указывая в сторону застывшего в изумлении стража порядка.

— Шарик, не будь таким кровожадным, — заступилась за капитана сердобольная крыса, — хотя, машину на запчасти… в этом есть разумное зерно.

Я безучастно смотрел на гаишника, будто не слышал беседы моих милых людоедов. Надо же твари блохастые, заступились за сотоварища.

Капитан еще больше пролез в салон, на лбу выступил пот, зрачки бегали, как заведенные по кругу и лишь голова застыла неподвижно, будто зажатая в тисках в нескольких сантиметрах от черта. Варфаламей не преминул воспользоваться близостью к капитану, щелкнул его по носу лакированным мокасином, тем самым выводя из окоченелого ступора.

Занимательную картину могли наблюдать проезжавшие по набережной водители — милиционер, засунув половину тела в салон серого потрепанного БМВ, в позе «чего изволите или кушать подано», подобострастно выслушивал директивы, поступающие от нарушителя скоростного режима. Судя по тому, как все притормаживали, ехали медленно, повернув головы в нашу сторону, явление пятой точки гаишника в обрамлении дверцы радовало глаз честному люду.

— Резюмируя вышесказанное, — продолжил Варфаламей, чуть не ткнув сигариллой в глаз капитану, — а также учитывая бедственное материальное положение Никитина, — рука качнулась в мою сторону. — У тебя, Николай Петрович, есть только один способ решения возникшей коллизии между мной и этой доблестной птицей, — черт махнул рукой в сторону грифа, задев-таки окурком лоб гаишника, — собрать всю наличность, что есть в распоряжении вашего передвижного поста и отдать ее нам.

Судя по неподдельному ужасу, как на фотоснимке, медленно проявлявшемуся на лице капитана, тот ничего не понял из столь любезной, но слишком заумной проповеди Варфаламея. Гриф решил перевести тираду черта на язык понятный стражу порядка.

— Деньги давай, сучье вымя. И про напарника не забудь.

Капитан даже вздохнул с облегчением, действительно, навар за полдня работы казался сущим пустяком на фоне высказанных угроз. Гаишник попытался козырнуть грифу в согнутом положении, чуть не въехал мне по голове, смутился, выдернул верхнюю половину тела из машины и повторно отдал честь. Вторая попытка была оценена строгими судьями на три с плюсом за техническое исполнение и высшим баллом за композицию.

Гаишник брел к машине медленно, не оборачиваясь, словно ожидал выстрела в спину. Шаги его были по-кошачьи осторожны, со стороны он напоминал человека, которого только что приговорили к расстрелу, подождали полчасика, чтобы осужденный осознал ужас безысходности, а затем, посовещавшись, отпустили по амнистии из зала суда на все четыре стороны, присудив лишь к однократной выплате алиментов.

Капитан открыл дверцу, залез внутрь и стал оживленно шептаться с водителем. Именно шептаться, потому что головы блюстителей склонились над приборной доской, почти касаясь, как у старых любовников. Вот сейчас они поцелуются, придя к согласию, включат сирену, замигает машина сине-красными огнями, развернется, визжа шинами, и только мы их видели.

В салоне между тем собачились крыса и гриф, арбитром в споре выступал черт.

— Шарик, почему именно сучье вымя? Это сексизм и безответственное жонглирование словами, — воспитывала Евдокия грифа.

— Не понял, — угрожающе хлопнул крыльями Ширак.

— Дунька намекает, типа, негоже мужика обзывать по матушке, — расшифровал Варфаламей.

— А как иначе, по батюшке что ли?

— Попов не трогай, это оскорбление религиозных чувств верующих, — не унималась крыса.

— Сказал бы «сучий потрох», и Дунька ничего не имела бы против, так ведь душа моя, — втолковывал черт грифу, одновременно обращаясь к возмущенной крысе.

— Сколько раз можно повторять: я теперь душа Никитина, — толерантная Евдокия уже завелась с пол-оборота, превратилась в непримиримую феминистку от лингвистики и врагам не отдаст ни пяди существительного женского рода, — потрох-то чей, я спрашиваю? Сучий. Сказал бы, например, потрох, — она пощелкала пальцами в воздухе, — пархатый. Я бы не возражала.

— Это, Дунька, аллитерация и махровый антисемитизм, — поймал крысу на слове Варфаламей.

— Национализм и расизм, — добавил гриф.

Мне почудилось, что я нахожусь в дурдоме. В самом деле, представьте, в машине, стоящей у обочины, сидят три существа неизвестного происхождения и, не обращая внимания на хозяина транспортного средства, всерьез рассуждают о нюансах половой принадлежности выражений оскорбительного характера. Тут у кого хочешь, голова пойдет кругом. К тому же, я не знал значения слова «аллитерация», приеду к Таньке, обязательно спрошу.

— Никакого антисемитизма, — кипятилась крыса, — вспомните у Бродского:

Над арабской мирной хатой

гордо реет жид пархатый.

— Достаточно, — прервал Евдокию черт, — неудачный пример. Бродскому можно, он сам еврей.

— Что позволено Юпитеру, не позволено крысе, — прокомментировал язвительный гриф.

— А это уже сионизм и звероферма Оруэлла в одном лице, — не соглашалась начитанная Дуняшка.

Я поплыл, спор жужжал монотонной мухой — бессмысленный, пустой, достигший предела некомпетентности, не способный произвести на свет ничего, даже настоящей злобы к оппоненту. Мне стало плохо, голова закружилась и упала на руль. Раздался длинный гудок клаксона. Он привел меня обратно в чувство, послужил сигналом для совещавшихся в машине гаишников, дверца открылась, но мои спорщики в запале не обратили на резкий звук ни малейшего внимания, закономерно перейдя на личности. Вот так помру через пятнадцать дней, а они и не заметят, продолжая выяснять отношения.

— Дура ты, малохольная, — звучало за спиной, — а ты червяк тупорылый.

«Червяк тупорылый» знаменовал собой потерю крысой последних остатков невозмутимости, с заднего сиденья донеслись в строгой последовательности всхлипывание, шуршание, сморкание в платок и глубокий вздох в качестве финала. Черт даже и не думал извиняться, наоборот довольный собой — сумел-таки довести Евдокию до точки кипения — закурил снова и вместо слов утешения произнес.

— Дунька, смотри, Никитину оброк несут.

— Не оброк, а налог на хамство, — ядовитым голосом подытожила Евдокия.

Видимо черт превосходно ориентировался в запутанных лабиринтах Дунькиного характера, буквально одной фразой вывернул ситуацию наизнанку, введя крысу в экстаз любознательного злорадства.

Капитан подошел к машине, держа в руке пакет с логотипом супермаркета «Азбука вкуса». Я опустил стекло до упора.

— Тебя бы переодеть в цивильное, можно без проб в рекламе продуктов снимать. Какую ряху наел — за три дня не объедешь, — гриф смотрел на гаишника без снисхождения. Видимо ненависть к людям в форме кипела еще с тех времен, когда за ним на вертолетах гонялась американская военщина.

— Да уж, на продуктах из Пятерочки такую идеальную округлость хари не получишь. Жира нет, одно мясцо вокруг глаз, — глумился черт над поверженным врагом.

— Мальчики, цены, доложу я вам, в Азбуке вкуса не по крысиному карману, кусаются. Я смотрела, считала в уме и плакала, — добила гаишника крыса.

Капитан стоял ни жив ни мертв, предполагая, что сейчас наступит вторая часть экзекуции. Он смотрел испуганно, ошибочно приняв меня за предводителя шайки, ожидал, что скажет наимудрейший, вбив последний гвоздь в крышку гроба. Я молчал и во взгляде цербера появился проблеск надежды. Он подобострастно положил пакет мне на колени. Нутром поняв, что с этой стороны не может исходить угроза благополучию, он теперь не сводил с меня глаз, не реагируя на выпады чертовой троицы. Внутри же наимудрейшего происходила борьба жадности непонятно с чем, с некой субстанцией, не поддающейся описанию.

Я ненавидел власть, но не испытывал лютой неприязни к отдельным ее представителям. Приди на место нынешних узурпаторов самые демократы из демократов, я буду плеваться в сторону власть предержащих с не меньшим усердием. Людей не переделаешь, особенно в России, где все благие порывы разливаются тонким слоем по громадной территории, напоминающую растянутую гармошку с порванными мехами, что нажми нужную клавишу все равно выйдет фальшивая нота.

По-своему интерпретировав задумчивость, овладевшую мной, черт шепнул мне в ухо.

— Но, но, не балуй. Не будь нас, он бы тебя, не задумываясь, обобрал до нитки. Считай, что дядя в клюве принес.

Черт ошибался, у меня и в мыслях не было вернуть капитану пакет с деньгами. Ростки сомнения, не испытывая угрызений совести, я безучастно размазал каблуком ботинка по асфальту еще лет десять назад, уйдя из наемных работников в свободное плавание.

Ворованные деньги капитана не жгли мне руки. Я был такой же сволочью, как он, если не хуже и повернись фортуна другой частью тела, мы бы, как сомнамбулы, махнулись местами, не заметив подмены. Иначе и быть не может, потому что два пишем — пятьсот сорок шесть в уме.

Вынул деньги из пакета, пересчитал, оказалось шестнадцать тысяч с копейками — многовато для двух часов в засаде.

— Свои добавили, — пояснил капитан, — да, вот еще, — Он полез в карман, достал носовой платок, по деревенской привычке завязанный в узелок — в нем оказалась золотая запонка с небольшим камешком посередине, — позавчера в сугробе нашел.

Запонка мне точно была ни к чему, я испытываю брезгливость к чужим вещам, не из чистоплюйства, просто у каждом предмета есть своя история, зачем мне лишние заботы?

Давным-давно, в другой стране, что махнула на прощанье красным флагом, работал я недолго барменом в одном заштатном кафе. Любители выпить несли на продажу все, что можно сдвинуть с места, от носков до меховых шапок, от ручных поделок до библиотек по частям. Список приносимого был столь разнообразен, что сразу и не упомнишь. Однажды два пьяницы уже достигших высшей формы просветления притащили к черному ходу средних размеров холодильник с продуктами внутри. Директор заведения смотрел на наш нелегальный бизнес сквозь пальцы, предупредив категорически — золото никогда не покупать, за ним всегда, как крысы под звуки волшебной флейты бредут либо статья, либо кровь. Одна из официанток не послушалась совета умудренного опытом человека, позарилась на золотые сережки по бросовой цене и через пару недель имела удовольствие беседовать со следователем. От статьи она отвертелась — не тот масштаб, но лишилась приличной, хлебной по тем временам работы моментально.

Я хотел вернуть запонку, но Варфаламей шепнул.

— Бери, бери — вещь красивая.

— Да на кой черт она мне? Была бы пара, еще туда-сюда. А одну разве что в нос вдеть, как папуас.

— Дуньке подаришь, — настаивал черт.

Крыса обладала хорошим слухом, зарделась, польщенная подобной заботой о себе, но, как все особи женского пола, в противовес фыркнула, чтобы скрыть радость на лице.

— Подумаешь запонка, мне такие украшении дарили, царицы локти кусали и плакали.

Я посмотрел на капитана, тот тоже безмолвно просил, буквально умолял — Бери же! — ему хотелось как можно быстрее развязаться с нашей компанией, покончить с выпавшими на его долю унижениями и забыть, как дурной сон мартовским днем. Наверняка, как только мы оставим его в покое, исчезнув с набережной, он на всех парах помчится домой и станет глушить водку до тех пор, пока не придет в состояние безмятежного равновесия с жестоким миром за окном, пока не убедит самого себя: случившееся — мираж, плод его воспаленной фантазии. Работу он не бросит, но серые БМВ крысиного цвета, как проклятье, будет обходить стороной.

Когда тебя уговаривают, стоять на своем по такому зряшному поводу верх неприличия, если ты не идиот. Я засунул запонку в карман, туда же отправил деньги, а пакет, сложив вчетверо, отдал капитану. Не из фальшивого благородства, а посчитав дальнейшее пребывание на набережной пустой тратой времени, я завел машину и вдарил по газам, оставив гаишника в одиночку решать проблемы мирозданья. Вот так, не проронив ни слова, я стал обладателем шестнадцати тысяч рублей. Воистину, короля играет свита, а молчание — золото. В зеркало заднего вида я наблюдал уменьшающуюся фигуру рядом с обочиной, пока капитан не скрылся за поворотом. Никто из троицы даже не обернулся, они тотчас же забыли про него, выкинули из памяти, как незначительную деталь ландшафта, текущего под колеса автомобиля. Вырулив на Садовое кольцо, чертыхнулся, проклиная собственную забывчивость — пришлось еще прокатиться, перед тем как развернуться, нырнул в центр и уперся в Лялин переулок. Танька жила здесь в бывшем дворянском доме, в квартире на третьем этаже, которую они купили с первым мужем в «лихие девяностые», как любят теперь выражаться. Насчет «лихих» я бы с удовольствием поспорил с унылым любителем брюзжать по поводу и без повода. Ах, время было тяжелое! Как там у Райкина: «Время было жуткое. Можно сказать жутчайшее, и эпоха была мерзопакостная».

Все правильно, если сконцентрировать воспоминания вокруг банки с окурками, которую я как-то купил в подземном переходе, выкурив талоны на сигареты. По мне, так лихолетье было веселое, плутовское, полное надежд и иллюзий, разочарований и приобретений, несмотря на то, что я вышел из девяностых в той же одежде, в которой и вошел. Нахожусь в твердой уверенности — начнись подобная заваруха снова, наделал бы кучу точно таких же ошибок, также бестолково распорядился приплывшим в руки из мутной воды. Нет смысла обвинять время — ему плевать на тебя, и ежели ты сдуру решил — мне недовесили, сходи к окулисту.

* * *

Танька на закате восьмидесятых влюбилась во второго режиссера, оказавшегося на поверку обычным каскадером, прокатилась с атлетом на Юга, да и вышла за него замуж, удивив всех. Она вертелась в богемной среде, давала встречным, поперечным мужикам без разбору, не имея в голове меркантильных соображений, могла отказать герою любовнику и закрутить с лифтером, хотя и известных деятелей в послужном списке хватало. Мне изначально была уготована участь пажа, поверенного в Танькиных делах, и я безропотно нес чемодан похождений вслед за спешащей хозяйкой. Она делилась со мной особенностями, скажем так, странностями сексуального поведения некоторых знаменитых персонажей и я, посвященный в постыдную тайну, с слюнявым упоением обывателя разглядывал одухотворенные лица кавалеров на экране телевизора.

Каскадер Стас оказался дельным мужиком, любил Таньку беззаветно, бросил кино, быстро поднялся, торгуя всем, что попадалось под руку, начиная от женских трусов «неделька» кончая вагонами с бракованным титаном. Он осчастливил мою подругу отпрыском, очень предусмотрительно купил трехкомнатную квартиру, расселив жильцов коммуналки и, как случалось со многими в период первичного становления капитала, получил пулю в лоб при выходе из подъезда. Убийц не нашли, компаньоны растащили его долю по сусекам, показав Таньке шиш с маслом, но два главных приобретения любви — сын Сережа и огромная квартира с высоченными потолками достались в наследство вдове.

Ремонт в квартире Танька затеяла, уже будучи замужем за антикваром. Он отдыхал от основной работы консультантом на картине с детективным сюжетом, крутившимся вокруг пропажи умопомрачительной ценности камеи. Сам я фильм не вилел, но Танька его охарактеризовала одной фразой — гора трупов с ювелирным уклоном. Режиссер и консультант, соревнуясь, на пару обхаживали вдову, победил последний, придерживающийся более трезвого подхода к жизни. Мне не посчастливилось лицезреть второго Танькиного мужа, Семена Михайловича — как раз в то лучезарное время мы находились с ней в состоянии затяжной холодной войны, рассорившись как всегда из-за пустяка. Подробностей я не помню, но судя по тому, что меня даже не пригласили на свадьбу, кризис в наших отношениях переживал апогей. Благодаря деньгам антиквара и Танькиному вкусу, ремонт получился достойный. Больше всего я переживал — пойдя на поводу новомодных течений, подруга ударится в модерн, заменив старые окна, лепнину, вековой паркет толщиной в три пальца на пластик, полы с подогревом и прочие эрзац прелести современности. Но Танька оставалась Танькой — ей было плевать с высокой колокольни на все течения, мнения окружающих, советы дизайнеров, помышлявших устроить грандиозную перепланировку — квартира сохранилась в первозданном виде. Не тронули ни печь голландку с пожелтевшим белым кафелем и синими изразцами поверху, ни дивной красоты камин; переоборудованию подверглись лишь просторная кухня и бывшая кладовка перед черным ходом, где соорудили современную со всеми причиндалами ванную комнату.

Камин в квартире достоин отдельного описания — расположенный в первой комнате от входа, светлой квадратной гостиной с тремя окнами, он чудесным образом пережил революцию, национализацию, индустриализацию, советизацию с переходом в последовавшую капитализацию, оставаясь молчаливым памятником неизвестному автору. Классической формы, отделанный малахитового цвета мрамором, с белой столешницей, с двумя колоннами по бокам он бы не выделялся из череды своих собратьев, если бы не кованая решетка, стилизованная под голову льва, пасть которого открывалась нажатием рычага в форме змеи обвивавшей ствол жезла. Около такого камина надобно лежать на леопардовой шкуре, наслаждаясь переливами пламени, пить красное вино, перелистывая Плутарха, я же разбил об решетку голову, когда во время очередной драки Танька в порыве бешенства пыталась откусить мне ухо.

Антиквар скончался скоропостижно, если такое уместно сказать про человека за семьдесят, через три года во время поездки в Париж. Не думаю, что Танька его уконтрапупила страстными ласками и непомерными запросами — у нее хватало претендентов на передок, просто забег пожилого мужика в связке с тридцатилетней женщиной всегда кончается банальным, предсказуемым финалом. Как ни хорохорься, все что прожил, твое. Фокус не в том, чтобы зажечь женщину, а в мастерстве поддерживать огонь в течение длительного времени — тут не только у стариков дыхалка не выдерживает, молодые сходят с дистанции.

Семен Михайлович оставил наследникам упитанное состояние, поделив в первую очередь между детьми, но Таньку не забыл-таки упомянуть в завещании седьмым или восьмым пунктом между двоюродной племянницей и троюродной внучкой — ей достались крохи с антикварного стола, но… нам бы так разбогатеть, как они разорились. На антикварную мелочь она беззаботно существовала, оплачивая всестороннее обучение сына, ведя не шикарный, но достойный образ жизни.

Третий Танькин муж, тоже принадлежавший к миру искусства, оказался редким занудой, да еще и попивал. Писатель фантаст, некогда бывший на слуху, к тому счастливому моменту, когда его подобрала подруга дней моих суровых, вышел в тираж, пробавляясь редкими переизданиями собственных опусов. О литературных достоинствах его раннего творчества судить не могу, фантастика не моя любовь, и даже не симпатия, но слыша постоянные жалобы на злыдней издателей, предполагаю — выдавить из себя хоть каплю стоящего он уже не мог. Самое худшее состояние человека, напоминающее упрямую и потому глупую спесь перезрелой красавицы, с изумлением обнаружившей, что ее отвисшими грудями никто не спешит полакомиться, в некогда стройных рядах поклонников гудит тишина, а у последнего полоумного воздыхателя, значительно старше ее, давно не стоит. Танька тащила писателя за уши из ямы творческой импотенции, а писатель тянул из нее деньги, издавая за свой счет (точнее за счет жены) мертворожденные романы, которые не раскупались. Непроданными книгами было забито все свободное пространство жилища супругов — фолианты стопками кирпичей высились на шкафах, грозя убить при землетрясении, валялись кучей около батарей, заполонили коридор, оставив узкий проход, сгрудились на широких подоконниках, закрывая доступ свету и омрачая существование — квартира напоминала разоренный врагами дом музей одного автора, впопыхах брошенный при отступлении. Единственным существом, интересовавшимся творчеством писателя, был Танькин кот — он с маниакальной регулярностью обходил залежи макулатуры в обложках и метил подведомственную территорию. Книги, как губка впитывали кошачий запах — вонь стояла неимоверная. Танька, обожавшая собирать дома шумные компании, очень скоро ощутила вокруг себя пугающую пустоту — нет, друзья и приятели не отвернулись от нее, с удовольствием общались при встрече, но под любым предлогом увиливали от приглашения скоротать вечерок у красивого камина. Через два года, окончательно осатанев, Танька выгнала литератора взашей, через три месяца официально развелась, но еще год препиралась с ним по телефону насчет брошенного имущества — писатель никак не хотел забирать опостылевшую библиотеку, но и не давал согласия, стращая судебными разбирательствами, на уничтожение драгоценной коллекции. Понимая, что к писательской совести взывать бесполезно, бывшая супружница грозила ответным иском — под книги она арендовала гараж знакомого, куда и вывезла их сразу, как только фантаст исчез с горизонта. Танька брала писателя на понт, судиться она не стала бы под страхом смертной казни — позора больше, чем прибыли. Да и денег за используемый не по назначению гараж, ставший Меккой для дворовых котов, по причине исходящего запаха, я с нее, понятное дело, не брал (есть другие способы вознаграждения), но как иначе воздействовать на негодяя? Писатель же был не только не против судебной тяжбы, наоборот, всеми силами добивался рассмотрения возникшего конфликта в суде, с максимальным освещением хода заседаний в СМИ, надеясь таким образом привлечь к своей персоне утраченное внимание. Он распространял о Таньке небылицы, одна нелепее другой, выставлял ее кровожадной фурией, обокравшей бедного поэта и надо сказать, многие ему верили.

Любой человек может попасть в неприятное положение; часто выходит, что руку помощи готовы бескорыстно протянуть значительно большее число людей, чем ты рассчитывал, но и количество злопыхателей, желающих утопить в дерьме, приводит порой в недоумение — вроде бы, им-то с чего?

Да ни с чего, живем мы тут и видим, как ты пролезла из грязи в князи с помощью известного места, катаешься как сыр в масле и в ус не дуешь, а мы горбом, кровавыми мозолями, экономя на полдниках, и то не можем дотянуться до твоей пятки на пьедестале. Так и получи сполна, разверни и нюхай, чтобы жизнь медом не казалась.

Я утешал Таньку, как мог, по недомыслию предлагал набить писателю морду, встречая резонное возражение — ему только этого и надо, любой скандал лишь лыко в строку.

Наконец, в одно прекрасное утро я не выдержал, заказал машину с грузчиками и освободил гараж от ненужного барахла. Проклятия и угрозы со стороны бывшего мужа посыпались в мой адрес, Танька впервые посмотрела на меня с уважением, а вся истории потихоньку сошла на нет.

Разведенка, вдова в квадрате, Танька вынесла из третьего замужества стойкую нелюбовь к творческой интеллигенции, питая особое презрение к литераторам, за мраморным величием которых скрывались мелкие, завистливые цурипопики, как она их теперь называла.

Природа не терпит пустот — последнее замужество Татьяны, оказавшееся продолжительным, счастливым, хотя и лишенным немаловажных атрибутов семейной жизни, внесло основательные коррективы в ее взгляды на институт брака. Она вышла замуж за Стаса, бизнесмена средней руки, выросшего за десять лет совместной жизни с Танькой в небольшую акулу капитализма с солидным доходом. Станислав Сергеевич Крутояров, жесткий руководитель на работе и добрый малый в быту, имел кучу достоинств и один характерный недостаток — он был представителем нетрадиционной сексуальной ориентации. В глазах консервативного большинства подобное явление трактуется как отклонение от нормы, но я лично причислял Стаса к тому нормальному меньшинству, которое пока еще остается каплей разума в море идиотов, более того, он мне был симпатичен.

Я имел печальный опыт родиться левшой в СССР, естественное мое желание писать той рукой, которой лучше получается, вызывало гнев преподавателей — меня переучивали всеми возможными способами, ставили двойки, рвали тетради, били по рукам, пытаясь бесповоротно вернуть в русло стандарта. Чего добились, спрашивается? Как держал ложку в левой руке, так и держу, бью с левой, встаю с левой, чешусь левой, дрочу левой, оставаясь неисправимым левшой в правостороннем мире, вот только писать левой не могу и с завистью смотрю на дочь, марающую строчки с обеих рук в зависимости от настроения. Левшей теперь разрешили, с голубыми пока воюют.

Брак Таньки со Стасом, первоначально задумываемый как обоюдовыгодная сделка, со временем перерос в дружные семейные отношения без секса. Татьяна на первых порах делала попытки обратить Стаса в другую веру, слепить из него хотя бы бисексуала — ходила голой по квартире, открывая его взору женские прелести, штурмовала по ночам кровать супруга, пыталась подпоить и воспользоваться моментом, но все потуги уходили в песок. В конце концов Танька смирилась, осознав бесперспективность переобращения, больше не нарушала статус-кво и жизнь со Стасом приобрела уютный, необременительный характер, без сцен ревности и слез в подушку. Стас был красив, атлетического сложения, даже отдаленно не напоминал карикатурных эстрадных пидарасов, умен, заботлив до нежности, почти не пил, предпочитая активный отдых. Он хорошо относился к Сереже, не лез в Танькины амурные дела и не посвящал в свои, по сути, являясь образцовым мужем.

Они прожили вместе десять лет, расстались по необходимости — у Стаса начались проблемы с бизнесом и он решил переехать в Лондон, Танька желала жить в России (Европа вгоняла ее в сонную тоску), других причин не было. Расставание прошло болезненно, с длительными переговорами, уговорами — за прошедшее время они сильно привязались друг к другу. В итоге развелись, Стас уехал, оставив Таньке загородный дом и немалый счет в банке. Жизнь продолжалась.

Глава 5. Четырнадцать с половиной дней до смерти

Выключив зажигание, я уже было собрался выйти из машины, как увидел — троица странствующих дервишей тоже засобиралась в путь дорогу.

— А вы куда, позвольте вас спросить?

— Куда ты, туда и мы, — ответила за всех Евдокия, — мы теперь до самой смерти неразлучны.

— Твоей смерти, — уточнил гриф.

Я посмотрел на часы, половина первого. До смерти оставалось чуть более четырнадцати с половиной дней, с учетом того, что я умру в двенадцать ночи, под звуки государственного гимна. Время смерти в записях черта не уточнялось, но так выходило по моему глупому разумению, если на собственную будущую кончину смотреть через окуляры логики.

— Давайте сделаем так — я пойду к Татьяне Борисовне, а вам накрою поляну, чтобы не скучали в мое отсутствие.

— Чтобы накрыть нам поляну, шестнадцати тысяч не хватит, — ухмыльнулся Варфаламей, акцентируя внимание на слове «нам».

— Почему не хватит? — возразила крыса, — Это у вас с Шариком запросы жлобские, а мне достаточно трех рюмок водки и пакетика чипсов со вкусом кальмара.

— Ты всю жизнь помойкам, да по задворкам шастала в поисках пропитания — для тебя черствый бутерброд с протухшей ливерной колбасой незабываемое пиршество, — начал подначивать Дуньку черт.

— Как же, — задохнулась от возмущения крыса, — куда нам с крысиным рылом в калашный ряд. Аристократ в кедах! А кто на дне рождении графа Залепухина упал мордой в свиное корыто и жрал объедки со стола?

— Так то перед Великий Постом было. Я, раскаявшись, готовился к возвращению домой.

— Держите меня трое православных, — заорала от возмущения крыса, — тоже мне, блудный сын нашелся.

Я не стал дослушивать окончание беспредметного спора, напоминающего заезженную пластинку, вылез из машины, со всей дури хлопнув дверцей. Троица даже ухом не повела, занятая собственными разборками. Пропади они пропадом, пусть делают что хотят, а мне надо купить презент, все-таки в гости приехал. С подарком как всегда возникли проблемы — что именно подарить человеку, который ни в чем не нуждается? Ограничиться, как в детстве, книгой, купить гостинец — три бутылки бормотухи, как в юности, или осчастливить по высшему разряду — подарить женщине себя без остатка. Я не стал оригинальничать, скатываясь в пошлость, приобрел в ближайшем магазине бутылку водки, позвонил в домофон и поднялся на третий этаж.

Дверь была приоткрыта, я шагнул в чрево квартиры и протянул Таньке пузырь.

— Никитин, эк тебя разнесло, — подруга улыбалась, принимая бутылку из моих рук.

— Пиво и высококалорийные продукты творят с мужчиной чудеса.

— Раздевайся, ботинки можешь не снимать, вытри только.

Танька недавно приняла душ, благоухала свежестью и дорогим парфюмом, уже кинула гемоглобинчика на лицо, подчеркнув красоту глаз, но была одета затрапезно — в длинный до пола шелковый халат в японских мотивах.

Я не мог заставить себя шагать по сверкающему паркету в ботинках и наклонился развязать шнурки. Пуговица на джинсах выстрелила в пасть коридора, описала круг и закатилась в щель между дверью гостиной и полом. Я подхватил руками спадающие штаны. Танька покатилась со смеху, согнутым указательным пальцем аккуратно вытирая слезы, чтобы не смазать косметику, японская сакура на ее груди махала ветками в такт хохоту.

— Снимай джинсы, сейчас найдем пуговицу и пришьем, — скомандовала подруга, отсмеявшись вволю.

— Может мне сразу догола раздеться?

— Пожалуйста. Желание гостя — закон для хозяина.

— Я тебе эту фразу попозже вверну, когда водки выпьем.

— Ввернет он…Напугал, прямо трясусь от страха, — Танька бесстыже подняла полы халата — белья на ней не было — и поинтересовалась деловито. — Ты разве не за рулем, чтобы водку пить?

Я вспомнил ухмылку черта, змеиные глаза грифа и убежденно покачал головой.

— Не твоя печаль.

— Печалей у меня и без тебя хватает, — вздохнула Танька, — Ну смотри. Не хочешь снимать, давай я тебе хоть английскую булавку дам, заколешь. Пойдем на кухню.

Танька развернулась и пошла по коридору. Я поплелся сзади, поддерживал штаны, семеня ногами, глядел ей в спину и рассматривал самурая на халате, охаживающего узкоглазую дебелую красотку на фоне горы Фудзияма. А может на фоне какой другой горы. Я других гор в Японии не знаю. Как только хозяйка квартиры двинулась вперед, влюбленная парочка также пришла в движение, особенно меня поразила японка, напоминавшая объемные открытки середины восьмидесятых — она подмигивала левым глазом в такт Танькиной правой ноге.

— Где ты откопала этот дурацкий халат?

— Не хами. Сын подарил. Представляешь, женился.

— На японке?

— Оригинал! Да хоть бы на японке, тебе-то, какая разница? На итальянке.

Мы зашли на кухню. Танька пощелкала дверцами шкафов, нашла нужную коробку, отыскала булавку и протянула мне. Пока я возился, сумев только с пятой попытки застегнуть джинсы, хозяйка собрала на стол. Мою бутылку Танька убрала в холодильник, а на стол поставила точно такую же, Зеленую марку, только початую, охлажденную.

Я разлил по рюмкам.

— За что будем пить? — поинтересовалась подруга, глядя мне в глаза с озорством и нежностью, но в голосе чувствовалась непривычная грусть, будто смеялся человек над простеньким веселым анекдотом и невольно задумался — «А что собственно смешного? Если посмотреть на ситуацию непредвзято — не то, что плакать, выть хочется».

— За встречу, за что ж еще? Год не виделись.

— Не год, а семь с половиной месяцев.

— А ты что, считала?

— Считала.

— А что ж не позвонила?

— Слушай Никитин, ты клинический дурак или как? Ты же трубку не берешь, на звонки не отвечаешь. Спасибо Наталья объяснила, что с тобою происходит, — Танька махнула рюмку, цапнула бутылку, плеснула еще, расплескав по столу, и выпила залпом.

— И что же она такого объяснила про меня, что ты не знала?

— Ты следователя-то выключи. Строчишь вопросами, как из пулемета. Интересно стало ему. Сам у Наташки спроси, может, получишь ответ. Хотя вряд ли — жена твоя, еще та недопетая песня, — Танька так же быстро успокоилась, как и взорвалась, — у нее любовника случаем нет?

Резкий прыжок беседы на моральный облик жены огорошил. Последние лет десять мне даже в голову не приходило задуматься по этому поводу, столь кощунственной, нелепой казалась мысль об измене. Жена была моей половиной, плотью, собственностью, принадлежавшей только одному человеку, я и в мыслях не допускал, что могу делить с неизвестным подонком (а с кем же еще?) наморщенный лоб, ложбинку между лопатками, мягкий в пушинках живот, ее тепло, смех, походку, поворот шеи, когда-то так очаровавший меня. Предстоящая смерть, дату которой озвучил черт не сильно страшила своей неизбежностью — как еще получится, бабушка надвое сказала — возмущала сама возможность губошлепа Мишки держать в объятьях обнаженное тело Натальи через полгода после моих похорон.

Я собрался дать отповедь Таньке из всех орудий разного калибра, но вместо канонады получился кислый холостой выстрел, жалкий хлопок не способный спугнуть с ветки воробья.

— Наталья верная жена, преданная мне душой и телом.

— Ха, подумала я. Даже у самых верных жен есть, что вспомнить в старости.

— По себе всех не меряй.

— Хорошо, давай по тебе мерить. Неутешительный аршин.

Мне захотелось курить, я поискал глазами сигареты и вспомнил, что забыл их в куртке. Танька открыла ящик и кинула пачку на стол.

— Кури мои.

— У тебя легкие. Сейчас…

Я прошел коридором к вешалке у входной двери, в потемках нащупал спасительную отраву, возвращаясь на кухню, услышал знакомые до боли голоса за дверью гостиной.

Приложил ухо к двери, что говорят, не разобрать (старый дом, акустика, даже шорохи улетали в потолок), слова сливались в нестройный хор звуков, напоминая какофонию — бубнила монотонной свирелью крыса, срываясь на фальцет, ухал прокуренным контрабасом гриф, барабанной дробью смеялся черт, заполняя паузы. Осторожно приоткрыв дверь, я увидел — неразлучная троица разбила табор на журнальном столе и увлеченно играла в карты.

— Шарик, чему тебя только в школе учили, ты же считать совсем не умеешь, — отчитывала грифа Евдокия, — на вистах не добрал, лезешь в гору.

— Дунька, ты сбрендила. Какие школы у грифов? Чему мама с папой научили, тем и пользуюсь, — неумело оправдывался гриф.

— Врешь, конь пернатый — отозвалась крыса, — а кто в церковно приходской школе четыре года чучелом подрабатывал?

— Ага. Точно, точно, — поддакивал услужливо черт, — на верхней полке в кабинете домоводства и рукоделия. Заснул как-то со скуки и шмякнулся башкой вниз, ему ученики шею вправляли. Он мне тогда, помнится, признавался по пьяни — я, говорит, Варфаламей, смотрю на детей Божьих с высоты секулярного гуманизма. Тоже мне экзистенциальный марксист.

— Я попросил бы, — обиделся гриф, — стоял и не сойду с позиций воцерковленного атеиста, за что и был предан анафеме.

— Опять врешь, причем нагло. Будто я слепая. Кто вчера осенял крестным знаменем купола?

— Дура шелудивая! Разуй глаза — это были шары обсерватории. Я крестился на астрономию в надежде, что ученые найдут обитаемые миры и подыщут мне братьев по разуму. На планете Земля таковых нет.

— Как же, недостойные мы значит…

Стараясь остаться незамеченным, пусть их, я осторожно потянул ручку двери на себя.

Почти в щель увидел — крыса обернулась на мгновение, согрела взглядом и подмигнула понимающе, дескать, ты делишки с Татьяной обделывай, а я пока буду соратникам зубы заговаривать до изнеможения.

На кухне Танька курила, стоя у окна, выпускала дым в приоткрытую форточку, смотрела не во двор внизу, куда-то выше, сквозь небо, разглядывая только ей видимую точку пространства. Напряженное лицо в обрамлении русых волос, согнутая в локте дрожащая рука с сигаретой, застывшие плечи, готовые поежиться, отражали состояние сосредоточенной грусти, которое к ней вернулось, как только я вышел в коридор. Словно окончился спектакль и актеру уже не надо притворяться, корчить из себя, следуя написанной роли, бегущего вприпрыжку оптимиста. Я подошел к ней сзади, уткнулся лицом в затылок, впитывая запах волос. Танька не вздрогнула, не отстранилась, как бывало иногда, а наоборот расслабленно подалась назад, наконец-то почувствовав опору. Я просунул руку под согнутый локоть, обхватив ее тело чуть выше живота, прижал к себе и так мы стояли, как лошади, дремали, согревая друг друга вернувшейся к нам нежностью, пока не достигли смущенного состояния, выход из которого мог быть только один.

— Слушай, от меня ничем не пахло? — решился спросить я, когда мы через двадцать минут вернулись на кухню и снова сели за стол. Я был доволен собой, есть еще порох в пороховницах, проголодавшись, намазывал бутерброд и очень хотел, чтобы мой вопрос прозвучал как можно беззаботнее.

Танька сидела напротив меня, собирала растрепанные волосы в пучок и ответила без промедления.

— Еще как пахло, прямо несло за версту.

— Козлом?

— Почему козлом? Мужиком. Хотя, учитывая, что все мужики козлы, можно сказать и так. Стареешь ты, Никитин, много куришь, задыхаешься в самый ненужный момент, — не обошлась Танька без шпильки, но сразу утешила, — а в остальном все путем, медаль тебе на грудь и барабан на шею.

Она посмотрела на меня серьезно и отчеканила, пригвоздила, опять с возникшей ниоткуда печалью.

— Юностью ты моей пахнешь, вонючей немытой юностью.

А ведь действительно, я был для нее давней пожелтевшей открыткой из прошлого, написанной от руки, что достают время от времени и перечитывают, пытаясь вернуть позабытые ощущения. Даже не так — плюшевым медвежонком, случайно и некстати выпавшим из антресолей шкафа в тот неудачный момент, когда постаревшая хозяйка спешит на свадьбу сына. Она забудет обо всем на свете — что опаздывает, что новые туфли будто не по ноге — сядет на кровать, прижмет его к лицу, вдыхая запах пыли и высохших слез. Вздохнув, положит игрушку назад, посмотрит на себя в зеркало, разглядывая то ли патину на покрытом серебром стекле, то ли морщинки у глаз, поправит прядь волос и поспешит на торжество. А створка шкафа скрипнет ей в спину — прошлого нет.

— Что делать собираешься, нельзя же сидеть вечно на шее у жены? — Танька посчитала, что вечер воспоминаний закончился.

— Придумаю чего-нибудь, — соврал я, — например, стану писателем, напишу роман.

Фраза прозвучала неестественно фальшиво, аж в горле запершило. Я сам поразился — сидит человек по уши в говне и рассуждает о шансах получить Нобелевскую премию.

— Ты, писателем? Не смеши мои тапочки, — Танька для наглядности подняла ногу и показала замшевый тапок с нарисованными клавишами пианино.

— Почему нет? У меня есть два непременных условия, чтобы стать писателем — отсутствие денег и твердая убежденность, что жизнь дерьмо.

— С такими вводными писателями можно считать половину человечества. Вон, у Верочки Захаровой брат страдает эпилептическими припадками, но это не значит, что он Достоевский. Безнадега явно те та причина, по которой становятся писателем, с голодухи можно только заворот кишок получить. Книги надо писать на сытый желудок. О чем роман?

— Пока не придумал, — мне не хотелось до поры до времени знакомить Таньку с соавторами, а то решит еще, что я окончательно сошел с ума.

— Все ненаписанные романы — гениальны, — Танька запнулась, сморщилась, будто ее ударили, — Ах, не о том, все, Никитин, не о том… Миша умер.

Я поначалу даже не въехал в смысл сказанного, понял только, что умер какой-то человек, которого Танька почему-то называет Мишей.

— Какой Миша?

— Ты идиот что ли? — она схватила рюмку и плеснула мне водкой в лицо. Отчаянная выходка забрала у нее последние силы. Танька заплакала и отвернулась. Тихо заплакала, безнадежно.

Не водка на моей физиономии, а пепельное лицо женщины, которая вдруг заплакала, выдернуло из мармеладной пелены и до меня наконец-то дошло, кого Танька имела в виду, конечно же, Мишку губошлепа, рыжего еврея, друга детства, предателя, человека, что должен занять мое место через полгода по предсказанию черта.

Надо бы радоваться — сдох твой враг, но радости не было, следовало бы печалиться — умер твой друг — но печаль не возникала. Осталась только злость — меня в который раз обманули, обвели вокруг пальца, пустили по ложному следу, подсунули стул с треснувшей ножкой, и ты ерзал на нем, раскачивался, а он не сломался.

Так вот почему смущенно покашливал черт, когда гриф упомянул Мишку в салоне машины — он все знал наперед. Я вскочил, пробежал коридором и распахнул дверь гостиной — в комнате никого не было.

Глава 6. Четырнадцать дней до смерти

Наутро болела голова — конечно же, я вчера напился. По дороге домой я заехал в продуктовый магазин и накупил выпивки, закуски — всякой всячины, особо не разбираясь. Так голодранец, на которого свалилась манна небесная, осатанев от богатства, стараясь пустить пыль в глаза таким же оборванцам, спешит окружить себя предметами роскоши, в своем понимании, естественно. Шестнадцать тысяч, не бог весть какие деньги, не предел мечтаний даже для бомжа, но понять меня можно — впервые за полгода я имел удовольствие заплатить за себя сам, собственноручно.

Я приподнялся в постели на локтях — комната напоминала Зимний дворец после октябрьского переворота — до основания не разрушена, но следы вандализма бросались в глаза.

Однажды у меня сломался телефон, я пытался вскрыть его всеми доступными средствами, что попадались по руку — отверткой, ножницами, пилкой для ногтей, ничего не вышло и пришлось отдать его в ремонт. По гарантии телефон чинить не стали, взяли с меня деньги. Отремонтировав, вернули, написав в квитанции — «на корпусе видны следы варварского взлома». Меня так очаровала правдивая изящность формулировки, можно сказать, запала в душу, что я где надо и не надо стал вставлять полюбившуюся фразу. Так вот, в обстановке комнаты были видны следы варварского взлома — на столе сталагмитами росли недопитые бутылки, между ними осторожно, чтобы не наступить в разбросанный харч бродил привидением кот, принюхиваясь, принтер валялся на полу, ему, бедолаге, досталась изрядная порция моего пьяного негодования. Остальные неприглядные подробности вчерашнего пиршества явились взору по мере возвращения к жизни из похмельного небытия. Откинув одеяло, я увидел, что лежу в постели голый, так сказать, первый поцелуй вчерашнего дня, потом воспоминания всплывающей чередой покрыли поцелуями все тело с ног до головы, облобызав липкими губами. Пододвинув стул, сел за стол и оглядел поле битвы. Интересно, приходили вчера милейшие гости разделить со мной трапезу или разгром учинил я сам, по англицки, в одно лицо? Судя по бутылке сладкого клюквенного ликера и надорванному пакетику с чипсами со вкусом кальмара, выходило — либо Евдокия со товарищи праздновали со мной смерть Мишки, либо я предусмотрительно накупил полон стол, рассчитывая на присутствие чертовой троицы. Зная по опыту, что гадать бесполезно, остается только надеяться, вспыхнет лампочка в голове, осветив темные стороны бытия, включая закоулки, или к вечеру жена сообщит ход бесчинства с подробностями, вгоняющими в тоску.

Придавленный пепельницей, чтобы не убежал, между креветками и половинкой надкусанного киви лежал мобильный телефон. Я высветил последний номер — звонил жене в конце работы, видимо требовал купить что-то для дожора. Набрал жену.

— Наташ, я вчера сильно чудил?

— Как обычно. Никитин, ты даже в безобразиях банален и скучен, как осенний лист перед заморозками.

— Не скажи, ты принимаешь за банальность дань традиции, здоровый консерватизм, что есть у всех ответственных людей.

— Мне некогда, говори, что хотел.

— Где мои трусы?

— В Караганде. Прожег в трех местах. Возьми чистые с полки. Тебе, дорогой, лечиться пора — весь вечер с чертями и крысами лясы точил.

Разговор с женой не внес ясности, придется бродить во вчерашнем на ощупь. Я надел трусы и оглядел стол, решая, с чего бы начать сеанс просветления. От одного взгляда на водку к горлу подкатывал комок свалявшихся волос, который хотелось сплюнуть, я скользнул по ликеру и остановился на бутылке сухого красного, ее кто-то любезно открыл, памятуя — с утра будет не до штопора. Накатил целую кружку, вылив в тарелку остатки томатного сока, выпил, точнее, вогнал вино с усилием внутрь, закурил и стал ждать света в конце туннеля. Летучим голландцем из тумана выплыл разговор с Танькой, не удивительно, ведь я еще был трезв, не считая трех рюмок, что бледный узором смотрелись на фоне последующего безудержного возлияния.

Когда я вернулся на кухню, так и не застав врасплох улизнувшую троицу, Танька, уже успокоившись, отрешенно и буднично поведала мне обстоятельства смерти Мишки, будто рассказывала историю из прошлого века. Сестра Мишки, обеспокоенная длительным молчанием брата приехала на квартиру и обнаружила его мертвым посреди комнаты. Все в жилище было перевернуто верх дном, видимо что-то искали, вещи разбросаны, даже горшки с цветами разбиты, земля скрипела под ногами милиции приехавшей по вызову. Мишку убили, нанеся сзади несколько ударов тупым предметом по голове. Орудие убийства, железный молоток для отбивки мяса, валялся невдалеке от тела. Естественно, завели уголовное дело. Бывшая жена Мишки должна прилететь днем из Германии, дочь, живущая в Питере, приехала вчера, это она мне названивала. Завтра родственники поедут за разрешением на похороны, но когда они состоятся неизвестно — все зависит от экспертизы.

— Вот, собственно и все, — подытожила Танька, и было непонятно, чему она подводила черту — телеграфному пунктиру обстоятельств гибели Мишки или всей его жизни в целом.

Я не стал интересоваться, почему она сразу не сказала о смерти, у каждого свои резоны, спросил только, когда произошла трагедия.

— Позавчера, сказали днем. Мне, кстати следователь звонил, молодой, судя по голосу. Предложил встретиться.

— Странно, обычно они не церемонятся, пришлют повестку, и думай, зачем.

— Много ты знаешь, — усмехнулась Танька так, что я сразу понял дремучую неосведомленность в действиях следственных органов.

Иногда я действительно чувствовал себя пацаном рядом с ней, да что там скрывать и рядом с Натальей. Две главные женщины моей жизни были на порядок умнее меня, не говоря уже о прочих пустяках, таких как интуиция и умение смотреть чуть дальше своего носа. Если честно, я не возражал бы, чтобы на планете наступил апофеоз матриархата, втайне надеясь, что у женщин хватит соображения оставить в живых не только красивых и умных, на развод, так сказать, но и вечных неудачников, хотя бы в качестве клоунов.

— А почему тебя?

— Не знаю, спроси чего полегче. Я его сестре рассказала, что Мишка заезжал ко мне на прошлой неделе. Может я последняя, кто его видел живым, — Танька помолчала и добавила, — и ты жди повестки.

Мое существование после мирового кризиса находилось так глубоко на периферии реальной жизни, что я даже сразу и не понял.

— А я-то тут причем? Мы с ним виделись последний раз в тот день, когда он деньги спер.

— Не говори ерунды, — разозлилась Танька и перешла в атаку, — как в детском саду, ей Богу. Не ты ли на всех перекрестках орал благим матом, что Мишку убить мало.

— Это же фигура речи такая.

— Вот про фигуру и расскажешь следователю.

Пробыл я у Таньки недолго, вернулся без приключений засветло, а вот что было дальше, как отрезало.

* * *

Поколебавшись, вдруг не пойдет, я плеснул немного водки на донышко, рассчитывая найти потерянное время, раздвинуть шторы сознания, с прискорбием понимая, что только в беспамятстве счастье.

Любое утро после загула сродни небольшому апокалипсису, масштабы и последствия которого пока еще не приняли стройные очертания, блуждают вороватым псом в кустах, боязливо выглядывают, страшась выйти наружу, пока раздосадованный хозяин не громыхнет палкой по штакетнику, не крикет на всю округу — выходи, кто еще живой.

И полезли, как в книгах Стивена Кинга изо всех щелей зловещие мертвецы, пихаясь локтями — отвратительные, один краше другого. Здесь самое главное не испугаться, не броситься бежать, не дать слабину, показав растерянность, оглядываясь с мольбой о помощи, а принять паскудство как должное, как непременный атрибут сегодняшней жизни. Пригласить за стол, да плеснуть, если что осталось. Не дай Бог, начать выяснять, кто чего купил, принес с собой и сколько выпил накануне. В этом смысле, чем меньше людей или нелюдей, тем лучше. Умение же пить в одиночку дается не каждому, имеет свои плюсы и минусы. Безусловно, положительным является тот факт, что ни с кем не надо делиться, не приходиться зорко и ревниво следить, сколько каждый себе налил и не выкроил ли себе лишнего. Помню пил я как-то в младые годы с двумя слепыми, жизнь столкнула нас лицом к лицу промозглым похмельным утром возле магазина. Одиннадцати еще не было, винный отдел закрыт, но законная преграда не казалась непреодолимой — толстая продавщица Марина жила в моем подъезде. Как все любители выпить, находящиеся в аховой ситуации, мы поняли друг друга с полуслова, осознав единство, скинулись, сообразив на троих, и я нырнул в подсобку.

Вместе с добычей мы отошли к ближайшим кустам, нашли на ветке дежурный стакан, мне, как зрячему, доверили роль виночерпия. Я взял бутылку и уже было собрался разлить водку согласно собственному представлению о справедливости, как один из слепцов, что постарше, нашарил рукой край стакана, положил палец на кромку, согнув две фаланги так, что ноготь смотрел в дно и скомандовал — банкуй. Я стал лить, как только водка достигла края пальца, слепой сказал — стоп. И что вы думаете, три раза жидкость наполняла стакан ровно по палец незрячего и в итоге, на дне бутылки не осталось ни капельки. Желание обмануть ближнего натолкнулось на природную сообразительность слепого и лишило меня угрызений совести в будущем.

Отрицательный момент пития в одно лицо — не с кем покалякать на животрепещущую тему, но тут все зависит от человека. Одиночество присуще цельным натурам, что живут по формуле «Лучший собеседник — это я сам».

Мне же приходилось пить в одиночку, беседуя только с котом, от безысходности — однажды споткнувшись, я выпал из обоймы, в то время как остальные побежали дальше, обиделся не на себя, не на собственную неповоротливость, а на весь белый свет и продолжал культивировать обиду, расчесывая болячку, чтобы не дай Бог, не засохла.

Точно такая же обида захлестнула меня накануне. Веселые человечки, по крайней мере, черт, знали о Мишкиной смерти если не загодя, то уже вчера наверняка, но даже пальцем не пошевелили, чтобы поставить в известность, чтобы я не смотрелся бараном, глядевшим на Таньку, как на новые ворота. Ладно, пес с ними, с воротами, с умершим Мишкой, но я-то еще живой, как можно так поступать с живым еще человеком. Внутренний голос возразил — с каких сладких коврижек ты пришел к такому бесподобному выводу? Никто никому ничего не должен, тебя друг предал, а ты предъявляешь претензии нечистой силе, принявшей обличье забавных животных. С ними надо держать ухо востро. Обрати внимание, как они вчера показали зубы на набережной, не испытав даже подобия жалости к милицейскому капитану. А ты, можно сказать, ходячий покойник, шаришь одной ногой на том свете, примеряя белый тапочек, тебе сказали — помрешь через четырнадцать дней, вот и не суетись, дашь дуба, как и обещано. Я вспомнил, что вчера разбил принтер, стучал кулаком в стену и орал: «Выходите, суки драные!». Вспомнил, как заходил сосед, встревоженный стуком, и я плакался ему вместо жилетки в клетчатую байковую рубашку. Афанасий Егорович, пригубив, не остался в долгу и принес бутылку рижского бальзама, но скоро исчез, увидев, что я стал заговариваться, бросая упреки серой крысе и лиловому черту.

Я налил еще маленько, теперь уже, чтобы остановить вакханалию воспоминаний. Общая картина была ясна, как лик Сталина для коммунистов, детали не имели значения и могли лишь окончательно испортить настроение и без того паршивое.

Все-таки как глупо я выглядел в глазах Таньки, если она даже не захотела обсуждать со мной попытку ступить на писательскую стезю, оборвав на полуслове. И я, размазня на пятидесятилетнем рубеже купился на замануху черта, когда он предложил изменить расклад жизни. Какой из меня писатель? Что я могу предложить миру, чего он еще не знает, кроме списка упущенных возможностей, горы нереализованных идей.

Историю жизни человека, мечтавшего покорить вселенную, что с годами ограничил полет фантазии пределами земного шара, затем сузил до занесенной снегом улицы родного города, до небольшой квартиры в кирпичном доме и в итоге все желания свел к покупке новой сковородки для блинов?

Веселенькое будет чтиво. Людям нужна надежда, канат сброшенный с небес, чтобы если не взобраться, то хотя взглянуть наверх, задрав головы, замереть от увиденного, а ты им предлагаешь копаться в зловонной жиже собственных рефлексий?

Увлеченный сеансом самобичевания, я не заметил, как они появились, из какой стены выползли, услышал только противный хруст пакета с чипсами и, подняв глаза, нашел опостылевших зверушек сидящими на другом конце стола.

— Гутен морген, мон ами, — черт улыбался во всю рожу и я не разглядел на ней даже тени смущения.

Дунька разливала клюквенный ликер по небольшим граненым стопкам, гриф с вожделением потирал крыльями, предвкушая, Варфаламей, ласково посматривая в мою сторону, увлеченно вминал лиловым пальцем золотистую шпроту в кусок хлеба. Они напоминали маленькое войско, заплутавшее в степи во время бурана и теперь, забредя на огонек с морозца, оголодавшие за время пути непрошеные гости радостно набросились на приготовленную снедь, не обращая внимания на застывшего в ужасе хозяина. Сейчас нажрутся, отдохнут с дорожки, прогреют пятки у огня, дадут в морду владельцу очага и пойдут в дальнюю комнату насиловать скопом хозяйку. Подобная беспардонность свойственна только счастливым людям, что руководствуются здоровыми инстинктами, всегда рисуя между двумя точками прямую, в то время как ты, Никитин, вяжешь петли, выписываешь узоры там, где им нет места, наряжаешь елку на пасху, а в Новый Год печешь куличи. Посмотри на них и живи просто.

Они чокнулись и выпили, Варфаламей стал жевать шпротный бутерброд, Дунька принялась за чипсы, не забыв пододвинуть парочку Шарику, гриф деликатно кивнул в ответ, обхватил когтями овал жареного картофеля и чавкал клювом, разбрасывая крошки по столу. Они смотрели на меня, я смотрел на них полным ненависти взглядом, пытаясь отыскать слова, что убьют подлюг наповал, как взрывом разметав по столу. Игра в гляделки продолжалась минут пять.

— Отомри, — черт пощелкал пальцами в воздухе.

— Вылупил зенки, будто жабу проглотил, — гриф хрустел чипсом с автоматизмом мельницы, — не пыжься, а то лопнешь.

— Никитин, не сиди букой. Расскажи, что у тебя с Танечкой вышло. Я вчера извелась вся, переживая, ревела в три ручья, хоть платок выжимай — крыса в качестве доказательства полезла в карман юбки и достала абсолютно сухой платок, с ажурным краем и вышитыми инициалами Е.К.

— Вы, вы обманули меня, — фраза началась раскатом грома, вызвав камнепад в ущелье, но до земли долетел мелкий камешек дешевого упрека.

— Чем же мы тебя обманули, болезный? — Шарик в недоумении перестал жевать и уставился на меня, прищурив один глаз.

— Вы знали о смерти Мишки, а мне не удосужились сообщить, сотоварищи называются, — камешек рассыпался в труху, вызвав легкое облачко пыли.

— Справедливости ради, о смерти Мишки, по паспорту Михаила Кривулина, знал только я, — черт, дожевывая шпротину, с непоказным спокойствием выплюнул хвост на скатерть, — Дуня, налей.

— Чего ж не сказал, гад? — облако пыли рассеялось, растворилось в воздухе.

— Ты же спешил к своей Таньке на всех парусах, зачем человеку кайф ломать? — резонно возразил черт.

— Летел, как капитан Грей к Ассоль, — Евдокия прижала лапки к груди вместе с бутылкой клюквенного ликера, — помню в кино, капитана артист Лановой играл. Какой мужчина, умереть не встать, — Дунька закрыла глаза, вызывая образ любимца публики, и сладостно покачала головой.

* * *

Незваные гости были спокойны, уверены в собственной непогрешимости, в правильном выборе того единственного пути, которым они движутся, но проскользнувшие нотки извинения говорили мне, что не все так чисто на белоснежной простыне аргументов.

Ежу понятно, что они не договаривают, и следовало бы принять их объяснения, не вдаваясь в подноготную, правды все равно не скажут, но упрямая жажда разобрать велосипед до винтика, не нужная никому, побудила меня педалировать тему обмана снова и снова.

— Ты кашлял в машине, когда Ширак говорил о любви Мишке к моей жене. Скажешь, не было такого?

— Он дымом от сигариллы поперхнулся, чуть не заплакал, курит с младых ногтей, — крыса самоотверженно взяла на себя роль адвоката, — капля никотина убивает лошадь, а Варфаламей поменьше пони будет.

— Дуняша, не пыли, — черт положил руку на плечо крысе и добавил. — Не в качестве оправдания, а дабы расставить точки над «и». Утром, слезая с принтера, я обронил книжку с заметками натуралиста, — Варфаламей похлопал себя по карману, — она упала на пол и раскрылась в том самом месте, где запись про женитьбу Мишки на твоей супруге. Так вот, строчки эти исчезли. Я полез на предыдущую страницу и увидел внизу дату его смерти.

— Значит что, я свободен, гуляй Вася? — мне не хотелось выяснить, кто набедокурил в записной книжке черта, все равно не ответит.

— Ничего подобного. Что касаемо тебя, все осталось без изменения. Мой тебе совет, в позу не вставай, не будь ишаком, а подумай, как данное обстоятельство исправить.

— Мы же решили, что я стану писателем.

— Ну, во-первых, это ты решил, — уточнил черт.

— Мы пошли у тебя на поводу по слабости характера и исключительно из человеколюбия, — Дунька кокетливо поправила юбочку, — нравишься ты нам, особенно мне.

— Во-вторых, — черт пропустил мимо ушей комментарий крысы, — не скажу, что мы появились исключительно, чтобы вытащить тебя из могилы, но оказать посильную помощь человеку в твоем положении совсем не против.

— И что же мне делать прикажете? — спросил я собравшихся с надрывом, явно преувеличенным, лишь бы они не заметили отсутствия желания что-либо делать.

— Комедию не ломай, — как всегда резко парировал гриф, — думаешь, мы проникнемся и заплачем? Это у Дуньки глаза всегда на мокром месте, она без артподготовки с высокого старта готова реветь в три ручья, но меня не разжалобишь. Ничего ты не хочешь, хотя нет, желать-то желаешь, но пальцем пошевелить, не видишь потребности. У тебя только двадцать первый щупалец работает отменно, в чем мы уже убедились.

— Ты не объективен, Шарик. Когда того требуют обстоятельства, я крыса суровая, лишенная сантиментов, — Дунька оскалила рот и показала два ряда острых зубов. На пару верхних резцов падала тень, и они напоминали короткие усики фюрера. — Могу и по сусалам врезать запросто. У Никитина кризис среднего возраста со всеми вытекающими.

— Странный у него кризис, я погляжу — отощал, с лица спал или может кошмары по ночам сняться? Да у него будка, как у мента с набережной, никак не меньше. Скажи мне на милость — сколько он жить собрался, если у него сейчас средний возраст, — Шарик стоял на своем.

— Сколько бы не собирался, через две недели кирдык выходит по любому, — вставил Варфаламей. Он между делом пододвинул банку со шпротами и стал пускать хлебные кораблики в остатках масла.

— Как-то нескладно получается, — обратился я к черту, — то ты говоришь, что готов оказать посильную помощь, то утверждаешь безапелляционно, что я сдохну через две недели. Где логика?

— Что касаемо логики, то она здесь не ночевала — сплошная интуиция, — Варфаламей наклонился к банке, заарканил языком, затем втянул губами промасленный кораблик и стал жевать с наслаждением, — Предчувствия, так сказать — выходя из дома в солнечную погоду, интуитивно бери зонтик. Рассчитывая на победу, не забывай о поражении.

— Это не ответ, а эквилибристика банальностями, — я не понимал, черт придуривается или говорит серьезно, — Ты можешь ответить по существу?

— Хочешь по существу? Пожалуйста, — черт окончил трапезу, вытер пальцы о Дунькину юбку и закурил, — Это вы непоследовательны, друг мой. Я намеренно выделяю речевой оборот, фразеологизм, высказанный впервые по отношению к Никитину, вместо навязшего на губах «соратник», подчеркивая особую доверительность наших отношений, вступивших в новую фазу.

Такой длинный запев ни о чем произвел впечатление — крыса и гриф замерли, глядя на Варфоломея. Черт напоминал лектора в сельском клубе, не хватало очков, шляпы и галстука на застиранной рубашке. Застывшая Дунька, не сводя с него глаз, вслепую налила стопку клюквенного ликера и пододвинула поближе к докладчику, очарованная построением бессмысленной фразы. Я невольно проникся атмосферой, совершенно сбитый с толку, видимо именно этого и добивался мой лиловый теперь уже друг.

— Вы решили стать писателем, но за три дня не написали ни строчки. Хотя мы сразу же прониклись, по выражению Шарика, и бросились вам на помощь, придумывая название и продумывая сюжет, — Варфаламей остановился, глянул на Дуньку, та китайским болванчиком кивала головой, подтверждая слова черта, — Вы, повинуясь низменным инстинктам, поехали к бывшей любовнице, попали в неприятную ситуацию на набережной. Но и тут мы пришли на выручку, поставив на место капитана, заодно обеспечив деньгами, которые вы сейчас пропиваете, а мы опять помогаем вам в этом благородном деле. Господа! — он окинул глазами стол, будто обращался к огромной аудитории, — я где-то согрешил против истины?

— Именно так! Жги глаголом, — гриф кивнул башкой и посмотрел в мою сторону, — Съел, зараза?

— Допустим, ты прав, — я специально не хотел поддерживать тон, взятый Вафоломеем и переходить на «вы».

— Без всяких «допустим», — одернул Шарик.

— Хорошо. Ты прав. Но делать-то что?

— Мальчик мой, вы выросли в Стране Советов, где все советы были бесплатны, — черт отхлебнул ликера и затянулся, — и потому бесполезны. Привыкнув к подсказкам на халяву, вы мечтаете решить проблемы за чужой счет, но так не бывает. Все просто (он перешел на «ты») — ты хочешь вылезти из ямы, мы протянем тебе руку или шест, отряхнем, напоим и накормим, пойдешь по направлению к вечному покою — дорожку ковровую перед тобой развернем, могилку выкопаем и дунем в спину в три горла. А как иначе? Ты появился на свет благодаря родителям и стараниям акушерки, помяни их добрым словом, остальное все сам. Сейчас, например, зазвонит телефон и тебе решать, брать трубку или нет.

* * *

Сотовый действительно проснулся, зачирикал мелодию Битлз. Звонил Макар, Вячеслав Макаров в миру, один из нашей великолепной четверки.

— Никитин, ты? Надо встретиться.

— Я не против.

— Давай через час на нашем месте. Помнишь?

— Помню. Давай.

— Тогда все, — Макар был по телеграфному краток.

* * *

Макар вырос в респектабельной семье и этим сказано многое, если не все. Предки Вячеслава по мужской части были связаны с финансами, представители женской половины маршировали по медицинской стезе. Говоря финансы, я имею в виду масштаб деятельности отца, дядьки и двух дедов Макара, их положение на иерархической лестнице, с высоты которого заурядный главный бухгалтер кажется настолько мелкой фигурой, что не разглядеть в сто биноклей. Женщины не отставали от мужчин по части профессионализма, бежали ноздря в ноздрю, занимая весомые позиции в медицинских структурах. Успех в карьерном пути во многом зависит от ширины тропинки, что протоптали родственники, усиленно работая локтями, поэтому не удивительно, что Макар, как говорится, пошел по стопам. Надо быть глупцом, чтобы ломится в закрытую дверь, когда рядом распахнуты ворота, хотя некоторые так и поступают, выбирая между наваристым борщом и жареным мясом жиденький компот из сухофруктов, в надежде или убежденности, что пробравшись сквозь дебри препятствий, ободрав плечи и колени, увидят ослепительное солнце успеха. Не стоит осуждать ни тех, ни других, кто прав по большому счету — неизвестно.

Выбор Макара пал на финансовый институт, куда он проступил не только благодаря приличным знаниям, но и не без протекции родни, учился хорошо, закончил почти на отлично, быстро перемахнул несколько ступеней и занял приличный пост, со всеми причитающимися должности коврижками. На Млечном пути Вячеслава сияли только звезды, не проглядывались туманности, но кто мог тогда предположить, что все мы очень скоро угодим в огромную черную дыру под названием развал последней империи. Она поглотила многих без остатка, разжевала и не выплюнула, зато счастливчикам дала такой пинок под зад с ускорением, что только лети и успевай за что-нибудь зацепиться.

В смутное время, когда на поверхность выплывает бесчисленный косяк авантюристов всех мастей, до боли в печенках ощущается острая нехватка специалистов, способных принять новые правила игры. Этим и воспользовался Славка, благополучно переместившись из государственных лабазов в коммерческие, быстро став председателем правления крупного банка с приличной долей акций в собственном портфеле.

Постаревшая, вышедшая в тираж родня души в Макаре не чаяла, женщины молились на него, мужчины цокали языком и горделиво оглядывались при встрече с отпрыском. Все было преотлично за исключением маленького пустяка — Макар никак не мог найти себе суженую, вторую половину, дать роду наследника, тем более, что дерево он уже посадил и два дома срубил в ближайшем уютном Подмосковье. Положа руку на сердце, посадил не только дерево, но и часть конкурентов, а дома напоминали небольшие замки без излишеств.

Нет, Славка не чурался женщин, не был ни занудой, ни жлобом, что так не нравится слабой половине человечества, несмотря на серьезность занятия, свойственную ей скрупулезность, оставался веселым компанейским человеком. Чудесные метаморфозы, произошедшие с ним, не оторвали его от земли, когда весь мир видится из окна кабинета в пастельных тонах, населенный только счастливыми людьми с отличным пищеварением. Он не унаследовал от матери чопорность, зажатую в корсет соблюдения приличий, чванливую тупость при взгляде на людей «не из их круга», но с женщинами не складывалось, хоть убей. Претенденток на его сердце, и, что лукавить, на кошелек с рощицей в подмосковной Швейцарии, вертевшихся вокруг него, хватило бы на роту голодных солдат, которым сто дней до приказа, но дальше небольших романов с отдыхом за границей дело не шло. Не зря народная молва гласит — и на старуху бывает проруха. Когда долго ищешь суженую, обязательно наткнешься на ряженую, что и случилось.

Приехав как-то из Питера на скоростном поезде, Макар на вокзале столкнулся лоб в лоб с красивой и молодой приезжей из Украины, которая потупив взор, попросила у него сотню рублей на еду. Какая муха укусила нашего Славика неизвестно, но он не только утолил ее материальную потребность, пригласив сходу отобедать на пару, но и приютил у себя дома, окружив заботой и вниманием. Через месяц он пригласил нас на свадьбу.

Что говорить о родне, надевшей траурные одежды, если даже мы с Танькой пребывали в глубоком шоке от скоротечного мезальянса. Моя Наталья, впервые увидев новоиспеченную спутницу Макара во дворце бракосочетания, сразу же заключила, что добром подобное безобразие не кончится. Самое смешное, что молодость в девице присутствовала, но неописуемой красоты и тем более ума никто так и не смог разглядеть, за исключением Макара.

Дальнейшие события развивались, будто в классическом романе про мужа рогоносца, а я поверил в теорию Ломброзо. Наташка при встречах ни разу не обратилась к жене Макара по имени, дома называя ее козой драной, у которой на лице все написано, требовала, чтобы я переговорил с другом, открыл глаза влюбленному на сучью сущность его предмета обожествления. Я даже в мыслях не решался сотворить несусветную глупость и в ответ прятался за классиками, утверждавшими, что время лучший лекарь.

Как ты себе это представляешь, говорил я Наталье, вот я приду и скажу Макару, что его любезная Рита, по нашему мнению рядовая блядь?

Через полтора года Славка стал отцом, жена родила ему девочку, родственники траур не сняли, но оттаяли, засыпав новорожденную подарками, а Макар был так счастлив, словно сошел с ума. Молодая супруга еще во время беременности отлучила его от постели, ссылаясь на недомогание, переехала в другую комнату и после родов обратно не вернулась. Славка словно не замечал тревожных звонков, перенеся любовь на дочь, в которой души не чаял. Жили они странно — Макар на выходные уезжал за город, а Рита с девочкой оставались в Москве, объясняя нелюбовь к природе издержками юности, проведенной в занюханом селении под Днепропетровском. В принципе понять такое можно — меня тоже в детстве пичкали клубникой с собственной грядки, и я до сих пор терпеть ее не могу, но семья не клубника.

Притяжение городских огней не помешало Рите летом прошвырнуться на родину (пусть малышка вдохнет запах родного края), сначала на месяц, растянувшийся до сентября, а в следующий раз на полгода с мая по октябрь. Макар и виду не подал, что его такая жизнь напрягает, хотя ежу понятно, что присутствие нелюбимого мужа со скрипом терпят полгода, чтобы потом оторваться вдали на полную катушку, учитывая суммы, посылаемые супругом на «пропитание», запредельные даже по московским жирным меркам.

Когда отдохнувшие Рита с дочкой в очередной раз вернулись под крыло мужа, Макар, со слов его матери, совершенно случайно залез в ноутбук жены и обнаружил фотографии, а также переписку с неким Николаем, из которой он узнал всю нелицеприятную правду о себе и поразился, насколько он заблуждался, считая себя приличным человеком. Фотографии же поведали потрясенному Макару о скрытых талантах его супруги по части группового секса, об ее умение обсуживать одновременно нескольких товарищей к обоюдному удовольствию, судя по лицу искусницы.

Мне кажется, что не фотографии, а именно переписка, оскорбила Славку до глубины души, особенно те ее части, где Рита обсуждала с любовником счастливое будущее на деньги Макара, хотя могу и ошибаться.

Прозрение наступило резко, как и любовь, и снова обманутый супруг повел себя более чем странно, по крайней мере, в глазах окружающих — вместо того, чтобы кардинальным образом разобраться с женой, Славка уехал за город и запил.

Когда через месяц он вынырнул из запоя и вернулся в Москву, то обнаружил жилище пустым и разграбленным — жены и след простыл, она укатила с дочерью на родину, прихватив из квартиры все, что показалось ей ценным. Список украденного еще раз подтвердил, что Рита была птицей мелкого полета с куриными мозгами, поклевала по мелочи, а амбар с зерном остался цел. Да и что значат деньги и цацки, когда Макара лишили самого главного — дочери.

И опять хладнокровный в делах председатель правления выкинул финт достойный отдельного описания — связался с проходимцем адвокатом, которого никто не знал и затеял два процесса — бракоразводный и о похищении дочери, гражданки России. Все, что творилось с моим другом после встречи на Ленинградском вокзале, не поддается логическому объяснению и приди бы друзья Макару на помощь, последствия не оказались бы столь драматичными. Одних остановила чрезмерная деликатность, другие на каком-то этапе просто махнули рукой, считая — раз человек желает утонуть, то кричать с берега, чтобы он не заплывал за буйки бессмысленно, только горло надорвешь, да душу вымотаешь. Я, несмотря на устные затрещины Натальи, не хотел вмешиваться в события из-за отсутствия здравых мыслей в моем котелке по части мутных глубин душевного непокоя. Конечно, Макар находился в запущенной стадии любовной болезни и не стал бы следовать ничьим советам, но, возможно, они бы чуть скорректировали линию поведения умалишенного.

Адвокат предложил Макару уладить дело полюбовно и договориться с женой путем опять-таки финансового вливания, несколько раз ездил на Украину и возвращался не солоно хлебавши. Я лично считал, что он никуда не ездил и тупо тянул из Макара деньги.

Не добившись успеха в переговорах, проходимец намекнул, что вопрос можно решить хирургически и у него есть знакомые, готовые за соответствующую мзду помочь отцу обрести дочь, а заодно и проучить изменницу супругу. Видимо он до такой степени запудрил мозги клиенту, что Славка согласился. Адвокат сообщил время, место и сумму, а сам предусмотрительно самоустранился. При передаче денег Макара и взяли, с шумом, помпой и телевидением в засаде — скандал на весь белый свет.

А дальше уже рутина — статья, суд и приговор — семь лет общего режима. И опять мнения разделились — одни подозревали (на таком повороте настаивала родня Макара), что корни неприятностей связаны с банком, а жена лишь дымовая завеса, и он перешел кому-то дорогу, остальные, в том числе и я, оставались в железобетонной уверенности — так легла масть, и опера вовремя подсуетились, чтобы срубить галку за раскрытие. Спорщики сходились только в одном — первый адвокат Макара — гнида подколодная, засланный казачек, «и вашим, и нашим за три рубля спляшем».

В нашей ласковой стране кого не поскреби — если не сам отмотал, то уж в родне обязательно окажется сиделец, поэтому не удивительно, что окружающие отнеслись к приговору Макара понимающе — с кем не бывает, а фемида не только слепа, но и больна на всю голову. В банке сохраняли ледяное спокойствие, по своему проявили сочувствие и не стали ворошить грязное белье.

Судебные издержки изрядно потрепали нервы Макару, но не смогли пробить брешь в его состоянии, поэтому освободившись досрочно через три с половиной года, он явился в мир похудевшим, но столь же богатым человеком, не только материально, оставаясь щедрым и веселым Славкой, каким он и был на самом деле. Срок, проведенный в заключении, не изменил нрав Макара, добавил уверенность во взгляде и пружинистую походку в движении. Говорят — подлецу все к лицу, но и хорошему человеку отрицательный опыт идет только впрок. Оказавшись на свободе, Макар не стал снова, как оглашенный, взбираться по скользкому столбу коммерческого успеха, отклонил все заманчивые предложения и устроился то ли аналитиком, то ли консультантом в институт с мудреным названием и широким профилем, сосредоточив усилия на рыбной ловле. Я его и до этого уважал безмерно, а теперь он вырос в моих глазах до почти что гения времяпрепровождения, именно такой мне виделась дольче вита — с деньгами в кармане и удочкой в руках.

* * *

Я убрал со стола, перенеся остатки выпивки туда, где раньше стоял принтер, чертова команда переместилась вслед за бутылками, и стал раздумывать, во что бы мне одеться.

Джинсы болтались на вешалке без пуговицы, а Танькина английская булавка, оставив целое поле вспоротых следов, застряла рядом в обоях на уровне глаз, будто ею вчера играли в дартс. Выбор одежды на выход, так увлекающий женщин, в моем положении — занятие бессмысленней некуда. Что на себя не натяни, все равно будешь смотреться как клоун, который напихал поролона в район живота, чтобы накладным пузом потешить непритязательную публику. Меня в данный момент совсем не занимало, как восхитятся, увидев мой прикид окружающие, важно было найти подходящие по объему брюки. Примерив несколько пар, я пришел к неутешительному выводу — надо либо худеть, либо менять гардероб. Спасли положение джинсы Наташки — они были немного коротки, но я заправил их в зимние сапоги, похвалив себя за прозорливый выбор жены нужного размера четверть века назад.

Чтобы отвязаться от назойливых спутников, я решил добираться до места встречи своим ходом, накинул куртку, уже в дверях вспомнил, что не в курсе, сколько стоит проезд на метро и какие манипуляции надо произвести с деньгами, чтобы пройти за турникет или что там теперь.

Позвонил Наталье, она подробно, будто школьнику расписала последовательность действий от подъезда до Чистых прудов, не забыв добавить несколько слов о дикаре в объятиях цивилизации. Москвич в третьем поколении, в полной мере осознавший себя гостем столицы, впервые попавшим в мегаполис, я отправился в путь, повторяя про себя вводные жены — наслаждаясь позабытыми ощущениями, не замешкался у эскалатора, сразу взял нужный темп на длинном переходе и без особых усилий вынырнул из подземелья, преодолев поставленный маршрут.

«Наше место» была третья лавочка справа на Чистых прудах, если стоять спиной к выходу из метро. Макар меня уже ждал, мы похлопали друг друга по плечам, хотели обняться, но вышло неуклюже, засмеялись и смех стер возникшую неловкость, будто расстались вчера, недоговорив.

— Как жизнь? — спросил Макар, закуривая.

— Если ответить коротко — никак.

— А если развернуто?

— Если развернуто, то вполне.

— Удивительно. Ты все такой же. Узнаю брата Васю Никитина.

— Ты бы еще больше удивился, если бы я внезапно стал Петей Соколовым.

Я оглянулся, на соседней лавочке два бомжа с земляными лицами пили отраву из пластиковых стаканчиков, а третий лежал с краю, поджав ноги в кроссовках, положив под голову грязную холщовую сумку, эдакие хиппи переростки двадцать первого века. Желание присесть сразу исчезло.

Надо опустить куда-нибудь пятую точку, не особо холодно, но стоять на бульваре все-таки зябко. Макар тоже чувствовал себя неуютно, оглянувшись вокруг, пробежал глазами вывески и остановил выбор на Шоколаднице. Увидев скептическую гримасу на моем лице, предложил пройтись до заведения на воде и приземлиться там.

— Раз тебе Шоколадница по статусу не подходит, пойдем в Шатер.

— По статусу мне скоро на скамейке куковать придется.

— Никитин, не прибедняйся.

Всем известно, что я недолюбливаю общепит — под какой бы шикарной вывеской он не маскировался, суть его остается одна — незнакомые люди делают вид, что пытаются осчастливить любой ценой, но за твой счет. В небескорыстном рвении они почти ничем не отличаются от телефонных террористов, мечтающих вправить спину, по ходу запудрив мозги с той лишь разницей, что ресторанные работники не стоят на улице и не хватают за рукав, а терпеливо ждут, когда ты добровольно попадешь в расставленные сети. Ни один великий ресторатор, если его прижать к стенке как следует, а не понарошку, не даст голову на отсечение, что в его заведении официант тайком не плюнет вам в суп. Жена считает гипертрофированное отвращение к еде приготовленной чужими руками, перетекающее в мизантропию к владельцам этих рук следствием глубокой психологической травмы, что я получил на овощной базе еще в советские времена, когда увидел как пьяный кладовщик ссыт в бочку с квашеной капустой. Она права лишь отчасти, тот случай послужил отправной точкой в длинной цепочке обескураживающих наблюдений за человеческой натурой.

Если уж совсем кишки наружу, то я забыл упомянуть в рассказе маленькую деталь — рядом с кладовщиком на деревянном бортике стоял его собутыльник Никитин и мочился, радостно наблюдая, как струя взбивает пузырьки в рассоле.

— Не беспокойся, выпить там приносят, — Макар подтолкнул меня кулаком в спину.

Мы пересекли бульвар, поднялись по ступенькам и зашли внутрь. Как я и предполагал, кафешка была обычной чистой столовкой с круглой вешалкой у входа и столиками, понатыканными в хаотичном порядке. Народу было мало, мы прошли в зал для курящих, в чем разница между зонами для тех и других, я понять не в состоянии — места впритык друг другу — выпусти посильнее дым, долетит до противоположной стены.

Заказали водки, на запивку пару коктейлей мохито, салат и пасту болоньезе. По мне так это макароны по-флотски, сверху присыпанные сыром, но раз написано, пусть будет болоньезе. В общем, достаточно прилично за такие деньги, главное нет музыки, а телевизор над головой, пожалуй, не счет. Выпили за встречу, погоняли макароны по тарелкам, есть не хотелось. По бульвару тихо плыл московский день, несуетливый, расслабленно заглянувший в окно, чтобы понаблюдать, как два старых приятеля начнут портить друг другу настроение, ковыряясь в чужой смерти, потому как именно за этим меня и позвал Макар. Я молчал, предоставляя Славке право первым откинуть щеколду и толкнуть калитку.

— Что ты думаешь по поводу Мишкиной смерти? — Макар не стал ходить вокруг да около.

— Ничего. Танька мне вчера сообщила, я и не думал вовсе, занят был, — уточнять, чем был занят, я не стал.

— У тебя, между прочим, лучшего друга убили.

— Угу, лучшего. После Гитлера.

— Слушай, что ты со мной-то кокетничаешь? Я ж тебя как облупленного знаю.

— Макар, ну правда не думал. Нажрался вчера, как от Таньки приехал. Может чего и ворочал в голове, сейчас вспомнить не могу. Все же думают, что я сплю и вижу, как бы отомстить Мишке. Но Мишки давно нет, он умер полгода назад, а вчера факт его смерти подтвердился. Замечу в скобках, сгинуть в моих глазах было его личное желание. Вот и все. Да и что мне думать? Я в свое время голову сломал, пытаясь разобраться, почему он так поступил, прокручивал туда-сюда, толку никакого. И злоба моя только для форса. Каждый в жизни получает то, что заслуживает. Ты же вон отсидел исключительно по собственной дурости, скажешь, нет?

— А по чьей же еще, — засмеялся Макар, засмеялся открыто без тени сожаления, — Рита мне теперь дочь привозит погостить на пару месяцев в году, не из сочувствия конечно. Правы китайцы — надо бы просто сесть на берегу и подождать.

— Считай, что я так и поступил. Только не предполагал, что течение такое быстрое. Вру, конечно. Думал, прибьет волной к берегу бутылку, а внутри записка, типа прости, и чек на два миллиона. Так ведь нет, вчера сообщили, Мишкины штиблеты из воды торчат.

— У Господа своеобразное чувство юмора.

— У него его нет совсем, — я вспомнил бессмысленные споры у принтера и добавил, — и со слухом проблемы. Ты просишь паровоз, а он тебе свисток от чайника в подарок. Засунь в зад и свисти. У нас в армии секретная связь была. Печатаешь фразу, а на выходе абракадабра и только один аппарат способен обратно бессмыслицу в слова перевести. Так вот считай, что мы эту дивную машинку потеряли или пропили по случаю, и какую фразу нам пытаются донести понять не в состоянии. Ты думаешь, я не догадался, зачем ты меня позвал?

— Ну-ка, ну-ка, интересно, — Макар хотел выглядеть беззаботно, но получалось неважнецки.

— Ты считаешь, что Мишку грохнул я.

— Постой.

— Нет уж, ты дослушай до конца, потом возражать будешь. Не то, что бы ты был уверен стопроцентно, но такой вариант допускаешь, точнее, не хочешь видеть меня убийцей Мишки, но чем черт не шутит. И ты приехал, либо удостовериться в моей невиновности, либо убедиться в обратном. Прощупать, так сказать, почву. Не вижу в твоей дружеской любознательности ничего дурного, потому что знаю наверняка, сознайся я тебе, что действительно убил Мишку во время ссоры, в пылу гнева, ты сразу войдешь в мое положение, тут же предложишь помощь и начнешь крутить варианты, как бы меня отмазать. Скажешь, не так?

— Так.

— Более того, у тебя наверняка алиби для меня в загашнике приготовлено. Третьего дня мы с тобой в шахматы играли весь день.

— Рыбу удили на Истре. У меня улов в морозилке.

— Вооот. Я на самом деле тебе благодарен, но попал ты пальцем в небо. Мишку я не убивал, хотя доказать это не в состоянии. Если можешь, поверь на слово. Моя показная ненависть к Мишке, по сути, была лишь остатками самоуважения к самому себя, и я их растерял, рассыпал по дорожке через дырку в кармане. Будь он жив, и верни мне сейчас деньги, я бы даже не знал, что с ними делать, покрутил бы в руках и, скорее всего, вернул бы обратно. Нет у меня ни сил, а главное желаний, что-либо делать, я, веришь ли, даже думать долго не в состоянии.

— Почему же не верю? Верю. У меня такое было, когда в камере сидел, дожидаясь суда. Казалось, что жизнь рухнула, — Макар успокоился, будто я случайно прочел его подготовленную загодя речь, вырвал из рук листки и, скомкав, выбросил в урну.

— А у меня не рухнула, продолжается. Тебе, право слово повезло — вовремя остановили, а то бы дров наломал вагон и маленькую тележку. Так и со мной. Считай, я Мишке по гроб жизни обязан, что вернул меня туда, где быть полагается. Мне сейчас стоило бы продать БМВ, купить убитую шестерку, поставить багажник и прикрутить сверху ржавую бочку, чтобы все видели, какое чмо я из себя представляю.

— Ну, это перебор, незачем рубаху на груди рвать. Все равно не оценят, — Макар растоптал окурок в пепельнице.

— А я и не рву, просто хочу, чтобы ни у кого иллюзий на мой счет не было. В том числе и у следствия, которое сейчас, поди, ведется, где ваш покорный слуга первый в списке подозреваемых. Я, как все нормальные люди, в тюрьму не хочу, но доказывать, что не верблюд, не желаю, потому как двугорбый верблюд и есть. Вот тебе доказательство, — я собрал всю слюну во рту и демонстративно плюнул в тарелку с макаронами.

— По поводу списка. Ты его не видел, но уже поставил себя на первое место. Версия твоя хромает. Считая себя последним чмом, ты намекаешь на собственную исключительность, и в этом главная ошибка. Ты не единственный, у кого Мишка взял деньги, просто растрезвонил на всю округу. Закажем еще? — Славка щелкнул по рюмке пальцем.

— Давай. Трезвонил, допустим, не я, а моя бухгалтерша, хотя клялась и божилась, что держала рот на замке. Погоди, — тут до меня дошел смысл сказанного Макаром, — он еще у кого-то свистнул деньги?

— Почему сразу свистнул? Я семь месяцев назад ссудил ему определенную сумму.

— Как ссудил? Сколько?

— Молча. Два миллиона. Он попросил, я дал. Наличными. Думал, он с тобой расплатиться хочет, но расспрашивать зачем, не стал.

— Интересные вещи ты рассказываешь — он попросил, ты дал.

— А что тут такого. Ты бы попросил, тоже отказа не получил бы. Но ведь ты не попросишь.

— Подыхать буду, не попрошу.

— И в этом ты весь. Скажи, тебе не приходила в голову очевидная вещь — друзья не желают наблюдать за тобой подыхающим, им приятней видеть Никитина живым и здоровым и в какую сумму обойдется подобная приятность, неразумным и недалеким наплевать.

— Ты забываешь, что буду чувствовать я, зная, какой ценой куплено мое житье-бытие.

— Давай обойдемся без комплекса бедного родственника, это унизительно для нас обоих. Когда ты перся за тридевять земель ко мне в колонию, то не считал свое поведение экстраординарным.

— Я, может с дальним прицелом, рассчитывая на памятник при жизни.

— Ладно врать-то, — Макар улыбнулся, вспоминая, — глаза на мокром месте были, чуть не задушил меня в объятьях, будто ты сидел, а я прикатил проведать. Мишка вот в колонию не приезжал. Возвращаясь к теме — через месяц после займа он мне сообщил, что деньги не вернет. В отличие от тебя, со мной он обошелся более снисходительно — явился лично, нарисовавшись вечером пьяным в стельку, хотя никаких условий отдачи мы не обговаривали. Даже в квартиру не зашел, стоял в дверях, ухмыляясь, выпалил скороговоркой и убежал вниз по лестнице. Мне на секунду показалось, что он хочет меня ударить. Так что повод с ним поквитаться тоже имелся.

— Не поверю, что ты не попытался выяснить, с какого перепугу он так поступил, — признание Макара стало открытием, неприятным вдвойне — ореол мученика слетел с моей головы моментально, еще раз показав, что я был проходным двором в сумасбродных шатаниях Мишки. Омерзительно ощущать себя не финишной чертой, как ты почему-то предполагал, а указателем поворота, — Слушай, может он заболел, рак, например, простаты.

— Мелодраматизмом попахивает. Насмотрелся детективных фильмов. Рак, ты скажи еще, что он еще на скачках играл, — Макар посмотрел на экран телевизора, продолжая разминать сигарету, которую так и не закурил.

— Но деньги не могли испариться, не та сумма, чтобы на книжки потратить. Не зарыл же он их, не порезал и не съел за завтраком. Долгов у него не было, я точно знаю.

— Босяк ты, и мыслишь соответственно. Смотря, какие книги покупать. Можно всю сумму ухнуть разом, да еще не хватит. Стоит только копнуть, в человеке столько намешано, от травести до зависти, что только успевай деньги подвозить тележками, чтобы удовлетворить аппетит. Тайный порок опять же или любовь несчастная.

