Наталья Костина

Все будет хорошо

Предисловие

«Все будет хорошо» — это книга о дружбе и великодушии, о предательстве и потерях, о любви, ненависти и роковых ошибках. О том, что случается в жизни каждого из нас. Об этом писали, пишут и будут писать, но нам почему-то не надоедает читать. Тем более если написано талантливо, как у Натальи Костиной.

«Даже если ты оступилась, упала, сделала все неправильно, ты должна подняться с улыбкой. Улыбаться судьям, улыбаться залу, улыбаться сквозь слезы. Держать удар». Эти магические слова, мысленно повторяемые в тяжелую минуту, всегда выручали главную героиню романа, Нину Кузнецову. Но помогут ли они теперь, когда жизнь обрушивает на нее удары один тяжелее другого? Бывшая чемпионка по гимнастике считает, что счастлива в браке, и отчаянно мечтает забеременеть. Но в ходе очередного обследования узнает, что у нее рак. Ей всего тридцать два, и у нее никогда больше не будет детей, Она теряет любимую работу в элитной школе и начинает готовиться к операции. Но жестокой судьбе все мало: муж Нины совершенно неожиданно и, конечно, совсем некстати признается, что давно любит другую. Девушка, его секретарша, ждет от него ребенка, и он собирается жениться. Согласитесь, в подобной ситуации выстоять непросто, однако героиня поступает мудро. На рассвете она заводит старенькую машину, сажает туда сынишку и… отправляется к морю. Что ждет ее впереди?

Роман Натальи Костиной начинается как проникновенная мелодрама, но со временем сюжет обогащается детективной линией. Одно за другим происходят убийства, и читатель чувствует, что с ними связан кто-то из основных персонажей книги. Но кто именно? О, вы не узнаете этого до самого конца — настолько умело, не забывая о мелочах, автор ведет свое повествование. Кстати, именно подробности и всякого рода детали делают этот роман необыкновенно живым и теплым. Это же настроение поддерживается благодаря обилию симпатичных персонажей, каждый из которых выписан с любовью. Умудренный опытом, циничный, но не растерявший обаяния хирург. Бедные, но честные опера. Пожилая крымчанка, не побоявшаяся впустить в свое сердце чужих, казалось бы, людей. Подруга главной героини со странной для беременной женщины страстью к стрелковому оружию… Все они удивительно органично уживаются на страницах романа, события которого разворачиваются в наши дни.

Итак, перед вами замечательная история: трогательная и вполне правдивая. Напоминающая нам о том, как важно при любых обстоятельствах оставаться людьми. И еще о том, что тьма, как говаривали древние китайцы, сгущается перед рассветом.

Все будет хорошо

Господь Бог живет на втором этаже онкологического диспансера. В коридоре, под потолком. В том самом, плохо проветриваемом коридоре, с вечным затхлым духом старого линолеума, по которому два раза в день проходит тряпка с хлоркой. Там, под потолком, пыльных плафонов, Он, должно быть, и обитает. Потому что именно туда поднимают глаза все — с просьбой к Нему. И это не Бог Отец, суровый бородатый старик, всевидящий Бог раннего детства, и не Иисус Христос — мальчик-индиго, из тех детей, что появляются во все времена, — но Бог Дух Святой, неуловимое нечто. Непостижимый, безликий, нашедший себе пристанище здесь, в спертом воздухе больничного коридора, здесь, где чаще, чем в церкви, просят Его о помощи.

Нина с досадой захлопнула книгу. Уже в третий раз она принималась читать один и тот же абзац, но не понимала прочитанного. Она затолкала детектив в сумочку и посмотрела на часы — некстати вспомнилась цитата: «В девять, ровно в девять. Анна Сергеевна». Все сходится. Ровно девять. И врача зовут Анна Сергеевна. Дробно и часто простучали каблуки — медсестра прошла в кабинет с ворохом карточек. Нина попыталась заглянуть в приоткрывшуюся дверь, но молодая сестричка, как новорожденная капустница, выпорхнула обратно и скользнула по Нине равнодушным взглядом.

— Проходите.

Сердце ухнуло вниз, как сорвавшийся в небоскребе лифт, и руки стали холодными и мокрыми, «Тьфу ты, напасть». — Нина достала платок и вытерла ладони.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте. — Врач подняла на Нину глаза, и та с удивлением отметила, что глаза у доктора ярко-голубые, скорее даже бирюзовые. «А позавчера были серые. Или она в очках была? Не помню».

— Пеленочку взяли? — Анна Сергеевна прошла к умывальнику мыть руки. — Раздевайтесь, пожалуйста. — Обернувшись, она подбородком указала Нине на ширму.

Гинекологическое кресло с отполированными от ежедневного использования стальными подхватами возвышалось, как пыточная дыба. «Господи, какая же противная штука». От прикосновения холодного металла Нина тут же покрылась гусиной кожей. Невидимая за ширмой Анна Сергеевна с резким хлопком надела перчатки и теперь лязгала инструментами в лотке. Нина прикрыла глаза. От внезапного прикосновения она вздрогнула и коротко вздохнула.

— Вот умница, расслабилась. — Пальцы аккуратно, даже как-то нежно надавливали то там, то здесь. — Больно? Больно? Не больно? Хорошо. Хорошо. Очень хорошо!

Чем-то противно поскребли внутри и, наконец, железо вынули. Она открыла глаза. Рядом никого не было. Слышался звук льющейся воды — врач снова мыла руки. Нина боком сползла с кресла, стараясь попасть босыми ногами прямо в босоножки.

— Ну что? — Врач заглянула за ширму. — Оделись?

— Да. — Нина кивнула, сворачивая старую Димкину пеленку и скатывая ее тугой колбаской.

— Сейчас на УЗИ пойдем. Спуститесь на первый этаж и оплатите в третьей комнате. УЗИ у нас, к сожалению, платное. — Бирюзовые глаза тем не менее не выражали никакого сожаления, а блестели строго и холодно. — Ждите меня возле десятого кабинета, хорошо? Я сейчас отпущу больную и спущусь.

— А что, что-то не так?..

— Все хорошо будет, Нина Анатольевна. — Врач выглянула из кабинета, приглашая следующую пациентку. — Проходите.

Нина спустилась на первый этаж, к кассе. В двери было прорезано окошечко, туда стояла небольшая очередь. Тяжелые, темные, видимо, еще родные двери здания бывшей женской гимназии то и дело открывались, впуская очередного человека и вместе с ним порцию летнего уличного шума. Нине внезапно захотелось выйти через эти старые двери с витыми медными ручками прямо в асфальтовый августовский жар. Ей казалось, что она уже насквозь пропахла витающими здесь запахами страха и боли — старой бумаги, кварцевых ламп, дезинфекции и человеческих испарений. Но вместо этого она вежливо протянула в узкое окошечко деньги и взяла квитанцию.

Она пришла сюда позавчера от районного гинеколога. Они с Сережей очень хотели ребенка. Но после рождения Димки Нине почему-то никак не удавалось забеременеть. По этому поводу она обратилась в поликлинику два года назад, тогда-то у нее и обнаружили эту чертову фибромиому. Молодая врачиха утешала расстроенную Нину: «Да ну, чепуха! Опухоль небольшая, доброкачественная. Будете как новенькая! Тогда и о ребеночке поговорим». Нина добросовестно накупила кучу лекарств, бегала на уколы и раз в месяц на осмотр. Врач всякий раз уверяла, что опухоль уменьшается и волноваться особо нечего. Нина смущенно клала на стол «барашка в бумажке». Со временем страсти улеглись, опухоль не чувствовалась, в работе не мешала, и она больше года никуда не ходила. Но приближался новый учебный год, и она решила посетить врача и успокоить совесть.

В хорошо знакомом кабинете вместо приятной во всех отношениях молодой девицы сидела усталая хмурая тетка, небрежно выкрашенная в цвет красного дерева. Она долго опытными руками мяла Нине живот и внимательно прочитала все, что написала ее предшественница. От предложенного конвертика брезгливо отказалась: «Вы, Кузнецова, сначала выздоровейте, а там видно будет», — и выписала ей направление сюда, в онкодиспансер. На испуганные вопросы Нины терпеливо и безрадостно объяснила, что картина ей не совсем ясна, опухоль не только не уменьшилась, но за год явно увеличилась. «И вообще, идите и проверьтесь. Тем более при такой предрасположенности».

У Нины были совершенно другие планы на эти последние полторы недели перед началом года, но спорить она не решилась и, про себя ругая дотошную тетку, поехала через весь город. На прием ее не записали — оказалось, что, кроме направления, нужен еще и паспорт. Проездив целый день зря, она едва успела вовремя забрать из садика Димку. Он одиноко сидел в углу песочницы, а потом всю дорогу до дома укоризненно молчал.