Вот и Макар туда же, вслед за гостями на принтере разрабатывает золотоносную жилу тайных пороков. Я не очень понимаю, что это значит. Впечатлительные домохозяйки, падавшие в обморок при просмотре первых порнофильмов, вымерли как динозавры еще в прошлом веке. Выражение удивления на лице современного человека держится максимум десять секунд, сменяясь разочарованием от обыденности происходящего. Все тайное давно опубликовано огромными тиражами, вывернуто наизнанку, скелеты вынуты из шкафов и выставлены на всеобщее обозрение в прозрачных витринах с грамотно выставленным светом, грязным бельем трясут на всех каналах, соревнуясь в скорости, а хмурый обыватель, сидящий в кресле, все равно стучит кулаком по подлокотнику и требует — поразите меня, чтоб я сдох! Куча высокооплачиваемых специалистов с утра до ночи только тем и занимаются, чтобы выдать на гора необыкновенный рецепт, форму, стиль, песню, учудить такое, что в страшном сне не приснится — усилия бесполезны, табуретка останется табуреткой, а нот все равно семь.

— Любовь — допускаю, а в изъянах человеческих копаться нету никакого желания, извини уж, — наш разговор незаметно шагнул на заезженные рельсы поиска смыслов, и мне опять стало скучно. — Давай, Макар, закругляться — ничего мы не надумаем, а ловить сачком воздух без нас охотников навалом. Лучше пригласи меня на рыбалку, как только вся катавасия закончится.

— Не вопрос, — Макару тоже не хотелось перебирать струны давно расстроенной гитары, и он радостно оживился, — через две недельки готовься.

Как он точно угадал, ровно через две недели, день в день, мне придется манатки собирать, а рыбку, судя по всему, я буду ловить в другой реке на пару с Хароном.

Глава 7. Тринадцать дней до смерти

Утро щекочет ноздри, дрожит на веках, еще темно, но в доме напротив зажглись окна, зашумел, нарастая гомон улицы и человек проснулся, зачеркнув еще одну прожитую ночь.

Утро весной скомкано, как сползающее одеяло. Оно проступает сквозь неясные очертания деревьев за окном, но стоит заранее благословить его только за то, что ты имеешь возможность снова открыть глаза. Странно, но по утрам у меня всегда прекрасное настроение вне зависимости, с какой ноги встал. Наталья моя наоборот встречает каждое утро полусонным ворчанием и на пожелание доброго утра отвечает голосом полным желчи — что же в нем доброго?

— Мы еще живы, неужели непонятно.

Сегодняшнее утро началось для меня нетривиально — я почувствовал зверский голод и вместо традиционной сигареты, разрывающей кашлем легкие, рванул на кухню, чтобы приготовить яичницу. В ход пошло все, что нашлось в холодильнике — сало, лук, помидоры, два яйца, остатки скрюченной колбасы, сыр и петрушка. Наталья утверждает, что я плебей по замашкам и совок по воплощению задуманного в жизнь. Не пытаюсь возражать, напротив, мне жутко нравится данное женой определение. Сформировавшись в эпоху тотального дефицита, хотя, на счет тотального можно поспорить, я испытываю трепетное уважение к незамысловатой еде и жареную картошку с салом считаю вершиной кулинарного творчества. Все кухни мира, за исключением русско-украинской (перед грузинами снимаю шляпу), не произвели на меня впечатления, оставив в безучастном недоумении — как можно восхищаться заморской стряпней. Попробовав суши и закусив вассаби, я поставил галочку и про себя отметил, что японцы великие хитрецы, но жареная треска и желтая горчица нравятся мне несравненно больше. Жена и тут подцепила меня на крючок, ехидно напомнив, что горчица не растет на березах и картошка попала к нам через Европу из Нового Света. Кто бы спорил, но я родился не в средние века и имею законное право считать это пищу исконно русской. Коли уж по гамбургскому счету, то письменность мы стырили у болгар, православие приперли из Греции, половина слов в языке непонятно откуда, мат и то татары за нас придумали, так что своего ничего не было, нет, и картошечку попрошу оставить в покое. А уж все сало мира принадлежит только хохлам, они и свинью придумали, скрестив колобка с кабаном.

Вчера, выйдя из шоколадницы, мы немного побродили по бульвару, с трудом узнавая знакомые дома, играли в угадайку, вспоминая, что здесь было во времена юности, долго не могли опознать погребок, в котором размещалась крохотная пивная, но все-таки разглядели вход в бывшую тошниловку за строительными лесами. Удовлетворенные увиденным, расстались.

Только я приехал домой, как позвонила Танька, поведала, что похороны Мишки состоятся послезавтра, сбор у морга в девять и она может заехать за мной с утра пораньше.

— Надеюсь, что на похороны ты придешь не в джинсах с моей булавкой.

— Успокойся, я буду в шортах, в руках баян, — мне ничего не оставалось, как огрызнуться, но Татьяна была права — одеть решительно нечего.

Я подумал, что надо сразу убить двух зайцев и купить костюм, чтобы прилично выглядеть при последнем прощании с Мишкой и шикарно смотреться в гробу через две недели. Я не верил в мой быстрый уход из жизни, не мог представить, как этот сумасшедший мир сможет обойтись без меня, но надо быть предусмотрительным и готовым ко всему. Не хватало еще на собственных похоронах опозориться. Вечером я высказал претензии Наталье максимально жестко, но смотрелся при этом жалко и напоминал глупую жену, которая укоряет мужа у раскрытого гардероба, набитого тряпьем, по крайней мере, выражения и тональность были схожи. Длинный монолог оскорбленного индивида кончился пресной банальностью — дай денег, жена. Унизительность положения красноречиво подчеркивали серые трусы в полоску у просящего и деловой костюм пришедшей с работы дающей. Жена оглядела лишенца с ног до головы, начав с футболки с надписью «Move it!» на груди, закончила осмотр, задержав взгляд на растоптанных тапочках, заключила, что выгляжу я «не фонтан» и меня желательно не выпускать в приличное общество, пока не похудею.

Два слова о жене. Женился я на Наталье не от большой душераздирающей и всепоглощающей любви, а по причине, известной многим на просторах нашей Вселенной — поставленный в одно прекрасное утро перед фактом, не засуетился, высчитывая срок, а принял будущее изменение собственного статуса, как должное, повторяя про себя — так поступают настоящие мужчины. Наталья была миловидна, но не красавица, что меня очень даже устраивало, потому что я навсегда запомнил наказ покойного деда — красивая жена, чужая жена. В житейской мудрости хромала логика, потому как и некрасивая спутница вполне может оказаться шалопутной бабой, но думать, что старик был прав — приятнее.

Рассуждения отца по поводу брака сводились к одной единственной фразе, которую он повторял как мантру — жениться надо не по расчету, но с умом. Первую часть наставления я выполнил слово в слово — никакого профита от женитьбы на Наташке не проглядывалось, что до ума, умом там и не пахло — чтобы стать мужем, мозгов не требуется, даже справку в ЗАГСе, что ты не дурак, предоставлять не надо. Вот ведь незадача, захочешь получить права, надо обойти кучу врачей, доказать, что ты не алкоголик, получить документ из психдиспансера, провериться у окулиста, плюс еще сдать экзамены по вождению и на знание теоретических основ, а чтобы женится достаточно показать паспорт с датой рождения. И все. Никто даже пульс не пощупает и не приложит руку к голове, не в горячечном ли бреду человек семью решил завести, а потом еще удивляются, чего это так много разводов.

Умом Наталья не блистала, скорее наоборот, и это тоже стало одним из поводов для гордости, я представлял, как буду эффектно смотреться на фоне недалекой жены. Ощущать себя титаном мысли в замкнутой экосистеме семейной ячейки поразительным образом лестно. В сумме получались одни плюсы, главным из которых были дела постельные, а что касаемо детей, так пусть будут дети, раз уж от них никак не отвертеться. Если бы мы думали о последствиях со всей серьезностью, на которую способны, то наверняка сидели ли бы в запертой комнате без света, боясь пошевелиться, как бы чего не вышло.

Один знакомый делец из мелких, что заполняет недостающую цепочку между оптовым рынком и прилавком крохотного магазина, утверждал что семья, а тем более дети, есть не что иное, как убыточное предприятие в чистом виде. Ему виднее, но скрупулезный подсчет дебита с кредитом в данном конкретном случае вряд ли работает. Хотя его размышления о стакане воды в старости не лишены изящества — нужен ли он вообще, особенно тем, кто живет у реки — достаточно сделать шаг подагрической ногой, чтобы упасть лицом в воду и нахлебаться вдосталь. Плотно перемахнув за сорок, он одумался, раскаялся, женился, и сбацал двойню, тем самым подведя черту под нашими спорами, признав поражение.

Жизнь с Наташкой текла ровно, не выходя за рамки обычной супружеской пары без закидонов — она занималась детьми и домом, поддерживая огонь в очаге, я носился как ошалелый в поисках дровишек, детей видел урывками, а с женой беседовал в пол уха от усталости. Страна разваливалась, летела к черту, продукты с прилавков сметали за секунду, потом они вообще исчезли в непонятном направлении, а вновь появившись, потребовали за себя такую цену, что дух захватывало от беспардонной наглости продавцов. Мне было не до печалей о почившем в бозе государстве, за спиной три рта и два из них требовали жратву немедля, сию минуту, иначе начнут считать папу законченным лохом.

Как-то вечером, когда я в очередной раз вслух размышлял, где бы по легкому нарубить капусты для семейной солянки, жена подала голос и высказала совет. Как и подобает главе семейства, я принял его к сведению, покрутил в голове и пришел к выводу, что он очень недурен, но виду не подал, лишь через неделю мимоходом обратившись к Наташке за разъяснениями, получил такой развернутый ответ, что взглянул на жену другими глазами. Оказалось, что моя супружница не так глупа, как мне представлялось при беглом осмотре в свете ночника. Сам того не желая, я начал замечать вещи, мимо которых проходил, по запарке не удостаивая вниманием. Наташка не только листала газеты, смотрела телевизор, была в курсе всех событий, происходящих в стране, но и почитывала книги в свободное время, большую часть из которых занимала не беллетристика, а узкоспециализированная литература. Я стал чаще задерживаться на кухне после ужина, стараясь не уронить достоинства, беседовал с женой на разные темы и постепенно признал в ней наличие здравых мыслей, которые объяснял не проявлением ума, а свойственной всем женщинам интуицией. Как если бы вам на протяжении полугода правильно предсказывали погоду с точностью до градуса, а вы оставались бы в твердой уверенности, что синоптикам удивительным образом везет — надо же тычут пальцем в карту с закрытыми глазами и попадают безошибочно, не иначе как шаманят.

Я даже внутренне не готов был признать, что ошибался и у Натальи варит котелок, хотя изначальную убежденность в ее непроходимой глупости начисто забыл, отметал с лживым негодованием, оценивая закономерные успехи жены как случайные вспышки разума. Судорожно сжимая побелевшими от усилий руками подлокотники царского трона, я ревностно пресек бы любую робкую попытку поставить рядом с ним не то что стул размером поменьше, но и присесть в ногах.

Наташка, будто замечая мою нервозность, инициативу не проявляла, с советами не лезла, наоборот, из нее порой приходилось вытягивать их клещами, и я не заметил, как стал наркоманом, где в качестве волшебного дурманящего зелья выступали дельные замечания жены.

Дети росли, свободного времени у Натальи становилось все больше, несмотря на то, что я полностью отдал ей на откуп воспитание наших отпрысков. Занятый важными делами, которые шли на первых порах замечательно, с удовлетворением заметил, что мое невмешательство в становление характеров детей дало положительные результаты, семена упали в почву не под сенью монументального дуба, каковым я себя считал, а на скромно вспаханную грядку жены. Сын и дочь впитали все лучшее, что было у моей супруги, я же служил наглядным примером, как не надобно поступать, ставя свои фобии во главу угла.

Оглядываясь назад, единственное, что я могу поставить себе в заслугу — моя семья, опять же по моим меркам, не нуждалась ни в чем, конечно, с золота не ели, но на хлебушек мазали не только масло.

Неожиданно Наташка записалась на курсы бухгалтеров. «Неожиданно» — не совсем точное слово, потому что меня поставили в известность заранее, но я как всегда пропустил все мимо ушей. Я воспринял инициативу жены в штыки, не из-за того, что пришлось оплачивать обучение — мне показалось, что ситуация, на пульсе которой глава семейства держал руку, вышла из под контроля. Баланс нарушился и не в мою пользу. Кроме того, курсы я считал пустой тратой времени — подумаешь, еще одна разновидность саентологии с уклоном в делопроизводство. Я был уверен, утешая себя мыслью, что это очередная блажь Натальи, и она походит, походит, да и бросит курсы за ненужностью, но произошло обратное — жена не только закончила их успешно, но и устроилась работать по вновь приобретенной специальности в фирму, с хозяйкой которой познакомилась во время бесполезных занятий. Названия я запамятовал, помню только, что они торговали запаянными шарами разного диаметра, до половины заполненными водой с водорослями и малюсенькими прозрачными креветками внутри. Два таких круглых аквариума появились у нас дома, я частенько подходил к ним, всматривался в безмятежную жизнь морских червяков и старался разгадать, в чем скрывается подвох — от шаров за версту несло шарлатанством, как в игре в три листика, где ловкость рук поставлена во главу угла.

Фирма замечательным образом прогорела через полгода, но Наталья не унывала и снова бросилась в пучину самосовершенствования, я подтрунивал, уверяя знакомых, что теперь у нее такое хобби — ходить и ежедневно записывать изречения проходимцев.

Окончив грызть сомнительный гранит науки, Наташка попросила денег на собственное предприятие, чем ввергла меня интеллектуальный коллапс, я все еще не мог представить мою застенчивую супругу, руководящую другими людьми. Будь я султан, впору было впасть в задумчивость, денег было мало, но жена у меня одна и я согласился, тем более что рассматривался альтернативный вариант на случай отказа — позаимствовать необходимую сумму в банке. Методы становления бизнеса не меняются испокон веков и не отличаются оригинальностью — надо как-нибудь занять, либо что-нибудь продать, либо где-нибудь украсть.

И дела Наташкины пошли — медленно, со скрипом, с провалами и всхлипами, но вектор направления был угадан безошибочно, зато мой компас стал пошаливать, стрелка металась в нем, как ненормальная, забыв, где намагниченный Север. Сейчас имеем, что имеем — в итоге я стоял в серых трусах в полоску перед женой и просил денег на новые штаны. Как говорится, судите по результатам.

* * *

Вчера мы так и не пришли с женой к общему знаменателю. Суть наших разногласий заключалась в следующем — Наталья, соглашаясь с отсутствием у меня одежды соответствующей нынешним габаритам, что повседневной, что на выход, категорически отказывалась предоставить мне заем.

Дело было не в деньгах, просто Наташка не хотела пускать на самотек вопрос экипировки любимого мужа, полагая — уж кто кто, если не она лучше знает, как мне надо выглядеть на Мишкиных похоронах. О своих я предусмотрительно промолчал.

Возможно, пойди мы послезавтра на печальное мероприятие вместе, я был бы более уступчив, объясняя Наташкино стремление лично приодеть меня достойным образом, нежеланием выглядеть дурой рядом с одичавшим папуасом, но супруга отказалась присутствовать на Мишкиных похоронах, сославшись на более важные дела. Как будто есть что-то важнее смерти.

— И потом, что я там буду делать, — увещевала меня Наталья.

— Тоже что и остальные — стоять с выражением скорби на лице. Количество людей определяет социальную значимость покойного. Чем больше народу, тем более важной персоной становится усопший в глазах окружающих, да и родственникам приятней.

— Свои словесные экзерсисы оставь, пожалуйста, для поминальной речи. А меня уволь. Не хватало еще идти на похороны, чтобы доставить кому-то удовольствие.

— Мы все живем, чтобы доставить кому-то удовольствие.

— Прошу, не начинай. Я эту шарманку от тебя четверть века слышу.

Приблизительно такой диалог. Я не мог понять состояния Натальи. Она была, безусловно, раздражена, не то чтобы расстроена внезапной кончиной знакомого ей человека, а скорее глубоко разочарована. Мне думается, люди на каком-то этапе своей жизни начинают болезненно остро ощущать чужой уход не от вселенской мудрости, просто в силу возраста становятся человечнее, добрее что ли.

Но в глазах жены я видел не грусть, а досаду и это ее «оставь, уволь», служило тому подтверждением. Чем же ей так досадил Мишенька, дружок мой? Тем, что стырил у меня деньги? Вряд ли. Дела у Натальи шли прекрасно, сейчас она занималась обустройством дочери в недавно купленной квартире. Попроси я полгода назад, она бы, не раздумывая, ухнула все сбережения, чтобы вытащить мужа из пропасти, но мы оба знали, что финансовые вливания уже не поправят положения. Помогать мне тогда было все равно, что бросать купюры пачками в паровозную топку, масштаб бедствия был несоизмерим по сравнению с запасами топлива — куцее пальтишко на рыбьем меху не согреет в лютую стужу, только отстрочит неизбежный конец. Конечно, рынок рухнул, но прежде всего рухнул я, распластавшись среди недопитых бутылок, и она это прекрасно понимала. Если у нее и оставались претензии к покойнику Мишке, то они были совсем не денежного свойства. Она была слишком умна при всех моих шовинистических оговорках.

И не я был предметом ее раздражения. Будь так, она бы кинула мне деньги, чтобы я отвязался, наоборот, чем больше я упирался, тем сильнее Наталья хотела поехать со мной выбирать костюм. Ее маниакальная настойчивость навязаться мне в компаньоны, непременно помочь, оказать услугу, не являлась проявлением заботы, а какой-то попыткой искупить вину. Вину за поступок совершенный в совсем недавнем прошлом. Поступок, по всей видимости, неприятный для нее и некрасивый по отношению ко мне, грызущий Наталью.

Впрочем, все может быть иначе, и я напридумал, навертел, накрутил собственные заблуждения на чужой кокон. Немудрено — один на один с одиночеством, поневоле начинаешь не то чтобы сходить с ума, но придавать никчемным фразам, брошенным невзначай, эпическое звучание, находить тайный смысл там, где он сроду не ночевал.

Все фобии, страхи, переживания вылезают на поверхность из моря сознания, подобно богатырям во главе с дядькой Черномором, обступают вкруг тебя и начинают галдеть наперебой, пытаясь перекричать друг друга. И не убежишь, не спрячешься, все равно догонят, будут хватать за рукав, разворачивая к себе, тыкать пальцем в грудь, пока окончательно не убедят тебя в том, чего на самом деле не было.

* * *

Пока жена гремела ключами, закрывая дверь, я закурил в ожидании лифта.

— Неужели нельзя хоть раз потерпеть, спуститься, выйти на улицу, а потом закурить, — сказала Наталья, убирая ключи в сумку.

— Неужели нельзя хоть раз промолчать, когда я закуриваю в подъезде.

— Ты не один.

— Поразительное открытие. И ты не одна.

Милое утро. Мы вроде бы пытаемся наладить наши отношения, но получается убого, коряво, лучше уж помолчать. Но от молчания тоже никакого проку, замкнутый круг.

Психологи утверждают, что надо дать выговориться, дескать, помогает в межличностных отношениях. Не знаю, не знаю, я бы не хотел услышать всю правду о себе из чужих, хоть и милых уст. Допустим, сам-то я порой себя и в грош не ставлю, но в тайне надеюсь, что являюсь слишком строгим, придирчивым судьей. А на поверку окажется, что я приукрашиваю, преувеличиваю достоинства, коих нет вообще, а недостатки размером с Эверест, считаю мелкой кочкой. А вдруг в глазах любимого человека ты давно уже пустота, ноль без палочки, как сказал Варфаламей.

Мы вышли на улицу и сели в Наташкин черный джип. Я был против покупки ею внедорожника, уверял, что это дешевые понты, хотя они совсем недешевые, говорил, что придется ездить исключительно вокруг заправки, что проще было бы приделать к нашей комнате колеса и руль, но Наталья не прислушивалась к голосу моего разума, а загадочно улыбалась. Нет, я не завидовал, я ревновал, если такое возможно — ревновать женщину к машине. Она была большая, уютная, благоухала внутри и блестела снаружи, почти что безупречная колесница, а я не обладал подобными достоинствами.

Зачем женщине большая тачка? С мужиками проще. Большая машина есть продолжение мужского начала. Правда злые языки утверждают — у кого большой джип, у того маленький член. Мне кажется, что данную фразу придумали безлошадные пешеходы с огромными фаллосами. Так сказать в отместку.

Старо, как мир — когда я купил первый цветной телевизор, один мой знакомый, не имевший оного чуда техники, на полном серьезе убеждал меня, что от просмотра цветного изображения можно испортить глаза.

А у женщины машина что, продолжение вагины? За других не скажу, но у Натальи там все в норме. Короче, сплошной туман.

В большом торговом центре, конечной точке нашего путешествия я в который раз наглядно убедился, что заблуждался, собираясь сменить имидж в одиночку. Моя нерешительность в бытовых вопросах, граничащая с некомпетентностью проявилась в полной мере и, если бы не отважное вмешательство супруги, достойное всяких похвал, я бы до вечера бродил среди стройных рядов костюмов, полчищ брюк и эскадронов рубашек. В будний день, в утренний час, в пустом зале Наталья собрала вокруг себя всех имеющихся в наличие продавцов — двух миловидных девушек, прыщавого парня и начала инструктаж. Находясь на расстоянии, метрах в двадцати, и выражая всем своим видом мрачную индифферентность происходящему, я, тем не менее, краем глаза внимательно следил, как Наташка произносила вводные, втолковывала, какими мазками надо преобразить одиноко стоящий монумент, изображающий мужчину, чтобы блеклый памятник соответствовал оригинальному названию. Жена обозначала мое присутствие легким кивком головы, три пары глаз продавцов, как по команде, поворачивались в мою сторону, оценивающе оглядывали меня с ног до головы, и в их барражирующих взглядах я ощущал больше презрения, чем сочувствия. Давненько я не чувствовал себя так унизительно. Нет всякое в жизни случалось, но именно так, пожалуй что только на медицинской комиссии от военкомата, где я стоял голый перед врачихой лет тридцати. Она приказала повернуться к ней спиной, наклониться как можно ниже и руками раздвинуть ягодицы как можно шире.

Утешало только одно — врачиха за день видела столько волосатых жоп, что моя пятая точка, вкупе с болтающимся между ног отростком, не могла произвести на нее никакого впечатления. Я в ее представлении был одним из голых манекенов среди скопища таких же обнаженных уродов, не способных вызвать не то что сексуального волнения в душе, но даже слабого намека на эротизм.

* * *

В отличие от меня Наталья знала, чего хочет от жизни, какого цвета, размера, фасона, количества и качества услуги обязана предоставить ей цивилизация в обмен на презренные дензнаки, добытые потом и трудом, хотя и не всегда праведными путями.

Жена щадила меня — отметая множество предложений, она заставила обрядиться только в один костюм, который в итоге и купили. Две пары брюк Наталья выбрала на глазок, прикинув лишь длину, а рубашки подобрала по размеру воротника. Экзекуция кончилась значительно быстрее, чем я предполагал. Мы еще заскочили в секцию с джинсами, Наташка примеряла их, приложив к моим бедрам, остановившись на парочке, купила, не спросив моего мнения, так как заранее знала, я соглашусь, что на Марсе яблони цветут, лишь бы покончить с вынужденным шопингом.

День явно не задался, унижения не закончились. Мы вышли из торгового центра и прошли на стоянку. Представьте картину — жена вышагивает в авангарде, беседуя на ходу по телефону, муж семенит чуть сзади с двумя пузатыми бумажными пакетами в обеих руках и пузом посредине. Я поймал на себе насмешливый взгляд парковщика безошибочно определившего мое незавидное положение в иерархической лестнице отдельной семейной ячейки. Расстались у машины — Наталья поехала по делам, всучив деньги на такси, несмотря на мои возражения. Крещендо — она сунула мне купюры, не считая — сумма оказалось такой, что можно было прошвырнуться с ветерком до Рязани пару раз туда и обратно. Напьюсь, — подумал я, усаживаясь в такси.

В желании напиться не было ничего оригинального. Собственно говоря, я только этим и занимался последние полгода, разбавляя тягучие дни алкоголем. Кризис, не спросив меня, разрезал жизнь на две части — до и после. В прошлой жизни меня трудно было причислить к пьяницам, я любил временами покутить с приятелями, но действительность за окном диктовала условия — загулы были редкими, заканчивались значительно раньше, чем деньги и желание развеяться. В самый разгар веселья бросишь украдкой взгляд на часы и все, пиши пропало. Сразу вспоминается, что завтра надо непременно, кровь из носу, перелопатить кучу дел, да еще жена чего-то просила купить настоятельно, по дороге домой позвоню и аккуратно выведаю. Вздохнешь обреченно — извините мужики, и мужики поймут, сами засуетятся, собираясь по домам. Прощаясь в дверях, обязательно зафиксируют — хорошо посидели, в другой раз так оторвемся, а сегодня видать, не судьба.

А тут на тебя обрушивается камнепадом куча свободного времени, и выясняется — ты совершенно не в состоянии понять, что со всем этим бесконечным счастьем делать. Паузы заполнять легко, когда они короткие, как взмах крылышек мотылька. Стоит молчанию затянуться, как ты, будто недоуменный зритель в театре, ждешь очередной реплики и с ужасом обнаруживаешь, что актер начисто забыл слова. Да ладно бы только слова — всю роль, он не может вспомнить ни названия пьесы и ни фамилии режиссера. Чем убить время? Хорошо бы почитать, но что конкретно — туман, ни один автор в голову не лезет. Нет, у Пушкина имя, отчество не забыл, но Александр Сергеевич не очень ложится на твое теперешнее настроение. К тому же предложения, в которых больше двух запятых, понимаются с трудом и совсем не похожи на сметы, что ты читал последние годы. И почему в романе написано «оранжевый диск солнца»? Солнце желтое, и никакое больше. Дурак, а не писатель.

Кино не радует, телевизор вгоняет в тоску. Хобби было, даже несколько, но с той поры прошло энное количество лет, прежние радости поистерлись, а новых не приобрел. Остается только нос в стакан опустить, признав поражение.

По дороге домой я попросил таксиста тормознуть у магазина и прикупил пару бутылок водки. С учетом остатков за томиком Майн Рида спиртного могло хватить на два дня. А могло и не хватить, все зависит от степени отчаяния.

Дома я торопливо разделся и распаковал свертки, брошенные на диван. При рачительном использовании амуницию не сносить лет за десять. Интересно, сколько раз по тринадцать оставшихся мне дней уложится в десяти годах? Попробовал подсчитать — умножил года на дни, умножилось, но общую сумму разделить на тринадцать не получилось. Напряжение, охватывающее меня, как только я выходил из квартиры, не исчезало, мешая сосредоточиться. Не иначе, как придется призвать на помощь жидкий, сорокаградусный транквилизатор, отмычку от сундука с хорошим настроением. Принес с кухни порезанный сыр на блюдечке и длинный бокал для сока. Налил водки на два пальца, подумал и добавил столько же, выпил и присел на вращающееся кресло. Курить не хотелось. Хотелось любыми средствами унять внутреннюю дрожь. Налил еще и выпил вдогонку. Протянул вперед руку, расставив пальцы, рука не тряслась, зато внутри все колотилось. Автомобилисты знают — в момент аварии страха нет, ужас приходит потом, лихорадит так, что врагу не пожелаешь. Открытое пространство представляло для меня угрозу, но находясь вне стен дома, я не успевал испугаться, тревога проявлялась по возращению, когда я уже находился в безопасности. Водка подействовала, кутерьма внутри меня стала ослабевать. Я решил примерить что-нибудь из обновы, выбрал брюки, с костюмом возиться не хотелось, рубашку надевать выше сил. Надел, распахнул дверцу шкафа с зеркалом, чтобы полюбоваться результатом и услышал за спиной Дунькин голос.

— Ален Делон, смотрю и плачу.

Я обернулся на голос, так и есть, неразлучная троица в сборе.

— Для Делона у меня килограмм двадцать лишнего веса, — искренне вздохнул я.

— Не скажи, лишний вес добавляет мужчине веса в обществе, солидность радует глаз, — залепетала крыса.

— Лишний вес радует только почту, — сухо подчеркнул подтянутый гриф.

— Эх, — закинул я удочку, посматривая с надеждой на Варфаламея — сбросить бы все лишнее, моментально, без изнурительных тренировок и очковых диет.

Черт не повелся, не клюнул на мой кунштюк, а ответил назидательным тоном, который я ненавидел.

— Вы, русские, хотите все сразу, не прилагая усилий, от этого все ваши беды. Вспомни. Моисей по пустыне евреев сорок лет водил.

И тут я завелся, ох уж мне эти разговоры о судьбах Родины, да еще на трезвую голову.

— Евреи, они народ хитрый, — сарказм вперемешку со злостью так и пер из меня.

— Попрошу не разжигать, по возможности, — предупредила крыса.

— А то можно и по сопатке получить, — добавил гриф, — попридержи язык-то, у меня прабабка еврейкой была.

— Это как? — полюбопытствовал я с нескрываемой ехидцей. — Мне всегда казалось, хоть я и не силен в зоологии, особенно в орнитологической ее части, у птиц и животных национальностей нет, и все разделение касается лишь ареала проживания — африканский слон или индийский.

— Со слонами пример косолапый, — встрял Варфаламей, — Африка как-никак континент, а Индия всего лишь полуостров.

— Не коррелируются континент с полуостровом, — поддела Дунька с победоносным видом.

— Ладно, не коррелируются и не разжигаю. Пусть будет смышленый народец, скажем так. Сдается мне, толи в ихних Палестинах пустыни с гулькин нос, толи Моисей был знатный водила, но с русскими такие приколы не прокатывают. Нас по лесам и равнинам гоняют уже тысячу лет Моисеи разных мастей, по повадкам смахивающие на Сусанина, а впечатление такое, что мы, всей оравой, ежедневно с утра пораньше…

— Не срамши, — вставил Ширак свои пять копеек.

— Хорошо, не срамши, — я не стал спорить попусту, — отправляемся, как на работу, нарезать по пустыне, причем точка отсчета злополучных сорока лет соответственно постоянно меняется и путешествие становится бесконечным и потому бестолковым.

— А также безкайфовым и беспонтовым, — подсказал гриф, как бы уточняя, растягивая при этом слога, явно наслаждаясь произносимым.

— Не скажи, прогресс все-таки есть. Тот же Петр прорубил окно в Европу, — возразила Евдокия почему-то не мне, а, ухмыльнувшемуся при упоминании «о прогрессе», Варфаламею.

— Кстати, это тоже чисто русская черта, рубить не дверь, через которую можно спокойно пройти, как следовало бы по здравому разумению, а окно. Да и оконце получилось так себе, не пластиковое трехстворчатое с балконом и видом на море, а кривое, с косыми наличниками. Не окно, а фрамуга узкая, чуть больше форточки, лаз, одним словом. Вот и шастаем мы с тех пор по Европам, как ворье, с трудом протискивая зад, который у нас всегда шире плеч, да швыряем мешки с награбленным туда-сюда. В основном, конечно, туда, а в Европе по мелочи тырим, как шантрапа.

А Моисеи наши доморощенные все норовят либо лаз заколотить, либо Карацупу с волкодавом рядом поставить, дабы мы не отвлекались от чрезвычайно важного хождения по пустыне, будь она неладна. Мне, как строителю по специальности, вечный нулевой цикл просто осточертел.

— Что-то ты, Никитин, сегодня в миноре, — поставила диагноз сердобольная крыса.

— Ему за державу обидно, — в голосе грифа не угадывалось и нотки сочувствия.

— А не хрен меня библейскими баснями кормить, приводя их в качестве аргумента. Может у Моисея все кончилось землями с медом и молоком, только мы-то топчемся по кругу, посему одна грязь и слякоть кругом.

Жизнь у меня одна и на сорок лет я не загадываю даже в безумном оптимизме. Впрочем, по Варфаламеевым записям мне тринадцать дней осталось небо коптить, а потом вуаля.

* * *

— Не факт, — возразил черт, достал рукописный фолиант из кармана, полистал страницы, найдя искомую, развернул книжицу каракулями ко мне, — смотри…

— На что смотреть, — перебил я Варфаламея, — тут нужен зоркий сокол, чтобы микроскопические буквы читать.

— Пожалуйста, — охотно согласился черт, щелкнул пальцами свободной руки, и тетрадка увеличилась в размерах, будто клацнули мышкой плюсик на мониторе, — внимательно смотри.

Но не успел я даже прочитать и пары строк, как гриф, завернув басовым ключом шею, наклонился над тетрадкой, разинув клюв, мазнул языком низ страницы, где, по всей видимости, располагалась дата моей смерти. Язык у Ширака оказался не раздвоенный, змеиный, как я предполагал, а широкий, лопатой, шершавый, как у кота, меня даже передернуло от звука, скрежет стоял, словно тупым напильником провели по кромке стекла. На месте последних трех абзацев сияла мокрая белизна, гриф слизнул их к чертовой бабушке, если она у черта, конечно, существует.

— Фокусники, мать вашу, Гудини и компания. Только в чем вы меня пытаетесь убедить? Что можете одним мазком шершавого жала изменить мою жизнь? Спешу вам доложить — эффектно, но не впечатляет.

— Why not? — спокойно поинтересовался черт. Варфаламей, откинулся на спинку дивана стоящего на полке, закурил, прищурился, чернота его глаз с жемчужным отливом отдавала холодом. Всегда ироничная лиловая рожа супостата стала серьезной, застыла в ожидании ответа неподвижно, как гипсовая маска с лица покойника. Настроение черта, по эстафете передалось компаньонам. Гриф нахохлился, витиеватым иероглифом приоткрыв крылья, смотрел на меня немигающим оком, напоминая усеченный российский герб с одной орлиной башкой, а Дунька, сидя на принтере, схватилась обеими лапами за держатель для бумаги в ожидании того, что я сейчас скажу такое, от чего она тотчас же рухнет вниз, сраженная замертво. Усы ее блестели, словно покрытые инеем провода.

— Конкретизируй, — выдавила из себя Евдокия.

— С превеликим удовольствием, — охотно согласился я. Возможно, такое поведение слегка отдавало безрассудством, но отчаяние висельника целиком овладело мной. Я ощутил небывалую свободу приговоренного к смерти. Мне теперь дозволено нести все, что в голову взбредет. Хуже-то уже не будет, по любому.

— А вот помнишь, — сказал я, обращаясь к черту, — как ты по поводу Мишкиной смерти оправдывался?

— Врешь, малохольный, не было такого, — влезла, очнувшись, Дунька. — Варик констатировал, всего-то и делов.

— Помолчи Дуняшка, — перебил ее черт, не спуская с меня глаз. — Продолжай, любезный.

Ледяное спокойствие черта, казалось, не предвещало ничего хорошего, но я себя поймал на мысли, что углядел-таки еле заметный изъян в том представлении, которое они устроили на пару с грифом минуту назад. Отступать некуда, на весах моя жизнь, если уже все решено и непоправимо, так хоть оторвусь напоследок. А если не решено?

Я впервые подумал, что плохо быть атеистом — в неверии есть не только хладнокровная трезвость неизбежности небытия, но и ущербное сомнение в существовании чуда. Меня никогда не занимали свидетельства о НЛО, начавшиеся появляться еще при советской власти, в конце семидесятых, не поразил документальный фильм «Воспоминание о будущем», вышедший на экраны приблизительно в то же время. Снежного человека я считал плодом больного воображения психически неуравновешенных индивидов, желающих внимания и славы. Не ставил заряжать воду перед телевизором, относя Чумака к откровенным прохиндеям на пару с Кашпировским от бычьего взгляда которого у впечатлительных людей, преимущественно женщин, исчезали спайки. Когда же с экранов телевизоровобильно повалило магическое фуфло, я просто перестал даже спорить на эту тему с некоторыми знакомыми, не желая портить отношения из-за пустяков, внутренне считая вопрос для себя закрытым раз и навсегда. Хотя и не осуждал фанатичных поклонников того или иного модного течения — в конце концов каждый развлекается, как может.

С религией дела обстояли еще проще — у меня до нее руки не доходили, а голова была занята совсем другими проблемами бытового свойства. Я наблюдал за проявлениями веры со стороны, как бы извне, с доброжелательным, ироническим скептицизмом, не вступая в полемику еще и потому, что был в этом вопросе туп, как пробка. Согласитесь, глупо спорить с кем-либо, не имея аргументов за пазухой, не то чтобы весомых, а и вообще никаких. Эдакий, знаете, атеизм не от большого ума, а по ощущениям. Отлично помню, когда атеист окончательно убил агностика. Перестройка, я работаю бригадиром в кооперативе по изготовлению сварных решеток, дверей и прочей лабуды, отвечая за установку. Умер какой-то хмырь из руководства овощной базы, по тем временам чин немалый. Похоронили его на закрытом Преображенском кладбище, купив бесхозную могилу, нас послали установить ограду и скамейку. Осенний день, промозглый, мелкий дождь будто укутывает тебя со всех сторон, ветра нет, но мерзко, аж с души воротит. Желание только одно — побыстрей развязаться с заказом, заползти под крышу или навес, желательно прижавшись спиной к батарее и выпить горячительного.

Естественно, мне тоже пришлось включиться в процесс — пока мужики ставили ограду, я взялся выкопать две глубокие и узкие ямы под скамейку. Когда я одолел сантиметров пятьдесят вниз, вычерпывать землю лопатой стало неудобно, пришлось взять продолговатый совок, но вскоре и он работал вхолостую, слишком узкой была лунка под стойку. Проклиная жизнь, погоду, мокрую спину парусом, себя на четвереньках в грязи, я отбросил бесполезный шанцевый инструмент в сторону и стал черпать рыхлую землю рукой. Пальцы зацепились за что-то, я вынул руку и увидел на раскрытой грязной ладони два желтых человеческих позвонка. Потом, не раз вспоминая тот день, в голову лезли аналогии, в основном про Гамлета с черепом Йорика, но тогда мне было не до «быть или не быть». Я подбросил, как монетки, позвонки на ладони и зашвырнул их в ближайшие кусты. Закончив работу, мы быстренько переоделись, побросав барахло в сумки, метнулись с кладбища, будто за нами черти гнались, разыскав рюмочную, заказали водки с горячими пельменями, и уже за стойкой, приняв на грудь сто пятьдесят, я отчетливо понял — после смерти ничего нет.

Я чуть было не превратился в воинствующего атеиста — строго-настрого запретил жене крестить наших детей, когда же Наталья на мое грозное вето пообещала ввести ответное эмбарго на некоторые удовольствия земного порядка, быстро отыграл назад, сделав вид, будто она меня неправильно поняла.

Дальше уже жил без антирелигиозных закидонов с редкими срывами. Последний произошел лет десять назад — одна, скажем так, знакомая на полном серьезе начала убеждать меня, что помнит, как шла родовыми путями внутри тела матери. Сейчас я бы не стал возмущаться, обзывать ее разными словами, награждать эпитетами, из которых «сумасшедшая дура» было самым приличным.

К слову, полгода назад столкнувшись лицом к лицу с коллегой покойного отца, некогда секретарем парторганизации, мужиком паршивым во всех смыслах, увидев торчащую из его кармана брошюру «Послание к коринфянам», даже не удивился, посчитав подобный пируэт в жизни человека возможным.

«Why not?» — как сказал Варфаламей.

Более того, отрицая существование Бога, мне казалось вполне допустимым наличие всеобщего Зла. Попросту говоря, в моих фантазиях Дьявол имел более отчетливые контуры, хотя лица не разглядеть. Следовательно, я просто-таки обязан был при появлении его посланников, а на добрых самаритян мои зверушки не тянули, впасть в когнитивный диссонанс, учитывая мой атеизм, однако разрыва шаблона не случилось — я упорно продолжал считать их порождением белой горячки, деллириум тременс, по-научному.

Другие-то: жена, сосед, Танька их не видели, за исключением милицейского капитана. Но и тут я нашел ловкое оправдание — капитан был такая же пьянь, как и я, почему бы нашим отдельным деллириумам не слиться в едином экстазе на набережной. Оставалось ответить на вопрос, каким макаром у меня появились шестнадцать тысяч и золотая запонка, но я только отмахнулся — в самом деле, в исчезновении денег из кармана никто не видит божественного начала, тогда почему при их внезапном появлении я должен подозревать силы зла.

И все же, все же, все же — ниточки не связывались в узелок, а общая картина рассыпалась на части, собранная же воедино усилием воли зияла провалами неопределенностей и черными пятнами двусмысленностей. Как тут не пожалеть об отсутствии веры?

Сейчас бы призвал господа на помощь, он погладил бы меня ласково по неразумной голове, да и расставил бы все по полкам, наведя марафет в расхристанном сознании. Тут пишем, здесь не пишем, сюда можно, туда нельзя, того бди, этого чти, а по смрадной тропинке, ведущей в греховные кусты, нельзя ни в коем разе, иначе…

Лафа!

— Что застыл, любезнейший? — обратился черт, возводя меня в превосходную степень.

— Мысли в кучу собирает, — услужливо разъяснил гриф.

Я мотнул головой, стряхивая пелену воспоминаний.

— Повторяю еще раз, во избежание кривотолков и досужих домыслов, — тут я притормозил, как перешедший с галопа на шаг скакун, начал медленно артикулировать слова, будто разговаривал с иностранцами, — ты, Варфаламей, оправдываясь по поводу Мишкиной смерти, объяснил это тем, что случайно увидел пустое место на месте записи, где Мишка должен был жениться на моей жене.

— Место на месте — несуразица получается, — не удержалась Дунька.

— Жениться на жене — еще нелепее, — добавил гриф.

— Е-мое, будто жениться на вдове при живом еще муже — звучит привычно, обыденно и не режет слух, — возразил я в сердцах.

— Господи, — всплеснула лапами крыса в притворном отчаянии, — для чего человеку дан язык?

Не успел я ответить за все человечество, как гриф опять опередил меня.

— Язык помогает жратву в глотку запихивать.

— Язык — это половой орган, — Варфаламей будто обрадовался перемене темы разговора и в глазах его снова заплясали черти.

Дунька зарделась, поправила юбочку на коленях, искоса посмотрела на меня, ожидая, что я брошусь в бой и начну опровергать черта, но я молчал как сфинкс, решив про себя — пусть выговорятся.

— Я имела в виду язык, как функцию речи.

— Так и я подразумевал коммуникабельную, разговорную функцию языка, как органа речи, особенно у мужчин. Женщины любят ушами. А ты о чем подумала?

— Сволочь, — заорала Евдокия, — не подкузьмишь, так объегоришь!

Дунька перевела дух, немного успокоилась и, подражая мне, начала рубить слова, рассекая воздух лапкой в такт.

— Я вопрошала Никитина, зачем нам даден язык, а ты, Варфаламей, вторгнулся со своим половым членом совершенно не к месту.

— Ты меня, Дунька, с сексуальным оккупантом путаешь, никуда я не вторгался, и про член слова не сказал. Это у тебя одни члены на уме, — черт говорил беззлобно, расслабленно, немного устало, так седой наставник объясняет нерадивой ученице косинус двойного угла.

Евдокия не ответила черту, видно было, что обида захлестнула ее. Она достала платок, демонстративно вытерла несуществующие слезы, показательно высморкалась и продолжила.

— Ты, Никитин, собираешься стать писателем. Русский язык — это твоя лира, арфа, скрипка, гусли, лютня…

— Послушайте, — перебил я крысу и обратился сразу ко всем соратникам, — вы что, специально мне голову морочите?

— Конечно, специально, — парировал гриф, наполняя фужер.

— Зачем?

— Затем, — гриф отхлебнул из фужера, и впервые его буркало, обращенное в мою сторону не выражало злобного презрения.

— Видишь ли, у тебя умопомрачительно длинные заходы непосредственно перед вопросом, — черт тоже решил разрядить обстановку и накатил себе рюмочку водки, — как у старого ловеласа, давно растерявшего мужскую силу, что растягивает прелюдию бесконечно долго лишь бы не перейти непосредственно к соитию.

— Вот уж точно, морочит бедной женщине голову вместо того чтобы удовлетворить ее потребности, — Дуняшка вслед за чертом выпила и глаза ее вдохновенно заблестели.

— А вот помнишь? — передразнивая меня, повторил черт. — Все я помню. Хотел бы забыть, да не суждено. Ты, у себя в голове даже простенькую мысль сформулировать не в состоянии, не спорь, — Варфаламей выставил лысую ладошку перед собой, — я, как-никак, твои мысли могу разобрать.

— Хорошо. Но я не игральный автомат, который нужную мелодию по запросу выдает. Я думаю.

— Тоже мне открытие. Это ты думаешь, что ты думаешь, милок, а в действительности, — Ширак поднял крыло и приглашающим жестом обвел комнату, обозначая действительность, — давно уже соображать разучился.

— Ладно, — я собрался с духом и выдал, — Мишка умер, потому что стерлась запись, так?

— И так, и не так, — Варфаламей хрустел овсяной печенькой, отплевываясь, роняя крошки вниз, — перетасуй местами слова и сразу причина со следствием поменяется — запись стерлась, потому что Мишка умер. Why not?

— Но стер-то ее не гриф своим поганым языком, он был даже не в курсе Мишкиной смерти.

— Я попросил бы, — Ширак нахохлился, гордо распушив перья, — оградить меня от жирного куска сала, грязными инсинуациями пытающегося вывести из безоблачного равновесия благородную птицу семейства ястребиных, коим представителем я на данный момент являюсь.

— Ты прав. Шарик тут не причем, — подтвердил черт.

— А кто причем. Кто стер запись?

— О, брат, да ты решил узнать, в чем причина причин, начало начал, истоки истоков? — черт посмотрел на меня как на умалишенного.

— Метафизику Аристотеля читай, — Ширак послал мне ответный реверанс.

— А ты читал, скажешь? — Евдокия чуть не вцепилась в грифа, придя мне на помощь.

— Читал.

— Врешь.

— Вру, — согласился гриф, — пролистывал. А Никитин даже в руках не вертел.

— Тебя я вертел и не в руках, а на другом месте, — оскоромился я, понимая, что зверушки опять пытаются увести разговор в сторону.

— Вот. Я всегда говорила, что все мужчины зоофилы, — Дунька засмеялась радостно, поправила юбочку и поерзала в кресле, будто искала задом предмет, на котором ее могут вертеть.

Я не знал, смеяться мне или плакать. Отчаяние вперемешку с негодованием полностью овладело моим разумом и чувствами. Я понимал, что никак не могу пробиться, перелезть через частокол ненужностей, выстроенный блудливыми репликами непрошеных гостей.

Наши диалоги напоминали мне бег с препятствиями, бессмысленное тысячелетнее хождение русских по равнинам, с чего и начался нынешний спор, где вопрос не подразумевает ответ, а ответ не нуждается в вопросе, эдакий алфавит, в котором буквы расставлены произвольным образом в зависимости от предпочтений спорщиков. Ну да, хаос — одна из форм порядка, одна шестая часть света почти что тьма, сам демагог каких поискать, но не до такой же степени.

— Никитин, а почему ты не допускаешь, что запись сама стерлась, — будто подслушав мои мысли, предположил Варфаламей, — подчиняясь определенным законам?

— Логики нет, если законы есть, значит, их кто-то определил.

— Логики вообще нет, ее человеки придумали для засирания собственных мозгов. И почему обязательно кто-то, может быть что-то.

— Что же?

— Эволюция, к примеру.

Зазвонил мобильный телефон, я привычно стал искать глазами источник звука, но сообразил, трель звонка не с моего мобильника.

По комнате плыла мелодия «Imagine» Леннона, Варфаламей полез в задний карман брюк, достал плоскую оранжевую коробку, вытянул антенну и приложил к уху.

— Одиннадцать тысяч пятьсот двадцать третий, — доложился он в трубку и больше не произнес ни слова, а только кивал через разные промежутки.

Я весь обратился в слух, пытаясь разобрать, что ему вещают, но даже тональности голоса не разобрал — сплошное бульканье. «Устаревшая у него мобила, — только и успел прикинуть я, — интересно какой фирмы и кто сотовый оператор?», — как Варфаламей выслушав указания, кивнул соратникам — снимаемся, и, прежде чем исчезнуть вслед за остальными в стене, развел руками — извини, дескать, дела.

«Твой номер даже не шешнадцатый, а одиннадцать тысяч пятьсот двадцать третий, — подумал я злорадно, — не велика в поле ягода», — и вздохнул с облегчением. Нет, каков фрукт! Все-таки черт, верящий в эволюцию, неординарное явление, как ни крути.

Глава 8. Двенадцать дней до смерти

Танька заехала за мной в девять часов утра. Позвонила снизу и я спустился во двор, где она поджидала меня возле такси — своей машины у нее никогда не было. Пока я пересекал заасфальтированный пятачок от подъезда к тарантасу, чувствовал себя как манекенщица на подиуме под пристальным взором одной ценительницы прекрасного. Подошел. Татьяна откинула полу куртки, чтобы рассмотреть в придирчивым взглядом профессионала мой прикид. На мне были джинсы, темно-зеленая, почти черная водолазка и пиджак от нового костюма.

— Чувствуется указующая длань Натальи, — деловито сказала Танька и поинтересовалась, — не слишком ли демократично для похорон?

— Ты тоже не в траурном брючном костюме, — огрызнулся я, закуривая на свежем воздухе.

— Но и не в платье в цветочек.

— Интересно, где ты у меня цветочки нашла, — мне показалось, что наша утренняя пикировка с Танькой, что-то напоминает, до боли знакомое. Я даже задержал в легких дым, пытаясь вспомнить. Выдохнул. Ну, конечно же, диалоги у принтера между крысой и чертом, как я сразу не догадался. Остается только выяснить who is who, кому лиловую масть, кому серую.

— Мишка не лауреат всех премий и не космонавт, — продолжил я, будто оправдывался, — не будет ни речей, ни духового оркестра, ни почетного караула с залпами из карабинов — соберутся родственники, близкие друзья, ну и я в том числе, с боку, с припеку.

— Себя ты, значит, к друзьям не причисляешь.

— Я, можно сказать, до сих пор пытаюсь определиться. Ты давеча вспоминала, как я на всех углах кричал, что хочу видеть Мишку в гробу, в белых тапочках. Видишь, мое желание исполнилось, теперь спешу удостовериться, ибо по сию пору сомневаюсь, так ли это, не подсунули кого другого вместо Мишки.

— И откуда в тебе столько злости?

— Так оглянись, — я обвел рукой окрестности, — вокруг капитализм, человек человеку волк, черт и крыса.

— А черт с крысой тут при чем? — удивилась Танька.

— Как знать. Может и не при чем. А может оказаться очень даже при чем. Ну что, двинем? — подытожил я и мы сели в машину.

Такси ехало в одну из Московских больниц, где при морге располагалась судмедэкспертиза. Больница находилась в Измайлово. Поначалу Танька молчала, перебирала бахрому черной шали, служившей и платком и шарфом одновременно, потом нервное напряжение одержало верх над желчью, что я вызывал. Танька не выдержала, прервав молчание начала рассказывать про вчерашнюю беседу со следователем.

— Бессонов его фамилия, Сергей Поликарпович, — доложила она.

— Прямо Порфирий Петрович, — съязвил я.

— С чего это тебя на классику потянуло? На Раскольникова ты не подходишь хотя бы по возрасту.

— А что? Его наверняка следственные коллеги так за глаза и кличут. Голову даю на отсечение.

— Не клянись головой, может статься, она тебе еще пригодиться, — Танька посмотрела на меня с печалью мудрой женщины, и я увидел в ее взгляде любовь, смешанную с раздражением. Снова, как и в разговоре с женой, беспокойная нотка зазвучала внутри, и я не мог распознать причину тревоги. Разлюбезные мои женщины чего-то знали, о чем я не догадывался, хранили секрет, не торопились поделиться тайной не из заботы о моем душевном самочувствии. Тут что-то другое, не та подоплека. Они были честны, но не до конца, говорили правду, но не договаривали, а недомолвки иногда страшнее самой гнусной лжи. Мне бы сесть хорошенько подумать с трезвых глаз, только где их взять? Я достал из кармана плоский металлический шкалик, припасенный загодя, открутил пробку и сделал глоток. Танька следила за моими манипуляциями спокойно, без осуждения, будто находила выпивку единственным верным выходом из создавшегося положения. А может быть, они думают, что я грохнул Мишку? Не железобетонно, во сне разбуди — ни один мускул не дрогнет, а ненароком посещает мыслишка, исподволь проникая все глубже и глубже в сознание. Внутри идет борьба между хорошим отношением к человеку и реальным положением дел, отсюда и раздражение. Опять же Макар. Знает меня со школьной скамьи, как облупленного, тем не менее, вертел такой вариант, алиби припер за пазухой, обдумав заранее.

— Ну и что следователь, — вернул я разговор в первоначальное русло.

— Молодой. По-моему, нет и тридцати, — охотно продолжила Танька, — Вежливый, но не нарочито любезный, что меня всегда раздражало в мужиках. Побеседовали с часок, он записал показания, я расписалась. Тебя ведь не это интересует. Удовлетворю любопытство, про тебя он спрашивал.

— Что именно? — я постарался придать вопросу будничный тон, но вышло неудачно, в конце фразы будто поперхнулся. Чтобы скрыть конфуз, пришлось закашляться.

Танька усмехнулась. Я снова полез за шкаликом.

— Слушай, Никитин, ну что ты из себя пофигиста изображаешь? Тебе же не все равно, как бы ты не пытался уверить меня в обратном.

Эх, рассказать бы Таньке обо всем, но как? Ведь не скажешь: «Дорогая Таня, ко мне на прошлой неделе заглянули на огонек черт, крыса и гриф», — дальше уже можно не продолжать. В ответ на такое откровение в лучшем случае получишь — пить, дескать, меньше надо. Что еще хуже — собеседник украдкой станет пересчитывать вилки на столе, да прикидывать на безопасном ли расстоянии от твоей руки лежит нож для нарезки сыра. Начнет заговаривать зубы, одновременно пытаясь скумекать, за сколько времени приедет скорая, чтобы отвезти тебя в дурдом.

— Если честно, я не знаю. Беспокоит? Несомненно. Любопытно? Безусловно. Но по гамбургскому счету, выходит, что и наплевать.

— Темнишь ты чего-то. Вот и следователь считает, что ты мутный мужик.

— Наблюдение достойное Нобелевской премии и бронзового бюста на родине Сергея Поликарпыча. То-то я погляжу все вокруг сплошь незамутненные. Прозрачные, как крыло стрекозы после дождя.

— Ты его идиотом не выставляй, он совсем не дурак. И ты у него явно на подозрении.

— Еще шикарнее. Он на то и следователь, чтобы всех подозревать. Было бы удивительно, если бы я отсутствовал в списке потенциальных убийц Мишки. Тут бы и первоклассник сложил в уме два плюс два.

— Да, но твоя фамилия, судя по всему, первая в списке.

— Остается только выяснить, сколько в списке народу, только сдается мне — фамилий там, раз, два и обчелся.

— Болтун, демагог, — мне показалось, что Танька хочет меня ударить, — он меня прямо спросил, мог ли ты убить Мишку.

— Интересно, что ты ему ответила.

— Что ответила, что ответила, — задумчиво повторила Танька, будто подбирала точное выражение, — сказала, запросто мог убить, — она замолчала, вспоминая, — но в таком случае рана у Мишки была бы не на затылке, а на лбу. Ты бы не стал бить со спины и уж тем более, никогда бы не начал копаться в его вещах после убийства, вытряхивать землю из цветков. Плюнул бы и ушел, хлопнув дверью. Кстати, вылезай, приехали.

Такси остановилось, Танька наклонилась к шоферу отсчитать деньги, а я вышел из машины, прошелся вдоль ограды, разминая затекшие ноги. Танька, рассчитавшись, вылезла следом за мной, направилась к воротам и остановилась, хлопнув себя ладонью по лбу.

— Вот дураки-то, цветы забыли купить.

— Ну и что, — я пожал плечами, — Мишке они без надобности. Он не обидится.

Нам пришлось пройти всю территорию больницы, морг находился в дальнем углу, чуть в стороне, чтобы не мозолить глаза больным и выздоравливающим, навевая мысли о печальном. Чужое человеческое горе обязано быть на задворках. Становясь повседневным, оно теряет остроту — у людей итак невзгод навалом, у каждого за плечами полон короб с верхом, нельзя требовать от них сопереживания по любому скорбному поводу, путая защитную реакцию с бесчувственностью.

Ненавижу март. Казалось бы, кончились вьюги и холода, весна наступила. Судя по календарю, доели блинную неделю, ан нет, зима продолжает куражиться напоследок, выматывая душу и нервы. Солнце блеснет, пригревая и подавая надежду, но тотчас скроется за пудовыми облаками и налетит колючий ветер, пронизывающий до печенок.

Около белого в подтеках двухэтажного здания стояли два похоронных автобуса, кучковались группы, с цветами и без, с буднично-печальными лицами. Если закрыть глаза на несколько траурных венков с лентами, стоящих у стены по обе стороны от входа, да на черные полосы по бокам автобусов, нестройное скопище людей вполне можно было спутать с группой туристов, выезжающих за город посетить усадьбу любимого поэта.

Мы подошли и остановились с краю, невдалеке от трех мужиков, с серьезными лицами рассказывающих друг другу анекдоты, судя по доносившимся обрывкам, да мелькающим куцым улыбкам. Когда становилось совсем невмоготу сдерживать смех, они отворачивались от основной массы народу и поворачивались к нам, гасили хохот, покашливая в кулак. Танька пошла на разведку, а я, чтобы занять руки, закурил. Когда коту делать нечего, он яйца лижет, а я закуриваю.

Захотелось выпить, я повернулся лицом к серому бетонному забору, достал плоскую фляжку и в последний момент передумал. Таким галопом мне до поминок точно не доскакать, либо упаду без сил, либо овес раньше времени кончится.

Танька возвращалась деловито — быстрым шагом, мудрое ее лицо озарялось истиной — она была уже не просто красивой женщиной в годах, а носителем информации, великой тайны буржуинской. С похожим выражением лица старый еврей перед смертью рассказывал пожилым детям секрет заварки чая.

— В общем, мы вторые. Сначала идет девушка, разбилась в автокатастрофе, а потом уже наша очередь, — выдохнула Татьяна на подходе.

— Не уверен насчет тебя, но я очередь не занимал и в те ворота не спешу, могу подождать пару десятков лет, — Танька хотела что-то резко возразить, но я ее опередил, — Не обижайся ради бога, просто я не знаю, что сказать, а молчать — язык замерзнет.

Как бы в подтверждение моих слов Танька поежилась, потом притянула меня к себе поближе и почему-то зашептала на ухо.

— Вон та женщина в синем пальто — Мишкина дочь, жена не прилетела, не успевает, дела неотложные в забугорье немецком, рядом с дочерью сестра с мужем, ты ее помнить должен, она на четыре класса раньше нас училась, левее еще какие-то родственники, вон те трое одногруппники институтские. Остальные девушку пришли провожать.

Она хотела еще что-то важное добавить, но тут из-за поворота показался мужчина лет пятидесяти в дорогом, я бы даже сказал, неприлично дорогом, неподобающе случаю шикарном сером пальто. Он нес букет белых хризантем. Описание мужчины с крупным солнцеобразным лицом, короткой шкиперской бородкой, глубоко посаженными черными глазами, приплюснутым широким носом, желто-коричневым естественным загаром не из солярия могло бы стать началом большого монументального романа, если бы не безмятежная улыбка до ушей, улыбка, которую практически все ненавидели, кроме близких друзей.

— Петруччо, — радостно ахнула Танька и замахала рукой. Мужчина среагировал на Танькин призыв мгновенно, изменил траекторию пути и направился в нашу сторону.

Петруччо, Петька Сапожников, Сапог появился в нашей компании нежданно-негаданно, благодаря одному совершенно возмутительному происшествию, случившемуся в школе. Учился Петька в параллельном классе, однако вечная сияющая рожа была знакома всем, начиная от учителей кончая гардеробщицей. Других достоинств за Петруччо не наблюдалось.

Однажды, будучи дежурным, он пришел после уроков в класс географии, чтобы убрать мусор из парт, привести в порядок карты и другие наглядные пособия. Название мухи, которая его тогда укусила, осталось покрыто мраком, но последствия укуса оказались катастрофическими. Как все произошло на самом деле, никто до сих пор не знает, ибо сам творец безобразия не желал никого посвящать в подробности. Расположить последовательность действий в строгой очередности помогла народная молва из уст в уста передававшая события того злополучного вечера. Итак. Петька долго смотрел на стол географички, потом снял с него толстое сантиметровое стекло, смахнул листки, вскочил на столешницу, снял портки и сходил, как говорится, по большому. При этом он забыл закрыть дверь, которая в самый ответственный момент отворилась. Далее история с географией трактуется по разному — то ли неизвестный был так очарован открывшейся перед ним живописной картиной, что сразу же решил присоседиться к бесчинству, то ли.

Петька угрозами заставил его повторить свой путь. В итоге они вдвоем подняли стекло и аккуратно накрыли им теперь уже две кучи.

Скандал вышел страшный, географичка слегла, Петьку вычислили мгновенно, да он и не отпирался. Его попеременно таскали то на педсовет, то к завучу, то к директору, несколько раз вызывали родителей в школу, хотели отчислить, но не отчислили. Христианским всепрощением советская педагогическая мысль никогда не страдала, скорее всего, чашу весов в пользу такого решения склонило доброе имя школы, которое не захотели марать из-за одного негодяя. Петьке объявили последнее китайское предупреждение, он ходил по школе гоголем, показывая всем желающим выпоротую родителями жопу. Имя соучастника он так и не назвал ни на многочисленных допросах преподавательским составом, ни при расспросах друзей. Географичку наградили грамотой, путевкой в Крым и выполнили ее единственное требование — она категорически не желала видеть улыбающуюся рожу Петьки во время уроков. Так он попал в наш класс, у нас географию вел другой учитель.

При близком каждодневном общении очень быстро выяснилось, что помимо сияющей морды, Петька являлся владельцем хорошо подвешенного языка и как следствие патологическим лжецом, лжецом не из той породы, что врут в оправдание или ради выгоды, и не ординарным брехлом низкого пошиба, упаси боже. Петруччо врал просто так, для удовольствия, витиевато, порой с замысловатыми сюжетными ходами, множеством действующих лиц, добавляя в обман столько мельчайших подробностей, что будь его лицо чуточку серьезней, то большую часть выдуманных историй вполне бы приняли за правду. Если задуматься, Петька скорее импровизировал на заданную тему, то есть хоть и обманывал, но всем своим видом показывал, что врет откровенно, не скрываясь, ничуть не смущаясь, радостно, весело, как выпускают птиц из клетки и в этом была какая-то парадоксальная правда. Он не вызывал равнодушия, его любили и ненавидели, причем в обоих диаметральных проявлениях чувств обязательно присутствовала неистовость — ненавидели люто, но и любили до обожания. Такое разделение окружающих на два четко очерченных клана, никоим образом не было связано ни с возрастом, ни с характером, ни с полом, угадать заранее, как на Петьку отреагирует твой ближайший знакомый, не представлялось возможным. Казалось, Петруччо появился на свет, чтобы явить миру свою улыбку, откровенно наслаждаясь жизнью. Он улыбался всегда, однажды в походе я специально подполз ночью в его спальнику и приподнял капюшон, чтобы в очередной раз убедиться, что мой друг и во сне находится в состоянии блаженства.

Ненавистники считали его улыбку дьявольской усмешкой, несколько раз пытались бить, но в последний момент именно она и останавливала экзекуцию — противники понимали спинным мозгом, что Петька в драке, улыбаясь, пойдет до конца, не убивать же придурка, в самом деле? Тем более, что повод был, как обычно, пустяшный.

После школы Петруччо опять выкинул фортель, всех озадачивший — поступил в Педагогический Институт, хотя в школе учился хорошо и мог претендовать на учебу в более престижном заведении. Петька объяснял свой выбор попыткой таким макаром искупить вину за конфуз с географичкой — эдакая разновидность схимны — но ключик к ответу лежал в другом кармане. Ему было лень готовиться к экзаменам, неохота зубрить билеты и он просвистел почти все лето, упиваясь отдыхом после десятилетней отсидки в каземате средней школы. Он сдал экзамены на одни трояки и был успешно зачислен на первый курс по гендерному признаку, институт считался кузницей невест, юношам всегда горел зеленый свет из-за их крайней малочисленности в безбрежном море абитуриенток.

— Я не завидую его будущим ученикам, — сказала тогда Танька и ошиблась.

Женившись по расчету на последнем курсе, Сапог после получения диплома пристроился в один околонаучный исторический журнал, в котором стал работать непонятно кем. Завеса тайны с тех пор покрывала мелкой паутиной все его начинания — он начал печатать небольшие рассказы, напоминавшие юморески на производственную тему в заводских малотиражках где-то за Уралом. Со временем он переполз через хребет поближе к Москве, пока наконец-то не взял столицу, скорее осадой, чем приступом, подарив ей в качестве медали за оборону изысканную повесть о глубоком конфликте между совестью и производительностью труда. Повесть он посвятил, не любимой маме и не жене, а директору трубопрокатного завода, герою труда, орденоносцу, который так расчувствовался, что проникся — вторую повесть они сваяли уже в соавторстве. Благодаря паровозу, бери выше — линкору в лице директора, творение дуумвирата тиснул журнал подведомственный ЦК ВЛКСМ и авторы обзавелись двумя куцыми премия от комсомола и профсоюзов соответственно, название коих сгорело в топке времени.

Сам я произведения Петруччо не читал, но Танька, вращавшая одним местом в кругах близких к культурной тусовке, утверждала, что повести получились ничуть не хуже остального бурного потока и даже выделялись на общем фоне углубленным знанием всего технологического процесса изготовления труб большого объема.

— Вопросы проката труб стоят не ребром, а раком. И бьют не в бровь, а в зад. Главный герой мечтает изменить эту порочную практику с помощью секретаря парткома Глебова и молодой нормировщицы Лены Кузявиной или Пузявиной, не помню точно, — так прокомментировала последнюю повесть беспардонная Татьяна.

Став более менее на ноги Петруччо решил развестись, точнее избавиться от нелюбимой жены, взяв в качестве образца для подражания увиденный по телевизору фильм «Развод по-итальянски». Идя по стопам разорившегося барона, он с присущим ему талантом изменил сюжет, перекроил концовку, взамен шашечной двухходовки, разыграв королевский гамбит. Сапог познакомил директора со своей половиной, всячески потворствовал их взаимному притяжению и вместо роковых выстрелов итальянского ревнивца удачно сбыл изменницу с рук, убив тем самым двух зайцев — его по собственной инициативе бросили жена и соавтор, став счастливой парой. Петруччо остался с обоими в прекрасных отношениях, но в присутствии новоиспеченных супругов смеялся с оттенком печали и грустил лицом, культивируя в них комплекс вины.

Ненавистники, убежденные в злодейском начале Петькиной улыбки, получили наглядное подтверждение собственной правоты, любившие Петруччо, даже не пытались с ними спорить, придерживаясь иного взгляда на любовную катавасию. История хоть и получилась в шекспировском духе, но все действующие лица остались целы и чрезвычайно довольны результатом. В самом деле, кому было бы лучше, если бы три человека разругались в хлам и продолжали бы скакать по жизни в гордом одиночестве, отягощенные ненавистью друг к другу?

Директор завода глядя на плохо замаскированные страдания бывшего мужа и брата по перу опять проникся — он был по жизни человеком совестливым — и предложил себе на замену в виде бонуса приятеля по охоте, генерал — майора милиции в отставке, большого любителя рассказывать байки из полной опасности жизни сотрудников правопорядка. Петька поначалу упирался, как мог, но, исповедуя принцип оставаться со всеми в хороших отношениях при любом раскладе, согласился поохотиться в узком кругу, где их и представили друг другу за костерком под коньячок. Генерал, хоть и пересыпал свою речь штампованными кирпичами из воинского устава, оказался приятным в быту малым, не лишенным литературного начала. И дело пошло. Генерал стал не то чтобы линкором, а флотилией, армадой кораблей разнонаправленного курса, сметающих все на своем пути. Они взяли один псевдоним, представившись братьями, выбрали главного героя средних лет, конечно же, следователя, но шагнули чуть дальше, наградив его не только неординарной внешностью, но и выходящим за привычные рамки характером. К тому же, герой, следователь по фамилии Неровный, по ходу книги частенько прикладывался к бутылке не только во время отдыха. В профильном журнале к генералу относились с вполне понятным пиететом и, слегка поморщившись, напечатали оба романа. Генерал уже хлопотал о премии, но переговоры зашли в тупик, высокие стороны никак не могли сойтись на степени — предлагали третью, он соглашались только на первую, проявляя неуступчивость в полной мере.

Но тут случился конфуз. В издательстве, точнее в редакции детективной литературы, завернули оба романа, так как герой явно не соответствовал высокоморальному облику советского следователя. Не только завернули, но и заняли при этом глухую оборону, а на давление генерала ответили еще жестче — стукнули на него куда следует, приложив разгромные, а по сути, кляузные рецензии на романы. Авторов вызвали на ковер в высокий кабинет. Все бы обошлось мелочевкой, если бы генерал проявил смекалку и не взял Петьку с собою, объяснив его отсутствие болезнью. Но отставник был человеком чести, принципов, с которыми не расставался даже во сне, и на предусмотрительное Петькино — может не стоит, ответил — надо, потащив соавтора в логово милицейской морали. Конечно же, улыбка Сапога не только не вписывалась в интерьер кабинета с тяжелыми мрачными шторами, являясь полным диссонансом всей гнетущей атмосфере, но и послужила катализатором к гневному разносу со всеми вытекающими последствиями.

— У вас один положительный герой, да и тот Неровный, — орал начальник управления, подначиваемый Петькиной улыбкой. — Вам мало порядочных, нормальных офицеров? Почему он у вас спит с ресторанной проституткой, можно сказать, с блядью, торгующей телом за иностранную валюту?

Кончилось все довольно печально, литераторов выгнали взашей, пообещав, пока начальник управления занимает свой кабинет, они могут писать, хоть исписаться, ни одно издательство в Советском Союзе их не напечатает.

Пришедшая, как ревизия, неожиданная перестройка внесла значительные коррективы не только в планы приунывших соавторов, но и разительную перемену в первоочередные задачи отвергавшего их с порога издательства. Петруччо на пару с Генералом внезапно оказались пострадавшими от советской власти, ухватились за формулировку и махали ею как жупелом направо и налево. Самое смешное — как ни верти, это было истинной правдой. Сапог решил не останавливаться на достигнутом — он проплатил откровенную беседу известного журналиста с бывшим милицейским чином, смытым волной кадровых перестановок, в которой тот покаялся в зажиме талантов и лично попросил прощения у опередивших время Петруччо и Генерала. Интервью появилось в центральной прессе, наделало такого шуму, что можно было смело выставлять кандидатуру одного из соавторов в депутаты.

На столь духоподъемной ноте братья Кедровы издали еще девять романов с опером Неровным, матеревшим от книги к книге, но тут страну захлестнула волна переводных детективов. Генерал хотел было уже прикрыть лавочку и уйти на заслуженный покой, тем более, что кубышку считал набитой доверху — романы братьев расходились сумасшедшими тиражами — но Петруччо смотрел далеко за горизонт и решил замутить издательство. Поначалу дело шло почти безнадежно, и тут Петруччо опять выкинул фортель. Союз писателей СССР раскололся на три независимых и ненавидевших друг друга союза, чем не преминул воспользоваться Петька — он вступил сразу в три.

Время было суматошное, история буквально гуляла по улицам, привечая одних, отказывая другим, поэтому Петруччино членство во всех союзах раскрылось только через полгода, и его с треском выперли отовсюду. Петька совсем не унывал и на всех писательских углах с посиделками объяснял, что в один союз он вступил по убеждению, то время как в остальные записался лазутчиком, с целью пошпионить во благо русской литературы. При этом он темнил, привычно улыбался и что самое главное, имен не называл.

Поразительные вещи иногда происходят в жизни — в писательской среде, раздираемой конфликтами, нешуточно задумались и озаботились вопросом, усердно педалируемым Петруччо, а в какой же союз он вступил по зову сердца? Маэстро, туш — с модным, но несерьезным писателем предельно осторожно, тайно, дабы не вызвать у неприятеля даже намека на подозрение начали вести переговоры сразу все три враждующие союза. Поначалу просто с целью выведать предпочтения Петруччо — он стал, сам того не желая, лакмусовой бумажкой для отделения истинного от ложного, тем самым неуловимым Джо, который вроде бы никому на хрен не сдался, но вот так, за понюшку табака отдать его в чужие руки грязных оппонентов обидно до слез. Может быть по первости никаких переговоров не было и в помине, а сам прохвост распускал слухи об их наличие, точно не известно, но вполне допустимо — Петькина фантазия не ведала границ.

Привычное к интригам писательское сообщество застыло во внимательном недоумении и крайней подозрительности — от рядовых членов в правления союзов шепотком, с ехидцей или возмущением докладывали — с кем Петька здоровается, кому кивает и с особой тщательностью — в какой компании пьет. Мировая история знает много примеров массовой истерии, в том числе и среди советских писателей, ученые ломают голову над причинами их возникновения, склоняясь к наиболее распространенному — на пустом месте, которое по сути дела Петка из себя и представлял. Прыщ, принятый по ошибке или недоразумению за фурункул, а то бери выше, за хронический абсцесс. Став случайным яблоком раздора между противоборствующими группировками, Сапог не будь дураком, решил выжать из ситуации по максимуму. Когда накал страстей вокруг его персоны достиг кульминации, то есть Петруччо хотели не только не отдать неприятелю, а непременно заполучить в качестве трофея, лишь бы утереть нос врагу, он, как девица на выданье, начал томно вздыхать и делиться с окружающими планами на будущее, совсем, по его печальному мнению, бесперспективными.

Парадоксально, но все три союза прониклись, каждый по отдельности, и решили помочь Петруччо влиянием, свели его с нарождающимися капиталистами, которые в большинстве своем решали сложную дилемму — как поступить со свалившимися ниоткуда деньгами — солить пачками или квасить мешками. Желание выглядеть солидно наравне с заокеанскими меценатами смешанное с российской неопределенностью в завтрашнем дне осыпало Петьку дождем халявного благополучия, и он открыл-таки издательство.

Как и следовало ожидать, вскоре правда выплыла наружу, оказалось, что малец сосал трех маток одновременно, причмокивая от удовольствия, но при этом умудрился никому ничего не пообещать и, мало того, не подписать ни единой бумаги. Чтобы не выглядеть круглыми идиотами, его даже не подвергли остракизму, хотя такое решение было бы логичным воздаянием Петьке по заслугам. В общем, в Петькином лице еще раз подтвердилась избитая истина — гибкий ум и удача могут свернуть любые преграды.

Впоследствии он раздробил издательство на три части, какие-то доли от частей реализовал, став совладельцем, трудился как пчелка, разливая нектар по разным ульям, что-то покупал, где-то продавал, успешно включившись в рутинную круговерть, интересную лишь для налоговой инспекции. Книг больше не писал.

Кстати, генерала он не бросил, наоборот, приблизил к себе, женившись на его дочери и совсем не по расчету. Мы гуляли на Петькиной свадьбе, и там я впервые увидел легендарного соавтора. Генерал оказался седым, но совсем не старым воякой, в цивильном костюме и даже без орденских планок на груди. Как я уже говорил, к Петьке можно было испытывать только два чувства, поэтому жена души в нем не чаяла, впрочем, как и многочисленная родня новоиспеченного тестя. Супруга родила Сапогу трех сыновей, младший сейчас заканчивал школу. Наши пути то сходились, то разбегались, но мы всегда находились в пределах видимости с тех пор как окончили школу.

Странно, обрастая новыми друзьями и связями, бывшие товарищи обычно постепенно расходятся, подобно галактикам разлетающейся вселенной. Наташка моя, зарегистрировавшись на «одноклассниках», провела там два вечера в тихом ужасе и закрыла страницу воспоминаний о школе раз и навсегда, обозвав сообщество музеем восковых фигур мадам Тюссо. На мое полное ехидства — А сама-то? — она ответила вздохнув.

— Представь, ты глаза зажмурил перед зеркалом, а открыл через полвека. Зрелище не для слабонервных.

Но мы в своей маленькой компании как-то сумели поддерживать огонек неравнодушия друг к другу на протяжении долгих лет.

Скажу больше, мы смогли, может быть случайно, так смотать наши порою разные интересы в один клубок, что распутать нити не представлялось возможным, да и желания такого уже не было. Встречались мы по необходимости, да отмечая даты, но нас было пятеро, получалось, считая по минимуму раз в квартал на протяжении тридцати годов, тем более что жизнь с ослиным упрямством неустанно подкидывала незамысловатые поводы для свиданий — свадьбы, разводы, рождения детей и прочая будничная дребедень. За такое время не то что друга детства, чужого начнешь признавать за брата. Меня, например, Танькин сын длительное время считал предметом интерьера.

Петька подошел улыбаясь, чмокнул Таньку в подставленную щеку, приобняв за талию, быстро сориентировался и отдал ей хризантемы.

— Макар не приедет, звонил накануне, чего-то у него с желудком, — Сапог взял с места в карьер, без длинных заходов, будто мы расстались только вчера. — Когда начало мероприятия?

Татьяна повторила Петьке слово в слово только что рассказанное мне и предложила подойти к дочери выразить соболезнование. Он отказался. Как раз в это время ворота открылись, и люди из первой очереди засуетились, мужчины спешно докуривали, бросая окурки под ноги, втаптывая в весеннюю грязь, а женщины сразу двинулись внутрь, послышался плач.

— Так, — Петька невозмутимо глянул на часы, — двадцать минут у нас есть.

Он повернулся ко мне, и я впервые обратил внимание, что лицо его было словно рассечено надвое, как у трагикомической театральной маски, только по горизонтали — губы улыбались, а глаза серьезнее некуда, снизу застыла радость, а вверху поселилась скорбь.

— Как дела старичок? Ты, говорят, улетел в запой по поводу мирового кризиса. Евгения моя всю плешь проела — съезди к Никитину, съезди к Никитину, узнай как он там. Хорошо Танюха ввела в курс дела. Вынырнул или еще барахтаешься?

— Сам видишь, печальные хлопоты заставили, — меня не удивил и не обидел Петькин ласковый наезд.

— Я Женьке и говорю — Евгения, любовь моя, из запоя выходят в двух случаях — либо горючее заканчивается, либо что-то должно произойти эдакое, типа кирпичом по голове. В общем, нет худа без добра, хотя, лучше бы ты дальше пил, — Петруччо посмотрел на Мишкину дочь, закурил и, не меняя менторского тона, гаркнул — Отвечай, как на духу, ты Мишку грохнул?

— Угу, в землю закопал и надпись написал, — сознался я.

— Ну и слава богу. Но спросить обязан, — спокойно отыграл назад Сапог, — Старик, что делать собираешься?

— Сейчас, сегодня или вообще? Сейчас собираюсь выпить, — в качестве подтверждения я достал шкалик и сделал приличный глоток. Танька предусмотрительно сдвинулась вбок, закрывая меня от посторонних глаз.

— Сегодня провожу в последний путь, человека, который меня обобрал, а дальше, — тут я вспомнил предсказание черта, — куда кривая вывезет.

— Писателем он решил стать, — наябедничила Татьяна.

Вот зачем я ей сказал, кто меня за язык тянул? Единственное, чего я хочу, это не стать через двенадцать дней покойником. Для этого готов на время стать кем угодно, хоть писателем, хоть писсуаром в общественном туалете, как бы это паскудно не выглядело. Все храбрецы, пока не подопрет, а как хватит костлявая за горло, так и пить, и курить в один момент, и пробежки чахоточным шагом по утрам.

— Оно и правильно, — глаза Сапога подобрели, — с удовольствием прочитаю твой желчный опус.

— Почему желчный-то?

— Потому что ты даже анекдоты рассказываешь с таким выражением, будто у тебя три рубля украли.

— Так прямо и три рубля.

— Украли бы десять, ты бы заплакал.

— У меня, заметь, два миллиона тиснули, как видишь, в рыданиях не захожусь.

— Так это сейчас, а тогда на тебя страшно смотреть было — стенал, мокрый от слез по утраченной дружбе. Так что пиши, а мы почитаем. Название роману наверняка уже придумал, — перевел стрелки Петька.

— Почему так безапелляционно?

— Потому что все графоманы сначала придумывают название романа, от названия и пляшут.

— Будто у писателей по-другому.

— Писатели, старичок, когда пишут, думают о гонораре. Ничто так не подстегивает творческую мысль, как невовремя пропитый аванс. Колись, какое название?

Я подумал, чего выкобениваться, тем более, что название романа придумано не мною, а моими звероподобными соратниками, скажу я Петруччо, как есть, пусть куражится.

— Предсказатель плохой погоды.

— Ааа, ха-ха, — загрохотал Петька, и стал похож на сундук с кастрюлями скачущий по лестнице вниз, — кто бы сомневался. Предсказатель! Плохой! Погоды! Танюха, держи меня, я сейчас умру.

На нас не то что обернулись, люди находящиеся во дворе морга смотрели во все глаза на хохочущего Петьку, но его это нисколько не смущало. Отсмеявшись, он заметил всеобщее внимание, прикованное к его персоне, аристократически кивнул головой застывшим в ужасе зрителям, дескать, благодарю.

— Такое только ты мог придумать, — добавил он серьезно. — Предсказатель плохой погоды, Рыцарь печального образа, разве не чувствуешь — в одной тональности. Херня это, а не название. Роман надо называть так, чтобы и издатель и читатель сразу глазом зацепился, неохота, а откроет и пролистнет.

— Критиковать все мастера, — мне только и осталось что возразить, — придумывать некому.

— Старичок, тебе название придумать? Пожалуйста.

Он посмотрел куда-то вбок, потом под ноги, перевел взгляд на Таньку — та стояла, держа хризантемы в одной руке, а в другой вертела черные очки, приготовленные чтобы скрыть будущие слезы.

— Пожалуйста, — повторил Петька, — вот тебе название. «Очки Пелевина».

— Почему Очки Пелевина? А роман тогда о чем?

— Какая разница — роман может быть о чем угодно.

Я хотел возразить, но Танька дернула меня за рукав.

— Пошли, спорщики. Все остальное — потом.

В пылу разговора мы не заметили, как отъехал автобус, врата печали закрылись, чтобы через пять минут открыться вновь, приглашая нас в свою утробу.

Глава 9. Одиннадцать дней до смерти

Хлопнула дверь, клацнул закрывающийся замок, два оборота, послышался шум лифта, затем все смолкло. Я лежал в кровати с закрытыми глазами, боясь пошевелиться, потому что любое движение сразу бы выдало диагноз моему утреннему состоянию. В принципе, вчера ничего страшного не произошло, я держался как мог, дозируя глотки, не ударил в грязь лицом, никому не нахамил, ни на кладбище, ни на скоротечных поминках на бегу. Только уже в такси по дороге домой отпустил вожжи стоика, попросил Татьяну притормозить водителя у магазина и купить мне горячительного на остаток вечера. Она нырнула в освещенные двери и уселась обратно в машину с пакетом, в котором лежали две бутылки коньяку, судя по этикеткам не дешевого. Хотя, пес его знает, я в коньяке не разбираюсь.

Когда подъехали к дому, зачем-то уговорил Татьяну подняться наверх, она отказывалась, мне показалось, слишком категорически, но в итоге согласилась, уступила, скорее чтобы не спорить с упертым дураком. Мы стояли в коридоре, две моих любимых женщины и я между ними, привалившись спиной к шкафу, умильно наблюдал, как они беседуют о пустяках, перебрасываясь короткими фразами. Слова пролетали мимо меня, я даже не задумывался, о чем они говорят, пока сквозь пьяный туман не почувствовал, непритворную злость обеих, направленную по отношению друг к другу.

Несмотря на кашу в голове, обескураживающее сообразил, что не я являюсь причиной их неприязни, а неизвестное мне третье лицо или событие, пробежавшее черной кошкой между ними совсем недавно. Свои отношения с Татьяной я от жены не скрывал, хотя и не афишировал, Наталья же женским чутьем угадала, что со стороны Таньки угрозы семейному очагу нет. Что случилось прежде и имеется ли продолжение, как мне думается, ее заботило чуть меньше чем гражданская война в Конго. Все Танькины мужья обязательно получали в качестве приданого мою скромную персону, так и Наталья обрела мужа с довеском в виде шлейфа былых отношений. Две умные женщины еще в начале знакомства пришли к согласию поделив меня в только им известным пропорциях, подписали пакт о ненападении и закрыли тему.

Неприятное открытие так ошарашило меня, что я, не проронив ни слова, чтобы не выдать досаду, отстранил Наталью рукой и пошел в комнату, оставив их наедине. Не успел я дойти до конца коридора, как за спиной хлопнула дверь, клацнул замок на два оборота и послышался шум лифта. Видимо мое присутствие оставалось слабым стабилизирующим фактором, с моим уходом им уже не следовало притворяться, сдерживаться и они расстались тотчас же без сожаления.

Поминок, в привычном понимании не было, посидели минут сорок за накрытым столом, регулярно выходя покурить на кухню. Сапог беседовал вполголоса с Мишкиной сестрой, Татьяна с дочерью, одногруппники тихо испарились после кладбища. Я сидел в отстраненном одиночестве, рассматривал картину на стене, рисунок бабочки в отпечатках пальцев. Там, где рука стерла нежную пыльцу с крыла, просвечивал тонкий каркас скелета, похожий на иссеченный лист в прожилках, за ним вдалеке стоял грустный лес, — думая, что это самые неправильные поминки, на которых мне приходилось бывать — никто даже для приличия не всплакнул. Четрова жизнь. Когда гости суетливо встрепенулись и решили расходиться, Мишкина дочь подошла ко мне и сказала, что хочет непременно поговорить перед отъездом в Питер. Я не удивился, со мной последнее время все хотят поговорить, и, как под копирку, непременно.

На кладбище мы приехали на Петькиной машине, значительно обогнав ритуальный автобус. По дороге я выпал из разговора, молча наблюдая, как Татьяна перебрасывалась фразами с Сапогом, тот зачем-то дублировал их шоферу. Мужчина лет тридцати, крутивший баранку, комментировал фразы короткими репликами и Петька перекидывал ответы эхом на заднее сиденье нашей подруге.

Я не слушал их, думая о названии, что предложил мне Петька. Фраза, показавшаяся на первый взгляд почти гениальной, как только я начал катать ее на языке, шаг за шагом, точнее поворот за поворотом, теряла частицу оригинальности и очарования.

Я не собирался быть писателем, просто нашел отмазку для черта, надеясь заболтать бесконечными обсуждениями главное — нежелание умирать в точно отведенное время. Жестко хронометрированная поступь смерти вызывала во мне естественный протест. Но раз уж я назвался пишущим книгу, то надо гнуть линию до конца или до полного разоблачения, прикидываться изо всех сил, хотя бы из упрямства, из принципа, из чувства самосохранения, какая разница. Новое имя ненаписанного романа я мог бы театральным жестом бросить моим зверушкам как кость стервятникам, пусть обгладывают и видят — Никитин вам не абы как, знает в какой последовательности расположить буковки на обложке.

Чем дальше я думал, тем отчетливее понимал, что в основе названия лежит неприкрытая спекуляция на чужой популярности. Я был отнюдь не моралистом, но некоторые вещи мне претили, сам не знаю, почему.

Свои сомнения я поспешил высказать Петьке, когда мы стояли у ворот кладбища, поджидая автобус.

— Правильно мыслишь, — охотно согласился Сапог, нисколько не смутившись моего упрека, — Трубка Сталина, Улыбка Джоконды, Очки Пелевина, Ножик Довлатова, Мизинец Будды — все из одной оперы, где в буфете торгуют прокисшим пивом. Ну и что? Любое искусство — пощечина общественному вкусу, но состояние общества и его вкусовые рецепторы таковы, что оно заслуживает разве что пинка под зад. Старик, ты целыми днями торчишь в Интернете — мне Танюха сказала — неужели до сих пор не понял, что никого не интересует качество, так называемого контента, считают только количество заходов на страницу. Желание примазаться, выехать на чужой славе старо как мир, но ведь работает. Хитрый прожженный льстец проигрывает неискушенному подхалиму по одной причине — неприкрытая лесть быстрее доходит до сердца. Человеков нет, на земле живут собаки Павлова — лампочка зажглась, слюна потекла.

— Получается, прямо как у Бродского — остались только иллюзия и дорога, — решил я хитро польстить Петьке, поддакивая.

Однако Сапог никак не отреагировал или сделал вид, оставаясь невозмутимым, продолжил менторским тоном.

— Не увлекайся ссылками на великих. Любой крупный поэт или писатель оставил нам в наследство столько взаимоисключающих суждений, что цитатами из классиков можно спорить стадионом на стадион. Ты лучше Старик переформатируй чужую мысль и выдай за собственную, перелицовывать ворованное — пользительная забава для ума.

— Звучит несколько цинично, тебе не кажется?

— Старик, я ведь книжек больше не пишу, а торгую литературой оптом и в розницу. Хотя, знаешь, — в Петькином голосе послышались ностальгические ноты, — пока ты бухал, я купил квартиру в новом доме, познакомился с соседкой и думаю, как ей представиться? Сказался писателем, и книжку ей при следующей встрече подарил с дарственной надписью. Кстати, еле откопал в залежах макулатуры. Так она теперь, каждый раз меня увидев, светится от счастья, будто я пуд золота. Сосед писатель — звучит гордо, не то что заурядный барыга купи-продай.

— Может ты ее очаровал как самец и писательство твое совершенно не причем.

— Не угадал, старичок, она уже не в том возрасте, чтобы мужиками прельщаться. Просто лучи чужой славы, пусть и такой никчемной, как моя, согрели ее мимоходом. Я вырос в ее глазах, но и она подросла вместе со мной. Это тебе в подтверждение, что на очках Пелевина можно заработать нехилые очки, пардон за тавтологию, — он замолчал неожиданно и добавил.

— А впрочем, все это гнилой базар, Старик.

От такого перехода в конце я даже опешил, посмотрел на Петруччо, на его довольную рожу и понял, что последние десять минут он откровенно валял ваньку, проверяя меня на вшивость. А я в очередной раз купился, повелся на провокацию, заглотив в качестве наживки ржавую блесну умных сентенций, высказанных с проникновенным доверием в голосе.

— Сволочь ты Сапог, как был засранцем, так и остался.

Петруччо, не только загрохотал пустым ведром, как у морга, но и заухал огромным филином, похлопывая себя по животу от удовольствия. Стая голубей у входа испуганно взметнулась в воздух. Странно, вроде на кладбищах раньше только вороны столовались.

— Кстати о засранцах, — Петька никак не мог унять смех, говорил, будто сплевывал, слова слетали с его губ шелухой от семечек, — хочешь узнать, кто со мной тогда насрал на стол географичке?

Раньше мы часто пытали Сапога на предмет сообщника по безобразию, но он молчал, как гранитный утес, в зародыше пресекая любые расспросы. Любителей биться головой о стену среди нас не было, поэтому попытки докопаться до истины становились единичными, не чаще раза в год, подогретые парами алкоголя. Само упоминание о случившемся обычно артикулировалось настолько иносказательно, что иные пришлые товарищи в компании даже не понимали за столь туманными намеками, о чем идет речь.

Сегодня Сапожников решил собственноручно приоткрыть завесу тайны, значит, именно нынешний день имел прямое отношение к давнему происшествию. Я оглянулся на кладбищенские ворота, посмотрел на приближающуюся Татьяну — она ходила договориться насчет священника — пазл в голове у меня моментально сложился — ну конечно же, это был Мишка, иначе зачем играть в молчанку столько лет. Да уж, решаешь задачку, ломаешь голову, а достаточно заглянуть в конец учебника, так сразу ответ становится настолькоочевидным, словно все время вертелся на языке — Мишка, а кто ж еще?

— Неужели Танька? — спросил я, вложив в интонацию всю наивную простоту, на которую был способен.

Сапог взглянул на меня, как на законченного дебила, но его разочарованное изумление длилось не больше пары секунд. Он снова захохотал и погрозил мне пальцем.

— Уел. Один — один. Счет ничейный.

* * *

Священник пришел минут через пятнадцать, после того, как гроб с телом Михаила Кривулина предали земле, попросту говоря, зарыли. Мишку положили в могилу бабки, выкопанный памятник которой привалился к ограде с внешней стороны. До самой ограды можно было добраться довольно-таки замысловато извилистой тропкой — вдвоем не разойтись, поэтому мы стояли в метрах тридцати на аллее, если так можно назвать неширокую дорогу на кладбище. Лысые деревья вокруг будто застыли в трауре, слегка покачивая ветвями, я поднял голову к небу, перевел взгляд на исполинскую ель, мрачной зеленью оттеняющую небосвод и увидел на нижней ветке трех придурков, расположившихся рядком. На Дуньке была короткая шубка непонятного меха, длинные черный лакированные ботфорты, как у немецкой порнодивы конца прошлого века, Варфаламей был одет то ли в турецкий кафтан, то ли в лапсердак с меховой оторочкой, но чуднее всех выглядел Шарик — шея его была трижды обмотана длинным коричневым кашне, концы шарфа сползая вниз, уходили крест накрест под крылья и по всей видимости были завязаны узлом на спине птицы. Он напоминал мальца, вырвавшего из любвеобильных рук бабушки в процессе одевания, позабыв в горячке надеть портки. Дунька с чертом оживленно беседовали, свесив ножки, а гриф выглядел дозорным, стоящим с краю на стреме, в напряженном внимании всматривался куда-то вниз не мигая и не поворачивая головы, вперившись в одну точку. Я попытался выяснить, за каким объектом на земле так целенаправленно следит гриф и обнаружил молодого человека лет тридцати в черном полупальто, стоящего чуть в стороне от остальных людей, сосредоточенно наблюдавшего как священник служит панихиду, помахивая кадилом. Молодой человек словно почувствовал, повернул в мою сторону голову, и мы встретились глазами. Мне стало неловко, а человек в половинке пальто обрадовался, будто ждал, когда я его замечу и направился в мою сторону, держа руки за спиной, расслабленной походкой скучающего туриста.

Не дойдя до меня двух шагов, молодой человек остановился, поздоровался, не вынимая рук из-за спины.

— Бессонов, следователь, веду дело, так сказать. Рад познакомиться с лучшим другом покойного.

— Это вам покойник сказал?

— Что сказал?

— Что я его лучший друг.

— Ах, вот вы о чем, — засмеялся следователь, — нет, дочка, Анна Михайловна проговорилась. Как ваше самочувствие Василий Иванович?

— Значительно лучше, чем у лучшего друга по версии дочки. Хотя об истинном самочувствии уже не спросишь виновника торжества по вполне понятным причинам.

— Ну, кто виновник, позвольте уж мне судить, это моя прерогатива, как никак, — снова засмеялся Бессонов, — Я вам позвоню на этой неделе. Вы же дома будете, надеюсь?

Если бы у него была шляпа, он бы ее приподнял, прощаясь. Повернулся и ушел быстрым шагом.

* * *

— Вот ведь скотина. Со мной он так не разговаривал, — фыркнула Танька в удаляющуюся спину, — Как он еще не добавил — за сим кланяюсь с почтением.

— Больше бы подошло — не смею задерживать. Пока не смею задерживать, — улыбнулся Петруччо, — зря ты с ним, Старик, быковал. Не лезь на рожон. Будь хитрее.

— Да пошел он, еще и здоровьем моим интересуется. Наверняка уже выяснил все про мое житье — бытие.

— Я вот что подумал, если служивый будет сильно наседать, я Генерала подключу. Тесть у меня обожает шашкой махать. Запросто может заглянуть к Бессонову в кабинет и так гаркнуть «Смирно!», что на портрете Путина висящего на стене над следовательским столом стекло мелкими трещинами пойдет.

— Горлом сейчас никого не возьмешь, иное в цене, — Танька похлопывала перчатками по ладони, думая о чем-то другом.

— Ха, у Генерала один из учеников в большие люди выбился. Он сейчас пинком любые двери открывать может, ежели захочет.

— Кстати, как он сам-то? — спросил я Петруччо.

— А что ему сделается, Здоров, как бык, не пьет, не курит, сидит в архивах, кропает книгу по истории то ли марксизма, то ли масонства, а для души у одной колдуньи подрабатывает.

— Свечи что ли зажигает?

— Скажешь тоже. Она на телевидение экстрасенсом подвизалась, так Генерал для нее тексты вещие пишет и звезды расставляет в нужном порядке соответственно планам. Хочешь, тебе прогноз на будущее сбацает.

— Вот уж уволь от такого счастья, — отмахнулся я, — не верится мне во всю эту фигню.

— Зря, я наоборот верю во все — в гороскопы, в зеленых человечков, в летающие тарелки…

— Ты же вроде в Бога веришь, — удивилась Танька.

— И в Бога частично, — подтвердил, перекрестившись, Петруччо.

— Как это, частично? — не удержался я.

— А по праздникам, — засмеялся Сапог, крайне довольный собой.

* * *

Надо вставать по любому, я потянулся, выскользнул из-под одеяла и направился в ванную. Плескался минут десять под душем, переоделся, вышел и встал в задумчивости в коридоре — пойти ли включить чайник, продолжая обманывать себя или перестать придуриваться, мужественно посмотрев в лицо действительности — от фужера с коньяком все равно не отвертеться. Малодушно выдохнув, пошел в комнату, а там на журнальном столе уже расположилась мое маленькое войско. Они будто знали, что выпивка есть, но нет закуски, притащили всякой всячины в таком количестве, будто ограбили продуктовую лавку. Я молча откатил в центр комнаты стол с непрошеными гостями и принялся убирать кровать, краем уха слыша довольное кряхтение, смешки, шуршание пакетов и одобрительные возгласы. Когда покончил с постелью, натянул джинсы и обернулся. Моему взору предстала удивительная картина изобилия блюд для предстоящего пиршества, так что с продуктовой лавкой я точно обмишурился. Они грабанули дорогой ресторан, свистнув закуски вместе с посудой, обнесли ресторацию с претензией на элитарность, судя причудливым фигурным краям и красочным вензелям на тарелках. Дунька перемещалась по столу со скоростью вышколенного официанта, наводя окончательный лоск, черт сидел в углу, покуривая с улыбкой, давал руководящие указания, а гриф обхватив лапой за пробку бутылку коньяку, чуть откинув ее назад, разглядывал, щуря глаза, этикетку. Запах пищи вызвал голодные спазмы в желудке, я вспомнил, что вчера толком ничего не ел, лишь пощипывал, пододвинул кресло к столу, хлобыстнул фужер коньяку, схватил столовую ложку и стал наяривать плов, тарелку с которым мне любезно пододвинула крыса. Дунька села в другом конце стола между двух соратников, сложив лапки на груди, следила за моими манипуляциями умильным взглядом дородной поварихи на голодного беспризорника.

— Коньяк Курвуазье, однако, не слишком жирно в твоем положении? — разрубил тишину трескучий голос грифа.

— Это ему Танька полюбовница презентовала под занавес, — охотно пояснил Варфаламей, — Может ты, Никитин, с нами все-таки изволишь поздороваться? Снизойдешь, так сказать.

— Что вы накинулись на человека? Не говорите под руку, поперхнется. Пусть доест сначала, — как всегда пришла мне на помощь сердобольная крыса.

Я доел плов, плотоядно окинул взором седло ягненка, рыбу фиш, запеченного гуся с гречкой, манты, индейку, отварных раков, чахохбили из кур и подумал, что ребятки совершили налет на несколько ресторанов в произвольном порядке, блюда относились к разным кухням, сваленные сейчас в кучу возмутили бы вкус истинного гурмана.

Откинувшись на спинку кресла, я закурил и продолжал молчать — у меня не было сил вымолвить хоть слово, сказать что-либо означало нарушить идиллию блаженства, настолько мое нынешнее состояние было близко к счастью.

— Сейчас он рыгнет, — вставил проницательный гриф.

Я тут же исполнил его предсказание, отрыжка была финальный аккордом так прекрасно начавшегося утра.

— Ну что, дети подземелья, побывали на ковре, вставили вам пистон по самые уши?

— А ты как думал? Дисциплина нужна везде, — охотно согласился черт.

— Иерархия — мать порядка, — вторила черту Евдокия, — она же его отец, дух и сын.

— А так же племянник, золовка и шурин, — проворно добавил Варфаламей.

Вот и гадай после этого — устроили им разнос и зверята ловко путают следы или никакого нагоняя не было, тогда кто же звонил черту, требуя срочно явиться, предстать пред очи фельдмаршала дьявольских сил. Или я тоже их не по чину воображаю? Варфаламей же говорил в начале знакомства, что к основным сволочам нечисть рангом повыше приходит и обслуживание соответственно заслугам, точнее, мерзопакостям. Видимо и на том свете существует некое подобие субординации.

— А скажи-ка, Варфаламей, — я никак не мог избавиться от глумливого тона, — у вас кто сотовый оператор?

— Мы во всех сетях представлены от Японии до Аргентины, включая зашифрованные, — вместо черта услужливо сообщила Дуняшка, — просто не у каждого личный номер есть. Я вот не заслужила.

— Врет она Никитин, Дунька свой гаджет с блестками в карты продула в прошлом годе, — резанул правду-матку вредный гриф.

— А ты свой вообще посеял по пьянке и теперь боишься сообщить по инстанции, — выдохнула в бешенстве крыса, — Я-то еще может отыграюсь, а твой сгинул навечно в районе Байкала.

— Дети мои, — миролюбиво предложил Варфаламей, наливая стопку, — давайте вздрогнем и закусим, а заодно помянем невинно убиенного раба Божьего Михаила, почившего на днях.

— Ты что будешь, Варик, — спросила крыса, махнув рукой в сторону стола.

— А хоть бы и уточку.

Гриф, будто только ждал команды, подскочил к блюду с уткой и профессионально в одно мгновение разделал птицу на маленькие порции, как тесаком, орудуя хищным клювом, три положил на тарелки, пододвинул лапой на край стола, посмотрел в мою сторону и мне кусок не предложил.

Я положил на тарелку двух раков посолиднее и налил себе треть фужера — не надо гнать гусей.

— Ну, пусть земля ему будет пухом, — торжественно и кратко произнес черт.

Мы подняли молчаливые рюмки, выпили, не чокаясь, и они набросились на еду, будто всю жизнь не ели досыта и это последний завтрак перед окончательной сатисфакцией. Варфаламей, лоснящимися от жира руками вертел утиную ногу, Шарик, прижав кусок к тарелке когтями, рвал мясо на тонкие полоски и, запрокинув голову, отправлял их внутрь, культурная Евдокия разделывала птицу ножом и вилкой, я же поглядывая на сотрапезников, ломал красный хвост рака. Мы напоминали мафиозную семью по давней традиции собравшуюся для совместного застолья, чтобы обсудить ближайшие планы на будущее, высказать претензии по поводу вчерашнего и просто покалякакать о том, о сем.

— Варфаламей, а могу я, например, позвонить твоему начальству, — как бы невзначай спросил я, посасывая хвост членистоногого, — или кто там у вас за старшего?

— Назовем его председатель, так будет понятнее. Отчего ж, позвонить, безусловно, можно, только будет ли прок от такого звонка и не выйдет ли он тебе боком? Желаешь рискнуть? — черт не удивился вопросу, как мне казалось, сногсшибательному, не перестал жевать, посматривая на меня в ожидании развития темы.

— У нас, как у всех, только входящие бесплатны, а за исходящие придется платить и совсем не презренными дензнаками, — разъяснила Дуняшка, — тарификация грабительская, положа руку на сердце.

— Кровью, что ль платить?

— А хоть бы и кровью, — подтвердил гриф, — только это без разницы — кто же в здравом уме тебе такую возможность предоставит. Ты же сразу кляузничать начнешь, ябедничать по мелкому, да вопросы глупые задавать, потому как соображалка усохла, а в душе одна злоба непечатная..

Коньяк ли ударил в голову или правдивые слова грифа, но я стал терять прекрасное расположение духа. Мне их никогда не переспорить, не поддеть и не потому что их трое, а я один, а потому что балагуры мои совсем не шутят — сдохну я через одиннадцать дней, как и предписано. Мне вдруг захотелось заплакать, но я сдержался изо всех сил — что толку? Никто из присутствующих жалеть не будет, а слезы всегда требуют ответного сопереживания. Я поежился и вспомнил — когда вчера гроб с телом Мишки опускали в могилу, меня передернуло, я поймал себя на мысли, что ему, наверное, очень холодно будет лежать там, под слоем промозглой мартовской глины. Не хватало тепла на этом свете, так и на том не дождешься.

— Слушайте, а может быть, я не буду писать роман, все равно не успею, — со всей откровенностью спросил я соратников.

— Было бы желание. Сименон мог роман за неделю написать, по несколько глав за день строчил от руки карандашом. Вот что значит трудоспособность и недюжинная воля. — возразила крыса.

— В иных обстоятельствах и попытка засчитывается за результат, — черт выплюнул кость и стал вытирать руки о себя, покончив с едой.

— Ну посудите сами, какой из меня писатель? Если так необходимо чем-либо заняться, давайте я марки собирать начну, филателистом стану, раз уж попытка в зачет идет.

— Хорошая коллекция денег стоит и немалых, а у тебя бабла нет даже на альбом, — пригвоздил меня гриф.

— Кляссер называется, плюс еще лупа, пинцет, лампа ультрафиолетовая, — начала загибать пальцы образованная крыса, — Тут еще до марок траты — без штанов останешься.

Черт усмехнулся, поцыкал зубом, выковыривая ногтем мясо.

— Нет уж, мы не в поддавки играем. Раз уж назвался груздем, полезай в кузов. Обратно корова не доится.

— Братцы, — я развел руками, призывая весь белый свет в свидетели, — не бывает так — человек далекий от литературы и вдруг — бац, написал роман.

— Много ты знаешь, чего бывает, а чего быть не может. Тебя никто за язык не тянул, — съязвил гриф.

— Бывает, бывает, — махнула лапкой крыса. — Человек пьет, гуляет, колется, дурь нюхает, траву курит, грибы сушеные жрет, оргии непотребные закатывает с непутевыми девками, а потом вдруг раз и все, как отрезало. Соседям по дому улыбается, в метро женщинам место уступает, на субботнике самое тяжелое бревно на плечо, святость в глазах, смирение в речах, праведный образ жизни. А всех вокруг только ахают в невольном изумлении — уникум, уникум.

— Не верю я в мгновенное просветление. Все думают, что он преобразился моментально, а у него просто проблемы со здоровьем начались — торкнуло сердечко с утра, обмякли ноги, закружилась голова, вот он и сдрейфил, получив звонок с того света. Кому охота в собственной трусости признаваться, надо под свой страх базу подвести, оправдать липкий ужас никчемного существования. У тебя получается, сто лет ходил в лес, на опушке росла кривая осина с гнилыми корнями, а на утро вместо нее прекрасная березка зазеленела. Так и хочется обнять, прижаться шершавой щекой к бересте и заплакать от умиления. Сказки венского леса.

— А ведь, Никитин прав, согласись Дунька, — неожиданно поддержал меня черт.

— Иди в жопу, лиловая хомячья морда! — крыса как с цепи сорвалась, — пошлый циник, нет в тебе ни капли человеческого.

— Да откуда, Дунь, я ж черт.

— Ты уже который век болтаешься среди людей, пора бы начать их различать, пора бы отделять мух от котлет, как говорит Президент России, а у тебя все в кучу, — Дунька и не думала успокаиваться.

— Во-первых, на то, что говорит президент любой страны, мне глубоко наплевать — он не моя епархия, а то бы я ему быстро показал, где мухи, где котлеты, а где матерь Кузьмы. Во-вторых, что значит «в кучу»? Я, несмотря на выпитое, гляжу трезвыми глазами на род человеческий и он у меня не вызывает восхищения. В чем разница, хочешь знать? Никитин прав — человек жидко обделался от испуга, если ты называешь это прозрением, тогда записывай все человечество скопом в святые.

— Мать моя крыса! — не унималась Евдокия, — неважно, что явилось побудительным мотивом к действию, имеют значения только последствия.

— Отец мой черт! — вторил ей Варфаламей, — проветри мозги, они плесенью покрылись, — Значит, причина не считается, а главное итог?

— А тебе не один ли хрен, как творится подлость — с умыслом или по недоразумению?

— Не один, — назидательно сказал черт, — разные хрены, Дуня.

Я смотрел на них с восторгом, они в горячечном запале напоминали мне наши споры с Танькой или с Натальей, показалось — сейчас Дунька непременно плюнет в черта, что и произошло.

— Супостат мохнатый, — крикнула крыса и действительно плюнула Варфаламею в морду.

Черт не раздумывая ни секунды, схватил почти пустую бутылку коньяка и огрел ею Дуньку по башке. По законам физики, голова крысы должна было развалиться на части от соприкосновения со столь твердым объектом большего размера, однако Дунькина тыква устояла, разлетелась вдребезги бутылка. Все застыли в оцепенении и наконец-то обратили внимание на грифа, который стоял, покачиваясь на краю стола. Шарик икнул, взмахнул неудачно крыльями и упал вниз.

Мы втроем заглянули под стол.

— Пьян, как сапожник, — констатировал черт.

— Опять шею свернул, придется шину ставить, — как ни в чем ни бывало, добавила крыса, по-кошачьи облизывая коньяк с усов.

Я взял тщедушное тельце грифа на руки, оно было теплое, бешено колотилось слева и сердце мое заныло от жалости и необычайного прилива любви к уснувшей пьяной пичуге. Странное создание человек, готов убить ближнего, но в подъезде котенка подберет и молоком напоит из соски. Крыса в это время спорила с чертом — Варфаламей предлагал привязать к шее грифа карандаш, зафиксировав намертво, Дунька же, опасаясь, что Шарик свалится со стола вместе с карандашом на шее и еще чего-нибудь себе свернет, считала необходимым примотать всего грифа к металлическому стояку лампы и пусть он стоя выспится. Со стороны они выглядели как два ласковых гестаповца.

Работа закипела — я нашел узкий бумажный скотч, они прислонили грифа к лампе, затем черт залез сверху, сел чуть ниже плафона и держал Шарика ногами за голову, чтобы тот не упал, а Дунька бегала по кругу, напоминая дрессированную выдру в цирке, приматывала тело грифа к стояку лампы, тоже изогнутому своеобразно. Короче, прикрутили шею к вые. Управились они буквально за пару минут, при этом острили беззлобно в адрес грифа, подтрунивали друг над другом и, судя по сноровке, было видно — такие проделки входят в обязательное меню их развлечений.

Зачем они нахально и без cпроса расположились в моей жизни, внеся сплошной раздрай, влетели на полных парусах в спокойную гавань, не продуваемую ветрами событий? Причем, черт впервые вылез из стены именно в тот день, когда убили Мишку. Варфаламей нарисовался с утра, а друга моего грохнули двумя часами позже — получается, что в начале был черт.

Не удивительно — зло всегда первично, сначала является нечистая сила, а следом уже идут пакости разных калибров. Конечно, мое существование становилось все более тошнотворным и бессмысленным, последние полгода я только тем и занимался, что коптил небо, что сумасшедший паровоз с дюжиной обезумевших кочегаров. Отношения с родными и близкими окончательно зашли в тупик — я не знал, что им сказать, да и не понимал необходимости разговора, они же, как мне представлялось, не искали возможности убедить меня в обратном. Безусловно, мне нужна была встряска, но, черт возьми, не такая. В стоячее болото достаточно кинуть камень, чтобы пошли круги. Если можно погрозить пальцем, излишне стучать кулаком по столу, а тем более бить в морду.

Последняя неделя превратилась в сущий бардак, непонятную кутерьму с неясным исходом — я постоянно куда-то еду, с кем-то встречаюсь, провожу время, по большей части, в пустопорожних разговорах, ни к чему не ведущих и ничему не обязывающих. Самое обидное, что инициатива не на моей стороне, я все равно остаюсь ведомым, ленивым скучающим псом, лающим в ответ на громыхнувщую щеколду. Может я и вправду разучился думать, но у меня никак не получается связать все недавние события в единую нить или расставить их в нужном порядке по значимости произошедшего.

Ладно, пусть черт будет первое, второе — гибель Мишки, на компот — собственная смерть, только сдается мне, что закусок на званом ужине значительно больше и гостей наприглашали ораву еще до появления черта. Варево могло булькать давно, судя по внезапно проявившейся взаимной неприязни моих женщин.

— Так на чем мы остановились, — спросила крыса, вспрыгнул вслед за чертом на стол.

— На разных хренах, Дуня, — черт подтянул к себе бутылку и налил в стопку вина.

— Ах да! Так вот, что ни делай — хрен один.

— Ты хотела сказать — ни один ли хрен, что только не делай, — ухмыльнулся Варфаламей.

— А что совой об пень, что пнем об сову, — моментально парировала крыса.

Мне показалось, что сейчас они опять взявшись за руки, побегут в бесконечную тьму заезженного спора, и я поспешил вернуть разговор на прежние рельсы.

— Мотивация важна, как ни крути, — вставил я свои пять копеек.

— Воот, — черт сделал царственный жест в мою сторону или мне так привиделось, — Никитин хоть и недалекого ума, но соображает, что к чему. А ты, Дуня, чертишь слишком простые схемы, рисуешь круг там, где надо башню строить многоэтажную.

— Это почему? — крыса казалась искренне заинтересованной таким поворотом — только что налитую рюмку поставила на стол и застыла в ожидании развернутого ответа.

— Потому что надо сначала понять, чего имярек хотел добиться тем или иным действом. А потому уже глядеть на последствия. Ты помнится, подпилила ступеньку на лестнице полковника Паскуале…

— Постой, Паскуале, Паскуале… А, жирый боров с бабьими сиськами, у него усы еще плавно переходили в бакенбарды.

— Ну, дык. Он пролетел кубарем вниз десять метров, въехал головой в бочку с вином, получил легкое сотрясение мозга и на радостях, вместо того, чтобы отдать приказ о расстреле кучерявого лейтенанта, в которого ты была влюблена, распорядился освободить его к удивлению подчиненных. Ты же хотела, что он разбился вусмерть, то есть замыслила гадость, а вышла прелестная история — везунчик Моро успел удрать, пока все спохватились. Если бы полковник свернул башку, как ты предполагала, то лейтенанта расстреляли бы чуть позже по приказу одного из коллег покойного ублюдка.

— Влюблена, скажешь тоже. Я ему благоволила и оказывала протекцию по мере сил. Надо же, а я до сих пор думала, что это Шарик подсуетился и полковнику мозги отбил по случаю. Ступенька-то лишь слегка треснула.

— Шарик даже крылом бы не пошевелил, чтобы спасти твоего лейтенанта. Он его терпеть не мог. Все произошло само собой. Мотив твой был омерзительней некуда, а в итоге одни приятности — и полковник жив остался, и лейтенант улизнул, и ты греха на душу не взяла.

— Подумаешь, — хмыкнула недобро крыса, — на мне трупов, что волос на твоей морде, одним больше, одним меньше. И все ты перевернул с хвоста на голову — мною двигала благородная цель — избавить общество от тирана.

— Цель? Возможно. Метод исполнения подкачал. В убийстве как таковом нет ничего благородного. Мы же ведем разговор с точки зрения человеческой, а не нашей морали, — Варфаламей продолжал гнуть свою линию.

Я хмыкнул про себя. Интересно было бы ознакомиться с моральным кодексом черта, если таковой вообще существовал, пусть даже тезисно, краем глаза.

Хотя, вряд ли он есть или же состоит из одного пункта — мораль в том, что ее нет. Старо, кстати, как мир за окном. Голову на плаху не положу, я уже ни в чем не уверен, чтобы ручаться, но зубом бы рискнул, бес с ним, с зубом.

— Или другой пример. Ты пожалела кладбищенского сторожа Никодимова, набожного увальня, подложила ему под кровать чугунок с золотыми, а он на радостях играть начал, по глупости проигрывать, с горя пить, да в конце концов по пьяни зарезал жену с дочкой и сам повесился, когда протрезвел. Цель возвышенная, а на выходе три трупа.

— С чего это ты решил, что во мне жалость проснулась? — Дунька кипела таким праведным гневом, что даже я смекнул, что она лукавит, — Я хотела прекратить их несчастный жизненный цикл таким способом, всего и делов.

— Да уж, метода вышла слишком заковыристая, — гаденько засмеялся черт, — только врешь ты все, как сивая мышь в яблоках. Я же в курсе, как ты по вечерам украдкой ходила и на могилке рыдала, цветы полевые приносила, лапки к груди прижимала, да в пояс кланялась перед уходом.

— А ты видел будто?

— Видеть не видел, гнать не буду, но Шарик за тобой следил, как бы ты от переживаний чего не учудила, он и доложил в подробностях.

— Я бы так бездумно не доверяла словам глупой птицы, склонной к безудержным возлияниям, — начала напыщенным тоном крыса, но сбилась, не выдержала, обернулась в сторону лампы и погрозила кулаком спящему грифу, — Сволочь, стукач крылатый, пьянь подлампочная.

Мне показалось, что наша беседа опять поскакала не в ту степь, точнее, черт пропустил очень весомый нюанс, хорошо бы его еще сформулировать правильно.

— Варфаламей, если быть совсем уж точным, то ты противопоставляешь мотив и результат — задумал так, а вышло эдак. Дунька же имела в виду, что мотив был изначально сволочной в той или иной мере, гнустностью же и закончился. У тебя все шиворот навыворот.

— Все потому, что у меня натура тонкая, чувственная, вуальная, тяготеющая к пастельным тонам, нежным переливам еле заметных оттенков, неразличимых под грубым взглядом примитивного животного, — Дунька взглянула на меня ласково, а на Варфаламея с чувством превосходства и хлопнула отставленную давеча рюмку.

— Какая у тебя натура и к каким постельным тонам тяготеющая, мне ли не знать, — черт снова хотел раззадорить крысу, но Дунька пропустила его каламбур мимо ушей.

— А ты лезешь поперек батьки в пекло, — Варфаламей продолжил, обращаясь ко мне, — спешишь возразить, не дослушав до конца. Скажи-ка, друг мой ситный, не ты ли голову сломал размышляя над причинами внезапного и необъяснимого увода денег из под твоей юрисдикции новопредставленным рабом Михаилом, в земной жизни Кривулиным, после чего ваши тропинки разошлись, как ножки циркуля? Не ты ли думал думу горькую, пытаясь разгадать, что заставило товарища протиравшего зад на одной школьной скамье с тобою, плюнуть тебе в душу, что побудило цинично нассать в костер вашей дружбы?

Тон у Варфаламея был издевательский, он явно куражился, пересыпая речь пошлыми метафорами, в глазах его полыхало злорадство, но вопрос задан и попал в десяточку.

— Итог мы видим перед собою, — он небрежно кивнул в мою сторону, глядя на крысу, как бы приглашая ее удостовериться, — хотя я бы не проводил идеальную прямую линию между воровством денег год назад и количественным показателем в итоге, — тут он усмехнулся, развел руками, обхватив невидимый сосуд, затрясся, будто ехал на машине по кочкам, намекая на мой вес. — Но взаимосвязь прослеживается, пусть не явная, бросающаяся в глаза каждому дураку, а потаенная, еле уловимая.

— Как раз наоборот, любой дурак такую линию прочертит без пробелов и без проблем, — Дунька дала отповедь черту, но при этом утвердительно кивала головой, видимо соглашаясь с грязными инсинуациями Варфаламея по поводу веса.

— Не перебивай, душа моя. Теперь подходим к самому главному — Никитин хоть и погоревал, поплакал над потерянными денежками, но быстро опомнился, почуял копчиком, что их не вернуть, вырыл ямку, да и закопал воспоминания на веки вечные, перевернув страницу, стал жить дальше. Как стал жить — это другой разговор. Но почему дружок так поступил, гложет его до сих пор.

— Не сказал бы, что гложет. Так, накатывает временами, теребит изредка, — поспешил я уточнить.

— Еще бы, семь месяцев прошло как-никак. Но заноза-то осталась, обиды уже нет, но вопрос — почему? — и есть тот искомый сезам. Ясно, что Кривулин был не биржевой аналитик с Уолт-стрит, не мог предвидеть мировой кризис и последующий крах огромнойфинансовой империи Никитина с шикарным офисом в полуподвале с видом на сугроб, — черт продолжал ерничать, но я навострил уши, чувствуя, как в игре в жмурки, потому что стало теплее. — Что было мотивом? Явно не желание насолить и не нужда в деньгах, иначе бы Кривулин объяснился. Я почему-то уверен, что Никитин поворчал бы для форсу, пофыркал ради понта, но принял аргументы друга. Нет, все было обтяпано демонстративно невежливо, беспардонно неучтиво, по скотски, одним словом.

— Просто-таки неприкрытое свинство, — Дунька утирала платком набежавшую слезу.

— Следовательно, — черт повысил голос, будто проповедовал с амвона, — сумма, эквивалентная двум миллионам в денежном выражении не имела никакого значения, во главу угла была поставлена цель максимально уязвить Никитина, морально унизить его, размазать в собственных или чужих глазах, чего Кривулин и достиг, наблюдая за судорожными телодвижениями друга со стороны с вполне понятным удовлетворением.

— Да ему плевать было на мои переживания, о чем он и сказал в последнем разговоре, послав куда подальше, — возразил я.

— Тогда ты противоречишь сам себе. Ничего же не предвещало такой ход событий?

— Абсолютно, — я невольно вздохнул, вспоминая те дни.

— Ты же сам утверждал, что не бывает мгновенных изменений в человеке, если это не связано со смертельной опасностью, был друг, вдруг хлоп — клоп. Значит, либо Миша твой был подлец изначально и всячески скрывал свою сущность…

— Либо над ним нависла смертельная угроза, которая и осуществилась через полгода, — резюмировала вместо черта крыса.

— Либо, — черт повернулся к Дуньке, постучал ей пальцем по лбу, как бы вбивая в мозги очевидную мысль, — не Никитин был объектом мести, не его Кривулин желал уязвить, предпочитая ранить кого-то другого, может быть близкого ему человека, а наш любезный друг был всего лишь средством, орудием, болваном, с помощью которого расписали неплохую пульку «на интерес». И смерть Кривулина здесь никаким боком.

Дунька, сжав кулачки на груди, смотрела на Варфаламея с восхищением.

— Здесь замешана честь женщины, — прошептала крыса, подняв лапку с зажатым платком.

* * *

Неприятно, когда тебя походя считают обычным болваном, куклой, которой вертят все кому ни лень. Выдвинутая Варфаламеем гипотеза страдала изъянами, прямо скажем — шаткая конструкция, но в нее превосходно укладывались и роковая любовь, и порок, и холодная веселость пославшего меня на три буквы рыжего друга, если бы не одно маленькое противоречие — Макар тоже оказался пострадавшим, дав Мишке денег взаймы и не получив их обратно при весьма схожих хамских обстоятельствах. И суммы совпадают до неприличия. Получается странноватая череда мщений, а Мишка явно не тянул на мизантропа.

— Пить, — низким голосом прохрипел очнувшийся Шарик. Мы обернулись. Привязанный пленник смотрел на нас одним измученным глазом, олицетворяя собой весь ужас мира.

Другой глаз грифа был прикрыт подрагивающим веком, мелкие движения которого напоминали морзянку, будто в довесок к словах Шарик посылал нам чрезвычайное сообщение с просьбой о немедленной помощи. Сотрапезники даже не двинулись с места, а открыли широкую дискуссию — каким напитком опохмелять измученную птицу?

Черт отдавал предпочтение коньяку, полагая, что болезнь и лекарство лучше брать из одного флакона, крыса склонялась к вину, как к более легкому напитку, опасаясь, что коньяк может может вывернуть желудок грифа наизнанку.

— А убирать письменный стол дядя Петя будет? — орала на черта Дунька.

— Тетя Евдокия, — веселился Варфаламей.

Я не стал ждать окончания представленья, плеснул минеральной воды, подошел к лампе и надел стопку снизу на клюв грифа. Шарик прикрыл мутные глаза, веки скользнули вниз, он с шумом втянул в себя жидкость. Я подождал полминутки и снова проделал ту же операцию. Наконец гриф громко выдохул, открыл глаза и они приобрели осмысленное выражение. Я наклонился к грифу, приблизил губы плотную к его голове и тихо спросил.

— Какой сегодня день?

— Пасмурный, — с трудом разлепил клюв Шарик.

— За что ты невзлюбил лейтенанта Моро?

Шарик тряхнул башкой, что-то звякнуло внутри, мне почудился еле узнаваемый звук трамвайного компостера. Гриф зашептал мне доверительно голосом обиженного ребенка.

— У него канарейка в клетке жила. Красивая, цвета нарцисса, свистела — Карузо заслушался бы. Я дверцу клетки отомкну, открою окно настежь, чтобы выпустить певицу на волю, а она по комнате полетает, разомнет крылышки, по подоконнику поскачет и шасть обратно в неволю к кормушке.

— А лейтенант-то тут причем?

— Так он же ее к несвободе приучил. — голос грифа окреп и в нем зазвучали привычные нотки, — А я поборник либерализма до мозга костей, за что и страдал всегда немилосердно. Коньячку плесни, Никитин, будь человеком.

Последнюю фразу услышали споршики за столом. Раздался победник клич Варфаламея, досадное ворчание крысы и парочка вынырнула у меня из под локтя с полным фужером.

— Пей, дорогой, — оскалился черт, — Дуня, занюхать принеси чего не то.

— Обойдется. Перьями зажует, — обида на грифа за кляузу двухвековой давности еще клокотала в Дуньке.

Зазвонил домашний телефон на прикроватной тумбочке. Я даже вздрогнул от неожиданности. Черт посмотрел на заливающийся аппарат и растянул лиловые губы в нехорошей усмешке.

— Я бы не советовал тебе брать трубку.

— Почему это?

— Бессонов звонит, хочет на допрос пригласить.

— Ну и что? Рано или поздно все равно идти придется.

— Ты торопишься? Подожди одиннадцать дней. А потом уже и не придется — надобность тебя вызывать отпадет сама собой по очевидной всем причине.

— Так хоть перед смертью повеселюсь, — буркнул я нетерпеливо, собираясь ответить на звонок, — Да и любопытство берет, вдруг узнаю что-то о Мишкиной смерти.

Телофон умолк, на том конце трубки видимо решили подождать, пока мы не договорим.

— А ну как Бессонов после допроса заарестует тебя на пару месяцев и просидишь ты до самой смерти в кутузке, — крыса достала из кармашка юбки платок, готовая удариться в переживания.

— Пожизненно получается, — подал голос похмелившийся либерал Шарик, все еще не освобожденный от пут скотча.

— А вы тогда на что? — я как можно наивнее посмотрел на собутыльников.

— Резонно, крыть попросту нечем, — Варфаламей развел руками.

— Сам погибай, а товарища выручай, — как пионер, отчеканила крыса, — Хотя, — тут ее глазки игриво блеснули в мою сторону, — крыть у Никитина есть чем, а уж кого, далеко ходить не надо.

Телефон зазвонил снова, я выждал четыре гудка и взял трубку. Звонил действительно следователь. Бессонов, как и обещал, предложил мне придти пообщаться, но позвал не в ресторан, а к себе в кабинет к 11 часам утра на следующий день. От следователя, как от судьбы не уйдешь, я даже не спросил про повестку, но Бессонов сам о ней напомнил, сказав, что оставит ее у дежурного. Я записал адрес, на том и расстались.

— Надо выработать план действий, — тут же взяла с места в карьер Дунька, — составим каверзные вопросы, включим лампу, направим Никитину в лицо, будем допрашивать по очереди, ругаться, пить, есть в его присутствии, а ему не дадим. В кино видела как-то, пробирает до самых печенок. Я рыдала, глядя на экран.

— Будто вы чем-то другим все это время занимаетесь — жрете, пьете и ругаетесь без продыху. Вы сначала лампу освободите от Шарика или Шарика от лампы, все перья поди от скотча слиплись.

— Покомандуй тут. Дураков промеж нас нет, мы скотч липкой стороной наружу примотали, — огрызнулась крыса.

Черт опять забрался под плафон, как в прошлый раз, обхватил ступнями в кедах голову грифа и выдернул его из клубка скотча, как пробку из бутылки. Гриф, отряхнулся, вспушил перья, нахохлился, взмахнул крыльями, перелетел на стол и тут же налил себе стопку отравы.

— Давайте отрепетируем допрос в лицах до полного автоматизма, — крыса отплевываясь, рвала клейкую ленту зубами, освобождая вслед за грифом лампу, — тогда Никитин будет завтра отвечать так, что комар носа не подточит.

— Пустое, — осадил Дуньку черт, — все хиртоумные планы обычно летят в тартарары из-за никчемного пустяка.

— Все предусмотреть невозможно, — подал голос окончательно пришедший в себя гриф.

— Безусловно, — заорала Евдокия. Она каждый раз впадала в ярость, когда ей возражали, буйная натура скрывалась внутри невзрачного с виду серого тела, — некоторые внезапно падают пьяные под стол, как такое предусмотришь?

Продолжение я не стал слушать, пошел на кухню, где царила гробовая тишина и позвонил Таньке на мобильный. Татьяна пообещала подъехать через час.

— Все, банкет закрыт, — пришлось объявить сотрапезникам по возвращению в комнату.

К моему удивлению, никто не стал возражать. Компания зверушек тотчас снялась с места направилась в сторону стены около сломанного принтера.

— И жратву свою заберите, — крикнул я им вдогонку. Черт обернулся на мгновенье, прежде чем исчезнуть, дунул, казалось еле-еле, но еду вмиг смело со стола с ураганной скоростью вместе со всеми причиндалами. На сверкающей чистотой полировке одинокой путницей с ребенком стояла недопитая бутылка коньяка с притулившимся фужером, рядом лежала пачка сигарет. Только я собрался в расслабленном одиночестве присесть и промыть извилины, как из стены показалась голова грифа, он зло посмотрел на меня, цокнул клювом, и бутылка исчезла в мгновение ока. Никакого даже намека на благодарность за мои хлопоты я не прочитал в его взгляде. Вот гад.

Я еще успел дважды позвонить жене на работу и извести ее докучливыми расспросами по поводу возможно спрятанной по пьяни заначки, прежде чем приехала Татьяна. Результата не добился, только нарвался на безжалостное в своей правдивости описание худших черт моего паршивого характера, стремящихся окончательно вытеснить остатки микроскопического хорошего.

— Чехов всю жизнь пытался выдавить из себя раба, а ты уже выдавил из себя человека, — подвела черту Наталья, прежде чем бросить трубку.

Как ни крути, вне зависимости от итогов, приятно пообщаться с образованным человеком. Судя по безаппеляционному тону и искреннему раздражению, заначки действительно не было.

Старею, а мудрости ни на грош. Собирался и дальше валять ваньку перед соратниками, продолжая убеждать их в своем нерушимом желании стать писателем, а сам вместо этого начал проситься на пенсию марки собирать. Даже про очки Пелевина забыл, было бы пользительно послушать, что крыса скажет, а уж она бы в карман за словом не полезла.

Танька прервала процесс самобичевания на самом интересном месте, когда я окончательно пал в собственных глазах, размышляя, не заказать ли по телефону пиццы с пивом. Пицца мне, конечно, на фиг не упала, но она шла в заказе опцией по умолчанию, да и пиво скорее от безнадеги.

Подруга дней моих суровых глядела на три вершка вглубь, поэтому приехала с пакетом в котором просматривалась бутылка водки. Разговор поначалу не клеился — я не мог точно сформулировать зачем попросил ее приехать, а Татьяна Борисовна молчала, как рот воды набрала, будто корила себя на минуту слабости, согласившись обсуждать непонятно что.

Она безучастно наблюдала, как я порезал кусок сыра на блюдце, открыл водку и лишь когда собрался наполнить ее рюмку, решительно отказалась от выпивки, накрыв сверху ладонью и покачав головой. Я еще больше растерялся — не знаю, что на меня нашло, очередное помутнение видимо, и спросил Таньку совершенно невпопад.

— Слушай, а почему ты за меня замуж не вышла?

— А ты звал?

Она глядела на меня сосредоточенно, без злости и печали, без усталости прожитых лет, словно я ее спрашивал не о том бородатом времени, где мы были полны радости в силу молодости, а о событиях вчерашнего дня.

— Не помню.

— Так запомни — не звал. Ради твоего душевного спокойствия скажу — я бы и не пошла.

* * *

Зачем ляпннул про замужество, спрашивается, потянул край одеяла, под которым безмятежно спали двое, сладостно посапывая во сне? Лучший способ испортить отношения с женщиной — это начать их выяснять. Бессмысленнее занятия представить невозможно — правду не скажет, хоть кол на голове чеши. Какие аргументы не приводи, все равно есть вещи, в которых женщина не признается никогда. Себе нервы измотаешь, ей заодно, а к тому, о чем жаждал узнать, не приблизишься ни на шаг. Но мужики подобны баранам — увидел закрытые ворота, надо разбежаться и треснуть рогами со всей дури, чтобы искры из глаз.

— Это почему не пошла бы?

— А зачем? Ты еще тот фрукт, который лучше отщипывать по кусочку, чем получить несварение желудка, заглотив разом. Наталья этого не учла, вот и мается теперь от изжоги. К тому же, — Танька поспешила увести разговор в сторону от жены, словно ступила за опасную черту — Татьяна Борисовна Никитина не звучит. Никитиных на каждом прилавке пучок, а Красноштейн еще поискать придется.

Я выпил рюмочку, закурил и спросил, как бы невзначай.

— А зачем к тебе Мишка приезжал за день до смерти?

— Ты прямо, как Бессонов. Он тоже очень интересовался таким загадочным, как ему казалось, совпадением. Только никакой связи между этими событиями нет. Допустим, человек вышел из продуктового магазина, стал переходить улицу, и его сбила машина. Причем тут выпавший из пакета на асфальт батон хлеба?

— Не надо упрощать, он к тебе не за хлебушком пришел.

— Да боже мой, заехал по дороге, давно не виделись. Посидели, выпили, вот как с тобой сейчас, да разбежались.

Я вдруг понял, что она врет. Следовало бы возмутиться, а мне стало скучно. Почему так устроено, обязательно кто-то другой решает, стоит ли тебе знать правду или остаться в счастливом неведении. Один умник придумал, все согласились безропотно и повторяют, как попугаи — многие знания, многие печали. Человек рожден для счастья, как же, с какого перепугу? Просто два дурака забыли о мерах предосторожности. Разница между котенком, которого утопили в ведре и величайшим государственным деятелем, прожившим выдающуюся, полную свершений жизнь, только в длине черточки между датами рождения и смерти.

Видимо я сделал невольное движение, означающее окончание пустого разговора — Танька встрепенулась и заговорила скороговоркой.

— Правду хочешь знать, пожалуйста. Потрахаться он ко мне заехал.

— Ну и как, успешно? — без особого интереса спросил я, скорее чтобы зафиксировать картинку перед глазами, сделать стоп-кадр хладнокровным оком равнодушного наблюдателя. Не хватало еще Таньку начать ревновать к уже умершему Мишке. Сам, можно сказать, потягивал ягодки с чужого куста, хотя и не особо маскировался, но воровство остается воровством вне зависимости от способов и обстоятельств, порой вполне объяснимых чисто по человечески. Наша давняя дружба, взаимная приязнь, переросшая с годами в нечто большее, чем любовь, не давала мне никаких преференций по сравнению с другими особями мужского пола. Хотя Танька при всей своей сексуальной раскрепощенности, многими ошибочно принимаемой за банальное блядство, всегда строго следовала определенному ею же кодексу чести — она не спала с мужчинами из одной компании. Было ли такое поведение мудростью женщины не желавшей наблюдать ревнивые разборки любовников, или некоторая брезгливость тому виной, не знаю, но факт остается фактом — ни с одним из своих молочных братьев я не был знаком лично. Возможно, не свались водопадом недавние события на мою голову, реакция была бы несколько иной и вряд ли радостной, но теперь уж, что сводить счеты с покойником?

— Не дала я ему, можешь успокоиться. Хотя он просил давно и неоднократно.

Он же из-за меня деньги из сейфа увел. Так и сказал — я тебе покажу, какое Никитин ничтожество.

— Ну и что, показал? — как можно спокойнее спросил я.

— Увы, добился обратного эффекта. Ты поступил именно так, как я и предполагала.

— Да никак я не поступил, вот в чем дело. Ему бы следовало еще тогда башку проломить за такие финты, жаль, что небо так долго тянуло с расплатой.

— Ничего бы ты ему не проломил, — впервые улыбнулась Танька. — Он хотел выставить тебя сквалыгой и ублюдком, а ты в ответ лишь пожал плечами в задумчивости, не опускаясь до копеечных склок.

* * *

Конечно, на фоне горы, что оставил Таньке последний муж, два миллиона рублей выглядели сущей мелочевкой. Почему-то вспомнись слова черта, Мишка хотел сотворить пакость, а получилось, что я своим бездействием только подтвердил статус «приличного человека» в глазах Татьяны. Век живи и удивляйся.

Сегодня не пасмурный день по версии грифа, а день знаний и отрытых дверей.

— А что же ты мне тогда еще не сказала?

— А когда? Ты сразу заполз в нору воспоминаний, затем раны зализывал в одиночку, через месяц кризис бабахнул и ты вообще пропал. К слову, я же поначалу всерьез его заявления не воспринимала. Я же думала, Мишка убедится, что не достиг цели, отдаст деньги и вернется все на круги своя. А он бесился, не видя ответной реакции, буквально скрежетал зубами от ярости, но даже разговаривать с тобой отказался. Мы гадали, может он их потратил на что, Макар ему даже деньги предлагал, чтобы он с тобой рассчитался, и забыли бы, как дурной сон. Только Мишка отказался наотрез и послал Славку в том же направлении, что и тебя.

День открытых дверей приносил сюрприз за сюрпризом — оказывается, Мишка от денег отказался, зачем тогда Макар мне врал в кафе на Чистых прудах? Такое впечатление, что все насмотрелись Доктора Хауса, который открыл глупому человечеству глаза на то, что все врут. Зрители ахнули, будто ни сном, ни духом до этого не имели дела с ложью, окруженные сплошь правдивыми людьми и пошли на всю Ивановскую цитировать умного врачевателя. Танька врет, Макар врет, Сапог врет с детства, жена чего-то недоговаривает, черт со спутниками тоже несут не пойми что, ну и я в ответ вам дулю покажу, милые мои, чтобы не быть белой вороной.

Глава 10. Десять дней до смерти

Теперь каждое утро начинается с воспоминаний — лежишь в постели и вертишь вчерашний день так и сяк, рассматриваешь в лупу поступки, разговоры, недомолвки, прокручивая в голове все, вплоть до интонаций. Раньше я вставал рывком с постели, радуясь нежному свету, скользящему лезвием между штор, а нынче натягиваю на себя вчерашнее, как одеяло до подбородка, играю в прятки с временем, желая замедлить приближение неизбежного, оттянуть фатальную поступь нового дня, уже точно зная сколько их осталось. Будто стоишь в середине аллеи, смотришь вдаль, а через десять метров череда деревьев по обе стороны от тебя внезапно обрывается, а дальше ослепительная пустота.

Не задался вчера разговор с Татьяной, повисла между нами пелена недосказанностей, и мы барахтались в ней, выныривая попеременно, так толком и не встретившись взлядами. Простившись, уже в дверях, она повернулась на мгновение, посмотрела мне в глаза, хотела что-то сказать, замялась, тут же передумала, я протянул к ней руку, стараясь подбодрить, и почувствовал, как вибрирует ее плечо — легкий бриз нервной дрожи. Она отвела взгляд, рассматривая, узор на обоях, повела плечом, словно хотела сильнее прижаться к моей руке.

— Знаешь, человек порой намеренно делает тебе больно, уверенный, что ты поступишь именно так, как он этого хочет, — выдержав паузу, Танька добавила. — А ты, к его удивлению, продолжаешь терпеть боль.

И ушла.

Закрыв за Танькой дверь, я сделал несколько бездумных пируэтов вокруг журнального стола, поглядывая на недопитую водку, как спортсмен перед заключительной попыткой взять вес или высоту, соизмеряя внутреннее состояние с внешней средой, будь она неладна. Борьба между искушением и остатками разума закончилась неожиданно — победил трезвый образ жизни, пусть ненадолго и в отдельно взятом человеке, но все-таки виктория, хоть медалей не положено, куцая, но победа.

Воодушевленный праведным началом, я решил продолжить совершать добрые поступки — дорога в тысячу китайских верст начинается с первого шага — обвел глазами комнату в поисках приложения рук моих и понял, что заняться решительно нечем. Ноги сами понесли меня к компьютеру, последнему прибежищу негодяя. Я уселся на вращающееся кресло, включил железного друга, и в этот миг меня посетила здравая мысль — нечастая гостья, прямо скажем — а почему бы действительно не написать роман? Я даже удивился, как столь простое решение трудной жизненной коллизия до сих пор не пришло мне в голову.

Видимо прав Ширак — мозги мои окончательно усохли. В самом деле, никто же не требовал от меня умных мыслей, неожиданных поворотов сюжета, парадоксальных метафор, никто не заставлял выдать на гора гениальное произведение, вызывающее интеллектуальную оторопь у издателей и восхищенное ликование масс. Никто даже не заикнулся о качестве произведения, поднимаемых в романе животрепещущих вопросах, мне даже не приказали уложиться точно в срок, по сути предложив тепличные условия с баром, сауной и трехразовым питанием, зато пообещали гонорар, дороже которого на свете не сыскать. Кретин, натуральный кретин — да собирание марок требует неимоверно больших усилий, по сравнению с синекурой под названием «литературное творчество».

Стоп, — сказал я себе, — а как же уже готовое название, результат мозгового штурма сотоварищей в лице нечистой силы и Никитина, но вспомнил улыбку Петьки Сапожникова и его, как мне теперь снова показалось, гениальную фразу, сказанную по поводу: роман может быть о чем угодно. Я засмеялся, посмотрел на стену в районе сломанного принтера чуть выше монитора и скорчил рожу. Открыл текстовый файл, девственная белизна страницы еще больше воодушевила меня, посмеиваясь, в творческом запале я протянул руки к клавиатуре и вдруг осознал, что возбужденный рой слов исчез, в голове зазвенела тревожная пустота, следом за ней заявилась пугающая тишина и только часы на стене издавали звук — стрелки безразлично шли по кругу, спотыкаясь каждую секунду. Мыслей не было или они проносились с такой скоростью, что ни одну из них я не смог идентифицировать. Понимая, что сидеть перед монитором и тупо смотреть на белый лист виртуальной бумаги можно необыкновенно долго, хоть до вечернего пришествия, то бишь явления жены с работы, когда мне уж точно не выдавить из себя ни строчки, хоть извилины выжимай, я решил пойти на хитрость. Закрыл глаза, занес руки над клавиатурой, как пианист над черно-белыми клавишами инструмента и ткнул наобум указательным пальцем в первую попавшуюся букву, рассчитывая, что такая уловка поможет мне ухватить начальную фразу романа за хвост. Указующий перст втопил случайную клавищу, я приоткрыл один глаз и увидел, как остальные буквы начали жить самостоятельной жизнью, будто на механическом пианино. Руки невидимки носились по клавишам с такой скоростью, что позавидовала бы опытная машинистка. На мониторе побежали строчки текста:

«Дорогая, ненаглядная, яхонтовая, дружочек мой, Евдокия Авдотьевна! Бросай ты своего лилового ухажера Варфаломея к поганой матери со всеми его прихлебателями крылатыми.

Выходи, свет очей моих, за меня замуж, всенепременно, не мешкая, сей секунд, в чем сейчас есть, в том и выходи. Лохматый анчутка совсем тебе не пара, серая жемчужина глаз моих.

P.S. С нетерпением жду у принтера нонче вечером. Твой Васятка Никитин».

Я поначалу даже не врубился, что невидимая бестия-машинистка настрочила от моего имени письмо крысе Дуньке. Не успел я удивиться, как клавиатура снова ожила и выдала следующий текст:

«Моншерами, Дусья! Кафешантан моего сердца, круассан души моей, во первых строках письма спешу уведомить вас, что соискатель на вашу руку и тело, именуемый далее, как Никитин В.И., не достоин и мизинца вашей же изящной не по годам лапки, ибо пребывает в безделии, неверии и блуде, а на сей момент является содержантом на шее несчастной супруги, с коей состоит в законном браке уже четверть века.

P.S. К принтеру не приходите одна вечернею порою, возьмите надежного провожатого. Ваш Варфал де Шорт».

Буквы остановились на мгновенье и снова понеслись бегущей строкой:

«Евдоха, клюв тебе в дышло! Гони их обоих в шею, проходимцев и шаромыжников — один болтун в кедах, другой бездельник на доверии.

P.S. К принтеру вообще не ходи, себе дороже. К тому же недоумок Никитин разбил его по пьяни».

* * *

Вот такая переписка из сумасшедшего застенья. Мое негодование враз сменилось облегчением — если Дусья и де Шорт — хфранцузы хреновы — не дают мне осуществить задуманное, воплотить наболевшее, излить выстраданное, перебивая на вздохе, то у меня есть все резоны умыть руки, не упав в грязь лицом.

Я с надеждой посмотрел на монитор в ожидании продолжения занимательного эпистолярного романа, но его не последовало. Вместо этого зашуршал, тяжело вздыхая, разбитый принтер на полке и выплюнул листок с тремя строчками, напечатанными лиловым цветом. Прежде чем прочитать их, я заглянул под стол и убедился, что шнур принтера не воткнут в розетку, а висит вдоль стены. Кто бы сомневался — коли разкуроченный аппарат сам починился в одночасье, зачем ему электричество?

Взял лист в руки, на нем было напечатано:

Виновата ли я, что Никитин мне люб? Е.К.

Дунька покажет тебе шестьсот шестьдесят шесть оттенков серого. Она крыса с прибабахами. В.Ч.

В грудях у ей не заплутайся. Береги член с молоду, а ноги в тепле. Ну ты понял. Ш.Г.

Все я понял, тут и понимать нечего. Воланд предложил Мастеру закончить роман одной фразой, тот сложил ладони рупором и крикнул сидевшему в кресле Понтию Пилату: «Свободен!». Я же закончил роман еще лаконичнее — не начав, не написав ни строчки, ни буковки, не имея за пазухой ничего, кроме названия, что придумали за меня. Почувствовав себя свободнее всех пилатов на свете, я покинул место творчества и пересел за журнальный стол. Выпил водки и подумал — как хорошо жить. Слазил в Интернет и прочитал сколько у крысы сосков. Оказалось — двенадцать, дюжина грудей у серой жемчужины очей моих. Представил себе женщину с двенадцатью грудями и ужаснулся. Налил и выпил еще. К приходу женя я уже лыка не вязал.

* * *

Все, надо вставать, из вчерашнего дня уже ничего не выудишь. Глянул на часы — половина девятого. К следователю в одиннадцать, езды полчаса, так что два часа на раскачку. Пока умывался, брился, наливал кофе, настороженно ждал — проклюнется вчерашнее выпитое головной болью, но к удивлению чувствовал себя свежо, бодро и находился в прекрасном настроении. Хотел даже выпить кофе на кухне, чтобы, не дай бог, не встретить чертову троицу, но привычка заставила переместиться в комнату. А на принтере они, тут как тут, собственными персонами, да не втроем, а вчетвером — к старым знакомым присоединилась зеленая навозная муха. Она неспешно бродила по принтеру, нахально лазила по черту, крысе и только грифа обходила стороной, в общем вела себя в высшей степени обыденно и беспардонно.

— Как ее кличут? — кивнул я на крылатую гостью, усаживаясь перед монитором.

— Понятия не имею, — ответил черт, пальчиком ласково поглаживая застывшую на его колене муху.

— Ну, она же из вашей компании, — я чуть было не добавил «навозной», но вовремя остановился, посчитав такое определение сотоварищей перебором.

— С чего ты взял? — недоуменно хмыкнул Варфаламей.

— Твоя дрозофила, бытовая. Санитарка дома, — добавила крыса.

— Я может не сильно разбираюсь в классификации мух, но уж отличить обычную от навозной в состоянии.

Она же переливается зеленым перламутром.

— Ошибаешься, дружок. Это ее Дунька лаком покрасила для красоты, — в подтверждение слов Варфаламея крыса победоносно выставила перед собой лапки, дескать полюбуйся. Когти у Дуньки светились нежным перламутром, а-ля хамелеон в тоске.

— К тому же, я с ней к полюбовно договорилась, что она у меня пару недель брошкой поработает, — Дунька при этих словах прямо-таки готова была лопнуть от счастья.

— Как договорилась? Ты что еще язык обычных мух понимаешь?

Само существование такого способа общения дрозофил с окружающим миром меня вроде бы не изумляло, глупым вопросом я априори согласился с наличием в природе мушиного языка, с правилами, лексикой, орфографией и прочими причиндалами. Тут бы им посмеяться вволю над моим вопросом, однако компания на мониторе не находила его ни смешным, ни экстравагантным.

— Увы, пока только со словарем, — вздохнула искренне крыса, — я больше по млекопитающим специализируюсь, Шарик перевел, как никак дальняя родственница отряда «твари крылатые».

Шарик при этих словах демонстративно повернул голову в сторону, будто речь шла о постороннем грифе, являя мне римский профиль стервятника, словно цезарь сошел с монетки и фотографируется на фоне стены.

Я посмотрел в угол комнаты, где в кресле, извернувшись калачиком, спал кот, ставший моим после смерти матери.

— А с котом поговорить сможешь? — подначил я Дуньку, собираясь поймать «на слабо».

— Запросто, — Евдокия пожала плечами, — только о чем? У нас с ним разные менталитеты. Если только о погоде?

— Спроси его, что он думает о Никитине, — не поворачивая головы, предложил гриф и добавил уже обращаясь ко мне, — Не боишься кошачью правду о себе узнать?

— Ничуть. Спрашивай.

Дунька что-то пискнула сквозь зубы и мой ленивый кот, обычно не реагирующий во время сна на какие-либо внешние раздражители вплоть до раскатов грома за окном — исключение составлял лишь звук чавкающей дверцы холодильника — вдруг проснулся и мурлыкнул в ответ. Крыса, словно поймала устойчивую связь, продолжила общение, перемежая попискивание с цоканьем и скрежетом зубов.

Кот выгнул спину, потянулся, и заорал в ответ длинной мартовской трелью, несмотря на кастрацию — вынеси его на балкон, сбежались бы все окрестные кошки. Они продолжали диспут минут пять — крыса вежливо и кратко вопрошала, кот отвечал разнузданно и длинно. Такие барышня и хулиган. Наконец представление закончилось.

— Никитин, тебе правду сказать, пощадить или польстить? — улыбнулась Дунька.

— Вываливай правду.

— Ты есть жлоб и дерьмо. Кот с грустью и отчаянием вспоминает свою прежнюю жизнь.

— А в щадящем режиме?

— Ты даже не подозреваешь, какой ты жлоб и дерьмо. Кот проклял тот день, когда попал в твою квартиру.

— А теперь польсти, чего уж.

— Тебе абсолютно наплевать, что ты жлоб и дерьмо, Кот ждет, не дождется, когда ты сдохнешь, — Евдокия стушевалась, прости мол, за что купила, за то и продаю, — Да. В качестве постскриптума — он напоследок добавил, что у тебя рожа мерина, которому копыта жмут.

Вот так — три ответа в разных режимах, но во всех трех обязательным условием присутствуют жлоб и дерьмо.

Мне почему-то казалось, что кот должен быть лучшего мнения обо мне, — несмотря на полугодичное пьянство, я никогда не забывал подсыпать ему корм в миску, а уж регулярно пылесосить остатки еды в тарелках ему вообще никто не запрещал. Видимо, наши взгляды на сложившиеся волей судьбы отношения после смерти матушки, различались коренным образом. И с мерином он необъективен и явно переборщил. Я, к слову, по поводу его ублюдочной хари ни разу не прошелся вслух, не унизил правдой человеческой.

Откровения кота неприятно резанули слух, но не испортили общего утреннего подъема, полета души над мрачной бездной. Я посмотрел на соратников — черт ухмылялся, Дунька, склонив голову, рассматривала муху, застывшую сизым украшением на отвороте красного жакета, гриф смотрел в окно, казалось, не проявляя интереса к происходящему, но им меня было не обмануть — они терпеливо ждали какого-то знака со стороны сидящего в кресле человека. Ну что ж, чего тянуть кота за хвост.

— Спешу сообщить вам, что моя литературная карьера закончилась, не начавшись.

Они моментально встрепенулись, как от будильника над ухом, пришли в движение, из чего я заключил, что именно этих слов они и ждали.

— Это признание или покаяние? — тут же поинтересовался черт.

— Не понял.

— Это донос или явка с повинной? — деревянным тоном уточнил гриф, не поворачивая головы.

— Учитывая твой сегодняшний поход к следователю, вынужден признать, что формулировка Ширака, высказанная юридическими терминами, ближе к реалиям за окном. Хотя, в метафизическом значении вопрос подразумевает недвусмысленный выбор между гордыней и смирением, — завел привычную бодягу Варфаламей.

— Это констатация, не более того.

— Никитин ты мой! Констатация чего? — всплеснула руками крыса. Муха взлетела с отворота и, описав круг в воздухе, приземлилась в районе Дунькиного плеча.

— Сами знаете. Вы вчера не дали написать ни строчки, вклинившись нечистой силой в творческий процесс.

— Ты еще скажи, что твоей рукой водил дьявол, а мы посмеемся, — гриф наконец удостоил меня взглядом.

И они действительно засмеялись — то ли над шуткой грифа, то ли надо мной.

— Ладно. Сейчас посмотрим, чьими руками что водило.

Я потянулся мышкой к неназванному файлу, лежащему на рабочем столе, соратники же, влекомые неподдельным интересом, спрыгнули с принтера и упали солдатиками в ряд поперек монитора, свесив головы вниз на экран.

Открытый мною файл поражал снежной белизной. Недоуменными зрителями мы смотрели на чистый лист без текста, как на полотно картины Малевича, в которой неизвестный шутник стер черный квадрат.

Конечно, они в очередной раз провели меня, но я не собирался сдаваться — полез в ящик и достал вчерашний лист, отпечатанный на принтере. В общем-то чертовой троице ничего не стоило слизнуть лиловые буквы и с не виртуального листа, но они по каким-то причинам забыли это сделать. Я предъявил вчерашние экзерсисы сломанного принтера сотоварищам.

— И что это значит, убей меня мышеловка, не понимаю? — Дунька пожала плечами.

Я уже догадался, что проиграл вчистую, но с ослиным упрямством неудачника старателя продолжал разрабатывать пустую породу взамен золотоносной жилы.

— Видишь, что написано — Виновата ли я, что Никитин мне люб? И подпись — Е.К.

— Ну и что? Я всегда там подписываюсь — Евдокия Крыса, — Дунька достала из кармана юбки шелковый платок с ажурным кантом с такими же инициалами, — Варик ставит В.Ч. а гриф соответственно Ш.Г. Но это никак не является доказательством нашей причастности к вышеупомянутому тексту. Что касаемо смысла, то подпишусь под каждым словом, якобы напечатанным от моего имени, ибо люблю тебя, Никитин, больше жизни. Говорю это сейчас и плачу.

Дунька заломила руки в отчаянии неразделенной любви, вытянула их вверх, покачивая ладонями, обращая мольбы в угол потолка, где висела музыкальная колонка. Встревоженная муха снова сорвалась с насиженного места и описала круг над ее головой. Утренний лучик солнца поймал муху в полете и мне показалось, что над крысой возник золотой нимб праведницы, а может терновый венец мученицы, поди разбери. Муха села обратно на кофту и наваждение исчезло.

— Ладно, суслики хреновы, поете вы хором слаженно, краснознаменный ансамбль позавидует, только фальшивите на высоких нотах, — сказал я спокойно, без раздражения и, обращаясь только к Варфаламею, добавил, — Не ты ли утверждал давеча, что попытка засчитывается за результат?

— Ты путаешь рывок с фальстартом, любезнейший, — так же спокойно ответил черт, — Твои игривые потуги попасть пальцем в клавиатуру с закрытыми глазами, не имея в башке ни одной мысли, напоминают ловлю снулой рыбки сачком в домашнем аквариуме вместо рыбалки по утренней зорьке на бурной реке. Кого ты обмануть хочешь, Никитин? Себе ты можешь врать все, что угодно, с нами такой финт не пройдет.

— Где муки творчества, я спрашиваю, — влезла Дунька, моментально преобразившись из мученицы в злобную критикессу, — бессонные ночи, тронутые сединой виски, обкусанные ногти, истоптанные пятки?

— Где лысина и геморрой в конце концов? — закончил список Ширак.

— Шикарный у вас портрет писателя получился. Ходячая медицинская энциклопедия. Лучше уж действительно сдохнуть через десять дней, — сказал я, вставая с кресла, — Поеду, пора мне.

На пороге комнаты увидел в зеркале, как Дунька украдкой перекрестила меня в спину. Тоже мне, православная нечисть.

* * *

Когда я открыл дверь в кабинет, Бессонов что-то строчил увлеченно, сидя за массивным письменным столом. Стол более подходил к домашнему интерьеру, даже отдаленно не напоминая казенный инвентарь. Не отрываясь от письма, следователь кивком головы предложил войти, жестом руки указал на стул, при этом не вымолвил ни слова — ни здрасьте тебе, ни присаживайтесь. Я конечно не предполагал, что он бросится мне навстречу и заключит в дружеские объятья, но мог бы встать из-за стола и поздороваться за руку, как никак я еще добропорядочный гражданин своем страны, не пораженный в правах. Впрочем, оно и к лучшему, переведу дух, осмотрюсь, привыкну к незнакомой обстановке.

* * *

Войдя в здание с решетками на окнах, я подошел к окошку дежурного, представился и объяснил цель визита, мне дали повестку на руки, любезно попросив расписаться в журнале. Вот эту повестку я и положил на стол Бессонова, присаживаясь. Раньше мне приходилось часто бывать в разномастных конторах подобного типа, хотя последние десять лет я был избавлен от такой необходимости, бумажные дела взял на себя Мишка, но время бежит быстро, все меняется с поразительной скоростью, сегодня одно, завтра другое, а послезавтра вообще все вверх тормашками. О сегодняшней работе органов правопорядка я судил по статьям в интернете, да по детективным сериалам, коих расплодилась с избытком. Кинематографисты рисовали жизнь и работу прокурорских, ментов, следователей бравурными красками с намеком на тяжкий труд и героизм. Оборотни в погонах встречались нечасто, но были скорее необходидимым звеном сюжета, чем отражением истинного положения дел. Я не верил сериалам, что нашим, что зарубежным, но степень неверия все-таки отличалась Импортная жизнь была мне неведома, поэтому заморские режиссеры могли врать как угодно, в деталях и в целом, частями и скопом, меня это мало задевало — чужая страна, иные нравы, как обстоят дела — не проверить. Бывало, концы с концами не сходились, такое сразу бросалось в глаза, все-таки заокеанские акулы кинематографа за долгие годы наловчились так крепко сбивать сюжет, что лезвие не проскочит. Наши, к чести сказать, тоже поднаторели по части сюжета, но в деталях откровенно лажали, если не сказать больше. Смотришь, как честный следователь надрывает последние жилы за небольшую зарплату на благо общества, не покладая рук и головы за народную и капиталистическую копеечку, и диву даешься. Вот он после трудового дня возвращается домой, открывает дверь в квартиру и… тут, прямо с его порога у меня голове всегда что-то щелкало, помимо воли включался калькулятор, который по мере перемещения героя по квартире накручивал такую смету ремонта и стоимость обстановки, что по любым прикидкам выходило — товарищ давно берет взятки отнюдь не борзыми. Ничего не попишешь — профессиональная деформация личности. Года два назад в компании, мы обсуждали эту тему, прикидывая кто на чем сдвинут из-за работы, так Наташка в качестве примера рассказала, как мы с нею однажды смотрели порнуху, предав гласности мою реакцию на происходящее на экране.

— Никитин аж впился глазами в экран, застыл, как мумия, даже про тлеющую сигарету забыл, а по окончание ролика сказал с возмущением — Ну е-мое, немцы все-таки бракоделы, давай отмотаем, я тебе покажу как хреново плитка в ванне положена.

Нет, я понимаю — смотреть на невзрачный интерьер квартиры, да еще на протяжении пяти сезонов, по двадцать серий в каждом, малоприятное удовольствие, можно и приукрасить, кто из нас приврать не любит, но не до такой же степени. Тогда уж не рисуйте его неподкупным, а мы по ходу пьесы сами разберемся.

* * *

Бессонов продолжал строчить, я попросил разрешения закурить, на что опять получил молчаливое одобрение в виде пододвинутой пепельницы. Закурив, я стал разглядывать кабинет, точнее комнату на три рабочих места. В отличие от стола советской эпохи, остальная обстановка представляла собой самый дешевый вариант офисной мебели, ядовито-коричневого цвета и никак не гармонировала с бледно-лиловыми стенами, хотя Варфаламею наверняка понравился бы такой окрас. Венцом эклектики были розовые жалюзи на окне. В общем небогато, но чисто. Закончив круговой осмотр комнаты, я уперся взглядом в лицо следователя, и оно мне показалось знакомым. Бессонов выглядел годов на тридцать или около того, светлые, пшеничного цвета волосы, спелым орехом лоб, лицо несколько полновато для его лет, глаз я не разглядел. Фигурой он напоминал бывшего спортсмена, бросившего тренировки, что надел на себя килограмм десять лишнего веса в награду за слабость — типичный облик манагера среднего звена. В общем ничего примечательного, чтобы составить психологический портрет человека, который будет тебя пытать, загоняя каверзные вопросы в уязвимые места свидетеля Никитина, по крайней мере так меня обозвали в повестке.

Бессонов наконец закончил писанину, захлопнул пухлую коричневую папку, положил в верхний ящик стола, а на смену ей достал другую, такого же цвета, но значительно тоньше, раскрыл, перелистывая страницы, нашел нужную и провел тыльной стороной ладони вдоль корешка, фиксируя.

— Приветствую вас, Василий Иванович, — любезным, но несколько дурашливым тоном поздоровался Бессонов.

— Взаимно, Сергей Поликарпович, — подражая его интонации, ответил я.

— Давайте так, сначала заполним шапку, так полагается, для порядка, потом задам вам пару — тройку обязательных вопросов под протокол, а затем мы просто побеседуем, согласны?

— А я могу отказаться?

— По первому и второму пункту — нет, а по поводу беседы — воля ваша, — спокойно ответил Поликарпыч и почти без паузы добавил. — Начнем.

Стали заполнять шапку протокола допроса свидетеля — Бессонов задавал вопросы, я отвечал, он записывал, при этом косил глазами вбок на лежавший рядом с папкой лист бумаги, словно проверяя, действительно ли я живу, там где сказал, и не обманул ли с отсутствием судимости. Когда добрались до номера паспорта, он попросил его свериться, списал данные, но документ обратно не вернул, будто бы по рассеянности положив на край стола, поближе к себе. При этом Бессонов мельком глянул в мою сторону, оценивая разделяющее нас пространство. Я невольно проделал те же расчеты и понял — даже в прыжке мне до паспорта не дотянуться. К тому же на траектории, разделяющей отчаянного прыгуна с заветной книжицей, находились лампа, стопка бумаг и графин с водой, которые я бы обязательно опрокинул, приди мне в голову такая шальная идея.

Закончив с шапкой, Бессонов скороговоркой разъяснил права и обязанности, попросил расписаться, что я и сделал, подойдя вплотную к столу, но и тут он о паспорте не вспомнил, хотя повод был отличный, тянуться через весь стол не надо, вот он я — кашляни посильнее, обрызгаешь слюной с ног до головы.

Казалось бы завершили с формальностями, но следователь снова взялся за ручку и писал пару минут, напоминая прилежного школяра, я заметил выступающий кончик языка под верхней губой. Наверняка педант. Это было пожалуй что плюсом, раз уж он так дотошно выполняет все формальности, следуя циркуляру, то в дурь не попрет, и паспорт на его столе лишь элемент психологического давления, следовательская фишка, не более того. Все имеет окончание, Бессонов положил ручку на стол, отправив ее, как я подозревал, в краткосрочный отдых, сложил руки, локтями облокотившись на стол, сцепил пальцы и прочитал вопрос.

— Гражданин Никитин, где вы были неделю назад, двенадцатого марта в одиннадцать часов утра?

— Двенадцатого марта в одиннадцать часов утра я был дома.

— Кто-нибудь может это подтвердить?

Только я собрался признать, что находился дома один и алиби на момент убийства Мишки у меня нет, как откуда-то сверху раздался знакомый голос.

— Ну, я, например, могу засвидетельствовать, что гражданин Никитин В. И. обретался весь день дома, а в печально упомянутые одиннадцать утра пил водку с чертом, находясь вдали от остывающего тела Кривулина на расстоянии 16 километров, 823 метров.

Я поднял голову по направлению звука и обнаружил зверушек сидящих на шкафу по левую руку от следователя. Черт и крыса расположились посередине, свесив ножки на дверцу, а гриф с важным видом стоял чуть поодаль. Одеты они были будто на парад, Варфаламей в черном фраке, белой манишке с цилиндром на голове, но в кедах, в руке он держал початую бутылку шампанского. Миниатюрная Дунька вырядилась в салатового цвета бальное платье с оборками, стиля 50-х годов прошлого века, в тон перчатки по локоть, шляпка с вуалью и туфли. Муха изумрудом сияла на груди. Несколько альтернативно выглядел гриф, на нем красовались алые футбольные трусы со значком Спартака, ноги были обуты в лакированные желтые полуботинки с тремя прорезями под когти, шея повязана зеленым бантом, на голове тирольская шляпа с длинным загнутым вороненым пером. Я еле сдержался, чтобы не захохотать.

Бессонов тоже обернулся на звук, долго смотрел, не отрываясь, в сторону шкафа, затем вернулся в исходное положение, осторожно, я бы сказал, предельно аккуратно привстал со стула, медленно лег всем телом на стол, приблизив лицо ко мне, почти беззвучно шепотом спросил:

— Вы их видите?

— Кого? — не отказав себе в удовольствии, переспросил я.

Зрачки его метнулись влево и тут же вернулись на место, будто опасались, что кто-либо посторонний заметит указующее движение.

— Вижу, вижу. Точнее, наблюдаю.

— Кто это? — чуть успокоившись, спросил Сергей Поликарпович.

— Ах, это? Это мой бестиарий, — я откинулся на стуле и закурил.

— Простите кто, не расслышал?

— Бес-ти-а-рий, — по слогам повторил сверху Варфаламей.

— В зоопарке был? — раздался скрипучий голос грифа.

Вопрос задали непосредственно Бессонову, он так же осторожно оседлал стул и развернулся вполоборота к шкафу, стараясь держать меня в поле зрения.

— Был. Ходил прошлым летом с племянником. — к Поликарпычу постепенно возвращалось самообладание.

— Серпентарий видел?

— Видел.

— Прикинь, аспиды земноводные, твари ползучие, гады ядовитые — сущие ангелы по сравнению с нами. Значит так, любезный, — подвел итог черт, — Никитин друга не убивал…

— Мы и на суде это подтвердим, — влезла Дунька, — на библии поклянемся.

— …ты сейчас подпишешь Никитину повестку, отпустишь с миром и забудешь, как его зовут, — перечислял порядок действий черт, загибая пальцы свободной руки донышком бутылки, — А за это мы тебя не тронем.

— И бестиарий тебя не отправит в колумбарий, — уточнила в рифму крыса. Видимо ей понравился ритм, что она добавила философски, — В конце всех историй — санаторий или лепрозорий.

— Извините, не могу, — Бессонов вроде извинялся, но в голосе звучал жестко, — не имею права. У меня нет доказательств невиновности Никитина, у него нет алиби.

— Вот тебе доказательства — гаркнул Варфаламей и запустил бутылкой в следователя.

Снайперским ударом он попал ровно в темечко Поликарпычу, и в ту же секунду голова Бессонова окрасилась красным. Кровь, смешавшись с шампанским, пузырилась, шипела, будто свежую рану залили перекисью водорода. Воспользовавшись замешательством, бестиарий в полном составе свалился, просто таки рухнул на Бессонова сверху — гриф долбил клювом его затылок, черт выворачивал руки, а крыса плевала в глаза и пыталась откусить несчастному следователю нос. Я сидел на стуле, открыв рот с прилипшей к нижней губе сигаретой.

— Чего застыл, дуй отсюда, — прошипел гриф, не отрываясь от беспомощного следователя.

— У него мой паспорт и повестка, — ответил я, выходя из ступора.

— Сей момент, — откликнулся черт.

Хаотичное избиение Бессонова приобрело целенаправленный характер, крыса схватила авторучку, вставила ее в пальцы следователя, черт кедой подтянул повестку и, оседлав трепыхающуюся руку, вывел подпись на бумаге. Вложил листок в паспорт и кинул через стол.

— Вали и побыстрее.

Что я и сделал. Рванув к дверям, услышал грохот за спиной, звон разбившегося стекла и понял, что графин с лампой пали смертью храбрых на поле битвы темных сил зла с органами российского правопорядка. Не стал оборачиваться, тем более, что в это время в комнате погас свет. Выскочив из кабинета, спустился на первый этаж, прошел длинным коридором, стараясь не смотреть в глаза встречным, сунул повестку дежурному и вышел вон. На автомате я дошел до машины, завел зажигание, врубив первую передачу, медленно вырулил на улицу и тут понял, что ехать мне решительно некуда. Притормозил у обочины и уже в полной мере осознал весь ужас своего положения.

Просидев минут пять в ступоре, я снова вырулил на проезжую часть и медленно поехал прочь от очага моих несчастий. Воспользовавшись красным светом на перекрестке, я выключил мобильник и вынул из него симкарту, дескать, хрен вы меня быстро вычислите, кино мы смотрим, грамотные, в курсе, что почем. Но уже к следующему светофору, понял, что поторопился — ни одного телефона я не знал по памяти, даже номер домашнего городского вспоминался с трудом, путаясь в последних двух цифрах, то ли четырнадцать, то ли тридцать семь. Мне следовало припарковаться в неприметном закоулке, вставить симку обратно и переписать номера на бумагу, затем найти телефонную будку и звонить кому угодно с криками о помощи. Вот только кому? Жену я отмел сразу, Таньку тоже, Макар уже вышел из доверия враньем о деньгах, последним был Сапог, именно на Петруччо я остановил выбор, тот по крайней мере любое известие встретит без паники и с улыбкой. Я свернул в первый попавшийся двор и остановился. Ни ручки, ни блокнота у меня не было и я полез в бардачок в надежде отыскать там клочок бумаги, да хоть грифель от карандаша. В это время на капот сверху что- то рухнуло, словно местный забулдыга швырнул с балкона картофелину или яблоко, но звук был троекратный, дробный и более глуховатый. Подняв глаза, я увидел моих бармалеев, чрезвычайно довольных, хотя и изрядно помятых. Они стояли на капоте и стучали в лобовое стекло, кто чем — черт кедой, зажатой в руке, гриф клювом, а крыса, растопыренной пятерней одной лапки ухала в стекло, другой же делала круговые движения, показывая, чтобы я опустил боковое окно машины.

— Отворяй, хозяин, замерзли, — ласково, но настойчиво семафорили глаза Дуньки.

Прежде чем впустить внутрь, я придирчиво осмотрел их одежду на наличие крови, но на мясников они явно не тянули и выглядели скорее командой окрыленных победой сорванцов, которые вырвавшись на волю, слегка заигрались, гоняя по двору хромого пса. Крыса в драке потеряла вуаль, черт был бос на одну ногу, с надорванным по шву рукавом, и я смог впервые удостовериться, что копыт у Варфаламея не наблюдалось, озябшая лиловая пятка приплясывала, оставляя мокрый след на капоте, гриф посеял шляпу с пером и зеленый бант, вот и весь урон. Я опустил стекло со стороны пассажира и они с шумом ввалились в салон, разгоряченные, веселые и победоносно уселись на спинку заднего сиденья между двумя подголовниками.

В руках Дуньки появилась иголка с белой ниткой и она стала на живую через край прихватывать топорщащийся рукав черного фрака Варфаламея. Я заметил под левым глазом у черта фингал, Варфаламей поймал мой взгляд.

— Бессонов локтем заехал, когда мы его к стулу привязывали, — уточнил черт, закуривая сигариллу.

— Он, надеюсь, жив? — вопрос был отнюдь не праздный.

— А что ему сделается, — вместо черта ответила Дунька, — мы же не убивцы какие, как ты нас представляешь в своих фантазиях. Поучили малость, да и пусть его.

Успокоившись окончательно, нет на мне крови Бессонова, а случившееся все равно повесят на меня, я полез в бардачок в поисках ручки. Как и следовало ожидать, ничего я путного не нашел, видимо Наташка разобралась в мое отсутствие, потому что там ровной стопкой лежали карты, путеводители и прочая бумажная хрень. Раньше запустишь руку в перепутанный хлам, пошебуршишь вслепую и пальцы обязательно выхватят то, что требуется.

— У вас ручки, случаем нет? — спросил я соратников.

— Откуда? Мы ж неграмотные, — ответил за всех гриф, разведя крыльями.

— Вот ты шутишь Шарик, а Никитину не до смеха, — укорила Дунька грифа, откусывая нитку.

— Какие шутки, — гриф выглядел обескуражено, — твой Никитин ослеп и не видит, что у меня ручки нет. Мне, что, перья из себя повыдергать, заточить и отдать ему, чтоб он исписался, а самому остаться в чем из яйца вылупился?

— Никитин такой же мой, как и твой, — зашлась в крике крыса, пытаясь иголкой достать Шарика через голову черта. — Мы теперь всамделишные соучастники, по одному делу проходим.

— По какому делу? Если ты об избиении Бессонова, можешь не беспокоиться, наши с тобой имена произнесены не будут. Ты, я погляжу, на старости лет совсем рехнулась — на следователя напал свидетель Никитин, вызванный утром на допрос. Мало того, что набросился исподтишка, к стулу привязал, так еще и лопатник у Поликарпыча подрезал вместе с удостоверением.

— Как лопатник? — встрепенулся черт, повернувшись к крысе. — Твоя работа?

Дунька на секунду смешалась, потупила глаза, а затем фыркнула с вызовом.

— Моя. Я взяла кошелек. Как выражается уголовный элемент Шарик — лопатник. А что такого? Могу я Никитину презент преподнести, деньги-то у него кончились. Ему сейчас заправиться надо, полный бак, бензин-то почти на нуле.

Все сразу посмотрели на приборную панель, мотор монотонно урчал, в такт ему подрагивала стрелка показаний бензобака, склонившись влево, готовая окончательно упасть. Дунька почувствовала замешательство в рядах подельников, голос ее стал набирать высоту, устремляясь в пафосные небеса.

— Кто позаботиться о хлебе насущном кроме тетушки Евдокии? Кто? Гриф в пальто? — крыса кинула обвинение Шарику, руки в боки, на манер базарной торговки со стажем, — или вы мне предлагаете выйти на широкий проспект и грабить встречных поперечных, ни в чем не повинных граждан?

— А Бессонов-то в чем провинился? — не сдержался я.

— Слушать надо было, что старшие говорят, — черт выдохнул, выщелкнул в окно окурок, обернулся к Евдокии, протянув к ней лиловую ладошку, — Давай.

Крыса без возражений открыла сумочку, достала портмоне коричневой кожи, следом появилась красная ксива с тисненым золотым орлом. Варфаламей на правах главаря банды исследовал внутренности и стал на коленях раскладывать содержимое на две стопки, деньги в одну сторону, кредитки с визитками — в другую. Денег, судя по всему, набралось с гулькин нос, черт недовольно хмыкнул, повертел кредитки в руках, выбрал одну и отдал Шираку.

— Слетай, обналичь.

Прежде чем взять кусок пластика, гриф разулся, бережно поставил лакированные шкары позади себя, затем схватил кредитку когтистой лапой и вылетел в приоткрытое окно машины. Черт протянул деньги мне, их оказалось около шести тысяч, оставшиеся кредитки вперемешку с визитками сунул в удостоверение и выбросил вслед выпорхнувшему стервятнику, но я могу поклясться на тысяче библий, что документы не долетев до окна, испарились в воздухе. Мне даже послышался мелодичный звон колокольчиков, как в сказке, таким явственным был звук.

— Так зачем тебе ручка? — спросил Варфаламей, покончив с документооборотом.

— Номера с телефона списать, звонок с мобильного могут отследить, так я лучше из автомата позвоню.

— Биллинг, называется, — услужливо ввернула крыса, и зачем-то толкнула черта в бок локтем.

Варфаламей в ответ огрызнулся взглядом, дескать, без сопливых, но сам впал в задумчивость, которая длилась буквально несколько секунд. Пожевав губами, он полез во внутренний карман фрака, достал оранжевую коробочку, вытянул антенну телескопической удочкой и протянул мне.

— Звони, мон ами, вставишь симку вот в эту прорезь, не перепутай, — Варфаламей ногтем чиркнул по пластмассе, — когда будешь говорить, придерживай ее пальцем, а то может выпасть. По этой мобиле не отследят.

— Эксклюзивная модель, — ввернула Дуняшка, непонятно чему радуясь, то ли устаревшему мобильнику, то ли Соломонову решению Варфаламея.

Я вставил сим карту в отмеченную чертом прорезь — их было навалом по всем сторонам телефона — зажав ее снизу пальцем, вылез из машины и набрал Сапога.

— Привет Петруччо.

— О, Никитин, как снег на голову, — Петька говорил громко, стараясь перекрыть гул. Чувствовалось, что он на улице, — Какой-то у меня странный номер телефона высветился.

— Что, одни шестерки?

— Нет, вязь арабская, ты что не в России?

Честно говоря, я уже не знал, что сказать о местонахождении. Сейчас располагаюсь в России, физически вроде бы в Москве, в одном из дворов Перово, позади меня в машине сидят черт и крыса, гриф полетел наличные с карточки снять в ближайший банкомат. Сегодня меня вызвали на допрос, я беспричинно избил следователя, отобрал у него деньги и документы, меня скоро объявят в розыск, разговариваю с другом по левому телефону неизвестного происхождения потустороннего света фирмы. А нахожусь натурально в дурдоме.