— Все будет хорошо. Все будет хорошо. — Нина поймала себя на том, что говорит это вслух. Она испуганно открыла глаза, но в коридоре возле десятого кабинета было пусто. «Не торопится что-то эта Анна Сергеевна!» И тут Нина внезапно успокоилась — то ли помогла магическая формула «все будет хорошо», то ли сработала привычка собираться в ответственные моменты (когда-то на соревнованиях это здорово помогало). Она подошла к окну и оперлась на необъятной ширины подоконник. Воробьи возились на земле под липами — их скандал был слышен даже здесь. Трехцветная кошка, припадая толстым брюхом к земле, подкрадывалась к орущему птичьему конклаву. Нина постучала в стекло, надеясь или спугнуть кошку, или привлечь внимание воробьев, но на это никто не отреагировал. Кошка продолжала медленно продвигаться к воробьям, а те ссорились и наскакивали друг на друга из-за какой-то хлебной корки. Чем все закончилось, Нина так и не узнала. То ли воробьи съели корку, то ли кошка съела воробьев…

— Нина Анатольевна! — Анна Сергеевна отперла двери десятого кабинета и звала Нину: — Проходите. Сюда, на кушеточку.

Какими бы ни были глаза у этой Анны Сергеевны — серыми или все-таки бирюзовыми, — врачом она была замечательным. Руки ее вторгались в святая святых Нины, прощупывали живот и снаружи, и изнутри, не делая ей ни больно, ни неловко. Процедура же УЗИ оказалась даже приятной, в сравнении с осмотром на кресле. Нинин живот Анна Сергеевна чем-то смазала и теперь плавно скользила по коже сканером. Монитор светился голубоватым светом, и Нина, скосив глаза, попыталась на него взглянуть.

— Я сейчас вам все покажу. — Уловив ее движение, Анна Сергеевна развернула монитор. — Не люблю секретов и всегда все говорю своим больным прямо. Так всем гораздо легче. Видите? — Врач указала на какое-то темное пятно. — Вот ваша опухоль. А вот это, — она очертила ручкой круг, сместив сканер на плоском Нинином животе сначала в одну, а потом в другую сторону, — ваши яичники. Видите, какой поликистоз? Все забито! — И она ткнула в россыпь каких-то шариков. — Живот вытирайте. — Она протянула Нине комок ваты.

Затем врач так же долго и тщательно осматривала Нинину грудь. Нина ожидала каких-либо комментариев и здесь, но Анна Сергеевна сосредоточенно молчала. Когда же она попросила поднять руки и стала прощупывать подмышки, Нина снова ощутила, что липкий страх, внезапно отпустивший ее в коридоре, так же внезапно вернулся.

— Метастазы?..

— Ну какие метастазы? Дурочка! — Анна Сергеевна блеснула своими замечательно бирюзовыми глазами, и Нина вдруг поняла, что это всего-навсего тонированные контактные линзы. А позавчера Анна Сергеевна была в очках, и глаза у нее действительно серые.

— Одевайтесь. Метастазы! — Нинин «самодельный» диагноз то ли насмешил, то ли раздосадовал врача. — Их только не хватало, — фыркнула она.

— Теперь слушайте, Нина Анатольевна. Анализы ваши, честно говоря, плохие: и гормоны не в том количестве, и лейкоциты гораздо выше нормы, и гемоглобин плохой, и хламидии нашли, и герпес… Ну, ладно, это опустим — инфекции мы пролечим… Главное — анализ на онкоклетки положительный. И опухоль ваша увеличилась за год чуть ли не вдвое. Смотрите. — Она полистала Нинину поликлиническую карту. — Год назад было шесть недель, а сегодня уже десять. Так вот, я вам даю направление на операцию. И чем быстрее вы прооперируетесь, тем лучше. Сейчас я напишу заключение… Послушайте, не падайте духом. Не расстраиваться надо, а радоваться, что вовремя это обнаружили! И не вздумайте бросаться ко всяким разным целителям или экстрасенсам… И время потеряете, и деньги. Главное, время. В вашем случае, если не тянуть, прогноз очень благоприятный, процентов девяносто — девяносто пять… Сейчас это прекрасно лечат, и у нас процент не хуже, чем, скажем, где-нибудь в Германии. Да! Миллионы женщин во всем мире через это проходят — а ведь есть и совсем девочки! — Она заперла кабинета УЗИ. — Они уже и рожать не смогут, а у вас ребенок.

— Димка, — еле слышно прошелестела Нина.

— Ну вот, ради Димки соберитесь и будьте мужественной!

Да, ради Димки Нина готова быть мужественной, и не только мужественной. Ради Димки Нина вообще готова на все. Ради Сергея, конечно, тоже, но ради Димки…

— Анна Сергеевна!

— Да! — Анна Сергеевна прошла к себе и одобрительно взглянула на вошедшую следом молодую женщину. Никаких обмороков, слез, истерик — только руки теребят застежку сумки.

— Анна Сергеевна, а оперировать будете вы?

— Нет, конечно. Я вам даю направление в наш городской онкологический центр. Там свои хирурги, очень хорошие.

— Извините, — решилась Нина, — но не могли бы вы порекомендовать мне… Понимаете… чтобы я не с улицы пришла.

— Конечно, понимаю. Это правильное решение. — Врач немного помолчала. — Но, знаете, операция и так дело недешевое… Нужно оплачивать медикаменты, то, се. Реабилитационный период также… Набегает довольно много.

— Сколько? — Нина решила идти до конца. — Сколько это будет стоить?

— Примерно… — Анна Сергеевна вдруг потерла переносицу и сделала жест, как будто собиралась снять очки. — Примерно тысячу — за операцию, хирургу. А дальше — тут я точно сказать не могу… Ну, скажем, тысячи полторы. В крайнем случае, две. Лекарства все время дорожают…

— Хорошо. Я согласна. Я вам буду очень благодарна, Анна Сергеевна.

— Ну что вы, Нина Анатольевна! Сначала нужно, чтобы с вами было все в порядке, а уже потом будем говорить о благодарности. Я вам скажу прямо: это очень правильное решение. Присаживайтесь. — Она кивнула на место рядом со столом. — Сейчас я напишу вам записку. Доктора зовут Игорь Михайлович Емец. Заведующий отделением. Замечательный хирург! Лучше всего поезжайте к нему прямо сейчас. Он, насколько я знаю, скоро уходит в отпуск, и лучше, если вы с ним договоритесь заранее. Доедете до больничного город ка… — Анна Сергеевна старательно рисовала на бумажке. Нина смотрела как завороженная на ее маленькие руки с розовой, шершавой от частого мытья кожей, с коротко подстриженными круглыми ногтями, кивала, но чувствовала, что не понимает ни слова.

— Спасибо. — Она решительно встала. Извлекла из сумки конверт и положила на стол врачу.

— Нет-нет. — Анна Сергеевна отодвинула приношение. — Вот вернетесь сюда месяца через два здоровая, повеселевшая, избавившись навсегда от этой гадости, тогда и поговорим… — Кивая уходящей Нине головой, она открыла дверь кабинета. — Следующий!..

— Заходите!

Нина толкнула двери с табличкой «Емец И. М. Зав. отделением» и вошла. Зав. отделением Игорь Михайлович Емец наличествовал — как раз пил чай. Был он толст, лыс, басовит, кареглаз и каким-то непостижимым образом сразу располагал к себе.

— Здравствуйте. Я от Анны Сергеевны. — Нина подошла к столу и положила записку. — Вот.

— Давайте, — весело сказал Емец и поставил на подоконник свою большую чашку, на которой почему-то было написано «Маша». — Собственно, милая девушка, она мне уже звонила. — Держа в одной руке записку, он быстро читал ее; другой же на ощупь извлек из тумбы стола еще чашку — с красным сердечком и надписью «Оля», быстро налил кипятку из чайника и бросил пакетик с заваркой. Как по волшебству появилась початая коробка конфет. — Сахарок! — Из неиссякаемых недр стола появилась третья чашка с надписью «Карина» и комковатым сахаром со следами чайной заварки.

— Спасибо, я без сахара. — Нина вдруг почувствовала, что этот лысый доктор с красными руками ей нравится. — Анализы вот…

— Давайте! — Так же весело, как и угощал Нину, он протянул толстую лапу за бумажками. — Так, так. — Скрепка небрежно отлетела в сторону. Бланки анализов он бегло просматривал и клал в сторону, лицом вниз. Дойдя до последнего, он сложил руки на животе и быстро закрутил большими пальцами «мельничку». Снова весело посмотрев на Нину, он вдруг спросил: — Ну, и как мы дошли до жизни такой?

Здесь, в этом кабинете с табличкой «Емец И. М. Зав. отделением», на втором этаже серого больничного корпуса, Нина Кузнецова, хрупкая натуральная блондинка, тридцати двух лет от роду, вдруг почувствовала себя так, как чувствовала на соревнованиях перед финальным выступлением — стальной сжатой пружиной, — и веселость доктора Емца каким-то непостижимым образом — то ли через крепкий чай, то ли просто через чашку с именем «Оля» — передалась ей.