— Что замолчал, связь плохая? — встревожился Петька.

— Думаю, как бы покороче тебе объяснить — со мной, понимаешь, беда приключилась.

— Ну, ты орел, конечно. Все уже полгода в курсе, что за беда с тобой приключилась, голову ломают, как бы тебе доходчиво разжевать, чтобы ты завязывал с бухлом, а до него только дошло, как до жирафа.

— Да нет, сегодня напасть случилась. По всем приметам пушной зверек подкрался не скрываясь и в полный рост.

— Что такое?

— Долго рассказывать, боюсь, не поверишь. Короче, меня ищет милиция и надо срочно где-то спрятаться.

— Да уж, ситуевина. Жаль, старик, я сейчас в Лейпциге на книжной ярмарке, — тут он затараторил скороговоркой, будто испугался, что я положу трубку, — но это не меняет дела. Может ко мне нырнешь?

— К тебе нельзя, враз найдут.

— Подмосковье устроит?

— Да хоть Сахалин. Чем дальше, тем лучше.

— Дай подумать, — он помолчал, что-то прикидывая, а потом выдал. — Значит так, старичок, дуй к моему тестю, его сейчас нет. Скорее всего, нарисуется вечером, ну это наплевать. Дом его на Пятницком шоссе. Второй поворот налево после Митинского кладбища, не перепутай, как свернешь, за продуктовым лабазом первое строение, трехэтажное, красные ворота, на двери с краю панель, код, наш год рождения наоборот. Ключ под левым гномом от крыльца, сигнализации нет. Я генерала предупрежу. Все запомнил?

— А удобно?

— Слышь, старик, ты от милиции скрываешься или в филармонию поступаешь? Все, завязываем, мне горло драть радости нету. Наташке позвонить?

— Не стоит. Я сам.

— Приедешь, доложись. Мало ли.

Чтобы не утверждали феминистки, с мужиками проще в критических ситуациях. Танька или Наташка обязательно начали бы выяснять — что случилось, да как ты посмел, запричитали бы — подожди, я сейчас приеду, погоди, я с тобой, стремясь к чужой головной боли привязать намертво свою мигрень. В тот момент, когда упали ворота, бессмысленно рассуждать, кто их сломал, ты сначала почини, а потом уж занимайся поисками злыдня.

Я вернулся в машину, отдал телефон Варфаламею, объявил конечную станцию предстоящего маршрута, не встретив возражений — черт и крыса вальяжно кивнули в знак согласия, будто их это совершенно не касалось, и мы двинулись. Прежде чем рвануть с места, поинтересовался насчет грифа, на что Дунька, преобразившись в барыню, властно махнула рукой.

— Трогай. Догонит. Невелика птица.

Перед выездом из Москвы я заправил полный бак, на окружной в районе Ярославки увидел справа по ходу летящего параллельным курсом Шарика. Он напоминал аиста из детской книжки, только в этот раз птица счастья и добра несла в клюве не сверток с новорожденным, а два пакета из Азбуки вкуса, той сети магазинов, что не по Дунькиному карману. Видимо, кошелек следователя оказался несколько упитаннее крысиного, хотя, могу и ошибаться, вполне возможно он хранил на карточке накопления за несколько лет. Мне стало жаль Бессонова, я почувствовал некую неосознанную несправедливость, сотворенную по отношению к нему зверушками. Разум твердил мне — себя пожалей, он по башке получил, да денег лишился, а ты скоро с жизнью расстанешься, но я загадал — если выпутаюсь из всей этой чертовой катавасии живым, обязательно встречусь со следователем, извинюсь и отдам украденное. Неясным оставалось, как я смогу это сделать практически, но что толку заглядывать за горизонт, когда в двух шагах предметы расплываются. Опустил заднее стекло, Шарик влетел в него, будто только этого и ждал. Сзади послышались возня, звяканье посуды, шипящая перебранка, из которой ухо выхватило одну фразу — мало взял.

Дом Петькиного тестя нашелся быстро, код подошел, автоматические ворота отъехали, пропуская нас, и даже связка ключей лежала точно под левым гномом. Керамические спутники Белоснежки выпадали из общей строгой композиции дома, построенного в начале девяностых, когда без башенок, бойниц и прочих аляповатых примет буржуазного быта не обходилось ни одно строение, так мы тогда понимали забугорную состоятельную жизнь. Сколько их понастроили в стиле «чтоб вы все лопнули от зависти» — не счесть. Генерал видимо удержался от соблазна, может военная жилка не позволила паясничать, хотя и не такие кремни утрачивали стойкость, превращая свои дома в вычурные каменные изваяния.

Меня, как строителя, они поначалу безумно раздражали дизайнерскими изысками, но время идет, люди взрослеют, ездят по миру, начинают считать деньги, лишним находят лучшее применение, чем банальное пускание пыли в глаза. Сейчас колонны, башенки, шпили в массе своей исчезли, попадаются изредка, являясь глупой данью десятилетию архитектурных безумств. Встретив порой взглядом, я нахожу их даже милыми, не лишенными лубочного изящества. Впрочем, это мои личные тараканы — домом любуются дважды: когда строят, и когда он горит.

Позвякивая ключами, отворил дверь. Пока подбирал пакеты у ног, зверушки стаей просочились между ног, прошмыгнули в небольшой холл, быстро сориентировавшись, скрылись гурбой в комнате напротив входа — оттуда послышался смех, плеск, шум воды сливного бачка. Бесстыжее отродье, хоть бы по очереди сходили.

Помимо ванной на первом этаже располагались гараж, сауна и хозяйственная комната, ничего примечательного, я поднялся по ступенькам на полуэтаж, почему-то стараясь не сильно шуршать пакетами, словно боялся спугнуть прикорнувшего хозяина. Моему взору открылся большой светлый зал, аппендиксами от которого произрастали зимний сад и кухня. Преодолев соблазн бросить пакеты прямо посреди длинного стола невдалеке от камина, я направил стопы в просторную кухню, где стоял на четвереньках стол такого же фасона размером поменьше. Сотоварищи прибежали следом, посвежевшие, особенно Шарик, шейное оперенье грифа поражало белизной, на нем жемчужинами сверкали капельки воды. Глядя на них, я устыдился — бестиарий, а не чета тебе, Никитин, ты с дороги даже руки не догадался помыть. Пока я плескался у раковины, заодно сполоснув лицо, подельники накрыли на стол с такой скоростью, будто вечность прислуживали на пиршествах нечистой силы.

— За что пьем? — крутанул рюмку черт, когда я сел за стол напротив него.

— За избавление от иллюзий, — я поднял свою в ответ. — Объясните, за каким бесом вы влезли в мой разговор со следователем?

— Ты ж сам попросил, вот мы и пришли на помощь, оказали посильную услугу, так сказать.

— Да вы нам даже парой фраз не дали обмолвиться. Я, когда просил, имел в виду при острой, как ее, необходимости.

— На худой конец, — подсказала Дунька.

— Вот. Точно, — во мне потихоньку закипала ярость от безнадеги, — вы вполне могли погодить чуток. Надо было дождаться, когда Бессонов начнет меня в кандалы заковывать, тогда бы и продемонстрировали хоровые прыжки со шкафа. Еще неизвестно, чем бы наш разговор закончился.

— Странный ты человек, мон ами. Вы могли, вам надо — ты понятия не имеешь, что мы можем, тем более, что нам надо, а туда же. Туманные видения переходящие в назойливый бред.

— Ну да. Вы здесь все умные собрались, один я дурачок с кулачок. Ладно, я дурак, согласен. Но вот что я вам скажу — дураки нужны, ибо они естественны. Как воздух, как солнце над головой. Это я ответственно заявляю, потому как сам дурак со стажем и длинным послужным списком. Если дураков не будет, что случится с единообразием умников? Они соберутся на экстренное вече и назначат новых придурков из своих рядов. Тогда какого черта вы с нами боретесь, учите уму разуму, пытаетесь наставить нас на путь истинный. Предоставьте нас самим себе и мы проживем дурацкую жизнь так, как нам нравится. Быть сраным обывателем меня вполне устраивает.

— Браво, Никитин, героин души моей, — Дунька зааплодировала, — обрил черта лысого под ноль.

— Ты отчасти прав, — улыбнулся Варфаламей и глаза его потеплели. — Но в твоих словах заложен парадокс. Ты просишь оставить тебя в покое, однако любая просьба есть суть указание, высказанное в мягкой форме. Следовательно, ты тоже вторгаешься на чужую поляну со своим пониманием, как нам поступить, одновременно обвиняя нас в нарушении пакта о ненападении.

— Тогда получается замкнутый круг.

— Ничуть. Остается свобода выбора, ты можешь прислушиваться к нашим советам, а можешь послать на три буквы, плюнуть и растереть, как ты харкнул в тарелку с болоньезе в Шоколаднице.

— Ага и сдохнуть через десять дней. Вы же меня на мушке держите, передергивая затвор записной книжки, где пропечатан день моей кончины. Зачем сегодня морду следователю набили?

— Захотели и набили, твое какое собачье дело? — подал голос гриф.

— В конце концов, морду набили Бессонову, а не тебе, — черт недоуменно пожал плечами, — Какие к нам претензии? Если ты называешь это вмешательством в личную жизнь, тогда любой ворон на ветке за окном, каркнувший о своем, вероломный оккупант. Почему ты не допускаешь, что, осадив следователя бутылкой по кумполу, я решал свои личные проблемы? Тебе же никто не указывал, что делать. Ты мог заступиться за Поликарпыча, броситься его защищать, остаться сидеть на стуле с открытым ртом, дожидаясь финала или позорно сбежать. Ты выбрал последнее. Сам. По собственной воле. Мы лишь создали ситуацию, а решал ты, дружок.

— Да я просто растерялся от неожиданности. Шарик сказал — дуй отсюда, я и дунул сдуру.

— Однако про повестку и паспорт не забыл. Шоб я так растерялась, — пригвоздила меня Дунька и мечтательно погладила муху на груди, глаза крысы затуманились. Видимо воспоминания о собственной беспомощности приятно грели ее душу.

Я украдкой посмотрел на Варфаламея, тот покуривал, пуская дым в потолок, положив ногу на ногу, болтал кедой, исполняя на невидимом инструменте залихватское соло. Во мне проснулся скептик и придушил недоделанного логика любимой фразой черта — Why not? Если вообразить на секунду, что истинной целью странствующих аспидов было набить морду Бессонову, то почему бы в качестве транспортного средства не использовать подвернувшегося под руку мерина по фамилии Никитин. Стоп, ты сейчас до такого договоришься, что шарики за ролики зайдут бесповоротно. Умные люди учат нас — кратчайшее расстояние между точками — прямая, не умножай сущности. Ну да, слышал и не раз — будь похитрее, но живи проще. Интересно, каким ужом надо извернуться, каких пядей во лбу надо быть, чтобы соответствовать этому славному пожеланию. Простоватый хитрован — более парадоксальным может быть только «слепая ярость окулиста». Мои размышления прервал заполошный Дунькин крик.

— Атас, менты! Окружают! — верещала крыса, тыча пальцем в окно.

Чертову троицу, как ветром сдуло. Я сидел за неприбранным столом с остатками еды и выпивкой на неделю беспробудного кутежа, наедине с одиночеством и безразличием, без малейшего поползновения удрать — сегодняшний день выжал из меня все соки.

Глава 11. Девять дней до смерти

Мартовское солнце утром щекочет ресницы, озорной девчушкой показывая язык из киселя облаков. Дороги уже раскисли, а за городом лежит снег, в низинах еще сугробы по пояс, но ноздри людей как радары ловят ошеломляющий и неповторимый запах весны. Снеговик, согнувшись под елкой, забытый детьми после Нового Года, пожелтел, покрылся ледяной коркой, слушает с виноватой улыбкой последние аккорды зимы перед весенним землетрясением. Ночью я просыпался несколько раз, чтобы хлебнуть воды, утром, услышав скрип ступенек и осторожные шаги по комнате, притворился спящим, пока все не затихло и лишь потом открыл глаза. На столике почти впритык к кожаному дивану, где мне постелили, скучала запотевшая рюмка водки, на блюдечке рядом лежал кусок черного хлеба с ломтиками розового сала, венчали композицию два соленых огурчика ростом с палец домашней засолки. Честно скажу, меня тронула до слез заботливая утренняя суета Петкиного тестя.

Да, конечно, не ментов, не спецназ увидела в окне Евдокия, а генерала Решетова в парадной форме при всех регалиях, вернувшегося домой с собрания или съезда ветеранов милицейских дел. Генерал был предупрежден о моем неожиданном визите, еще с порога крикнул на весь дом, я слабо отозвался, не вставая. Решетов ворвался на кухню, бросился обнимать — он был искренне рад непрошенному гостю.

— Я сейчас быстренько избавлюсь от мундира, жмет как скафандр, и мы с тобой тяпнем за встречу, — шепнул он заговорчески и вышел.

* * *

Решетов Георгий Сергеевич скучал в огромном доме, выстроенном с расчетом на большую семью, но, как часто бывает, желания человека напоминают метерологические прогнозы и не всегда совпадают с погодой за окном. Ничего не поделаешь, все сейчас стараются жить обособленно. Ностальгирующие по СССР любят трясти, как жупелом, удивительной общностью советских людей, явлением|, как им кажется, уникальным в своем роде, ставя его в заслугу ушедшим временам. Так-то оно так, да только единство было от нищеты, братство от скученности, да нелегкой жизни.

Зажатым в тисках коммуналок людям, воленс неволенс, приходилось терпеть друг друга, отсюда и душа нараспашку — чего скрывать, если соседи итак все про тебя знают, от фасона трусов до размера получки. Достаточно вспомнить, что выключатели в коммунальных ванных и туалетах висели на стене не в коридоре снаружи, а внутри. Иначе бы член великого социума постоянно справлял свои дела без света, потому как утром и вечером очередь, а в свободные минуты какой-нибудь доброжелатель непременно погасил бы лампочку исключительно из вредности или от широты непознанной советской души — сидит уже десять минут и жжет понапрасну электричество, а мы потом вскладчину плати за разгильдяя. Один мой знакомый утверждал, что крах социализма начался с хрущевок, когда народ массово повалил из центра на окраины, получая от государства малогабаритное, но отдельное жилье. И ковры начали вешать на стены не столько ради красоты, сколько для шумоизоляции, стараясь по максимуму обособить свою жизнь от чужих глаз и ушей. Неминуемый распад прежних связей завел социализм в закономерный тупик, желание по максимуму обиходить собственное жилье вступало в противоречие с экономическими возможностями страны, — говорил знакомый на полном серьезе. На мой взгляд, не все в его теории было логически безупречным, но в чем-то приятель оказался прав — человеку необходимо личное жизненное пространство, хоть чердак с топчаном и окном с горошину, но свое.

Решетов встретил меня как блудного сына, после долгих мытарств вернувшегося на родину и, несмотря на робкие возражение, тут же потащил с экскурсией по затаившемуся дому. Осмотр начался с первого этажа, мы прошли в гараж, где генерал, отодвинув из угла газонокосилку, обнажил люк кладовки, в черный квадрат которой я с опаской нырнул подталкиваемый хозяином. Запасами кладовой запросто можно было небольшой компанией пережить любую термоядерную зиму, не отказывая себе ни в чем. Моему взору предстали длинные стеллажи со всякими разностями домашнего приготовления — в свете тусклой лампочки искрилась бусинками клюква, грибочки в банках, будто покрытые лаком, вызывали голодные спазмы в сытом желудке, огурчики, квашеная капуста в небольших деревянных бочонках, маринованное сало с чесночком, в общем, чего тут только не было и весь провиант был строго расставлен по полкам с армейской тщательностью и обязательной биркой на витой тесемке, что засолено, замариновано, законсервировано, дата, печать, подпись, не хватало только пистолета, чтобы застрелиться от зависти. На полу неземными пыльными чудищами стояли двадцатилитровые бутыли с вином, из которых я только одну опознал по цвету — в ней покоился яблочный сидр. От большого двинулись к малому — сбоку от пузатых бутылей окопалась батарея трехлитровых банок с ягодами разных оттенков и степени прозрачности. Я было подумал, что мы плавно перешли к компотам, но Георгий Сергеевич развеял мои заблуждения — в боевом строю застыли настойки, от распространенной на черноплодке до экзотической на крыжовнике.

— Изумительно легкий вкус, не то что казенная, будто напильником по нёбу, — хвалился Решетов, кивая на последнюю.

— Вы ж не пьете? — засомневался я.

— Кто сказал, Петька? Правильно. Не пью, но позволяю, — вытянутый указательный палец генерала назидательно покачивался в такт движению руки и я понял, что добром вечер не кончится.

Я стал выбираться по крутой лестнице без перил вверх из погреба, а Решетов замешкался буквально на пару секунд. Когда он появился вслед за мной в гараже, руках его находилась плетеная корзинка забитая доверху трофеями из подземелья.

Осмотр продолжался — трех этажный дом с шестью уровнями показался мне кругами ада, только я взбирался все выше и выше, подгоняемый живописными рассказами седого проводника. В отличие от погреба остальные комнаты поражали хирургической стерильностью, напоминая труп в морге — чистый и бездыханный, без малейших признаков жизни, будь то брошенная впопыхах книжка или кружка с недопитым кофе. Расположенная на самом верху бильярдная тоже давно не слышала стука шаров, но пожалуй была наименее печальной из комнат — в ней я и решил переночевать с позволения хозяина.

Но сначала мы спустились вниз на кухню и меня снова усадили за стол — генерал подчивал и подливал, говорил и приговаривал, я же, связанный по рукам и ногам паутиной добродушного внимания, не в силах отказать, слушал его в пол уха и ощущал себя пленным царем с горы — если не умру от счастья, по лопну от переедания. Не помню, как уснул и очутился в бильярдной на узком кожаном болотного цвета диване.

* * *

Рюмка водки манила и отталкивала, чувствовал я себя паршиво, виной тому было не общее похмельное состояние, а вопрос — что делать дальше, назойливой мухой засевший в голове. Вчерашняя дневная паника сменилась вечерним безразличием, утром к ним присоединилась расслабленная опустошенность, дезориентация в пространстве и времени, когда точно не можешь сказать, как поступишь через минуту.

Я выпил, хрустнул огурчиком, всосал тонким ломтик сала без хлеба, он плоским ужом проскользнул в пищевод, ноги нашарили тапки, на спинке дивана лежал белый махровый халат в синюю полоску — такой фасон часто встречается в гостиницах. Глянул на часы — половина первого, уже не утро, а день в разгаре. Я облачился, спустился по лестнице на первый этаж, там генерал колдовал над завтраком или обедом, если судить по времени, что-то мурлыча в полголоса под нос. Лицо Решетова, строго очерченное, поджарое, казалось идеальным продолжением стройной фигуры в спортивном костюме, без старческой сухости в теле. Сложенные воедино, они смотрелись поразительно стильно, составляя живой памятник герою всех времен и народов — именно так должен выглядеть генерал в отставке. Я невольно им залюбовался, настолько точны, филигранны были движения, когда он сверкающим тесаком, в котором отражалось солнце, рубил лук для салата.

— Присаживайся, Василий, — вместо доброго утра пригласил к столу Решетов. Видя, как я поморщился, он добавил. — Я знаю, меня Петя предупредил, но язык не поворачивается тебя по фамилии называть, я этой казенщины за годы службы наелся, на три жизни хватит. Давай завтракать.

— Георгий Сергеевич, вы не думайте…

— Зови меня Жора и на ты, и не вздумай возражать. Меня Петька то Джорджем, то Жоржем кличет, иногда непечатные определения добавляет, ничего не рассыпался, — перебил меня Решетов.

— Тогда уж и вы, — я поправился, встретив его насупленный взгляд, — ты зови меня по отчеству — Иваныч. Я настолько отвык от своего имени, выкорчевал его из памяти, что крикни за спиной: «Вася!», не то что не обернусь, даже не вздрогну.

— Лады, — охотно согласился Жорж Решетов, как я его теперь про себя называл, — с дипломатической частью покончили, приступим к трапезе. Клади яичницу, салат почти готов и запомни — у нищих слуг нет. Так что, без церемоний, — он пододвинул поднос, на котором стоял графин и две рюмки. — Извини, компанию не составлю, днем не пью, а некоторым пойдет на пользу после вчерашнего — на тебе вечером лица не было, уснул на полуслове. Ты давеча лепетал что — то про Наташку, не переживай, Петька ей позвонил и все объяснил.

— Что он ей поведал? — с тревогой спросил я.

— Как всегда, наврал с три короба, — засмеялся генерал, — Ты что, Петьку не знаешь? Наплел, что на выходе из следственного комитета ты повстречал меня, я уговорил тебя поехать в гости, можно сказать, силком затащил, ты не смог отказаться из уважения к моим сединам. Поехали за город, в поместье накушались до поросячьего визга и ты случайно разбил телефон именно в тот момент, когда хотел ее предупредить, что погостишь у меня пару недель. Если опустить некоторые малоприятные детали, его рассказ почти что правда. Успокойся и ешь давай.

После слов Решетова меня маленько отпустило, и я накинулся на еду. Предусмотрительный генерал сделал яичницу на четверых и я не заметил, как проглотил почти все, что еще недавно шипело на сковородке. Решетов, в отличие от меня пил сок и налегал на салат. Покончил с едой, захотелось закурить, я машинально похлопал себя по карманам и вспомнил, что забыл сигареты в бильярдной. Мои манипуляции не остались без внимания генерала, он улыбнулся, театральным жестом открыл ящик и достал блок сигарет, той марки, что я курю, синеньких, как уверяет реклама, с низким содержанием никотина.

Закурил и с первой затяжкой пришел кашель, легкие будто выворачивало наизнанку, я выскочил из-за стола и бросился в ванную к раковине, открыл кран, харкал и пил воду. Когда отпустило, вытер лицо полотенцем, глядя в зеркало, злорадно подумал — заодно и умылся.

Вернувшись обратно, я обнаружил, что Решетов переместился в зимний сад, не забыв прихватить поднос с выпивкой. Сидя на кушетке, он махнул мне рукой — присоединяйся.

— Давай с тобой сразу условимся, — начал генерал, когда я опустил зад в кресло напротив него, — ты не на допросе, я не следователь — желаешь что-либо рассказать, валяй, не хочешь — насиловать никто не будет.

Ты у меня в гостях, значит, я тебе по любому помогу. Единственная просьба — не ври, я побасенок от Петьки наслушался столько, что изжога замучала.

В подтверждение слов Решетов провел ладонью по горлу, показывая уровень спрессованных фантазий внутри себя. Не знаю почему, но меня прорвало — незваный гость решил рассказать мудрому Жоржу все, от начала до конца. Я начал говорить, и на протяжении долгого, монотонного рассказа с отступлениями, повторами, несуразными размышлениями мне ни разу не пришло в голову прикоснуться к графину, речь проворным ручейком лилась сама собой, иногда слишком поспешно, словно школьник боялся не успеть выговориться за отведенный ему урок. Сколько прошло времени с начала повествования, я уже не понимал, казалось, что мир исчез, и мы одни кружимся во вселенной вместе с зимним садом. От однообразного бубнежа Жорж порой закрывал глаза, будто впадал в дрему, но стоило мне остановиться, как я сразу натыкался на внимательный взгляд Решетова — создавалось впечатление, что я напрямую диктую рассказ ему на подкорку, как только возникала пауза, генерал выпадал из автоматического режима записи. Закончив, я собрался потушить сигарету и с изумлением обнаружил, что круглая желтая пепельница доверху забита окурками, напоминая солнце в период активности с короной из пепла, которым был усеян весь стол. Глянул на часы, пять по полудни, файв о клок, время третьего чая у англичан, но мы не на туманном Альбионе, поэтому с чувством выполненного долга тяпнул водки.

— Вот собственно и все, — надиктовал я последнюю фразу.

— Да уж, — Решетов потянулся к графину и плеснул себе, — история настолько невероятная, так не похожа на правду, чтобы быть ложью. Поверь, я в этом немного разбираюсь.

Пока генерал говорил, почудилось, что меня попробовали макнуть с головой в кадушку с дерьмом, но в последний момент передумали и ободряюще потрепали по щеке отеческой рукой. Следующий вопрос показал, что мудрый Жорж отнесся к путаному монологу гостя со всей серьезностью.

— Скажи, ты не боишься впасть в немилость у подельников за то, что сдал их мне со всеми потрохами?

— В конце концов, мы договор кровью не подписывали. Да и какая разница, любое мое действие или слова они все равно вывернут наизнанку. Уверен, начни я строчить роман сутками напролет, они бы перед окончанием сперли рукопись и клялись бы, что Никитин в небо плевал все это время. Им что-то другое от меня надо, а что, непонятно, — я поднялся. — Пойду покемарю, извини, сил нет никаких.

— Конечно, конечно. Мне тоже не мешало бы вздремнуть, — радостно согласился Решетов. — Графин прихвати, — крикнул он в спину.

В бильярдной лег на диван и накрылся пледом с головой, через пару минут услышал шаги неугомонного генерала, видимо он следом принес-таки выпить-закусить. Непонятно, спал я, дремал, или память прокрутила кино моей юности, случившейся в прошлом веке, в иной стране и, казалось, не со мной.

* * *

В девятом классе Мишка Варенбург взял фамилию матери и стал по паспорту Кривулиным Михаилом Аркадиевичем. Смена фамилии повлияла на него или просто детство кончилось, но он энергично рванул в учебе, напоминая опытного стайера, что берег силы всю дистанцию, перед финишной чертой резко прибавив темп. Я оставался топтаться среди трояков, и Мишку, преображение которого обрадовало учителей, начали ставить мне в пример. Отставание от друга было столь значительным, что мы окончили школу в разных весовых категориях. Я не стал испытывать судьбу и подал документы в инженерно-строительный, на самый задрипанный факультет, Мишка же наоборот бросил вызов фортуне, решив поступить в престижный институт международных отношений. Не только мне, но и всем окружающим эта затея казалось безумной авантюрой с заранее предрешенным финалом и совсем не из-за пятого пункта — год выдался урожайным, за высшим образованием косяком, как на нерест, потянулись внуки нашей партийной элиты. Кто бы сомневался, Мишка не прошел по конкурсу, хотя вступительные сдал практически на одни пятерки и направление из райкома комсомола гласило, что он за светлую идею маму родную не пожалеет. С такими результатами без экзаменов вполне можно было подать документы в ИнЯз, по упертый Мишка не искал легких путей и отправился в армию.

Когда военнообязанный Кривулин, отсвечивая бритым затылком, садился в автобус у призывного пункта, Танька в сердцах напророчила, что взбираясь по карьерной лестнице, он себе непременно лоб расшибет.

Мишка попал служить в пожарную часть, где два года тянул не лямку карабина, а шланг брандспойта в городке неподалеку от Москвы, что само по себе было неплохо — не заполярный круг, цивилизация под боком. Неизвестно, скольким домам он не дал сгореть за свою нелегкую службу, но вернулся домой с двумя лычками на погонах, сержантом и, что особенно важно, членом коммунистической партии советского союза.

Я покривил бы душой, если бы сказал, что отнесся к его неожиданной партийности равнодушно, но и не принял ее в штыки, встретив с брезгливым пониманием. Единственное, что меня покоробило — он еще два года назад, получив отлуп при поступлении, так далеко просчитал свои планы на будущее. Меркантильная прозорливость была совсем не той монетой, что котировалась в нашей среде. Мишка объяснял свое членство правилами игры, необходимыми издержками при получении достойного образования, доказывал, что разумный компромисс между совестью и кратким курсом вкп(б) вполне достижим — он, в конце концом не один такой. С последней банальностью я даже не спорил — избитые истины окружают нас повсюду, висят заманчивыми аппетитными гроздьями не только для того, чтобы на них бесполезно облизывались. Честно говоря, мне не приходило в голову его переубеждать — не отрицая направления пути, я высказывал разумные сомнения в правильности выбора посоха в дорогу.

Мишкино единоборство с престижным ВУЗом закончилось викторией, получив нокдаун в первом раунде, он сумел оправиться и вырвал-таки победу со второго захода с незначительным перевесом по очкам. Да и как ему могли отказать — выходец из простой рабочей семьи, коммунист, отдавший воинский долг отчизне, с такой характеристикой из части, что хоть сейчас в космос запускай — тут у любого рука дрогнет.

На втором году учебы он взошел еще на одну ступеньку вверх — его избрали секретарем партийной организации всего курса, а на третьем он получил первый легкий тычок в зубы — Мишке ненавязчиво показали его место — в то время, как беспартийные лоботрясы из элитных семей поехали на стажировку по капиталистическим Европам, беспородного выскочку, успевающего на отлично, запихнули в братскую Болгарию. Лучик досады пробежал по челу Мишки, но не омрачил общего настроя доплюнуть до звезды — он в дополнение к английскому и французскому взялся за изучение арабского. Я его невольно зауважал, потому что однажды присутствовал в комнате, где Мишка разучивал стихотворение на странном языке, отдаленно напоминавшем завывания человека, у которого кусок в горле застрял — через десять минут мне захотелось выброситься в окно и разбиться обязательно насмерть.

После окончания института мой друг по распределению попал во ВнешТорг — солидную организацию, в окнах ее высоких кабинетов, за частоколом государственной границы, просматривались неоновые огни городов мира, но Мишку, образно говоря, посадили в партер на откидной стул — он отвечал за поставки то ли соли, то ли спичек в одну из провинций горного Афганистана.

Получив удар под дых, он не унывал, но немного пригорюнился, гримаса досады впервые исказила его лицо.

Прошло три года, Кривулин каждый день отправлялся на работу в дорогом костюме, сидел как привязанный за столом с девяти до шести, получая копейки даже по скромным советским меркам, и не видел никакой перспективы в жизни. Мишка перестал ходить на ежегодные встречи выпускников, ему стало невыносимо наблюдать их загорелые довольные лица, слушать рассказы о том, кто что привез, кто где побывал и на фоне каких красот запечатлелся на память.

— Я состарюсь и умру на работе за этим проклятым столом, но никто не заметит кончины. Мумия, покрытая паутиной будет несколько лет занимать мое место, пока дуновение ветра открытой форточки не рассыплет ее в прах. Тогда припрется уборщица, сметет останки в номенклатурный совок и выбросит в корзину для мусора, — жаловался Мишка, сдувая пену с кружки.

— А как же твоя партийность?

— Здесь это не прокатывает. Ты не понимаешь — мафия! А я не член семьи.

Я сочувствовал другу — сам месил грязь в конторе, занимавшейся перестройкой котельной, но, хотя бы, получал прилично, плюс подворовывал по мелочи, куда ж без этого. Приятель обещал пристроить меня прорабом в строй группу на овощную базу, моему предшественнику оставался год до пенсии, так что в собственное будущее я смотрел без уныния. Волшебников крупного калибра, способных посодействовать в карьерном продвижении Мишки, среди наших знакомых в упор не наблюдалось — следовало искать нестандартное решение.

Когда жизнь заходит в тупик, люди спасаются молитвой, впадают в отчаяние, надеются поймать удачу за хвост, Мишка же пошел наиболее проторенным путем и решил жениться по расчету, сделать выгодную партию, благодаря супружеству обрести надежных покровителей в лице родителей невесты. В конце концов, он был умен, молод и недурен собой, даже песочная рыжина волос придавала его облику некий аристократизм. Поиски подходящей кандидатуры заняли без малого год, мы каждую неделю встречались в пивной на Старом Арбате, обсуждая различные варианты. Мне казалось, что Мишка поищет, поищет, да и не обрящет, я поддерживал разговоры о женитьбе только с одной целью, чтобы друг не озлобился на белый свет, ну и так, из чисто спортивного интереса. Я тогда крутил роман с одной библиотекаршей, а она мне крутила динамо, раскручивая на подарки, в общем, вертелся веретеном, преимущественно на холостых оборотах, поэтому принимал деятельное участие в обсуждении парада невест, внутренне примеряя на себя неудачниц, сошедших с ковровой дорожки.

Наконец, свершилось — Мишку познакомили, якобы совершенно случайно, с девушкой из дюже респектабельной семьи и даже пригласили на день рождения. Он купил в подарок флакон дорогущих французских духов, ухнул на него две трети зарплаты, ходил гоголем, прикидывая в голове, у кого можно одолжить денег, чтоб не сдохнуть с голоду. Помню, я посвятил ему двустишье:

Купил билет на званый вечер,

Он стоил семьдесят рублей.

Мишка не оценил по достоинству мой иронический памфлет и только вздохнул украдкой, держа руку в кармане. Мне почудилось, что он зажал в кулак остатки зарплаты, чтобы купюры не испарились ненароком.

Мой друг сходил на день рожденья, элитной родне неожиданно глянулся, а дальше по накатанной — кольца, свадьба и семейная жизнь в благоустроенной квартире с видом на набережную, куда он переехал вскоре после женитьбы. Он уволился с работы, точнее перевелся с повышением в другое место, теперь уже под солнцем, но главной цели так и не достиг — его не выпускали за границу, а командировки за бугор считались не только вершиной достатка, но и мерилом успеха. Неудачи Мишки объяснялись просто — родители супружницы, что должны были служить паровозом в делах моего друга, превратились в красный сигнал семафора на пути к сияющим вершинам. Тесть с тещей работали в торгпредстве в Австрии, возвращаться вскорости на родину не собирались, а по неведомому циркуляру, рожденному в недрах госбезопасности, выпускать все семейство чохом за рубеж считалось непозволительной роскошью, граничащей с потерей бдительности, а то и бери выше, попустительством. Вдруг родственнички, сговорившись, в одночасье станут невозвращенцами — подрыв устоев и скандал на весь белый свет. Следовало часть семьи выпустить топтать альпийскую травку, а остальных держать дома под присмотром, проще говоря, в заложниках — это я узнал со слов вконец упавшего духом Мишки.

В состоянии неопределенности Кривулин барахтался двенадцать лет, дочь его уже ходила в третий класс, когда родители одумались и вернулись домой. Через полгода Мишка поехал в командировку в Египет, жизнь вроде бы стала налаживаться, но тут грянула перестройка, за ней рухнул Советский Союз, раздавив под обломками хребет старой элите, похоронив магазины «Березка», чеки, сертификаты и прочие радости прежней жизни с ее чудовищными перекосами, где японский видеомагнитофон стоил столько же что и подержанный автомобиль. Собравшаяся после сладкой разлуки под одной крышей семья быстро почувствовала себя неуютно, стесненно, в трехкомнатной квартире теперь проживало пятеро, начались шероховатости, переходящие в трения, постепенно переросшие в скандалы, все переругались между собой и Мишке, как чужаку, в итоге указали на дверь.

Обычная история, каких тысячи, если посмотреть на нее глазами одного из участников семейной саги. Для полноты картины стоило бы выслушать остальных действующих лиц, но вся беда в том, что я ни разу не удостоился чести побывать в гостях у Мишки, удивляюсь, как он меня на свадьбу пригласил. От кого исходило табу, мне неведомо — может статься, дружище Кривулин, сам не впускал нас в домашние покои, а вину перекладывал на супругу, приписывая ей несуществующую фанаберию, нежелание лицезреть вблизи всякую шантрапу. К слову, в те залихватские годы мне было параллельно, зовут меня куда-либо или нет, сейчас память разворошила груду листвы пожелтевших лет, обнажая странную закономерность в наших отношениях — Мишка всегда находился будто за стеклом, поигрывая шторами, когда надо — отдернет, а захочешь присмотреться — сдвинет вплотную. Странно, что я не заметил этого раньше. Мой друг шел по жизни, будто по чужому городу с оглядкой, обращая чрезмерное внимание на то, как он будет выглядеть в отражении витрин. Представьте — собрались друзья на вечеринку, пьют по настроению, шутят, веселятся от души, и лишь один в компании ставит эксперимент над собой, отстраненно фиксируя действие на него алкоголя и веселья, когда рассказанный анекдот надо сначала проанализировать и лишь потом отреагировать, строго дозируя количество смеха в соответствии с уровнем шутки.

В омут воспоминаний бесцеремонно вторглись посторонние звуки — я повернулся и открыл глаза.

На зеленом сукне бильярдного стола расположились мои мучители — черт и Дунька сидели друг против друга, поджав под себя ноги по-японски, облаченные в узбекские халаты, застираные, частично драные, на головах тюбетейки. Они по очереди макали в блюдце с прозрачной жидкостью небольшие куски съестного, пользуясь деревянными палочками для еды. Свет лампы над столом бил в глаза, я приподнялся на локтях и прищурился, чтобы лучше разглядеть мизансцену — позади блюдца ровно посередине стояла банка с грибами, верх посудины, вцепившись когтями в стеклянный край, оседлал гриф, с небрежно повязанной на шее арафаткой. Надпись на банке гласила — белые, маринованные, осень, 2008 год.

Привыкнув за последние дни к постоянный безобразиям, я, тем не менее, изумился и оторопело сел на диване — в нос ударил свежий запах спиртного. Гриф внимательно следил за движениями соратников, считал вслух количество грибов, которые они, макая в блюдце с водкой, по очереди отправляли в рот. Шарик органично смотрелся в роли третейского судьи, восседая чуть сверху на стеклянном троне. Счет был 243 на 358 в пользу Варфаламея, судя же по пустым банкам и бутылкам, состязание длилось пару часов, пока я дремал.

— Никитин проснулся, — слегка заплетающимся языком поприветствовала меня Дунька, — представляешь, этот пернатый шахид Варфаламею подсуживает.

— Я попросил бы, — отозвался Шарик, еле заметно качнувшись, — всему миру известен мой принципиальный взгляд на объективную неподкупность.

— Как же, как же, — крыса издавала булькающие звуки набитым ртом, не переставая жевать, при этом косилась в мою сторону, — Варфаламею два десятка скостил, после семидесяти сразу девяносто первый пошел, а мне сто двенадцать четверть часа повторял, заклинило его, бубнил одно и то же число, как по дереву стучал — дятел саблезубый.

— Дуня, — перебил ее черт, ласково улыбаясь, — какие счеты между старыми друзьями, тем более, что ты все равно продула. Время вышло.

После этих слов Варфаламея фейерверком взорвалась лампочка под потолком, гриф стал во фрунт, повернул голову в сторону победителя и расправил крылья на манер орла из немецкой военной кинохроники. С внутренней стороны на перьях переливались огнем окончательные цифры пьяного единоборства — 417 на левом крыле супротив 245 на правом. Дунька, что удивительно, спорить не стала и примирительно махнула ладошкой в сторону черта.

— Вы аккуратней с провиантом, — я кивнул в сторону пустых банок, хаотично рассыпанных на бильярде, точно огромные капли дождя по зеленой лужайке, — такими темпами вы кладовую Решетова за неделю опустошите.

— Не бери в голову, он нам еще спасибо за это скажет. Мы вернем ему цель в жизни, — парировала крыса, — а то бродит по дому, как тень отца Гамлета, не знает чем заняться. Фельдмаршал от консервирования.

— Кстати о военных. Зачем крик подняла, будто тебя резали? Где ты спецназ углядела?

— Обозналась я, черти перед глазами пляшут постоянно. Фельдшер давно очки прописал, да все не соберусь, подходящую оправу подыскиваю. Вот и маюсь сослепу, оттого нервы не в порядке, чуть что, плачу, — крыса пьяно всхлипнула, получилось очень натурально.

— Сбежали, бросили меня в ответственный момент, еще «сотоварищи» называются. Я думал, ты, Варфаламей, ринешься в бой — схватишь связку пузырей со стола, вспрыгнешь верхом на Дуньку, вместо папахи Шарика на голову натянешь, да закидаешь недругов коктейлями Молотова, а остатки вражеской милиции обратишь в бегство, рубая бутылкой, как шашкой, направо и налево. У тебя складно ею махать получается, чуть что, из ножен достаешь, и усы как у Буденного — подкрутить малость, вылитый.

— Какая чудную картину Никитин изобразил, — Дунька сжала лапки в истоме, — Варфаламей в воинственном экстазе, верхом на мне. У меня аж в грудях защемило.

— Двести сорок пять — Дунька ягодка опять, — продекламировал гриф, перелетел с банки на край блюдца и сунул клюв в водку. Варфаламей, как верного пса, погладил грифа по голове.

— Ты вчера пенял, что соратники без спросу влезли в ваш продуктивный разговор с Бессоновым, — черт улыбнулся мстительно, покручивая кончики усов, — мы сделали далеко идущие выводы из своего ошибочного поведения, и, посовещавшись, единогласно решили предоставить право разбираться с казенными людьми по твоему усмотрению. А ты даже со стула не встал.

— Никитин просто утомился, день выдался тяжелый, — вступилась Дунька, — я смотрела в его скорбные глаза и плакала — в них, как в колодце отражалась печаль отринутой души.

— Может я последовал мудрому совету и плюнул на все, — возразил я черту.

— Занимательная штука вырисовывается — из всех вариантов ты выбрал бездействие — сидел и хлопал ушами, пока генерал не заявился.

— Вас не поймешь — вчера упрекали, что я удрал, сегодня, что остался. Уж как-нибудь определитесь с претензиями — складывается впечатление, что вы придираетесь по пустякам.

— Мон ами, какие нарекания, разрази меня усталость и прихлопни сверху топ моделью. Я лишь высказываю легкое недоумение, удивляясь странной закономерности — любое твое действие сводится к неучастию, будто твоя основная задача — минимальное сотрясение воздуха. Сложил пирамиду из карт и боишься лишний раз вздохнуть. Даже генералу про нас разболтал в надежде, что он решит все проблемы, пока ты дрыхнешь на диване. Думаешь, он тебе поверил?

— Чего ты меня об этом спрашиваешь, генерал двумя этажами ниже, сходи и выясни. Касаемо карточной пирамиды, мне категорически нравится моя жизнь, — соратники после этих слов покатились со смеху, будто им рассказали свежий анекдот, я поправился. — Скажем так — устраивает моя жизнь. Как только вы возникли из ниоткуда, она стремительно покатилась в тартарары. Мне предъявили свидетельство о смерти, потребовали измениться в одночасье, но я не могу прыгнуть выше головы, потому что восемнадцать дней это не срок — беременность у крысы длиться дольше, вот хоть у Дуньки спроси. Заладили — сдохнешь скоро, сдохнешь скоро… какая вы нечистая сила…

— Ошибаешься. Мы чистая сила, — фыркнула крыса с гордостью, вдохнула поглубже воздуха, видимо для длинной отповеди, но черт прикрыл ее рот ладошкой.

— Вы только стращать умеете, — продолжал я, — Где искушение, где соблазн, я спрашиваю? Где чугунок с золотом под кроватью, как у сторожа Никодимова?

— Жизнь — главный соблазн, — возразил Варфаламей, — она стоит на кону.

— Я ее на кон не ставил, какой бы никчемной она ни казалась. Взгляни на все посторонними глазами — я живу в замкнутом мире перед монитором, появляетесь вы на принтере, выволакиваете на свет весы, на одной чаше смерть, на другой жизнь, правильно?

— Близко к оригиналу.

— Жизнь дерьмо и смерть дерьмо — чтобы жизнь перевесила, надо на ее чашу еще что-нибудь поставить к качестве бонуса. А то получается — проиграю сдохну, выиграю — ничего не случиться. Где логика?

— Логики, как я тебе уже говорил, нет. Но зерно в твоих словах присутствует, — согласился черт.

— Разведка, не разведка, но на базар я бы с Никитиным пошел — торговаться он умеет, У тебя случаем евреев в родне не было? — спросил Шарик с нескрываемым интересом.

— Увы, обрадовать нечем. Хотя, чем черт не шутит, — мне не хотелось разочаровывать грифа с его неарийской прабабушкой.

— Можно узнать запросто. Давайте возьмем у Никитина слюну с десны и в пробирку, а Шарик смотается в Америку по-быстрому и притаранит анализы ДНК. Поглядим родословную, — предложила Евдокия.

— Ты, Дунька, сдурела — в какую Америку? Я ж там в розыске, мой портрет в каждом полицейском участке на видном месте, награда за отстрел — мильон инвалютных долларов.

— А не надо было гадить на голову президента Франции, — внезапно заорала крыса, будто весь вечер ждала, с кем бы пособачиться, — тогда бы летал бизнес классом легально, пил бы дайкири в полете, хрустел чипсами.

— Я неспелой кукурузы в тот день объелся, прихватило внезапно. Пролетал как раз над Вашингтоном, откуда ж мне знать, что Жак Ширак прибыл с официальным визитом.

— А газеты на что печатают, телевизоры зачем существуют, интернеты на фига придумали? — не унималась Дунька, — Радио, в конце концов — воткнул наушники и слушай новости на подлете.

— Так я в английском ни шиша не понимаю — сит даун плиз и фак ю.

— Врешь!

— Я ж во время второй мировой под бомбежку попал, контузило меня, все языки помню, а английский выбило, как трансформатор на подстанции в Капотне, — виновато оправдывался Гриф.

— Врешь, падальщик!

Я не стал дослушивать, лег на диван, повернулся на бок и закрыл глаза. Интересно — Дунька обозвала так грифа, потому что он падалью питается или, вспомнив, как Шарик со шкафа упал, подрабатывая чучелом?

На этой мысли и уснул.

Глава 12. Восемь дней до смерти

Сегодня я проснулся рано в отличие от вчерашнего дня, когда ошибочно принял полуденное солнце за теплый рассвет. Бильярдная, погруженная в бархатную истому, ничем не напоминала о водочных баталиях, случившихся накануне. Стол с сетчатыми лузами, свисавшими шестью авоськами, сиял как лужайка после полива, на тумбочке рядом с диваном застыл в почетном карауле свежий графин с водкой, молчаливо докладывая, что недавно заглядывал мажордом Решетов, чтобы переменить поднос с огурчиками. Наполнив рюмку, выпил с удовольствием, чтобы усилить хорошее настроение, овладевшее мной с утра.

Нелепое создание человек — его приговорили к смерти, но отсрочили казнь на денек, и вот он уже строит планы на будущее. Так и я, получив небольшую передышку, взирал в грядущее с оптимизмом, несмотря на то, что ситуация никак не изменилась — просто выспался и все.

Надел джинсы, натянул рубашку, обратив внимание, что ткань на пузе, обычно вздутая парусом, повисла, будто попала в штиль. Провел дрогнувшей рукой по животу и ахнул про себя, еще не веря в чудо, пивной нарост исчез, вернув меня в состояние годичной давности, когда я так гордился природной худобой, столь редкой среди городских мужчин, бегущих с горочки жизни.

За спиной заиграла тихая мелодия, постепенно нарастая, я обернулся и ахнул во второй раз — на бильярдном столе, облаченная в короткий малиновый топик и такого же цвета шаровары извивалась Дунька, исполняя фривольные движения отдаленно напоминавшие танец живота. Поискав глазами остальных участников арабского перфоманса, я увидел их, осторожно выглядывавших из-за колонны — черт лыбился во всю пакостную морду, дурашливо покачивая в такт головой, как китайский болванчик, а стоящий позади гриф уткнулся ему клювом в плечо и, судя, по сотрясающимся перьям и ритмичному храпу, ржал как лошадь, точнее, как пегас с крыльями, а глаза прятал, потому что не мог вынести того позора, что представляла из себя полуобнаженная крыса.

Было ясно — именно «два братца из-за колонны» выступают застрельщиками представленья, бери выше, креативными продюсерами, ответственными за постановку, музыкальное сопровождение и реквизит.

Дунька выглядела как дура, энергично виляя задом, вернее, трясла им влево, будто стучалась бедром в закрытую дверь, ритмично позвякивая колокольчиком на конце хвоста. Она пыталась строить глазки, томно хлопала ресницами, накрашенными ядовито-зеленой тушью, оттого лицо крысы приобретало сходство с хищным тропическим цветком пожирающим доверчивых насекомых на острове Борнео. Казалось, она мечтает съесть глупого зрителя взглядом, а что не влезет, затолкнет внутрь ресницами. Если забыть про фантасмагоричность действия, танец Дуньки, включавший помимо мотивов востока элементы гопака и блатной чечетки, смотрелся откровенно пошло.

— Если это обещанный соблазн, — крикнул я в направлении колонны, указывая пальцем на крысу, — то я голосую за умерщвление плоти. Если красота в безобразном, безобразие в красоте.

Черт с грифом тут же спрятались. Из-за колонны послышался мерзкий смех, музыка внезапно оборвалась.

— Ты еще пожалеешь об этих словах, — решительно крикнула Дунька, выставив вперед ногу, как горнист, и погрозила в бешенстве маленьким кулачком. — Ты еще узнаешь, как страшна мстя отвергнутой крысы!

Прежде чем исчезнуть, она сдернула с хвоста колокольчик и запустила им точно мне в голову. Я остался один, почесывая ушибленный лоб, сам себя поздравил. — С добрым утром, Никитин!

Спустился на первый этаж, генерала на кухне не было, на столе стоял обязательный графин водки, между графином и тарелкой с завтраком лежала записка — я в магазине.

Стал лениво ковырять вилкой холодные макароны с сыром, а у самого на душе кошки скребли, как всегда — запоздало. Нехорошо я поступил с Дунькой, ой нехорошо — зачем обидел крысу — мало того, что она женского полу, так еще и абсолютно естественная во всех своих проявлениях, всегда заступалась, однозначно принимая мою сторону. Я не боялся ее мести, какие страхи на фоне предсказаний черта, но по прошествии пары минут собственный поступок выглядел более пошлым, чем танец крысы. Ну, сплясала бы, что стоило похлопать в ответ, послать воздушный поцелуй, да и разошлись бы миром. Нет, обязательно надо гадость сказать. Еще неизвестно, над кем смеялись гриф с чертом, прежде чем исчезнуть. Появится Дунька, покаюсь от чистого сердца. Стоп, сказал я себе — крыса уже второе существо, кому ты собираешься принести извинения, совсем недавно перед Бессоновым хотел голову пеплом посыпать. Я погрузился в размышления, перебирая четки воспоминаний, кого еще обидел мимоходом? И сразу, как огорошило, Наталья, сижу тут, водку трескаю, а жене даже не позвонил. Чтобы не быть голословным пустобрехом, выпил водки и стал поджидать генерала — звонить со своего телефона я не решался, хотя руки чесались. Решетов не заставил себя ждать, хлопнула дверь, он ввалился на кухню, розовощекий, с холодка, видимо подморозило сегодня, отточенным движением метнул сумку с плеча на стол, заряжая бодростью пространство вокруг себя, прикоснись, искры полетят. Я попросил у него телефон, передислоцировался в зал и набрал Наталью, предусмотрительно позвонив ей не на мобильный, а на рабочий городской.

На том конце долго не отвечали, и я в нетерпении стал вычерчивать синусоиды от камина к столу и обратно.

— Да, — послышался ее голос.

— Наташ, это я, — у меня почему-то запершило в горле.

— Какая ты свинья, Никитин, просто сил нет.

Возражать Наталье сейчас не имело смысла, тем более уточнять к какой именно категории свиней я принадлежу. В качестве оправдания мне пришлось повторить сказочку Петруччо, раскрасив цветастыми деталями, придуманными на ходу. Не скажу, что сумел полностью убедить Наталью, она не понаслышке знала о мужской солидарности. В конце замысловатого монолога я поинтересовался, как идут дела на подведомственной нашей семье территории.

Наташка шумно вздохнула, набирая воздух в легкие, видимо собралась-таки раскрыть тему классификации свиней, но в последний момент передумала, вспомнив что-то важное.

— Да! Совсем забыла, мне следователь вчера звонил.

Очередное упоминание о следователе, итак не вылезавшим из головы, застало меня врасплох.

— Чего он хотел?

— Тебя искал. Не скажу, чтобы слишком настойчиво, но что-то в его голосе мне не понравилось.

— А ты что?

— Ответила, что я не сторож мужу моему.

— А он?

— Никитин, что ты заладил как попугай, а ты, а он. Сам сидит за городом, шары в бильярдной гоняет, а я тут за него отдувайся, — Наталья немного выпустила пар и продолжила дурашливо — язвительным тоном. — Сергей Поликарпович желают вас видеть всенепременно в любом месте, в любое удобное для вашего высочества время. На мое робкое замечание, что вы скорее всего кушаете водку в какой-нибудь дыре, они-с уточнили, что мечтают лицезреть благородного дона Никитина в любом состоянии алкогольной интоксикации. Телефон для связи оставил, я на этот номер смсэску скину — и без перехода, — Что за любовь там у вас приключилась, не объяснишь доходчиво?

— Наташ, давай при встрече. Я тут еще несколько дней покантуюсь? — не дожидаясь ответа, я соврал, — слушай, тут по второй линии звонок, а телефон не мой. Давай закругляться.

Наталья не стала возражать, но неожиданно ворчливо добавила перед тем как отключиться: «Мне скучно без тебя, Никитин».

Несколько странное откровение после двадцати пяти лет совместной жизни. Никогда не понимал женщин.

Со стороны может показаться глупостью мое нежелание рассказать жене всю правду без прикрас, не заворачивая в упаковку, отделив брутто от нетто, как я давеча поступил с генералом, но Решетов, при всем моем распрекрасном отношении, был лишь случайным попутчиком, в то время как Наталья оставалась главным персонажем моего бренного путешествия, надеюсь, что до самого конца. Поверит Решетов или нет, что скрывать, меня волновало, но не настолько, чтобы это как-то кардинально отразилось на дальнейшем поведении. Я его сто лет не видел, от тоски не умер, случись что, покрутит генерал пальцем у виска, поставив окончательный диагноз, выгонит психа из дома, опасаясь потерять душевный комфорт, неприятно, но не смертельно, беды особой не случится. Мне не составит труда и дальше его не видеть, ничто в душе не шелохнется, кроме досады непонимания — он в одиночку побежит трусцой по аллеям парка, а я залезу в кусты играть в свое домино. Расскажи я правду Наташке, ее реакция на басню про зоопарк нечистой силы меня касалась непосредственно — если жить с негодяем женщины согласны, то с болваном? — издержки становятся неподъемны.

При всех моих атеистических вывертах я тем не менее оставался в гранитной уверенности, что браки заключаются, пусть не на небесах, но по велению свыше, в чем неоднократно убеждался. Недавно, был такой грешок, я подслушал беседу жены с приятельницей, которая ненавидела меня всеми клеточками вагинального организма. Женщины немного выпили, обменивались мнениями в соседней комнате громче обычного, уверенные, что я сплю мертвым сном, хотя временами шикали друг на друга, замирали, присушиваясь к шорохам, переходили на шепоп. Подруга Юлия, после первого и единственного неудачного замужества поставившая жирный крест на мужской половине человечества, удивлялась не столько терпению Натальи, сколько самой возможности жить с таким паразитом, как я.

— Да он тебе всю жизнь изменял направо и налево, — резала правду Юлия, открывая глаза моей жене.

Тут она явно перегибала палку, говоря сухим языком статистики, ошибалась в подсчетах. Я женился на Наталье вдоволь перебесившись, она носила нашего сына, после рождения которого мне поневоле пришлось погрузиться в ворох забот, далеких от амурных похождений на стороне. Ночи я проводил дома, отпуск с семьей, так что половину жизни можно смело вычеркнуть. Когда нерушимым Союз в одночасье сложил крылья и рухнул камнем вниз, оставив население в роли изнасилованной проститутки, которую попользовали, да забыли заплатить, мы с Натальей нянчили уже двух отпрысков, что тоже не располагало к безумным загулам, если подходить ответственно к воспитанию подрастающего поколения. В ответственности же нет ничего экстраординарного — это сродни инстинкту, так поступали все мои знакомые, имеющие детей. Ей богу, тот, кто постучался в ворота девяностых, обладая таким счастливым багажом за плечами, поймет меня без лишних объяснений.

Безусловно, за прожитую жизнь у меня случались альковные заварушки, но самая главная досада заключалась в том, что любовь, как чувство, в них отсутствовало напрочь. Длительных романов в моем послужном списке не найдешь днем с огнем, как ни старайся — у меня на них не было ни времени, ни сил, а случайный перепихон без продолжения, я и за измену не считал, то есть даже не думал о нем, не вспоминал, расслабленно потягиваясь, и никаких угрызений совести не испытывал ни до, ни после грехопадения.

С Танькой же дела обстояли иначе, и тоже не любовь там правила бал. Татьяна была кармой, наказанием что ли, только не понятно за что, недоговоренным спором, случайным мотивом, что привязался и звучит в ушах, возникая вновь и вновь в самый неподходящий момент. Возможно, если бы меня поставили перед выбором — или-или, то по любому пришлось бы причалить к одному берегу, и он носил бы имя жены, но Наталья никогда не пыталась припереть меня к стене, размахивая скомканной изменой перед глазами. Что в таком решение доминировало — ум или характер, я затрудняюсь ответить, наверное, она просто считала ниже своего достоинства копаться в грязном белье мужа. Иногда я ловил ее взгляды, брошенные украдкой, но в них не сквозили тревога с настороженностью, она скорее оценивала положение дел и состояние, в котором я нахожусь.

Возможную измену со стороны жены я даже не допускал, и не потому что был зациклен на себе, просто не думал об этом и все. Теперь же, когда черт упомянул о женитьбе Мишки на моей супружнице через полгода после смерти вашего покорного слуги, я впервые задумался по этому поводу и нашел-таки в памяти пару скользких моментов, когда поведение Натальи резко отличалось от обычного. Ну и что, спрашивается? Какой смысл бить сейчас веслом по воде, когда лодку давно снесло течением вниз, только людей насмешишь, да глупую плотву распугаешь, толку никакого.

Но в тот вечер, жадно прислушиваясь к разговору двух подруг я все-таки дождался посвящения в женскую тайну, явно не предназначенную для моих ушей. Когда паскуда Юлька, исчерпав последние и, как ей казалось, весомые аргументы, перешла непосредственно к дешевым выпадам в мою сторону, я услышал фразу, которая и огорчила и обрадовала одновременно.

— Как ни крути, а Никитин твой полное говно, — поставила печать на кляузу злобная Юлька.

— Говно-то он говно, может быть даже и полное, — охотно согласилась Наталья, но тут же добавила, как отрезала. — Вот только он мое говно.

Из комнаты донеслись посторонние шорохи, скрипнуло кресло, послышались шаги и я понял, что в разговоре поставлена точка. Заяви подобное на форуме или конгрессе феминисток, крику и возмущения было бы, стенографистки вспотели бы, не успевая записывать за выступающими оппонентами. Вот оно, — орали бы они, перебивая друг друга, — еще одно подтверждение капитуляции русской женщины, ее извечная покорность судьбе. Нет, чтоб выгнать стервеца взашей без промедления, она мало того, что терпит бездельника, потерявшего человеческий облик, так еще и оправдывает его мимоходом.

Так то оно так, но мы на арене гладиаторов, а весеннее солнце за окном мурлычет совсем иные песни.

Наталья права, хотя против «полного говна» я возражаю категорически, соглашаясь лишь на «частичное», зато уточняющее местоимение «мое» радует безмерно.

* * *

— Что застыл, как истукан, — голос Решетова выбросил меня обратно в реальность, — завтракать будешь?

— Завтракать, завтракать, что-то аппетита нет, — тем не менее я направился на кухню и сел за стол напротив генерала.

— Извини, подслушал невольно. А у тебя непростые отношения с женой. Молока плеснуть?

— Ты не поверишь, но у меня сложные взаимоотношения даже с котом, совсем недавно открылась его глубокая неприязнь к хозяину.

— Я вчера покумекал над твоей исповедью, — несмотря на возражения, генерал налил молока в кружку, — вот что я тебе хочу сказать — в перипетиях с посланниками Дьявола мне разбираться, извини, недосуг. Эмоций много, фактического материала кот наплакал, да и не спец я по нечистой силе. В соседнем доме живет Ксюша Носкова, она экстрасенс, — увидев, как я поморщился, Жорж поспешил добавить, — нет, она действительно хороший экстрасенс, настоящий. Я вас познакомлю. Ксения наверняка тебе поможет. Что касается остального, занимательная штука получается — вчера пробил по своим каналам — никаких происшествий в отделе следственного комитета, где ты два дня назад устроил дебош, не зарегистрировано. Я попросил узнать поподробнее, мне сегодня с утречка доложили — следователь Бессонов прибыл на работу в добром здравии. Получается, либо ты мне наврал, но тогда ты гений обмана, что вряд ли, либо Бессонов делает вид, будто ничего не произошло. Либо просто ничего не происходило.

— Как же так? Я же собственными глазами…

— Подожди, дослушай сначала. В том то и дело, что на лице следов от побоев не видать. У знакомого сын в том отделе работает, специально столкнулся с Бессоновым в коридоре, расспрашивал о пустяках, а сам минут пять разглядывал его со всех сторон. Задумчив, мрачен Сергей Поликарпыч, но готов к труду и обороне. Синяков нетушки.

— Может Бессонову память отшибло, его черт так бутылкой огрел, кровь из башки хлестала как в фильмах ужасов, — предположил я.

— Вот, вот, кинематограф на марше. Сдается мне — зверушки кино тебе прокрутили или в транс ввели, чтоб ты в ужасе удрал, а они после бегства свидетеля чай с Бессоновым пили, зуб о пряник ломали, да посмеивались над дураком. Копай дальше, может статься, что ты со следователем не встречался, а ко мне приехал прямиком из дома под гипнозом.

— Ага. Тогда к чему останавливаться на полдороге, развивай мысль до конца — меня вообще не существует. Я мираж, фантом, привидение за рулем БМВ.

Решетов засмеялся.

— Да хоть дырка от бублика. Главное — никто тебя с автоматами напервес не ищет, в ориентировках о Никитине ни слова. Я свое дело сделал, а отсутствовало событие приступления или явилось во всей красе, тебе самому придется разбираться.

— Так значит что, можно смывать грим с лица, выкидывать парик, накладные бакенбарды и вылезать из подполья?

— Я бы обождал. Мы же не знаем, что у следователя на уме. И еще, запомни, как Отче наш, государственная машина неповоротлива, но челюсти у нее стальные.

— Открыл Америку, будто я сам не знаю.

— Тем более. Не стоит бежать, задрав штаны в ее сомнительные объятья. Но и сидеть на попе ровно, опустив руки по швам, гешефта мало. Вот что нам следует предпринять..

Тут у генерала блюмкнул телефон, пришла смсэска. Он прочитал послание, повернулся к холодильнику — на дверце висел блокнот для пометок, оторвал бледно-оранжевый листок, черкнул несколько сторок и пустил его по столу в мою сторону, как раздающий карту игроку в покер.

На листке были записаны номера двух мобильных следователя, плюс служебный с домашним, ко всему еще последней строкой приписан адрес Бессонова, полный, с указанием почтового индекса. Может он думает, что я ему телеграммы слать собираюсь? Ага, разбежался, только лыжи смажу. Странный мужик. Почему бы ему тогда не указать размер одежды и обуви на крайняк, вдруг мне понадобится?

— Ты что-то хотел сказать насчет дальнейших действий? — я оторвал глаза от написанного и посмотрел на генерала.

— Знаешь что, отложим пока. Петька сегодня прилетает с книжной ярмарки, — Решетов посмотрел на часы, — по моим расчетам самолет приземлится через полчаса, так что не успеешь глазом моргнуть, как он заявится собственной персоной, тогда и прикинем хвост к носу. Петруччо большой мастак по части безобразий.

* * *

Мастаков по части безобразий у меня под боком и без Петьки — небольшое войско, но присутствие Сапога не помешает, если же подтянется соседка Ксюша Носкова, настоящий экстрасенс, то получится зеркальный расклад четыре на четыре, если учитывать Дунькину муху — команда нечистой силы из Дома культуры им. Люцифера против сборной солянки лучших представителей человечества — мента на пенсии, отставного писателя, безработного и колдуньи — такие люди могут горы свернуть. Посмотрим, чья возьмет. Хотя у зверушек есть явное преимущество — они всегда будут в курсе наших дальнейших планов, наверняка и сейчас подслушивают мой разговор с генералом. Я на автомате пробежался глазами по кухне, вдруг из стены торчит мохнатое ухо, но к удивлению обнаружил звероферму за окном, на покрытой талым мартовским снегом лужайке. Черт и крыса стояли, прижавшись друг другу, видимо от холода, и смотрели вверх. Переведя взгляд, я увидел грифа — тот сидел на ветке ели, прижав крыльями скворечник к шершавому стволу, со всей птичьей дури долбил клювом по гвоздю, пытаясь загнать его в доску. Юннаты, мать их, Тимур и его команда!

Я поманил пальцем генерала и кивнул головой в сторону окна. Генерал привстал, немного изогнулся над столом и посмотрел в указанном направлении.

— Надо же, чудны дела твои Господи! Кто же это мне на елку скворечник присобачил? Утром только около нее гимнастику делал, не было скворечника. Значит пока я в магазин ходил, какой-то шутник постарался.

* * *

Решетов не видел ни грифа, ни черта с Дунькой, и это было еще одним подтверждение его слов. Может я действительно в трансе нахожусь, загипнотизированный, околдованный бестиарием? Стоп, но скворечник-то он видит, не может же деревянная коробка сама на ель вспрыгнуть и гвоздем прибиться.

Чепуха получается. Значит зверушки до поры до времени не видимы постороннему глазу, но зато результаты их деятельности вполне осязаемы. Из этого вытекает — плевать с высокой колокольни, кто их там видит или не видит, важно, что их вижу я, Никитин, и я не параноик со съехавшей крышей. Следовательно моя основная задача, игнорируя треп из каких-либо уст, не оказаться по итогам деятельности чертовой троицы в деревянном бушлате раньше срока. Короче, следите за руками, не обращая внимания на слова.

Извинившись перед генералом, я спустился вниз, набросил куртку на плечи, открыл входную дверь и вышел на крыльцо. Свежий воздух ударил в легкие, заставив закашляться, черт обернулся на звук и приветливо помахал рукой, а Дунька даже головы не повернула, демонстративно двинулась в сторону ели, с разбегу прыгнула на сук, примостившись рядом с Шариком обиженной спиной ко мне. Гриф приобнял крысу крылом, будто шалью, укутав ее плечи, и тоже в упор меня не замечал.

— Для кого пристанище мастерите? Удачное время выбрали, как раз перед прилетом птиц, — доброжелательно начал я, решив разрядить обстановку.

— Дом для Дунькиной мухи обустраиваем. А то мотается по белому свету без прописки, живет в Москве без регистрации, теперь у нее будет место, где в старости крылья сложить, — ответил черт, пуская колечками дым изо рта.

— А у вас самих регистрация есть? — не удержался я от сарказма.

— Нелегалы мы, — подала голос Дунька, так и не повернувшись ко мне.

— Что ж так? — продолжал притворно сокрушаться я.

Гриф сдвинул голову на тонкой шее вполоборота, стрельнув в меня мстительным глазом.

— Чего лыбишься замкадыш, ты что ли не гастрабайтер? — глаз Шарика налился пугающей чернотой.

— Все мы на Земле пришлые, — философски и миролюбиво подвел черту Варфаламей, — только у одних туристическая виза, а у других — рабочая, вот и вся разница. Зябко. Может в дом пойдем?

Я приглашающим жестом распахнул дверь, Варфаламей сделал шаг по направлению ко мне, но Дунька проворно спрыгнула с ветки и исчезла в стене Решетовского особняка в районе третьего ряда кирпичной кладки. Гриф юркнул за ней, Варфаламей посмотрел виновато и последовал за соратниками.

То ли меня от холода передернуло, то ли от взгляда черта стало так не по себе, что я закурил и простоял в на крылечке минут двадцать, пока не продрог окончательно.

Генерал уже закончил трапезу и прихлебывал чай из пузатой пивной кружки, но мою тарелку с макаронами не убрал, оставив на столе. В кухне торжествовал запах мяты.

— Пока ты гулял, мне отзвонились, — увидев меня, обрадовался Решетов, — знакомый навел по собственной инициативе справки о Бессонове. Интересная биография у него вырисовывается. Родился Сергей Поликарпыч, тогда еще Сережа, в Мозамбике. Отец боролся с капитализмом военным советником, точнее военным переводчиком, мать там же по медицинской линии обреталась, в общем не посольские. Непонятно, почему ее раньше, беременной в Союз не отправили, но родила она сына под жарким африканским солнцем, и вот уже постфактум через месяц они с отпрыском улетели на родину.

Поликарп Иваныч, отец героя, спустя полгода получил ранение в ихних джунглях — то ли в засаду машина попала, то ли под артобстрел, доподлинно неизвестно. Короче, четверых насмерть, двух бойцов, шофера и полковника, а переводчику осколочным в позвоночник. Сначала на месте лечили, а как полегчало малость, турнули вслед за семьей выздоравливать в родные пенаты. Само собой, дали орден закрытым указом в общем списке, очередное звание, выслугу пересчитали за участие в боевых. Только все это так, для внутренней гордости, перед зеркалом щеки надувать, потому что награды никак не конвертировались в дальнейшую карьеру. Списали старшего лейтенанта по ранению в запас, несмотря на то, что он рвался служить дальше. Помыкался он на гражданке с годик, да и обратился к друзьям за помощью. Надо сказать, боевые товарищи в беде не бросили, военное братство не пустые слова, где надо шепнули, кое-где надавили, запись об инвалидности из дела исчезла, будто и не было. В итоге Бессонов старший пошел работать в милицию, одновременно поступив на заочное отделение в юридический. А через пять лет погиб при исполнении. Возвращаясь со службы домой, он увидел группу дерущихся подростков, бросился их разнимать, и некто, впоследствии неустановленное лицо, нанес смертельный удар, попросту шандарахнул милиционера обрезком трубы по голове. В общем виновного не нашли, дело закрыли, даже по хулиганке никто не отправился отбывать. Так что наш Сережа пошел по стопам, в память об отце.

— Всегда поражался логике продолжения династий. Ну ладно сталеваром, если завод один в округе на сотни верст окрест, или актером, бог с ним, вырос в актерской среде, да и работать неохота. Но почему обязательно следователем, если отец погиб? В Москве выбор профессий, голова закружится. Интересно — если папаша, например, замерз по пьянке в сугробе, сыну куда потом путь-дорога: в наркологи или в дворники?

— В Деды Морозы. Говорят, у Бессонова пунктик, он хочет выяснить, кто его отца убил, — Жорж посмотрел на часы. — Что-то Петька задерживается, может в пробку попал? Знаешь что, ты подожди его, а я заскочу к соседке — надо же вас познакомить.

— Не проще ли позвонить?

— Э, нет, брат, Ксюша как из города вырывается, сразу телефон отключает, утверждает — он ей ауру портит. Каждый звонок вторгается в оболочку и истончает эзотерический ореол. Усек?

— Как не понять, — я хмыкнул так убедительно, будто всю жизнь с экстрасенсами якшался, впитал, можно сказать, любовь к эзотерике с молоком матери, а с медиумами голубей гонял, когда школу прогуливал, — Тут и понимать нечего, читал про озоновый слой Земли.

— Точно, — засмеялся Решетов, — ну или типа того, только размером поменьше. Пойду. Если меня долго не будет, не грусти. Петька приедет, накорми его с дорожки, впрочем, он сам найдет что на язык положить.

Решетов встал со стула, торопливо одернул рубаху навыпуск — видно было, что ему не терпится улизнуть к соседке. Мой вопрос нагнал его уже на лестнице.

— А правда, что ты книгу по истории марксизма пишешь?

— Вот еще. Кто сказал, Петька? Ты его слушай больше — он соврет, недорого возьмет.

* * *

Я прошел в каминную, прилег на кушетку, закинул руки за голову вместо подушки и стал внимательно изучать качество отделки потолка. Я никогда не чурался женщин, но мысль о предстоящем знакомстве с ворожеей Носковой легла тяжелым бременем на сердце. Вдруг придется с ней беседы беседовать. Может быть, лежа на этой самой кушетке, рассказывать постороннему человеку то, в чем ты сам себе боишься признаться. Да к тому же она еще и баба молодая, ладно, если страшная какая, хотя вряд ли, к уродине Решетов с такой скоростью не помчался бы.

Я тряхнул головой в надежде, что тягостные мысли разбегутся тараканами во все стороны, забьются в ужасе по щелям, исчезнув из поля зрения. Мне почти удался финт ушами, но тут из потаенного уголка опять вылезла медиум Носкова, нарисовалась некстати и застыла черным лебедем перед глазами. Предстоящая встреча с ней волновала меня не на шутку.

В жизни я только раз сталкивался с представителем, эмиссаром магических сил на этой грешной планете. Случилась встреча давным-давно благодаря одному приятелю. Серега Кононов, по прозвищу Серый Конь, живший в нашем дворе, с приходом капитализма в занюханные социалистические края, буквально за полгода, превратился из мелкого фарцовщика в состоятельного бизнесмена, читай — нового русского, как их тогда называли. Мать Сереги при советской власти работала начальником ЖЭКа, в конце перестройки пошла на повышение в район, встретив приход частной собственности в мудреной должности, словами не выговорить, но что-то связанное с нежилыми помещениями. Благодаря стараниям предприимчивой матушки, Серега за три копейки получил в аренду кусок помещения в холле кинотеатра рядом с кассами, где обустроил небольшой комиссионный магазин. Дела его быстро пошли в гору — по просторам Родины пролетел смерч, опустошив запасы в лабазах каменных, заодно разорив заначки рядовых граждан, поэтому все, что приносилось, привозилось, приплывало и прилетало из-за бугра, расходилось на ура, только успевай подтаскивать. Серега специализировался на мелочи — бухло, сигареты, кассеты, прокладки, жратва в пакетиках и коробках.

Возможно Серый Конь так бы и сгинул мелким лавочником в ряду многочисленных собратьев, исчезнувших к приходу двухтысячных, но на его счастье в районе загибалась меховая фабрика средних размеров. Ее благополучно раздербанили втихаря, по-семейному поделив цеха между районным и фабричным начальством. С такой кулуарной дележкой не согласились местные бандиты, посчитав себя незаслуженно обойденными, немного постреляли, в пруду у кинотеатра выловили два трупа, после чего пирог разрезали заново — братва получила пару кусков со стола и успокоилась. Все остались довольны, особенно Серега, в его распоряжении оказался пошивочный цех со всем оборудованием и испуганными швеями в придачу. Я встретил его через полгода на заправке. Конь ездил на Мерседесе с пузатыми фарами и шил костюмы Адидас — он прибавил в весе, лицо его блестело медным тазом. Мы поговорили накоротке, обменялись телефонами и разъехались каждый в свою сторону. Я ему так и не позвонил, дела закрутили, замотали, да и особой нужды в общении с ним не испытывал. До меня доходили слухи, что он поднял несколько лимонов в валюте, расширил производство, ткань фурами завозил из Италии, участвовал в выставках на ВДНХ и хотел открывать фирменный магазин. Дела его шли прекрасно, но тут случилась незадача — в конце девяностых на смену разрозненному потоку челноков пришел вставший на ноги бизнес и открыл шлюзы из Китая. Бурным потоком ширпотреба из Поднебесной смело многих, хотя особо прозорливые остались на плаву, быстро сориентировались, переведя отшив шмоток в Беларуссию — там он стоил три рубля пучок. Серый Конь проморгал этот момент. Следующая встреча случилась в ресторане, где я, отобедав с заказчиком, скучал в одиночестве, разглядывая шторы на окнах. Он подсел за мой столик в компании со спутницей, усталый, погрузневший, лишь только глаза выдавали в нем прежнего Серегу. Мы стали беседовать не столько из надобности, сколько из вежливости, да еще отдавая дань дворовой юности. Серый Конь в основном рассказывал, мне приходилось слушать, иногда перебивая его речь короткими уточняющими вопросами — я был не в теме. Если честно, я внимал его финансовой исповеди вполуха, сосредоточив внимание на спутнице неудачника бизнесмена. Жгучая брюнетка, с точеным, как у статуи, мраморным лицом, холодным застывшим взглядом пронизывала меня насквозь. Мне стало не по себе, я постарался переключиться на Серегу, разглядывал тарелку с остатками еды, поправлял волосы, чесал подбородок, пытаясь суетными движениями отгородиться от ее мертвых глаз. Кононов будто опомнился и решил представить спутницу.

— Знакомься, Лиля, мой консультант по экономическим вопросам.

При слове «консультант», Лиля странно усмехнулась — уголки рта поехали в стороны, а сами губы остались неподвижны — получилась не улыбка радости, а гримаса боли. Она протянула руку для поцелуя, тонкую, изящную, и мне почудилось, что навстречу скользнуло извилистое тело змеи. Словно опасаясь укуса, я замешкался, но, пересилив себя, подался навстречу, двумя ладонями обхватив ее длинные пальцы. Рука Лили оказалась теплой, приятной на ощупь, меня окатило горячей волной. Я вдруг понял, что хочу эту женщину больше всего на свете, хочу именно сейчас, все равно где — в дамской комнате, на лестнице, в подсобке между коробками. Наплевать на все, что было и будет, случилось или произойдет. Плевать на друзей, семью, детей, на мать, на весь белый свет. Я настолько ужаснулся собственной беспомощности, что выскочил из-за стола и бросился, не попрощавшись, вон. Она мне приснилась той же ночью, появлялась в бестолковых и беспокойных снах еще несколько лет с завидной регулярностью, и самое поразительное — я ненавидел эти сны и тосковал по ним. Впоследствии мне рассказали, что она разорила Серегу дотла, причем не вытянула из него денежки себе на потребу, а именно развалила, разметала в труху остатки его бизнеса безо всякой видимой цели, рассорила с матерью и друзьями, оставаясь с ним до самого конца, пока он не пустил пулю в висок. Когда я поинтересовался у рассказчика, что же это за консультант такой, приведший Серого Коня к последнему стойлу, тот поднял меня на смех.

— Ты, Никитин, будто с Луны свалился. Какой консультант? Серега с колдуньей по экономическим вопросам связался. Нашел ее в каком-то объявлении на свою голову.

— А что, бывают такие? — наивно спросил я, — Никогда бы не подумал.

— Дикий ты, — пригвоздил рассказчик, — пентюх.

* * *

Пентюх не зря побаивался встретится с Ксюшей Носковой. Например, приведет Решетов для знакомства соседку колдунью, а она будет той же масти, что и консультант Лиля, или хуже того, самой Лилей окажется.

А что? Сейчас паспорт поменять пару пустяков, к тому же, как звали консультанта на самом деле — неизвестно. Меня и в привычной жизни любые сюрпризы раздражают вне зависимости от окраски, а за последние дни столько внезапных подарков накидали без спроса, экскаватором не разгребешь. Я поднялся, прошел на кухню, незашторенное солнце слепило глаз, выплеснул из бокала молоко и налил водки почти до краев. Спиртное смешавшись с остатками молока, цветом напоминало неочищенный самогон из бычьей спермы, но русского человека такой кунштюк разве может напугать. Выпил аккуратно глоток за глотком, картинно отставив руку, выдохнул с шумом, подцепил с тарелки длинную макаронину и стал со свистом всасывать в себя. За этим эпическим действием меня и застал Петруччо, приехавший из аэропорта.

— Все пьешь, — огорошил Сапог, появившись ниоткуда.

— Ошибаешься. Водкой рот полоскаю, зубы болят. Или полощу, как правильно?

— Как правильно? — вторил Петруччо, явно дурачась. Он помял мочку уха, будто бы в задумчивости. — Правильно водку залпом глотать, не придуриваясь. Так что ты поступил абсолютно верно, как истинный аристократ духа.

Сапог снял пальто, небрежно кинул его на стул и дернул дверцу холодильника в поисках еды. Не успел я опомниться, как на столе, будто на скатерти самобранке, выросли баночки, скляночки, пакетики, лоточки, свертки, Петруччо потрошил кишки холодильника со скоростью снегоуборочной машины, кидал содержимое на стол, успевая при этом понюхать и взвесить продукты в руке. Работал он сосредоточенно, с нахальной беспардонностью и абсолютной уверенностью в собственной правоте, что я невольно залюбовался им.

— Генерал к соседке ушел, — доложил я Петьке.

— Я в курсе. Звякнул, когда с кольцевой съезжал. Давай, старичок, вздрогнем с приземленьицем, а то у меня в полете организм не принимает, а душа требует. Сколько летаю, сто оборотов вокруг земли намотал, а все равно привыкнуть не могу. Мандраж.

Мы выпили, я всовал еще одну макаронину, а Сапог приступил к трапезе с непоказным удовольствием, мне почудилось, что у него скулы хрустят, как жернова.

— Слушай, — спросил я будто бы невзначай, — а что у генерала с соседкой?

— Ну ты и вопросы, старик, задаешь, — восхитился Петька не переставая жевать, — я чуть холодцом не поперхнулся. Что, что? Надо подумать, как бы тебе всеобъемлюще ответить на твое безликое «что».

— Скажи просто, он с ней спит?

— Бестактность — кратчайший путь к истине. Ты только Жоржу такое не ляпни, а то он в морду дать может. Что значит «спит»? У него к Ксюхе трепетное отношение. Налей еще по одной, а я тебе введу в курс дела, чтобы ты случайно дров не наломал. Нам спешить некуда, генерал только к вечеру припрется, не раньше.

* * *

Не отвлекаясь от еды, Сапог поведал мне причудливую историю взаимоотношений генерала с соседкой Ксенией Носковой. Решетов построил загородный дом в середине девяностых, но насладиться уютной жизнью на природе с женой не успел, у супруги обнаружили рак желудка и она сгорела в течении года. Поначалу зять с дочерью частенько и подолгу гостили у генерала вместе с детьми, но потом Сапог купил готовый дом в коттеджном поселке на другом конце Москвы. Туда и переехали всей семьей, оставив тестя и отца наедине с собственными бедами. Вдовцы, да еще в таком почтенном возрасте сатанеют от одиночества, ничего удивительного, что с Решетовым случилась распространенная болезнь под названием «Седина в бороду».

Первое время близкие смотрели на любовные похождения отставника с понимающим снисхождением, но когда счет амурных историй приблизился к двузначным величинам, а очередная пассия укатила от Решетова на новом авто с бриллиантовыми серьгами в наглых ушах, Евгения, жена Петьки, генеральская дочь, встала на дыбы. Дело было не в деньгах, и не в будущем наследстве внуков, которое на глазах семьи заблаговременно проматывал генерал, а в обыкновенной заботе о здоровье отца, здоровье не только физическом, но и душевном. Сначала хотели рискнуть поселить генерала у себя, но вовремя одумались — родителей проще любить на расстоянии. Находясь рядом, они ежедневно мельтешат перед глазами, внося в привычный уклад жизни кучу проблем — легкий склероз, орущий телевизор, ноющие от погоды суставы, запах лекарств и прочие прелести, влючая отличный от вашего жизненный опыт. Подобный симбиоз разных культур, как правило, заканчивается плачевно. План по возвращению отца в юрисдикцию разума претерпел кардинальные изменения, но мнения поначалу разделились. Безнравственный Петька предлагал нанять экономку или что-то типа обслуги и приплачивать ей за своевременное доносительство, обещая подобрать кандидатуру с учетом вкусов генерала, но с высокими моральными принципами. Евгения категорически отвергла предложение мужа, похерила сходу, высмеяв за недальновидность — стукачи на окладе ненадежны, говорила она, любого шпиона можно перекупить не только деньгами, но и незаурядным обаянием и интеллектом, которые в седовласом поджаром генерале буквально угадывались невооруженным глазом.

Скорость с которой Петруччо отступил на заранее подготовленные позиции говорила об убедительности контрдоводов жены. В самом деле, имея под боком вдовца при деньгах, да еще и приятной наружности, какое женское сердце устоит перед желанием заполучить его целиком, вместе с депозитом, участком и кладовкой? Тем более после свадьбы никуда переезжать не придется, только вещички из одной комнаты в другую перенести. Если в помыслах присутствует даже маленькая толика профита, убеждала Петьку жена, то где гарантия, что завладев сердцем и спальней Решетова, бывшая домработница не наложит лапу на все остальное. Евгения нарисовала перед супругом поэтажный план захвата Решетовского дома в таких мельчайших деталях, что Петька, едва глянув на пару эскизов, тут же признал полное поражение. Черт с ним, с имуществом, добила его супруга, разве тебе не приходит в голову, что бывший соавтор может легко оказаться с внешней стороны забора собственного особняка, не успев и глазом моргнуть. Выдержит ли его сердце такое неспортивное единоборство. Что ты предлагаешь, уточнил Петька.

План Евгении не блистал оригинальностью — супруга решила познакомить генерала с женщиной их круга и достатка, желательно дамой разведенной или вдовой с взрослыми детьми, а лучше одинокой как перст, и тогда будущее Решетова можно будет описать в приятных слуху выражениях, без использования обсценной лексики. Только они приступили к обсуждению гардероба генерала для выхода в свет, как в дело вмешались обстоятельства непреодолимой силы — в соседнем доме, пустующем уже несколько лет, загорелись огни окон. Так в жизнь Решетова вошла Ариадна Бубило-Райс, по паспорту Ксюша Носкова.

— Что, прямо-таки Ариадна, да еще и Бубило-Райс? — не удержавшись, прервал я Сапога на самом интересном месте.

— Ты пойдешь к медиуму Носковой? — спросил Петруччо и продолжил, не дожидаясь ответа. — Правильно, и я не пойду. С такой фамилией варежками в переходе торговать, а тут, старик, люди, по большей части несчастные, с них надо порчу снять, да счастье приворожить. А кто выведет из лабиринта неудач, кто протянет ниточку надежды, если не Ариадна? — голос его возвысился до пафоса, а рожа сияла как начищеный пятак.

— Но почему Бубило, да еще Райс? — не унимался я.

— Ага. Давай сейчас этимологию фамилий разбирать. Понятия не имею. Генерал придумал, да и какая разница. Клиентура есть? Есть. Без работы не сидит? Не сидит. Ну и ладушки у бабушки.

— Ты сам-то к ней ходил приобщиться к сверхъестественному?

— А мне-то зачем? — Сапог даже возмутился такой постановкой вопроса, — у меня все в порядке. Если только чирей на спине заговорить, вылез, зараза, прямо между лопаток.

Действительно, что я с глупостями лезу к абсолютно счастливому человеку. Зачем ему колдунья, он сам бес, своей улыбкой кому угодно мозги закомпостирует, опомнится не успеешь. Но лошадь упрямства несла меня вперед.

— Ты веришь во всю эту галиматью?

— Старик, не поверишь — верю, — Сапог даже зажмурился от удовольствия. — Я же еще на кладбище тебе сказал, что верю во все на свете — в бога, в дьявола, в инопланетян, в колдунов и Дедов Морозов, в магов и чародеев, в реинкарнацию души и в закат солнца вручную. Почему нет? Тем более это не стоит мне ни ши-ша. Ничто божественное не мешает мне жить, не требует от меня каких-либо усилий. Помехой служат как раз вещи вполне обыденные, земные, человеческие. Мне содержание трех квартир встает в копеечку, а Создатель не лезет под руку с ежемесячной квитанцией об оплате своих услуг. Вот ты убежденный атеист. И что тебе атеизм дает? Ничего.

— Но и вера ничего не дает.

— Как ничего? Надежду, у которой матерь Софья.

— И обманет в самом конце.

— Так то в конце, да еще в самом-самом, — Сапог захохотал, выплевывая крошки изо рта. — А пока пусть дурманит, я обманываться рад с превеликим удовольствием, раз он ничего взамен не просит. Чем больше разных вер, тем веселее жизнь на свете.

— Странно это слышать от человека, чья миссия нести просвещение в массы, — я тоже включил дурака, но Петруччо кажется не заметил.

— Старик, я за массы не ответчик. Я всего лишь печатаю буковки на листочках и получаю за это денежку. Хотелось бы побольше, — он вздохнул, сгребая крошки в ладонь, — но и так сойдет. Каждый всяк себе голова, хочется кому поклоны бить в исступлении, пусть лоб себе расшибет о каменные плиты. А я, как согрешу, сразу каюсь, говорю — Прости меня, Господи. И ведь прощает, нутром чую. Вот у тебя техническое образование, не то что у меня, гуманитария. Тебе не надо на пальцах объяснять. Перед тобой лишь одна дверь — в пустоту. А передо мной две двери. У верующего шансов больше, как ни крути.

— Зато у меня иллюзий нет.

— Отлично. Рад за тебя. А мне с иллюзиями в обнимку теплее. В этом разница между нами — я открыт всем ветрам, а ты молнию на курточке под самое горло застегиваешь, да на голову капюшон натягиваешь, оттого и на жизнь смотришь исподлобья. Не веришь ничему, наверняка тебя, кроме Бога еще и теория Большого Взрыва не устраивает.

— Не устраивает, ты прав. Мы в событиях полувековой давности разобаться не можем, зато, что случилось несколько миллиардов лет назад, знаем наверняка. Больше скажу, я сомневаюсь в происхождении человека от обезьяны. И, чтобы два раза не вставать, еще и во всеобщее счастье человечества не верю ни грамма. Помнишь, у Стругацких герой был, просил счастья для всех, даром, и чтобы никто не ушел обиженным? Ты когда-нибудь задумывался, какой бардак на земле начнется, осуществись его желание? Понятия об истинной гармонии у всех разные, пересекающиеся, и порой входят в неразрешимые противоречия с помыслами других человеков. Одному для полного счастья надо, чтобы окружающие сдохли сей секунд, другому хочется жену, да не абстрактную, а твою. И что ты с этим прикажешь делать?

— А ничего, — заржал Петруччо, — тут в дело вступает Господь, подлетает на попутной тучке к рабу алчущему, наклоняется поближе и сует ему в нос огромный божественный кукиш, приговаривая — Накося, выкуси!

Глава 13. Семь дней до смерти

Утро отсалютовало страшной болью в голове, словно невидимая мельница перемалывала серое вещество в муку. Сказалось ли питие на голодный желудок или звезды так сошлись в сумеречном хороводе — неизвестно. Я с трудом разлепил веки, яркий свет ударил по мозгам, глаза отказывались фокусировать действительность, никак не наводились на резкость, будто разглядываешь мир через запотевшие очки.

Если день не заладился с утра, то непременно продолжит выкидывать коленца и дальше. Вторым неприятным сюрпризом было отсутствие графина с водкой на прикроватной, точнее, придиванной тумбочке. Я не верил глазам, мучительно соображая, как смогу одолеть несколько лестничных пролетов, чтобы спуститься на кухню к спасительному холодильнику. Глянул на часы, восемь утра, все еще спят. Дом застыл в гулкой тишине, поэтому каждый шаг к заветной цели, стучал набатом в башке с такой силой, что мне мерещилось, будто ныли, вздрагивая ступени, умоляя их не трогать, и протяжное эхо улетало в темноту огороженного перилами пространства. Преодолев половину пути, я с ужасом представил, что не увижу на кухне священного грааля. И от одной мысли о тщетности, бесполезности титанических усилий мне стало совсем гадко. Я шел по ступеням вниз, не только в прямом, но и в метафизическом смысле спускался в ад, ведомый водочным промыслом, и в конце провидение все-таки смилостивилось надо мной — графин чудесным образом оказался там, где ему и положено быть. Плеснув немного, выпил, постоял, отдышался, снова выпил, чуток отпустило. Пробежал глазами по кухне, зацепил взглядом плетеную корзинку, покидал в нее, что попалось под руку из еды. Возвращаясь в бильярдную, остановился между этажами и добавил из горлышка. Поднявшись наверх, разложил добычу перед собой и подумал — воистину, дорогу осилит идущий.

Вчера, пока Петька занимался делами, я прибрал со стола, не зная чем себя занять, помыл посуду, крутанулся по дому в надежде столкнуться со зверофермой, в общем болтался без дела, убивая время. Сапог закончил трещать по мобильному, выдавая ценные указания, примерно через час, когда я уже кемарил в кресле напротив него. Он разбудил меня, бесцеремонно тормоша за плечо, и я обнаружил перед собой сервированный на скорую руку журнальный столик на колесиках. Мы выпили, затем Петруччо продолжил прерванную историю про генерала и ворожею Носкову.

Ксюша родилась в семье дипломата, еще в детстве успела побывать в заморских странах, и к моменту окончания школы, свободно изъяснялась на трех языках, бегло понимая пять. Все прочили ей блестящую карьеру на международном поприще и совсем не в качестве жены атташе или посла, но в девушке победило творческое начало — она поступила во ВГИК. Встревоженные было родители, слегка выдохнули. Ксюша успешно училась на режиссера, на третьем курсе сняла нашумевший в узких кругах короткометражный фильм, высоко оцененный придирчивой критикой, но склонность к авантюризму, замешанному на страстной любви, заставили ее бросить учебу. Встревоженные родители застыли в недоумении. Ксюша втрескалась в артиста цирка, влюбилась безумно, без оглядки, как и положено романтическим натурам. Покинув кинематографическую стезю девица Носкова прыгнула с разбега в бурное море цирковых. Человеком, в широкие ладони которого она безрассудно вложила измученное сердце, был эквилибрист Борис Кастаниди, Он прижал Ксюшу к атлетической груди, и они помчались вместе, плечом к плечу, по городам и весям страны. Далее в рассказе Сапога появились овраги и буераки, разбитые дороги и захолустные гостиницы для командировочных, мелкие интриги и высокие отношения, несколько раз промелькнули слова «престидижитатор» и «гиппопотам Эммануил», но какое отношение они имели к основной канве рассказа я спьяну не понял.

Родители Носковой отлеживали перемещения дочери в пространстве благодаря редким звонкам, находились в полном ужасе и уже не выдыхали. Совсем было отчаявшиеся предки хотели махнуть на дочь рукой, но тут произошло событие, вернувшее заблудшее дитя в лоно семьи — на трассе под Новосибирском машину с влюбленными занесло и она, пробив заграждения, ухнула в воду с невысокого моста. Надо отдать должное эквилибристу Кастаниди — не получив практически ни царапины, кроме мелких ушибов, он выбил дверь искореженной машины и вытащил находящуюся без сознания Ксюшу на берег. В больнице, куда доставили потерпевшую, поставили диагноз — перелом позвоночника, лодыжки и что-то там еще мерзопакостное. Ее упаковали в гипс почти что с ног до головы и поместили на койку в палату для неходящих. Поначалу Борис с друзьями часто навещали Ксюшу, приносили цветы и фрукты, но гастроли закончились, цирк уехал, а Носкова осталась наедине с любовью. Борис иногда появлялся, вырываясь буквально на несколько часов, но жизнь брала свое и очень скоро он перестал отвечать даже на звонки. Родители выдохнули и засуетились. Как только позволило состояние здоровья, ее перевезли самолетом в Москву и положили в клинику под присмотр отличного хирурга, знакомого отца. Выйдя из больницы, Ксюша в 25 лет начала жизнь с чистого листа, нет, ее звали восстановиться в институте, но она только покачала головой. Отвергла она и заманчивое предложение семьи прокатится в одну из беззаботных стран Карибского бассейна с пальмами и пляжами, куда отца Ксюши внезапно назначили послом. Родители с шумом набрали воздух в легкие, оставлять без присмотра дочь не входило в их планы, но за ее безопасность поручился старший брат Леонид, ответственный человек и успешный бизнесмен. Родители выдохнули и улетели.

Молодая женщина свободно владеющая несколькими иностранными языками, запросто нашла бы приличную работу в Первопрестольной, но Ксюша не искала легких путей к успеху, к тому же голодная смерть ей не грозила по-любому. Мощна брата была предоставлена в ее пользование без ограничений, хотя и с мелкими оговорками, да и родители до отьезда не шаурмой на рынке торговали, хватало чего положить на хлебушек. Но и тут Носкова проявила ослиное упрямство и денег у брата не взяла, решив во всем полагаться на себя. Помыкавшись пару-тройку лет по различным конторам, перепробовав кучу занятий, потому что работой их назвать язык не поворачивался, она практически потеряла веру в человечество. Ксюша почти созрела, чтобы позвонить брату, но случай привел ее на один сайт с предложением об удаленной работе. Она стала зарабатывать копипастой, начала перелицовывать чужие тексты для продвижения услуг, товаров и прочей лабуды. Денег выходило не ахти как, даже по скромным меркам, но главным достоинством было счастье не видеть ни начальство, ни коллег по работе. Знание языков оказалось нехилым подспорьем, Ксения попутно ухватилась за переводы и расценки на ее услуги уверенно поползли вверх. Однажды ей поступил заказ от спонсора разрекламировать сайт одной начинающей, но подающей надежды колдуньи. Носкова подошла к делу ответственно, решила пробежаться по аналогичным сайтам, чтобы овладеть материалом, да так и зависла, вчитываясь, на пару недель. Спонсор полетел щелчком в урну, прошлое перечеркнуто, проход к нему завален камнями, она вдруг почувствовала такую внутреннюю свободу, какую не ощущала даже под куполом цирка. Только находясь в злополучной машине, в момент полета с моста, она пережила нечто подобное. Во всяком случае, именно такой фразой описал ее тогдашнее состояние ухмыляющийся Петруччо.

Ксюша решила стать колдуньей по двум причинам — во-первых, цирк еще плескался в ее душе игристым вином, хотя и отдавал горечью, во-вторых, колдуны, как и кошки, гуляют сами по себе, и нет на них ни управы, ни профсоюза. Бдительное око в лице государства не желало связываться со всякой мистикой, окучивая другие тучные поляны, в следствие чего в стане экстрасенсов царил его величество рынок — конкуренция дикая, чуть зазевался, сожрут без соли. С другой стороны, для любого новичка есть шанс, а где еще ловить рыбку в мутной воде, как не в огромном мегаполисе. Носкова зарегистрировалась как индивидуальный предприниматель, накупила всякой-всячины для магического действа и на этом сбережения закончились. Дело застопорилось, брать деньги у брата она не хотела. Генерал ворвался в магический круг в самый подходящий момент, когда Ксюша после долгого отсутствия прилетела в родительский дом с целью проветрить мозги и обдумать планы на будущее.

Их дружба, без двусмысленных кавычек, положила начало творческому тандему и ознаменовалась многочисленными победами на ниве экстрасенсорики. Так как они были совершенными профанами во всем, что касалось темной стороны жизни, то и поступали как бог на душу положит, не считаясь с уже признанными канонами и правилами. Прозябавший в одиночестве, ставший было попивать генерал, на глазах преобразился, подтянул живот и начал сыпать идеями, как во времена соавторства с Петруччо. В качестве пробного шага он предложил взять известный магический ритуал, колдовской заговор или что там еще, и внести в него существенные изменения в духе постмодернизма. Ксюша как раз смотрела на мониторе ролик про избавление от порчи. На экране мордатый экстрасенс с дефектом речи, смахивающий на охранника супермаркета, медленно водил яйцом по спине сидевшего на табуретке парня. Вот, закричал Решетов, это то, что нам нужно. Генерал предложил в корне изменить процедуру гадания, переместив испытуемого из сидячего положения в расслаблено-горизонтальное, попросту положить куда-нибудь, совместить полезное с приятным, добавив к катанию яйцом оздоровительный массаж. Ксюше идея понравилась. Они неделю обкатывали процесс выкатывания на спине генерала, оба остались довольны и решили, что пора запустить нововведение в массы. Как ни странно, народу «выкат яйцом с изюминкой «пришелся по душе. Люди потянулись тонким ручейком к уже Ариадне Бубило-Райс, а вошедший во вкус Решетов продолжал креативить, предлагая усовершенствовать обряд. С его подачи Ксюша начала усиленные тренировки по выкатыванию с двух рук, вращая куриные яйца по спине клиента в противоположных направлениях. Тут как раз помогли уроки манипуляции, которые Ксюша брала у известного престидижитатора, упомянутого в начале Петькиного рассказа.

— Погоди, — остановил я Сапога, почувствовав, что сейчас нас понесет в непролазные дебри ясновидения — Заговоры, привороты, выкаты, яйца какие-то… Зачем мне все это? Я же просто спросил — спит генерал с колдуньей или нет?

— А твое какое собачье дело? — неожиданно разозлился Петька.

— Да никакого, интересуюсь и все.

В самом деле, что мне теперь, рассказывать Петьке о встрече с ясновидящей и собственных страхах в связи с ней. Туго варил котелок, хотелось хоть какой-то конкретики, а все будто сговорившись, разноцветными кубиками рассыпают передо мной длиннющие истории без конца, хорошо хоть начинают не от библейских времен.

— Ладно, — Сапог встал из за стола и стал ходить по комнате, из угла в угол, словно писатель потерявший нить повествования. Я с удивлением заметил, что он тоже изрядно наклюкался.

— У них платонический БДСМ, — он остановился передо мной, покачиваясь с мысков на пятки с таким видом, будто вверял в мои руки жизнь и здоровье своих близких.

— О, как. Точнее, это как? Расшифруй, будь любезен. Я не знаток в сексуальных девиациях.

— Да тут как раз ничего сексуального и нет. Подоплека, конечно, угадывается, но… как бы тебе попроще объяснить, — он замялся, подбирая слова.

— Может они энергетические вампиры? — необдуманно брякнул я, и тут же испугался, что мы вконец запутаемся в нагромождении с трудом объяснимых фраз.

— Нет, старичок. С вампирами все проще. Они сосут себе, пока не напитаются и отпускают жертву до лучших времен. А тут сплелись двое, и не поймешь, кто из них жертва, а кто палач. Мельтешат перед глазами, ежесекундно меняясь ролями, пока ты пытаешься угадать, кто же из них кого истязает. Единственное ясно, что все происходит по обоюдному согласию, — Петруччо снова присел напротив меня, доверительно тронув за руку, — Женька моя вдрызг с отцом разругалась, Ксюху на дух не переносит. Ладно бы ревность, но тут нечто другое, глубинное, от мозгов идет, не от души. Если бы на уровне инстинкта, старик, я бы понял. Черт возьми, все хорошие люди по отдельности, но словно черная кошка пробежала. А я болтаюсь между ними и получаю тумаки и упреки со всех сторон. Жену люблю, генерал мне дорог, Ксюха нормальная баба. Она, кстати, действительно дар имеет, если отбросить всю эту чепуху про убывающую Луну в созвездии Козерога.

* * *

На этой горестной ноте мы закончили разговор и разошлись баиньки. Из сегодняшнего утра он показался мне никчемным и бесполезным, а главное — он не ответил на мучившие меня вопросы, нагородив новые. Генерала мы вчера не дождались, о зоопарке нечистой силы так и не поговорили, ни на шаг я не продвинулся к пониманию — что делать дальше, а из лукошка оставшихся дней исчез еще один шар.

Я с досады покачал головой и налил рюмку.

— Мон ами, ты такими темпами скоро записным пьяницей станешь, — голос исходил откуда-то из под бильярдного стола.

Из дальней лузы справа, будто из подземелья, покряхтывая, вылез черт. Под мышкой он держал плетеный складной стул, в руке клюшку для гольфа. Я заметил, что он прихрамывает. Вслед за чертом на зеленое сукно явил растрепанный лик гриф, придерживая крылом походный чемоданчик. Дуньки с ними не было. Странно, но я сегодня даже обрадовался появлению Варфаламея, с добродушным нетерпением ждал, пока они рассядутся, вернее, обустаивался только черт, а Шарик то и дело нырял обратно в лузу доставая из нее, как фокусник из шляпы, складной стол, закуску и прочую, нужную для застолья белиберду. Обычно независимый и невозмутимый гриф явно лебезил перед чертом, прислуживая ему в роли вышколенного лакея. Варфаламей же изображал барина, взыскательно поигрывая бровями, въедливо наблюдал за тем, чтобы Шарик, не даг бог, недосолил с подобострастием. Взлетела в воздух, хлопнув, накрахмаленная скатерть, легла покрывалом на стол, поверхость которого Шарик тотчас же заставил всевозможными старинными приборами, отливавшими серебром. Черт сидел, развалившись на стуле, одной рукой опирался на клюшку для гольфа, другой ежесекундно пинал грифа в бок, укоряя за нерасторопность. Наконец приготовления закончились. Последним аккордом Шарик нацедил настойки в гнутый серебрянный кувшин, из кувшина налил в пузатый червленый бокал, который поставил перед чертом, предварительно протерев полотенцем белоснежную скатерть, смахивая невидимые крошки. Варфаламей поднял рюмку и подмигнул.

— Давай, мон ами, выпьем. Веселый денек сегодня намечается, — черт протянул бокал по направлению ко мне.

Мне пришлось встать, перегнуться через бильярдный стол, чтобы чокнуться с Варфаламеем. Гриф застыл в почетном карауле рядом, по левую руку от сидящего.

— За что пьем? — поддерживая дурашливый тон, спросил я.

— За исполнение желаний, — ласково произнес черт, и столько радушного простосердечия сквозило в его словах, что я поневоле насторожился.

— Интересно только чьих?

— Твоих, твоих, мон ами. Не переживай.

— Не ожидал. С чего вдруг такая щедрость? — продолжал допытываться я, держа рюмку перед собой, в то время как Варфаламей уже хлопнул порцию и начал закусывать.

— Удивляюсь я на тебя, Никитин. Сам же позавчера плакался, что жизнь дерьмо, намекал насчет призовых. Я поразмыслил над твоими словами. Проси, что хочешь, пока я добрый, — в подтверждение слов черт милостливо потрепал грифа по голой шее.

— Постой, я что-то не вьезжаю. Значит мне роман ваять не надо?

— Угадал. Нет в тебе писательского дара. Зачем насиловать человека, заставлять его делать то, к чему он совершенно непригоден. Мы ж не изверги, как тебе сдуру почудилось, не душевные изуверы, а всего лишь скромные рыцари удачи, несущие в мир недостающую гармонию. Заказывай. Жизни вечной не проси — сказочные пожелания не обслуживаем, но земных щедрот не чураемся, — черт слегка покачнулся, стул скрипнул, и я понял, что это далеко не первая рюмка Варфаламея сегодня.

Тут что-то не так. Несмотря на благодушное настроение, вид у моих зверушек был довольно таки помятый.

Особенно выделялся Шарик, всегда подтянутый, аккуратный, перышко к перышку, сегодня он был изрядно вскокоченный, напоминая петуха, только что закончившего бой за звание чемпиона курятника. Дунька куда-то запропостилась, неужели настолько обиделась, что видеть меня не желает?

— А где наша мать Тереза, наш Вельзевул в юбке, повелитель мух? — вместо пожелания невпопад поинтересовался я.

— Дунька, Вельзевул в юбке? — разлепил клюв Шарик со всем сарказмом, на который был способен, но черт шикнул, и гриф, проглотив вопрос, снова застыл сфинксом.

— Хворает, мой ами. Мы вчера новоселье у мухи справляли. Кстати, прошу любить и жаловать, — он небрежно махнул клюшкой и я услышал тихий шум, что-то среднее между жужжанием шмеля и комариным писком.

Со стороны окна на скатерть спикировала фиолетовая муха размером с палец и стала бесцельно бродить между приборами. В ее облике было что-то необычное, я еще раз завис над столом, пытаясь рассмотреть насекомое поближе — поперек волосатого брюшка шла перевязь из атласной красной ленты, заканчивающейся пафосным бантом на спине.

— Знакомься, Кончита, испанских кровей, не путать со шпанской мушкой. Именинница, новосельница замкадная, novoselius zamkadus. Вчера прописывали ее в коллективе, перебрали малость, вот Дуня-то и слегла, давление, одышка. Доктор рекомендовал постельный режим.

— Да уж, видимо нагулялись вволю, раз врача пришлось вызывать. Неужто неотложку?

— Вот еще, — засмеялся черт, — чего медиков зря гонять, бензин государственный жечь — Шарик белый халат накинул и поставил диагноз. Три дня не вставать. Зря что ли он чучелом в медицинском техникуме подрабатывал, нахватался за столько лет.

— Погоди, ты же говорил, что он чучелом в церковно-приходской школе на шкафу стоял, причем тут техникум?

— А, — расслабленно икнул черт, — где он только чучелом не прозябал. Посмотри на него, чучело и есть, лупоглазое.

Гриф на эти обидные слова Варфаламея никак не отреагировал, стоял по струнке, только глазами косил на часы стоящие в дальнем углу просторной бильярдной.

— Жаль, что Дуньки нет, — выдохнул я искренне, — Мне хотелось бы извиниться перед ней, зря я ее обидел. И танцует она неплохо, хоть и не Майя Плисецкая. Как только она появится…

— Бинго! — заорал гриф во всю глотку. Часы начали отбивать девять утра, Шарик сорвался с места, подскочил сзади к черту, отвесил тому гулкую затрещину и попытался лапой сквозь плетеные прутья дать пинка сидящему на стуле Варфаламею. После короткой борьбы запутался в переплетениях спинки, взмахнув крыльями, воспарил над бильярдным столом, опрокинув черта, который шлепнулся мордой в сукно. Так со стулом гриф подлетел к столу, подхватил крылом кувшин и стал жадно лакать генеральскую настойку. Утолив жажду, он припустился по бильярду за Варфоломеем, пытаясь ударить того стулом, черт уворачивался довольно-таки удачно, показывая чудеса эквилибристики. Импровизированные скачки с препятствиями по бильярду продолжались минут пять. Наконец, обессиленный Шарик угомонился.

— Скотина, натуральная скотина, — приговаривал гриф, освобождая ногу из прутьев.

— Уговор дороже денег, — слегка остыв от беготни, посмеивался черт, — Проиграл, служи. Какие ко мне претензии? Я тебя за язык не тянул, согласие клещами не вытягивал. Сам предложил. Не умеешь играть, так хоть проигрывай с честью. Взял слово, держи, — черт перешел на издевательски-назидательный тон, — а у тебя обещания, как сыр в вороньем клюве — не успеешь глазом моргнуть, ты уже варежку раззявил и кисломолочный продукт на землю выронил.

— Как же, как же, — гриф после сложных манипуляций наконец-то вырвался из пут, — то-то я погляжу ты обещания клятвенно держишь, ага.

— Не понял, — изумился Варфаламей. Он повернулся ко мне, как бы приглашая удостовериться в вздорности обвинений Шарика, — Мон ами, о чем вещает эта сумасбродная птица?

Я не ответил — не хватало помимо собственных забот взвалить на плечи еще и цеховые разборки между эмиссарами нечистой силы. Закурив, я откинулся на мягкую спинку дивана и стал с неподдельным интересом следить за продолжением представленья, так сказать, непосредственно из партера.

— Ну что ж, выкатил бочку, откупоривай. Не тяни крысу за хвост, — выдал черт.

— С превеликим удовольствием, — парировал гриф. — Не понимаю, в чем причина неоправданной благосклонности по отношению к этому хмырю, — он ткнул крылом в мою сторону, глаз его блеснул гневом. — За то время, что мы видим его перед собой, Никитин только и делал, что бухал, проматывая наши денежки, давал обещания, которые не выполнял, да и не собирался выполнять. При этом он имеет наглость раскрывать пасть и требовать справедливости, опять же в иллюзорных рамках сомнительных представлений об истинной объективности, в то время как сам не имеет о ней никакого понятия. Да еще и бонусов требует, гнида эдакая. Дуньку обидел почем зря — мученицу, не побоюсь этого слова, библейскую.

— Тут ты, Шарик, переборщил, слово «мученица» в обоих заветах встречается 127 раз, но про Дуньку там ни полсловечка. Впрочем продолжай, я подобного красноречия давненько от тебя не слышал, — черт повернулся ко мне и кивнул в сторону грифа, — Видимо наболело.

— Ты ему на меня не кивай, тоже мне, союзничка нашел. Проси, что хочешь, пока я добрый, — передразнил Шарик черта, подражая интонации, — шиш ему с маслом. Сказали, помрет в указанный срок, значит должен копыта отбросить, и никаких сусликов.

— Ты заблуждаешься, мой пернатый друг, как грибник в чаще. Никто похороны Никитина не отменял и даже не переносил на более поздний срок. Все договоренности остаются в силе. Немного поменялись вводные, только-то и делов.

— Постойте, — не удержался я, — давайте еще раз уточним. Варфаламей сам же сказал, что роман писать не надо, нету во мне таланта, и поэтому он освобождает меня от писательской стези. Или я во что-то не врубился?

— Ты, как всегда, не дослушал, мой ами. Спешишь, непонятно куда. Вознаграждение бывает за труды, за бездействие только всеобщее порицание полагается. Раз одну схиму с тебя сняли, жди другой и не возмущай мой слух торопливыми глупостями. А надлежит тебе за оставшийся срок выяснить, кто отправил к праотцам дружка твоего, Мишку.

— Есть у меня одно подозрение.

— Излагай, не медли. Мы замерли в ожидании, — черт, поднял упавший стул и уселся верхом, положив голову на спинку, всем своим видом напоминая печального клоуна.

— Ты его грохнул. Сначала объявил, что я сдохну, Мишку за каким-то бесом сюда приплел, а потом слетал по-быстрому к нему на квартиру и забил молотком. Все сходится по времени.

— И зачем мне устраивать выкрутасы с перелетами по воздуху? — Как-то даже устало спросил черт.

— Для того, чтобы запутать меня окончательно. Вовлечь в свои сети нечистотные. Не удивлюсь, если ты и пальчики мои где-нибудь оставил в квартире, и их непременно найдут со дня на день.

— Боже, с кем мы связались, — буквально простонал гриф, накрыв крыльями цыплячью голову, — да он просто дурак несусветный.

— Никакой он не дурак, — черт потянулся к столу и гриф по старой памяти обслужил его на один бокал, — У Никитина тактика, выражаясь футбольным языком, нападение от обороны, гони врага по полю от собственных ворот. Только одно ты не учел, мой ами, нет у меня лицензии забирать жизнь человека. Ты меня с Джеймсом Бондом спутал. Покалечить куда ни шло, довести до самоубийства — пожалуйста, но вот так, чтобы чик, ножом по горлу или молотком по затылку, не уполномочен.

— Меня от твоего гуманизма, Варфаламей, на слезы умиления прошибает. Мишку он, видите ли не трогал, зато мне сразу повестку на сборы в мир иной предъявил, без церемоний. Но и тут вроде бы не при делах, в книжке дата смерти пропечатана, а ты лишь проводник, оракул, с тебя и взятки гладки. Тупой исполнитель чужой воли. Не так, скажешь?

— Много будешь знать, скоро состаришься, — черт стал раскачиваться на стуле.

— Очень быстро состаришься, буквально за неделю, — гриф развернул в деталях фразу Варфаламея.

— Один уточняющий вопрос — вы в самом деле считаете, что я в состоянии найти убийцу Мишки, в то время как государственные органы уже девять дней топчутся на месте? Что я вам, Шерлок Холмс на пенсии?

— У тебя мотивация сильнее.

— А как же свобода выбора, о которой ты вещал намедни? — мне действительно стало интересно. — Или окно возможностей уже закрыто?

— Ничуть. Просто видя твое бездействие, я слегка ужесточил условия. Сузил рамки.

— Ладно. Только нет у меня уверенности, что вы не передумаете на полпути и не выставите мне новое невыполнимое задание, например, за три дня выучить язык хинди.

— Могу честное слово дать или побожиться, да ведь ты, мон ами, не поверишь, — черт перестал скрипеть стулом и развел руками с улыбкой.

— Дьяволом поклянись лучше, — мне начал надоедать этот разговор. Я не верил ни единому слову черта.

— Не дьяволохульствуй, сын мой, — укорил гриф, и мне показалось, что он облегченно выдохнул. — Надо скрепить наш договор выпивкой.

— А и правда, — засмеялся черт, — выпьем на посошок, без формальностей.

* * *

Гриф быстренько налил в бокалы, заодно шуганув юбилейную муху с банки, опустившую хоботок в жидкость. Я тоже последовал приглашению проказников и наполнил рюмку. На лестнице заскрипели ступени, в комнату заглянул Петруччо, деловитый, при полном параде, в черном костюме, как на похороны, чисто выбритый, бородка ниточкой, с неизменным загаром и улыбкой до ушей. Будто и не пил вчера.

— Здоров, Иван Петров, с кем это ты сейчас беседовал или мне послышалось? — Сапог окинул глазами комнату, задержал взгляд на бильярдном столе. — Банок-то напер у генерала.

Я посмотрел на зеленое поле сукна, черт как ни в чем не бывало обгладывал мясо с косточки, Шарик, стиснув крыльями, наяривал початок вареной кукурузы, муха сидела напротив Варфоломея и смотрела ему в рот. Петька, так же как генерал, не видел моих гостей. Впору было расстроиться, но у меня почему-то отлегло от сердца.

— Ты что, уже уезжаешь? — вместо ответа поинтересовался я.

— Да, старик, пора в Москау, дела, черт бы их побрал. Недоговорили мы с тобой вчера, вечно у нас так — размениваемся по пустякам, а о главном ни слова. Ну, не беда, не последний день живем, помирать пока рановато.

В конце его фразы я мысленно поставил несколько знаков вопроса, подумал и добавил восклицательный знак. Петька подошел к столу, поднял банку к глазам, прочитал название настойки, взвесил в руке и поставил на место, едва не опрокинув стол с закуской, но черт даже ухом не повел, будто в комнате никого, кроме грифа, не было.

— Я звонил Бессонову, — продолжал Петька, подойдя к окну и откинув штору, — пригласил его в ресторан. В ближайшие день-другой встретимся, наведу ему тень на плетень.

— И он не отказался?

— Обижаешь, мне показалось, что он трубку от радости готов слопать. Кстати, — Петруччо полез во внутренний карман пиджака, — я вчера заехал на Митинский рынок по дороге, прикупил там для тебя краденый телефон. Так что пользуйся на здоровье.

— Поощряешь воровство, — укорил я, но телефон взял.

— Воровать нехорошо, — ответил Петруччо безразличным тоном, словно речь шла о том, что надо мыть руки перед едой, — а уж покупать краденое, заранее зная его происхождение — нет более аморального занятия. Но мои нравственные принципы, если ты не забыл, старичок, не распространяется на все общество, ограничиваясь узким кругом друзей.

Он снова полез в карман, достал связку ключей, отцепил пару на отдельном кольце и положил на стол.

— Это ключи от моей квартиры, в которой я иногда работаю, вот адрес, — он достал сложенный вдвое листок бумаги, — охрану я предупредил. Возникнет надобность, не стесняйся, старичок, ключи есть только у меня. Евгения моя в Таиланде, у младшего каникулы, решили отдохнуть. Так что никто тебя там не потревожит, если что.

— Если что? — мне вдруг захотелось уточнить.

— Мало ли, — загадочно произнес Петька, — хватит тут торчать, спускайся вниз. Генерал уже копытом бьет в нетерпении, желая познакомить тебя с Носковой.

Он пожал мне руку, развернулся и поскакал вниз по лестнице. Я услышал, как он насвистывает, безбожно фальшивя, арию Фигаро. Оглянулся на бильярдный стол, а сотоварищей и след простыл, даже банок с настойкой не оставили.

* * *

Подражая Петьке, беспечно побежал по ступенькам, перепрыгивая через одну, попробовал засвистеть, изо рта вырвался сип, напоминавший завывания ветра в непогоду. Вылетел с разбегу на первый этаж и чуть не врезался в колонну. Генерал с кухни удивленно наблюдал за моим экстравагантным появлением, приподняв брови домиком.

— Сейчас, быстренько, только душ приму. Буквально пару минут — вместо «здрасьте», поприветствовал я Решетова.

По военному шустро разделся, встал в ванную, открыл воду и капли сверху забарабанили по голове, плечам, выводя из утреннего застоя. Когда вернулся чистый, благоухающий, нахально воспользовавшись бритвенным прибором генерала и его немудреным парфюмом, Решетов, как мне показалось, уже копыта стер до колен, судя по тому, какую зажигательную легзинку исполняли его пальцы на кухонном столе. Наскоро позавтракал тем, что генерал сподобил, не успел толком покурить, а неутомимый Жорж уже тянул меня за рукав к выходу.

— Пойдем, пойдем. У Ксении покуришь, она разрешает. Оставь, не надо куртку надевать, тут рядом, соседний дом, добежим за несколько секунд, — подталкивал к двери генерал, когда я притомозил у вешалки. Выскочили на крыльцо, холодный ветер тут же взъерошил не успевшие высохнуть волосы, разметав их на голове в одном ему ведомом порядке — выходит зря я так старательно причесывался перед зеркалом, наводя последний глянец перед предстоящей встречей с так волнующей меня ясновидящей. Мы гуськом выбежали на дорожку, но потрусили не к воротам, а вбок — между двумя участками маячил проход с красивой резной калиткой. Ветер молотил кулаками в спину, подгоняя нас, генерал бежал впереди, но его шевелюра под порывами холодного воздуха даже не шелохнулась, будтонабросили на волосы невидимую сетку. Мою же гриву мотало на ветру из стороны в сторону и я вспомнил, что посещал парикмахера последний раз полгода назад. Странную парочку мы представляли, если взглянуть со стороны — в авангарде Решетов в зеленом спортивном костюме с изумрудным вставками, высокий, поджарый, напоминавший со спины крокодила, и я, замыкающий цепочку, в клетчатой байковой рубахе, в потертых джинсах и тапочках на босу ногу, с развевающимися вихрами, как у домовенка Кузи из мультика. Ну, ничего, Носкову цирком не удивишь.

Дом соседки тяготел к современности и был вдвое меньше Решетовского монстра, приземистый, на два этажа, с покатой крышей, он был построен в угоду другой эпохе и несомненно человеком с хорошим вкусом. Мы взлетели на крыльцо, ветер стих внезапно и я успел, поплевав для верности, двумя ладонями пригладить волосы по бокам, пока Решетов возился у двери, старательно вытирая ноги. Хозяйка, предупрежденная заранее, ждала нас в прихожей. В облике генеральской пассии не угадывалось ничего, чтобы указывало хоть намеком на связь с потусторонними силами. Молодая женщина, лет тридцати, находившаяся в том счастливом возрасте, когда года можно убавлять смело, не нарываясь на лесть. Ладная, точеная фигурка, пшеничного цвета волосы, стриженные под каре, обрамляли милое, но вполне заурядное лицо. Серые в голубизну глаза, приветливая улыбка, про таких говорят «симпатичная», потому что не на чем задержать взгляд. Черты лица правильные, симметричные, но уж больно мелкие, никакого эффектного облика, присущего колдуньям, которых я видел в телевизоре. С такой фактурой можно не пройти фейс контроль в ночной клуб и понадобится куча свидетелей, чтобы составить фоторобот, настолько незапоминающимся был ее облик. Она поздоровалась, протянула изящную, будто кукольную руку, я смело шагнул навстречу, сделал несколько шагов и вдруг мельком увидел свое отражение в зеркале, раскинувшемся во всю стену прихожей. На меня искоса смотрел приказчик из торговых рядов, промышлявший мануфактурой — приглаженные в разные стороны, слегка влажные, словно набриолиненные волосы рассекал ниточкой строгий пробор посередине, оттого мое лицо приобрело заискивающе — подобострастное выражение — же ву при, мадам. Я не мог оторвать взгляд от того нелепого ужаса, что представлял, в итоге запутался в собственных ногах, споткнулся и упал, рухнул вниз, опрокинув хозяйку на пол. Спасибо не накрыл сверху, как племенной бык, картина первого знакомства была бы еще та. В довершение к существующему позору у меня слетел тапок с левой ноги, обнажив мозолистую белую пятку, хорошо хоть чистую. Я настолько сконфузился от произошедшего, что с бешеной скоростью стал подбирать слова для извинений, чтобы разрядить обстановку, но не нашел ничего умнее, чем сказать: «Надо срочно выпить водки».

Ксения, опершись на локтях, полулежала рядом со мной сантиметрах в тридцати и хохотала в голос, откинув голову назад. Сверху за спиной посмеивался генерал, я болтал ногой без тапка, сверкая пяткой, и думал, что сейчас умру со стыда досрочно, не дождавшись обещаний черта. Мне помогли встать, провели в комнату и усадили в кресло, как маленького ребенка, буквально за ручку, потому что я все еще находился в оцепенелом состоянии. Волосы Ксении приятно ласкали, коснувшись щеки, когда она наклонилась, чтобы усадить гостя поудобнее, нежная, почти фарфоровая рука провела по волосам, успокаивая, и я заметил, что меня бьет легкая дрожь.

Хозяйка мило улыбнулась, подбадривая, и ускользнула на кухню, присоединившись к Решетову, оттуда донесся еле различимый шепот, звон стекла, еще какие-то подозрительные звуки. Я весь обратился в слух и был тотчас же вознагражден за усилия.

— Он не такой придурок, как кажется на первый взгляд, — втолковывал Ксении генерал.

* * *

Я сидел в кресле посреди уютной гостиной в мягких тонах, обставленной в классическом английском стиле, вернее, в соответствии с тем, как я понимаю английский стиль. Сквозь плотные шторы еле пробивался свет, укутывая комнату полумраком. Широкие подголовники по бокам спинки кресла ограничивали мне обзор, и я по воровски подался вперед, слегка наклонившись, чтобы получше рассмотреть убранство комнаты. Успел только отметить про себя, что все детали интерьера подбирались не впопыхах, как со стороны кухни послышались шаги — хозяйка принесла поднос с двумя бокалами на тонких ножках, улыбнулась одобряюще и снова исчезла. Оливки, наколотые на деревянную шпажку, примостились лесенкой к стенке бокала с прозрачной жидкостью, я поднес напиток к губам и осторожно отхлебнул — ну конечно же, что еще могут подавать в такой обстановке, напоминающей салон, кроме коктейля в качестве аперитива. Находясь в эпицентре сумасшедшей жизни иногда трудно поверить, что в одном с тобой измерении еще существуют люди, способные не спеша потягивать вермут, разбавленный апельсиновым соком, в уютной викторианской гостиной, рассуждая об оттенках поэзии Перси Буши Шелли какого-нибудь. Вынув оливковые лесенки из коктейлей, я заглотил оба бокала разом, немного приободрился, ощутив приятную теплоту в желудке, и решил продолжить осмотр. На низеньком столике невдалеке от меня стояли пепельница, массивная настольная зажигалка и резная шкатулка из палисандрового дерева в индийских мотивах. Мне пришлось привстать, чтобы дотянуться до шкатулки, шкодливо оглядываясь, я приподнял крышку и увидел внутри сигары, уложенные плотной стопкой. Сигары были последней деталью, указывающей на то, что я попал в гости к человеку, чей мир никогда не входил в соприкосновение с моим. Такое же чувство меня посещало, когда я читал дневники французского сельского священника, воспитанного в иезуитском монастыре. Я не понимал многих вещей не потому, что не хватало ума, а лишь по причине разницы в воспитании, в среде, которая нас сформировала. Согласитесь, московская коммуналка на двенадцать семей в двухэтажном деревянном бараке находится на расстоянии световых лет от монахов иезуитского ордена. Как там у фантастов в книжках? Параллельные, непересекающиеся вселенные.

Подтянул пепельницу поближе к себе, закурил и понял, что совершенно не боюсь ясновидящую Ариадну Бубило — Райс.

В дверях снова послышался шум, я потянулся на звук и увидел в проеме генерала. Носкова стояла чуть сзади.

— Ну, я пошел. Оставляю вас одних, — голос Решетова звучал дружелюбно, но глаза были напряжены, — Никитин, постарайся больше не хулиганить, — он уже было двинулся к выходу, но в последнее мгновение повернулся в пол-оборота и шутливо погрозил мне пальцем, — не обижай хозяйку.

Носкова вплыла в комнату с новым, более объемным подносом, я обратил внимание — помимо коктейлей на нем отсвечивали две бутылки. Хозяйка поставила скромные дары на стол и села в кресло, напротив меня. Она молча разглядывала меня в упор, при этом могу побожиться, еле сдерживала смех. Создавалось впечатление, что женщину мучает икота, но она изо всех сил старается удержать ее в себе, чтобы об этом не догадались окружающие. Я же безмолвствовал, потому что решительным образом не знал, о чем собственно говорить. Такое впечатление, что внезапно остался в купе наедине с прекрасной спутницей, сидишь и мучаешься под стук колес — с какой фразы так начать разговор, чтобы ненароком не испоганить дальнейшую поездку. Пауза затянулась, чтобы хоть как-то разрядить обстановку, я бросил взор за окно, где в прорези штор бесновался ветер, полируя лужи и остатки снега.

— Апрель по моим прикидкам должен быть теплым, — как можно беззаботнее постарался произнести я, подражая Элизе Дулитл.

Женщина не выдержала, прыснула от смеха, попыталась собраться, у нее не получилось, и заливистый хохоток покатился эхом по комнате.

— Вы именно такой, каким вас обрисовал генерал. Никитин, так к вам надо обращаться? — отсмеявшись, забросила наживку Носкова.

— Не знаю уж, что он вам про меня наговорил, но сразу хочу развеять сомнения — я совсем не такой, а гораздо хуже, — пробурчал я. Чтобы как-то сгладить неловкость, подцепил одну поллитровку со стола и принялся разглядывать этикетку.

— Водки у меня нет, только джин и виски. Это из коллекции отца, он ее много лет собирал, привозил со всех концов света, больше для форсу. Повод для воспоминаний. Да не смотрите вы так, будто вас нарочно обидеть хотят.

— Чтоб меня так всю жизнь обижали, — я налил треть граненого приземистого стакана, походя отметив, что и посуда подбиралась с учетом характера напитка, строго в соответствии с ритуалом.

Выпил, перебив устойчивый вкус во рту, завалил полынь — траву вермута ветками можжевельника. Мне явно похорошело, еще пару подходов к бутылке и я почувствую себя в собственной тарелке.

— Давайте я вам дом покажу, — предложила хозяйка, то ли из обычного гостеприимства, то ли опасаясь, что я приложусь к выпивке так, что не оторвать от бутылки войску трезвенников.

Ох, уж мне эти картинки с выставки. Все люди разные, но в одном напоминают попугаев — в какой бы компании ты не находился, обязательно найдется счастливчик, только что отдохнувший в экзотических краях,

побывавший в музее уникальных ювелирных предметов бронзовой эпохи или посетивший премьеру нашумевшего спектакля. Присутствующие просто-таки обязаны прослушать интерпретацию пьесы в его немудреном пересказе. Самый тяжелый случай это просмотр фотографий чужих детей и внуков, с умильными до тошноты комментариями, все тотчас же должны распознать в малолетнем шалопае, голой жопой оседлавшем горшок, вундеркинда с задатками гения.

Осмотр дома занял полчаса — жилище колдуньи оставило равнодушным, лишь одна комната произвела на меня впечатление. Я про себя ее назвал «молельная». Перед входом Носкова замешкалась, даже стушевалась — сейчас моему взору откроют святая святых — спальню, любовных альков, будуар для утех, куда пускают только избранных, но на деле комнатушка оказалась заставленной магическими причиндалами, являясь неким подобием уголка для медитации. Что меня больше всего поразило — в светелке колдуньи по всем стенам были развешаны портреты и плакаты с изображением Носковой, точнее ее сценического двойника Ариадны Бубило-Райс. Неизменным в них оставалось одно — на меня смотрела фееричная женщина с пронизывающим до кишок взглядом. Я невольно скосил глаза, сравнивая портреты с оригиналом, Носкова из плоти и крови проигрывала настенным дубликатам вчистую. В очередной раз я наглядно убедился насколько преображают женщину немудреные штучки дрючки — достаточно черного парика до плеч, умело наложенной косметики, плюс соответствующее выражение глаз и вчерашняя замухрышка превращается в сногсшибательную красавицу с обложки, от одного взгляда которой, табун мужиков готов бросится в пропасть. Что ж, несмотря на простецкий вид без выкрутас, девица Носкова не была лишена ни тщеславия, ни всех других заморочек, присущих людям, уже попробовавшим славу на вкус.

Еще одна вещь привела в замешательство, слегка обескуражила — пока мы бродили по дому, спускаясь и поднимаясь, открывая двери и заглядывая в комнаты, хозяйка то и дело, будто случайно, задевала меня бедром, нечаянно толкала упругой грудью в узком коридоре, где действительно двоим не разойтись, пытаясь внести в наши целомудренные отношения телесный контакт различной степени чувственности. При этом Носкова каждый раз обстоятельно извинялась, потупив взор, таким голосом, будто слезно просила ее больше не насиловать. Я даже начал вести подсчет соприкосновениям, но в итоге сбился и, как только мы вернулись гостиную, уселся в кресло с явным облегчением. И опять случилось преображение, вместо смущенной застенчивой школьницы, умолявшей о пощаде, в кресло напротив меня села уверенная в себе женщина с приятным и мягким взором. Чертовщина какая-то.

— Генерал поведал мне вашу историю, — начала она издалека.

— Кто бы сомневался, хотя никто его об этом не просил. Рассказывая ему о том, что со мной приключилось, я даже не подозревал о вашем существовании. Ей богу, Ксения, не хочу показаться бестактным, но слабо верится, что вы можете мне помочь.

— Тогда зачем вы пришли? — в самом ее вопросе не было ни капли агрессии, она произнесла его мягко, с явной заинтересованностью.

— Так генерал позвал, можно сказать, притащил за шкирку. Неудобно отказываться, пользуясь его гостеприимством. И почему бы не пойти, если все равно делать нечего. Да и любопытство разбирает.

— Вы не похожи на человека, которым запросто можнл рулить без разрешения, — она полезла в карман кофты, достала два серебристых шарика, размером чуть меньше мячика для пинг-понга и начала катать их между пальцев, словно разминаясь перед фокусом.

— Видимо, судьбина такая — производить на людей обманчивое впечатление. Меня почему-то всегда принимают не за того парня. Хочу показаться умным, считают за дурака, убеждаю, что дурак, отказываются верить, усматривая двойное дно в любой банальной фразе.

— Тогда возможно имеет смысл оставаться самим собой, — голос ее звучал проникновенно, серебристые шарики притягивали мое внимание.

— Смысла нет ни в чем. Есть только один критерий — получает человек удовольствие от жизни или нет.

— Несколько эгоистичный подход, вам не кажется?

— Нисколько. Один ловит кайф, имея счет в банке, другой млеет, наблюдая за мухой бесцельно ползающей по стеклу, — я не заметил, как начал злиться.

Зазвонил телефон. Носкова извинилась, встала и вышла из комнаты, продолжая вертеть шарики в руке.

Пока ее не было, я налил еще одну порцию и торопливо выпил. Когда закуривал, вернулась хозяйка, и я кожей ощутил новую метаморфозу произошедшую с ней. Ничего умиротворяющего не было во взгляде женщины, севшей напротив, на меня уставились масляные глаза развратницы. Мне стало не по себе.

— Послушайте, Ксения, — пошел я в атаку буром, — что мы ходим вокруг да около. Давайте сразу обозначим позиции. Решетов считает, что у вас дар. Я в это не сильно верю, но Петька подтверждает его слова. Может быть мы сразу проверим, есть у вас поцелуй от бога или нет. Вы мне ответите на один единственный вопрос, и в зависимости от ответа, мы решим, стоит ли нам продолжать душещипательную беседу или разбежаться в разные стороны, — мне захотелось оставить калиточку приоткрытой, — предварительно допив то, чтовы любезно принесли на подносе. Согласны?

— Вы не оставляете мне выбора, — теребя пуговичку на кофте, заявила Ксения таким тоном, будто ее заставили раздеться перед большой аудиторией.

— Почему? Можем сразу разбежаться, — я опять кинул взгляд на бутылку и смягчил условие, — предварительно допив то, что на столе.

— Она согласна на все, — засмеялась Носкова, тыча себя пальцем в грудь, — предварительно допив то, что на столе.

— Ладно, шутки в сторону. Скажите, когда я умру?

Не знаю почему, но исповедуясь перед Решетовым, я утаил от него несколько мелочей, причем не специально, с дальним, так сказать, прицелом, а просто упустил их, спеша выговориться, посчитав несущественными. Одним из таких пустячков, была дата моей смерти, предсказанная Варфаламеем.

— Ну и вопросы вы задаете? Интересно, какой степени точности вы ожидаете ответ, год, месяц?

— Вам решать. Чем точнее, тем лучше.

Снова зазвонил телефон, мелодия доносилась из кухни. Носкова вздрогнула, как от удара, еще раз излишне многословно извинилась и удалилась вон. Беседа длилась минут пять, Ксения вышагивая по кухне, будто солдат на плацу, причем больше слушала, чем высказывалась. Слов я не разобрал, но разговор получился нервным, в чем-то даже неприятным для хозяйки, судя по голосу Носковой.

И опять в комнату вернулась новая трансформация ясновидящей, перемена декораций была настолько разительной, что я невольно проникся сочуствием к невысказаннрй тоске, плескавшейся в ее глазах.

— Итак, на чем мы остановились? — она стала теребить пуговицу на кофточке с такой силой, что глядишь и оторвать недолго. — Вы перейдете в мир иной через семь дней, точнее, через шесть с половиной, если быть пунктуальной.

— Все вы врете, — не выдержал я, — ничего вы не знаете. Кто вам только что названивал?

— Генерал. Интересовался, как у нас дела.

— Ага, и часа не прошло, как он успел соскучится. Никаких дел у нас с вами нет и быть не может, — я нес околесицу, не понимая, какая муха меня укусила, но остановиться уже не мог, — так и передайте генералу.

— Мне кажется, ваши упреки высказаны не по адресу. Я их никак не заслужила. Успокойтесь, ради бога.

Выпейте, давайте я вам налью, — она потянулась к бутылке, чтобы наполнить мой стакан и я увидел, что верхнюю пуговицу на кофточке Носкова все-таки оторвала. Вид женских прелестей, отрывшийся моему взору, неожиданно успокоил — передо мной не черт в юбке, а обыкновенная женщина. Я взял из протянутой руки стакан, пальцы встретились и мне показалось, что она погладила мою ладонь. Если бы я сочинял роман, обязательно вставил бы фразу «его словно током дернуло». Я, к счастью, не беллетрист, но прикосновение женских пальцев заставило меня поежиться. Кажется, Носкова этого не заметила. Я поднес выпивку к губам и обратил внимание, как дрожит стакан.

— Да вас знобит. Сейчас плед принесу, — она сорвалась с места, хлопнула дверца шкафа, не успел я опомниться, как меня укрыли шерстяным пледом по самую шею, словно непослушного ребенка.

Ее пальцы бегали по мне, как по арфе, она так старательно подтыкала края пледа, будто хотела спеленать с ног до головы, обездвижить, лишить возможности вырваться из чересчур заботливых рук хозяйки. Закончив манипуляции, Носкова оглядела поле боя и воина, попавшего в плен клетчатому шотландскому войску, приблизила лицо ко мне, словно желала рассмотреть в мельчайших деталях, типа «запомните его таким», затем внезапно поцеловала в губы, точнее, метила в губы, но я нырныл головой вниз, так что поцелуй пришелся в лоб — так обычно прощаются с покойником. Нисколько не сконфузившись от неудачи, она предприняла вторую попытку — на этом раз Носкова обеими руками схватила мою голову, как кочан капусты, зажав в ладонях с такой силой, что мне почудилось, будто лицо сплющили, сдавили тисками. Она снайперски прицелилась, прищурив левый глаз, и влепила поцелуй прямо в губы, при этом всем телом придавив меня к креслу. Давненько я не чувствовал себя полностью беспомощным в столь жарких объятиях страстной женщины. Через несколько секунд мне показалось, что Носкова хочет с помощью продолжительного поцелуя высосать весь мой мозг или что там осталось, по утверждению грифа. Я попытался рывком выпростать руки, но хозяйка настолько плотно прижималась ко мне, что финт не удался, тогда мне пришлось действовать ногами, и пятки застучали по полу — так бьют плашмя ладонью по ковру поверженные борцы после болевого приема, не в силах терпеть страдания. Мои пятки выстукивали морзянкой отчаянный «sos», но безумная Ксения не понимала языка телеграфистов и не обращала внимания на молчаливый вопль о помощи. Наконец я смог ужом вытянуть руку из-под пледа и стал аккуратно, но настойчиво просовывать ладонь между слипимися в экстазе телами на манер штыковой лопаты. Как только рука взрыхлила половину грядки, достигнув ложбинки между грудей, я сжал волю вместе с ладонью в кулак и рывком отпихнул Ксению от себя. На долю секунды мне почудилось, что сначала ее ноги оторвались от пола, повиснув в воздухе, как в невесомости, а затем уже губы отшвартовались от меня стыковочным модулем.

Носкова отпрянула, еле удержавшись на ногах, зацепила бедром столик с напитками, едва не опрокинув, бутылки жалобно зазвенели от страха, но все обошлось. Она пошатываясь обогнула стол, села в кресло, поправляя сбившуюся прическу. Мы тяжело дышали, словно долго гоняли в салочки по дому, хотя случайный наблюдатель, глядя на наши раскрасневшиеся лица, мог бы нафантазировать все что угодно — от совместной колки дров до катания по полу в обнимку, судя по сбившемуся ковру.

— Так на чем мы остановились? — отдышавшись, как ни в чем не бывало спросила Носкова.

— В разговоре или в поползновениях к любви? Надо признать, действовали вы в обоих ипостасях синхронно, хотя и противоречиво. Предсказали точную дату моей смерти и тут же начали опровергать собственное пророчество действием — пытались лишить воздуха посредством поцелуя взасос.

— Не выдумывайте, — возразила Носкова и принялась теребить уже среднюю пуговицу на кофте.

Подобными темпами она, пожалуй что до юбки доберется за полчаса и останется в чем мать родила, разрушив последние моральные преграды между нами. Следует как можно быстрее придумать способ вернуть ее к алтарю добродетели. Не скажу, чтобы Ксениямне активно не нравилась, бывали в жизни сюжеты и похлеще, но адюльтер с колдуньей в нынешних реалиях казался неуместным.

В который раз зазвонил телефон. Носкова рванулась на звук, будто скаковая лошадь на гонг ипподрома. Я налил еще на три пальца и опрокинул пойло в себя с желанием потушить огонь возмущения, бушевавший внутри. С кухни послышался странный шелест, я повернулся на звук и волосы на голове у меня зашевелились сами собой — хозяйка стояла в конце коридора спиной ко мне, приложив телефон к уху, молча кивала головой и раздевалась. Подхватив валявшийся рядом плед, я метнулся длинным коридором на кухню, вырвал из руки хозяйки телефон, грохнул его с размаху о мраморную плитку и завернул вконец испуганную Носкову в мягкую шерсть на манер кокона. Притащил онемевшую женщину в комнату, швырнул в кресло и только собрался учинить тщательный допрос с применением пыток и нецензурной брани, повиснув над ясновидящей взбешенным коршуном, как сам ощутил всю нелепость, театрализованность происходящего. Внезапно успокоившись, я присел на краешек стола, поискал глазами второй стакан, не найдя, пододвинул свой, вылил в него остатки джина и протянул Ксении.

— Выпейте, — произнел я тоном сурового учителя. Пяти минут не прошло, а мы уже поменялись ролями — Носкова сидит, вжавшись в кресло, укрытая пледом, я протягиваю ей стакан. Осталось только броситься ее целовать и ситуация зеркально повторится, как в дурном и пошлом анекдоте. Ксения взяла стакан дрожащей рукой и чуть не расплескала, тогда она обхватила его двумя руками и поднесла к губам. Я услышал, как стучали зубы о край стекла. При этом плед с ее плеч скользнул вниз, обнажив красивую грудь, с которой совсем недавно мне посчастливилось познакомиться наощупь, так сказать, вслепую. Отметил про себя, что при иных обстоятельстах вполне можно было бы пойти дальше эстетического удовольствия, от созерцания перейти непосредственно вожделению, но ничто не дрогнуло у меня в душе и кое-где пониже. Видимо, не сезон, хотя и весна за окном.

Не совру, если скажу, что сам удивился той монашеской невозмутимости в шаге от обнаженного тела, той отрешенности, с которой рассматривал женские впадины и выпуклости, будто какой-то шутник воздвиг между нами прозрачную броню. Точно такое же чувство я испытал при последнем разговоре с Татьяной, когда интересовался — не спала ли она случаем с Мишкой, и любой ее возможный ответ не вогнал бы меня в негодующий трепет, оставив равнодушным. Может все они здесь, а я уже по другую сторону реальности, смотрю на привычную мне жизнь холодным взглядом безучастного наблюдателя, уже не способного ни обнять, ни обогреть, ни понять, ни проявить сочувствие? Носкова выпила и заплакала, тихо и безнадежно, как попискивают мыши, попав в мышеловку. Я не стал встревать, хотя первым инстинктивным порывом было нежно погладить ее по плечу. Сходил на кухню, отыскал еще один стакан и вернулся обратно. Подходя к столу, увидел валявшуюся на ковре рядом с креслом недостающую стеклотару и тоже поставил на полированную поверхность. Теперь на столе замерли в ожидании три стакана, словно кто-то неизвестный незримо присутствовал в комнате, мешая нам, отравляя так весело начавшееся знакомство.

Когда женщины плачут, мне всегда становится неловко, словно я и есть причина расстройства, виновник их житейских неудач, начиная от убежавшей петли на чулке, кончая любовной неразберихой в сердце. Интересно, кто ее постоянно отвлекал звонками, подстегивал кнутом, безжалостным дрессировщиком заставляя раз за разом менять поведение, а главное, по какой такой причине Носкова безропотно соглашалась с идиотскими указаниями, поступающими по телефону, на что можно так подцепить молодую неглупую женщину, чтобы вертеть ею, как безмозглой куклой? Генерал явно не тянул на роль сладострастного злодея, упыря, пытающегося непременно подложить под меня свою платоническую любовь, да и зачем ему вся эта катавасия. Петруччо еще мог сотворить нечто похожее, хотя бы ради прикола, но все его шутки носили безобидный характер, не опускаясь до жестокости, а больше никто не был в курсе того, что я пойду в гости к ясновидящей. Бестиарий, больше некому, только они вторгаются в мою жизнь, нарушая привычный ход вещей, меняя череду событий, преврашая их в безумную кавалькаду.

За размышлениями я не заметил, как открыл новую бутылку и стал прихлебывать прямо из горлышка. Ксения немного успокоилась, изредка всхлипывала, посматривая на меня — выходка с битьем телефона произвела на нее впечатление. И тут разбитый вдребезги аппарат, не подлежащий ремонту, только сгрести обломки в ведро и выкинуть, зазвонил снова. Глаза Ксении наполнились ужасом, она замотала головой, пытаясь увернуться от трели спицей вонзавшейся в мозг. Мне захотелось наклониться и поцеловать ее в висок.

— Плюнь, не обращай внимания, — я неожиданно перешел на ты.

— Мне страшно, — призналась женщина.

— Не переживай, они тебя не тронут.

— Вы думаете?

— Уверен.

— Отсыпьте мне щепотку вашей уверенности.

— С превеликим удовольствием.

Сел рядом на подлокотник, она расслабленно подалась вперед. Прижав ее голову к груди, я стал рассказывать сказку, слегка покачиваясь, как убаюкивают маленького ребенка.

— Давным-давно в тридевятом царстве жил королевич, звали его Василий, по батюшке Иванович. Он не то чтобы вырос дураком, но не шибко умным, и ничем примечательным не отличался от остальных жителей волшебной страны. Не вызывал на поединок дракона, не спасал красавицу, взяв приступом каменную башню, даже на печи ни разу не прокатился, не держал в руках скатерть-самобранку, не пил из рек с кисельными берегами.

— Плохая сказка, грустная, — Ксения поерзала у меня на груди, устраиваясь поудобнее.

— Ну уж какая есть, — оправдался я, — Другая сказка не сложилась. В общем, совсем не героем оказался наш герой, так, ни рыба, ни мясо. Женился не на принцессе, а на случайно повстречавшейся девушке, не по внезапно возникшей любви, но и не с расчетом на богатое приданное, которого, как ты понимаешь не было.

— Очень много «не».

— Ничего не попишешь. А перевыдумывать я не буду. Слушай дальше. Работал он только на той делянке, в сторону которой указали пальцем, ходил с плугом за конем и пахал каждый день, не помышляя о том, чтобы даже шагом ступить за ее границы на чужую территорию. Что-то строгал, лепил между делом для души, но что, теперь уже не вспомнить. Как то раз проснулся он поутру, вышел в поле и увидел, что плуг сломался, а конь то ли издох, то ли сбежал. Возвратился он домой и пригорюнился. Три для и три ночи он горевал, а потом полез в подпол, достал бутыль бражки и выпил. Исчезла печаль, пропала кручина, будто пелена упала с глаз, оглянулся он по сторонам и видит — жена из лягушки в принцессу превратилась, дети уже взрослые совсем, красивые и умные.

— А может он жил во сне или его заколдовали? — прелположила Ксения.

— Все возможно, это же небылица. Так вот, поначалу он никак угомониться не мог, каждый день выходил по привычке в поле и смотрел на горизонт, то ли плуг искал, то ли коня звал, а потом сам не заметил, как втянулся потихоньку в новую жизнь, стал бражку попивать, сидя у окошка, и любоваться на закат. Даже задумываться начал, размышлять о том, о сем. Но тут постучалось в дверь чудище триединое, со звериными головами, влезло без спросу в его дом и так ему сказало, усмехаясь: «Засиделся ты брат без дела, выбирай новое поле по вкусу, проси в помощь, чего хочешь. Желаешь плуг новый, пожалуйста, хочешь коня в безраздельное и безвозмездное пользование на веки вечные, получай, ни в чем отказа не встретишь, только иди и паши, как раньше. А не исполнишь мое пожелание, так и голова с плеч долой». Стал он думать думу горькую и не знал, как поступить? Потому что ни умирать, ни пахать ему решительно не хотелось. Совсем он запутался.

Я услышал ровное дыхание Ксении, посмотрел украдкой и увидел, что она уснула. Медленно снял руку с теплого плеча, осторожно высвободился из расслабленных объятий и тихонько поднялся. Ксения уронила голову на подлокотник, где я только что сидел, заворочалась, пытаясь свернуться калачиком. Подхватив ее на руки, стараясь не дышать и ступать мягко, по кошачьи, перенес Носкову на другой конец комнаты и положил на диван.

Едва голова Ксении коснулась подушки, она несколько раз удивленно хлопнула ресницами, но снова провалилась в сон, повернувшись на бок, спиной ко мне. Я порылся в шкафу, отыскал плотное стеганое одеяло и укрыл сверху, вытащив из-под него сбившийся плед.

Сел не в свое, а в нагретое женским телом кресло напротив, чтобы видеть Ксению — вдруг одеяло сползет, не дай бог, еще продрогнет, да и неудобно — у нее из амуниции только золотой кулон на шее. Почувствовал, что меня не бьет, а колотит от озноба.

Видимо за полгода ничегонеделания, я превратился в изнеженное комнатное растение, которому достаточно небольшой пробежки на ветру с мокрыми после душа волосами, чтобы заболеть. В юности, когда хотел сачкануть от уроков на законных основаниях, долго парился в наполненной горячей, обжигающей водой ванне, а после сидел голый на табуретке перед раскрытым окном, надеясь простудиться. И хот бы хны, ни разу не прихватило. Хотя Петруччо божился всеми святыми, что это наивернейший способ получить больничный — работает на сто процентов и ни разу сбоя не давал. Фантазер…

Не знаю, сколько я спал, но проснулся оттого, что кто — то со всей дури тряс меня за плечи, ругаясь непотребно. Голос доносился издалека, будто извне, а я лежал в обитой поролоном комнате, не соображая, что происходит. Сначала мне почудилось, что случилось землетрясение и неизвестный сердобольный гражданин зовет меня покинуть помещение, чтобы один из лучших представителей человечества в моем лице не погиб под обломками рухнувшего здания. Потом мне представилось, что дом окружили силы правопорядка и главный страж кричит, просунув мегафон в окно прямо над моим ухом, требуя, чтоб я сдался немедленно, вышел из дома без оружия с поднятыми руками Наконец удалось разлепить глаза, я увидел склонившееся надо мной разъяренное лицо генерала, почти сизое от бешенства. Губы его извергали проклятия.

— Паразит, — кричал Решетов, брызгая слюной, то вжимая меня в кресло, то пытаясь вытащить из него, синие прожилки на его носу напоминали очертаниями Гренландию, — Пригрел змею на груди!

Испугавшись, я поискал глазами, увидел чуть в стороне от генерала застывшую Ксению и попытался возразить, подумав спросонья, что это по ее поводу Решетов упоминает пресмыкающееся. Я не нашел ничего лучшего, как стал махать перед глазами рукой, оттопырив ладошку, подавая генералу знак, что он ошибается относительно Ксении, что я в корне не согласен с таким определением, и никакая она не змея. Исполнение, скажем так, подкачало. На деле у меня получился издевательский жест, напоминавший приветствие Генсека Брежнева советскому народу с трибуны мавзолея. Чтобы усилить впечатление, наполнить смыслом поток убеждения, я в довершение всего стал отрицательно вертеть головой, стараясь попасть с ладонью в унисон.

Видимо Решетов неправильно меня истолковал, приняв искренность за глумление, что стал с удвоенной силой мотать из стороны в сторону, чтобы вытрясти душу окончательно и бесповоротно.

— Она не змея. Ксения ни в чем не виновата, — пытался возразить я, но слова, будто спотыкаясь на ухабах, выскакивали с задержкой, вместо слитной фразы во все стороны летели обрывки странных звуков.

— Конечно не виновата! — кричал генерал, большой опыт которого при общении с рядовым составом научил разбирать даже нечленораздельную речь. Голос эхом разносился по дому. — Приехал в гости, прикинулся овечкой, плакался в жилетку — помогите, а сам! Как ты мог сотворить с ней такое?

— Да что я такого сделал, объясните толком? — отпихнув генерала, я стал ходить по комнате, прикидывая, как бы мне подобраться поближе к выпивке, оставаясь в безопасной недосягаемости от взбешенного Решетова.

Вспышка гнева закончилась внезапно, генерал будто иссяк, сдулся, обессилено плюхнувшись на диван. Он сидел, опустив голову в пол, словно надеялся в разводах паркета прочитать ответ на мучивший его вопрос.

Не поднимая головы, брезгливо и устало выдохнул.

— Убирайся отсюда. Видеть тебя не желаю.

Если тебе указывают на дверь, лучше промолчать, потому что все аргументы бессмысленны, коли человек находится во взъерошенном состоянии. Я не стал настаивать на продолжении разговора, склока может перерасти в драку, но вряд ли закончится чаепитием в Мытищах. Смущало меня одно — как я уйду в ночь, а за окнами стояла темень, в чужих тапочках на босу ногу? Черт с ним, сдохну, но слова не скажу. На выходе из комнаты меня догнал голос генерала.

— Сумка около двери стоит. Я в нее шмотки побросал, бэху выкатил за ворота, ключи в бардачке. И чтоб духа твоего здесь больше не было.

Ну что ж, и на том спасибо. Я подхватил сумку, задержался в дверях, чувствуя спиной ненависть, все-таки обернулся, но глянув на Ксению. Она стояла, исполненная страдания, прижав руки к груи, в глазах плескалось отчаяние. Не удержался от шпильки.

— Платьице вам очень к лицу, красненькое в горошек.

Не надо было мне открывать рот — генерал сорвался с дивана, подскочил раненым зверем, когда я уже открывал дверь, схватил за грудки и прошипел, отчетливо выговаривая слова.

— Я все наврал, Никитин. Ищут тебя, за покушение на жизнь следователя Бессонова, так что ходи по этой жизни, оглядываясь, — он пихнул меня за порог. — Чтоб ты сдох побыстрей.

Я спустился с крыльца, ночь приняла меня в колючие объятья. Одинокий тусклый фонарь рядом с магазином, напоминая маленькую луну, едва освещал мне путь. Серая БМВ зябко привалилась к обочине метрах в тридцати от генеральских ворот, я побежал, семеня ногами к моей красавице в ржавых подтеках, распахнул дверцу и плюхнулся на водительское сидение. Взяв из бардачка ключи, завел двигатель, включил печку на максимум, пусть салон прогреется, а сам пока решил сходить в магазин, вдруг еще не закрыли, хотя часы высвечивали одинадцатый час. Дверь, как и предполагалось, была закрыта. Я дернул ручку пару раз для верности, но в ответ мне лишь жалобно скрипнул засов. Ничего не попишешь, придется возвращаться не солоно хлебавши. Спустившись с небольшого приступка, я уже было собрался уйти восвояси, как заметил слева от входа ломаную черную стрелку, нарисованную от руки, надпись внизу дополняла композицию — Стучать там! Пошел, следуя указателю, и обнаружил в углу стены небольшое окошко на уровне груди, наклонился и тихо постучал — Спартак чемпион, два длинных, три коротких, больше валяя дурака, чем рассчитывая на реакцию. О счастье, заветное окно отворилось, и даже пароль не спросили. Тетка лет пятидесяти, щелкая семечками, читала толстую книгу. Судя по истрепанному корешку, читала давно и не первый раз, все поняла обо мне по глазам и лишь сказала уточняюще — вина нет, осталась только водка, — что не шло в разрез с моими пожеланиями. Прикупил пару бутылок, на закуску мне вручили нарезку ветчины, после чего измученный странник, прижимая несметные сокровища в груди, побрел в сумрак ночи.

В необъятном бардачке отыскал пластиковый раскладной стакан, пригубил водки, зажевал ветчиной, в салоне было тепло, тихо урчал двигатель, меня тут же сморило. Две мысли пронеслись в голове с пугающей очевидностью, прежде чем смежились веки — я совершенно выбит из колеи и, кажется, у меня подскочила температура.

Глава 14. Шесть дней до смерти

Меня опять будили самым нахальным образом, кто, я не мог разглядеть — за ночь стекла в машине запотели, виден был лишь размытый силуэт человека. Я нажал кнопку, стекло поехало вниз, в салон ворвался свежий утренний воздух, захотелось чихнуть, чихнул вместо приветствия и проснулся окончательно.

— Будьте здоровы, — услышал голос Ксении. — Не станете возражать, если я сяду в машину?

— А генерал меня потом из крупнокалиберных орудий не расстреляет?

— У него порох отсырел, — засмеялась женщина и открыла дверцу.

Собрав с пассажирского сиденья остатки ночного ужина, перекинул их назад, Ксения немного подождала, пока я стряхивал крошки на пол, и залезла в салон, аккуратным движением поправив юбку, чтоб не замять.

Она повернулась ко мне и неожиданно поцеловала в губы. Я уж было подумал, что сейчас начнется повторение банкета с раздеванием, внутренне напрягся, но продолжения не последовало. Это был поцелуй благодарности.

Ксения сидела рядом, в пол оборота ко мне и улыбалась, та прежняя задорная Носкова, что хохотала, откинув голову, когда я пришел знакомиться.

— Я должна извиниться…

— Ничего вы мне не должны.

— Не перебивайте, а то уйду. Я всю ночь готовилась к встрече с вами, увидев, что вы не уехали, можно сказать речь заучивала. Поэтому выслушайте меня, а потом делайте, что хотите.

В общем-то случилось именно то, что я и предполагал, Ксения только добавила красок в скудную палитру, расвеселив радугой унылый мартовский пейзаж. Вчера к ней с утречка заявилась пьяная вдрызг Дунька и с места в карьер начала угрожать страшными карами, если Ксения не исполнит ее указаний. Поначалу ясновидящая попросту опешила, все-таки не каждый день встречаешь крысу в юбке, говорящую человеческим языком без акцента, да еще и поддатую крепко. Как я ее понимаю! Мне самому пришлось в корне пересмотреть допотопные взгляды на нечистую силу, почерпнутые, в основном, из книжек, прежде чем я принял чертову троицу за данность. Чтобы сразу развеять сомнения в собственном существовании, крыса продемонстрировала изумленной Носковой несколько фокусов, носивших угрожающий характер, чем окончательно напугала молодую женщину. Внутренне сопротивляясь, я все же полюбопытствовал, что же это за фокусы такие, на что получил довольно туманный ответ — мне что, еще раз раздеться перед вами?

— Вы меня этим уже не удивите — возразил я.

— Хорошо, раз вы настаиваете…

Поколебавшись, Ксения задрала блузку к горлу, зажав ткань подбородком, слегка приспустила юбку, сверкнув трусиками, и я увидел идущую через весь живот наколку — Я вся твоя никитин! (Фамилия была неуважительно написана с маленькой буквы) Твоя на веки! (не слитно, а в два слова). Жирная стрелка под татуировкой указывала вниз.

— Есть еще на спине и ягодицах, выполненные в той же стилистике, но я их вам показывать не буду, — Ксения с улыбкой обвела взглядом салон автомобиля. — Места не хватит, чтобы оценить творчество крысы в перспективе. Если только вы выйдете из машины, отойдете на пару шагов от капота, а я раздевшись, повернусь спиной к ветровому стеклу.

Я представил подобную картину и подумал, что даже в свете вчерашних безобразий, такая выходка смотрелась бы довольно дико, хотя в артхауcном кино, которое мне крутят уже вторую неделю без перерыва на обед, пожалуй что и выглядела бы вполне органично.

— Вчера на тебе наколок не было, — я снова перешел на ты, подчеркивая духовную близость между нами, так сказать, родство душ, которых бестиарий пытается поставить в третью позицию.

— Так они, то исчезают, по появляются снова. Я даже пробовала рассчитать алгоритм, но никакой системы в татуировках-невидимках не нашла, — Носкова задумалась и добавила игриво. — Хорошо еще, что на лбу не выколола — Трахни меня! — тогда бы мне пришлось осваивать смежную профессию проститутки или надеть паранджу и срочно мчаться к дерматологу.

* * *

Фривольности и даже мат из женских уст бывают чрезвычайно приятны на слух, льстя мужскому самолюбию — абы с кем воспитанные женщины не переходят на нецензурную лексику, как в аристократических домах никогда не разговаривают за столом при слугах. Впечатляет.

Видимо, посчитав, что все покровы между нами сняты, преграды разбиты, Ксения принялась досказывать невысказанное. Дальше покатилась история, больше похожая на сценарий к фильму ужасов, запредельно далекая от хозяйки уютной гостиной.

Хотя, положа руку на сердце, где еще разыгрываются душераздирающие истории, как не за тяжелыми шторами особняков тихих обывателей, компенсирующих отсутствие внешних событий внутренними драмами. Эксперименты, что ставила Дунька над Ксенией, дабы подавить ее волю, были один отвратительнее другого, крыса попросту измывалась над бедной женщиной. Я подумал, что с жестокостью Евдокия переборщила, но у бестиария вообще с этим проблемы — кнутов навалом, с пряниками недобор.

— На что же она тебя подцепила?

— Да особо не мудрствовала. Сказала, если не буду исполнять все, что она прикажет, то родители домой не вернутся.

— Весомый аргумент. И ты ей сразу поверила?

— А как не поверить — заявляется серый зубастый комок в юбке, ростом с кролика, вспрыгивает на стул, вырастает на твоих глазах до кабана средних размеров и говорит, делай то-то, иначе будет эдак. Сидит нога на ногу, деловая Дуня, на меня ноль эмоций, достает из кармана сушеную козью ногу и начинает шершавым копытом полировать когти изумрудного цвета. Между делом уточняет — я еще не придумала, как твоих предков на тот свет отправить, тебе что больше нравится — акула их обглодает снаружи или вирус тропический изнутри? Проверять ее слова опытным путем никакой охоты не возникло. Дальше больше. Чирикнула крыса тихо себе под нос, взлетела с ее кофты брошка перламутровая, я пригляделась, а это муха навозная, подлетела она поближе, у меня как-то сами колени подломились, в глазах помутилось, пришла в себя, лежу на полу в чем мать родила, а муха бегает по животу и острым хоботком татировку накалывает.

Со слов Ксении инструктаж крысы был предельно краток — напоить и соблазнить Никитина любым способом, чем бесстыднее, тем лучше.

— Так и сказала — ляжешь под него. А я сниму видео для потомков, — разоткровенничалась Носкова, — у нее зуб на вас, острый крысиный резец.

Поняв, что хозяйка, явно желая увильнуть от поручения, не бросилась тут же на колени перед гостем, расстегивая мне ширинку, крыса пришла в неописуемое бешенство — сперва орала в уши, а потом начала названивать по телефону с противоречивыми вводными — то прикинься недотрогой, то развратницей, то смейся, как идиотка, то реви, как дура.

— Я так и не поняла, чего крыса добивается этими «строй глазки», «не строй глазки». В конце концов она приказала — раздевайся и все. Ведь не ослушаешься, неизвестно, что она еще учудит.

— Да уж, ситуация, — охотно согласился я.

Когда же стало окончательно ясно, что грехопадение не состоялось, у Дуньки от злости крышу снесло ураганным ветром — пока я спал в кресле, она разбудила Ксению, заставила позвонить генералу и огульно обвинить меня в грязных домогательствах. Решетов прискакал галопом, размахивая именным пистолетом, хотел тут же пристрелить насильника на месте, слава богу, что такой драматический, но скоротечный финал никак не устраивал крысу. Дунька перекроила сюжет на ходу, Ксения в слезах упала в ноги генералу, умоляя проявить снисхождение и пощадить развратника, взывала к разуму и предупреждала о грядущих неприятных последствиях в случае моей смерти. Остановила Решетова фраза, естественно подсказанная крысой: «Роковым выстрелом ты убьешь нашу любовь!». Генерал остолбенел от услышанного, взял себя в руки, немного отмотал назад, сбегав домой, собрал мои пожитки и уж тогда принялся будить ничего не подозревавшего сексуального агрессора, пускавшего слюни во сне. Слушая Ксению, я пожалел, что пропустил эту сцену, находясь в объятиях морфея.

— Я еще синяки на руках в качестве доказательства показывала, — она задрала рукав и я увидел цепочку темных пятен тянущихся от запястья к плечу.

— А они откуда появились?

— Пару штук вы поставили, слишком рьяно меня из кухни тащили, а остальное крыса довершила, носилась по мне и щипала. Больно. Несчастная она, любви ей не хватает, мне ее даже жалко стало.

— Себя пожалей. Или генерала. А крыса и без твоей жалости как-нибудь проживет.

Понимая, что в разговоре поставлена точка, Ксения открыла дверь и уже собралась выйти, но затем передумала.

— Да. Про семь дней до смерти. Это тоже крысиные проделки, она нашептала, я озвучила. Так что не переживайте раньше времени. Я глянула ваше биополе, пока вы спали. Все будет хорошо, прекрасная у вас аура, хоть и бестолковая, — она помедлила немного, видимо решая, стоит спросить или нет. — Нам вчерашний день не приснился?

— Как тебе сказать? Тут на самом деле любой ответ подойдет, как в задачке без решения. Можно удариться в философию и заявить, что наша жизнь всего лишь сон, дурной или сладкий, зависит от настроения. Я не знаю, Ксюша. Ей богу, мне бы очень хотелось, чтобы все произошедшее с нами оказалось коллективным помешательством, но боюсь, это не дурман, а явь. С одной стороны, плохо, что и ты оказалась во все это втянута, с другой — я, по крайней мере, не одинок. Кстати, крыса одна к тебе заявилась или с компанией?

— Одна как перст, единственная и неповторимая. Только… когда она мне в уши дула, показалось, что и другие голоса встревали, мужские, мешали ей, сбивали, скоморошничали, что ли. Чего бы ей тогда вместо прямого контакта на телефонную связь переходить. Были, были голоса. А как выглядели не скажу, не видела, врать не стану.

— Понятно. Что с наколками собираешься делать? — спросил я напоследок.

— А фиг его знает? Проживу как-нибудь, — беззаботно ответила Ксения, снова задрала блузку, и я увидел, что татуировки исчезли, — Опять испарились. Я ж говорю, то потухнут, то погаснут, мигают испорченным светофором.

— Завидую я твоей выдержке.

— Да и вы, гляжу, в истерике не бьетесь. Я вам позвоню, номерок не дадите?

— Записывай, — продиктовал я, но тут же поправился, — мне телефон Сапог вручил, буду ли им пользоваться — большой вопрос? Так что, как запасной вариант, держим связь через пиццерию, то бишь через Петруччо.

* * *

Попрощавшись, она вылезла из машины, я следил за удаляющейся фигурой Ксении в зеркало заднего вида и не находил в ее походке, в том как она вышагивает по тропинке, перепрыгивая через лужи, во всем ее облике ничего, напоминающее обреченность или покорность судьбе. Сложно победить того, кто грандиозное поражение считает лишь досадным эпизодом, маленькой строчкой в своей длинной автобиографии.

Похлопав по карманам, я отыскал краденый телефон, подаренный Петькой, достал листок бумаги из водительских прав и стал заносить номера на симку. Список был небольшой — после кризиса я рубил хвосты знакомств с маниакальной остервенелостью — если бы не крошечный экран с плохой подсветкой, маленькие, полустершиеся кнопки, уложился бы в пять минут. Поймал себя на мысли, что пора бы уже прекратить выпендриваться, все еще числя себя по категории неувядающих мачо, и заказать себе очки, хотя бы для экстраординарных случаев. Покончив с мучениями, я опустил все стекла в машине, чтобы проветрить салон — тормознет гаишник, его сразу не собьет с ног от водочных паров, спресованных в маленьком пространстве за прошедшую ночь. Может и не влипну в очередную историю. Позвонил жене.

— Привет, это я.

— Удивительно, — съязвила Наталья, — уже одинадцать утра, а ты еще ни в одном глазу. Что случилось, медведь в берлоге сдох? С какого телефона ты звонишь? Ты вообще где? Когда мусью Никитин явит свой лик изумленной публике? Что собираешься делать? Чего молчишь?

— Думаю, на какой вопрос отвечать. Выбрать самый дурацкий или шпарить по порядку.

— На какой хочешь, мы люди не гордые. Если снизошел до нас, уже спасибо. Надо же, покопался в памяти и случайно обнаружил, что у него жена имеется. Еще шажок прогресса в этом направлении, и ты про семью вспомнишь, а то сын интересуется, куда ты пропал и не надо ли тебя в розыск объявить. Дочь звонила, рыдала в трубку, заламывая худенькие рученьки, где папа? На кого он нас оставил? Что за шалава его обнимает? Не покинул ли нас насовсем?

— Типун тебе на язык.

Язвительный тон Натальи не мог меня обмануть, она обрадовалась звонку, отсюда чрезмерная говорливость, совершенно не присущая ей в обычной обстановке. Повезло мне с женой, как ни крути. Бывает, специально не целишься, а попадаешь в яблочко. Оглядываясь назад, с изумлением констатируешь, что самые необдуманные, глупые в своей иррациональности поступки, на поверку оказываются наиболее верными.

Мы еще немного пособачились с Натальей, я как мог, ее успокоил, обнадежил и воодушевил, заодно пообещал, поклялся, что ни за что, что больше не повториться, чтоб мне с места не сойти, она не поверила — в который раз, зарекалась свинья говно не жрать, горбатого могила исправит — в общем закончили разговор милой перебанкой, как и подобает супругам, четверть века каждодневно мозолившим друг другу глаза. Под занавес я сказал, что поеду к Макару и оттуда позвоню. Решение заехать к Славке пришло спонтанно, вынырнуло из недр сознания. Надо же, конце концов, выяснить, ссужал он деньги Мишке или нет, если не давал, то почему врал? Затерявшись в потоке машин, я без эксцессов проскочил два поста ГАИ и помчал в Москву, на бульварное кольцо, уповая на то, что Славка окажется дома, а не за городом.

Удачно пролетел Ленинградку и ворвался в центр, тут уж пришлось порулить, точнее поюлить, лавируя по узким улочкам. Немного поблуждав, я подкатил к Славкиному дому, притормозив в метрах пятидесяти от знакомого подъезда. Только достал телефон, собираясь звякнуть, как увидел, что из-за поворота, на медленной скорости, я бы сказал «вальяжно», выкатил серебристый Лексус с блатными номерами.

Джип застыл около подъезда, хлопнули двери, с водительской стороны появился Макар, а с пассажирского сиденья на улицу выполз… следователь Бессонов, собственной персоной. Они сошлись, как два крейсера, на проезжей части перед капотом, о чем-то спорили, судя по жестикуляции. Славка настойчиво предлагал следователю подняться, тот мягко, но категорически отказывался от приглашения. В какой-то момент мне показалось, что Макар схватит Бессонова за рукав и утащит в чрево сталинской девятиэтажки, но вскоре договаривающиеся стороны пришли к взаимовыгодному консенсусу. Макар махнул рукой и скрылся в подъезде, а следователь сел обратно в машину. Само появление Бессонова, да еще в компании со Славкой меня сильно озадачило, но поразило совершенно другое — вид следователя. Сергей Поликарпович прихрамывал, опираясь на палку, на голове по уши нахлобучена синяя вельветовая кепка, она служила не аксессуаром, а ширмой — голова под ней была плотно забинтована.

Сомнений не оставалось — состояние Поликарпыча являлся прямым следствием допроса свидетеля Никитина. Да уж, постаралась чертова троица на славу, молодцы, слов нет, можно только руками развести в восхищении. Тучи сомнений рассеялись, солнце истины взошло, но из оврага за помойкой наползал туман каверзных вопросов — зачем Решетов так упорно убеждал меня в том, что все тип-топ, шито-крыто, и ни одна собака не знает о произошедшем в кабинете следователя?

Пока я размышлял, из подъезда появился Макар с пакетом в руке, сел в машину, что-то поясняя, отдал сверток следователю, тот раскрыл пакет и стал копаться внутри. Я подался вперед, весь обратился во внимание, прищурив глаза, прижался лбом к лобовому стеклу, пытаясь рассмотреть получше, что же происходит в салоне стоящего невдалеке автомобиля.

— Деньги он Бессонову принес, — послышался сзади голос крысы, — а Поликарпыч их пересчитывает. Люди, люди, какие вы жестокие, гляжу я на вас и плачу. Смотри, Никитин и запоминай, как тебя школьный друг за понюшку табаку ментам продает.

— Дура ты, Евдокия, — скрипнул гриф отповедью, — в том пакете, судя по объему, понюшек столько, что всех Никитиных, живущих в Москве, можно оптом продать.

— У Дуньки с идентификацией проблемы, — вторил грифу Варфаламей, — неизвестно, кто кого покупает.

Итак, бестиарий в полном составе в очередной раз валяет дурака. Поправив зеркало, чтобы улучшить обзор, я не удержался, повернулся всем телом и уставился на Дуньку. Крыса в свою очередь, поймав на себе взгляд, не стала отводить глаза, не спряталась за спину Варфаламея, сидящего, как обычно посередине могучей кучки. Даже тени смущения не пробежало по лицу серой проказницы, она смотрела на меня полным невинности взглядом провинциальной барышни благородных кровей, которой только воспитание и высокие моральные принципы не дают гаркнуть во все горло — Чего вылупился, на мне ценика нет!

Проглотив обидные слова, готовые вырваться из груди, я вернулся в исходное положение — стал наблюдать за развитием событий в салоне Лексуса. Заговорщики вышли из машины, пожали друг другу руки, крепенько так, только что не обнялись, и стали ловить машину в три руки, одна была занята пакетом. Удачно подвернулся частник на потрепанной синей Тойоте, я невольно бросил взгляд на номер — «37 регион».

— Ивановская область, — подсказал сзади Варфаламей.

Бессонов сел в рыдван и укатил, Макар исчез в подъезде, я на автомате проследил за Тойотой и стал свидетелем сцены, достойной Уимблдонского турнира — троица, расположившаяся на спинке заднего сиденья, словно на трибуне, как по команде повернула головы и стала смотреть вслед, как провожают взглядом мячик пущенный за ограду стадиона.

— Я на всякий случай номер срисовала, — с гордостью сказала Дунька, — у меня фотографическая память.

— Эка невидаль. Все номер запомнили, — гриф скинул Дуньку с пьедестала, — даже недоумок Никитин.

У меня, кстати, циферки уже вылетели из головы, хотя Ивановская область уже отложилась в памяти на полочке со следователем Бессоновым. Машина скрылась из глаз, все повернулись обратно, мы, вчетвером сидели в салоне автомобиля и пялились друг на друга.

Возникла неловкая пауза, тишина стояла такая, что было слышно, как муха на груди Дуньки чистит крылышки. Первой не выдержала крыса, она набрала воздуху поглубже в легкие, задержала дыхание, выпучив глаза, и взорвалась, будто сто лет крепилась, дав обет молчания.

— Ну что, сдал тебя дружок со всеми потрохами?

— Не факт, — возразил я.

— Еще какой факт! Только увидела его рядом с тобой на Чистых Прудах, сразу почувствовала неладное, рожа уголовная, манеры бандитские, одним словом, урка, — безаппеляционно настаивала Дунька.

— Ты, Евдокия, бежишь впереди паровоза, — пришел на выручку черт, — Мы не знаем наверняка, что в пакете?

Дунька дернулась, с желанием поспорить, но Варфаламей слегка придавил ладошкой ее плечо и крыса почтительно замолчала.

— Согласен — деньги, хорошо, пусть будет взятка. Непонятно одно — какова цель неожиданно щедрого презента, — рассуждал вслух черт, — утопить или отмазать?

— Вот в чем вопрос, — подражая Гамлету, гаркнул Шарик крысе прямо в ухо.

— Значит так, — не выдержал я, — вы тут разбирайтесь с серой Офелией, как сорок тысяч братьев, а я пойду и спрошу Макара, зачем он с Бессоновым встречался.

— И будешь выглядеть круглым дураком, — услышал я голос Дуньки, прежде чем закрыть дверь.

Дом у Макара был старый, еще сталинской постройки. Выйдя из заключения, Славка продал квартиру, напомнившую ему о прежней жизни и стал жить отшельником в однокомнатной лачуге, даже не сделав мало-мальского ремонта. Однажды я спросил его, почему он не поселился в жилище более соответствующему его состоянию? Судя по быстроте реакции, вопрос не поставил его в тупик.

— Видишь ли, я решил окружать себя вещами, расставание с которыми пройдет безболезненно. Чтобы ни о чем не жалеть, — ответил он, — Я ведь и дом на Истре продаю. Хочешь? Тебе уступлю за полцены.

Я решил, что он шутит, но Макар через некоторое время действительно расстался с двумя домами, на Истре и в ближнем Подмосковье, купил полуразвалившуюся халупу в деревне, проводил там основное время, вырываясь надолго из Москвы. Вряд ли такое поведение можно назвать рациональным с точки зрения вложения капиталов, но некий элемент мудрости несомненно присутствовал в его поступках.