— А черт его знает! — ответила она, глядя в его карие с искорками глаза.

— Вот это хорошо! — Ответ явно ему понравился. — Дети есть?

— Сын. Димка, пять лет.

— Это тоже хорошо. Сами понимаете, детей у вас больше не будет. — Хирург жестко, по-волчьи взглянул на нее.

От этого взгляда, от властного жеста красной лапищи доктора, ухватившей стул за старую деревянную спину, ей вдруг стало совершенно ясно: все, шутки кончились. Обратного пути отсюда у нее нет.

— Значит так. Рассказываю. Поскольку вас прислала лично Анна Сергевна, оперировать буду сам. Операционные дни — среда и четверг. С понедельника я ухожу в отпуск на две недели — приедете сюда в третий понедельник, считая от сегодняшнего дня. Утречком, часов в девять, приезжаете и оформляетесь в отделение. Анализы хреновые, скажем прямо, но так у нас с вами получилось. Дальше будет лучше. Это я вам обещаю. Крещеная?

— Что?.. — не поняла Нина.

— Я спрашиваю, вы крещеная?

— А какое это имеет значение? — Нина растерялась.

— Имеет, раз спрашиваю. Если не крещеная, окреститесь.

— Я крещеная. А…

— Понимаете, — перебил ее толстый доктор и сделал комически-зверское лицо — явно для опустившей углы рта пациентки. — Мы, хирурги, страшно суеверные. И предпочитаем резать крещеных больных. Знаете, как бабки-знахарки — они ведь только крещеных пользуют. Не знаю, в чем дело, — хитро прищурился он, — но крещеные больные и наркоз переносят легче, и заживает на них все как, извините, на собаке. Кстати, к знахарям ходить не рекомендую. Категорически. Не ваш случай. Голову заморочат и ничем не помогут. А в церковь сходите.

Слушая его, Нина, от природы бледная, побледнела еще больше. Хирург понял и захохотал.

— Ну что вы, что вы! Не перед смертью… Просто… попросите. Я и сам иногда хожу — хорошо так, знаете, спокойно… и прошу за своих. — Он кивнул на дверь, ведущую в отделение. — И съездите куда-нибудь, если еще не отдыхали. Лучше, чем дома сидеть и переживать. Можно и на море. Но на солнце не сидите, боже упаси… так, под зонтичком, под грибочком. Отдохните, подышите, поплавайте… Значит, свидание у нас через две недели. — Он протянул Нине ее бумаги. — Сейчас зайдите на пост дальше по коридору, возьмите список, что нужно купить для операции. Заранее извините, но больные наши теперь все покупают сами. Иногда даже и инструменты. Никто ведь не хочет, чтобы его шили тупой иглой! Только персонал нигде не продается: санитарку третий месяц не найдут — одна на весь этаж, — решил пошутить Игорь Михайлович, но шутка не задалась, и он вдруг разгневался. — А у нас хирургия! И реанимация! Сестрички сами полы моют!.. А, ладно, — перебил он сам себя. — Вас это не касается. У вас сейчас и без моих истерик забот хватит. Идите. До третьего понедельника.

— Доктор, я хотела как раз об оплате… — Нина почему-то покраснела. — Анна Сергеевна…

— Потом, потом. — Доктор зачем-то стал передвигать чашки на столе. Тема ему явно не понравилась. — Вот сделаем все, потом и поговорим. И не беру, извините, ничего вперед, и ничего не обещаю… потому что примета плохая. Вот вам на всякий случай… В отделение никогда не дозвонишься… Домашний и мобильный… — Провожая Нину, он галантно открыл перед ней плохо окрашенную, но чистую дверь своего кабинета. Санитарка, хоть и одна на два отделения, видимо, службу свою несла исправно.

Выйдя от веселого заведующего отделением, Нина внезапно утратила весь кураж. Из нее как будто выпустили воздух. Заболел и запульсировал живот, и она вдруг очень ясно представила себе, как там, внутри, эта злокачественная опухоль, нечто совершенно чуждое ее здоровому, молодому организму, живет своей, отдельной жизнью; делятся, растут ее клетки, и она потихоньку тикает — бомба с, часовым механизмом… Под ярким солнцем Нина почувствовала ледяной озноб — нервная дрожь сотрясала ее, и, не в силах совладать с ней, она села на ближайшую скамейку.

Слезы, которые Нина сдерживала весь день, хлынули потоком. Она попыталась на ощупь найти платок, но ничего не получалось. Тушь попала в глаза и, смешиваясь со слезами, черными потоками поползла по щекам. Наконец она выдернула из сумки Димкину пеленку и уткнулась в нее лицом. Несколько минут она просидела, содрогаясь в конвульсивных рыданиях, ничего не видя и не слыша, только прижимая к лицу эту пеленку, стиранную, должно быть, сотни раз, но все еще, как ей казалось, пахнущую маленьким Димкой. Нина вспомнила, как мама в детстве учила: открой рот и глубоко подыши. Она открыла рот и подышала, и слезы пошли на убыль. Посмотрелась в зеркальце. На щеках грязные разводы, глаза красные, лицо пятнистое. Красавица… Мимо две толстые веселые тетехи в белых халатах провезли громыхающую тележку, уставленную кастрюлями и ведрами с надписями «компот», «первое» и «второе». Откуда-то, наверное, с больничной кухни, ветром доносило запахи. И Нине сразу же захотелось и первого, и второго, и даже жидкого больничного компота. «Жизнь продолжается. Я не дам этой штуке взять над собой верх». Рядом, в киоске, у безучастной сонной продавщицы она купила бутылку воды и, зайдя за киоск, умылась. У круга «Больничный городок», с неприятным названием Померки, парковались маршрутки. И она с каким-то печальным удовлетворением увидела, что доедет почти до самого дома. «Васька легко сможет ко мне приезжать», — подумала она.

— Девушка, ну я вас очень прошу… Я вас умоляю… Девушка… Мне очень нужно прямо сейчас… Я вам завтра принесу…

— Ладно теперь хоть к нам никакая зараза не лезет. — Натаха щелчком отбросила докуренную почти до фильтра сигарету в кусты. — Да… Вот так и живу, Ленок. А что? Весело!

— А я как развелась со своим, так и все. Работа — дом. Дом — работа. Ну, еще в школу сходишь на собрание. Как говорили в известном фильме — глухо, как в танке. Где мужика искать? Не тут же…

— А чего! — Натаха подтолкнула Ленку. — Мужик, он везде водится! Найдешь здесь богатого, он коньки отбросит, а ты останешься при капиталах. — Она захохотала, и все ее крупное тело затряслось.

— Ага, — фыркнула Ленка, — или выздоровеет. Кстати, чего ты за паспортом все-таки не пошла?

— Так нет у меня паспорта.

— Как нет? — Глаза собеседницы удивленно округлились. — Потеряла?

— Считай, потеряла. — Натаха Кузнецова, когда-то первая красавица класса, а теперь стареющая расплывшаяся сорокапятилетняя тетка, стряхнула пепел с сигареты. — В ларьке я, Лен, работала зимой. Неделю я, неделю хозяйская племянница. Она мне товар передает — все сходится, я ей передаю — всегда недостача. И все больше и больше. Я потом только сообразила, — горько усмехнулась Натаха, — что она меня дурит. Но вот как, хоть убей! Я и так, и этак считала… Ну, сама знаешь, как я считаю — в школе-то едва-едва на тройку натягивала! А у нее высшее филологическое…

— Может, математическое?

— Нет, филологическое, — уперлась Натаха. — Она сколько раз меня своим дипломом попрекала! Я, мол, блин, филолог с высшим образованием, фу-ты ну-ты!

— Ой, не могу! — Ленка от хохота свернулась на скамейке. Отсмеявшись, она доходчиво объяснила: — Филологическое — это учитель языка и литературы.

— Да ну… — разочарованно протянула Натаха. — Не может быть! Чтобы какая-то училка драная так меня объегорила? Может, конечно, у нее и не математическое, как ты говоришь, образование, но пройдоха она еще та. Короче, паспорт мой накрылся медным тазом. Так я и ушла, а паспорт у хозяина остался. Вместе с недостачей и этой гребаной племянницей.

— Ну и как ты теперь?

— Да полный невдобняк! Куда ни ткнись — ЖЭК, прописка, приватизация там всякая! А теперь еще размен этот. Сегодня в милицию пойду, напишу заявление, что украли.

— Слушай, Наташ, у нас ведь есть платное обследование — там ни паспорт, ни направление не нужно. Любой с улицы приходи и делай. Хоть английской королевой назовись.

— А что, я похожа на богатую женщину? — Натаха томно приподняла выщипанные в ниточку брови и прищурила глаза. — Ну ты даешь, Ленка!

— На богатую ты похожа не больше моего. Так и на больную не слишком… Чего тебя к нам направили?