— Какие люди в Голливуде, — приветствовал меня Макар, открыв дверь.

— Ехал мимо, дай думаю, зайду, — соврал я.

— Проходи на кухню, в комнате бардак, — предложил Славка, принимая у меня куртку.

Если то, что собой являла кухня, можно назвать порядком, представить страшно, какой кавардак творился в комнате — в раковине громоздилась гора немытой посуды, все пепельницы, их было четыре в разных углах, забиты доверху окурками. Несколько бутылок сиротливо прижались к ножке стула, стоящего у окна, на подоконнике лежал раскрытый журнал с голой девицей в разворот, служивший, судя по многочисленным круглым следам, подставкой под жаркое, которое хозяин потреблял прямо из сковородки. В общем, обычная берлога холостяка в последней стадии запущенности перед капитальной уборкой.

— Я сам только приехал, сидел сиднем за городом, приболел понимаешь, простыл — неуклюже оправдывался Славка, убирая со стола.

— Меня Петруччо на кладбище предупредил, правда он сказал, что у тебя что-то с животом.

— Он, как всегда перепутал, а может и наврал, с него станется, — есть будешь?

Не дожидаясь ответа, Макар схватил сковородку, положил в нее две верхних тарелки из Монблана в раковине и двинул в ванную. Послышался шум воды.

Славка сварганил глазунью за пять минут, нашлись даже две чистые вилки, от выпивки я отказался. Мы приступили к поглощению яичницы. Макар набросился на еду, а я лениво ковырял вилкой ломтик жареного бекона, собираясь с духом, чтобы задать другу неприятный, как мне думалось, вопрос.

— Мне Татьяна сказала, что Мишка у тебя денег не взял, — сообщил я как можно буднишнее.

У меня не получилось застать Макара врасплох, он не замер с вилкой в руке и ничего не дрогнуло на лице. Он продолжал жевать с той же скоростью, что и раньше, посматривая то на еду, то на меня ничего не выражающим взглядом. Застыл я в ожидании ответа, будто от этого зависела моя жизнь.

Наконец он доел, протер хлебом тарелку дочиста, не спеша достал платок из кармана, вытер губы и посмотрел внимательно мне в глаза.

— Зачем тебе это надо?

— Что «это»? — я как-то даже опешил, не понимая, о чем речь.

— Какая разница, давал я ему денег или нет, взял он их или мимо проехал? Тебе от этого легче будет?

— Ты будешь смеяться — легче.

— Плюнь. Живи дальше, — Макар говорил с напором, будто уговаривал, — прошлое похоже на обнаженную девицу, в какое платье ее нарядишь, так она и будет выглядеть. Если очень постараться, можно из любой уродины невообразимую красавицу сделать, хоть сразу на подиум выставляй, чтобы все от зависти ахнули. У многих получается.

— Так это для внешнего потребления, рассчитанного напоказ. Помнишь однажды, — заспешил я, видя, что у Макара готова сорваться с губ очередная реплика, — после отсидки ты поведал мне, как путем длинных размышлений пришел к богу. Я еще очень удивился, что человек начинает верить не от отчаяния, а от ума. Ты в какой-то момент понял, что жизнь потеряла смысл, и решил — если не найдешь за что зацепиться, то вскроешь себе вены под Новый Год.

— Было дело.

— Как только ты сумел поверить — бог есть, получилось, что все не зря, и надежда впереди замаячила. На меня тот давний разговор произвел сильное впечатление. Вот считай, что я тоже уперся лбом в предел тщетности. Только я трус, и руки на себя не наложу, а в бога поверить при всем желании не выходит. Оглядываясь назад, я не нахожу утешения, но и заглядывая вперед, не вижу просвета. Даже больше скажу — я не атеист, и не агностик, а классический язычник. На моей полке много божков разного цвета, но самый яркий — дружба, наша дружба со школьной скамьи. Образно говоря, Мишка смахнул с полки глиняную статуэтку на пол, разбить ее не удалось, но трещина образовалась громадная, не то что палец, кулак можно засунуть. И сейчас передо мной дилемма — заклеить прореху или расфигачить до конца. Вы в это время, каждый по отдельности, напускаете туману, а я барахтаюсь в нем как в разноцветном желе. Пусть вы недоговариваете с лучшими намериями, но мне — то от этого не легче.

— Счастливый ты человек, Никитин, живешь, будто в сказке, не замечая ничего вокруг. Бухал полгода без просыху, на всех болт положил, а теперь очухался, глаза продрал, и пошел по свету правду искать.

Неужели ты за четверть века не заметил, что Мишку в нашей компании терпели только из-за тебя. Ты почему-то вбил себе в башку, почему — это другой разговор, что он тебе жизнь спас, из петли вынул, и ты ему за такую доблесть по гроб жизни обязан.

— Постой…

— Нет, это уж ты постой, раз начал. Ты привел Мишку в нашу компанию, не обращая внимания, что все при его появлении поморщились, я уж не говорю про Петруччо, который в бешенстве был. Но Никитин выше людских предрассудков, не замечает косых взглядов, таскает «друга» за собой, как щенка на поводке. А собачка за время пути подросла, превратившись в овчарку с недобрым взглядом. Мишка, в отличие от тебя, все видел, понимал, но тоже виду не подавал. Будто так и должно быть. Только тебя он в грош не ставил, пока ты носился с параноидальной дружбой, больше похожей на слепую любовь. Знаешь, в чем ваше различие? — Славка закурил и, забывшись, стал махать зажигалкой как спичкой, — Для тебя дружба икона в красном углу, а для него — костыль на пути к успеху. Ты набрал лоскутков из детства, сшил из них красивый камзол, обрядил в него Мишку и любовался до усрачки.

— Да причем тут Мишка вообще? О нас разговор, — мне показалось, что друг меня совсем не понимает. — Он мертв, какой с него спрос, но мы-то живы — Ты, я, Танька, Петруччо…

Я вдруг обратил внимание на муху, которая блуждала по столу, выписывая странные пируэты. Очень она напоминала Дунькину навозную Кончиту. Март за окном, у мух, как и у медведей, спячка не кончилась, откуда ей взяться? Мне показались осмысленными ее движения — когда я оборвал фразу, муха с моей половины перебралась ровно на середину стола и застыла в ожидании.

Решив проверить, я кашлянул два раза. Муха дернулась в мою сторону на звук, но продолжения не последовало, и она вернулась в исходную позицию, как при фальстарте, приподняв локатором хоботок.

— Смотри, — почему-то шепотом сказал я и указал глазами вниз, на стол.

Макар, пожалуй что впервые за время нашего разговора, пришел в замешательство, не понимая, что я от него хочу.

— Куда смотреть? — спросил он, обводя поверхность стола взглядом.

— Да вот же, — я медленно приподнял руку на уровень груди и осторожно указал пальцем. Получилось криво, палец целил в сторону холодильника. — Муха на столе, между тарелками. Она нас подслушивает.

— Да ты совсем рехнулся.

Макар стремительным движением, чувствовалась большая практика, поймал муху в кулак, протянул руку к моему уху, чтобы я мог удостовериться в поимке насекомого. Я прижался ухом вплотную к кулаку, но жужжания не услышал, о чем начал молча сигнализировать Славке глазами.

Макар в ответ, не проронив ни слова, покрутил головой, состроив гримасу на лице, показывающую степень его недоумения моим психическим состоянием, кинул муху в сторону окна. Она, естественно, не разбилась, к концу полета взяв управление в свои крылья, приземлилась на штору. Мне почудилось, что муха ухмыляется, посматривая на нас.

И тут зазвонил телефон. В последнее время я очень настороженно отношусь к телефонным разговорам, которые происходят в моем присутствии — они, как правило, не предвещают ничего хорошего, внося очередной разлад в мои отношения с окружающими.

Славка, словно обрадовавшись звонку, прервавшему мимическую клоунаду, прошел в коридор и снял трубку.

— Да, это я. Дома, конечно, где ж еще. Один, — ответил он скороговоркой невидимому собеседнику.

На том конце провода сообщили что-то ужасное, потому что Макар воскликнул — Не может быть! После этой фразы, он настолько случайно посмотрел в мою сторону слишком невыразительным взглядом, что я сразу заподозрил — речь идет обо мне, и говорят что-то нехорошее. Интересно, кого я на этот раз убил, ограбил, изнасиловал? Макар повернулся спиной, как бы застеснявшись моего присутствия, а я поднялся, прошел мимо него, рванул куртку с вешалки и вышел из квартиры. Хотел напоследок хлопнуть дверью, но передумал, телефонный визави Макара наверняка услышит грохот и поинтересуется его происхождением — зачем ставить человека в неудобное положение. На площадке рядом с лифтом, я закурил и постоял несколько минут, ни о чем не думая. Чего я ждал? Надеялся, что откроется дверь, и меня окликнут? Вряд ли, скорее дожевывал горечь неудавшегося разговора.

* * *

Внизу, в салоне машины чертовой троицы не оказалось, я был предоставлен самому себе, свободен как ветер и совершенно не понимал, что делать дальше. Похоже мне не удалось донести до Макара главную мысль, с которой пришел, почему я так остро переживаю Мишкино предательство. Он вбил клин в наши отношения, поставил под сомнение дружбу в целом. Выходит, то, чем я так дорожу, может рассыпаться в одну секунду не под воздействием разрушительных катаклизмов, когда города и люди идут под нож гигансткой мясорубки, но и во вполне себе безоблачное время от чиха комара, на пустом месте.

Мишка сотворил самое паскудное, посеяв недоверие. Так это выглядело в моей картине мира и дальнейшие события начали, как назло, подтверждать еле проклюнувшиеся подозрения. Если мои друзья не любили Мишку, притворно терпели его присутствие, тогда невозможно выяснить, где заканчиваются границы их лицемерия.

В пылу внутреннего негодования, я уже совсем позабыл, что хотел вывести Макара на чистую воду, разоблачить двуличную натуру, кинуть в лицо обвинения во вранье, подкупе следователя и вообще в пособничестве врагу. Надо бросать бухать, мозги уже совсем не варят.

Решил завести машину, полез в карман за ключами, они зацепились и вытянули за собой еще одну связку, лежащую на дне. Это были ключи Петруччо. Желание поехать к нему на отхожую квартиру возникло само собой.

Дом, в котором располагалась квартира Петьки, оказался новоиспеченной высоткой бордового цвета. Судя по снующим рабочим, ремонты еще не закончились, но внушительный косяк припаркованных машин на стоянке внутри двора, говорил о том, что другие счастливые владельцы недвижимости уже вовсю обживаются на новом месте. Все было очень серьезно, консьерж в форме охранника что-то пролистнул на мониторе, найдя упоминание обо мне, утвердительно кивнул головой, тем не менее, предложил предъявить паспорт, после чего пропустил к лифту, любезно назвав этаж.

Меня всегда удивляли ненужные понты, наша фирма несколько раз отделывала квартиры в подобных домах и я имел счастье убедиться, что за внешней строгостью порядков творится привычный русский бардак со всеми отсюда вытекающими безобразиями. Но, как говориться, у богатых свои причуды.

Немного поколдовав с замками, я открыл дверь и вошел в творческую мастерскую Петра Сапожникова, место его отдохновения от трудов праведных. Если загородный дом и московское семейное гнездо были отданы в полное владение жене Петьки, то эта квартира была продолжением именно Петруччо, холеной, изысканной с немалой долей импозантности. Даже небрежно брошенный шейный платок на подоконнике являл собой законченную композицию в стиле атр нуво — пятно цветастой лужайки на сером мраморе на фоне окна.

Квартира Петруччо являлась разительным контрастом берлоге Макара.

Я терялся в сомнениях, чей подход уютен моему сердцу. Славкиным девизом стала фраза — живи так, будто завтра тебя посадят. Макар подчинил этой нехитрой философии все дальнейшие поступки, выйдя на свободу. Предусмотрительно угнав деньги за бугор, он расстался со всем, что напоминало ему о прежней жизни, коротал время не то чтобы отшельником, но с некоторой долей аскетизма, стараясь не отягощать себя новыми привязанностями, находя в рыбалке, в предрассветном мерцании воды ответы на вопросы бытия. Петруччо же наоборот проживал свой век так, будто тюрьма существует лишь в воображении особо чувствительных натур — то есть он допускал, что она где-то есть, но за высоким частоколом, вдоль которого идешь, целенаправленно глядя на горизонт. Петька считал — время на подкладывание мягкой соломки, абы что не вышло, можно использовать с большей пользой.

Мельком осмотрев двухкомнатное жилище с просторной кухней, малодушно подцепив из бара початую бутылку водки, я остановился около рабочего стола, на котором лежал ноутбук. С того момента, как черт появился на мониторе, я совершенно выпал из реального мира, погруженный в переживания о предстоящей кончине, совсем забыл о нескончаемой жизни за окном. А что может произойти за десять дней, которые потрясут мир, не мне вам рассказывать, все уже описано до нас одним американским репортером в начале прошлого века.

Я решил позвонить Петруччо — ключи он дал, а насчет остального раcпорядиться позабыл. Вдруг этот ноутбук содержит столько тайн, что мне нос совать в него категорически воспрещено. Петька обрадовался звонку, мне вообще все радуются последнее время, будто я манна небесная, неожиданно упавшая в руки. Он с наигранным возмущением попенял мне на цирк, что я устроил в доме ясновидящей, посмеиваясь сообщил, что генерал после буйства впал в задумчивость, и без промедления выдал карт бланш на пользование всем движимым и недвижимым имуществом, находяшимся в квартире.

— Только в окно не выбрасывай, а то соседи жаловаться начнут, — такими словами он закончил непродолжительный монолог.

— Мне к твоим огромным окнам подходить страшно, подоконники ниже колен. Смотришь вниз, сердце от страха в пятки уходит.

— Это хорошо. Крепче на ногах стоять будешь, — резонно заметил Петруччо.

— Не боишься, что я чего-нибудь важное в ноутбуке сотру ненароком? — поинтересовался я на всякий случай.

— Да плевать, все важное я от руки пишу, — подитожил Петька, — Да. Насчет сотру. Хорошо, что вспомнил.

Там сегодня женщина заглянет, убираться придет, ты на нее внимания не обращай, пусть себе копошиться.

И не вздумай к ней приставать, уши оборву.

— Неужели так хороша собой, что беспокоишься за мою нравственность?

— Недурна, но замужем. А ты знаешь мои старомодные взгляды на адюльтер, — сказал Петька и мне показалось, что он сурово погрозил пальцем из телефона.

Действительно, Петькины недоброжелатели, сочинившие про него кучу небылиц, касаемо любовных приключений Сапожникова в беспомощности разводили руками. Он был образцовым семьянином, не только повода для сплетен не давал, но и вел себя с женским полом настолько деликатно и тонко, что даже отвергнутых поклонниц, а таких попадалось немало в пору его популярности, умудрялся оставлять в состоянии благоговейного трепета относительно его незабываемого благородства.

Я влючил ноутбук и погрузился в чтение новостей. Сперва просмотрел события глобального характера, постепенно сужая интересы от общемировых до отечественных, чтобы закончить всякими глупостями местечкового порядка. Прочитав новости, я мог радостно констатировать, что мир без моего присмотра остался в добром здравии, хотел было захлопнуть крышку, как глаз зацепился за одно происшествие, случившееся в городе буквально пару часов назад. Речь в заметке шла о странном вооруженном налете.

Москва — огромный мегаполис со стальными нервами, тут грабежами никого не удивишь, но обстоятельства налета были столь экстраординарны, нелепы и абсурдны, что не укладывались в привычную картину обычного разбоя. Может быть при иных обстоятельствах событие прошло не замеченным, канув в лету, но свидетелем грабежа стал обладатель какого — то новомодного телефона, способного не только записывать видео, но и сразу отправлять его во всемирную паутину. Благодаря любительскому кино стали известны подробности, вызвавшего поначалу оторопь, а затем и жаркие споры, на темы далекие от уголовной практики. Я прошел по ссылке и попал на известный форум, бурно обсуждавший случившееся. Впрочем, там обсуждали все на свете, от лака для ногтей до момента зарождения вселенной. Само видео было недоступно, но, судя по детальному разбору, все его посмотрели по нескольку раз. Мне поневоле пришлось восстанавливать картинку со слов третьих лиц, что довольно затруднительно и грешит возможными ошибками, как в анекдоте про Мойшу, которому Абрам напел мелодию Битлз по телефону, и слушатель не впечатлился.

Первое и самое главное — возраст преступников. Налетчиков было трое, в масках, рост у всех грабителей оказался «метр с кепкой в прыжке с табуретки», и мнения относительно их возраста пришли к единому знаменателю. Все комментаторы сошлись на десяти — одиннадцатиллетних подростках в качестве исполнителей или же в Москве объявилась банда лилипутов.

В руках одного из грабителей чернел немецкий шмайссер времен отечественной войны, двое других отмороженных пацанов оказались вооружены наганами, так сказать, привет с «гражданской». Насчет пацанов тоже возник спор — ноги одного из налетчиков, почти до пят прикрытые черным плащом, были обуты в малиновые женские босоножки не по сезону, а в хоре писклявых голосов, выкрикнувших — «Это ограбление!» — легко угадывался высокий девичий фальцет. Если представить четырехклассников в роли грабителей многие с трудом, но соглашались, то в присутствие девочки-подельницы с наганом в руке, подавляющее большинство верить попросту отказывалось.

Все это действо можно было принять за шутливую инсценировку, школьную самодеятельность за два месяца до праздника победы, если бы грабители сходу не прострелили колеса автомобиля с ивановскими номерами. Тут у меня в голове зажглась первая сигнальная лампочка, дальше, по мере чтения, они стали вспыхивать одна за другой, превратившись в тревожную иллюминацию.

Я впился в текст глазами в поисках упоминанинию о марке машины и тут же был вознагражден — пострадавшие, водитель и пассажир на заднем сиденье, подъехали к светофору, где и произошло ограбление, на синей Тойоте 97 года выпуска, как уточнил один из завсегдатаев форума. Водила, судя по всему отчаянный малый, бросился в атаку на нападавших с монтировкой, завязалась потасовка, к ходе которой ему двинули прикладом шмайссера по башке и он упал без сознания. Грабители оставили несчастного в покое, сосредоточив внимание на пассажире, мужчине лет тридцати, разглядеть которого более подробно никому не удалось — его приметы скрывал полумрак салона автомобиля. Нападавшие открыли заднюю дверь, вырвали из рук пассажира черный пластиковый пакет и тот час же скрылись. При этом, все как один комментаторы утвержали, что отчетливо слышали удаляющийся цокот копыт в самом конце ролика.

Еще на странице висели две фотографии с места происшествия пост фактум, но до приезда милиции. На одной из фоток рядом с капотом машины, где нападавшие встретили ожесточенное сопротивление, были отчетливо видны разбросанные по асфальту окровавленные перья неведомо откуда взявщейся птицы.

Вокруг перьев и разыгралась главная баталия, принявшая веселый характер, в отличие от мрачноватой генеральной дискуссии. Мнения кардинально разделились — большая часть участников считала, что перья случайным образом оказались на месте преступления еще до самого инцидента и никаким боком к ограблению не относятся. Остальных терзали сомнения, однако привязать окровавленные перья к нападавшим, а тем более к потерпевшим не получалось, пока какого-то шутника не озарила безумная догадка. Перья находились в украденном черном пакете, во время бегства налетчики в суматохе рассыпали их по асфальту. Оставался непроясненным вопрос — каким образом на них появилась кровь, но и тут форумный балагур выкрутился, моментально выдвинув дополнительную версию. В пакете лежала тушка безжалостно зарезанного петуха, отсюда перья и кровь. Надо сказать, многие с ним не то, чтобы полностью согласились, но разглядели в подобной трактовке событий, пусть и с натяжкой, но определенную логику. Мертвый петух, заранее обезглавленный, вполне мог оказаться недостающим звеном, необходимым для магического ритуала в качестве жертвоприношения. Под ручку с любым ритуалом всегла шагает магия и прочая свехъестесственная дребедень, версии посыпались, как из рога изобилия. К петуху тут же привязали кровавый обряд Вуду, несколько ритуалов с обязательным присутствием кочета, пару жестких приворотов с Сейшельских островов, древних славян, так же не обходившихся без самца курицы черного цвета, вестника зари. Следуя далее в указанном направлении, грабителей закономерно отнесли к банде первоходков, без криминального прошлого, эдаких зомбированных детей индиго, попавших в лапы сатанистов.

Читая нелепые, порой безрассудные размышления, я в который раз поразился — как наш человек, блуждая в потемках по закоулкам, безошибочно приходит к нужной двери, сам того не ведая. Прочертив сквозь синусоиды доводов прямую, связав начало и конец, комментаторы пришли к выводу — без нечистой силы дело не обошлось. Я даже знал, как ее зовут.

Чертова троица, стоило мне уйти, наверняка бросилась вдогонку за автомобилем, увозившем Бессонова. Как они провернули ограбление технически — достали маски, оружие, черные плащи, уложившись в столь короткий срок, меня совсем не занимало. Наверняка у бестиария есть в запасе куча приемов, с помощью которых они могут состряпать любое дельце, а уж слаженность в действиях у них наработана веками. Дерзости, наглости и сумасбродства им не занимать, остается один вопрос — на кой черт им понадобились деньги? Как я успел убедиться в ходе недолгих наблюдений, вопрос добычи бабла не стоял ребром — все, что было нужно, они предпочитали получать в результате натурального обмена, бартером, показывая кукиш в качестве оплаты.

За спиной раздался бой часов, я вспомнил, что надо позвонить жене, и только собрался набрать номер, как в районе входной двери засвистел механический соловей. Вдрогнув, пошел на звук, проклиная Петруччо, не придумавшего ничего более оригинального, чем купить дурацкий звонок с оглушительной трелью, но оказалось, что верещал домофон, мигая синим глазом. Коньсерж-охранник сообщил о прибытие посетителя и поинтересовался моими указаниями на сей счет, при этом трубка так орала в ухо, что я невольно отшатнулся, не разобрав половины сказанного. От такого напора я растерялся и пробормотал в ответ: «Соблаговолите». Охранник не понял, несколько раз переспросил в надежде что я растолкую значение загадочной фразы и мне пришлось еще трижды, как попугаю, повторять в трубку заветное слово по буквам, пока страж подьезда не въехал в смысл сказанного.

Я остался у двери в ожидании уборщицы, о которой предупреждал Петька, но она все не появлялась. Секунды складывались в минуты, за это время можно было пешком подняться на четвертый этаж несколько раз черепашьим шагом, но женщина не спешила приступить к работе, видимо заболталась с кем-то на лестничной клетке. Наконец, не выдержав, решил отлучиться с поста, чтобы налить выпить. Как только я сделал два шага по направлению к алкоголю, раздался долгожданный звонок. Чертыхаясь, рывком открыл дверь и увидел перед собой пару, мужчину и женщину с крепкими прямоугольными телами, они стояли на пороге почти в обнимку, так плотно друг к другу, что вместе составляли идеальный квадрат Малевича.

— Здравствуйте Петр Николаевич, — хором проговорили гости, поклонившись чуть ли не в пояс.

От неожиданности, да еще испугавшись внушительной габаритов пришедших, я невольно шагнул назад. Посетители приняли молчаливую оторопь за приглашение и тотчас же переместили одинаковые тела в квартиру, шагнув с одной ноги, синхронно, как солдаты в строю. Сохраняя дистанцию, дабы меня случаем не помяли, я снова отступил в глубь квартиры. Гости своеобразно интерпретировали мои вынужденные действия, просочившись дальше, стали снимать верхнюю одежду, поглядывая на меня и приветливо улыбаясь.

Если бы не эти улыбки, ей богу, я бы принял их за судебных исполнителей, пришедшим описывать имущество, настолько бесцеремонны в своей простоте были визитеры.

Не спрашивая разрешения, они повесили одежду в шкаф и застыли молча передо мной, рядком, будо две матрешки, женщина без талии, мужчина без шеи, с одинаковым выражением лица. Глаза их светились смесью наглости и подобострастия.

— Извиняюсь, я не Петр Николаевич, вы ошиблись, — только и оставалось признаться мне, на что визитеры хором засмеялись, вежливо, но убедительно.

— Шутник, вы, Петр Николаич, я это сразу заметила, когда вы нас в гости приглашали, — промолвила женщина, кокетливым жестом поправляя волосы.

Я решил не спорить и пригласил их располагаться в гостиной, а сам ретировался в кабинет, чтобы позвонить Петруччо.

— Совсем забыл, мать моя женщина, — услышал я голос друга.

Петька поведал, как на одном фуршете около месяца назад его познакомили с колоритной парой подающих надежды авторов, то ли муж с женой, то ли брат с сестрой. Приятель так настойчиво подсовывал начинающих литераторов, крепко схватив за рукав, что избежать личного контакта с будущими корифеями пера никак не получалось. Издатель Сапожников находился в приподнятом настроении и желал это состояние усугубить до упора, но приятель вцепился мертвой хваткой именно в правую руку, державшую наполненный бокал. Пара начинающих писателей, в точном соответствии с военной тактикой рассредоточилась вокруг Петьки таким образом, что полностью отрезала пути к отступлению. Устраивать потасовку не входило в планы, отвертеться не было возможности, и Петруччо принял Соломоново решение — пообещав всяческое содействие, вручил назойливым авторам свою визитку. В последний момент остатки сознания сработали как спасательный круг, он дал им карточку с адресом и телефоном квартиры, в которой бывал редкими наездами и застать его там можно было, только круглосуточно дежуря у подъезда. Память Сапожникова сыграла с ним злую шутку — он забыл, насколько целеустремленным может быть человек, рвущийся к славе. За месяц братишка с сестричкой, пытаясь встретиться с издателем, довели охрану до белого каления, действуя настойчиво, но в рамках закона — не реагировали на провокации, оставались безучасны к завуалированным и неприкрытым оскорблениям, ежедневно по нескольку раз справляясь о нахождении и самочувствии Петруччо. Петьке, конечно же, доложили о странной парочке, но он, занятый делами, только отмахнулся. Когда понял, что гости решили взять его измором, объявил мораторий на посещения творческой квартиры, решив, что проблема со временем рассосется сама собой.

— Гони их в шею, — закончил свой рассказ Петька.

— Легко сказать, — с сомнением возразил я. — У нас разные весовые категории. Меня борьбе сумо не обучали.

— Ну придумай что-нибудь, только без смертоубийства. Ну и я со своей стороны покумекаю, — засмеялся Петька, и я понял, что он мне в этом деле слабый помощник.

Положив трубку я подошел к двери, осторожно приоткрыл ее, чтобы в щелку понаблюдать за гостями. Сестрица выложила из сумки стопку отпечатанных листов стандартного размера, видимо рукопись. Судя по толщине в два кирпича, роман тянул на монументальное полотно, сравнимое с Войной и Миром Тостого, как минимум в трех томах. На этом ее миссия закончилась и она застыла, сидя с прямой спиной, положив пухлые руки на колени, как школьница на уроке, уставившись в неведомую точку на стене. Выйду, надо будет посмотреть, что там ее так заворожило, раз взгляд не отвести. Братец же, наоборот, вел себя несколько фривольно, моментально освоившись, тут же закурил и развалился на диване, по хозяйски раскинув руки по спинке. Сестра, не отводя взгляда со стены, шикала на него, призывая к порядку, брательник в отместку пускал ей дым в лицо.

Посчитав рекогностировку законченной, я открыл дверь и вышел в гостиную. Брат немного подобрался, но вальяжное выражение с лица не стер, и мне показалось, что именно он играет первую скрипку в тандеме. Сел в кресло напротив них, решив, что ни в чем не буду их разубеждать. Раз уж судьба дала мне такой шанс, побуду-ка я некоторое время маститым писателем, дающим советы только ступившим на эту стезю новичкам, а там куда кривая вывезет.

Итак, — начал я, мучительно вспоминая какую-то сцену из фильма. Не вспомнил и неожиданно предложил. — Чай, кофе, есть водка.

Гости ответили в один голос слаженным ансамблем, я услышал «кодка», из чего рассудил — сестре кофе, брательник не откажется водяры. Я прошел на кухню, включил чайник, пока он закипал, быстро соорудил на подносе легкую закуску и вернулся к гостям буквально через пару минут.

Мне не впервой ошибаться, сестрица плеснула себе горячительного, а брат пододвинул чашку с кофе, смешав все расклады в моей голове. Мы чокнулись с сестрой, подняв стаканы, я кивнул брату и выпил. Непринужденность за столом не появилась, но стало значительно легче.

— Итак, что вас привело в мою скромную обитель? — фраза провучала фальшиво, но раз начал играть, продолжай. — Кстати, с кем имею честь…

— Чертопраховы, — вступила в разговор дама, — Елизавета и Виктор.

После этих слов парочка слегка привстала и опять поклонилась со смущенной улыбкой.

— А по батюшке, не Варфаламеичи часом?

— Нет. Петровичи мы.

— Итак, — в третий раз повторил я, развернув брошюрованную стопку листов лицом к себе, — о чем книга?

— Это роман, — в голосе Лизаветы Чертопраховой зазвенели обиженные нотки, — второй из цикла.

— А где же первый? — наивно поинтересовался я, посмотрев на даму, которую сразу окрестил про себя «Плотной Лизой» — от слова плоть, ее количество зашкаливало.

— Первый находится в переработке, в переосмыслении, в связи с изменившимся политическим ландшафтом, — сестрица сделала ударение на слове «политическим».

Мое бренное существование находилось так далеко на периферии от политических событий, что стоило призадуматься, чего значительного я пропустил и вовремя не переосмыслил?

— А что не так с ландшафтом?

— Видите ли, разразившийся мировой экономический кризис внес в повестку дня усиление роли государства во все сферы деятельности общественной жизни. Наш герой, Костер Ветров, убежденный державник…

— Простите, кто? — не удержавшись, переспросил я.

— Костер Ветров, — обиженно произнесла Плотная Лиза. Видимо, я не едиственный, кто задал такой дурацкий вопрос. — Да вы полистайте рукопись, там небольшой синопсис приложен вначале. Сразу все поймете.

Изобразив на лице гримасу предельного внимания, наморщив лоб и сдвинув брови к переносице, я открыл рукопись и наткнулся на краткое содержание романа, возблагодарив Петруччо, за то что он как-то по пьяни поведал механику процесса с точки зрения рецензента. Многое я подзабыл, но про синопсис помнил, а то бы у меня хватило ума спросить у гостей, что это означает. Костер Ветров нашелся во первых строках, но меня это не сильно занимало — пропустив начало, я вклинился в середину рукописи, в поиске других экзотических имен, просто ради прикола. Ведь, если есть Костер Ветров, почему не может быть Закат Солнцев или Рассвет Утров?

— Давайте сделаем так, — предложил я, не найдя искомых имен, — вы мне своими словами расскажете фабулу романа, а потом я вплотную примусь за рукопись. Кстати, у вас нет текста в электронном виде, мне как-то привычнее.

Елизавета Чертопрахова полезла в сумочку и достала диск в прозрачной пластиковой коробке. Она протянула мне серебристый кружок на котором красным фломастером было начертано «Кладбище самородков».

Сложив в уме название романа с выходными данными героя, мне с печалью подумалось, что вещица наверняка фантастическая, а фантастика — единственный жанр, где я не ориентируюсь вовсе. Спасибо третьему Танькиному мужу — отбил всякую охоту погружаться в нереальные миры.

— Извольте, любая ваша просьба — закон, — согласилась Плотная Лиза и посмотрела на меня с вызовом, как сказуемое на подлежащее, — Костер Ветров родился в в одной из секретных лабораторий Курчатовского Института 20 августа 1981 года. Его назвали в честь известного бельгийского писателя, имя которого Шарль Теодор Анри Де Костер…

Договорить фразу Чертопраховой не дали, с шумом открылась входная дверь, я, извинившись и тем самым перебив рассказчицу, поспешил глянуть, кто это нахально вторгается в жилище, даже не позвонив для приличия. В коридоре с двумя сумками в руках суетилась женщина лет тридцати, приятной наружности и спортивного вида. Суетилась, потому что пыталась вытащить ключ из замка, при этом поставить сумки на пол решительно не желала. Поспешив ей на помощь, хотел принять сумки из рук, но мне их не дали, тогда я сосредоточился на замке, встал за ее спиной, невольно обняв женщину, начал крутить ключ в замочной скважине. Совместными усилиями мы выдернули одну железяку из другой. Поразительно, но ее волосы пахли детским мылом, этот запах не спутать ни с чем, он у меня привычно ассоциируется с пеленками. Я почувствовал странную приязнь к незнакомой женщине, что даже не спросил, кто она такая. Незнакомка решительным шагом прошла на кухню поставила сумки на стол, повернулась ко мне и представилась.

— Василиса, точнее Василика, но можно для краткости Вася. А вы Никитин.

— Да, друг Петра Николаевича, — в свою очередь обозначился я и запоздало добавил, не покривив душой. — Очень приятно.

— Он сказал, что вы брат, двоюродный. Поживете несколько дней. Откуда пожаловали?

— Из Сызрани, — соврал я. Сказав правду, можно нарваться на нелицеприятный вопрос — чего москвич в Москве по чужим квартирам ошивается. — Раз Петр Николаевич сказал, что брат, пусть будет брат. Простите ради бога, у меня посетители.

— Ничего, ничего, — охотно согласилась Василика и начала разбирать сумки.

Она приехала из Молдавии, как я позже узнал, работала в небольшом городке учительницей русского языка. Видимо поэтому я не уловил приятного слуху мурлыкающего акцента. Вернувшись в кресло, обратил внимание, что жидкости в бутылке поубавилось, а глаза Плотной Лизы стали похожи на две маслины, источавшие аромат и негу.

— Так на чем мы остановились, — я попытался сосредоточится, но получалось не слишком удачно, из кухни раздавались посторонние звуки, — Ах, да Курчатовский институт. А он что, гомункул?

— Кто? — удивилась Чертопрахова.

— Костер ваш, Ветров, его же в лаборатории произвели, из пробирки.

— С чего вы так решили? — нахмурилась Чертопрахова и плеснула жидкости в стакан.

— А в самом деле, с чего? — в свою очередь изумился я.

— Костер родился от живых папы и мамы, — как идиоту начала втолковывать мне Плотная Лиза, — Нашего героя произвела на свет лаборантка Ветрова. Внезапные схватки, преждевременные роды на рабочем месте, пуповину перерезал профессор Мирошниченко.

— Давайте опустим физиологические подробности, — быстренько предложил я, — а заодно детство и юность, сосредоточившись на том моменте, когда что-то пошло не так.

— Да с самого начала все пошло наперекосяк — Костер при родах получил дозу облучения. Как раз в тот счастливый миг, в институте произошла авария на реакторе, круто изменившая жизнь главного героя — у него развился дар.

— Чеки сверять будете? — раздался с кухни звонкий голос Василики.

Плотная Лиза вздрогнула, как от пощечины, и снова плеснула в стакан. Я опять встал, извинился, прижав руки к груди, быстрым шагом прошел на кухню.

— Какие чеки? — уточнил я у домоправительницы Васи.

— На продукты, — в свою очередь изумилась она, посмотрев на меня, как на дебила, — Петр Николаевич всегда проверяет. И правильно делает.

— Я не Петр Николаевич, поэтому будем считать, что верю вам на слово, — я умоляюще скосил глаза в сторону гостиной, — У меня посетители. Важный разговор.

— Зря, — выдохнула Василика, — порядок должен быть во всем. А в денежных вопросах обе стороны должны придерживаться закона предельной щепетильности.

Испугавшись, что мне сейчас прочитают ликбез по экономике в части товарно-денежных отношений, я замахал на нее руками и ретировался в гостиную. Брат с сестрой пребывали в напряженном ожидании — сестрица нервно комкала платок, братец барабанил пальцами по столу.

— Итак, о чем мы? Ах да, у него развился дар, — поспешил я добавить, хотя мыслями был еще на кухне. — В чем он выражался? Паранормальные способности?

При этих словах Плотная Лиза фыркнула, как нетерпеливая лошадь, а брательник с презрением затушил очередную сигарету в пепельнице, показывая степень моих заблуждений.

— Берите выше, — впервые разлепил губы братец.

— Он обрел возможность путешествия во времени, — с некоторой гордостью за героя отчеканила сестрица.

— Что, прямо так сразу и побежал по шкале времен маленькими розовыми пятками?

— Вы же сами предложили пропустить детские и юношеские годы, но, если настаиваете, — произнесла обиженно Лизавета и прежде чем я успел сказать «нет», приступила к рассказу о периоде взросления героя и становления его удивительного дара. Черт бы меня побрал! Сколько раз корил себя за длинный язык и опять нарвался. Cейчас мне представят в ретроспективе славный путь Костерка Ветрова, начиная с ясельного возраста. Мы успели дойти только до третьего класса, когда выдающийся сынок обычной лаборантки благодаря случайности уяснил, что может двигать предметы взглядом, как с кухни пришло спасение в виде очередного вопроса.

— Расплачиваться будете вы или кто еще? — сквозь шум воды в раковине кричала Василика.

Голос у нее был поставленный, учительский, громкий, так поют песни от всей души, пытаясь перекричать грохочущий водопад. Чертопраховы досадливо переглянулись, я заметил нотку тревоги на лице брата. А Плотная Лиза чуть склонившись посмотрела куда-то позади меня. Я тоже обернулся, на стене в рамке висела большая фотография, где мы вчетвером стояли в обнимку на фоне памятника Пушкина, как из песенки Окуджавы.

Два года назад отмечали тридцатилетие окончания школы, снимала нас Танька, если память не изменяет. По всей видимости, у Елизаветы возникли некоторые сомнения в моей личности и она поспешила сличить настенную копию с оригиналом. Увиденное ее удовлетворило, и Плотная Лиза слегка успокоилась.

Я развел руками со страданием на лице и рванул на кухню.

— Сколько я вам должен? — зашептал я, приблизившись к Василике вплотную в надежде, что она поймет неловкость ситуации.

— Четыре тысячи шестьсот двадцать три рубля, — заорала женщина, не вняв моим бессловесным мольбам.

Я полез в задний карман джинсов, развернул портмоне и протянул ей пятитысячную купюру.

— Сдачи не надо.

Но Василика опять не вняла, мы немного попрепирались, пришлось уступить, и квартиру огласил длительный отсчет причитающихся мне денег, бумажка за бумажкой, монетка за монеткой, нудно, громко и скрупулезно.

Когда покончили с занимательной арифметикой, я услышал, как из соседней комнаты раздался сдвоенный вздох облегчения. До чего ж бестолковые преподаватели русского языка в молдавских селениях, резкие слова уже были готовы сорваться с моих губ, но в этот момент Василика улыбнулась и хитро подмигнула, кивнув в сторону гостиной.

Какой же я дурак! Никакая она не бестолочь. Учительница действовала строго по инструкции, разработанной моим другом, чтобы побыстрей спровадить непрошенных гостей, создав им невыносимые условия пребывания в квартире. Видимо он предупредил ее звонком на полпути и выдал ценные указания. Одного не учел Петруччо, мне уже самому было чрезвычайно интересно, куда отправился на машине времени облученный Костер Ветров. Петька, конечно же, умный мудрила, учительница Вася, моя тезка, замечательная женщина, но и начинающие авторы не сделали мне ничего дурного — по сути, безобидные существа, нервничают только сверх меры. Брат курит без продыху, Лиза в бутылку заглядывает безостановочно, но понять их можно, я бы тоже оробел в такой ситуации.

— Итак, на чем мы остановились… Да, в какое время двинулся лаборант Ветров? — вернувшись в гостиную, спросил я, безжалостно закруглив пору юности.

— Он не лаборант, он доцент, — отозвался молчаливый братец.

— Капитан только что созданных исторических войск Российской Федерации, — уточнила Плотная Лиза.

Если бы она, презентуя род войск, назвала конную авиацию, я бы меньше удивился. Но на то и фантастика, чтобы изумлять читателя. Я не успел спросить про исторические войска, потому что Василика, в точном соответствии с отведенной ей ролью, с грохотом вкатила в гостиную пылесос. Брат с сестрой взволнованно переглянулись.

— Может мы переместимся в кабинет? — осторожно предложил братец, поглядывая как домработница вытягивает шнур из зеленого пластикого чудовища на колесах.

— А Петр Николаевич сегодня приедет? — обернувшись, между делом спросила Василика.

— Так вы не Петр Николаевич? — Плотная Лиза даже привстала с дивана.

Сейчас она схватит полупустую бутылку за горлышко и огреет по башке, как Штирлиц Холтоффа, одним ударом разрушив предсказания черта касательно моей смерти. Спасти меня могло только чудо и оно случилось — из стены на стол выскочили три всадника моего личного Апокалипсиса, без лошадей, в черных прорезиненных плащах, с черными пакетами в руках и масками на головах. У одного болтался шмайссер через плечо.

— Привет Никитин, а вот и мы! — дурашливо заорал Варфаламей, сдергивая с головы лыжную шапку с прорезями.

За спиной раздался стук, учительница Василика шпалой упала в обморок. Чертопраховы вжались в диван, с ужасом глядя, как черт вываливает из пакета содержимое — на стол из разорванных упаковок снегирями летели пятитысячные купюры, смешивая с синицами тысячных. Дунька примостилась около подноса и аккуратно выставляла на поверхность бутылки разного калибра, а Шарик рядышком выкладывал жратву. Бестиарий прибыл в полном составе для продолжения непрекращающегося двухнедельного банкета.

Хоть стой, хоть падай. У кого-нибудь после столь неожиданного захода хватило бы наглости утверждать, что наша жизнь скучна? Я было дернулся в сторону лежащей без сознания Василики, но черт меня перехватил.

— Не спеши, мон ами, с ней все в порядке. Дай человеку отдохнуть.

Варфаламей фигуристом крутанулся по столу, плащ его распустился вниз черным воланом, взметнув со стола несколько купюр. Он повернулся к побледневшим соавторам, мыском кеды небрежно пульнув одну упаковку денег в их сторону. Бабки корабликом скользнули по глади стола и упали точно на колени Плотной Лизы. Та машинально накрыла их пухлыми ладонями.

— Я покупаю ваш роман.

После этих слов, как по команде, лица соавторов окрасились горделивым смущением, а глаза приобрели осмысленное выражение, оживший братец окинул взором разбросанные купюры, пытаясь сосчитать их количество.

— Нам нужны эксклюзивные права на издание, продажу, — пропищала с края стола крыса, — а также на закономерно последующую за изданием экранизацию.

Не надо было ей этого говорить — только вынырнувшую из ступора Плотную Лизу, казалось, хватит удар в связи с неожиданно открывшимися перспективами. Братец Виктор нахально вытянул сигарету из пачки и закурил, что тоже означало крайнюю степень возбуждения. Испортил радужную идиллию желчный гриф, одной фразой похеривший намечавшийся контракт века.

— Вы оба с дуба рухнули. Мы вылетим в трубу, связываясь с графоманами. Меня лично нищая старость не прельщает.

Несмотря на всю нелепость ситуации, обида захлестнула Плотную Лизу, и она бесстрашно кинулась на защиту своего детища.

— Это голословное утверждение. Вы даже не знаете, о чем роман.

Гриф скинул плащ, я обратил внимание, что перья ниже шеи были перепачканы кровью, прошелся бравой походкой по столу, грациозно подхватив недопитую бутылку, опорожнил ее, вытер клюв крылом и вперился змеиным оком на братца с сестрой. Соавторам явно поплохело от его взгляда.

— Представляешь, чего удумали, — Шарик обратился к черту, но невольно призывал в свидетели всех присутствующих, — они отправили Ветрова, капитана исторических войск в 1945 год, чтобы он выкрал Гитлера, за секунду до его самоубийства.

— А что, неплохой пердимонокль, — возразила крыса, не отрываясь от сервировки.

— Ты, Дуня, сыпешь терминами, слабо понимая их значение, — черт подумал и поднял ставку, запулив еще одну пачку денег на колени «Плотной Лизы», — лучше не произноси их вслух.

Варфаламей стоял в задумчивости, покачивая замшевой кедой над очередной стопкой тысячных, напоминая футболиста, который долго примеряется, прежде чем пробить штрафной удар. Начинающие писатели, как завороженные, следили за маятниковыми движениями его ноги. Наконец черт, передумав бить, поставил кеду на стопку, опершись руками на колено, обратился с вопросом не к соавторам, а к грифу, который закусывал, стащив из под носа Дуньки бутерброд.

— А зачем им понадобился Гитлер?

— Чтобы предать его справедливому суду общественности, — опередила грифа Плотная Лиза.

— Нет, не годится. Общественность не бывает справедливой. И потом, суд — прокуроры, защитники — скукотища. А ты что думаешь, мон ами? — Варфаламей повернулся по мне.

Хотелось пожать плечами, у меня не было ответа, но, увидев обращенный ко мне, как к последней инстанции, взгляд Плотной Лизы, решил подыграть брату с сестрой.

— Суд — это всегда интересно, а уж процесс над Гитлером никого не оставит равнодушным, — как можно весомее произнес я, ощутив волну благодарности исходящую от Елизаветы Чертопраховой.

— Гитлер дожен потеряться во времени, — раздался голос Василики. Все посмотрели в другой конец комнаты.

Учительница, скорее всего, давно пришла в себя, но не подавала виду, оставаясь лежать бревном рядом с пылесосом, опасаясь жутких последствий неожиданного появления нечистой силы. Убедившись в мирном течении разговора, не вытерпела, решив вступить в него на правах полноценного участника. Василика села на пол, поправила растрепанные волосы, одернула полосатую блузку, демонстрируя невозмутимость. Вся честная компания внимательно следила за ее медленными, как у сомнамбулы, движениями, ожидая продолжения.

— Он может убежать из под стражи, перескакивая через десятилетия, от Сталина в наше время, включая годы правления Хрущева, Брежнева и всех остальных по сегодняшнее число.

— Во-о-т, — засмеялся Варфаламей, — умница… дай я тебя расцелую.

Василика зарделась, атмосфера полностью разрядилась, посыпались шуточки скабрезного характера относительного возможного альянса Варфаламея с учительницей, зверинец и его невольные обитатели веселились от души.

Мне стало плохо, тошно, зашумело в голове, я перестал понимать, где нахожусь и почему за шесть дней до смерти вынужден слушать пустые размышления о необычайных похождениях Гитлера на просторах нашей многострадальной Родины. Стараясь остаться незамеченым, я вышел из-за стола и побрел в кабинет. Сел в кресло, и силы оставили меня. Последнее, что я услышал, был залихватский крик Дуньки под дружный хохот собравшихся — «А Хрущев Алоизычу кукурузным початком в усатую харю.»

Глава 15. Пять дней до смерти

Ночью мне приснился сон — Плотная Лиза, водрузившись на журнальный стол, медленно раздевалась, покачивая необъятными бедрами под задорные возгласы присутствующих, под потолком аэропланом барражировал гриф, осыпая развратницу дождем из купюр. К ноге грифа была привязана длинная развевающаяся лента с надписью «На Берлин!». Стол выл, изогнутые ножки скрипели, шатаясь под весом полуголой Чертопраховой, перламутровыми конфетти носилась в воздухе Дунькина муха, непорочно размножившись в навозную стаю, черт с Василикой плясали в обнимку, шампанское лилось рекой, трам-пам-пам… Лишь один персонаж не принимал участия в пирушке, в дальнем углу комнаты, скорчившись на ковре, положив голову на зеленый пылесос, в ожидании справедливого суда посапывал рейсфюрер Германии Адольф Гитлер. Лица весельчаков закружились оранжевыми пятнами, слившись воедино в огромное, пылающее хохотом, ослепительное солнце, оно приблизилось вплотную, заслонив горизонт и взорвалось, брызнув лучами — я проснулся. Голова трещала, как старый ржавый будильник опущенный в пустое ведро, похмелье было страшное, и это удивляло — вчера я практически не выпил ни грамма.

Еще одно удивление было связано с тем, что я проснулся не за столом, чьи-то заботливые руки перенесли меня на кровать, раздели и укрыли одеялом, чтоб мне так жить до самой смерти!

А до нее осталось всего ничего, пять денечков, сто двадцать часов чистого времени, если не смыкать глаз перед тем, как закрыть их навсегда. На спинке стула у изголовья лежал коричневый велюровый халат, в него я и облачился, чтобы встретить новый день. Перед дверью невольно зажмурился, представляя какой разгром учинила литературная тусовка ловцов Гитлера, не дай бог, придется убираться. Вопреки ожиданиям, в комнате было прибрано, вычищено, ни одна мелочь не напоминала о вчерашнем разгуле. Спокойная тишина воцарилась в утренней квартире, лишь с кухни раздавались еле различимые слабые шорохи. Еще не веря в счастье, я наслаждался покоем, даже голова стала меньше болеть. На кухне беседовали две дамы — крыса что-то увлеченно нашептывала в ухо Василике, сидя у нее на плече. Я успел разобрать лишь последнюю фразу.

— Я ему такая и говорю — Какой же ты фельдмаршал, если у тебя пипка, как у рядового, — Дунька зашлась блудливым смехом, а Василика прыснула, прикрыв рот ладошкой, чтобы не шуметь. Жаль было нарушать женскую идиллию, но делать нечего, я вежливо кашлянул. Крыса спрыгнула с плеча учительницы, демонстрируя недовольство моим появлением, а Василика начала тряпкой протирать чистый стол.

— Доброе утро. Извиняюсь, что помешал, но очень хочется кофе.

— Тебе бы, Никитин, умыться не мешало бы. На лице следы от подушки, будто тебя трактор переехал, — вместо «здрасьте» сказала крыса.

Я сел за стол, а Дунька перебралась на подоконник и отвернулась к окну, мурлыча незнакомый мотив.

Кофе ударил по мозгам, приведя в чувство, я хлебал обжигающий напиток медленными глотками, а учительница кратенько обрисовала события вчерашнего вечера. Стриптиз Чертопрахова не исполняла, но погуляли знатно, как и положено в большой компании. Соавторы к концу вечера налакались до такой зюзи, что согласились на все переделки, получив аванс в сто тысяч, подмахнули контракт, состряпанный Шариком, не глядя. Гриф услужливо протянул перо из собственного крыла для подписи, преварительно макнув в лужицу крови на столе.

— А кровь-то откуда? — поинтересовался я.

— Так братец Виктор несколько раз лицо в стол ронял, — объяснила Василика.

В районе двенадцати им вызвали такси, они рвались со мной попрощаться, но Чертопраховых ласково уговорили выйти вон и они исчезли в водовороте ночного города. В общем, картина более-менее понятная, осталось только выяснить — кто перенес меня в кровать, раздел и укрыл одеялом?

— Я, — зардевшись, призналась Василика, мельком взглянув на крысу.

Я посмотрел на Дуньку, серая жемчужина очей моих пялилась в окно, в притворной задумчивости скребя коготком по стеклу. Василика, словно почувствовав фальшь в ответе, поспешила перевести стрелки в другую сферу — она сообщила, что мне несколько раз звонила жена, сначала на мобильный, но трубка не отвечала, потом на домашний, и нарвалась на учительницу. Вася постаралась успокоить Наташку, как могла, передав в общих чертах историю с начинающими писателями, опустив некоторые детали.

— Сами понимаете, какие, — доверительно, как сообщнику, уточнила она.

— И Наталья вам поверила?

— Вряд ли, — покачала головой Василика, — я уж и так, и эдак трубку ладонью прикрывала, но она все равно услышала музыку и смех.

— Что еще за музыка?

— Так Евдокия Авдотьевна, молдавский танец «Жок» танцевали на пылесосе, — Василика готова была расплакаться, будто она отвечала за все безобразия, случившиеся накануне.

Я представил себе разговор в лицах и у меня затрещало в голове. Что за жизнь — пьешь, с утра маешься, не пьешь, все равно мучения. Только когда пьешь, в процессе, ничего не болит.

— Водки, случаем не осталось? — схватился я за спасительную соломину.

— Сколько угодно, — радушно ответила крыса, будто только и ждала, когда я спрошу про выпивку.

Василика предложила накрыть в гостиной, я молча кивнул и побрел умываться. В зеркале на меня смотрело помятое лицо в красных пятнах, с трехдневной щетиной, я открыл воду и стал с ожесточенностью тереть физиономию руками, будто пытался смыть налет безразличия к тому, что случится через несколько дней. Пришла мысль — может обмануть черта и покончить со всем разом? Почему-то вспомнилась Наталья, если уж кончать жизнь самоубийством, стоило бы в первую очередь подумать о ней. Какая я б ни был свинья, но она моему уходу точно не обрадуется, поэтому черт пускай перебьется. Надо прослушать эту увертюру до конца, пока музыка звучит.

В гостиной меня поджидали дамы — Василика застыла прилежной горничной, а Дунька приземлилась в кресло, где я вчера сидел, лицом к двери, так что свободным оставалось место на диване напротив.

Я заметил в углу стола аккуратную стопку денег, протянул руку и провел по краю пальцем сверху вниз. Ничего внутри не екнуло при виде внушительной суммы, если раньше я не то что бы голову за них готов был положить, но хотя бы радовался их наличию, то сейчас мне было все равно.

— Сколько здесь, — спросил я, скорее просто чтоб нарушить тишину, чем из интереса.

— Без ста тысяч два миллиона, — ответила Василиса, поджав губы, — замучалась, пока все собрала и уложила.

Она замолчала, ожидая реакции, но ее не последовало.

— Может я пойду? Пожелания будут?

— Пожелайте себе счастья, — только и осталось что ответить мне.

Хлопнула дверь, женщина ушла, оставив меня наедине с крысой. Я налил себе выпить, протянул руку, чтобы чокнуться с Дунькой, но не встретил отклика — Евдокия крутила рюмку, поглядывая вдаль, сквозь меня, будто не заметив движения моей души. Надо же, подумалось мне, крыса, а все замашки сугубо женские.

Могла бы и уйти вместе с Василикой, но нет, осталась специально, будет сидеть, изображая памятник, торчать немым укором перед глазами.

— А где Шарик с Варфаламеем? — я попытался разрядить обстановку.

— Понятия не имею. А за всяких чертей с грифами не ответчик. Шляются где-нибудь. Тебе забыли доложить.

— Ну ладно, — я решил пойти на попятную, — некрасиво я поступил, недостойно, не стоило хаять твой танец.

— А ты мне одолжения не делай, — буркнула с вызовом крыса, — обойдусь как-нибудь, без твоих «ну» и «ладно». Не запряг еще, чтобы нукать и в ладушки мы с тобой не играли.

— Дунь, прости христа ради, был не прав. Хочешь на колени встану, чтоб ты мне поверила?

— Хочу, — тотчас же согласилась крыса.

Выйдя из-за стола, я отошел на несколько метров для лучшего обзора и плюхнулся на колени. Хотел еще было ударится челом об пол для пущего эффекта, но передумал — чрезмерное усердие смазывает картинку искренности. Дунька смотрела на меня сверху вниз, не мигая, будто отсчитывала секунды унижения, потом выхватила платок и уткнулась в него серой мордой. Я стоял на коленях, крыса рыдала, не переставая плакать, она махнула в мою сторону рукой, дескать прощаю, достаточно.

Жаль эту сцену не видел живописец, уж он бы запечатлел ее в красках, я бы вставил картину в рамку и повесил на стену в назидание потомкам — Дети мои, никогда не ссорьтесь с крысами!

— Ты думаешь мне не обидно было, — заверещала Дунька, — я к нему всем сердцем, Никитин то, Никитин се, всю ночь костюм для выступления кроила, пальцы исколола в решето, блестки пришивая. А он мне в ответ — красота в безобразном! Да я к Шамаханской царице летала на консультацию, танец показывала, весь двор к экстазе валялся, челядь замертво упала от моих обворожительных па, а он — безобразие в красоте! Говнюк ты, Никитин, больше никто!

Я помолчал немного для приличия, слушая справедливые упреки Дуньки, но потом стал потихоньку раздражаться, сколько можно виноватить, всему есть предел. Крыса меж тем не унималась, распаляясь все больше.

— В моем присутствии Наполеон сусликом дрожал! — подняв руку с платком вещала раскрасневшаяся Евдокия.

— Насколько я помню, он лошадей боялся и белого цвета, — возразил я, только чтобы прервать фонтан ее красноречия.

— Так я и являлась к нему по ночам в облике белой лошади, — угомонилась крыса, как воришка, пойманный за руку, — Неужели трудно догадаться?

— Дуня, где я, а где Бонапарт? Ты мне лучше скажи, зачем так жестоко с ясновидящей обошлась? Краев не видишь. Собралась мне отомстить, но она-то тут причем? Татуировками ее разукрасила, запугала бедную женщину…

— Ничего себе бедная, живет в особняке за городом, шашни крутит с престарелым генералом, голову ему морочит, к денежкам подбирается, аферистка, людям мозги компостирует, шарлатанка. Да я с ней еще по-доброму обошлась. А наколки на пузе уже исчезли, как только ты передо мной повинился, — Дунька отхлебнула из рюмки. — Странный ты человек, Никитин, мы с тобой знакомы, можно сказать, вечность, пуд соли вместе съели, меня оскорбить у тебя рука не дрогнула, но за шалопутную девку, которую позавчера впервые увидел, у него душа, видите ли, болит, прямо рвется в клочья.

— Насчет пуда соли ты загнула, но зерно в твоих утверждениях есть, — согласился я.

— Кто бы спорил, — Дунька осталась довольна моим уничижением и добавила хитро, — Что же ты не спрашиваешь откуда деньги появились? Я же вижу, тебе интересно.

— Да я вообще-то догадываюсь, откуда дровишки. Новости читал. Попали вы в сводку происшествий.

— На глобусе не отыщешь страны, где бы мы в сводке происшествий не засветились, — опять понесло Дуньку, — деньги мы экспроприировали у следователя, которому их дал, твой дружок Макаров, чтобы тебя утопить. А себя, соответственно, отмазать. Как я напророчила, так все и вышло. Варфаламей просил передать, что это твой долгожданный бонус. Ты не рад. Что опять не так?

— Видишь ли, когда я говорил о прикупе, то совсем не имел ввиду материальную сторону.

— А что ж еще? — удивилась Дунька, — деньги и есть мерило всего. Кроме любви и страсти, конечно.

— Ну, не знаю, — я действительно не знал, — может быть воплощение заветной мечты.

— А она у тебя есть? — Дунька всплеснула лапками в возмущении, — Шарик просканировал твой мозг и ничего, кроме желания переспать с Моникой Беллуччи не обнаружил, да и то, еле откопал под ворохом скомканных мыслей, похожих на вырезки из газеты, Естественно, мы, как порядочные, связались с кинозвездой и поинтересовались ее мнением на сей счет. Она ответила, что никакого Никитина знать не знает, спать с ним не собирается даже в страшном сне и видала она тебя в гробу в белых тапочках.

— Подумаешь, как-то раз спьяну представил и забыл. Больно надо. Старая кошелка! Так ей и передайте.

— Зачем нам работать испорченным телефоном? Сам ей и скажешь.

Не успел я глазом моргнуть, как очутился в чем был посреди широкого коридора огромной квартиры, а может быть виллы, сразу не разобрать. Пахло летом, пылью и цитрусовыми. Навстречу мне выплыла шикарная краля лет сорока, с немного припухшим лицом в обрамлении гривы черных волос. Одета она была затрапезно, кстати, тоже в халат. В руке держала высокий стакан с жидкостью, цвета я не рассмотрел, свет от окна бил ей в спину. Увидев меня, она быстро залепетала на птичьем языке, в котором легко угадывался итальянский. Я стал мучительно подбирать слова из скудного запаса английского, но сразу выяснил, что не только ничего не понимаю, но и вымолвить не могу, кроме «Парле ву франсе?». Хотя, какое «франсе», если она итальянка. Дива гневно взмахнула рукой, продолжая тараторить, голос ее достиг высоких нот. Я не хотел, но губы сами произнесли: «Дура ты, Моника! Счастья своего не ведаешь. Вот и все, что я хотел тебе сказать.»

Она залопотала еще громче, запустила в мою сторону стаканом, на ее крик выбежал мужик с плоской, как у камбалы, мордой и бесцветными глазами. Прежде чем я опомнился, он схватил меня за шиворот, развернул лицом к двери, рывком отворив ее, дал пинка под зад. Я вылетел пушечным ядром из квартиры и упал плашмя на стол с мокрой рожей. Поднял глаза, в метре напротив сидела ухмыляющаяся Дунька.

— Ну что, передал? Обменялись верительными грамотами? — ухмыльнулась крыса.

— Предупреждать надо. Я бы хоть побрился перед кратковременной поездкой на Аппенины. У нее муж часом не футболист? — спросил я, потирая ушибленный копчик.

— Нет, актер, красавец мужчина, в моем вкусе.

Можно было съязвить насчет вкусовых пристрастий Дуньки, но я тоже входил в ее список наравне с мужем Беллуччи, актером Лановым, лейтенантом Моро, так что лучше промолчать в свете открывшихся у крысы неожиданных дарований по перемещению тел в пространстве. Начнешь выпендриваться, так Дунька запросто может закатать куда подальше Италии, спросить у чертей почем уголек. Причем, мне подумалось, что и это не самый худший вариант, есть на земле места, почище ада, врагу не пожелаешь попасть в плен к аборигенам, что сьели Кука или на конвейер штамповщиком алюминиевых ложек. Интересно, она может только по нашему времени отправить погулять или, как Костерка Ветрова, закинуть в другой век со всеми его доисторическими прелестями. Был бы помоложе, я бы Древний Рим выбрал, уж больно развратная эпоха, самое оно оттянуться перед смертью, а потом уже принять чашу с ядом цикуты, как Сократ, правда это, кажись, в Греции происходило. Кстати, о разврате.

— Дуня, давно хотел спросить — что там с записью моих кувырканий с ясновидящей? Ты ее в Голливуд уже отправила, «Оскара» получила?

— Вай мэ, — крыса прижала лапки к щекам, — я же диск твоей жене в джип подбросила.

— Евдокия, ты меня удивляешь, на фига?

— Чтобы разоблачить твою кобелиную сучность. Я же предупреждала, что мстя моя будет жуткая, бомбардировка по всем фронтам, без жалости и сострадания, — отрапортовала Дунька, как на ежеквартальном совещании мафии по вопросам текущей вендетты. Посмотрев на мое опустошенное лицо, она смягчилась.

— Я же не рассчитывала, что ты так быстро признаешь свою трагическую ошибку, — крыса засуетилась, приводя себя в порядок, — Ну ничего, сейчас поправим, комар носу не подточит.

— Постой, — наблюдая, как Дунька засобиралась, я решил ее остановить, — там же, по сути, ничего похабного нет. На записи наверняка слышно и видно, как я от домогательств ясновидящей пытаюсь отвертеться.

— Ага. Дураков нет. Я звук убрала и интимную музычку подложила, охи, вздохи всякие, а видео смонтировала из самых пикантных моментов.

— Что, сама? — удивился я ее познаниям в компьютерном монтаже.

— Вот еще, — фыркнула Дунька, и в голосе зазвенел царственный металл, — у меня спецов на все случаи жизни — вагон, в моем распоряжении находятся лучшие умы человечества, да стоит мне только пальцем пошевелить…

— Погоди, говорю, — перебил я крысу. — Ты когда запись Наталье в машину подбросила?

— Вчера утречком, на ветровое стекло изнутри прилепила с записочкой, — Дунька немного охолонула и снова взялась за рюмку, вопросительно глядя на меня.

— Тогда все без толку. Наталья стопудово запись посмотрела, поэтому и названивала вчера вечером. Как она еще не заявилась, ума не приложу. Накрыла бы вас с поличным, тепленькими, зато я был бы в шоколаде, ибо спал, не участвовал, не содействовал, не привлекался.

— А что ж делать? Я прямо плачу от досады и раскаяния, — комкая платок, зашлась в причитаниях Дунька.

— У тебя оригинал записи остался?

— Конечно. В скворечнике у Кончиты лежит, — крыса кивнула на муху, изображавшую брошку, и призналась, будто в оправдание, — Я у нее ночую иногда, там и вещдоки храню. А что, тепло и сухо, мне удобно и мухе прибавка к зарплате за каждую ночевку капает. Деньги на елках не растут, а жрать все хотят. Тем более у Кончиты гастрит, ей все диетическое и свежее надобно, ты цены в магазинах видел? Без слез не взглянешь, я продукты выбираю и вою белугой.

— Тогда не все потеряно, — прервал я поток откровений, — можешь мне притаранить оригинал? Желательно побыстрее.

— Да не вопрос, одна нога здесь, другая там, — охотно согласилась Евдокия. — Мне только в пару мест надо заскочить всенепременно. Ну ничего, если не срастется, Шарику отдам, он принесет, облезлая птичка удачи.

Она допила рюмку залпом и исчезла в стене.

* * *

Я закинул руки за голову, потянулся всем телом и глубоко вздохнул с облегчением — пожалуй что впервые за последние десять дней мне посчастливилось остаться одному. Почему жизнь всегда бросает из огня в полымя — оставшись без дела, я постепенно осатанел от одиночества, только привык разговаривать сам с собой, не раскрывая рта, глядя на переливающиеся за окном тягучие дни, как жизнь по мановению чертовой палочки завертелась юлой и обороты не спадают, все убыстряя вращение.

Одиночество прекрасно, не успел подумать я, как сзади зачирикал домофон. В бешенстве вскочив, вылетел в прихожую и схватил трубку.

— Что еще?

— К вам посыльный с пакетом, — ошарашенный моим рыком, пробормотал охранник.

— Пусть оставит внизу, я потом спущусь.

— Не получится, — после некоторого молчания возразил голос, — расписаться надо.

— А это точно ко мне?

— Восемнадцатая, Никитину Василию Ивановичу.

— Запускай.

Дождавшись звонка, я открыл дверь и увидел на пороге Наталью.

— Так это ты представилась посыльным? — от неожиданности я чуть не ахнул.

Наталья не удостоила меня ответом, отодвинув рукой, роем пчел пронеслась мимо в гостиную, бегло осмотрела ее, будто что-то искала, и рванула в кабинет. Давно я не видел жену такой возбужденной, можно сказать, разгневанной.

— Кто-нибудь объяснит мне, что происходит? — вернувшись в комнату, спросила Наталья, — ты уходишь к следователю и исчезаешь, пропадаешь с глаз долой, как беглый каторжник. Звонит Пертуччо, звонит Татьяна, тебя домогается Бессонов со слезой в голосе, мне названивают мерзкими голосами неизвестные люди, интересуются, скоро ли вернешься. Названивают все, кроме тебя, ты же разговариваешь со мной походя, на бегу, будто стоишь на станции и вот-вот поезд отойдет, обещая потом все объяснить. Вот и объясни, будь так любезен, что здесь вчера приключилось. В каком ты был состоянии, что к трубке не мог подойти? Я себя чувствую вдовой при живом муже.

Наталья попала в точку последним замечанием, обещавшим стать пророчеством. Склонив голову, будто нашкодивший пес, я молчал, выбрав излюбленную тактику пойманных с поличным мужей — дать стороне обвинения выговориться до конца и отрицать все, пока к стенке фактами не припрут.

Снова раздался звонок, Наталья, сверкнув взглядом, воскликнула — Ага! — и со всей дури распахнула дверь.

В проеме стоял унылый мужчина лет сорока, он отошел на шаг назад, еще раз сверившись с табличкой над дверным косяком.

— Так, квартира восемнадцать, вам посылка.

Наталья вырвала у него пакет и захлопнула дверь. Звонок пропел вновь. Мужик протягивал ручку и листок бумаги.

— Расписаться надо.

— Иди распишись, — скомандовала жена.

Я подошел, поставил закорючку на квитанции, приложив листок к стене.

— А от кого посылка?

— Понятия не имею, я курьер, вам надо на фирме узнать, — он полез в карман и достал визитку. Только я успел ее взять, как Наталья снова хлопнула входной дверью, едва не прищемив мне пальцы. На белом картонном прямоугольнике было напечатано «Хронос-Вектор», внизу мелкими буквами реквизиты.

Пока я знакомился с фирмой приславшей посылку, жена с остервенением рвала упаковочную обертку, из вороха бумаги на пол выскользнула потрепанная книга. Мы обступили ее с двух сторон, будто опасались, что книженция оживет, обернувшись мышкой, и убежит. Прочитали на обложке «Основы Марксизма-Шушенизма».

Я не выдержал и захохотал, Наталья посмотрела на меня, как на умалишенного, схватив книжку, пролистала ее, пытаясь найти тайный знак или послание, но ничего не обнаружила. Не удовлетворившись беглым осмотром, она перевернула книгу и стала трясти страницами вниз в надежде, что из нее выпадет черная метка, карта острова сокровищ или что там она хотела найти. Любовное признание, счет за электричество, долговые расписки, компрометирующие снимки?

В этот момент я впервые, как появились гости на принтере, понял, чего хочу. Точнее, чего не хочу.

Бессмысленный карнавал обступил со всех сторон, закружил в водовороте по чьей-то безумной прихоти, кружатся маски, взрываются петарды, я сам верчусь в этой сумасшедшей карусели и вижу чуть в стороне, в ряду недоумевающих зрителей мою жену. Она не понимает, что празднуют, но беснующаяся толпа уже заметила ее интерес и радостно протянула руки, чтобы втянуть Наталью в гибельный хоровод. Мне придется сделать все, чтобы этого не случилось, я обязан оградить, защитить ее от звериной камарильи любыми способами.

Наталья вернулась в гостиную, держа книгу в руке, обессилено села на стул рядом с окном в другом конце комнаты, подчеркивая отчуждение.

— Что творится, Никитин, ты можешь мне сказать?

Подойдя поближе, я присел перед ней на корточки.

— Наташ, я как ты мимо охранника проскользнула?

— Очень просто, — с неохотой откликнулась жена, — сделала морду кирпичом, кивнула, поднимаясь по ступенькам к лифту. Он ничего не спросил, а я докладывать не стала, больно надо.

Я положил голову на ее колени и закрыл глаза, Наташкины пальцы стали ласково перебирать мои волосы, мне показалось, что мы поплыли, обнявшись, в те непутевые, суетные времена молодости и любви, когда были неосознанно счастливы. Пальцы жены замерли, внезапно сжались в кулак, вцепившись в шевелюру, она рывком подняла мою покаянную голову.

— У тебя кто-то есть?

Она смотрела на меня в упор, я отрицательно покачал головой из стороны в сторону с такой силой, что еще чуть-чуть и услышал бы, как хрустнули шейные позвонки. Подключи меня сейчас к детектору лжи, я бы прошел все тесты с недрогнувшим лицом, не кривя душой — не было в моей жизни женщины, способной составить конкуренцию Наталье. Опустив голову, по движению ее пальцев я понял, что мне безоговорочно поверили.

— Никитин, — голос жены вывел из безмятежности, — откуда этот пошлый халат?

— Понятия не имею. Петькин, наверное. На стуле лежал.

Мы снова замолчали — я понимал, Наташке не терпелось узнать, что случилось в последние дни, но в то же время жена нутром чувствовала насколько болезненным может оказаться предстоящий разговор, поэтому она и балансировала на грани, откликаясь на каждую возможность оттянуть приближение неприятностей. По правде сказать, я находился в точно таком же состоянии души, точнее малодушия, страшась окунуть ее в чан собственных нечистот, варившихся внутри. Оправдывает меня, хотя это слабое утешение, что я действительно не знал, как поступить. Уже было собрался с духом, будь что будет, как колени жены вздрогнули, ей стало неудобно сидеть в неловкой позе, моя голова подпрыгнула колобком на ухабе, Наталья встрепенулась, вскочила, схватив за руку, повела за собой в Петькин кабинет.

— Пойдем, я тебе кое-что покажу.

Наталья достала из сумочки диск, вставила его в ноутбук и запустила видео, развернув экран лицом ко мне, чтобы наблюдать за реакцией в реальном времени, вживую, тепленьким, пока блюдо не остыло.

Надо отдать должное Дунькиному вкусу — никаких «даст ист фантастиш!» вмонтировано не было, музыка достойная, стоны не резали ухо, немного актеры подкачали, особенно герой-любовник. Никогда бы не подумал, что так плохо выгляжу со стороны — не рожа, а лапоть истоптанный. Носкова смотрелась откровенно лучше, особенно в неглиже, хотя на моем фоне и кляча бы скакуном показалась. Я смотрел кино с интересом исследователя — в голове уже выстроилась последовательная цепочка из самых пикантных сцен и теперь оставалось только сличить насколько разнятся наши с Дунькой способы отображения прекрасного таинства. В общем, наши с крысой нераскрытые таланты похоронены близко, если не в одной безымянной могилке, но уж точно на одном кладбище. На экране в приватной обстановке выпивают, улыбаясь, кавалер и дама. Дама кокетливо теребит пуговичку кофточки, камера уходит в сторону, и вот уже двое слились в страстном поцелуе, опять перебивка, пуговица оторвана, любовники чокаются бокалами, их руки встречаются, дама уходит на кухню и раздевается, затем герой переносит ее на диван. Глаза дамы закрыты в предчувствии вожделения, любовник тактичен и нежен. В целом, если не придираться, неплохое кинцо, до Тарантино, конечно же, не дотягивает, но поэтическая нотка чувствуется явственно. Надо узнать у Дуньки — она стихов случаем не пишет?

— Ну, что скажешь, Никитин? — Наталье не терпелось услышать мои объяснения.

Я пододвинул стул к столу и сел рядышком с женой.

— Не вижу ничего криминального в моих действиях, — ответил я, пожав плечами, — Ясновидящая, соседка генерала с его подачи пригласила в гости, непонятно с чего напилась и захотела лечь со мной в постель. Сразу скажу, у нее ничего не вышло, иначе бы тебе обязательно предъявили наглядные доказательства.

В подтверждение своих слов я кивнул в сторону монитора. По глазам жены увидел, что равнодушное спокойствие сыграло в мою пользу — ярость в сердце уступила место простому вопросу — а что, собственно, нам продемонстрировали на экране?

— Уложив буйную колдунью спать, сам прикорнул в кресле напротив, пока не пришел генерал и не выгнал меня взашей, истолковав открывшуюся перед ним картину спящих людей также, как и ты, с обвинительным уклоном. Поверишь, я на него даже зла не держу. Ну выгнал и выгнал, он же меня толком не знает, в отличие от тебя, — я потрепал жену по плечу и притянул к себе.

Она подалась вперед, обмякла в моих объятньях, но уже через секунду вырвалась, будто опомнившись.

— А кто снимал эту мерзость?

— Понятия не имею, — чистосердечно соврал я.

Повернувшись к столу, Наталья порылась в сумочке и протянула мне четвертушку листа.

— Полюбуйся. Кто-то залез ко мне в машину и оставил вместе с диском.

В записке печатными буквами от руки, вероятно, чтобы не узнали подчерк, было начертано: «Мадам, спешу довести до Вашего сведения, как развлекается Ваш супруг в Ваше отсутствие. Со всем к Вам уважением, Ваш Кукацапол Ёпрст».

— Ну что тебе сказать, — я повертел листок бумаги в руках, — Шаря в глубинах памяти, я не нахожу среди своих знакомых ни одного Кукацапола, что с ёпрстом, что без ёпрста. Никаких разумных объяснений по этому поводу мне не приходит в голову, кроме чьей-то гнусной шутки. Вот и все. Пойдем выпьем.

Наталья выдохнула и пошла вслед за мной в гостиную. Я плеснул себе водки, вопрошающе посмотрел на жену, она отрицательно покачала головой, присела за стол и тут ее взгляд наткнулся на деньги сложенные стопкой.

— Сколько здесь? — невзначай спросила Наталья, но голос ее выдал, она снова была взвинчена как пружина.

— Два миллиона, — беззаботно ответил я, собираясь выпить.

Жена вскочила, выбила из руки стакан, схватила меня за грудки и сказала, приблизив лицо вплотную, буквально прошипела, раздельно по слогам.

— Это ты его убил.

В ее голосе было столько злости, отчаяния и разочарования, будто она сама признавалась в чем-то запредельно постыдном. Я настолько опешил, что никак не мог сообразить, кого же еще в довершение ко всем бедам укокошил.

— Кого? — я попытался оторвать ее руки, но они клещами впились в отвороты халата.

— Мишку.

— Кого?!? — тут уже пришла моя очередь, и я заорал, — Да ты белены объелась!

Руки разжались, Наталья рванула в кабинет, принесла сумку, достала из нее небольшой предмет и протянула его на ладони последним аргументом. Я увидел золотую запонку.

— И что? — все еще не понимая, в чем дело, спросил я. Хотя запонку сразу узнал — ее мне всучил капитан на набережной.

Наталья опустилась в кресло и быстро заговорила, словно боялась, что ее перебьют. Мне показалось, что она вмиг постарела.

— Ты знаешь, у меня нет привыкли копаться в чужих вещах, но вчера я положила твои джинсы в стирку, предварительно проверив карманы, и обнаружила вот эту запонку.

— Не пойму, какая связь между запонкой и убийством Мишки? — я был спокоен, потому что не находил за собой вины, — Таких запонок в любом ювелирном навалом.

— Таких, да не таких. Видишь, — жена, взяв украшение, ткнула куда-то пальцем, — тут гравировка.

Я подошел поближе, сел напротив, пытаясь рассмотреть, но перед глазами, как назло, бегали серые мухи.

— Да вот же, 48+, - подсказала жена, — я сама эту гравировку заказывала.

— Зачем?

— Никитин, ты дурак или прикидываешься? — Наталья, казалось, немного успокоилась, — у Мишки в прошлом году был день рождения…

— В прошлом году у всех был день рождения, если мне не изменяет память. Даже у нашего кота.

Я не хотел ее злить, вырвалось само собой, но Наталья, думая о другом, по счастью, пропустила мою реплику мимо ушей.

— Ты уезжал по делам в Питер, попросил купить какой-нибудь подарок, сходить к Мишке и поздравить от нас обоих. Это случилось незадолго до вашей размолвки. Мне приглянулись запонки и я отдала выгравировать на них 48+, с намеком, дескать, сколько прожил, желаем прожить столько же. А теперь ответь, как в твоем кармане оказалась Мишкина запонка, а заодно просвети меня, недалекую, откуда на столе два миллиона? — она откинулась в кресле и посмотрела на меня.

Да уж, крыть действительно нечем. Нет, как ладно сложилось — запонка, Мишкина смерть и два миллиона на столе. Нарочно не придумаешь. Хотя, стоп! — нарочно как раз и придумаешь, а выдумщиков у меня под боком более чем достаточно.

— Мне нужно срочно встретиться со следователем, — выпалил я после небольшой заминки.

— Ты решил во всем сознаться?

Маятник настроения жены качнулся в противоположную сторону — секунду назад она была готова растерзать меня за то, что любимый человек, отец ее детей, вдруг оказался жадной сволочью, убившей друга из-за денег, но стоило гаду сделать добровольный шаг по направлению к тюрьме, как она превратилась из обвинителя в защитника.

— Наташ, не мели ерунды, ну какой из меня убийца? — для убедительности я зачем-то распахнул полы халата, обнажив волосатые ноги, будто с такими ногами не то, что человека, муху не обидишь.

Увидев, что довод не сработал, я подался вперед, взял ее пальцы в свои ладони, наклонился и поцеловал поочередно, потом притянул Наталью к себе и потащил в Петькин кабинет, служивший по совместительству опочивальней. Жена поначалу предпринимала робкие попытки вырваться, но они становились все тише и тише. Конечно — это несколько нестандартный ответ на обвинение в убийстве, но что поделать — у дурака в арсенале только гусли да свисток.

* * *

Три часа пролетели незаметно — именно столько времени понадобилось, чтобы окончательно убедить Наталью в нелепой вздорности ее предположений. Я на некоторое время выбросил из головы тяжкие думки о грядущем — в самом деле невозможно одновременно заниматься любовью и думать о смерти — такой будерброд не под силу даже творческим натурам, что уж обо мне говорить. Хотя «занимались любовью» не совсем верное определение происходящего между нами в кабинете-спальне Петруччо — мы любили, если быть совсем точным — любились, любовались друг другом, как после долгой разлуки. В нашем любовании преобладала не неистовость оголодавших любовников, а безмолвная нежность, когда легкие, еле ощутимые касания, поглаживания, поцелуи целиком заменяют слова, как у влюбленных глухонемых. Что это было — сон, дрема или милый ангел висел на нами, поигрывая на флейте, не знаю, не ведаю, даже не хочу задумываться. Давно потерянное ощущение счастья неожиданно вернулось, и мы плыли, слегка покачиваясь, боясь вынырнуть, обнаженные, бесстыжие в своей неожиданной любви.

* * *

— А Танька твоя все-таки сучка, кто бы что не говорил, — ни с того, ни с сего произнесла жена, одеваясь.

Можно было возразить — она такая же моя, как и твоя — но мне было не до этого, я все еще наслаждался видом одевающейся Натальи, будто в первый раз, хотя видел подобный стриптиз наоборот практически ежедневно.

— И в чем это выражается? — поинтересовался я, наконец-то отогнав наваждение.

— Она тебе изменяла с Мишкой, — глаза Натальи смотрели на меня сурово.

Я никогда не воспринимал Таньку, как любовницу, ну да, с ней было грех не оскоромиться, что мне и приходилось делать порою, не без удовольствия, прямо скажем, но наши отношения всегда были дружбой отягощенной редким истерическим сексом, а не любовью преобразившейся с годами в дружбу. И в этом наблюдалось существенное различие, никакой ревности к Таньке я не испытывал, мне было совершенно плевать с кем она спит, а кого за нос водит, она мне приходилась лучшей подругой, своей в доску до скончания веков, как бы это глупо не звучало.

— Наташ, тебе не кажется сама постановка вопроса несколько абсурдной? — настроение потихоньку начинало портится, действительность всегда без спроса вторгается в грезы беспардонным ублюдочным катком. — Татьяна мне не жена, как ты догадываешься, — я посмотрел на Наталью, она причесывалась напротив зеркала, не спуская с меня глаз, — у Таньки, если помнишь, только официальных мужей четверо в загашнике, а уж любовников за пазухой не счесть. Даже если допустить, только допустить, что все ее любовные связи можно считать изменой мне, хотя это сущий бред, то у меня рога бы выросли размером с Млечный Путь. Среди этой бесконечной вселенной Мишка видится ничтожно малой величиной.

Конечно, я лукавил, до меня сразу дошло, что имела в виду Наталья, но ее откровение застало меня врасплох.

— Не виляй в сторону, ты прекрасно понимаешь, что я подразумеваю под изменой, — Наталья бросила прихорашиваться и резко обернулась ко мне, — она предала тебя, Никитин.

Я хотел возразить, но Наташка остановила меня упреждающим жестом.

— Не спорь хоть сейчас, прошу тебя, Ник. Я закрывала глаза, стараясь не замечать вашу взбалмошную связь, только потому, что видела — Татьяна всегда стояла, как утес, на твоей стороне в любых ситуациях, даже когда ты был по-свински неправ, оправдывая тебя во всем. Не ведаю, что происходило между вами, Танька иногда отзывалась о тебе достаточно нелицеприятно, но стоило кому-нибудь не то что делом, но хоть полусловом вымолвить нехорошее в твой адрес, как она сразу превращалась в разъяренную тигрицу у которой пытаются украсть детеныша. Извини за сравнение, но со стороны все выглядело именно так. Ее беззаветная преданность примиряла меня с мыслью, что волей-неволей приходится делить тебя с кем-то еще. Едва я узнала, что Татьяна спала с Мишкой — это открылось уже после вашей с ним ссоры, когда ты стал пить не просыхая — моему негодованию не было предела. Видеть ее не могу. Ты не представляешь, какая мука была болтать с ней непринужденно в коридоре, когда ты ее привел недавно, и делать вид, что ничего не произошло.

— А как ты об этом узнала?

— Так Мишка мне сам сказал, лично, — Наталья немного замялась, — я приезжала к нему после того, как вы уже рассорились вдрызг в надежде попробовать помирить вас. Вот тогда-то он и признался, что давно спит с Танькой, да еще набрался наглости предложить мне занять ее место.

— А ты?

— А что я? — она улыбнулась, — Мое место всегда было рядом с тобой — в печали и в радости, в болезни и в здравии.

— Ты забыла добавить — в богатстве и в бедности.

— Болтун.

Я поднялся с кровати, подошел к Наталье, обнял ее и поцеловал в висок.

— Спасибо тебе, мать.

— За что? — удивилась Наташка.

— За то, что никогда не пыталась сделать меня лучше.

— Скажешь тоже. Ты мне в своем первозданном виде нравишься, — она не удержалась от шпильки. — Временами. И потом, что за радость ломать близкого через колено? Да и колени у меня не железные.

Наталья, будто очнувшись, глянула на часы.

— Мне пора, дела, будь они неладны. Тебе денег оставить? А, что я как дура, ты ж теперь миллионэр — Наталья вспомнила пачки на столе.

Когда за женой закрылась дверь, первое, что я сделал — позвонил Петруччо.

Петька, как всегда, балагурил, мне пришлось выдержать пять минут пустопорожнего разговора, прежде чем я подобрался к вопросу, из-за которого звонил. Сапог, как и обещал накануне, связался с Бессоновым и пригласил следователя в ресторан. Самым удивительным было, что Бессонов с радостью согласился, он буквально ухватился за предложение поужинать вместе, хотя по всем раскладам, кабак — не самое подходящее место для беседы со свидетелем по делу об убийстве. С другой стороны, со Славкой Бессонов тоже вел себя, выходя за рамки должностных инструкций — подъехал к дому, взял пакет, непонятно с чем. Учитывая, что Славка имел за плечами срок, то есть в глазах правоохранительной системы, оставался хоть отбывшим наказание и вступившим на путь исправления, но все равно судимым за тяжкое преступление уголовником. Как ни крути, следователь Бессонов, от которого я сейчас скрывался, вел себя достаточно нетривиально — это еще мягко сказано.

В конце разговора Петька сообщил название кабака и время встречи, шутейно пригласил присоединиться к пирушке, но я по голосу понял, что высказанное предложение не более чем дань вежливости. Положив трубку, я стал размышлять, в каком месте мне лучше перехватить Бессонова, застав врасплох, чтобы он не успел вызвать подмогу.

* * *

Было уже темно, когда я подъехал к дому, где должен был сиять огнями ресторан — адрес глянул в интернете. Припарковав машину метрах в пятидесяти вниз по переулку с односторонним движением — как ни крути, сотрапезники, отужинав, проедут мимо меня, я вышел на разведку, чтобы осмотреться и размять ноги. После небольшой рекогносцировки мне удалось разглядеть за деревьями еле различимую вывеску. Увиденное слегка озадачило — зная тягу Петруччо пускать пыль в глаза, он должен был пригласить следователя в шикарное заведение. Это никак не вязалось с тем, что я наблюдал перед собой — даже намеком на пафос тут не пахло. Пришлось еще раз укорить себя за глупую самонадеянность — вместо того, чтобы прочитать внимательно про ресторан, посмотреть цены, полистать отзывы, я мазнул взглядом страницу и понадеялся на авось, решив разобраться на месте. Если бы не переливающаяся лиловым светом фонарей парковка рядом с домом, явно для гостей — там стоял охранник — я бы еще долго плутал по переулку, всматриваясь в циферки домов и не веря собственным глазам.

Оглянувшись по сторонам в поисках места для наблюдения, я пересек узкую мостовую, отделявшую цепочку домов от бульвара и приземлился на скамейку, чувствуя себя разведчиком в тылу врага. Недоставало только газеты, чтобы уткнувшись в разворот, одним глазом поглядывать на неприметную дверь, напротив которой я занял скрытый пост. Хотя какие газеты в такую темень, только бы выдал себя, идиот!

Не успел я вдоволь отхлестать себя ушами по щекам за незнание специфики шпионажа, как на парковку вырулил черный мерин, открылась задняя дверь и из нее в лиловом свете прожекторов вышел блистательный Петруччо, одетый с иголочки. Он что-то пробурчал шоферу и направился прямиком к невзрачному входу. Петька позвонил, дверь открылась, мне удалось разглядеть длинный узкий коридор, заканчивающийся лифтом. Я поднял вверх глаза и увидел горящие огни последнего этажа, немудренно, что я не заметил их, находясь непосредственно перед домом.

Ошметками разбитого баркаса всплыли события недавнего прошлого — я вспомнил, что был в этом заведении, кажется, года два назад. Нас с Мишкой тогда пригласил поужинать важный клиент, чтобы отметить завершение одного деликатного дела. В действительности, ничего деликатного там не наблюдалось, история простая, как три копейки — одна финская фирма подрядилась сделать ему ремонт в только что купленной квартире за сумму сопоставимую со стоимостью новоприобретенного жилья. Когда ремонт был закончен — хозяин в это время болтался где-то за бугром, поэтому не мог контролировать процесс — оказалось, что итог отличался от задуманного в худшую сторону не только в мелочах. Хозяин, назовем его для простоты Абдурахман Завалкин, почему-то не хотел обострять, то есть, ни подавать в суд, ни устраивать скандал не входило в его планы. Он намеревался уладить дело без лишнего шума, полюбовно, но разницу между задуманным и воплощенным в жизнь обязательно получить, желательно в валюте и непременно наличными. Кто-то дал ему наш телефон и он обратился за помощью, нет, не в выбивании денег путем неджентльменского наезда, а только для составления реальной сметы ремонта.