— Что-то там по-женски. Врачиха наша районная меня к гинекологу погнала — диспансеризация у них какая-то, а я бегай. А я у гинеколога лет десять не была, вот она и прицепилась. Я с бронхитом, а она меня к гинекологу. Иди, говорит, а то не приму. Ну я и пошла. А та нашла какую-то опухоль. Ну, ты понимаешь, после того как я штук двадцать абортов сделала, там чего угодно могло выскочить, И эта штука теперь вдруг начала расти. Вот облом!

— И сильно она у тебя увеличилась?

— Да вроде не очень. Глянь, врачиха тут в направлении написала. И вообще, я себя прекрасно чувствую. — Натаха достала зеркальце и подмазала губы. — Похудела, похорошела… И не пила никаких этих таблеток для похудания. Слышь, Лен, не поверишь — год назад еще пятьдесят восьмой носила. — Она локтем подтолкнула лаборантку.

Но Лена Захарова отмахнулась — она внимательно читала выписку из карточки Натальи Александровны Кузнецовой, потом так же внимательно просмотрела результаты анализов.

— Слушай, Наташ, мне вот тут цифры что-то не нравятся… Я, конечно, в лаборатории мочой занимаюсь и по крови не специалист…

— Вот и врачиха наша туда же. Иди, говорит, сдай все анализы и покажись, блин, специалисту! А эта сучка молодая меня записывать…

— Давай я тебя все-таки на платное отведу. — Лена решительно встала со скамейки.

— Ты что! — Натаха схватила ее за край халата и потянула обратно. — У вас тут и на бесплатном платить надо! Наслушалась, пока в очереди стояла. До исподнего разденут! Там рядом касса — так я на цены уже поглядела! Одно УЗИ чего стоит. Нет, я не пойду. У меня на все про все полтинник. И на обследование, и на лекарства.

— Наташ, ты с этим не шути. Тут чем раньше кинешься, тем лучше. Вставай, пошли.

— Да никуда я не пойду, ты с ума сошла, — уперлась Натаха.

— В лабораторию пошли. Двадцатку дашь начальнице моей, она тебе все основные анализы сделает. На онкоклетки мазок, на хламидии, на герпес… Пошли, она нормальная баба, вот увидишь. А если что-то не так будет, к врачу я тебя потом сама отведу. Есть тут у меня один доктор…

— Мужик? — неожиданно заинтересовалась Натаха.

— Ну, мужик. Да мужики-гинекологи лучше баб во сто раз! Вообще, гинеколог — мужская профессия.

— Ой! — Натаха скисла от смеха. — В одно место заглядывать — мужская профессия! Ну ты даешь, Ленка! Да ладно. — Она тряхнула головой. — Я вообще не против. Я тогда красивые трусы надену.

— Очень ему нужны твои трусы. Пошли.

— Хорошо, Леночка, если это ваша подруга… Только за ключиком сходите от свободного кабинета — мы мазочки возьмем. А сейчас давайте ее быстренько на кровь. — Ираида Семеновна Лекарева легко согласилась «проверить одну хорошую подругу» Лены Захаровой. Она благоволила своей подчиненной, да и лишняя двадцатка к нищенской зарплате лаборанта не помеха. Тем более при больном муже и внуке — студенте мединститута. Через полчаса довольная Натаха Кузнецова, рассыпаясь в благодарностях, отправилась домой, в свою расселяемую коммуналку.

— Послезавтра все готово будет, — напомнила Лена, провожая Наталью к выходу.

— Спасибо, Лен. Хорошо, что я тебя встретила…

— Леночка, я в журнале анализы вашей Кузнецовой запишу на Лерман. Мы с Анечкой, — добрые близорукие глаза начальницы за стеклами сильных очков мигнули, — иногда оказываем друг другу маленькие услуги. Никому, я думаю, из наших знать не нужно, что ваша подруга не по направлению. Сплетни, знаете ли, разговоры. Ну, вы меня понимаете…

Заведующая раскрыла лабораторный журнал и аккуратно вписала номера мазков, фамилию пациентки — Кузнецова Н. А., а в графе «кто направил» — Лерман. Она во всем любила порядок.

— Послезавтра меня не будет с утра, Леночка, — везу Михаила Иосифовича к невропатологу. Так вы сами возьмете анализы на раскладке. — Она закрыла журнал и попросила: — Отнесите, пожалуйста, обратно девочкам в лабораторию.

Девочки были как на подбор — от сорока до шестидесяти, но это не мешало им называть друг друга уменьшительно-ласкательными именами, прибавляя при этом зачем-то и отчество.

— Огромное вам спасибо, Ираидочка Семеновна, — с чувством сказала Лена.

У Лены Захаровой день не задался с самого утра. Сначала не желали останавливаться переполненные автобусы, а в те редкие, которые все-таки притормаживали, она со своей субтильной комплекцией не могла втиснуться. В конце концов, потратив заначку, она доехала на такси, но все равно опоздала. Как назло, этим утром был, что называется, аншлаг, и напарница едва справлялась. Она обрадованно поздоровалась, но Лена, на ходу натягивая белый халат, помчалась на выдачу анализов.

— Папку Лерман не уносили? Ой, здравствуйте, девочки!

— Привет, Леночка! Нет еще.

— Дай. — Лена потянулась за папкой, на которой стояла фамилия врача: «Лерман».

— Слушай, занеси ей в кабинет, ладно? А то она с полдевятого на приеме, а мне еще карточки разносить. Я сегодня припозднилась. — Сестра кивнула на сложенные стопкой папки.

— Давай. Я тоже как попало ехала. — Лена быстро, на ходу, нашла — «Кузнецова Н. А.». Это были результаты Нины Анатольевны Кузнецовой. А анализы Кузнецовой Натальи Александровны так и остались лежать в папке.

В одиннадцать Лена вышла в вестибюль. Натаха уже ждала ее, сияя улыбкой и сверкая свежим кроваво-красным маникюром.

— Вот твои анализы, Наташ. Все хорошие.

— Ну, что я говорила! — обрадовалась Натаха. — А к доктору пойдем?

— Да теперь вроде не нужно — но если хочешь…

— Шучу я, Лен, какой доктор. Ему ведь пити-мити нужно отстегнуть. Бесплатно мне туда заглядывали, когда двадцать лет было, а сейчас всем приплачивать нужно. Хотя я новые трусы надела, маникюр-педикюр сделала. — Натаха гордо продемонстрировала сверкающие лаком ногти. — А это тебе, Ленусик. — Она достала из сумки большую коробку конфет.

— Спасибо… — Лену удивила и даже несколько растрогала такая неожиданная щедрость — конфеты были из дорогих, да и коробка очень большая. Ей было невдомек, что таких коробок, предчувствуя скандальное увольнение, Натаха унесла домой два десятка. — Хочешь, — предложила она, — пойдем попьем чайку у нас в лаборатории.

— Спасибо, Лен, как-нибудь в другой раз обязательно попьем. И не только чайку. Меня тут на работу пристроить обещали, так что побегу. Ну, пока, Лен. Еще раз тебе спасибо.

«Сколько ж лет, как мы окончили школу, — думала Лена Захарова, возвращаясь путаными сумрачными переходами в свою лабораторию, — надо бы собраться всем как-нибудь…»

Дома было тихо и жарко. Она вошла в спальню и сбросила сарафан. Сережи на кровать так и осталась несмятой — два дня он не ночевал дома и, по всей видимости, утром тоже не приезжал. В офисе у него на случай авралов всегда была смена чистого белья и несколько рубашек.

Босиком Нина прошлась по квартире, то задергивая, то снова открывая шторы. Несколько раз она порывалась снять трубку и позвонить Сереже на работу, но внутренний голос подсказывал ей, что лучше подождать, пока он вернется домой, а не говорить о таких вещах по телефону. В конце концов она забралась под душ, который ее всегда утешал, и долго стояла под упругими прохладными струями. К низу живота прикасаться было почему-то неприятно, как будто там обожгли кожу.

Аппетит, появившийся было, когда на территории больницы мимо нее везли каталки с обедом, бесследно исчез. Вяло допив чашку кофе, она задумалась. Похоже, начало школьного года летит к черту. «Что же я не спросила у этого Игоря Михайловича, сколько не смогу преподавать, — подумала Нина, — месяц, два, три? Позвонить ему, что ли? Удобно это?» Нина посомневалась, но потом все-таки набрала докторский мобильник.

— Здравствуйте, это Нина Кузнецова. Я была у вас утром… — начала она.

— Узнал, узнал! — заверил ее веселый голос. — Что, передумали? Или вас экстрасенсы уговорили?

— Нет, что вы…

— Ну и молодчина. Какие-то вопросы?

— Да. Доктор, я хочу знать, как долго после операции не смогу работать?

— Ну и вопрос у вас, Ниночка. Вы что, кормящая мать семейства? — пошутил Емец. — Кем вы работаете?

— Я тренер по гимнастике.

— Ого! — удивился врач. — Я еще и подумал, что фигура у вас такая, знаете, со спортивной осанкой… А насчет работы… Вопрос этот настолько для каждого больного индивидуален, что прогнозировать очень трудно. Многое будет зависеть от того, как вы будете восстанавливаться — ну здесь, поскольку вы спортсменка, проблем, я думаю, не будет. А вот как вы перенесете химио- и радиотерапию…

— А что, их тоже будут делать? — расстроилась Нина. — Обязательно, обязательно. Знаете, некоторые хорошо переносят, даже на работу ходят, а другие — очень тяжело. Если вы можете это время не работать, то для вас это будет лучше. Лишняя нагрузка организму не нужна. Впрочем, больничный вам в любом случае дадут.

— Спасибо. Извините, что оторвала…

— Да не от чего! Сейчас последний обход сделаю… Ну, до свидания, Ниночка.

— До свидания. — Нина положила трубку.

Значит, работа накрылась. Жаль, хорошая была работа. Никакой больничный ей не нужен: в частном лицее, попросту — в школе для детей богатых родителей, гордо поименованной лицеем, не будут держать учителя, у которого такой длинный больничный. Она проработала там два года, хорошо ладила и с девочками, и с другими преподавателями. Директор тоже вроде был ею доволен. «Нужно позвонить ему, а еще лучше сходить прямо сейчас», — решила Нина. Она снова сняла трубку. Секретарша ответила, что Геннадий Иванович на месте.

Лицей находился в центре, практически рядом с онкодиспансером, и Нина проделала почти тот же путь, что и утром. В здании было по-летнему пусто и тихо и сильно пахло краской — к началу года спешно заканчивали ремонт. Директор был у себя, обсуждал с дизайнером отделку помещений. Через закрытые двери доносились их оживленные голоса. Секретарша пригласила Нину присесть, она с интересом поглядывала на «гимнастку», как в школе за глаза называли Нину, недоумевая, зачем та явилась в разгар отпуска. Наконец дизайнер вышла. Директор провожал ее до приемной и увидел Нину.

— Вы ко мне? Что-то случилось, Нина Анатольевна? Мне сказали, что вы звонили…

— Да. Я звонила. Разрешите? — Нина прошла в кабинет и плотно притворила за собой дверь. — Дело в том, Геннадий Иванович, что я не смогу с первого сентября выйти на работу.

— У вас какие-то проблемы? Кто-то заболел? — Директор сделал озабоченное лицо. Это ему очень шло, к тому же прекрасно действовало на подчиненных, и он это знал.

Да, у нее проблемы. Но меньше всего она хотела бы обсуждать их с этим лощеным молодым мужиком, который выглядел и разговаривал, как герой сериала.

— Да, заболел. Я заболела. — Нина немного смутилась. — Мне нужно будет лечь в больницу в начале сентября.

— Ну, нет проблем, — улыбнулся директор. — Недельки на две я найду вам замену.

— Нет, Геннадий Иванович. Я хочу сразу вам сказать, что неизвестно, сколько я там пробуду.

— Что нибудь серьезное? — Директор забеспокоился: неужели перед самым началом учебного года придется искать преподавателя физкультуры? А ведь эта бывшая чемпионка так хорошо справлялась, и девочки с удовольствием ходили на ее уроки.

Да, эта Кузнецова его более чем устраивала. Физручка, которая была до нее, крикливая неприятная баба, упиравшая на бег и прыжки, не смогла заинтересовать привередливых девиц, и те прогуливали уроки в соседнем кафе, да еще и жаловались родителям. Директору надоело выслушивать упреки на «некачественное обучение». По рекомендации своего знакомого он сменил ее на Нину и не пожалел об этом. Неизвестно, чем привлекла капризных девчонок эта худенькая блондинка, сама похожая на девчонку-старшеклассницу, но лицеистки одна за другой перестали прогуливать. Из спортзала доносились музыка, взрывы смеха, в довершение всего многие девушки стали откровенно копировать стиль любимой учительницы — зимой вместо престижных в этой среде дорогих шуб на девицах все чаще стали появляться легкие спортивные куртки и ботинки на толстой подошве — самых известных спортивных фирм, разумеется, и стоящие чуть ли не как норковые шубки. Но в целом девочки, посещавшие уроки Нины, стали стройнее, подтянутее. И вот теперь эта Кузнецова ни с того ни с сего ложится в больницу. И неизвестно, сколько там пробудет. Есть еще, правда, тренер по плаванию, но вряд ли он сможет совместить нагрузки. Да и не захочет.

— Может быть, вам нужно помочь с врачом? — Директор был сама любезность.

— Спасибо, мне уже порекомендовали одного хорошего врача. Извините, я не знаю, наверное, увольняйте меня, Геннадий Иванович. — Опустив глаза, Нина рассматривала узор паркета.

— Ну, Нина Анатольевна, уволить вас я всегда успею. Девочки к вам привыкли…

— Понимаете, я могу проболеть несколько месяцев, и неизвестно еще, смогу после этого преподавать или нет… — Глаза у нее были тоскливые, и любезный Геннадий Иванович понял, что еще немного, и он свяжет себя бесполезными обещаниями придержать место для этой, по большому счету, совершенно посторонней женщины. Только потому, что девчонкам нравятся ее уроки. Да еще будет хлопотать, искать ей врачей. Она сама просит ее уволить. Выздоровеет — милости просим. И он довольно сухо и несколько поспешно проговорил:

— Хорошо. Раз вы настаиваете — пишите заявление. Будем искать вам замену. Очень жаль…

Неизвестно, как директору, а уж Нине точно было жаль терять это место — с прекрасным спортзалом, комфортными душевыми и с недавно отстроенным бассейном. И с девочками она нашла общий язык. Еще до Димкиного рождения она работала в институте, до которого нужно было ехать через весь город. А на другом конце города, в спортзале другого института, еще и подрабатывала по вечерам три раза в неделю. Но выматывали неутомительные поездки из конца в конец, а отсутствие элементарных санитарных условий — на ее основной работе не было даже горячей воды, не говоря уже о душевой. А в плохо отапливаемом спортзале зимой было так холодно, что, когда выдавалось окно между парами, Нина просто замерзала в закутке, выгороженном в углу для тренеров. Бдительный пожарник не разрешал включать за фанерной перегородкой никаких отопительных приборов и даже кипятильник считал святотатством. «Вы скачете, вам и так должно быть жарко», — неодобрительно выговаривал он Нине, в очередной раз застукав ее греющейся возле электрокамина. И забрал камин, сволочь. Нина тогда была беременна Димкой, на шестом месяце, и «скакать» уже не могла. Мерзла она отчаянно. Своим теперешним местом она дорожила, но водить за нос директора считала просто нечистоплотным. Возьмут ее назад или не возьмут — врать она не будет.

— Спасибо, Геннадий Иванович. — Нина встала.

— Да… Очень жаль, конечно, что вы заболели. Очень, очень жаль… Выздоравливайте, приходите, всегда будем рады. А если хотите рассчитаться — что ж, пишите заявление, я подпишу…

Было около четырех, когда Нина наконец вышла из лицея и поехала домой. «Интересно, Сережа уже дома? — думала она. — Как я ему все скажу — с работы уволилась, через две недели ложусь на операцию…» Был час пик. Переполненное метро жило своей жизнью. Кто-то читал, кто-то не стесняясь травил похабный анекдот, толпа тинейджеров возвращалась с пляжа. Какой-то мужик с бабьим голосом предлагал распродажу женского журнала. В рабочем порядке входили и выходили профессиональные нищие и непрофессиональные певцы. Люди покупали, слушали музыку, читали лезущую в глаза рекламу, смеялись, разговаривали, стараясь перекричать шум вагона. Но Нина ничего не замечала, полностью погруженная в свои мысли. Она едва не проехала свою станцию.

Дима уже высматривал ее с высокой горки. Постояв на вершине пару минут, он быстро съезжал вниз, забирался по лестничке наверх и снова стоял. Потом снова съезжал. Короче, «делал лицо» — показывал, что он вполне самостоятельный молодой человек и ему все равно — заберут его сейчас или часом позже. Но мать он все-таки прозевал. Съехав в очередной раз, он завел какой-то сугубо мужской разговор с маленьким серьезным крепышом в бейсболке. Нина как раз входила на площадку, когда они, прильнув к сетчатому забору, обсуждали достоинства и недостатки стоящей по ту сторону забора темно-синей «Ауди».

— Димка!

Он мгновенно повернулся, и на подвижном личике сразу отразилась целая гамма чувств: и досада оттого, что не он первый увидел Нину, и безудержная радость.

— Мама! — Он подбежал и схватил ее за руку. — Пойдем скорее!

Кивнув издалека воспитательнице, Нина подтолкнула Димку.

— Иди попрощайся.