Мы быстро выяснили, что контракт хоть и был подписан финской фирмой, его тут же отфутболили российской дочке скандинавской мамаши, пройдя по всей цепочке футболистов мы добрались до бригады гастарбайтеров из Белоруссии, которую нанял чуть ли не за еду и проживание бригадир-фрилансер, человек без чести, совести и юридического адреса. Короче, ничего нового, а про жадность капиталистов еще Маркс предупреждал.

Мы славно поработали, Завалкин получил отступные, ему еще в качестве жеста доброй воли что-то переделали и где-то подлатали, поэтому к приглашению обмыть удачный конец отнеслись с пониманием.

В ресторан можно было попасть только по предварительной записи, русская кухня, все дела, то есть много лепнины, сусального золота, в центре зала переливался фонтан с подсветкой. Что ели-пили толком не помню, одним из блюд проплыли камчатские крабы, вроде бы подавали яйца пашот, но скатерти в красных узорах под хохлому врезались в память намертво. Дунька пришла бы в восторг, заплакав от счастья.

Желтым китайским фонариком притормозило такси, из него вышел Бессонов и застыл в недоумении, точь в точь как я полчаса назад. То ли следователь получил подробные инструкции, то ли котелок у него варил не чета моему, но, потоптавшись с минутку на месте, он уверенной походкой двинул к заветной двери.

Зафиксировал время, как минимум час в запасе есть, на улице зябко, не май месяц, до Пушкинской площади рукой подать, заскочу в Макдональдс, подумал я, перекушу, а заодно погреюсь.

Во всемирно известной забегаловке народу топталось немного, обслужили быстро, получив свой кофе и чизбургер, я вышел на улицу и побрел вниз к машине. Салон немного остыл, но все равно внутри было уютнее, чем снаружи. Наскоро подкрепившись, я вернулся на бульвар, чтобы продолжить работу филера. Присел на скамейку, захотелось курить, полез в карман за пачкой, из него вместе с сигаретами выпал скомканный листок бумаги. Боже мой, какой я дурак — мало того, что мозги окончательно пропил, да еще в той же лохани память утопил — это был листок с адресом и телефоном Бессонова. Выходит я зря торчал битый час на ветру, всматриваясь в силуэты людей, больше похожих на тени. Следовало от дома Петруччо прямиком рвануть по адресу, указанному в листке, и там уже спокойненько перехватить Бессонова аккурат возле подъезда, когда он в расслабленном состоянии будет пересекать двор.

Удивительно, сколько мы времени тратим впустую из-за собственной невнимательности. Только я собрался исправить ошибку, как знакомая дверь распахнулась, из нее вывалилась компания из четырех человек, скорее всего две семейные пары и направились к стоянке, но не они привлекли мое внимание — вслед за ними на волю выпорхнула пичуга ростом с воробья и полетела в мою сторону. По мере приближения птица несколько раз увеличивалась в размерах и на подлете уже больше походила на крупную утку. Ну конечно же, это был шельмец гриф, летел он как-то странно, заваливаясь на одно крыло, как подбитый бомбардировщик, зажав в когтях на манер авиабомбы витую бутылку водки необычного фасона. Гриф виртуозно спикировал на скамейку позади меня, я услышал за спиной Дунькин ядовитый голос.

— Тебя только за смертью посылать.

Я обернулся, мои странствующие пиллитримы расположились полукругом на изогнутом сиденье и, не обращая ни малейшего внимания на прохожих, готовились совершить вечернюю трапезу. Бутылка громоздилась в центре, из под крыла грифа извлекли увесистый сверток, в котором находились тарелки, вилки, ножи, фужеры и многочисленная закуска. Я не успел опомниться, как на скамейке накрыли полноценный ужин со спиртным — Дунька суетилась, Варфаламей посмеивался в усы, а Шарик переминался с ноги на ногу с важным видом. Меня бестиарий в упор не замечал, будто бы они находились в полном одиночестве.

— Все гладко прошло? — спросил черт.

— Без сучка и задоринки, — отрапортовал гриф, — правда шеф повара Святой Кондратий чуть не хватил, у одной официантки месячные внезапно начались, ну и так по мелочи — пару подносов перевернул, когда жратву выбирал, да горку посуды крылом зацепил, уворачиваясь от швабры.

— А швабра откуда взялась? — удивилась Дунька.

— Ее охранник у уборщицы вырвал, когда та кастрюлю с ухой из стерляди на пол опрокинула, да сама же в этой луже навернулась, толстая дура.

— Надо отметить маленькую победу над общепитом, — торжественно произнес черт, поднимая фужер — вдрогнем, дети мои.

— Триумфатор хренов, ты бы меня за провиантом послал, уж я бы там шороху навела, — недовольно пробормотала Дунька, подняв глаза, спросила буднично, словно мы и не расставались вовсе — Никитин, водочки тяпнешь? Чего жмешься с краю, будто неродной?

— Я за рулем, — пить мне совершенно не хотелось.

— Ха, — гаркнул Шарик, опрокинув водку в клюв, — да ты за полгода так проспиртовался, что уже один пес, пьешь или на хлеб мажешь.

— Да уж, раньше ты, мон ами, подобной чепухой не заморачивался, — с ехидцей вставил Варфаламей.

— Здоровье берегу, опасаюсь старческой немощи.

— Не беспокойся, она тебе не грозит, — сверкнул змеиным глазом гриф.

— В самом деле, мон ами, что ты так о смерти печалишься, на том свете весело, — сказал черт таким тоном, как в спину подталкивал.

— Ничего, может у вас там и смешно до колик, я и на этом свете не прочь еще четверть века поскучать. К тому же у меня кредит за велосипед не выплачен, трехколесный, в детстве брал на сто лет с рассрочкой.

— Под какой процент? — деловито заинтересовалась практичная Дунька, — я вот тоже думаю об ипотеке, тесно нам с Кончитой вдвоем в скворечнике, да и что за жизнь в замкадье? До ближайшей аптеки пять верст. А у мухи моей горемычной артрит — на одной мази разоришься, лапок-то шесть и все ноют, спасу нет. Надо бы перебраться в район попрестижнее, чтобы и бутик был в шаговой доступности и аптека за углом. Где-нибудь в Центральном округе, я прикидываю, соответственно положению.

— Тебе по статусу койка в общежитие — предел мечтаний, — поддел крысу Шарик.

— Повтори, что ты сейчас сказал, — угрожающе прошипела Дунька, приподнимаясь на задние лапы.

— С удовольствием, — нисколько не стушевался гриф, — койка в женском общежитие при мужской консерватории.

— Ах ты избушка на курьих ножках, — заорала Дунька и бросилась на Шарика.

* * *

Я воспользовался моментом и улизнул, решив, не мешкая, перебазироваться к дому следователя. Не успел сделать и двадцати шагов, как сзади хлопнула дверь, затем послышался знакомый хохоток Петруччо. Обернувшись на ходу, отметил, как Петька со следователем неторопливым шагом удалялись в сторону парковки. Побежал к машине, не снижая темп, еще раз сверившись с записью на листке, быстро завел двигатель и вырулил в сторону Тверской с намерением прибыть по адресу заблаговременно. Признаюсь, гонщик из меня получился никакой, я все-таки слегка заплутал, пришлось пару раз нарушить, имея фору по времени, прибыл с запозданием, глядя как от дома отъезжает Петькин мерседес. Преследовать Бессонова не имело никакого смысла, пока доберусь до двора, следователь уже скроется в подъезде, а в квартиру к нему идти я не хотел по вполне понятным причинам — он может быть не один, да и разговор на чужой территории изначально ставит тебя в невыгодное положение. Ничего не оставалось делать, как позвонить Сапогу.

Петька взял трубку, голос его звучал глухо и расслабленно, на мое трепетное, хорошо ли прошла встреча, ответил утвердительно, но подробностей раскрывать не стал, сославшись на крайнюю усталость, пообещав перезвонить завтра. Вот и все, выходит, что я убил четыре часа жизни на бессмысленные телодвижения по улицам Москвы, не достигнув намеченного результата. Посмотрел на часы — половина десятого. Набрал Наталью, узнал как дела, успокоил чем только мог, пообещав вести себя прилично, то бишь гордо нести звание мужа прекрасной женщины и не запятнать его ничем. Голос мой был трезв, звучал убедительно и Наталья обреченно пожелала мне не свернуть шею раньше времени.

Подъехав через час к Петькиному дому, обратил внимание, что из окон его квартиры льется приглушенный свет. Охранник на мой вопрос ответил, что к Никитину никто не поднимался. Выходя из лифта, с сожалением подумал, что опять придется пьянствовать с бестиарием, а это совсем не входило в мои планы — завтра я собирался встать ни свет ни заря и отправится по уже обкатанному маршруту, чтобы перехватить Бессонова, когда он пойдет на работу.

В квартире было тихо, мягкий свет лампы еле добивал до коридора, без звука скинув куртку и ботинки, я осторожно выглянул в гостиную, замерев на цыпочках.

Трое архангелов были пьяны вдребадан, они сидели за столом и медитировали, прикрыв глаза. Судя по остаткам еды и разбросанным бутылкам, времени они даром не теряли, пока я мотылялся по улицам города. Бочком проскользнув краем гостиной к кабинету, уже закрывая дверь, я услышал заплетающийся голос Варфаламея: «Коллеги, для начала нам следует определиться со ступенями в градации креационизма, отринув ошибочные и малозначимые. Только так и никак иначе.»

Да уж, градация креационизма, подумал я, засыпая, это вам не хухры-мухры.

Глава 16. Четыре дня до смерти

Оба будильника, в часах и на телефоне, поставленные на шесть утра, зазвонили практически одновременно, заиграв разные мелодии. Вслушиваясь в утреннюю какофонию звуков, я еще повалялся с минуту и решил вставать. Впервые за долгое время жизненного простоя у меня появилась цель, и организм встряхнулся, ожил, включив мышечную память. Доведенные годами до полного автоматизма, мои движения отличались точностью и быстротой, руки и ноги заработали сами по себе, им не нужны были дополнительные импульсы, идущие из черепной коробки. Благодаря этому, голова оставалась чиста и свободна, я испытывал почти блаженство, позабытые ощущения утреннего бурлящего водоворота вернулись неожиданно, целиком, будто не исчезали никогда. Мне захотелось петь, я не стал себя сдерживать и заорал во все горло: «Пусть бегут неуклюже, пешеходы по лужам!». Дальше слов не помнил, поэтому стал насвистывать мелодию и у меня получалось довольно-таки неплохо. Умылся, причесался, приготовил яичницу, поел на скорую руку, поглядывая на часы, быстренько оделся и выскочил на улицу, ослепив своим лучезарным видом охранника на выходе.

Подкатив к дому Бессонова через полчаса, плюхнулся на скамейку возле столика для домино, чудом сохранившегося с прежних времен, когда во дворах еще сидели мужики и стучали костяшками, дуплились со всего маху, отбивая ладони о стол, обитый сверху куском линолеума. Куда кануло то беззаботное время? Настали иные времена, и другие игры на дворе.

Бессонов выплыл из подъезда через полтора часа ожидания, пролетевших незаметно. Я тотчас же встал и направился в его сторону наискосок опережающим курсом, наши траектории должны были сойтись на углу дома, но следователь заметил меня раньше, еще на подходе. От неожиданности он испугался и обрадовался одновременно — такое лицо бывает у человека, который давно жаждет встречи, но именно сегодня, в данный момент к такому повороту событий явно не готов.

Мы застыли в двух шагах друг от друга, напоминая двух котов, что выгнули спины, случайно столкнувшись нос к носу, размышляя, как себя вести — броситься в драку, игнорировать неприятеля или дать деру. Молчание Бессонова можно было понять, я же безмолвствовал потому, что не имел четкого, осознанного плана действий, понадеявшись, что озарение придет само собой, а оно взяло и не пришло. Первым очухался следователь — он сделал шаг вперед и протянул руку.

— Куда же вы пропали Василий Иванович? Днем с огнем не найдешь.

Мы поздоровались, излишне крепко пожав руки. Я решил взять быка за рога, сменить приторный тон, льющийся сладкой патокой в уши.

— Послушайте, Сергей, забудьте Василия Ивановича, зовите меня Никитин, можно на ты, — я кивнул в сторону стола, — Пойдем, присядем.

Пошел вперед, обозначая путь, к доминошному столику, сел на низкую скамейку в одну доску и только потом обернулся. Бессонов стоял невдалеке, раздумывая, выждал несколько секунд и двинулся следом, сел напротив меня, лицом к лицу, локти на стол, не снимая перчаток, достал сигареты и закурил. Я понял, что первый ход он любезно предоставляет мне.

— Для начала я хотел бы выяснить мой процессуальный статус или как там у вас это называется.

— Просто статус. Он никоим образом не изменился, — Бессонов ухмыльнулся уголками губ, — вы все так же проходите свидетелем по делу.

— А как же прерванный допрос? Ты же так и не снял с меня показания, — я продолжал упираться.

— Ваши показания есть в деле.

— Как? Откуда они появились?

— Я их сам написал, — Бессонов улыбнулся уже не сдерживаясь, — под диктовку черта. А крыса расписалась за вас. Я потом сравнивал подписи через лупу, одна рука, филигранная работа, — он помолчал и добавил, явно дурачась. — Показания вы дали обстоятельные и исчерпывающие, так что необходимости в повторном вызове свидетеля Никитина я не вижу.

— Подожди, объясни толком, — мне опять показалось, что я нахожусь в иной реальности, — а как же избиение, шампанское, летящее со шкафа, кровища в полкомнаты? Мне что, все это приснилось?

— Ничуть, — Бессонов немного поморщился, вспоминая, — все случилось натуральным образом, никакой подставы. Когда за вами закрылась дверь, меня поставили перед выбором — или я делаю, как они того требуют или чертова банда возьмет моего племянника в заложники и по кусочкам присылать будет. Я не стал искушать судьбу. Самое интересное, как только я все написал, покончил с формальностями, бестиарий тут же исчез в стене. Дальше стали происходить удивительные вещи — узел на веревке сам собой развязался, освободив руки, кровь перестала течь, а потом исчезла вовсе, разбросанные бумаги слетелись в стопку на столе, будто кто-то отматывал пленку в обратную сторону. Как вам такое кино? Если честно, думал, помру от страха или как минимум поседею. Так ведь нет. Зверушки исчезли, в кабинете тишина, хоть оглохни, вокруг полный порядок, сижу за столом, передо мной запечатанная бутылка шампанского и протокол допроса. Никакого урона, ни синяка, ни царапины.

— Однако Дунька у тебя портмоне под шумок свистнула, — вспомнилось мне.

— Ах да, портмоне. Дунька — это видимо крыса? Я пропажу удостоверения и денег обнаружил, когда домой засобирался. Денег жалко, удостоверение вообще проблема, погоревал, деньжат занял у ребят и поехал домой. А в квартире около порога лежит мое портмоне в целости и сохранности, внутри карточки, деньги и удостоверение. Все на месте, вплоть до мелочи в кармашке.

Он замолчал, что-то вспоминая, через двор пробежал дедок в спортивном костюме и в кедах, странно посматривая на двух придурков сидящих ранним утром за столом для домино. Бессонов заметил его подозрительный взгляд и предложил, впервые перейдя на ты.

— Пойдем отсюда, Никитин, чего на холоде торчать. Поднимемся ко мне?

Я не стал возражать, нутром почувствовав, что Бессонов не представляет никакой опасности, превратившись в одночасье из противника в союзника. В сущности, выражаясь канцелярским языком, он теперь проходил по делу о нечистой силе таким же потерпевшим, как и я.

В квартире следователь сразу позвал на кухню, проходя по коридору я заметил край разобранной кровати в проеме неплотно прикрытой двери и подумал, что все холостяки одинаковы в быту. Кстати, сам я тоже постель не заправил, когда отправлялся на вылазку в город, если честно, даже в голову не пришло. Оглядев узкую приплюснутую кухню, я еще раз убедился в правильности преждевременной догадки, присутствие женщине в доме не ощущалось, по крайней мере, на постоянной основе.

— Вот, — радостно выдохнул следователь, распахнув дверцу холодильника. На верхней полке золоченным дулом прицелившись в гостя лежала злополучная бутылка шампанского. — Хочешь попробовать?

Я пожал плечами, но Бессонов уже водрузил ее на стол, достал две прозрачные кружки темного стекла и принялся колдовать над пробкой. Жизнь все-таки переменчивая штука, в домашних условиях молодой человек совсем не походил на педантичного и сухого Сергея Поликарповича, к которому я был вызван на допрос.

— Знаешь, что самое поразительное? — продолжил Бессонов, когда мы отхлебнули по глотку, — Я бутылку каждый вечер открываю, отопью немного, а наутро она снова полная и запечатанная лежит в холодильнике.

— Это тебе черт оставил зарубкой на память, как платок Булгаковской Фриды, чтобы ты о его присутствии в твоей жизни не забывал.

— Фриды? Ах да, точно. Я уже ее и в мусоропровод выбрасывал, и на улицу в помойку выносил, один раз ночь не спал, хотел момент поймать, когда она закупориваться начнет.

— Поймал?

— Ни фига. Поставил бутылку в центр стола, просидел не смыкая глаз до утра, ничего не произошло. Как светать начало, не выдержал, отлучился буквально на секунду, чтобы отлить, вернулся, блин! — она уже в холодильнике, и даже дверца не хлопнула.

* * *

Я понимал, но не разделял восторг Бессонова — конечно, бутылку, мироточащую шампанским, в магазине не купишь, штучный товар, раритет, вот только мне все эти чертовы фокусы уже изрядно поднадоели. Да и не за фокусами я сюда пришел. Сергей же, наоборот, находился в начальной стадии знакомства с нечистой силой, когда ужас смешиваясь с восхищением, дает такой выброс адреналина, что хоть ведрами черпай, да в кадушку выливай про запас до постных времен.

— У тебя, кстати, неприятностей по службе не произошло? — спросил я, чтобы переменить тему.

— В связи с чем? — искренне удивился Бессонов.

— Ну как, ты же жертва налета, в сводки происшествий попал, тебя же грабили на перекрестке.

— А я сбежал до приезда милиции, — Сергей залился мальчишеским смехом, — а шофера твои гаврики по башке так шандарахнули, что он, придя в сознание, не смог вспомнить, кого вез, откуда и куда. Ребята в отделе бурно обсуждали, уж больно случай нестандартный, но все сошлись, что висяк. Ну и я, со своей стороны про бестиарий нем как рыба об лед, больно надо на свою жопу приключения искать. Меня дважды предупреждать не надо, с первого раза доходит.

— Это ты Славке звонил сразу после ограбления?

— Ты Макарова имеешь в виду? Я. На автомате. Проверил, где он, на всякий пожарный.

— Раз уж пошла такая пьянка, скажи, как на духу, что было в пакете, который тебе Славка в машине отдал? — я решил, коли выпал случай, расставить все точки на «и», не оставляя белых пятен.

— Он на допросе вскользь упомянул, что у него дома то ли дневники, то ли мемуары Кривулина, вот я за ниточку и ухватился, — Сергей еще плеснул шампанского по кружкам. — Дай думаю, почитаю на досуге, вдруг что-нибудь выплывет. Надо использовать любой шанс, — назидательно отчеканил Бессонов, как на уроке про криминалистике, отхлебнул из кружки, и тут его осенило, — Ты-то откуда про нашу встречу знаешь?

— Шпионил, сидел в машине неподалеку и наблюдал, — без тени смущения признался я, — а Макар тебе случаем не поведал, почему Мишка ему дневники отдал?

— Как я понял, покойный Кривулин просил их передать Сапожникову.

— Зачем? Не проще ли было самому их Петьке лично в руки отдать.

— Никитин, я дело об убийстве веду, — ощетинился Бессонов, — не хватало мне печали в хитросплетениях ваших запутанных отношений копаться., тот еще коллективный портрет на фоне эпохи, без цистерны водки не разберешься Кстати, почему ты не спрашиваешь, как дело продвигается или у тебя уже есть готовый ответ?

— Мильтон, он всегда мильтон, — вырвалось беззлобно, почти ласково, — У меня вместо ответов сплошные вопросы. Я собственно чего пришел. Просьба к тебе — нижайшая, но настоятельная — не мог бы ты разузнать адрес одного человека? Четырнадцатого марта на набережной Яузы неподалеку от пересечения с Садовым кольцом дежурил славный экипаж гаишников под руководством капитана. Фамилию я точно не воспроизведу, то ли Переверзин, то ли Переверзыкин, но что-то в этом роде. Николай Петрович, если не ошибаюсь. Морда круглая, как арбуз, единственное, что помню из примет. Узнай, где он живет, до зарезу надо.

— Лады, — охотно согласился Бессонов, — но и у меня будет ответная просьба, алаверды, так сказать.

— О чем разговор! Все, что в моих силах, — я с облегчением поднял кружку и выпил до дна.

— Никитин, будь другом, сведи меня с чертом.

Если бы Бессонов попросил меня надеть коньки, встать на голову и спеть государственный гимн на мотив Мурки, я бы меньше удивился. Все-таки странно, одни бегут от черта, как черт от ладана, прости меня боже за тавтологию, а другие спят и видят, как бы им с бесом сойтись поближе, подружиться, если повезет, то и выпить на брудершафт. Я себя почувствовал не в своей тарелке, нищим без гроша за душой, которого ошибочно принимают за владельца таинственного артефакта — сулят денег, намекают на услуги в будущем, обещают познакомить с влиятельными людьми, только покажи, дай пальцем прикоснуться, а он в недоумении ответствует — берите все, сразу и даром. Хотите, последнюю рубаху отдам, только отвяжитесь, нет у меня ничего.

— Видишь ли, друг мой Серега, я бы с удовольствием, но, как ты понимаешь, одного моего желания, боюсь, недостаточно, — мне захотелось объяснить Бессонову шаткость его, да и что скрывать, моего положения, поэтому речь потекла чересчур витиевато. — Возможно, у тебя сложилось искаженное представление о моих взаимоотношениях с бестиарием, может быть, ты вообразил, что они каким-то образом подчиняются мне, и я имею право им что-то приказывать, указывать или понукать, но спешу заверить — это громадное заблуждение.

— Я так и знал, что ты мне откажешь, — в голосе следователя зазвучали обиженные нотки.

— Да не отказываю я, а предостерегаю. Ты сам не понимаешь, во что ввязываешься, причем добровольно. Допустим, передам твою просьбу черту, невозможно предугадать, какова будет реакция. Ты надеешься, что он с тобой встретится и предложит заложить дьяволу душу в обмен на услугу, а он ни разговаривать, ни торговаться не захочет, ибо твоя персона не входит в его ближайшие планы на сто лет вперед. Возьмет, смеха ради, откусит тебе нос и исчезнет. Что в итоге — и черта нет, и сказать, что ты с носом остался, язык не поворачивается — носа-то тоже нет.

— Такое впечатление, что ты меня отговариваешь.

— Отговариваю? Упаси боже! Я лишь предлагаю еще раз хорошенько взвесить, стоит ли просьба о встрече тех возможных последствий, что могут обрушиться на твою голову, вот и все.

— Я уже все давно взвесил и не отступлю, — Бессонов в запале напоминал нахохлившегося воробья.

— Тогда считай, что договорились.

Конечно же я придуривался, точнее играл на два фронта. Зверушки наверняка подслушивают наш разговор, Варфаламею будет известно все, что произнесено сейчас за столом узенькой кухни в стенографических подробностях. Растекаясь мыслью по древу, я наводил тень на плетень с двойной целью — с одной стороны, испытывая искреннее сочувствие, мне хотелось показать Бессонову, что форточку в бездну надо открывать, трижды подумав и семь раз отмерив. С другой стороны, стращая ужасными последствиями, я посылал сигнал моему лиловому приятелю, рассчитывая, что он усмехнется и поступит совсем наоборот. В конце концов, Бессонов от бестиария уже дважды пострадал, может на этот раз они смилостивятся и помогут ему хоть в чем-то. Нет, каков гусь Серега — я бы по собственной воле ни за что не решился — либо храбрец, либо дурак, либо един в обеих ипостасях.

— Вот, вот, смотри, — заорал в экстазе Бессонов, указывая пальцем на бутылку — началось.

Пока я предавался размышлениям, Сергей разлил остатки шампанского по кружкам, поставил бутылку на стол, и произошло то, что он так терпеливо ждал ночью — из донышка внутри забил небольшой фонтан, выпуклый пузырь стал наполняться жидкостью. Как только она достигла горлышка, пробка, подскочив и повиснув в воздухе, запечатала бутылку, дальше, как на конвейере, проволока, фольга. После всех чудесных манипуляций, поверхность зеленого стекла покрылась бисеринками влаги, будто шампанское только что вынули из морозилки. Я подумал, что черт услышал мои невнятные молитвы и подал знак.

Надо было закругляться, все, что намечено, сделано, больше из разговора ничего не выжмешь. Но какая-то малость теребила душу, не позволяя распрощаться.

— Сергей, последний вопрос. Ты — человек любознательный, наверняка пока домой ехал, полистал папочку, что тебе Макар дал. О чем там?

— Ты от меня слишком многого хочешь. За пятнадцать минут понять всю жизнь человека? Мне показалось, что это не дневник в прямом смысле слова, а скорее размышления вслух.

Я поднялся, чтобы откланяться и тут лицо Бессонова засветилось радостью.

— Вот, вспомнил одно предложение: «Мучительно больно смотреть, как твой друг на глазах превращается в самовлюбленное ничтожество…».

Пока Бессонов цитировал фразу, голос его, будто поскользнувшись, слетел вниз с амвона на паперть — глядя в мое хмурое лицо, он понял, о ком идет речь, и закончил совсем уж за упокой.

Уже в дверях я обернулся и спросил напоследок, почему он позавчера был с забинтованной головой и прихрамывал?

— Так со стремянки хлобыстнулся, — Серега улыбнулся и показал рукой на дверцы под потолком, — в антресоли лазил. Вот.

Он наклонился и показал свежий шрам на темечке испачканный зеленкой.

* * *

Выйдя из подъезда, я хотел поехать домой, но вспомнил про не заправленную постель и развернул оглобли в направлении Петькиного дома. Придурь, в чистом виде придурь, далась тебе эта постель, укорял я сам себя, но идиотизм, помноженный на упертость, гнал меня вперед.

Зайдя в подъезд, кивнул охраннику и проскочил мимо с хмурым лицом, но все-таки успел заметить, как на его лице промелькнуло злорадство. Квартира встретила меня весело — на кухне Петька рассказывал домработнице очередную прибаутку, та в ответ заливалась истеричным смехом, махая на балагура рукой, повторяла: «Не может быть!».

Мое появление вызвало у присутствующих взрыв хохота, из чего я заключил, что речь в Петькином рассказе шла обо мне.

— О, Никитин, — отсмеявшись, поприветствовал меня Петруччо, — а я тут Васе живописую, как ты в походе макароны варил.

История с макаронами была одной из страниц моего личного позора. Как-то в походе пришла моя очередь кашеварить, я поставил котелок с водой на огонь, не обратив внимания, что рядом кто-то нахлобучил на палки два сапога просушиться над костерком. То ли от жары, то ли от порыва ветра стельки из сапогов выпали прямо в кипящую воду, так что макароны сварились вместе со стельками, пахли отвратительно, напоминая по вкусу гудрон сдобренный мукой. Все бы ничего, но я уперся — мне лень было варить макароны по новой, да еще и перед этим отмывать котелок, поэтому, несмотря на предупреждения, стал есть мерзкое пойло и нахваливать кашевара.

Моя принципиальность зашла так далеко, что я под смешки друзей слопал в одиночку весь котелок, сваренный на пятерых. Через два часа живот пронзила такая адская боль, что я не мог ходить — меня битых четыре часа тащили на самодельных носилках до медпункта на станции из-за частых привалов не по причине усталости, а чтобы дать придурку в очередной раз отползти в кусты. Мораль проста — бараны бывают не только горные, но и городские.

* * *

Не обращая внимание на смех, я приветливо, как старой знакомой, кивнул Василике и обратился к Петьке со всей серьезностью, на которую был способен.

— Петруччо, разве я похож на самовлюбленное ничтожество?

— Ну кто из нас не влюблен в самого себя? — уклончиво ответил Петруччо и повернулся к домработнице, — Скажи Вася…

— Перестань называть ее Васей! — заорал я так громко, что вздрогнули занавески на окне.

Силы оставили меня, опираясь о край кухонного гарнитура, я прошел к окну и плюхнулся на табуретку. Последним залпом израсходовав все снаряды, я закрыл глаза и застыл, опустив голову на грудь, находясь в странном полуобморочном состоянии, будто спишь наяву. Из-за окна доносился приглушенный гул улицы, на кухне еле различался шепот, несколько раз хлопнула дверца, потом в лицо пахнуло теплотой дыхания, зазвенел колокольчик, прямо над головой два голоса, отчаянно фальшивя, запели а капелла: «В траве сидел кузнечик, совсем как огуречик».

Я открыл глаза и поднял голову — передо мной, почти вплотную, склонившись в полупоклоне, стояли два очаровательных ангела. Василика протягивала вперед поднос с рюмкой водки, а Петька в такт мелодии звенел вилкой по бутылке: «Зелененький он был!».

— Господи, ну почему я такая сволочь? — пробормотал я и выпил рюмку.

Петька тотчас же налил вторую.

— А кто не сволочь? Вася дочь школьницу на отца оставила в Молдавии, а сама сейчас песенки со мной распевает. Сволочь? Сволочь. — Петруччо говорил спокойно, будто убаюкивал, — Я вчера в издательстве трех человек уволил, сволота, а потом как ни в чем не бывало в ресторан поехал ужинать. Макар сидит на мешке с деньгами и ножками болтает, на рыбалку ходит, когда в стране кризис, подлюга. Танька ни дня не работала в своей жизни, мужьями жонглировала, проститутка. Так что, старичок, губу сволочную закатай, ты не больший засранец, чем остальные, хотя и не меньший. Ну, встретил черта, эка невидаль, — он, продолжая говорить, налил мне третью рюмку, — вон Потехин, как русского Букера получил, так с тех пор чертей почем зря гоняет. Достанет Букера из широких штанин и носится за зелеными супостатами по квартире.

Василика при упоминании черта сделала круглые глаза и начала выразительно вращать зрачками, напоминая полоумную прорицательницу.

— Ваша работа, мадам? — с наигранным гневом спросил я, на что женщина отступила назад так, чтобы не видел Петруччо, и замахала руками поочередно, будто теннисные мячики от груди отбивала.

— Причем тут Вася? — Петька обернулся на домработницу, она под его взглядом моментально застыла соляным столбом, — Мне генерал сказал, что у тебя черт в башке поселился. С твоих же слов, старик. Жоржу я верю, как себе, он врать не будет, — и без паузы. — Пойдемте в комнату, что мы тут на затхлом пятачке у окна сгруппировались. Дышать нечем.

Не дожидаясь согласия, Сапог с бутылкой в руке пошел к выходу, не забыв подхватить со стола рюмки элегантным жестом картофелеуборочного комбайна.

Три порции водки сделали свое дело, ослабив натяжение струн в голове, мне полегчало и стало невыносимо стыдно за срыв, больше напоминавший обморок у благовоспитанной девицы впервые узнавшей, что у мужчин есть член, которым они… о, какая мерзость, маман! Чего я на Петьку набросился, в конце концов, он приехал не сказки Василике в уши заправлять, а ко мне, по мою душу, так сказать.

Выдержав небольшую паузу, я прошел следом за другом в гостиную и сел в кресло напротив, Петька уже обсуждал с Василикой, каким гарниром разукрасить так бурно начавшийся день. Женщина ушла, на кухне тотчас же что-то заскворчало, Петруччо разлил по рюмкам, но выпить не торопился.

— Даже позавтракать не успел, — выдохнул он с укоризной и добавил, будто в оправдание, — у меня с голодухи, старик, всегда башка трещит.

— Так что тебе сообщил неутомимый Жорж?

— Дружище Георгий поведал, вибрируя печалью, что у Никитина в голове черт прописался, да не один, а с компанией, и они тебе на разные голоса нашептали преждевременную кончину. Достали ключик золотой, вставили в ухо, взвели пружинку, часики тикают, отсчет пошел. Никитин, дескать, мечется, не зная, что предпринять, слезы по лицу размазывает, пальцы загибает, дни считает. Кстати, старик. Сколько тебе осталось по григорианскому календарю?

— Четыре дня, считая нынешний, — опешив от такой оценки моего бытия, признался я.

— Не густо. Но и не повод идти вразнос. Ты же наоборот, намеренно делаешь все, чтобы к тебе на поминки никто не пришел. С кем ты за последние дни еще не умудрился поругаться? Только со мной, да и то, не успел зайти, так буквально с порога наорал. Веди себя достойно, старик, ты же умеешь.

— Легко советы давать, когда дня собственной смерти не знаешь.

— О, я б с радостью. Все бы дела подбил, устроил бы в честь ухода вечеринку, — он подмигнул, наклонившись поближе. — Тебе что обещали: после продолжительной болезни или скоропостижно под самосвал? Вася! — Петруччо обратился к появившейся с подносом домработнице, — Ты бы как умереть хотела?

— Я как-то не задумывалась, — Василика расставляла по столу тарелки, — Может быть во сне, — она зарделась, — в объятиях шикарного мужчины.

— Точно! — заорал Петька и даже зажмурился от удовольствия, — А я бы сел на самолет и прыгнул с парашютом, чтобы в полете, в полном восторге сразу приземлиться на тот свет, а там уже тезка ждет не дождется, гремит ключами. Отворяй ворота, Апостол Петруччо!

Петька захохотал и поднял рюмку — он смотрел на меня таким взглядом, будто я и был апостол Петр. Ну как можно говорить о чем-то серьезном с человеком, способным похороны превратить в балаган? Он на том свете бога до икоты доведет. Мы выпили.

— Не слишком жирно с утра? — наяривая бифштекс с кровью, поинтересовался тезка апостола у Василики.

— Так под водочку, — ответила женщина, но сама, чуть пригубив, предпочла салат.

— А, наплевать. Все равно весь день коту под хвост.

Глядя на Петьку, я вспомнил, что тоже во рту с утра маковой росинки не держал, да и закусить стоило бы — шампанское полирнул сверху водкой, как бы раньше времени глаз не замутнел.

— Ох и жучила, Сергей Поликарпович доложу я тебе, — уничтожив большой кусок мяса, Петруччо решил передохнуть, — Вынь и положь ему Никитина в любом виде, а о деле ни гу-гу, молчит, как партизан на допросе. В общем, старичок, ни шиша я не добился, кроме уверений, что тебе ничего не грозит. Чем ты его очаровал, что у Бессонова прямо-таки неземная привязанность к Никитину прорезалась?

— Это не я, это черт.

— Опять двадцать пять. Я не я, детский сад, старик.

— Ну хорошо, — пошел я ва-банк, — мне не веришь, у Василики спроси. Она его тоже видела.

Сапог посмотрел на учительницу, та перестав жевать, сперва глянула искоса в мою сторону, а потом утвердительно кивнула головой. Теперь уже настала очередь Петруччо — он попеременно переводил взгляд с меня на Василику и обратно, как бы прикидывая, кто из нас больше рехнулся.

— Был черт, врать не буду, — развеяла последние сомнения Вася, — Симпатичный. Если мне не верите, у Чертопраховых спросите, он им заплатил сто тысяч.

— Вас ист даст Чертопраховы? — Петька все еще находился в недоуменном состоянии, — И за что им сто тысяч?

Я решил не встревать, пусть говорит Василика, ее словам доверия больше, как-никак постороннее, незаинтересованное лицо, да и в запое она в последние полгода не замечена.

— Соавторы, брат и сестра, я вам докладывала. Черт дал им аванс за книгу.

— О, у меня еще один конкурент появился, — засмеялся Петька, но глазах мелькнула настороженность, — у него что, издательство? Рога и копыта?

— Варфаламей и Евдокия, unlimited, — раздался голос Дуньки откуда-то из сверху, — Загробное общество с неограниченной ответственностью по обязательствам.

— За базар отвечаем, — уточнил другой невидимка и я узнал по безаппеляционному тону грифа, потому что голоса обоих звучали гулко, как из колодца.

Запахло ванилью, именно с таким привкусом курил сигариллы черт. Я потянул носом и стал вертеть головой по сторонам. В углу под потолком висел кондиционер, пришлось подойти ближе, привстать на цыпочки, втягивая ноздрями воздух, чтобы определить источник запаха. Моя догадка тут же подтвердилась.

— Никитин, не дыши на нас перегаром, тут и так воздуха не хватает, — послышался Дунькин голос.

Затем звякнула посуда, что-то забулькало, заиграло радио, неизвестная певица пропела: «Созрели дыни в саду у тети Дуни», послышался свист, щелчки, будто кто-то крутил ручку настройки, ловя волну, наконец все стихло.

— Концерт по заявкам окончен, — я вернулся обратно за стол.

— Что это было? — пробормотал Петька совсем не испуганно, а с восхищением.

— Показательные выступления, — спокойно ответила Василика, — это они так развлекаются.

— Кто, черт?

— Крыса и гриф. Черта с ними не было.

— Черт был, — возразил я Василисе, — ты разве не почувствовала, как пахло ванилью.

— От черта вроде бы серой несет, — удивился еще больше Петька.

— Так то в преданиях, а наш черт симпатичный, как сказала Василика, я бы добавил — обаятельный, хотя и болтун.

— Точно — подтвердила женщина обиженно, — гарнитур мне бирюзовый обещал, и где он?

Не успела она закончить фразу, как на столе появилась продолговатая коробочка, обтянутая малиновым бархатом с золотым тиснением. Василика открыла футляр и взвизгнула радостно — внутри лежали колье, серьги и кольцо. Схватив украшения, она побежала в спальню примерять обнову перед зеркалом.

— Ну и дела, — Петька присвистнул, — Старик, рассказывай, иначе я умру от любопытства.

Для убедительности он дернул меня за рукав. Что мне оставалось делать? В конце концов, не только я увеличивал круг посвященных, на моей совести лишь генерал. Зверушки сами к конспирации относились спустя рукава, особо не заморачиваясь — являя лик или обозначая присутствие исходя из собственной прихоти. Раз они сейчас выпендривались перед Петруччо, то и с меня взятки гладки. Да и потом, от него все равно не отвертишься, душу вынет и не поморщится.

Мне не хотелось терять время почем зря, поэтому я принялся излагать историю моих взаимоотношений с нечистой силой вкратце, но Петька стал задавать вопросы, уточнять детали и мой рассказ опять затянулся на несколько часов. Нам никто не мешал, обстановка располагала, лишь один раз вклинилась Василика — выйдя из спальни, она вдруг попросила аванс за текущий месяц и, получив его, скрылась в темноте коридора.

— Изумительно, — воскликнул Петька, когда я закончил утомительное повествование, — Старичок, ты даже не представляешь, как меня обрадовал.

— Да чем?

— Ну как, раз существует нечистая сила, в чем у меня уже нет сомнений, значит, Бог есть и это не сказки.

— Не разделяю твоего оптимизма — наличие зла не подразумевает обязательное присутствия добра.

— А-ха-ха, — загрохотал Петруччо, ну конечно же — «Предсказатель плохой погоды». В этом ты весь. Логики нет, обязательно должен быть противовес. Чему тебя в институте учили? Борьба и единство противоположностей — преступление и наказание, день и ночь, свет и тьма, добро и зло.

— Логики вообще нет, — я вспомнил Варфаламея, — ты забыл одну мелочь, все построения верны, если нет вмешательства третьей силы.

— Это кто же, не подскажешь?

— Бестиарий и есть третья сила, потому что они ни добро, и ни зло, а не пойми что — казус, иррациональный случай, исключение из всех правил одновременно, поэтому их существование не подтверждает ровным счетом ни-че-го.

— Старичок, не занудствуй. Давай не заползать в дебри.

— Ты первый начал.

— Ладно, каюсь, — охотно согласился Петька, — Слушай, познакомь меня с Варфаламеем.

— И ты туда же! Впору уже секретарем-референтом к черту устроиться и принимать в порядке очереди. Медом он что ли намазан? Не боязно?

— Чем черт не шутит, — скаламбурил Сапог, — уж больно хочется с ним за жизнь покалякать. Заодно может он мне одного кекса поможет схарчить, — увидев мое выражение лица, Петька замахал руками — Никакого криминала. Я на его бизнес давно облизываюсь, да старый пень упирается, цена его не устраивает. Глядишь, Варфаламей посодействует его уговорить. Кстати, зря ты от писательства отказался. Конечно, за восемнадцать дней роман не накатать, но небольшую повесть вполне.

Наш продуктивный диалог прервала хлопнувшая дверь, из коридора донеслись странные звуки похожие на перешептывание, послышалось шуршание, затем на свет, соблазнительно виляя бедрами, профессионально ставя шаг на высоком каблуке, вышла умопомрачительная красотка лет тридцати. Рыжее каре на голове, черное приталенное платье, зауженное к низу — она остановилась, элегантно кинув обнаженную руку на бедро и крутанулась на каблуках.

— Вася! — заорал Петька, выводя меня из оцепенения, — Ты своего работодателя по миру пустить хочешь?

— Почему? — игриво спросила Василика, это, конечно же, была она, преображенная до неузнаваемости, немудрено не узнать, если только по украшениям — бирюзовое колье в платиновом обрамлении прекрасно оттенялось черным цветом.

— Такой гарной дивчине сразу хочется удвоить, нет, даже утроить зарплату, иначе я буду чувствовать себя эксплуататором. Проходи, дай полюбоваться тобой вблизи.

Василика засмеялась, но не сдвинулась с места, обернувшись во тьму коридора, она будто подавала кому-то знак. Послышались шаги, из-за спины рыжей красавицы с районе талии выглянула голова «Плотной Лизы», Елизаветы Петровны Чертопраховой, собственной персоной. Вася, продолжая смеяться, развела руками с вывертом, как в русской плясовой, дескать, прошу любить и жаловать. Плотная Лиза тоже улыбалась, но было видно — делала она это через силу, с напрягом, потому что в глазах застыла беда. Выскочив из-за спины Василики, Чертопрахова направилась прямиком ко мне, прижимая руки к необъятной груди.

— Петр Николаевич, миленький, богом молю, выручайте, случилось непоправимое. Что угодно просите, все выполню, голой пройду по Красной площади, только помогите.

— Ваше явление голой на главной площади страны произвело бы несомненный фурор, — мне не хотелось обижать ее правдой, — только причем здесь я? Вы обратились не по адресу, вот Петр Николаевич, напротив меня сидит, по другую сторону стола.

Чертопрахова резко затормозила и уставилась на Петьку, Петруччо же наблюдал за разворачивающимся действием с нескрываемым интересом.

— Ах, ну да, я все перепутала, в голове такая каша второй день. Вы — Никитин. Но именно вы-то мне и нужны, богом молю, — еще секунда, и Чертопрахова кинулась бы мне в ноги, если бы не проворность Петьки, который выскочил из-за стола и успел подхватить вконец упавшую духом женщину. Она находилась буквально на грани нервного срыва.

Красавица Василика, коренным образом сменившая имидж, не забыла о своих прямых обязанностях, мгновенно оценив поле битвы, притащила с кухни еще одну бутылку водки, тарелку с приборами и дополнительный закусон. Памятуя о прошлой встрече, я сразу же плеснул ревевшей Чертоплавовой изрядную дозу. Плотная Лиза, всхлипывая, сделала глоток, которому бы позавидовал верблюд в жаркой пустыне, немного успокоилась и начала делиться переживаниями.

После окончания недавней пирушки, получив от черта аванс, они поехали домой, где Лизавета проспала мертвым сном аж до полудня следующего дня. Проснувшись, она не обнаружила в квартире брата, но не придала этому значения, пока не нашла на столе записку, судя по подчерку, написанную впопыхах. Письмо гласило: «Лизонька! Мне все надоело! Я разрываю наш творческий союз! Не ищи меня!».

Рванув в его комнату, Чертопрахова увидела пустой шкаф, брошенные в спешке вещи, видимо не влезли в чемодан, вернулась в спальню и сразу обратила внимание, что ее сумочка открыта — сто тысяч рублей исчезли, будто и не было. Она тут же позвонила брату, но абонент был недоступен, либо телефон выключен, либо владелец его был уже далеко от Москвы. Прошагав из угла в угол по квартире остаток дня, она провела бессонную ночь, изредка впадая в дрему, окрашенную кошмарными видениями, уснула только под утро, полностью обессилев. Проснувшись, Лизавета приехала к дому Сапожникова и заняла излюбленную позицию у подъезда, где и перехватила Василику, еле ее узнав. В подтверждение сказанного Чертопрахова полезла в сумочку и протянула мне записку — слов было не разобрать, их смыли слезы.

Я пустил документ по кругу.

— Так что вы хотите? Вернуть деньги, вернуть брата или все вместе?

— Ах, причем тут деньги. Найдите Витеньку и верните его, — Плотная Лиза достала платок, высморкалась и с надеждой посмотрела на меня.

— Интересно, как? — мне действительно было интересно. — Я не ищейка, чтобы броситься по следу вашего братца. Для таких дел милиция есть.

— Милиция, — фыркнула Чертопрахова, — Что я им скажу? Взрослый мужчина ушел из дома накануне, собрав вещички, да меня там на смех поднимут. Нет, нет и еще раз нет. Никитин, извиняюсь, имени отчества не знаю, вы с чертом на короткой ноге, попросите Варфаламея, чтобы он вернул брата. Замолвите за меня словечко, я отработаю.

— А кем вы работаете? — Петька решил отвлечь Елизавету, чтобы она окончательно успокоилась.

— Машинисткой на дому, тексты печатаю под заказ. Нашла себя в творчестве, у нас с братом четкое разделение труда, Витя идеи разрабатывает, ходы, а я их оформляю в конечный продукт. Как теперь жить без Витенькииии, — Чертопрахова стала подвывать, раскачиваясь из стороны с сторону.

Заверещал мобильный, я поднял палец, призывая к тишине, Плотная Лиза прекратила выть и не сводила с него завороженного взгляда, будто в моем указующем персте была заложена великая сила. Я достал телефон и вышел на кухню. Звонила Ариадна Бубило-Райс, в миру Ксюша Носкова.

— Никитин, здравствуйте, не перебивайте, а то я расплачусь, — произошло ужасное.

— Все живы?

— Я же сказала. Не перебивайте. Мне нужно с вами встретиться. Немедленно. Безотлагательно. Вопрос жизни и смерти.

— Приезжайте, — мне только и оставалось, что продиктовать перепуганной Ксюше адрес.

Стоя у окна, я смотрел как хмурый день с головою прячется в вечер, понимая, что все бесполезно — бесконечная суета не дает мне сосредоточиться — даже видя цель перед глазами, отвлекаешься на пустяки.

Подумалось, так ли уж жизненно необходимо копаться в прошлом, вызывая раздражение у собеседников? Вздохнув, я постоял еще у окна и вернулся в комнату.

Петька уже рассупонился, снял пиджак, рукава рубашки засучены до локтей, он обнимал прильнувшую к нему Чертопрахову. Покинутая сестрица окончательно угомонилась, лишь всхлипывала изредка. Воротник Петькиной рубашки был измазан помадой, видимо Плотная Лиза пыталась отблагодарить его за слова поддержки, но не дотянулась. Василика сидела по другую руку от Чертопраховой, и гладила ее по голове. Немудрено было догадаться — все силы брошены на умиротворение, крупная артиллерия вступила в бой, я пришел к концу сражения, вдыхая ноздрями сладкий дым победы разума над неврастенией. Мне удалось только наполнить рюмку водки, как снова зазвонил телефон. Они там все сговорились, что ли?

— Никитин, приветствую еще раз, — голос следователя звучал весело, — за мной не заржавело. Капитан Переверзин оказался один на все Московское ГИБДД. Записывай, где живет. Он, кстати, рапорт на увольнение подал десять дней назад за выслугой лет, так что вполне дома может оказаться. Я свою часть уговора выполнил, теперь черед за тобой.

Слушая Бессонова, я изобразил в воздухе движение ручки, Василика моментально сообразила и спустя пару секунд пододвинула мне листок и карандаш. Закончив разговаривать, я засобирался, стал машинально хлопать себя по карманам в поисках ключей от машины, но Петька гневно остановил меня.

— Куда пьяный за руль, мало тебе неприятностей?

— И то правда, — подтвердила Вася, — я сейчас такси вызову.

Такси обещало быть через пятнадцать минут, я решил подождать на улице, извинившись перед Чертопраховой и рассыпавшись в заверениях вернуться «как только, так сразу», спустился вниз.

Ехали мы недолго, водитель оказался не в пример мне опытный, так что к пункту назначения подскочили, когда темнота еще не успела плотно занавесить улицы. Капитан жил в кирпичной пятиэтажке, попросив таксиста подождать полчасика, я выскользнул из машины, оглядываясь, нашел искомый подъезд и, набрав на домофоне номер квартиры, нажал вызов.

— Да, — мужской голос звучал, будто из преисподней.

— Телеграмма.

— Кому?

— Переверзину Николаю Петровичу.

— Пятый этаж, — замок щелкнул, дверь подалась вперед.

Лифта не было, мне пришлось одолеть восемь бесконечных пролетов, восемь кругов ада, прежде чем я нажал на кнопку звонка. Дверь распахнулась, в человеке на пороге я не признал капитана, но он сам выдал себя.

— Как чувствовал, что этим дело не кончится, и мы обязательно еще встретимся, — сразу капитулировал мужчина, и приглашающим жестом отступил вглубь квартиры.

Я шагнул через порог, а капитан, развернувшись, пошел длинным коридором вперед, так что мне ничего не оставалось как проследовать за ним. В небольшой комнатушке, самой дальней от входа, укутанной светом торшера с тряпичным абажуром, так и не проронив ни слова, он полез в полированный сервант, достал бутылку водки, два стакана, поставил их на стол и вышел. В его безмолвных движениях, нарочито медленных, ощущалась полное безразличие к тому, что произойдет дальше. Я вспомнил состояние матушки после смерти отца, поразительное сходство, капитан напоминал мне человека, который тоже что-то решил для себя безвозвратно и все его поступки определяются только внутренними посылами, безразличными к внешнему воздействию, когда ни угрозы, ни уговоры не имеют ровным счетом никакого значения.

Переверзин вернулся в комнату с тарелкой, на которой лежали два котлеты, два соленых огурца и пара кусков хлеба, вилок по этикету не предполагалось. Медленно, без суеты, он отодвинул стул, сел за стол, привалившись к нему грудью, разлил по стаканам. Выпил, пожевал, отломив кусок черного, и только потом поднял на меня тяжелый взгляд. Пошарив в кармане, я вынул запонку и бросил ее на плюшевое покрывало, заменявшее скатерть, кусочек золота сделал два оборота по столу и застыл недалеко от тарелки. Капитан никак не отреагировал, не протянул руку, чтобы рассмотреть запонку, как не удивился наглости гостя, заявившегося в его дом без приглашения.

— Не стоило мне их брать, — спокойно, как на исповеди, признался капитан. — Все жадность, мать ее! Видел же, что дело нечисто, однако не удержался. Но уж больно уговаривал, аж трясся весь от страха, возьми, отпусти, спешу, вот и соблазнился, не устоял.

— Номер машины хоть запомнил?

— Нет.

Я присел к столу, полез в портмоне и достал фотографию, точно такую же, что висела на стене у Петруччо, только поменьше.

— Глянь, Николай Петрович, — я протянул карточку, — может, узнаешь кого?

Капитан повернулся к свету, недолго рассматривал и вернул снимок, где мы вчетвером стояли в обнимку.

— Нет, тот другой был, волосы кучерявые, нос пуговкой, да и помоложе.

Собственно, ответ исчерпывающий, никто из моих друзей к убийству Мишки не причастен. Самое главное я узнал, осталась только одна непонятка.

— А где же вторая запонка?

— Не поверишь, потерял.

— Ну и выкинул бы вторую.

— Я же говорю, жадность, — он налил еще полстакана, выпил. — Куда мне теперь? Вслед за дочерью собираться?

— За какой дочерью?

Неожиданно проворно для такого грузного тела он вскочил, перегнулся через стол и схватил меня за шею, намереваясь задушить.

— Будто ты не знаешь, скотина!

Я машинально вцепился в его руки, стараясь вырваться, мы возились молчком несколько секунд, неизвестно, чем бы закончилось единоборство, скорее всего, он бы меня задушил, ей богу, но тут дверь открылась и в комнату на четвереньках вбежала, даже не так, на четвереньках вползла маленькая девочка лет четырех. Она, с улыбкой смотрела на нас, не понимая, чего это два мужика схватились так крепко, будто не виделись сто лет. Улыбка была странная, радостная, но кривоватая, неестественная. Руки капитана разжались, резко опустившись на стул, он позвал: «Мать!». В комнату влетела женщина лет пятидесяти, подхватив девочку с пола, прижала к груди и удалилась, кинув на меня испуганный взгляд. Я присел, одной рукой массируя шею, другой схватил стакан и опрокинул его внутрь, теплая водка обожгла горло, заставив закашляться.

— Что с ней? — отдышавшись, спросил я, кивнув на дверь.

— Церебральный паралич.

— А с дочерью что?

— Что, что, умерла она на следующий день, как я вас на набережной тормознул, — запал у капитана иссяк, и от него снова повеяло холодным безразличием — Рапорт подал, кому-то надо с Машкой сидеть, жене до пенсии еще три года, а я свою уже заслужил.

— Такие дела, значит, — протянул я. Каждый раз, сталкиваясь лицом к лицу с чужим горем, свалившимся нежданно-негаданно, не находишь нужных слов, потому что любая фраза будет звучать фальшиво. — Черкни мне свой телефон, Николай Петрович, я позвоню.

Он не спросил — зачем, но впервые в его глазах промелькнуло некое подобие интереса по отношению ко мне.

* * *

Спускаясь по лестнице, я подумал, что вряд ли бестиарий имеет какое-то отношение к смерти дочери капитана — он был им безразличен, да и слабость человеческая к деньгам не заслуживает такого сурового воздаяния, чересчур жестокий принцип, так можно половину населения планеты истребить, не моргнув глазом. В любой же истории, что общей, что частной, полно совпадений, и каждый их толкует на свой лад — как выгоднее, проще, удобнее. Если капитан решил напрямую связать появление нечистой силы на набережной с прискорбным событием в своей жизни, да будет так, я ему в этом не судья и уж тем более не адвокат. Каждый несет свой крест, один — невесомый на шее, другой — пудовый на спине, согнувшись в три погибели под тяжестью ноши.

Согласно последней классификации Петруччо, капитана легко можно было отнести к разряду сволочей, но что-то решительно мешало это сделать, в глазах стояла кривоватая вымученная улыбка маленькой девочки, оставшейся на попечении Николая Петровича. Как говорят идиоты по любому случаю — не все так однозначно.

По дороге обратно сморило, сознание вспышками возвращалось, когда таксист закладывал резкий вираж. В подъезде меня встретил охранник, его ухмылка стала еще злораднее, он нахально кинул в спину — Празднуем? — когда я поднимался к лифту. Дверь открыл Петруччо и сразу с порога вручил письмо.

— На. Приехало почтой Ди-Эйч-Эл, я за тебя расписался.

Желтый продолговатый конверт с адресом, напечатанным латинскими буквами, прилетел из-за границы. Я вскрыл его и достал лист сложенный втрое, на котором уже от руки было написано послание. Подписи под ним не было.

— Это по итальянски, — тут же подсказал Петька, — он обернулся и крикнул в сторону гостиной. — Кто-нибудь владеет итальянским? Хотя бы со словарем? Пуччини, Паганини, Бертолуччи, шмуччи?

— Я могу перевести, — Василика пробегала мимо с закусками, — Айн момент.

Мы прошли на кухню. Вернувшаяся налегке рыжая красавица аккуратно взяла из моих рук листок.

— Тэк-с. Уважаемый сеньор Никитин! — Вася пробежала текст и обратилась ко мне — Я не пойму, это деловое письмо или личное?

— Откуда я знаю?

— Не томи, Вася, сейчас по башке рыжей дам, — Петька в нетерпении толкнул локтем Василису. — Шпарь, как на экзамене.

Познания красавицы в итальянском оказались не столь фундаментальные, как было заявлено, но совместными усилиями трех энтузиастов толмачей нам удалось-таки перепереть весточку на русский язык. За точность перевода не ручаюсь, но в основных чертах — письмо было от женщины, вначале незнакомка рассыпалась в извинениях, потом молила об услуге, заканчивалось послание обнадеживающим предложением встретиться как-нибудь накоротке. В довесок к письму из конверта выпала фотография, на ней в красном платье на ступеньках каменной лестницы, опершись одной рукой о вековую стену, стояла грациозная Моника Беллуччи. В общем-то я и без фото догадался от кого письмецо — ни друзей, ни знакомых, у меня за бугром не наблюдалось, последний недельный тур в Чехию случился три года назад.

— Ну ты орел, Никитин, — восторженно хлопнул по плечу Пертуччо, когда мы закончили с переводом.

Я сомневался в подлинности письма, смущали меня некоторые нестыковки. Во-первых, итальянская дива не знала моего места жительства и уж тем не могла быть в курсе, что сеньор Никитин сейчас временно обретается на квартире у друга с итальянским прозвищем. И еще, нашептать ей мой адрес мог только кто-нибудь из святой троицы, только на фига ей обращаться с просьбой встретиться с чертом через мою голову, когда она в состоянии связаться с ним напрямую, минуя посредников? Как там Дунька сказала — зачем нам испорченный телефон? С самого утра не заладилось — Бессонов, открывая шампанское, выпустил джина из бутылки, выступил с почином, желая увидеться с чертом. Вслед за ним все бросились по мою душу гурьбой с похожими, как булыжники на мостовой, просьбами — вынь да положи им Варфаламея, не медля, иначе кирдык всей последующей жизни. Если согласиться с Петькой и допустить, что Бог существует, как у него уши не отвалились, ведь ему приходится выслушивать миллионы просьб в день? Впрочем, прогресс дотянулся и до загробного царства, хотя и с некоторым опозданием, судя по устаревшему телефону черта, наверняка молитвы по дороге трансформируются в запросы и обрабатываются компьютером. Что за чепуха в голову лезет, подумал я, разглядывая фотографию нестареющей кинозвезды.

В гостиной за раздвинутым столом сидела великолепная пятерка, к уже присутствовавшим трем персонам добавились двое — ясновидящая Ксюша и старина Решетов. Едва увидев меня, он кинулся навстречу.

— Извини, Никитин, — несколько смущенно вполголоса забормотал генерал, — сам понимаешь, обмишурился. Мне Ксюша призналась, всю-всю правду выложила и про крысу мерзкую, и про твою стойкость к соблазнам.

Я не успел ни ответить, ни насладиться собственным благородством, как по другую руку возникла Носкова и увела меня от генерала, стремительно подхватив под локоток.

— Никитин, тут такое дело, сама не знаю, как так получилось, — всю решительность с ясновидящей как ветром сдуло. Видно было, что разговор предстоит личный, и она подбирает слова для верного начала. — Встреча с вами перевернула всю мою жизнь.

Мне подумалось, что Ксения перебрала и готова выкинуть фортель, я насторожился и стал принюхиваться, стараясь по запаху определить градус ее возбуждения.

— Я долго в голове вертела, — продолжала Носкова, не заметив моего подозрительного взгляда, — вспоминая, как Решетов расстроился, и как он вас пристрелить хотел, а потом вдруг поняла, что дороже генерала у меня никого нет на свете. Я втюрилась в него, Никитин, как дура, по самую маковку, что просто схожу с ума.

— В чем проблема? Совет вам да любовь.

— Если бы, — удрученно вздохнула Ксения и перешла на шепот. — Я же женщина, если вы не забыли, мне не только вздохи при Луне надобны, мне хочется отдать всю себя любимому без остатка… но тут нашла коса на камень. Вы понимаете?

— Но есть же таблетки, виагры всякие, уколы…

— Мы сразу все перепробовали, без толку. Теперь у нас одна надежда, одно спасение, свет в окошке — черт! Похлопочите, пусть он Решетову пару десятков годков скинет, а если нет, то хоть силу мужскую вернет. Вопрос жизни и смерти, можно сказать, счастья человеческого. Чертопрахова утверждает, что Варфаламей ваш, бес отзывчивый и совсем не злой, сразу откликнулся и ей с братом помог.

— Ну, это как посмотреть. Я бы не спешил с выводами, — мне пришлось вложить в голос весь скепсис. — А что за спешка такая, что вы под вечер сегодня с генералом примчались?

— Я одна приехала, а генерал меня хватился, Петру Николаевичу позвонил, ну и следом прилетел. А сегодня, — она, замявшись, обернулась на Решетова, — мы посовещались, по нашим прикидкам вам три дня осталось, если сегодня отбросить, вечер к ночи клонится. Нет, вы не думайте о нас плохо, мы вам желаем долгих лет жизни, но мало ли, когда еще такой шанс представится. Сегодня вы есть, а завтра…

— Хорошо, ты меня уговорила, — мне даже не хотелось возмущаться в ответ на ее откровенность. В конце концов, кто я им, случайный прохожий, здравствуй и прощай, сколько людей в мире умирает, по всем убиваться, слез не хватит. Промеж людей искра вспыхнула, радоваться надо, они к тебе с симпатией относятся, ты им жизнью обязан. Мог пристрелить тебя генерал? Мог. Не пристрелил. Вот и достаточно.

Глава 17. Три дня до смерти

Каждый новый день, как глоток воздуха перед окончательным погружением в океан бесконечности. Именно такая фраза всплыла у меня в голове, когда я открыл глаза, и теперь мучительно вспоминал, у кого из великих позаимствовал столь дивную мудрость.

Вчерашний вечер удивительным образом быстро скомкался, мы еще посидели с часик за столом, обсуждая всякую ерунду. Носкова допытывалась, кто подарил Василике столь дорогой гарнитур, та в итоге назвала имя черта, посетовав, что неплохо бы к такому украшению еще и присовокупить транспортное средство под стать, например, серебристого мерина с шестисотым движком. Все дружно засмеялись шутке, выдохнули, расслабились, о черте больше не заикались, находя более земные темы, но меня эта кажушаяся беспечность не могла ввести в заблуждение. Во время пирушки я то и дело ловил на себе взгляды весьма красноречивые — присутствующие терпеливо ждали, что предпримет человек, у которого есть возможность постучаться в закрытую дверь. Я же, исходя из предшествующего опыта, да и не желая попасть прилюдно впросак, не проявлял инициативу, оставляя за Варфаламеем право первой ночи. Бестиарий приходит, когда его не ждут, и исчезает, не договорив. Смышленый Петька сжалился надо мной, первым почувствовав неловкость положения, предложил закругляться, и все сразу засуетились, будто только и ждали, когда их попросят на выход. Пока гости одевались, я достал из шкафа две пачки денег — их туда спрятала Василика — и незаметно, по-воровски сунул двести тысяч в сумочку Чертопраховой, пусть слабое, но утешение. Попрощавшись со всей компанией в дверях, ласково выпроводив упиравшуюся рыжую красавицу, завтра приберетесь, я задержал Петруччо, обняв за плечи, увел в темноту кухни. Мне непременно надо было договорить.

— Слушай, а за что ты Мишку терпеть не мог? — спросил я, когда мы остались вдвоем.

— Не бери в голову, старичок, это Славкины выдумки, — Петька улыбнулся, как обычно. — Я его не то чтобы не любил, а скорее жалел. Помнишь историю с географичкой? Открыв дверь и увидев меня на столе со спущенными портками, он пришел в неописуемый восторг и сразу решил составить мне компанию, хотя я и отговаривал, зачем мне коллектив? Так вот что я тебе скажу, он решился на поступок, но, насрав физически, Мишка тут же обделался в душе навсегда. Может и не сразу, но страх такая штука, старичок, как метастазы, проникает во все клеточки организма, пока полностью не сожрет тебя. Вот он с этим страхом в обнимку так и скакал по жизни, да еще все время выискивал чужую кобылу, чтобы на ней в рай въехать, на пристяжной, а не коренной. Потому и завидовал он тебе, желчью исходил.

— Петь, ну чего ты несешь? — в моем вопросе не было даже тени кокетства. — Чему тут завидовать? Лузер в собственном соку.

— А это как посмотреть? Ты историю с макаронами, как глупость воспринимаешь, я смотрел на тебя и думал — шуруп железный в Никитине сидит — умрет, но пойдет до конца. Кстати, ты такой всегда был, помнишь местные пришли меня бить за школу, у тебя губы тряслись от страха, но ты встал напротив парня на голову выше тебя. Огреб, конечно, по полной, — Петруччо засмеялся, — но два раза успел ему в нос заехать. А Мишка тогда незаметно огородами слинял. Да и потом, как не завидовать — семья, двое детей, жена красавица, любовница ей под стать, заметь, официальная, обе готовы за тебя в клочья порвать. Да за одно это можно на зависть изойти. Ты с грехом пополам задрипанный институт закончил с перерывом на армию, а Мишка престижный ВУЗ на отлично, четыре языка в совершенстве, бегал у тебя на побегушках.

— Интересные вещи ты рассказываешь.

— Ничего занимательного. Враги не предают, предают друзья, как правило, лучшие. Ты первый что ли? Хорошо, что он только деньги спер, все могло бы гораздо хуже кончиться.

— Кстати о деньгах, — мне не терпелось уточнить, — ты не в курсе, Славка ему давал два миллиона или наврал.

Если наврал, то на хера?

— Наврал, конечно, — захохотал, заухал филином Петька. — Так и сказал: «Никитин жрал полгода и впал в грех гордыни, уверовал в собственную исключительность, ну я его и приспустил с небес». В принципе, правильно сделал, ты малька с катушек съехал, не замечаешь, как все вокруг вертятся, стараясь помочь. И я заодно пистон вставлю, раз уж случай подвернулся. По дружбе и не ради слов благодарности, — он обвел рукой пространство, — все тебе было предоставлено, только пользуйся, но все же…

— Спасибо Петруччо, — я прижал обе руки к груди в признательности.

— Боже! — заорал Петька. — Ты услышал мои молитвы! Никитин кому-то впервые спасибо сказал.

— Клоун. Шут гороховый, — я подошел и обнял Петьку, готовый расплакаться.

Мы постояли немного, как два дурака в ночи, в темноте, на фоне едва мерцающего окна.

— Ты здесь останешься или домой? — спросил Петруччо уже в дверях.

— Домой двину, хватит.

— А не боишься, что Наташка увидит засосы на шее? — усмехнулся Петька, погрозил пальцем и ушел.

* * *

Именно эти засосы, встав с постели, я и рассматривал в зеркале ранним утром. Вчера позвонил Наталье и справился о погоде в доме, узнав, что ей подкинули в джип еще одну посылку от Кукоцапола Епрста с видео и извинениями, порадовался за Дуньку, мне уже стало казаться, что она слово не держит.

Следы от пальцев капитана, пытавшегося меня задушить, что называется «созрели», приобретя багровый оттенок, действительно походили на итог безумной любви со взбесившейся дамой, оголодавшей без мужской ласки. По-любому за три дня они не исчезнут, значит, все равно придется объясняться с женой, придумывая им безобидное происхождение. Я вышел в гостиную и пожалел, что отправил Василику домой, женщин надо слушаться или хотя бы относиться внимательно к их предложениям — прибираться совершенно не хотелось. Я подошел к столу, не разбирая, плеснул немного водки в первый попавшийся стакан с остатками сока, выпил несвежий коктейль и собрался покурить у окна. Москва уже проснулась и дышала полной грудью, двигая стальными мускулами, прохожие бодро вышагивали по своим делам, машины скопились толстым удавом у светофора, казалось, что город не смыкал глаз ни на секунду. Доставая из кармана сигареты, услышал, как что-то звякнуло об пол, наклонился, чтобы разглядеть, и увидел запонку. Поднял, покатал ее на ладони, потом открыл узкую створку окна, в меня пахнуло свежим воздухом, выпростал руку за окно так, чтобы золотой комочек медленно скользнул с ладони вниз, тем самым прощаясь с этим, ставшим уже ненужным, напоминанием о друге.

— Ай-яй-яй, мон ами, как не стыдно улики в окно выбрасывать — голос черта был ласков и ироничен.

Я обернулся, свято место пусто не бывает, бестиарий в полном составе, нисколько не рефлексируя, подъедал остатки вчерашнего ужина.

— Между прочим, за это статья полагается и наказание уголовное, — гриф полулежал на столе, опершись о крылья, в клюве дымилась сигара. Я впервые видел Шарика курящим, рядом валялась знакомая коробка палисандрового дерева из дома ясновидящей.

— Наложим на тебя епитимью, узнаешь почем фунт лиха, — Дунька была сегодня одета нелепо, верх согласно дресскоду, в строгом офисном пиджаке, внизу ситцевая плиссированная юбка в цветочек.

— Это какую, позвольте полюбопытствовать, прочитать вслух с выражением «Дьяволо наш» и три раза плюнуть в икону?

— Ты не борзей, остряк самоучка, — гриф так пыхнул сигарой, что дымом заволокло половину стола.

— Тише, тише, — угомонил черт соратников и вновь обратился ко мне. — Мон ами, разве ты не догадываешься, что запонка могла бы прямиком вывести следствие на убийцу. Отдав ее Бессонову, ты бы убил двух зайцев — покарал преступника, одновременно выполнив условия нашего джентльменского соглашения. Допустим, на себе ты крест поставил. Но как же тяга к справедливости? Зло должно быть наказано.

— Жить расхотелось?1? — гаркнул гриф.

Я молчал, прикидывая, как половчее соврать, у меня перед глазами опять встала улыбка больной внучки Переверзина, полное горя отрешенное лицо капитана. Да отдай я запонку Бессонову, они же замудохают мужика допросами, ничего не добьются, но жизнь ему исковеркают окончательно. Сергей — неплохой мужик, он вполне может войти в положение, но улику все-равно оформлять придется, заскрипят бюрократические шестеренки, уже не остановишь, перемелют в труху.

— Вы что, не в курсе, как у нас дознание ведется? Ни шатко, ни валко. На одного следователя по пятьсот дел, — я старался, чтобы слова звучали веско, как плод длинных и мучительных раздумий. — Кражу курицы по полгода расследуют. Так что за три дня никак не уложатся, а дальше горизонт моего планирования не действует.

— Никитин прав, как никогда, — помощь опять пришла со стороны Дуньки. — Я тут давеча муху в ветеринарную лечебницу на учет хотела поставить, мне список документов выкатили, до Луны ближе. Чтобы собрать, жизни моей Кончиты не хватит, а она уже от боли воет по ночам, протяжно так, жжж, жжж.

— Гонишь Дунька, — расслабленно пыхнул дымом гриф, — взятку бы дала, тебя бы сей момент обслужили в лучшем виде.

— Да что ты такое предлагаешь, паровоз с крыльями, — Евдокия всплеснула в возмущении лапками, — я крыса порядочная, убить кого, пожалуйста, но унизиться до подкупа, значит окончательно пасть в глазах общества.

* * *

Бессмысленная перепалка между грифом и крысой, обычно так раздражавшая меня, сегодня пролилась бальзамом на сердце. Я надеялся, что они заболтают, уйдут в непролазные дебри спора подальше от скользкой темы поиска справедливости. Варфаламей, вместо того, чтобы цыкнуть на них, с мечтательным выражением глаз наблюдал, как они кричат друг на друга, распаляясь все сильнее. Ор стоял неимоверный, мне подумалось, что план удался. Наконец черту надоело и он тихонько кашлянул в кулак. Спорщики замолчали, как по свистку, а Варфаламей вернулся к исходной точке.

— Так как насчет справедливости, мон ами?

— Не знаю, если честно, особо не задумывался. Мне кажется, ее не существует. Все говорят, что она когда-нибудь настанет, но верится с трудом.

— Я не о высшей справедливости спрашиваю, с ней без тебя разберутся, а о частном случае конкретного человека, твоего друга причем.

— Мишка мертв, ему от моих поисков убийцы ни холодно, ни жарко. Зато я жив. Пока. Может быть, стоит проявить справедливость в отношении живого? Ты же сам говорил, что попытка засчитывается за результат.

— Хитер, кабаньими тропами ходишь, но меня не проведешь — ты к капитану не за истиной сорвался, не душегуба искал, а хотел убедиться, что дружки твои к этому делу непричастны. Удостоверился и лапки вверх, — ухмыльнулся Вафаламей и подмигнул грифу.

Шарик мгновенно сгруппировался и взлетел, так и не вынув из клюва сигару, оставляя за собой дымящийся след, как подбитый в бою аэроплан. Гриф сделал круг по комнате и выпорхнул в приоткрытое окно. Черт молчал, невозмутимо болтая кедой, а Дунька достала из складок юбки секундомер, щелкнула кнопкой и начала отсчет, наблюдая, как по циферблату побежала, прихрамывая, стрелка. Я тоже проникся важностью момента и стал поглядывать на часы, хотя не очень понимал, чего ждем. Гриф вернулся, едва секундная стрелка одолела пятый круг, приземлился, сипло дыша, вместо сигары в клюве была зажата запонка.

— В норматив не уложился, — радостно поддела крыса, — вот до чего неуемное пьянство доводит.

— Заткнись лучше, — огрызнулся Шарик, после того, как отдал запонку Варфаламею. — Еле догнал. Какой-то хмырь ее подобрал на моих глазах. Пришлось применить силу. Народ нынче жадный пошел, слов не понимает. Ну, ничего, наш клюв остер, а когти наши цепки.

Черт повертел запонку так и сяк, будто искал в ней изъян, да и кинул ее через стол. Она приземлилась точно передо мной.

— Мон ами, мы решили исправить ошибку, дать тебе второй шанс, предупреждаю — последний. Отдашь улику Бессонову, засчитаем, как попытку, вне зависимости от результатов следствия. Выбор за тобой.

Первым моим желанием было встать и снова выкинуть запонку в окно, я уже уперся, как в походе с макаронами, баран встал наизготовку и заслонил человека. Остановило меня от эффектного, сколь и бессмысленного поступка, простое соображение — чего ради копья ломать? Как говорят китайцы, будучи сильным, показывай врагу слабину, будучи слабым, кажись сильным. Не знаешь, как поступить, не поступай никак.

— Мне надо подумать, — сказал я и сгреб запонку со стола.

— Внимание, минута тишины, — гриф встал солдатиком во фрунт, прижав крылья к бокам. — Небывалое зрелище. Публика прильнула к моноклям. Никитин думать будет. В прикупе две карты — шестерка и туз.

— Минута. Экий ты шустрый, Шарик, когда других касается, — Дунька кивнула в мою сторону. — А сам? Помню у графа Залепухина сел он играть за второй ломберный стол. Я встала за спиной, чтобы понаблюдать за гением преферанса, мастером пульки, факиром мизера, гуру распасов. Сдали ему четырех коз с третьей дамой, туза и малку…

— Дунька меня под крыло локтем толкала, мешая сосредоточиться, — гриф повернулся к черту за поддержкой, — крыса подколодная.

— Брэк, — Варфаламей развел лапками, как рефери на ринге, — Мы придерживаемся демократических традиций, зачем подгонять, тем самым поражая человека в правах. У Никитина в запасе три дня, вот пусть и думает.

Иные за такой срок войну выигрывали. Аминь.

Дунька с грифом накатили после аминя, выпили и закусили, черт молчал, болтая кедой, выжидательно посматривая на меня. Я в это время безуспешно пытался мысленно артикулировать начало фразы для подачи челобитной Варфаламею, собирая разрозненные буковки в ускользающие слова, шевеля губами, но ничего не выходило, хоть убейся. Неизвестно, сколько бы продолжалось тягостное молчание, если бы любознательная Евдокия не обратила внимание на разорванный конверт, валявшийся на столе среди тарелок.

— О, Никитину пишут, — она вынула из конверта письмо и развернула, подслеповато щурясь, — из заграницы. Весточка с Аппенин. Не разберу сослепу об чем?

— Зазноба у Никитина объявилась. Варфаламею кланяться велела, — гриф смотрел в окно, будто читал на стекле нарисованные каракули. — Умоляет о встрече, намекает на интим.

— Брешешь, — Дунька пробежала письмо глазами, — Несчастная Моника находится в творческом кризисе, отношения в семье разладились, тем самым усугубляя нравственный тупик, плюс возраст и засилье Голливуда. Никакого интима, а концовку можно истолковать фривольно, лишь обладая извращенным воображением.

Достав платок, крыса промокнула набежавшую слезу и передала письмо Варфаламею.

— Положа руку на сердце, — настал мой черед вставить пять копеек, — не вижу смысла мусолить переживания незнакомой, хотя и известной актрисы, в то время как совсем не посторонние вам люди просят, буквально взывают о помощи.

— Это кто? — не отрываясь от письма, спросил черт.

— Девица Чертопрахова, — я постарался добавить безразличия в голос, — Неплохо бы ее братца вернуть…

— Сделано, — с победным видом отрапортовала Дунька.

— Когда ж вы успели выполнить ее просьбу?

— Просьбу, скажешь тоже, — заворчал гриф и, покопавшись, вынул из-под крыла смятый комок бумаги. — У нас контракт, подписанный кровью. А что же противная сторона? Сбежал, понимаешь, с любовницей в санаторий недалеко от Монино, первый поворот направо. Аванс наш пропивать, документально оформленный, начал. Думал, мы его уговаривать будем? Ничего, сейчас ему сестрица рожу умоет, фингал под глазом припудрит, и айда, на галеры, — Шарик приложил крыло к голове, прислушиваясь, — работа уже кипит, клавиши раскалились, что твой пулемет. Вот что значит мотивация. Такими темпами они за неделю роман переделают. Пора уже издательсво подыскивать.

— А далеко ходить не надо, — Дунька развела лапками, — мы который день столоваемся в квартире издателя Сапожникова, надо отплатить человеку за гостеприимство.

— Чего хочет? — черт все еще разглядывал письмо.

— Сущие пустяки, выеденного яйца не стоят, — крыса вытянула ладошку и стала загибать пальчики, — поговорить о бренности бытия, расширить производство, узнать дату смерти. Есть еще невысказанная потаенная просьба — Сапожников мечтает пристроить тестя-соавтора за приличной женщиной, но я категорически возражаю против намеченной кандидатуры.

— Милая Дуня, к чему эти женские счеты? — укорил я крысу как можно ласковее.

— Дуня, милая, ишь как запел, соловей в чаще повесился, — крыса аж затряслась от бешенства, — Милуйся со своей Носковой! Никаких у меня с ней счетов нет! Если она себя по-зи-ци-о-ни-ру-ет, — глагол дался Евдокие с трудом, — как колдунью, вот пусть и нашаманит генералу вечный стояк на одиннадцать часов. Нимфоманка!

— Не в нашей компетенции, мелковато, — сказал гриф.

— Может тогда ему годков сбросить несколько, а то генерал на молодожена совсем не похож.

— Как ты себе это представляешь, мон ами? — черт бросил письмо на стол. — Ты воображаешь, что мы в состоянии крутануть время назад, чтобы вся планета на двадцать лет помолодела?

— У Никитина техническое образование, испорченное сериалами, — принялся рассуждать Шарик. — Он думает где-то на окраине Москвы, в промзоне, стоит себе невзрачная будка, на манер трансформаторной. Ливнями мореная доска, ржавый замок на двери, внутри находится агрегат, мигающий лампочками, типа насоса. Включишь рубильник и пошло-поехало время откачиваться назад.

— Ну вы же убрали живот за одну ночь, пока я спал, то есть вернули меня в дозапойное состояние.

— Сравнил Жанну с Павлом! — Шарик покрутил пером у виска, — пивной жирок я тебе вместе с гландами высосу за пять минут и картошку на нем пожарю, а время — это субстанция неподвластная никому, — он подвел итог. — Не наша компетенция, крупновато.

— Вас не поймешь, — следовало дожать тему, пока гриф разоткровенничался, — Крупновато, мелковато… Что тогда в вашей компетенции?

— Морду тебе расквасить до кровавых соплей! — заорал гриф, выпучив левый глаз, правый дергался от тика.

— Да уж, квасить ты любишь. Все, что горит. За уши не оттащишь, — не удержалась от шпильки Евдокия.

Гриф собрался дать ответный залп по крысе из все орудий, но черт, не вставая, перестал болтать ногой, прицелился и дал грифу такого пинка, что только перья в разные стороны полетели. Гриф с размаху впечатался в стену и сполз по ней на крышку стеклянного шкафа.

— Я же сказал «Брэк», — Варфаламей как ни в чем не бывало обратился ко мне, — Мон ами, ты растешь в моих глазах. Вывести из себя Шарика большое умение требуется. Такое только Дуне по плечу. Итак, кто у нас остался неохваченным?

— Бессонов, — ответил я, пропустив похвалу черта мимо ушей.

— Все?

Можно было проявить инициативу и включить в список капитана и особенно его внучку, но я удержался. Мои отношения с бестиарием, постепенно трансформируясь и обрастая историей, перетекли из веселого, ни к чему не обязывающего трепа в русло полноводной реки с мрачными скалистыми берегами нависающими сверху и чернеющим водопадом в конце, по сравнению с которым Ниагарский лишь жалкая кочка. Как бы я не сочувствовал Переверзину, внутренне признавая некоторую причастность к его судьбе, незачем втягивать посторонних в мои разборки с нечистой силой. В конце концов, он меня ни о чем не просил, уговаривал я себя.

— Все.

— Точно все?

— Все.

— Тогда бывай — черт оскалился и хлопнул в ладоши, — Вперед, нас ждут великие свершения!

Шарик слетел со шкафа, подхватил крыльями сидевшего Варфаламея, будто в лукошко упаковал, Дунька прыгнула черту на колени, гриф, как пропеллером, заработал хвостом. Вертикально взлетев, соратники застыли в воздухе, покачиваясь, и пулей исчезли в стене.

Находясь в одиночестве, я еще побродил по квартире, заодно умылся, и постановил-таки ехать домой. Заказал такси, решив, что прав Петька — не стоит мне больше поддатым за руль садиться, не хватало еще за три дня до смерти в очередную историю влипнуть. Никаких веских причин дальше куковать в его квартире не оставалось, а с засосами мы с Натальей разберемся по-семейному. Я еще раз подошел к зеркалу, разглядывая бордовые пятна, увидел на подоконнике старого знакомого — цветастый шелковый платок, повязал его на шею и остался доволен отраженьем в стекле. Выйдя в гостиную, задержался у книжного шкафа в раздумьях, брать мне деньги или плюнуть и забыть. Недолгие метания между величием души и целесообразностью разрешились в пользу последнего — деньги хоть и образовались нечестным путем, в чем я ни секунды не сомневался, но предназначались именно мне, глупо бросать их на произвол судьбы. Зашвырнув упаковки в черный пакет для мусора, надел куртку, оглянулся на прощание и покинул квартиру.

На выходе из подъезда стоял все тот же насмешливый охранник, я не выдержал и остановился.

— Послушайте, почему у вас все время такая злорадная ухмылка?

— Я не виноват. Врачи говорят — лицевой нерв застудил, — начал оправдываться мужчина и я устыдился собственной агрессии.

Вечно со мной одна и та же петрушка происходит — вместо того, чтобы смотреть на мир доброжелательным взглядом, я кошусь на него, подозревая в человеке дурные намерения, черные мысли там, где их сроду не было. Убеждаешь себя, что лучше не иметь иллюзий относительно рода людского, чем мучительно расставаться с ними в результате чужого предательства, подлости. Но думая о людях хуже, чем они есть, я нахожусь в плену таких же, если не больших заблуждений, чем те, от которых бегу.

По дороге домой захотелось позвонить Таньке, выяснить одну мелочь, которая не давала мне покоя после разговора с женой.

— Никитин, ты всегда звонишь, когда стол накрыт. Будто чуешь. Заскакивай. У меня Славка как раз сидит.

Назвав таксисту новый адрес, я уже через десять минут стоял на пороге квартиры в Лялином переулке.

Танька была при полном параде, будто на светский раут собралась. Это меня можно встречать в задрипанном японском халате на голое тело, подумал я в сердцах, отдавая хозяйке куртку, для Славки ишь как вырядилась.

Вспомнив ухмылку охранника, чертыхнулся про себя, опять меня несет не в ту степь.

Стол был накрыт не на кухне, а в комнате. Здороваясь со Славкой, я пробежался вокруг глазами, все-таки высокие четырехметровые потолки редкость даже в дорогих новоделах.

— А что камин не разожгла?

— Да ты батареи потрогай, — Танька принесла приборы для меня, — Колбасят так, будто за всю зиму отдуваются.

В комнате действительно было жарко, я стащил свитер через голову, явив миру шелковый платок на шее. Славка засмеялся, а Танька зацокала языком.

— Ты что-то осунулся за неделю. Высох, худую шею решил платком прикрыть.

— Вас, женщин, не поймешь, придешь с животом — эк тебя разнесло, скинешь вес — осунулся. Нет, чтоб сказать — постройнел, — пробурчал я, пока Танька накладывала на тарелку закуску.

Мне было тепло не только физически, мне просто было тепло с ними, моими старинными друзьями, стоило забыть обо всем и наслаждаться компанией товарищей со школьной скамьи, но баран опять проснулся, тряхнул головой и ударил копытом.

— Тань, что тебе Мишка наговорил про мою жену?

Она застыла лишь на мгновенье, но мне было достаточно, чтобы понять — вопрос застал ее врасплох.

— Когда? — осторожно уточнила Татьяна, явно желая потянуть время.

— Понятно, что не вчера. Полгода назад, незадолго до смерти, не суть так важно.

— Ты действительно хочешь это знать?

— Незачем бродить вокруг да около — я думаю, нет, я уверен, что разговор по этому поводу у вас состоялся. Меня интересует конкретика — детали и формулировки.

Татьяна раздраженно села в кресло, опираясь на витые подлокотники, посмотрела на Славку, прикидывая, стоит при нем говорить или нет, на что Макар тут же среагировал и поставил на стол стакан с томатным соком, который вертел в руках.

— Могу выйти.

— Сиди, тут все свои, — я остановил его рукой, не отрывая от подруги сосредоточенного взгляда.

— Прекрасно, — Татьяна видимо собралась с духом, — только запомни на будущее — ты сам этого хотел. Славка свидетель.

— Мы тут все свидетели, правда, непонятно чего. Так что давай, не тяни.

— Наталья предала тебя, Никитин, она спала с Мишкой, изменяла тебе с последнего дня рожденья, того самого, на которое ты не явился. Это ее он бросить хотел, когда предлагал мне лечь с ним а койку. Еще неизвестно, может быть, Наталья же и подговорила Мишку денежки свистнуть. Ты чего лыбишься, как дурак? — Татьяна застыла в замешательстве, наткнувшись на мою улыбку, оборвала на полуслове пламенную речь, как две капли воды похожую на обвинения, брошенные в ее адрес Наташкой.

— Мне кажется, что Мишка развел вас, как кроликов, точнее, как двух крольчих.

— Ты хочешь сказать…

— Да-да, как в зеркале, — взяв из плетеного блюда яблоко, я с удовольствием вонзил в него зубы. Откусив, стал медленно пережевывать, вовсе не для того, чтобы выдержать театральную паузу. Мне хотелось дать Таньке время переварить услышанное. — Я понимаю, что с возрастом когнитивные функции угасают, но не до такой же степени.

От кого-то слышал, что у слабого пола замедленная реакция в стрессовой ситуации. Я под этим спорным утверждением не подпишусь, хотя бы в части моих знакомых женщин — они, как на подбор, отличались редкой сообразительностью, особенно в вопросах взаимоотношения полов. Танька не являлась исключением — быстро сложив два и два, благодаря подсказке, она безошибочно достроила в голове всю цепочку. Она начала вслух разматывать клубок заново, я еще раз убедился — иногда достаточно одной фразы, чтобы темный лес превратился в зеленую дубраву с ровными просеками, где каждое деревце понятно и знакомо с младых ногтей. Поразительно, чего мы так долго блуждали, опасливо озираясь по сторонам?

Выяснив, чего хотел, я засобирался домой, Танька протестовала, но вяло, было видно, что ей самой хочется побыть наедине, покатать камушки в голове. Славка предложил меня подбросить, и я с радостью согласился, одной заботой меньше, вот бы все скинуть с плеч также легко.

Джип катил, наворачивая под себя мостовую, разноцветными кубиками летели навстречу дома, составляя причудливый конструктор города. Мне не хотелось говорить, я смертельно устал от бесед, напоминающих трескотню сорок на ветке, столь же шумных, сколь же и бесполезных. Ни шиша не дает понимание того факта, что Мишка жестоко подшутил над близкими мне женщинами, ни к чему не приближает, никуда не зовет. Раньше казалось, что стоит только найти таинственное недостающее звено, как сразу все поступки моего бывшего друга обретут логический смысл, теперь же я потерял желание искать хоть впотьмах, хоть под услужливым светом фонаря, мною овладела апатия, словно бредешь в тумане, зная, что он никогда не рассеется. Макар почувствовал мое настроение и в душу не лез, предпочитая отмалчиваться, даже музыку выключил, чтобы не раздражала. Так в тишине мы и доехали до дома. Я ощутил его крепкое рукопожатие, бросил дежурное «до скорого», ожидая услышать привычное «бывай», но сегодня все карты в кучу.