— А! — Он решил пренебречь формальностями и уже тянул ее к выходу. — Пойдем домой быстрей…

— Нет! — Нина присела на край маленькой скамеечки. — Попрощайся, и тогда пойдем.

— Ну хорошо. — Подбегая к воспитательнице, он скороговоркой прокричал: — Досвиданьиринапална! — и вприпрыжку помчался обратно к матери. Жизнь била в нем ключом. Всегда, с самого рождения. Подскочив, он с разбегу запрыгнул на Нину, обхватив ее руками и ногами, как обезьянка.

— Мамочка, — выдохнул он Нине на ухо, — как хорошо, что ты пришла…

Нина не удержалась на ногах и снова села на скамеечку. Зарывшись лицом в пахучие Димкины волосы, она несколько раз поцеловала его в макушку.

— Ты чего? — Он удивленно посмотрел ей в лицо — нежности на улице не были у них в ходу. — Пошли скорей, мам. — Он слез с колен и снова потянул ее за ограду.

На улице он трещал без умолку. Нина слушала его вполуха, изредка кивая головой, когда он особо настойчиво ее тряс.

— Так поедем, мам? А когда поедем? — Он снова дернул ее за руку. — Завтра поедем, мам?

— Завтра, завтра… Куда поедем, Дим?

— Как куда? Ты же говорила, что мы с папой поедем на море, — расстроился он.

— На море? — Она смотрела на него так, как будто не понимала, о чем идет речь.

— Мам, ты передумала, да? Все были на море! Ты ж говорила… Обещала! — В глазах у него уже показались слезы. Они остановились прямо перед входом в подъезд.

— Пойдем. — Она решительно потянула его за собой. — Дома сейчас обо всем поговорим.

— Так поедем? Да? Поедем? — Он вырвал свою ладошку из ее руки и вприпрыжку помчался к лифтам. Настроение у него улучшалось мгновенно.

— Так поедем? Ты обещал. — Лика сидела на краю стола, покачивала лакированной туфелькой и смотрела на Сергея, который нервно ходил по узкому, маленькому кабинету.

— Обещал! Обещал! Я всем все обещал. Герка приехал?

— Нет. — Она следила за его передвижениями своими чуть выпуклыми черными глазами.

— Черт! Где его снова носит? Я просил тебя не сидеть на столе! Ну, ладно… Ну, прости. — Он понял, что она обиделась. — Поедем. Раз я обещал — значит, поедем.

— Сережа…

— Что?

— Ничего. — Она передумала и развернулась, чтобы выйти. Он догнал ее.

— Не обижайся, ради бога. — Он помолчал, видимо собираясь извиниться, и вдруг снова сорвался: — Да что за день сегодня! Герку где-то носит, твоя мамаша звонит уже третий раз, из банка звонят!

— Мама? — Лика удивленно подняла бровь. — И что она хотела?

— Первый раз приглашала меня к вам на ужин. Второй раз справлялась о твоем здоровье. Третий раз спрашивала, не забыл ли я про первый раз! Лика, я тебя очень прошу… — Он подвел ее к креслу и усадил, сам же присел перед ней на корточки. — Я тебя очень прошу, не нужно на меня давить. Я обещал поехать к твоим родителям — поеду. Но не сегодня. Я два дня дома не был. Она пока что моя жена.

— Сережа… — Она попыталась встать, но он ее удержал. — Сережа, я не могу так больше… Решай: или я, или она. Это не может больше так… Я не могу больше… — Она готова была расплакаться, но сдерживалась из последних сил.

— Зачем ты сказала матери о наших отношениях?

— А что, что я должна была ей сказать? — Она теперь тоже не скрывала своей досады. — Меня тошнит каждое утро! Она сама обо всем догадалась…

— О чем догадалась? Лика, неужели…

— Да, и можешь себе представить, как мне пришлось с ней объясняться!

— Лика, ты что… беременна?!

— Да, беременна! И мне это так же неприятно, как и тебе!

— Что ты, зайчонок… — Он ласково сжал ее руки. — Как ты могла подумать, что мне неприятно!

— Что тут приятного! — Она плакала то ли от облегчения, что не нужно больше носить в себе эту новость, то ли от раздражения на эту так некстати наступившую беременность, и слезы неудержимо катились по ее щекам. — Ты мужчина, ты не понимаешь, что ничего приятного в этом нет…

Он целовал ее глаза, ее мокрые щеки, мгновенно вспухшие от слез губы…

— Это ты ничего не понимаешь! — Он подхватил ее на руки и закружил по тесному кабинету. Ее изящные туфли на высоких шпильках полетели в разные стороны. Она засмеялась и обняла его за шею. Бумаги, лежащие на столе, подняло потоком воздуха, и они разлетелись по полу.

* * *

Если бы кто-то сказал Сергею Кузнецову, что ему нравятся беременные женщины, он рассмеялся бы этому человеку в лицо. Он сказал бы, что, как и большинство мужчин, предпочитает блондинок. Сексуальных блондинок со спортивной фигурой. Спортивных блондинок с сексуальной фигурой. Спортивных брюнеток, крашенных под блондинок. И так далее и тому подобное. На самом же деле взгляд его безошибочно находил в толпе беременных женщин — особая умиротворенность устремленного во внутренний мир взгляда, чуть припухшие губы, осторожная походка… Глаз его лучше любого теста на беременность определял женщин, ждущих ребенка, даже если внешне еще ничего не было заметно. Именно таких женщин он выделял среди остальных. И его тянуло к ним со страшной силой. Он пытался знакомиться на улице, в институте, но девушки уклонялись от знакомства, не назвав никакой мало-мальски серьезной причины. И так же, пять лет назад, его потянуло к тоненькой сероглазой девушке, которая вела у них в институте секцию по аэробике. Они с Геркой ходили тогда «качать железо». А девчонки тренировались в другой половине огромного зала. И он сразу, с первого дня, увидел в ее серых глазах нечто, что неудержимо повлекло его к ней. Но он стеснялся подойти и нарваться на очередной отказ. Герка заметил, что его друг день за днем пялится на хорошенькую тренершу. Он первый подошел и познакомился с ней. А потом познакомил его.

Все это сейчас, когда Лика вышла, неожиданно всплыло в памяти. Он вспомнил, как Нина тогда тоже отказалась с ним встречаться, и когда он прямо спросил ее — почему? — она вдруг так же прямо ответила, что беременна. Он смутился, смешался. Только и промямлил: «Твой муж, наверное, счастлив». «А у меня нет никакого мужа», — ответила она. И он точно так же, как сейчас Лику, подхватил ее на руки. «Тогда я делаю тебе предложение!» — сказал он. Правда, он еще долго ходил за ней, ухаживал полгода, до самого Димкиного рождения. Со стороны, наверное, это казалось странным — ну как можно ухаживать за беременной! А он был счастлив. Нина сказала наконец «да», когда он явился в роддом забирать ее и Димку. С огромной охапкой желтых нарциссов. Он привез ее и смешного краснолицего младенца к ней домой, а вскоре перевез к ним свои вещи. К себе он не решился их везти — мать его Нину так и не приняла. Елена Александровна внешне смирилась с его выбором, когда Сергей официально женился на Нине, и даже приехала посмотреть на ребенка, привезла подарки. Но простить невестку, которая, как ей казалось, хитростью завлекла сына, да к тому же была старше его на шесть лет, так и не смогла. И она непроизвольно поджимала губы, когда заходила речь о Нине. «Да уж, — цедила она, — спортсменка, комсомолка, к тому же еще просто красавица!» «Знаем мы, — добавляла она уже только в кругу близких подруг, — как эти спортсменки ноги широко расставлять умеют…»

Когда Сергей начал заниматься компьютерным бизнесом, Елена Александровна очень радовалась успехам сына. Сначала она втайне гордилась его удачными первыми шагами (тьфу-тьфу, чтоб не сглазить!), потом и открыто стала хвалиться. И только Нина была каплей хинной горечи в этой ложке меда. Сначала Сергей думал, что со временем все образуется. Сам он был в восторге от маленького Димки, купал его, гулял с ним, приезжал с коляской к родителям. Но, видя, что мать не скрывает раздражения при виде «внука», поездки эти вскоре прекратил. Их с Томашевским бизнес все расширялся, и он с головой ушел в работу. Конечно, он мечтал о собственном ребенке, да и Нина была не против завести еще малыша. Возможно, появление этого ребенка и примирило бы невестку со свекровью, но Нина больше не беременела. Просидев два с половиной года дома, она пошла работать. Сережин приятель порекомендовал ее в частную школу. Сергей внешне был доволен — красивая молодая жена, машина, квартира в новом доме — постороннему могло показаться, что уж эта-то пара точно получила от жизни все. Но Сергей мучительно хотел детей — своих детей. Так, как хочет детей женщина, обреченная на бесплодие. Это был редкий тип мужчины, любящий маленьких детей. Крохотному Димке он уделял едва ли не больше времени, чем Нина, приходя в восторг от ручек, ножек, складочек новорожденного. Герка подсмеивался, когда Сергей, развернув младенца, показывал ему: «Ну посмотри, посмотри, какие у него пальчики! Какие ноготочки!»

И вот теперь — Лика.

* * *

Выйдя от Сергея, Лика быстро пошла по коридору, стараясь не попасться никому на глаза. Не хватало только, чтобы ее увидели с поплывшей косметикой! Но совсем рядом со спасительной дверью со скромной табличкой «Бухгалтер» она буквально налетела на Томашевского.

— Ликуся, лапочка… — Он попытался обнять ее своими ручищами, но она увернулась, желая прошмыгнуть в свою комнатушку. Но он загородил ей вход.

— Что такое? Мы плакали, — ерничал он. — Глазки красные, личико того… тоже красное! Начальник, зверь, обидел?

— Пусти. — Она вознамерилась обойти его сбоку, но он с тупым упорством снова развернулся к ней. Она обострившимся обонянием уловила отчетливый запах алкоголя и фыркнула про себя: «С утра уже где-то пил!»

— А почему на «ты», я тоже вроде начальник, а? — Томашевскому явно хотелось покуражиться.

— Отцепись! — Оттолкнув его, она наконец протиснулась в свою каморку. Снаружи послышалось глупое Геркино хихиканье. Вот чучело! Она с досадой посмотрелась в зеркало. Так и есть! Все растеклось. Хорошо, хоть клиенты не видели. Ну ладно, скоро все это закончится. Ей не придется больше работать в этой тесной, плохо проветриваемой конуре. И терпеть Геркины пошлые шуточки. Как только она выйдет замуж за Сергея, она больше никогда не будет работать.

С раннего детства Лика Малышева отличалась особой миловидностью. К тому же и характер у белокурой черноглазой малышки был прекрасный. Родители не могли нарадоваться на дочь. Со временем волосы у девочки потемнели, стали почти черными, а вот характер остался прежним. Лика исправно ходила в школу, занятий не прогуливала, с плохими компаниями не водилась, хотя и звезд с неба не хватала — училась на твердые четверки. На семейных праздниках, когда подвыпивший дядя Лики, Леонид Петрович Малышев, начинал хвастать успехами двух дочерей-отличниц, Станислав Петрович, отец Лики, мрачнел. И когда дядя Леня предъявлял табели дочерей, Ленки и Витки, крутящихся тут же и явно ждущих этого приятного момента, Лика, которая особыми талантами не блистала, старалась незаметно уйти к себе. Кроме того, Витка играла на пианино, а Ленка училась в математической школе и ходила в изостудию при бывшем Дворце пионеров. И как-то однажды мать Лики, Вероника Валерьевна, не выдержала:

— При такой красоте, как у нашей Ликуси, ей физика с математикой ни к чему. А рисовать, к примеру, и обезьяну можно научить. Сейчас кого ни возьми — художник. Или на пианино бренчит, песенки пишет. Ни слуха, ни голоса. Такое услышишь — уши вянут. Даже, пардон, мат. Композиторы! — Вероника Валерьевна деликатно пригубила рюмку ликера. — А насчет учебы я вам вот что скажу: взять, к примеру, меня — в школе отлично успевала, институт окончила, теперь вот я старший экономист, — вздохнула она. — И что? Всю жизнь на заводе, вечно домой халтуру берешь… Своей дочери я такой жизни не хочу. И не уговаривайте. Вот Вита ваша, к примеру, куда со своим пианино денется? В музучилише? А что дальше? А дальше только оболтусов учить. На учительскую зарплату. А она меньше, чем, к примеру, у меня. А вот Лика у нас в театральный поступать будет, потом в кино сниматься. Правда, Ликуся? — И она обернулась к дочери.

К такому повороту событий Лика готова не была. О театре или о кино она даже и не думала. Но по вытянувшимся лицам Витки и Ленки поняла, что мать попала в точку. Обе племянницы Вероники Валерьевны красотой не отличались — были обычными, живыми девчушками с довольно заурядной внешностью, неопределенного цвета волосами и веснушками на носу. Непонятно было, что из них еще вырастет — прекрасные лебеди или гадкие утята. Лика же с самого детства была прекрасным лебедем — в этом можно было даже не сомневаться. И чувствуя, что в этот раз мать сказала что-то очень важное, двенадцатилетняя Лика согласилась;

— Да, я буду актрисой.

Витка и Ленка тут же притихли — никакой политехнический институт, никакое музучилище, о которых в их семье так много говорили, не могли и рядом стоять с театральным! Эту красивую Лику, конечно же, возьмут в театральный. И потом она будет сниматься в кино. А они, скорее всего, станут простыми инженерами — как папа и мама. Леонид Петрович с этого дня все меньше хвастал, потому что, как только он заводил свое, Вероника Валерьевна тут же доставала пухлый альбом с фотографиями Лики во всех ракурсах и заявляла:

— Вы только посмотрите, какая наша Ликуся фотогеничная! — И пела о театральном институте.

К окончанию школы она так заморочила всем голову, что, собственно, у Лики не оставалось выбора. И она поехала поступать в театральный. Вероника Валерьевна ходила гордая и рассказывала об этом всем и каждому. Когда же дочка вернулась ни с чем, материнскому разочарованию не было предела. Вероника Валерьевна переживала поражение гораздо сильнее, чем дочь. Лика же, пожив абитуриенткой в общежитии, очень быстро поняла, что стирать свое белье в облупленной душевой и готовить на общей кухне — это не для нее. Дома все это делала мать, не подпуская Лику ни к плите, ни к стиральному порошку — будущей актрисе не пристало портить руки! Конечно, Лика хотела поступить, и приемная комиссия обратила внимание на красивую девушку. Но в Лике не было искры, куража, которые так нужны для актерской профессии. И она не прошла даже во второй тур. Вернувшись домой, к убитой этим известием матери, Лика не выглядела особо огорченной.

— Ну почему, почему они тебя не приняли? — недоумевала Вероника Валерьевна, горестно глядя на Лику и не находя в своей дочери ни одного изъяна.

— Откуда я знаю, мама, — отвечала оголодавшая в столице красавица дочь, уписывая за обе щеки борщ. — Знаешь, в одной комнате со мной жила такая толстая, рыжая. — Лика сделала рукой в воздухе неопределенный жест, описывая, должно быть, расплывчатые формы рыжей. — Так она прошла во второй тур.

— И поступила?! — негодовала Вероника Валерьевна.

— Откуда я знаю, мама, — отвечала Лика, принимаясь за второе. — Я же уехала.

— Наверное, на лапу дали.

Мать все не могла оправиться от полученного удара и искала причины — ну не могли ее Ликусю, такую красавицу, такую умницу, не принять, когда какую-то толстую, рыжую — чью-то дочь или племянницу — наверняка приняли.

— Ничего, на следующий год снова поедешь. — Она уже наливала Лике чай и пододвигала пироги.

— Никуда я не поеду, мама. — Лика решительно надкусила пирог с вишней.

Вероника Валерьевна остолбенела. Как это не поедет? Позанимается как следует и поедет. Возьмут репетитора, сколько бы это ни стоило. Завтра же она начнет наводить справки. Но Лика уперлась:

— Я все уже решила, мама. Я поступаю на курсы секретарей.

— Каких еще секретарей? — У Вероники Валерьевны подкосились ноги.

— Секретарей-делопроизводителей.

— Но почему, — недоумевала мать, — почему именно секретарей?! Можно ведь попытаться поступить и в наш институт. Он хоть и не столичный… — Она все еще хотела видеть дочь человеком искусства. — В наш Институт культуры, к примеру.

— Ну, и кем я буду? — Лика была неумолима. — Массовиком-затейником? Библиотекарем? Знаешь, как называют твой институт культуры? Институтом старых дев.

Вероника Валерьевна была сражена. Ее дочь, ее красавица, ее сокровище будет какой-то там секретаршей! А эта серебряная медалистка, эта мартышка Витка, старшая Ленькина дочь, поступает в университет, на кибернетику. И наверняка поступит! Горю Вероники Валерьевны не было предела. Вернувшийся вечером с дачи с ведром клубники Станислав Петрович не был особо удивлен. Он с самого начала не верил в театральную затею, но благоразумно молчал. Но решением Лики пойти на курсы секретарей был возмущен не меньше жены.

— Может быть, врачом… — неуверенно предложил он.

— Слава, ты в своем уме? — Вероника Валерьевна трезво смотрела на жизнь. — Каким врачом? Ты знаешь, сколько нужно дать, чтобы поступить в медицинский? Даже если мы квартиру продадим, все равно не хватит. Вот только если в медучилище…

— А что? — Отец явно обрадовался. — В медучилище! Хорошая профессия.

— Да, бабкам всю жизнь клизмы ставить, — скривилась Лика.