— Не знаю, скоро ли увидимся. Я ведь к Таньке попрощаться заехал. Уезжаю, — Славка будто извинялся.

— Куда это?

— В Норвегию. Уже и домик на фьордах присмотрел.

— Что, здесь совсем не клюет? — мои слова заставили Славку рассмеяться. — Лучше бы ты на Гоа поехал. Там, по крайней мере, весело и тепло.

Я вылез из джипа, пересекая двор, не услышал за спиной звука отъезжающей машины. Не выдержав, обернулся на ходу, Макар смотрел в мне вслед, опустив голову на руль. Помахав ему рукой, я нырнул во мрак подъезда.

Вернувшись домой откуда-то ни было после небольшой отлучки, всегда испытываешь удивительную смесь теплоты и неловкости — устав от заморских деликатесов, захотелось отрезать краюху черненького да запить молочком. Переговорив по телефону с Натальей, я включил воду, чтобы наполнить ванную, а затем плюхнулся в нее, испытывая почти блаженство.

Глава 18. Два дня до смерти

Утро привычно щурится сквозь шторы, намекая, что пора вставать. Глянул на часы, уже десять, Наталья ушла недавно, милостиво решив не будить засоню, наоборот, заботливо укрыла одеялом, поцеловав где-то за ухом. Я уже кемарил, но после поцелуя, опять нырнул в сон.

Вчера, пролежав в теплой воде три часа и почувствовав, что у меня начинают отрастать жабры, я вылез из ванной и ощутил зверский голод. Замыслил сварганить что-нибудь пожрать на скорую руку, но быстро передумал, захотелось сделать Наталье приятное, приготовить праздничный ужин на двоих, отметить возвращение блудного супруга в лоно семьи. Стал вспоминать, когда мы с Наташкой в последний раз устраивали подобный междусобойчик и с сожалением отметил — удручающе давно. Хлопая дверцами кухонных шкафов, ежеминутно проверяя содержимое холодильника, я представлял удивление жены, когда она придет с работы. Сюрприза не получилось — не найдя необходимых ингредиентов для роскошного ужина, я стал названивать Наталье с целью выяснить их местонахождение, чем достал ее до печенок и естественно проговорился. Нет, конечно же можно было заказать в ресторане ужин на дом и не заморачиваться с готовкой, но именно в мучительных приготовлениях я находил истинное наслаждение. В итоге плов недосолил, переборщив с куркумой, тушки кальмаров для салата переварил, они приобрели свойство резины и разжевывались с трудом, но как ни странно, моя неуклюжая попытка загладить вину, засчиталась за результат, хвала Варфаламею. Получив ласковый подзатыльник за разгром учиненный на кухне, я был вознагражден не только поцелуем по окончании ужина.

Заглянув утром на кухню, получил первый укол совести, Наталья убралась, вымыла посуду, все сияло девственной чистотой, будто и не подверглось вчера нашествию одичалого кулинара. Вздохнул, налил кофе и пошел с кружкой в комнату, роняя капли на буковый паркет. Вроде бы ничего не изменилось, будто я вернулся на две недели назад, жизнь движется по заведенному кругу, как пес на цепи, наматывая одинаковые дни. Включил компьютер и начал, прихлебывая, читать новости, подивившись тому, что обыденность, перестав быть каждодневной, даже после небольшого перерыва может приносить радость. Глаза сразу наткнулись на сообщение о сногсшибательном предложении, сделанном продюсерами фильмов о Джеймсе Бонде моей итальянской кинозвезде. Стоило порадоваться за Монику, но у меня на душе появилось нехорошее предчувствие, заныла внутри тревожная нотка, сам не знаю почему. Не успел прочитать подробности про обещанный умопомрачительный гонорар, как зазвонил мобильник, я как раз вчера вставил симку в свой телефон.

— Старичок, ноги в руки, дуй ко мне в издательство. Тут такие дела… — голос Сапога был напряжен до предела.

— Да что случилось?

— Не по телефону. Я машину за тобой уже выслал. Расскажу на месте — он отключился.

Вот те раз, по тону друга я сразу понял, что произошло нечто экстраординарное — неунывающий Петруччо умудрялся хохмить там, где остальные считали шутки неуместными. Шофер, тридцатилетний мужик, приехавший за мной, не внес ясности в полную смятений душу. На вопрос, что там у вас произошло, ответил коротко: «Бардак!», — явно не желая раскрывать нюансы знакомого всем явления.

Я бывал у Петьки на работе пару раз — в середине девяностых он выкупил небольшое трехэтажное здание, на первом этаже расположил издательство, два других сдавал в аренду, прорубив отдельный вход. На лакомую собственность несколько раз покушались, но Петруччо отбил все рейдерские атаки, что со стороны бандитов, что со стороны государства. Рассказывая о каждой новой попытке захвата, Петька заливался хохотом, как дитя.

— Чистый дикий Запад! Вестерн! Только вместо лошадей черные джипы, капот к капоту в узеньком переулке. Местные наверняка думали, глядя из окон, что кино снимают, продолжение Бандитского Петербурга.

Я никогда не интересовался, насколько крупный у него бизнес и какую долю занимает на рынке, предполагаю, что не последнюю. Когда в свое время издатели включились в гонку за «Бентли», соревнуясь, кто первый купит чудо западного автопрома, Петька несколько дней провел в метаниях — не вклиниться ли ему в ряды участников забега, но вовремя одумался. Пустячок, многое объясняющий.

На входе нас встретили два грозных охранника, вылитые американские морпехи, но, узнав шофера, без звука пропустили дальше. Водитель Костя провел меня закоулками по разветвленному коридору, пока не уперся в нужную дверь, кивнул «вам сюда». Я толкнул одну из двух полированных створок, оказавшись в предбаннике, окинул взглядом секретаршу и вдруг увидел сидящую на стуле зареванную Василику. Все в ее облике говорило о великой спешке, заставившей примчалась в приемную Петруччо, уж на что я небрежен в одежде и то удивился тому расхристанному состоянию, в котором она пребывала. Василика поднялась и бросилась мне навстречу.

— Никитин, Василий Иванович, — она забыла, что я не терплю обращение по имени, подтверждая крайнюю степень растерянности. — Что же такое происходит? Сегодня просыпаюсь утром, а посреди комнаты стоит лошадь, точнее конь, уже оседланный, и жалобно смотрит мне в глаза.

Я сразу ей поверил и, несмотря на весь драматизм положения, чуть было не рассмеялся.

— Ну ты же сама просила вчера у черта серебристый мерседес, вот тебе и предоставили транспортное средство. Окрас какой?

— У кого? — не поняла Василика.

— У мерина.

— Серый в яблоках.

— Считай серебристый.

— Да что делать-то, ума не приложу? — заплаканная женщина не впечатлилась моим спокойствием.

— Вызови милицию.

— Вызывала. Приехали, поржали, уехали. Говорят — обращайтесь в общество защиты животных.

— Ну, возьми под уздцы, да сведи его по лестнице вниз, на природу.

— Да какой там, сведи, я к нему подойти боюсь. Он еле на ногах стоит, ребра наружу, шатается от старости, будто ему лет шестьсот, — запричитала Василика.

— Все сходится, ты же хотела с шестисотым движком. Варфаламей держит слово, понимает превратно, исполняет буквально.

В это время открылась дверь и из кабинета выглянула голова Петруччо.

— Старичок, заходи. Вася, садись в мою машину и дуй с Костей домой. Я ему обрисовал ситуевину, он на месте разберется, что с твоим Буцефалом делать. Да не реви ты, мать честная. Подумаешь, лошадь в квартире, хорошо хоть не слон.

Петруччо посторонился пропуская меня, я зашел в его рабочий кабинет, больше напоминавший комнату в старинном замке — все было отделано натуральным деревом, с уклоном в аристократизм. Пройдя мимо длинного стеллажа с книгами, я сел в кресло рядом с массивным дубовым столом с резным орнаментом. В общем кабинет производил впечатление, будь я здесь в первый раз, наверняка бы потерялся.

— Выпьешь что-нибудь? — спросил Петька и это тоже выходило за привычные рамки — питие с утра он всегда ставил мне в упрек. Я одобрительно кивнул. Петька подошел к столу и кинул мне лист бумаги. — Полюбуйся. А я пока сооружу натюрморт на две персоны.

На листке черным фломастером были начертаны две коротких фразы: «Ты хотел знать, когда умрешь? Сегодня в полночь». Ни подписи. Ни даты. А главное — совсем не смешно.

— Может быть это чей-то розыгрыш? — как можно беспечнее спросил я.

— Не мели ерунды. Об этом знали трое — ты, Вася и черт. Ты шутил?

— Упаси боже!

— Значит тебя вычитаем. Василике не до меня, ей Мерседес сеном кормить пора. Кто в сухом остатке? — Петька достал бутылку коньяка, плеснул по стаканам, швырнул на стол коробку шоколадных конфет. Выпил. Вопрос повис в воздухе. — Сегодня утром прихожу в кабинет, на столе лежит конверт без адреса. Вскрываю, там этот лист…

Его речь прервала открывшаяся дверь, в кабинет вошла сухонькая женщина предпенсионного возраста с разноцветными папками в руках.

— Петр Николаевич, они требуют документы за…

— Полина Ермолаевна, — как можно мягче перебил ее Петька, еле сдерживаясь, — представьте, что я умер. Что бы вы делали?

— Ну, я бы…

— Вот и считайте, что меня нет. Скоропостижно скончался во цвете лет. Все, — дверь закрылась, мы остались одни. — Налоговая проверка некстати с утра нагрянула. Все на ушах стоят, — он потер грудь в районе сердца и сел за стол. — У меня итак голова кругом, а тут еще это письмо. Да ладно бы только оно, через полчаса позвонили по телефону, и мерзкий голос поинтересовался — на какой час назначен банкет.

И вновь Петруччо прервали, на этот раз телефонным звонком. Он снял трубку с массивного под старину аппарата и пробурчал раздраженно «Да». Больше он не проронил ни звука, лицо его побледнело, он слушал в течение минуты, затем аккуратно положил эбонитовую трубку. Мы молча смотрели друг на друга, наконец я не выдержал.

— Что?

— Диспетчер из фирмы «Скай Кон». Кто-то зашел к ним на сайт и от моего имени оставил заявку на прыжок с парашютом. Сегодня на одиннадцать вечера, — он застыл, думая о своем.

— И все?

— Нет. Она извинилась, полеты только по выходным и днем. Сегодня никак. Предложила дату на выбор. Спросила, съемку заказывать будете? — он нажал кнопку вызова, обращаясь к секретарше. — Анечка, посмотрите, что за фирма с названием «Скай Кон». Не Ком, а Кон. Не знаю, раздельно или слитно. Что-то связанное с парашютным спортом.

— Ты что, серьезно прыгать надумал? — спросил я Петруччо.

— Нет.

— Тогда зачем тебе выяснять насчет фирмы? — я пожал плечами. — Только человека зря напрягаешь. Если мы пришли к единому знаменателю, что происходящее сегодня — проделки черта, то какая разница, как фирма называется и есть ли она в природе. Хотя название красивое, с намеком.

— На что? Ну-ка просвети.

— «Скай» по англицки «небеса», а кон это кон. Жизнь поставлена на кон, да не на простой, а на небесный. Если согласиться с таким грубым допущением, то можно протянуть ниточку к Василике.

— Валяй старичок, тяни, — Петруччо махнул рукой.

— Предположим, что из названия выпал мягкий знак, тогда небесный кон, легко трансформируется в Небесного Коня. Седовласый мерин к Василике не в открытую форточку ночью залетел, тогда бы это был Пегас с крыльями, и не в дверь копытом постучал, а свалился, фигурально выражаясь, с небес. Чистопородный небесный жеребец.

— Толсто. Старик, ну что ты дурака валяешь? Лучше скажи — шутит твой черт или не шутит?

— Понятия не имею, — мне хотелось ввернуть про вчерашнее, мол, сам напросился, но подумал, что выглядеть будет чересчур жестоко. — Проверить это можно только эмпирическим путем, на основе эксперимента.

— Это как? — Петька явно заинтересовался.

— Очень просто. Дождаться двенадцати часов ночи.

Петька поежился, разлил по стаканам коньяк и выпил в одиночку. Он встал из-за стола и принялся ходить по кабинету, вдоль трех больших окон туда-сюда, останавливаясь и посматривая на улицу. Со стороны он напоминал заключенного, которому недавно огласили приговор. Окна первого этажа, убранные ажурными решетками, добавляли натурализма, не хватало только кровавого заката для полноты картины. Потом он подошел ко мне и навис сверху, переминаясь с ноги на ногу.

— Вот за что я тебя всегда уважал, старичок, так это за удивительную честность и доброжелательную прямоту, — с его губ слетел иронический упрек.

— Ты забываешь, что я пребываю в точно таком же положении. Единственное отличие — у меня один день форы.

Петруччо хотел возразить, но его остановил голос Анечки из динамика.

— Петр Николаевич, я прошерстила все, что могла, такой фирмы не существует.

— Что и требовалось доказать, — Петька вернулся за стол, нажав кнопку, кратко поблагодарил секретаршу и повернулся всем корпусом ко мне. — Один день форы, говоришь? Выходит, я — это генеральная репетиция, последний прогон перед окончательной премьерой?

— Проба пера, сигнальный экземпляр, выражаясь вашим профессиональным языком.

— Ну что ж, гулять, так гулять, — он впервые улыбнулся краешками губ, бородка ниточкой поехала к ушам, подтянул к себе лист бумаги, — сейчас составлю список приглашенных на торжество. Помолчи пару минут, дай сосредоточиться, выпей, я мигом.

— Покурю. У тебя курить можно?

— Вообще-то нельзя, но кури, — Петька достал пепельницу из ящика и поставил на стол, одновременно включив кондиционер.

Я закурил, взял стакан в руку и стал вышагивать вдоль окон, повторяя маршрут друга, в то время как Петруччо схватил ручку и занялся привычным делом — писаниной. Он что-то бормотал себе под нос, до моего уха доносились незнакомые фамилии, спорил сам с собой, добавляя и вычеркивая, будто прикидывал, достоин ли кандидат приглашения проводить господина Сапожникова в последний путь. Две минуты растянулись в полчаса, выкурив три сигареты, я не выдержал и подошел ближе. Петька убористым подчерком заполнял уже четвертый наградной лист.

— Ты что, сдурел что ли, — мое возмущение было искренним, — или Кремлевский дворец съездов надумал под банкет арендовать? Да на такую ораву приготовления займут неделю. Петь, ну что ты, в самом деле? Это же не юбилей.

— Неудобно перед людьми, — смущенно возразил Петруччо. — После смерти будут судачить — Петрова позвал, а Сидорова забыл.

— Не факт, — я пошел с козырной. — Вдруг обойдется, по Москве моментально слушок поползет — издатель Сапожников из ума выжил — на собственные поминки весь столичный бомонд собрал и не помер. Засмеют. Оно тебе надо? Мне кажется, надо позвать только тех, кто в курсе, хотя бы в качестве моральной поддержки. В виде исключения еще Таньку с Макаром, я Наталье позвоню.

— Господи, хорошо хоть Евгения моя с младшим в Таиланде. Отобьют телеграммку, так мол и так. Ладно, поздно сокрушаться, печаль по душе размазывать, действуем.

Протянув руку, он сграбастал исписанные листы, скомкал их и выбросил в корзину. У Петьки зазвонил мобильный, он посмотрел на экран, шепнул мне: «Костя, вести с полей», и лишь потом соединился, пробормотав «да». Он молча слушал рапорт, почти не перебивая, пару раз хохотнул и попросил передать трубку Василике.

— Вася. Ага, я понял, что все отлично. Слушай сюда — вы сейчас с Костей заскочите в ресторацию по дороге и возьмете еды на десять-двенадцать персон. По своему усмотрению, деньги у Кости есть. Нет. Бухла не надо. У меня его столько, что дивизию напоить можно. Все.

Он отключился и передал мне подробности разговора. Лошадь выпустили на волю, спустив по ступенькам, благо второй этаж и парк примыкает к дому. Смышленый шофер, проделал это в одиночку, чтобы на Василику не пало подозрение соседей по дому — желающих увидеть лошадь на фоне городского пейзажа набралось хоть и немного, но береженого бог бережет. Картину смазала непонятно откуда взявшаяся шавка, которая лаяла с таким неистовством, будто ее предки погибли под копытами табуна лошадей.

— В общем, ни одно животное не пострадало, — закончил Петруччо со смешком. — Хотя не все так радужно, как хотелось бы, я думал, конь к их приезду исчезнет, испарится, как мираж. Ладно, поехали ко мне, по дороге решим, кого звать.

Мы вышли из кабинета, Петруччо отдал краткие распоряжения секретарше и двинулся по коридору, открывая каждую дверь, явно кого-то разыскивая. Наконец, объект поиска обнаружился, им оказался молодой человек в очках с всклокоченной шевелюрой по имени Кирилл, на просьбу Петьки он любезно согласился отвести нас хоть на край света, лишь бы не работать. Судя по тому, как Петьку приветствовали и шутили в присутствии шефа, я понял, что в издательстве его любят.

В машине сама собой завязалась беседа на литературную тему, Кирилл рассказывал последние новости, лихо крутя баранку, казалось, что мы домчим до пункта назначения достаточно быстро. Однако Петруччо вдруг попросил притормозить, увидев слева по ходу небольшую церковь, видимо, недавно отреставрированную, так ярко светились ее купола.

— Совсем забыл, надо свечку поставить, — полушепотом сообщил мне Петька, вылезая из машины.

— За здравие или за упокой?

— За все сразу, чтоб не промахнуться.

Перед входом Петруччо остановился на секунду и перекрестился, бросив взгляд на меня, я демонстративно поднял руку для крестного знамени и почесал лоб. Петька злорадно усмехнулся, потянул на себя тяжелую дверь и мы вошли внутрь. В предбаннике он купил четыре свечи, прошел к храм, поставил свечки в два круглых латунных подсвечника, зажег их поочередно от одной и, немного постояв, вернулся обратно. Взяв у служки листки, мой друг стал писать записки, я специально подкрался ближе и встал рядом, чтобы из-за плеча подглядеть их содержание. Записки касались раба божьего Петра — за здравие, за упокой, на панихиду и на отпевание, весь поминальный комплект, так сказать, в одном флаконе. Подойдя к женщине, торговавшей свечами, он протянул бумажки, та прочитала их и подняла на Петруччо испуганные глаза.

— Вы крещеный?

— Естественно.

— У вас тут везде упоминается Петр. Это что, один человек? — спросила она тихо, но настойчиво.

— Да это я, — гордо ответствовал Петька, не замечая ужаса, проступившего на лице женщины, и полез в карман за деньгами.

— Я не могу принять записки, извините, вам надо поговорить с батюшкой, — после небольшой заминки твердо сказала женщина, смиренным жестом показав вглубь коридора уходящего вправо.

Петька рванул в указанном направлении, от его спины веяло раздражением, я еле поспевал за ним, маршируя сзади в предвкушении небольшого скандала. Скандала не вышло, мы уперлись в дверь, на которой прозрачным скотчем был приляпан листок, отпечатанный на принтере «Дежурный священник». Петруччо постучал, подергал дверь, но его потуги остались тщетны, он развернулся и устремился вон, не глядя, на ходу бросил записки и скомканные купюры в подол платья сидевшей женщине. Деньги разлетелись веером по кафельному полу, но служка не обратила на них ни малейшего внимания, усиленно крестясь и бормоча под нос что-то явно недружелюбное, спасибо, что не плюнула ему вслед.

— Черте что, развели бюрократию, — в сердцах бросил Петька, садясь в машину.

— Не злись попусту. У Бога тоже может быть перерыв на обед, — утешил я его.

* * *

В квартире уже кипела работа — кухню оккупировали Василика и водитель Костя, распаковывая свертки, выставляя лотки с салатами, тихо переругивались, гадая, хватит ли хлеба на всех. Семейное гнездо Петруччо, на мой взгляд, зашкаливало в размерах — в свое время он купил две соседних квартиры на последнем этаже и объединил их в одну. Учитывая, что старшие сыновья выросли и вылетели из под папиного заботливого крыла, один в Америку, другой в Питер, на огромном пространстве в пятьсот с гаком метров протирали бамбуковый паркет трое — Петька, его жена и младшенький, Федор. Отрок заканчивал школу, уже посматривал на отца сверху вниз, так как перерос его на полголовы, и тоже глядел в сторону оперившихся братьев, собираясь продолжить обучение в Англии. Как-то я спросил друга, на хера тебе это все надо, имея в виду пустующие хоромы и загородный дом, в нем чета Сапожниковых бывала, дай бог, десяток дней в году, на что Петька хмыкнул глубокомысленно — чтоб было. Больше я этой темы не касался, посчитав ответ исчерпывающим. Зато сейчас, предоставленный самому себе, с удовольствием бродил по длинному коридору, в котором запросто могли бы разъехаться две машины, рассматривая стеллажи с книгами. Делать мне было абсолютно нечего, прислуга колдовала на кухне, хозяин скрылся в спальне, поэтому я решал сложную метафизическую проблему, накатить сейчас или подождать, пока гости соберутся. Гостями пусть занимается Петька, я свое мнение высказал, в конце концов, это его «праздник», а мне достаточна роль советника по взаимодействию с загробным миром, кою и буду исполнять по мере сил. Наталье я звонить не спешил, решив, что соображу по обстановке, поэтому стрелка моего внутреннего барометра склонилась к отметке «выпить».

На кухне мне любезно выдали плоский шкалик водки, я еще немного погулял по квартире, размышляя, где бы приткнутся, в итоге облюбовал тренажерный зал, он располагался в самом дальнем углу квартиры после небольшой гардеробной, там и опустился на стул рядом с беговой дорожкой. Сделал пару глотков и не заметил, как уснул.

Проснулся уже в темноте, слабый свет еле освещал комнату, поэтому я добирался до выхода практически на ощупь. Открыв дверь, прошел несколько шагов, завернул за угол и невольно зажмурился от яркого огня, полыхнувшего в глаза, свет бил из светильников расположенных в полу. По коридору, будто по широкому проспекту, фланировали парочки, незнакомые люди клубились небольшими группами, с бокалами в руках, что-то обсуждая, и я понял, что Петруччо не послушал моего совета. Все флаги в гости к нам. Пока пробирался к центру, чтобы найти виновника торжества, со мной несколько раз любезно поздоровались, один раз хлопнули по плечу, какой-то доброжелатель сунул мне в руку бокал с коктейлем, я поблагодарил, даже не рассмотрев лица, настолько был ошеломлен количеством людей. Петька давал указания, непонятно откуда взявшимся официантам, заметив меня, ринулся в мою сторону.

— Ты куда пропал? Я его ищу, названиваю, абонент не отвечает. Тебя тут уже все обыскались.

Я достал телефон, попытался включить, но он не отвечал. Конечно, забыл поставить на зарядку, хорошо что ее еще хватило на один звонок с утра.

— Кто все? — мне не хотелось рассказывать про тренажерную, хотя про себя отметил, что звукоизоляция там сделана отличная, ни один шум не долетел до ушей.

— Ксюха с генералом, тандем Чертопраховых, Бессонов…, - тут его отвлекли, — извини, я сейчас.

Петька отошел в сторону с бритым под ноль господином, я подождал пару минут, а потом решил найти Василику в надежде, что она введет меня в курс дела — кто, что и зачем? Женщина отыскалась на кухне, она сидела у окна и в задумчивости смотрела на город с высоты тридцати этажей. Увидев меня, она радостно вскочила и схватила мою руку с коктейлем.

— Слава богу, вы нашлись. А-то Петр Николаевич рвал и метал — куда Никитин делся? Куртка здесь, а самого нет. Вы где были?

— В тренажерной спал. Давно тут этот дурдом? — я кивнул на дверь, которую предусмотрительно плотно закрыл.

— Гости начали прибывать через полчаса после вашего приезда. Сплошным косяком, сейчас уже на убыль пошли. Хорошо, что Сапожников быстро понял, что мы с обслуживанием не справляемся, и вызвал фирму, а то бы я пластом лежала.

— Интересно, под каким соусом он людей зазывал?

— Петр Николаевич такой выдумщик, — засмеялась Василика, — я уже совсем запуталась. Одним сказал, что продает издательство, другим, что его орденом наградили, третьим, что внук родился. Кстати, вас недавно молодой человек спрашивал, Сергей Поликарпович, по фамилии…

Не успела она происнести фамилию, как дверь приоткрылась и в проеме появилась голова Бессонова.

— Никитин, отлично, а то я тебя обыскался. Погутарить надо, — поприветствовал он и посмотрел на Василику. — Где тут уединиться можно, чтобы не сильно мешали?

— Ступайте на ту половину, — Вася махнула рукой, — там не накрыто, соответственно и народу кот наплакал. Можете у Федора в комнате спрятаться.

Я вылил коктейль в раковину, на всякий пожарный нащупал шкалик в кармане и пошел вслед за Бессоновым.

— Перво-наперво, спасибо тебе, — начал следователь, когда мы расположились в комнате младшего сына Петруччо у компьютерного стола. — Удостоил меня черт аудиенции.

— Неужто?

— Так точно. Вчера, под вечер. Только не сам пришел, а курьера прислал.

Сергей полез в карман за сигаретами, я присоединился к нему, мы закурили, начали стряхивать пепел в пустой бокал из-под коктейля, не найдя другой более подходящей тары. Из рассказа Бессонова следовало, что вчера к нему домой заявился мужик лет пятидесяти с кряжистым лицом в габардиновом пальто фасона пятидесятых годов прошлого века. Незнакомец с порога отрекомендовался посланником Варфаламея и заявил, что уполномочен ответить на любой вопрос гражданина Бессонова. На любой, но только на один. Сергей спросил, мужчина ответил, попрощался, сел в лифт и уехал.

— Дай пофантазирую, — не вытерпел я. — Ты хотел выяснить, кто убил твоего отца?

— Как ты догадался? — изумился Поликарпыч.

— Долго объяснять. Ну так что, знаешь теперь его имя?

— Знать-то знаю, да что толку. Джалма Кампуш де Мураиш его кличут.

Тут уже пришла очередь изумиться мне, а Бессонов продолжил рассказ. Сергей догнал мужчину уже на улице, вцепился в рукав и стал бормотать, что незнакомец все перепутал — человек с таким экзотическим именем никак не мог быть убийцей его отца, который получил смертельный удар по голове, разнимая драку подростков в одном из дворов Москвы. На что мужчина нехотя объяснил, что тот, кого Сергей считал своим отцом, ему чужой дядя, а отец погиб в Мозамбике, подорвавшись на мине. На той самой мине, что тяжело ранила Поликарпа Ивановича Бессонова, переводчика с португальского. Мину поставил Джалма де Мураиш. Он убийца. Когда же Сергей спросил, кто его настоящий отец, незнакомец усмехнулся, добавив, что это уже второй вопрос, и ушел быстрой походкой, растаяв в темноте.

— У меня крыша совсем поехала, я всю ночь в родительских архивах копался, фотографии рассматривал. Думал, вдруг случайно наткнусь на снимки из Мозамбика, сердце подскажет или внутри екнет, — признался обескураженный Сергей.

— Да, дела, — согласился я. — Что думаешь предпринять в свете открывшихся обстоятельств?

— Поговори еще раз с чертом, Никитин, ну что тебе стоит.

Я молча кивнул, дескать, нет проблем. Достал шкалик, сделав пару глотков, предложил Сергею, но он отказался. Отчего же не поговорить, подумал я, язык не отвалится, но будет ли прок от такого разговора? У Бессонова был один вопрос, ответ на него лишь напустил тумана, внеся еще больший раскардаш в его душу. Знакомое состояние, будто сидишь в полумраке, не хватает света, решаешь зажечь все лампочки на люстре, клацаешь выключателем, и тут — бах! — короткое замыкание. Шаришь в потемках и думаешь, чего мне, дураку, не хватало?

В дверь постучали, и она тут же распахнулась, не дождавшись приглашения. На пороге комнаты возникла влюбленная парочка — Носкова, с видом храброй болонки и Решетов, одетый в странный вязаный жакет до колен, смахивающий на балахон.

— Вот вы куда спрятались, — хмыкнула Ксения, имея в виду прежде всего меня.

— Я пойду, — Бессонов поднялся и направился к выходу.

— Ты не останешься? — бросил я ему в спину.

— Меня на этот праздник не звали, сам напросился. Тебя искал, вышел на Сапожникова, он и предложил заехать, — Сергей постоял в задумчивости. — Бывай, жду звонка.

— А у нас опять проблема, — пожаловалась Ксения, как только за следователем закрылась дверь.

Я в этом даже и не сомневался, ничего удивительного — у всех, кто обратился к четру за помощью, так или иначе возникли затруднения разного порядка — от вполне решаемых, как у Василики, до грозящих серьезными неприятностями, как у Петруччо. Учитывая стойкую нелюбовь крысы к Носковой, вчерашние бурные выпады Дуньки в адрес ясновидящей, не надо быть Спинозой, чтобы понять в каком направлении будут развиваться события — крыса выразилась довольно-таки недвусмысленно. Интересно только, как ее пожелания претворились в жизнь, если быть совсем точным — насколько экстравагантна их интерпретация?

— Излагайте. Застыл во внимании, — я покрутил рукой, предлагая Носковой начать рассказ.

Смущенная Ксения поведала, что позавчера, приехав в загородную резиденцию, они решили не дожидаться помощи черта и надумали обратиться напрямую к сверхъестественным силам, чтобы вернуть генералу былую мужскую силу. Носкова пошла логическим путем от противного в буквальном смысле — пораскинув мозгами, она пришла к выводу, что их беды являются прямым следствием деятельности зловредной Евдокии. Это крыса навела на Решетова порчу в отместку за то, что Носкова не сумела совратить Никитина, рассудила Ксения и, надо думать, оказалась невдалеке от истины. Знакомая колдунья, давно практикующая черную магию, подсказала элегантный и необременительный выход из создавшегося положения — следует найти любую крысиную норку и генерал должен помочиться в нее, чтобы исчез наговор. С поиском норы проблемы не возникло, в подвале дома Решетова уже полгода беспредельничал крысиный выводок, непонятно каким образом прогрызший дыру в бетонной стене в углу комнаты у самого пола. Заминка вышла с генералом, тот категорически отказывался исполнять магический ритуал, не по причине его несомненной глупости, а лишь сомневаясь в возможности осуществить техническую сторону дела. Как ты себе представляешь, вопрошал он Ксению, я, генерал-майор МВД в отставке, встану на колени в углу подвала и направлю струю прямо в черный мрак отверстия размером с пятак? Уговоры ни к чему не привели, тогда Носкова, никогда не отличавшаяся строгостью в следовании канонам, перекроила обряд таким образом, чтобы роль генерала в нем свелась к минимуму. Решетов помочился в литровую банку из под грибов, и уже с емкостью, наполненной драгоценной жидкостью, вооружившись обычной клизмой, Носкова спустилась в подвал в одиночестве. Магическая влага достигла пункта назначения, и враг был посрамлен. Вторую часть марлезонского балета, подсказанную знакомой, отложили наутро. Едва продрав глаза, поехали в ближайшую деревню и там купили белого петуха, черного не нашлось. Действуя как два заправских ветеринара, аккуратно набрали шприцем крови из гребня бедной птицы, и генерал, чертыхаясь, смазал красной жидкостью свой опавший причиндал. Для завершения обряда оставалась самая малость, пропустить кочета между ног Решетова. Но идиот-петух в следствие понесенной им психологической травмы никак не желал не то что пробежать пару метров, но и просто сдвинуться с места. Не помогли ни «цып-цып-цып», ни просо, рассыпанное тонкой дорожкой. В итоге Решетов просто переступил через впавшего в ступор болвана, и тут же произошло чудо — давно позабытые ощущения наполнили плоть генерала и он, возликовав, побежал принимать душ. В общем, не мытьем, так катаньем, они добились своего, проведя два изумительных часа в спальне помолодевшего духом Решетова. Слушая Ксению, глядя в отнюдь не радостное лицо генерала, я размышлял, в чем заключался подвох, крыса ни за чтобы не сдалась без боя. Мои подозрения подтвердились, маятник Жоржа качнулся в противоположную сторону, да и застыл там, будто привязанный, намертво. Ясен пень — генерал облачился в просторный вязаный балахон, чтобы окружающие не заметили выпирающую часть тела. Ни разу не побывав в подобной ситуации, я нутром почуял, насколько болезненны должны быть ощущения.

— Не то слово, — засвидетельствовал генерал, в уголках его глаз застыла мука.

— Мы готовы на любые условия, так и передайте черту, — несколько обиженно, но с вызовом добавила Носкова.

У меня не было слов утешения, поэтому я, так же как и Бессонову, кивнул им в полном согласии. Оставалось гадать, что явилось причиной Решетовского болезненного конфуза — проделки чертовой троицы тому виной, знакомая намудрила с черной магией или не того петуха подобрали в помощники — но факт, как говорится, налицо, если не сказать хуже.

Посчитав миссию выполненной, несчастные влюбленные направились к двери, несколькими минутами спустя я двинулся следом. Мне решительно не хотелось вклиниваться в гудящий рой толпы, но и оставаться в комнате не имело никакого смысла. К моему удивлению шум голосов в квартире стих, пройдя через широкую, как футбольные ворота, арку, соединяющую две половины, я оказался в зияющей пустоте. Два официанта убирали со столов и столиков, шофер Костя безуспешно пытался разбудить подгулявшего гостя, Петруччо возвышался в коридоре, беседуя с неудачниками от магии. Решетов с Носковой стояли уже в дверях, готовые к выходу, и прощались с хозяином. Может быть навсегда. Я отвернулся, сделал несколько шагов от них и замер, пораженный другой картиной — расположенные в полу светильники били вверх посадочными огнями, коридор стал напоминать взлетную полосу аэродрома с черным квадратом окна в конце, бездонным, как небо. К горлу подступил комок, я вдруг ощутил приближение неминуемой потери — жизнь вертится в карусели событий, стрелки часов бегут наперегонки, чтобы на финише последний раз сомкнуться, как ножницы, в двенадцать, отрезав путь назад. Окружающие разойдутся по своим делам, и человек в итоге остается один. Кто-то положил мне руку на плечо, я обернулся, это был Петька — лицо его выглядело бледным, чувствовалось, что он измучен.

— Знаешь, — Петруччо обнял меня и мы побрели, не спеша, по освещенному коридору к холодной темноте окна, — в любом романе должны быть экспозиция, завязка, кульминация, развязка, не считая пролога с эпилогом. Герои обязаны достигнуть высшей точки и пройти очищение через страдание. Я сегодня весь день прислушиваюсь к внутреннему голосу, но никакого катарсиса не ощущаю, только необъяснимая горечь на душе. Тебе не кажется это странным?

— Наверное мы в жизни пишем неправильные романы. Поэтому они не интересны никому, кроме нас самих, ну и еще пары-тройки идиотов.

Мы подошли к окну и оба, будто по команде, посмотрели не вниз, где город раскинулся смятым платком в разноцветных блестках, и не вверх, где в решете облаков мерцали недоступные звезды. Мы глядели вдаль, в никуда, погруженные в одинаковые мысли, словно надеясь, что оттуда придет прозрение или прощение, или все вместе.

— А куда народ разбежался? — спросил я, только чтобы разорвать тягостное молчание.

— Я гостям сказал, что у меня самолет в двенадцать, — ответил Петька, и у меня побежали мурашки по телу. Он взглянул на часы и усмехнулся, — Сорок минут до отлета осталось.

— Может мне попробовать с чертом переговорить? Надежды мало, но вдруг.

— Да пошел он. Будь что будет. Сколько не живи, все равно мало покажется.

Нас прервал звонок в дверь.

— Ребята приехали. Я их специально к концу позвал. Пойдем, — он развернулся и быстро зашагал в сторону заливистой мелодии.

— Постой, — я поймал его за рукав, — ты Женьке не звонил?

— Чтобы повторить, как я ее люблю? Незачем, она итак в курсе. Только сердце рвать понапрасну.

Вот и я Наталье так и не позвонил, ибо не знал, что сказать. Пригласить к Петруччо на поминки, значит надо объяснять, с каких-таких валуев он их отмечает. Дверь отворилась, в квартиру ввалилась распрекрасная компания — Макар, Танька и моя жена. Мне на секунду показалось, что сейчас они хором крикнут: «Розыгрыш!». Зловещий морок последних дней растает легкой дымкой, уберется восвояси чертова троица, мы обнимемся, смеясь и плача, проживем долго-долго, счастливо-счастливо, назло врагам и пенсионному фонду. Но нет, лица пришедших выдавали напряженное любопытство, с таким выражением лица заглядывают в комнату, где только что произошло убийство.

С приходом гостей, хочешь-не хочешь, всегда возникает невнятная суета, все снимают верхнюю одежду, толкаясь локтями на небольшом пятачке, женщины начинают прихорашиваться у зеркала, мужчины отходят в сторонку, чтобы вместо приветствия переброситься ничего не значащими фразами. Я поспешил присоединиться к маленькому бедламу, с тайным желанием внести еще больший хаос в ряды друзей, надеясь таким коленкором заболтать основной вопрос — причину, по которой мы здесь собрались. Однако Петька меня опередил — он торжественно объявил новоприбывшим, что намеревается сделать важное заявление ровно в половину первого ночи, а то тех пор ничего объяснять не будет. Так как все давно уже привыкли к его выкрутасам, никто не стал задавать бесполезных вопросов, что толку, время покажет. Я поздоровался с ребятами и отвел жену в сторону, чтобы показать умерший телефон, тем самым оправдывая молчание, но Наталья была уже в курсе. Петруччо позвал всех в кабинет, где усилиями Василики удивлял разнообразием накрытый стол, несоизмеримый с предыдущим приемом, но для небольшой компании в самый раз. Начали рассаживаться, мы с женой уселись с краю рядом с напольными старинными часами по правую руку от Петруччо. Снова возникла сумятица, пока накладывали, разливали, подавали, пододвигали стулья, чтобы усесться поудобнее, наконец все стихло, взоры собравшихся сконцентрировались на хозяина пиршества. Петруччо поднял рюмку, собираясь провозгласить тост, но тут его перебил голос из дальнего угла стола — он принадлежал девице Чертопраховой.

— Давайте, господа, возблагодарим Петра Николевича за благодать присутствовать на этом ужине, — Плотная Лиза покачивалась Ванькой-встанькой, слезы умиления текли по ее лицу.

Судя по «возблагодарим за благодать», степень опьянения Чертопраховой преодолела третью фазу, когда окружающий волшебный мир находит свое олицетворение в конкретном милом лице, которое хочется непременно облобызать. Рядом с Елизаветой печальным Пьеро украдкой вздыхал братец Виктор, напудренный сверх меры, чтобы скрыть бланш, поставленный Шариком. Счастливый тандем в сборе. По другую руку от Чертопраховой сидела женщина, ее лицо выражало недоумение, казалось, она не понимала, зачем ее сюда позвали, почему согласилась придти и теперь обдумывала, как бы исчезнуть незаметно, чтобы никого не обидеть невзначай. Я с трудом узнал Мишкину дочь, немудрено, виделись мы один раз — на поминках. Она еще хотела со мной переговорить о чем-то.

— Петр Николаевич, господа, — продолжала Чертопрахова чересчур напыщенно, — оказался столь любезен и, не побоюсь этого слова, прозорлив, согласившись издать наш новый роман «Кладбище самородков», даже не читая, настолько он уверен в творческом потенциале авторов, вашей покорной слуги и ее брата.

При этих словах Виктор встал и степенно поклонился, подчеркивая торжественность момента. Я внимательно следил за реакцией Петруччо, мне казалось, что велеречивые фразы Елизаветы должны были оскорбить его вкус, но он даже не поморщился украдкой, а наоборот, слушал их со снисходительной улыбкой, принимая как должное. По гусарски отставив локоть, Чертопрахова опрокинула рюмку внутрь, сидевшие за столом последовали ее примеру и принялись закусывать. Молчание длилось недолго.

— Вторым тостом, господа, — Плотная Лиза не желала выходить из роли тамады, — я хочу искренне поблагодарить камрада Никитина, извините, не знаю имени-отчества, за его деятельное участие в привлечении потусторонних сил во славу искусства.

Посмеиваясь, что еще ждать от пьяной женщины, несет черте что, собравшиеся подняли рюмки, но тут часы начали отбивать двенадцать. Петька побледнел, хотел мне что-то сказать, но не сумел, рванул воротник рубашки и завалился набок.

Глава 19. Последний день

Утро подрагивает ноздрями, принюхиваясь к новому дню. Мне совершенно не хотелось вставать, стоило пошевелиться, как голова наливалась чугуном, будто к ней прицепили пудовую гирю. Вчера, точнее уже сегодня, случилась безалаберная ночь, в которой присутствовало все — паника, суматоха, гонки по ночной Москве, томительное ожидание, выдох облегчения в конце, еще не полной грудью, чтоб не сглазить, а поспешный, осторожный, короткий выдох надежды. Петька не умер, и в этом целиком заслуга его шофера — прибежав на крики женщин, Костя подхватил бесчувственное тело на руки, уложив на кушетку, проверил пульс, расстегнул пуговицы на рубашке до самого пупа, после чего сразу вызвал скорую, как я понял, платную. Врачи приехали быстро, действовали слаженно, без суеты, присутствующие едва успели прочухаться, как каталку с Петруччо уже спускали на грузовом лифте вниз. Мы поспешили следом, на площадке меня тронула за локоть Мишкина дочь, попросив притормозить.

— Завтра вечером у меня поезд, уезжаю домой. Если не возражаете, я могла бы заскочить к вам перед отъездом.

— Адрес знаете?

— Да, — крикнула она в закрывающиеся дверцы лифта.

По остывшему городу мчались с помпой. Впереди машина скорой, мигая проблесковыми огнями, впритирку сзади, стараясь не отстать, летели три колесницы — Мерседес с Костей и Василикой, джип со Славкой и Танькой, в замыкающей машине сидели мы с Натальей. Квартиру бросили на Чертопраховых, ибо Плотная Лиза находилась уже не в транспортабельном состоянии. Поразительно, нас не остановили гаишники, видимо посчитав, что везут важного хрена, а сзади машины сопровождения, но охрана больницы на такие фортель не купилась, пропустив за ворота только скорую с Петькой. Пока припарковались, пока брели в ночи к нужному корпусу, Петруччо уже увезли куда-то и мы битый час пытались выяснить, куда именно. Нас попросили обождать, мы расселись вразнобой, устало наблюдая за ночной бурлящей жизнью больницы, жизнью с привкусом беды, одно несчастье сменяя другое прибывало с разными промежутками в приемный покой. Я сидел на банкетке, привалившись к углу стены, закрыв глаза, Наталья держала меня за руку, сжимая ладонь с поразительной силой, словно боялась, что я исчезну. Мне захотелось развеять ее опасения — нет, я никуда не денусь, я буду с тобой, пока дышу — обнял жену и мы просидели, прижавшись друг к другу, молчком, непонятно сколько времени. Наконец нас позвали, вышел врач, женщины выдвинулись вперед, мы застыли чуть поодаль. Мужчина лет сорока в сизо-голубом медицинском костюме что-то бубнил им вполголоса, я ничего толком не разобрал из сказанного, слух выхватил только одно знакомое слово — инфаркт. Домой вернулись в четыре утра.

* * *

Зазвонил телефон, вынуждая к действию, кряхтя, как старый дед, я перекатился по кровати, спустил ноги вниз и взял трубку.

— Ты как? — спросила Наталья.

— Еще не понял. Погоди одну секунду, — я вытряхнул сигарету, закурил. — Теперь уже лучше.

— Сомневаюсь, что ты так быстро оклемался, на тебе вчера лица не было. Я, собственно, хочу предупредить, чтобы ты меня рано не ждал — Славка связался с Евгенией, она с сыном вылетает первым рейсом из Таиланда, мы с Татьяной поедем их встречать в Шереметьево, самолет в половине десятого вечера.

— А в больницу звонили?

— Да, все без изменений, состояние тяжелое, стабильное, — Наталья подумала и неожиданно попросила. — Никитин, не бузи сегодня сверх меры, вдруг твоя помощь понадобится.

— Яволь, мой генерал, — на том и расстались.

«Мы с Татьяной» — это что-то новенькое, звучит как песня, хотя частушка больше подошла бы под сегодняшнее настроение. Так и хочется продолжить «Мы с Татьяной ходим парой». Конечно, я обрисовал жене, как увидел Мишкин финт ушами относительно моих любимых женщин. Наталья ахнула от простоты и очевидности конструкции, но на то и грабли, чтобы лежать у всех на виду. Если бы Мишка замутил нечто многоходовое, конспирологическое, его бы, несомненно, тут же вывели на чистую воду.

Смешно, но я как-то сдуру почувствовав себя недостаточно просветленным, решил прочитать библию, уж не помню какой завет или «автора» евангелия, но у меня осталось стойкое ощущение, что бог выглядел в описании банальным разводилой, с первых же страниц, начиная прямо от Каина и Авеля. Мне потом один набожный чудак в разговоре долго вещал об искушении и расплате, но лично мне эта вечная проверка на вшивость показалась ординарной глупостью, да еще и избыточно безжалостной. И чтобы два раза не вставать — никакой любви я там не ощутил — то есть любви-то на словах было через край, но в поступках любовью и не пахло. Да, карал он немилосердно, изощренными способами, но где любовь, скажите на милость? Одна только презумпция греха. Можно вполне допустить, что и Мишкой двигала божественная воля, потому что он тоже проверил нас всех на слабо, но мы выдержали с честью предложенный экзамен. Друзья остались друзьями, остальное чепуха. Насчет бестиария я оставался в раздумьях — куда следует их отнести, к силам света или к козням дьявола? Признаваясь если не в любви, но в расположении, они поступали ровно наоборот. Но и грозя карами, они в сущности пока не воплотили их в жизнь. Результат не соответствовал замыслам или же я их понимаю превратно, несмотря на кажущуюся явной декларацию о намерениях. Утешало одно — Петька жив, вопреки приговору, значит, не все предсказания чертовой троицы сбываются. Ладно, чего гадать, я посмотрел на часы, через двенадцать часов узнаю по любому.

Я встал, прошел в ванную, умылся, заглянув на кухню — чего напоследок играть с собой в кошки-мышки — сразу направился к холодильнику. Прихватив из него бутылку водки, вернулся в комнату. Во мне теплилась надежда, что за время отсутствия в комнате нарисуется бестиарий, как-никак сегодня знаменательный день, их подопечный отправляется прямиком к праотцам, но зоопарк нечистой силы не появился. Зато посреди журнального стола громоздилась объемная коробка, перевязанная атласной лентой с веселым бантиком сверху. Так сказать, презент от сослуживцев на юбилей по поводу досрочной кончины. Сев в кресло, я налил рюмку, выпил и стал рассматривать подарок, намереваясь по внешнему оформлению определить внутреннее содержание. Оберточная бумага была разрисована в праздничных тонах — большое количество разноцветных фейерверков рассыпалось многочисленными звездами над восторженной толпой человечиков, державших в руках транспаранты с надписями «С Новым Годом!», «С Днем Рождения!», «С Рождеством», «С Пасхой!», и тому подобное. Казалось, производитель хотел отметить все случаи жизни, все красные даты календаря, включая религиозные, чтобы никто не остался в накладе. В иных обстоятельствах я бы посетовал на неразборчивость в средствах, но сегодня мне захотелось похвалить неведомого дизайнера за предусмотрительность — в конце концов, неведомо, чем сегодняшний день обернется в итоге — тризной или новым днем рождения? Я не спешил развязывать тесемки и поднять крышку просто потому, что никуда не торопился — мне на это торжество не опоздать, почить в бозе, как ни крути, всегда успеешь. По всем прикидкам внутри должен быть торт, смущало одно, коробка выглядела не квадратной, а непропорционально продолговатой, для юбилейного лакомства нестандартная форма. Так я сидел перед подарком, крутил, вертел его в разные стороны, ни о чем не думая, подперев лицо ладошкой и наслаждаясь веселыми картинками, пока первая доза алкоголя не прижилась в организме, потребовав продолжения. Пить на пустой желудок не хотелось, я поспешил на кухню, чтобы слямзить кусочек съестного. Вернувшись обратно, убедился в правильности своих догадок. Неизвестный доброжелатель (подозреваю кто) захотел пришпорить события и любезно распаковал красочный презент — стол украшал причудливый торт безе. Продолговатая форма объяснялась проще некуда — основой композиции являлся холмик с могилкой, в изголовье которого возвышалась косая плита с надписью, а в ногах горела одна-единственная свеча. Я выпил и пододвинул торт поближе, чтобы рассмотреть уже в подробностях. Он был произведением искусства, выполненным рукой мастера, не побоюсь этого слова, художника, исповедующего стиль мистического реализма, приверженца глубокого погружения в отображаемый предмет.

Одна надпись на надгробье чего стоила, филигранный подчерк с завитушками гласил: «Никитин В. И., 1960–2009 (где-то в марте)», внизу приписаны три строки: «Живи, живя. Копти, коптя. Умри, умря.» На мой дилетантский взгляд, эпитафия была не лишена философского начала — если не придираться к рифме, трехстишие несло в себе потаенный смысл — что наша жизнь, если не полная «коптикоптя»?

Могильный холмик, залитый изумрудной глазурью, напоминал половинку батона докторской, разрезанного вдоль, на нем нарочито небрежно лежал венок из марципана, лепесток к лепестку, веточка к веточке, наискосок красная лента с надписью золотом: «От безутешных соратников по досугу». Соратники сидели тут же, сбоку, на марципановой лавочке без спинки, расположившись рядком — крыса, черт и гриф. Фигурки были вылеплены с особой тщательностью и любовью к деталям — Дунька в старомодном фиолетовом строгом платье, шея укутана, подол до земли, морду прикрывала черная вуаль, резко контрастирующая с белоснежным платком, зажатым в лапке. Черт в смокинге, в неизменных кедах на ногах, склонив покаянную голову, прижимал вороненого цвета цилиндр к манишке на груди. На лице Варфаламея скорбь боролась с отчаянием. Опоясанный траурной лентой гриф, потупив взор, застыл последним в ряду, зажав под крылом пурпурную розу, которую вот-вот бросит прощальным взмахом на мою могилку.

Если бы к триумвирату на лавочке пририсовать задником пейзаж хмурого вечера с всплывающей луной из-за церковной колоколенки, вполне получилась бы сцена в провинциальном духе на тему одного из романов Диккенса, настолько достоверно выглядел торт. Мистический реализм ему придавала горящая свеча, пламя так трепыхалось оранжевым мотыльком под порывами невидимого ветра, судорожно, из последних сил борясь со стихией, что мне невольно захотелось прекратить ее мучения. Судя на нагару, восковыми слезами убегавшему вниз, свеча уже выгорела наполовину. Я наклонился и дунул что есть силы. Пламя погасло, чтобы через мгновенье загореться вновь, дальше экспериментировать желания не возникло, итак стало понятно — не ты свечу зажег, не тебе и гасить.

* * *

Несмотря на издевательский характер подарка с намеком, я внезапно расчувствовался. Никогда не замечал за собой склонности к сантиментам и тут на тебе! — еще чуть-чуть и слеза побежала бы по небритой щеке. Я тряхнул головой, как конь, сбрасывая остатки умиления, схватил вилку, орудуя ею, словно заступом, вонзил четыре зубца в холмик и начал аккуратно подкапывать могилку со всех сторон. Поддев верхний слой, переложил его на тарелку. Моему взору открылся гроб из шоколада, мне пришлось приложить хирургические усилия, чтобы вытащить его, не раскурочив весь торт, да еще и не обжечься о пламя. Наконец манипуляции закончились, эксгумация прошла успешно, я облизнул сладкие пальцы и снова задумался, стараясь угадать, что же покоится внутри? Воображение нарисовало скелет в лохмотьях, почему-то с полуистлевшей повязкой на глазу, дальше уже пошла какая-то чертовщина. Мне привиделось, когда я буду открывать шоколадку с секретом, обязательно прилетит гриф, сядет на плечо и закричит: «Пиастры! Пиастры!» Я вскрыл гробик, наваждение исчезло, — он был пуст. Меня захлестнула обида, сменившаяся раздражением, как в детстве, когда тебе подсовывают фантик, внутри которого, вместо долгожданного лакомства, пшик. На смену раздражению пришло облегчение — пораскинув мозгами, я подумал, что отсутствие моей уменьшенной копии в гробу символично. Петруччо, несмотря на обещания, не умер, а уж коли на генеральной репетиции герой остался в живых, то на премьере дублеру все карты в руки.

Выпив очередную порцию, я отправил гроб прямиком в рот, он оказался из пористого горького шоколада, и бросил сладострастный взгляд на пригорюнившихся марцепановых болванов, прикидывая, кого из них следующим положить на зуб. После недолгих колебаний выбор пал на черта — только я потянулся вилкой к фигурке Варфаламея, как плечо пронзила острая боль.

— Но-но, не лапай, ты свою часть торта уже доел, — над ухом раздался хриплый голос грифа. Он сидел, покачиваясь, острые когти, прорвав футболку, вонзились в плечо. Никаких пиастров. Я почувствовал себя почти что Прометеем, правда печень мне терзала водка, зато стервятники уже слетелись.

— Выражаясь фигурально, Шарик имел в виду кусок жизненного пирога, — уточнил черт, появившись из воздуха, и посмотрел на часы. — Осталось несколько оборотов стрелки. Мелкие, если не сказать ничтожные, объедки некогда огромного пиршества жизни.

— Надо же, — невпопад парировал я, наблюдая, как рядом с чертом из ничего возникла крыса, — мне думалось, что сегодня, отбросив ложный стыд, вы явите мне свои истинные лица — предстанете наконец-то в настоящем обличье, как и подобает по законам жанра.

— Ты нас явно с кем-то путаешь, — возразила крыса, — оборотни числятся по другому ведомству, а мы вполне себе реальные персонажи, единственные и неповторимые. К чему нам напяливать чужие маски — я ни за что в жизни не согласилась бы натянуть на себя прикид Шарика — у меня на пух аллергия, к тому же высоты боюсь до ужаса. В полете плачу и кусаю ногти — в качестве доказательства она зачем-то протянула вперед лапку, будто только что сошла с трапа самолета.

— А как же Наполеон? Ты же являлась к нему в облике белой лошади?

— Ты ей верь больше, — каркнул мне на ухо гриф. — Дунька врет, как семечки лузгает.

— Тогда я ничего не понимаю, — слова мои были обращены непосредственно к черту в надежде, что тот не выдержит и прояснит ситуацию. Однако мой лиловый друг никак не отреагировал на выпад в его сторону, он устраивался в кресле, которое Дунька вытащила из стены.

— Вместо того, чтобы питаться домыслами, — черт наконец соединил пятую точку с точкой опоры, — сходил бы ты, мон ами, чайку заварил. Да покрепче. Время печь торты и время их поедать.

Я не стал кочевряжиться, чаю так чаю, пошел на кухню, заварил им пойло крепости чифиря, пусть взбодрятся, кровь по венам погоняют. Вернувшись, увидел соратников, расположившихся полукругом, они листали книгу — я ее сразу узнал по обложке, обращенной ко мне. Тисненым шрифтом на ней синели буквы «Основы марксизма-шушинизма». Книжку, что мне прислали с посыльным, я прихватил с собой из квартиры Петруччо, но так и не удосужился заглянуть внутрь, предполагая очередной бред на тему альтернативной истории в стиле «Справочника пропагандиста».

— А где текст? — недовольно пробормотала Дунька.

— Еще не придумал, — гриф важно распушил перья. Видимо, он был чрезвычайно горд собой.

— Тогда в чем креатив? Идею ты спер у генерала, пошуровав в седой голове, картинки стырил из интернета, поменяв лишь названия в подписи. Не вижу повода, чтобы перья веером гнуть, — Дунька оторвалась от книжки и встала перед грифом подбоченясь, готовая к любому развитию событий. И они не заставили себя ждать.

Из легкой перебранки, постепенно набирающей обороты, мне удалось выяснить, в чем заключалась причина столь острых разногласий между крысой и грифом. В одной из своих многочисленных заметок на манжетах, от нечего делать и исключительно для души Решетов выдвинул гипотезу, что вождь мирового пролетариата Ульянов придумал себе не тот псевдоним. Почему бы ему, размышлял генерал, явно дурачась, вместо липовой фамилии «Ленин», взятой, по одной из версий в честь реки Лены, сразу после ссылки в село Шушенское не подписываться «Шушин», что было бы логичнее с какой стороны ни посмотри? Грифу так понравилась изящность формулировки, тем более Шушин по звучанию находился ближе и к Шарику, и к Шираку, что он решил воплотить в жизнь каламбур Решетова и сбацал красочный альбом на монументальную тему.

Пока соратники по партии ругались, я тихонько подтянул книжицу к себе и пролистнул из чистого любопытства. Да, гриф действительно не блистал фантазией, сплагиатил, надергал фоток из разных источников, где фамилию Ленин тупо заменил на Шушин, а в иных местах на Шушен, видимо, не определившись с окончательным вариантом написания. Безусловно, фраза «Пионеры всей страны делу Шушена верны» звучала непривычно для слуха, но повторяемая сто лет миллионами патриотических глоток стала бы такой же обыденностью, что твой бутерброд на завтрак. В книге оставалось много пустых страниц, гриф явно поторопился с презентацией и тем более странно, что он прислал ее мне с нарочным в виде полуфабриката. Впрочем, в действиях нечистой троицы я уже давно не видел никакого смысла, как в бездарном детективе, где твое внимание удерживает только один вопрос — кто бабушку отравил? Если к тому же окажется, что яд в пудинге, а убийца дворецкий, как ты и предполагал с самого начала, то волна разочарования накрывает с ног до головы. Но с другой стороны, кто же еще может быть убийцей, как не дворецкий, и где же еще может быть отрава, как не в пудинге? Вот и мне тортик под занавес принесли.

* * *

Я вдруг каждой клеточкой организма осознал, что никакого озарения нынче не будет, мне не откроют истину, не расскажут секрет, не приобщат к таинству, сегодняшний день проскользнет между пальцев так же буднично, как и предыдущие. Но кто обещал, что в конце непутевой жизни обязательно получишь ответы на вопросы? Ты приготовился к бою, и вдруг выясняется, что никто с тобой сражаться не собирается. Весь твой мудреный опыт, накопленные знания, личные заблуждения и переживания не более чем труха под равнодушными челюстями времени.

Ощутив на себе взгляд Варфаламея, я оторвался от тягостных дум о вечном и вернулся в бестолковое настоящее. Черт уже слопал три фигурки из марципана, и теперь облизывал усы, посматривая в мою сторону чересчур внимательным взглядом. Он созерцал меня, напоминая юного натуралиста с изумлением обнаружившего, что экспонат в клетке все еще жив, хотя ему забыли положить еды, и по всем раскладам ушастый должен был сдохнуть еще на прошлой неделе.

— А гробик — то пустой, — неожиданно весело заметил я.

— Так и ты еще жив, мон ами, — Варфаламей нисколько не смутился.

— Люди настолько беспечны, что диву даешься. Сколько не втолковывай, обязательно что-нибудь перепутают, — оставив в покое грифа, Дунька влезла с объяснениями. — Я кондитеру всю плешь проела, когда торт заказывала, десять раз повторила, фотку твою вертела перед глазами для наглядности, ан нет, все равно забыл.

— Жаль, я думал — это знак. Пророчество.

— Надежды юношей питают, — крыса мазнула пальцем по краю торта и попробовала крем, — Пустой гробик чистый промах кондитера.

— Врет она, Никитин, — гриф не удержался от шпильки, — Дунька твою фигурку в скворечник к мухе заныкала. На память или еще на какие надобности.

— А это не твово ума дело, — опять взвилась крыса. — Я может прекрасный образ Никитина для потомков сохранить хочу. Оригинал, видишь, как плохо выглядит. Не выспался, что ли?

— С вами выспишься. Устроили чехарду. В кои веки попросил помочь людям, так нет, как с испорченным телефоном, все шиворот навыворот, сикось-накось, стрелки сбоку.

— Постой, мон ами, о чем речь? — удивился Варфаламей. — Я еще и не приступал к награждению. Отложил бонусную программу на сегодня, чтобы в твоем присутствии в торжественной обстановке…

— Тогда кто Петьке письмо подбросил, кто Василике в квартиру мерина затащил? У вас окуляры сбились, целились в яблочко, а попали мальчонке в глаз. Тоже мне снайперы.

После моих слов возникла незапланированная пауза, Варфаламей недоуменно смотрел то на меня, то на соратников, гриф целенаправленно стрелял глазами поочередно, ворочая голой шеей, лишь только Дунькин взгляд беспомощно метался лучом прожектора в темном небе, выдавая ее с головой. Наконец крыса не выдержала.

— Ну я допустим письмо написала. Кто ж знал, что у издателя сердечко слабое и он шуток не понимает. Не следовало языком попусту трепать.

— А Василика?

— Жадность надо душить в зародыше! Колье подарили за красивые глазки, мало ей? Да я за триста лет знакомства брошки завалящей от Варфаламея получить не удосужилась, мухами навозными, состоящими на жаловании, обхожусь в качестве украшения. Да я за такую красоту готова на галерах лапы до кости стереть, а ей еще и Мерседес подавай. Тоже мне, владычица морская!

— А Носкова?

— Ты меня сюда не примазывай. Они с генералом по собственной инициативе наколдовали не пойми чего, ну и накосячили, само собой. Что ж мне теперь за всех придурков на свете ответ держать? — Дунька потихоньку закипала.

— А Моника?

— Актриса погорячилась, когда съездила тебе по роже. Решила извиниться, я ей адресок подсказала, заодно и письмецо доставила, мне по пути было. И вообще, Никитин, чего ты ко мне привязался? Одни бабы на уме.

— Ладно, баб побоку. Перейдем к Бессонову — по что Серегу ввели в смятение души? — я начал откровенно придуриваться, понимая бесполезность любых вопросов, — По что затащили его в тупик недосказанности?

— Это не я, это Шарика проделки, — крыса сдала грифа с нескрываемым удовольствием.

— Подумаешь, фифа какая, — гриф пожал крыльями, — носится со своим героическим папашей, как с писаной торбой. Вот я ему и подкинул дровишек для размышления.

— Видишь, мон ами, что бывает, если телегу впереди лошади поставить, — Варфаламей засмеялся и развел руками, дескать, с него и взятки гладки.

— А я, признаться, на тебя грешил.

— Грешить не следует, особенно по мелочам. Ладно бы по-крупному, — резюмировал черт. — Ничего, еще не поздно все исправить. Однако время не ждет, вернемся к конкретному трупу. Ну что, мон ами, отдал запонку Бессонову?

— Нет, даже не собирался.

— Why not?

— Отдать чтобы что? Ты только что сказал — все можно исправить. Отдай я запонку Бессонову, что изменится? Я? Ничуть. Мишка воскреснет? Сомневаюсь. Тогда к чему лишние телодвижения?

— Это не ответ, а отговорка. Пусть обоснует, — с неожиданным порывом встряла Евдокия.

— Пожалуйста. Если все предопределено, что бы я ни сотворил, сегодняшний день будет последним. У меня, как у дрянного актеришки, роль в предложенных обстоятельствах, тогда запонка тут никаким боком. Если же ответ неизвестен, позвольте уж мне самому решать, что делать. Возможно я такое право не заслужил, ну и что?

— Его выбор, — гриф впервые за время нашего знакомства хоть в чем-то поддержал меня. — Никитин хотя бы последователен. Как не собирался ничего делать, так и продолжает гнуть свою линию. Учитывая, что жить ему осталось с дунькин хвост, данное поведение вызывает невольное уважение.

— Ну и закончим на этом, — подытожил черт. — Пора закругляться. Дуня, накрывай на стол.

— Сей момент, — вторила ему крыса и повернулась ко мне. — Ты б сходил, Никитин, сполоснулся бы перед дорожкой, покуда мы заключительный фуршет приготовим. Негоже немытым в дальним путь отправляться.

* * *

А что, не самая плохая мысль, согласился я и поднялся из-за стола. Когда открывал дверь в ванную, у меня затрещал телефон. Звонила Мишкина дочь, я про нее совсем забыл. Она сообщила, что находится в двух кварталах от моего дома и может заскочить через десять минут, чтобы попрощаться. Если у хозяина нет возражений. Хозяин был не против.

— Только знаете, — соврал я, — у меня в квартире, как назло, ремонт полным ходом идет. Пыль, грохот, рабочие суетятся, поговорить все равно не дадут. Давайте я вас встречу у подъезда, тут кафе неподалеку, можем там притулиться.

Получив согласие, я споро обулся, снял куртку с вешалки и тихо выскользнул из квартиры, осторожно прикрыв дверь. На улице уже смеркалось. Удивительно быстро в Москве день укладывается спать, конечно, не как в иных широтах, где солнце брошенной авоськой падает за горизонт, но все таки, скорость смены декораций всегда поражала мое воображение. Анна Михайловна Кривулина подъехала, едва я успел закурить. Судя по тому, что такси осталось ждать седока, я сообразил, что в кафе мы не пойдем, и рандеву состоится накоротке, тут же, перед подъездом.

Молодая женщина направилась в мою сторону спешащей походкой опаздывающего человека. Все в ее облике было деловитым, жизнеутверждающим, если бы не черный абрис платка, печальной каймой обрамлявший приятное лицо. Она подошла почти вплотную, нервно теребя перчатки зажатые в левой руке. Не знаю почему, но я смутился, точнее, почувствовал себя виноватым, будто сейчас меня упрекнут в самом главном.

— Я хочу объяснить, зачем отец взял деньги. Это все из-за меня, я попросила, — начала она с места в карьер.

— Не надо, — перебил я и протянул руку, тронув ее запястье.

— Как это? Почему?

— Видите ли, Анна, любое ваше объяснение не будет исчерпывающим. При всем желании вы не сможете ответить на все вопросы, что я задаю сам себе, тем самым породив новые. Желание вашего отца исчезнуть из моей жизни, не скрою, стало неожиданным, но являлось целиком его личным решением. Не хочу копаться в мотивах, заставивших Мишку так поступить — мы не в суде, но если бы он случился, я бы сильно засомневался в возможности определить, кто прав, а кто виноват. Ваш отец был далеко не сахар, но и окружавшие его люди сделаны отнюдь не из сладкой патоки.

— Разве вам не хочется разобраться в прошлом, понять в конце концов?

— Прошлого нет. У меня был друг, его не стало. Вот данность. Остается только память, но она самая лживая сволочь из всех на свете.

— Но тогда получается, что все бессмысленно, — ее реплика прозвучала не утверждением, а вопросом.

— Тепло, почти горячо. С одной поправкой, существенно только то, что происходит сейчас, в данную минуту — наш разговор, стылые сумерки вокруг, вон тот воробей на ветке. Через пару минут все закончится, вы уедете, птичка упорхнет. Наш разговор уйдет в прошлое, и оценивать мы его будем совершенно по разному, кто со знаком минус, а кто со знаком плюс. Сложив, мы получим пустоту, — я говорил и сам понимал, что несу кромешную пургу.

Со мной всегда так, хочешь показаться оригинальным, тут же начинаешь выдавать на гора банальные сентенции, что не раз слышал из чужих уст, раздражаясь их неимоверным занудством, аж скулу сводит от тоски. Видимо мое настроение передалось, как вирус, Мишкиной дочери. Глаза ее потухли, она потеряла интерес к продолжению беседы. Перчатки застыли в ее руке, повиснув в воздухе, затем резко опустились на ладонь, будто нож, отрезая лишнее.

— Я поеду, — только и сказала она.

— Бог в помощь, — до полного дебилизма не хватало еще перекрестить ее безбожной дланью.

Она развернулась, спустилась по ступенькам, села в машину и укатила прочь из моей жизни, по всем прикидкам, навсегда. Я остался один, мимолетная беседа не принесла ни радости, ни сожаления, только с хладнокровной безукоризненностью в еще одном формуляре под названием «Анна Кривулина» поставлена точка. Все-таки встреча с чертовой троицей своеобразно повлияла на меня — они, будто через увеличительное стекло приблизили ко мне бесшабашное лицо смерти, и я потерял всякую охоту копаться в хитросплетениях причудливого лабиринта с известным финалом. Врет черт, изменить ничего не получится, и попытка останется только попыткой, неудавшимся желанием вильнуть в сторону при неизменной конечной цели маршрута. У меня было в запасе восемнадцать дней, прорва времени, если задуматься, но задуматься как раз и не получилось. Я выплюнул окурок, растер его мыском ботинка и потянул на себя дверь в подъезд.

В квартире привычно ругались гриф с крысой, но происходило нечто новенькое, в отличие от обычной схемы теперь уже Шарик выступал с наездом, а Дунька неудачно оправдывалась. Я застыл в коридоре, навостив уши.

— Ну что ты в самом деле? Это же пустяшная ошибка, халатность, не более того, — уговаривала Дунька грифа.

— Иная ошибка почище преступления будет. Как говорил товарищ Сталин — за любой халатностью…

— Ой-ей-ей, — перебила крыса грифа на взлете. — Основы марксизма-шушенизма, том двадцать шестой, страница пятьдесят вторая, третий абзац сверху. Обойдемся без цитат. Варфаламей нисколечко не виноват, немудрено и перепутать. Номерка-то на двери в квартиру действительно нет — с каждым такой афронт может случиться.

Я вдруг копчиком почуял, что они говорят о моей берлоге. Когда ставили железную дверь, не помню уже почему, толи не успели, толи забыли привинтить табличку с номером квартиры. Ее положили на видное место, чтобы не посеять, я торжественно поклялся жене, что пришпандорю номерок в ближайшее воскресенье, но наступили выходные, на меня накатила тоска. Золотые циферки на красном фоне так и не водрузились на дверь, их отложили «на потом», выражаясь по-научному, они стали элементом прокрастинации, а заодно и укором моему бездействию. Табличку долго перекладывали с места на место, она мозолила всем глаза, пока наконец-то ее кто-то не выкинул. Следуя теории вероятностей, мне кажется, что это была Наталья, так как я вроде бы точно этого не делал. Исходя же из простой логики, я уверен, что к исчезновению золотых цифирей причастна именно жена, потому что отсутствие номера на двери стало не убиваемым аргументом в любом споре на много лет вперед. Как только в наших отношениях наступал конфликт интересов, Наталья прибегала к «последнему доводу королей» и с притворным возмущением спрашивала: «Где табличка?». И крыть было совершенно нечем. Конечно, следовало бы выбить из-под жены золотогривого скакуна, заказать и привинтить новый номерок, всех дел три копейки, но я понимал, что этим только раззадорю Наташку. Она сменит раздраженное «где», на ехидное «не прошла и вечность», суть не изменится. Надо было сразу прикручивать, не откладывая в долгий ящик.

Все бы ничего, дверь без номера не доставляла особых хлопот, но вмешались соседи. Сначала Афанасий Егорович, токарь шестого разряда на пенсии, назойливо пытал меня на предмет отсутствия номера на двери. Видя, как я неумело выкручиваюсь, стыдясь признаться в банальной лени, он почему-то решил, что это новая фишка для продвинутых, модное поветрие, и тоже в знак солидарности оторвал номер со своей двери, намереваясь шагать таким образом в ногу со временем. На странную закономерность обратили внимание соседи по правую сторону от лифта и при замене дверей, нарочно или без умысла, но продолжили наметившуюся тенденцию. В итоге на нашей площадке все четыре двери стояли без номеров, случайный посетитель теперь мыкался перед ними, как слепой котенок, так что Дунька абсолютно права насчет «немудрено и перепутать». Спор, между тем, набирал обороты.

— Ты, я погляжу, в адвокаты к черту записалась, — стыдил Дуньку гриф. — К этому Сусанину двадцать первого века. Привел нас на квартиру к недоумку. Один вопрос, Дуня, ты гонорар отрабатываешь или на добровольной основе копья ломаешь? Как бы тебе чечевичной похлебкой не подавиться…

— Клюв захлопни и не буди во мне зверя, — заорала крыса так громко, что звякнули рюмки на столе. Черт шикнул вполголоса, и она слегка успокоилась. — Ради истины тружусь. А что тебе в башке саранча нашептала, мне дела нет. Ты во всем злой умысел ищешь. Варфаламей объектом ошибся, а Никитин удачно под руку подвернулся, вот и весь сказ. Зато повеселились.

— Повеселились, — не выдержав, я вышел из тьмы коридора, — объектом ошиблись?

Вот, значит, как. Не ко мне они шли, не я был целью их путешествия, и лишь благодаря недоразумению оказался вовлечен в водоворот событий. Что ж поделом мне, дураку, а то возомнил себя непонятно кем, решил, что ты не щепка, а полено, из которого папы Карлы будут стругать светоч отечественной словесности. Стоило бы выдохнуть с облегчением, но злость уже заполнила меня до краев. — Я вам что, пикник на обочине?

— Какой пикник упоминает сей неразумный вьюноша? — качнувшись в сторону Дуньки, спросил черт.

— Это он Стругацких цитирует, — подалась навстречу крыса.

— Кто такие? И почему на обочине? — недоумевал Варфаламей.

— Долго объяснять. Писатели, пастыри фантастики. Кумиры миллионов.

— Сектанты?

— Скорее гуру.

— Интересно, — черт даже потер ладошками в предвкушении. — И что же они проповедуют?

— Неизбежность прогресса, — ответила Дунька с пафосом, будто подрабатывала у Стругацких пресс-секретарем. — Его влияние на моральный облик населения.

— Эка невидаль, — разочарованно усмехнулся Варфаламей. — Поступательное движение прогресса оказывает разлагающее действие, как на отдельных особей, так и на все общество в целом, способствует потере значительной части населения последних нравственных ориентиров.

— Позвольте не согласиться, коллега, — встрепенулся гриф и заговорил менторским тоном, — механический перенос упадка индивидуальности на коллектив является непозволительным допущением.

— Хватит! — заорал я, поспешив вклиниться в доморощенный ликбез. — Речь не о Стругацких, а обо мне. Получается, вы три недели ваньку передо мной валяли, перепутав адресата? Знали, что ошиблись, но продолжали комедию ломать?

— Знал, допустим, только я, — черт вздохнул абсолютно правдоподобно, — а Дуня с Шариком были искренни, как в неведении, так и в проявлении чувств по отношению к тебе. Мон ами, я не вижу причин для негодования — разве ты понес убытки в связи с нашим появлением? Отнюдь, — он повернулся к соратникам, призывая их в свидетели — мы помогали Никитину в силу наших скромных возможностей, опекали, пествовали, поддерживая все начинания, как морально, так и финансово.

— Души в нем не чаяли, — добавила крыса, зайдясь в рыданиях.

— Бередили остатки разума, — гриф был неподдельно огорчен.

— И взывали к совести, — подвел черту Варфаламей на той же укоризненной ноте. — Что же мы получили взамен, как отреагировал вышеназванный господин? Рассыпался в словах признательности, поблагодарив нас за тактичное, ненавязчивое вспомоществование? Ничуть! Он делал вид, что уязвлен до глубины души, оскорблен нравственно и истерзан физически.

— Мне что теперь, обоссаться от счастья, раз вы квартиру перепутали? — перебил я Варфаламея.

— Фи! Как это вульгарно, — Дуньку прямо-таки передернуло, — есть же приличные синонимы, сказал бы «лопнул от счастья».

— Счастья полные штаны, — услужливо подсказал гриф.

— На седьмом небе, что соответствует английскому «over the moon», — продолжил поиск фразеологизмов черт. — Однако, время не ждет. Пора в путь-дорогу. У нас еще одно дельце незаконченным осталось, работа над ошибками, должок, так сказать. Вздрогнем по последней.

Впору было опешить — не то чтобы я прикипел всем сердцем и душой к соратникам, но и не предполагал, что расставание будет столь неожиданным. Машинально я сел к столу, механически подставил бокал, пока Дунька наливала в него отраву, на автомате чокнулся и, не приходя в себя, попрощался, молча кивнув на дружеское похлопывание по плечу, прежде чем зверушки исчезли во мраке стены. Оставшись один, я осмотрел поле битвы и запоздало подумал, что мне будет не хватать их компании, их бесполезного трепа, ужимок, ухмылок, подколок, всего того безобразия, что окружало меня последние дни. Не успел я пригорюниться, как из стены нарисовался черт, приблизился ко мне вплотную и спросил.

— Ты понял, почему Мишка так поступил? — глаза его были серьезнее некуда.

— Бывает, человек делает естественный шаг, не раздумывая, подчиняясь случайному порыву, идущему вразрез со всем, что творил раньше, когда он тщательно взвешивал каждый жест, каждое слово, высказанное вслух, когда его любой, даже самый незначительный поступок был следствием длительных размышлений. Сделав неожиданное добро, он начинает стыдиться своего благородства, думая, что поступок превратно истолкуют, и его бросает к другому полюсу. «Ах, вы считаете, что я — сволочь, так вы меня еще не знаете, я вам покажу, какая я скотина по-настоящему, без прикрас». Мишка ошибался — он думал о нас хуже, чем мы были в его жизни, потому и пустился во все тяжкие. Веришь ли, Варфаламей, я его ни в чем не виню — мы, оставаясь сами собой, тоже делаем фатальную ошибку. С людьми, особенно близкими, надо стараться выглядеть лучше, добрее, чем ты есть на самом деле, и может быть со временем иллюзия станет реальностью. Помнишь ваш спор с Дунькой насчет мотивации? Ты был прав, крайне важно, с каким посылом человек делает те или иные поступки. А что Мишка? Мне кажется, это была неудачная попытка оправдать то, что изначально не подлежало осуждению.

— Понятно. Ну, бывай. Удачи, — черт развернулся и направился в стене.

— Погоди, Варфаламей, — остановил я его, — как-то все не по-людски.

— Немудрено. Мы ж не люди, — засмеялся он и исчез.

Небольшой эпилог

В тот незамысловатый вечер мне так и не хватило мужества встретить бой курантов с поднятым забралом. Как я ни уговаривал себя — морок рассеялся, чертова троица исчезла навсегда, все равно в башке червем копошилась мыслишка, что бестиарий придумал новую каверзу и готовится выкинуть очередной финт ушами, а столь неожиданное прощание лишь дымовая завеса, чтобы усыпить мою бдительность. Я наливал и спорил сам с собой, смотрел на стену в районе принтера и снова опрокидывал внутрь пойло, давно уже не приносящее ни радости, ни куража, пока количество выпитого не достигло критического объема, за которым следовало забвение.

Утро мигнуло левым глазом, зажмурилось в страхе перед грядущим и разлепило мне веки окончательно.

Окружавшая меня действительность была не то чтобы прекрасной, но настолько обыденной, что подействовала успокаивающе. Все еще не веря умиротворяющей тишине, я метнулся к компьютеру, пошевелил мышкой, экран монитора очнулся от сна, и ничего не произошло. Я просидел перед монитором где-то с полчаса, ни о чем не думая, пока луч солнца, прорезавшийся сквозь шторы, косой полоской не разделил монитор надвое строго по диагонали. Это показалось мне символичным. Теперь, с уходом бестиария, я заживу новой жизнью, чистой и честной, в которой не будет даже намека на маленькое облачко на горизонте. Мне захотелось помечтать, представить то ослепительное будущее, что ждет впереди, но мелькающие образы никак не хотели сливаться в единое полотно. Не хочу гадать, сколько бы я мог просидеть в счастливом безмолвии, но затишье продлилось недолго. Сперва зашумел лифт, он выл слишком громко, словно из последних сил, затем с лестничной клетки раздался неприятный металлический звук, будто уронили пустой бидон, и он покатился по ступенькам с таким грохотом, заставив буквально съежиться от мрачных предчувствий. Последним аккордом хлопнула дверь в квартиру, я застыл в ужасе, ожидая увидеть смерть с косой наперевес, но в комнату вошла запыхавшаяся Наталья. Еще ни разу в жизни я не был так рад появлению жены.

— Я на минутку, документы забыла. Заодно и переоденусь, — жена подбрасывала ключи на ладони, видимо, действительно спешила.

— Встретили Женьку? — спросил я.

— Угу. Прямо из аэропорта снова помчались к Пете в больницу. Там все без изменений. Потом посидели, выпили, поплакали.

Только я хотел задать уточняющий вопрос — за что пили и об чем плакали, как в подъезде опять загрохотало с новой силой, в дверь квартиры чем-то ударили, послышались мужские голоса. Жена повернулась на звук и двинулась к выходу.

— Не открывай, — я попытался ее остановить и не заметил, как почти закричал. — Не надо!

— Да что с тобой? — Наталья была спокойна, как удав. — Сейчас гляну, кто там безобразничает с утра пораньше.

Жена скрылась в коридоре, хлопнула дверь, я остался наедине с липким страхом. Хотел было подкрасться к двери и подслушать, но понял, что не могу подняться, ноги стали, как ватные. Слава богу, сила в руках осталась, я подтянул бутылку и хлебнул из горла.

Наталья отсутствовала минут десять, за это время у меня перед глазами пробежали картины она нелепее другой. Последним представилось, что в комнату ввели связанную жену в окружении бестиария в рыцарских доспехах. Я ошибался, Наталья вернулась сама, без посторонней помощи, в полном здравии и печально сообщила, что умер наш сосед, Афанасий Егорович, а грохот стоит потому что тупорылые санитары, никак не могут развернуться на лестнице с носилками, сдуру попытавшись вынести его тело головой вперед.

— Когда он умер?

— Сегодня ночью. По всей видимости, во сне. Дочь пришла будить, а он уже холодный.

Варфаламей не соврал, подумалось мне, он не стал откладывать долги, а принялся за работу на ошибками без промедления. Во мне боролись противоречивые чувства — с одной стороны я испытывал вину, осознавая пусть ничтожную, но все-таки причастность к смерти соседа. Вместе с тем, можно было выдохнуть с облечением — кандидатов на тот свет среди моих соседей по лестничной клетке, если считать грубо, по головам, набиралось человек десять, и черт смахнул с доски самую старую фигуру. Мне хотелось верить, что он, в каком-то смысле пощадил мою совесть, даже подумать страшно, как бы я корил себя, будь это кто-нибудь помоложе. Впрочем, пути черта неисповедимы, оставалось надеяться, что и с другими ошибками он разберется по справедливости, по крайней мере, без избыточной жестокости.

Дальнейшие события подтвердили, что я оказался прав — Петька резко пошел на поправку и уже через неделю скакал перед нами молодым козлом, когда мы приехали в больницу проведать инфарктника. Петруччо стал чрезвычайно набожным, без закидонов, что только пошло ему на пользу. При этом былая натура все равно давала о себе знать, он начал врать, что испытал клиническую смерть и с удовольствием делился с несведущими яркими впечатлениями от краткосрочного, но все же пребывании на том свете.

Ясновидящая таки вышла замуж за Генерала. Скажу больше, через девять месяцев она родила очаровательного сына, что недвусмысленно доказывало — с потенцией у неутомимого Жоржа все устаканилось. Генерал помолодел, будто отмотал двадцать лет назад, я все не мог понять, как это ему удалось, пока язвительный Петруччо, не шепнул мне на ухо название чудодейственного красителя для волос.

— Но все равно, орел! — резюмировал Петька.

Следователь Бессонов в безуспешных попытках выяснить имя настоящего отца зашел так далеко, что стал сущим докой по истории локальных военных конфликтов, в которых принимала участие наша страна. Он уволился из органов, написал две книжки и застрял в каком-то журнале военным корреспондентом. Одну из них, с подписью автора, я получил в подарок прямо на книжной ярмарке, куда меня торжественно пригласил Серега. На мой шутливый вопрос, не желает ли писатель, раз уж набил руку, отобразить все произошедшее с нами с такой же выразительной пунктуальностью, он лишь замахал на меня руками. Бессонов оглянулся по сторонам и шепнул мне на ухо только одно слово. «Окстись». Я понял, что он вступил в зрелый возраст.

Василика пошла на повышение — сменив тряпку на ноутбук, Василика Владимировна, как ее теперь величали, переместилась в заведующие редакцией фантастики в Петькином издательстве. Она выписала из Молдавии мужа с дочерью, была совершенно счастлива и подумывала об ипотеке для решения квартирного вопроса. Лишь один раз ее лицо омрачила внезапная скорбь, когда Петруччо, явно дурачась, подарил ей на день рождения серебристый велосипед. Я оказался свидетелем данного конфуза, случайно заехав к другу на работу за каким-то пустяком. Вася стрельнула в меня осторожным взглядом, глаза ее затуманились на мгновение, она отвернулась и выбежала из комнаты. Никто ничего не понял, кроме нас Петькой. Сапожников застыл с прилипшей улыбкой, а я красноречиво покрутил пальцем у виска.

Славка поплавал по фьордам, но, толи рыбалка ему не глянулась, толи фауна не приглянулась, вскоре вернулся назад в Первопрестольную. Вспомнив мой шутливый совет, через некоторое время он рванул на Гоа, да и застрял там, наслаждаясь покоем в компании смуглой аборигенки, судя по фоткам, годившейся ему в дочки.

У Таньки народился итальянский внук, Татьяна Борисовна на радостях чуть сама не родила, накупила вагон всякой всячины для мальчика пеленочного возраста, только собралась на Корсику к новой родне, как та сама пожаловала в наши пенаты многочисленным кагалом. Шумный мафиозный клан разместили в загородном доме, и уже через две недели русская бабушка начала вспоминать былые прегрешения, за которые ей объявили незапланированную корсиканскую вендетту.

Убийцу Мишки арестовали через два месяца, им оказался его визави по игре в шахматы, живший в соседнем доме. Почти год длилось следствие, потом был суд, на который я не пошел, тем более, что Танька в силу природного любопытства не пропустила ни одного заседания и регулярно докладывала мне вести с полей. Причиной убийства, кто бы сомневался, стала банальная тяга шахматиста к чужим деньгам, которых, как выяснилось с первых же дней процесса, у Мишки попросту не было. Я пропускал Танькины содержательные рапорты мимо ушей, меня не интересовали подробности, за исключением одной маленькой детали, но к счастью фамилия капитана Переверзина так ни разу и не прозвучала.

Постепенно события прошлого стали забываться, вытесняясь заботами о настоящем, я уже без внутреннего холодка читал в Интернете о перипетиях жизни Моники Беллуччи, лениво мазнув глазами страницу светской хроники. Как пишут в романах — ничто не дрогнуло в его душе при упоминании ее лучезарного имени.

Со временем мне удалось почти убедить себя, что случившееся лишь кратковременное умопомешательство сродни внезапной влюбленности, когда оглядываешься впоследствии на предмет своего вожделения и не можешь понять, хрена ли я в ней нашел? Тем более, что все, как по команде, перестали вспоминать события той слякотной весны, когда я был в восемнадцати шагах от несостоявшейся смерти. Пожалуй только Петька несколько раз пытался вывести меня на серьезный разговор о бестиарии, но я всегда уходил от ответов. Я их попросту не знал.

Жизнь плелась своим чередом, лишь однажды привычный ход вещей нарушила странная открытка, выпавшая из почтового ящика весенним утром. Адресованная Василию Ивановичу Никитину, без текста, без подписи, только небольшое смазанное пятно ядовито-зеленого цвета в центре, оставленное впопыхах, говорило о том, что открытку казались чьи-то губы. Я разглядывал перламутровый овал, напоминавщий оттиск с неровными краями, внезапная догадка посетила меня. Бросившись пулей из подъезда, я сел в машину, доехал до ближайшего зоомагазина, нашел клетку с крысой и встал напротив, вытянув руку с безымянным посланием вперед. Наконец крыса обратила на меня внимание, повернула морду в мою сторону и я сумел сличить отпечаток с оригиналом. Сомнений не оставалось, слезы сами собой полились из моих глаз, я стоял перед клеткой, плакал и бормотал в пустоту мирозданья, повторяя: «Милая, милая Дуня!»

Молоденькая продавщица смотрела на меня, как на идиота.

Content

Предел тщетности

Вроде пролога

Глава 1. Восемнадцать дней до смерти

Глава 2. Семнадцать дней до смерти

Глава 3. Шестнадцать дней до смерти

Глава 4. Пятнадцать дней до смерти

Глава 5. Четырнадцать с половиной дней до смерти

Глава 6. Четырнадцать дней до смерти

Глава 7. Тринадцать дней до смерти

Глава 8. Двенадцать дней до смерти

Глава 9. Одиннадцать дней до смерти

Глава 10. Десять дней до смерти

Глава 11. Девять дней до смерти

Глава 12. Восемь дней до смерти

Глава 13. Семь дней до смерти

Глава 14. Шесть дней до смерти

Глава 15. Пять дней до смерти

Глава 16. Четыре дня до смерти

Глава 17. Три дня до смерти

Глава 18. Два дня до смерти

Глава 19. Последний день

Небольшой эпилог