Свою дочь, с внешностью кинозвезды, с клизмой в руках — этого Вероника Валерьевна просто не могла представить.

— Может, еще подумаем, Ликочка, — неуверенно предложила она.

— Вы думайте, а я уже решила, — отрезала она.

Мать с отцом еще неделю ломали головы, придумывая достойное занятие. Робкое предложение матери о карьере модели Лика отмела сразу. И ростом не вышла — всего 160 сантиметров, да и без богатого спонсора такая карьера была немыслима. Так она матери и сказала. Вероника Валерьевна, безнадежно отставшая от жизни, недоумевающе посмотрела на дочь.

— А может, без спонсора попробовать?

— Тогда уж лучше сразу на панель, мама.

Мать запричитала, что в их время красивая и умная девушка легко могла найти себе достойную работу и без спонсоров, и без унижения…

— Ну, а я о чем говорю, мама. Секретарь и есть достойная работа. Что в ней недостойного?

Постепенно родители пришли к тому же выводу: секретарь — достойная работа. И мать даже сходила в отдел кадров, справилась, не будет ли у них вакансии секретаря. Потом вышла на секретаршу директора, Ирину Викторовну, которая как раз через год собиралась на пенсию. Та пообещала похлопотать. Радостная Вероника Валерьевна пришла домой и выложила эту новость мужу и дочери. У Лики вытянулось лицо — ей совсем не улыбалось работать с матерью на заводе какого-то там станкостроения. Кроме всего прочего, в перерыв мать будет таскать ее в заводскую столовку есть паровые котлеты и винегрет… У нее были совсем иные планы. Но она дипломатично промолчала, сделав вид, что даже довольна таким поворотом дел. Как здраво рассуждала Лика, через год все может случиться: Ирина Викторовна может передумать уходить на пенсию, или у директора найдется какая-нибудь безработная родственница… Или даже завод может закрыться — мало, что ли, закрывалось всяких заводов в последнее время?

Наконец родители заплатили за курсы, и Лика стала усердно их посещать, мечтая о том дне, когда она, неприступная и прекрасная, будет сидеть в приемной не какого-то там директора завода станкостроения, а у молодого, богатого, красивого бизнесмена или банкира. А потом бизнесмен или банкир заметит ее красоту и другие таланты и оценит их по достоинству. А дальше… Дальше фантазия Лики простиралась так далеко, как бывает только в семнадцать лет.

Через три месяца Лика успешно окончила курсы, получила свидетельство, но устраиваться на работу не спешила. И уговорила родителей дать денег еще на одни курсы — компьютерные. Знание компьютера на курсах секретарей давали самое поверхностное и на одну машину было так много учащихся, что общее время, проведенное у монитора, едва ли равнялось часу. Родители выслушали резоны дочери и денег дали — до пенсии Ирины Викторовны время еще было.

В апреле, с двумя свидетельствами на руках, Лика стала искать работу. Мать просила ее подождать, но Лика возмутилась:

— А вдруг ваша Ирина Викторовна еще год не уйдет? Или два? Мне что, на вашей шее сидеть?

Против такого возразить было ничего. Однако найти работу оказалось ой как не просто! Накупив газет, Лика с энтузиазмом принялась звонить по объявлениям. Секретари требовались. Лика хорошо запомнила, как практически по первому же объявлению ее пригласили на собеседование. Наскоро собравшись, она помчалась по указанному адресу — и всю дорогу боялась, что кто-то приедет раньше и ее не возьмут. Помещение, в которое она пришла, по телефону гордо назвали словом «офис». На самом деле это была крохотная комнатушка под самой крышей проектного института. Лифт в тот день почему-то не работал. Может быть, он вообще уже не работал — институт медленно умирал и сдавал помещения под различного рода конторы, продлевая собственную агонию. На восьмом этаже Лика нашла нужную ей вывеску. Низенький толстяк, встретивший ее, не понравился ей с первого взгляда. Слишком масленые были у него глаза. Предъявив свои бумаги, Лика уселась по другую сторону стола и скромно поджала ноги. На свидетельства толстяк практически не посмотрел. Для приличия расспросив кое о чем, он тут же заявил, что она им подходит. Кому «им», Лика не поняла — в офисе больше никого не было.

— Ну, так я жду завтра в девять, — сказал Лике неприятный тип с маслеными глазами, просивший называть его «просто Ромой».

— Хорошо. — Она поднялась со стула и несколько робко спросила о зарплате.

— Триста баксов, для начала. — Толстяк положил руку Лике на плечо. — Конечно, если мы с тобой сработаемся, детка…

Лика испуганно шарахнулась в сторону.

— Что значит — сработаемся? — Голос Лики предательски дрогнул. Она хотела выглядеть старше, опытнее, но он сразу, с порога ее раскусил — зеленая девчонка, первая попытка. Ничего пока не умеет. Но зато какая свеженькая и хорошенькая…

— Это значит, что зарплату я тебе даром платить не буду, понятно? — «Просто Рома» плотоядно окинул взглядом туго обтянутую свитерком высокую грудь. — Бумажки эти твои, — кивнул он небрежно на стол, — выеденного яйца не стоят.

— Хорошо, я подумаю. — Лика дрожащими руками сгребла со стола два своих свидетельства и пулей вылетела наружу. Быстро цокая каблучками парадных туфель по рассыпающемуся пыльному паркету, она по-спринтерски пробежала длинный институтский коридор и ринулась вниз по лестнице. Ей казалось, что толстяк гонится за ней. Выскочив на улицу, она перевела дух — конечно же, никто за ней не гнался. Люди спокойно входили и выходили, по-весеннему орали воробьи, на деревьях распускались почки, и асфальт просыхал прямо на глазах. Она медленно пошла по бульвару на ватных от испуга ногах, нашла свободную скамейку, достала сигареты и закурила. Курить она начала на курсах — почти все девицы курили, и Лике надоело выглядеть белой вороной. Закурив, она успокоилась. Триста долларов — огромные деньги. Матери на ее заводе не платят и половины этой суммы, даже вместе с халтурой. А здесь — понятно за что, — она горько усмехнулась. За тесное общение с мерзким толстяком. Только Лика на это не пойдет. Ни за какие деньги.

Неудачный опыт кое-чему ее научил. Теперь она пыталась понять по голосу, с кем имеет дело. Если голос был нейтральным, в такое место стоило поехать. Если же игривый — Лика без сомнений клала трубку. Пару раз она нарывалась на набор девушек «для работы за границей». Один раз ей предложили «сняться для обложки журнала». Она вежливо благодарила и отказывалась. После позорного побега от сексуально озабоченного толстяка она поняла: гнаться за ней никто не станет, нужно просто повернуться и уйти. В серьезных же конторах требовались секретарши с опытом, со знанием хотя бы одного иностранного языка. Ликины документы в таких местах вызывали у работодателей презрительно-ироническую улыбку. Они просили Лику показать, как она умеет работать с компьютерными программами — и если здесь все было более-менее сносно, то с орфографией она не дружила, да и скорость набора текста оставляла желать лучшего. Яркая же внешность никакой роли не играла, даже, как она быстро поняла, была помехой.

После полутора месяцев мучительных поисков, когда Лика стала уже потихоньку думать, что Ирине Викторовне и впрямь пора бы на пенсию, судьба наконец сжалилась над ней. В их районе открыли огромный супермаркет и, возвращаясь после очередной неудачной попытки, она увидела на двери объявление — «Требуются…». Секретарей в длинном списке не было, но она вдруг решительно толкнула двери и вошла. С той же решительностью (сказывался уже большой опыт) она подошла к администратору и сказала, что по объявлению. Администратор без лишних разговоров направила ее в расположенный в глубине магазина кабинет. Лика и сама не знала, что на нее нашло — то ли надоело каждый день брать деньги на проезд и всякую мелочевку у родителей, то ли действительно это был ее день, — но она очень бойко предъявила свои бумаги и заявила, что ее устроит любая работа. Заведующая с интересом взглянула на красивую и явно неглупую девушку, одетую скромно и со вкусом — здесь Лика всегда была на высоте, — и сказала:

— Ну, зачем же на любую? Вы секретарь со знанием компьютера, я смотрю?

Лика утвердительно кивнула, дыхание у нее почему-то перехватило. Заведующая же любезно продолжала:

— Мне как раз нужен секретарь. Кажется, вы нам подойдете.

— Я буду стараться, — пролепетала она.

Это была манна небесная — работа рядом с домом, приличная зарплата — не такая, правда, какую ей сулил толстяк, но по сравнению с копейками, которые Лике давали на карманные расходы… Она летела домой, как на крыльях, молясь про себя, чтобы эта милая Лидия Андреевна не передумала и не взяла кого-нибудь другого. Взлетев на свой четвертый этаж, она нетерпеливо жала звонок, пока встревоженная Вероника Валерьевна ей не открыла.

— Ликуся, что случилось?!

— Ничего. — Красная, запыхавшаяся от быстрого бега по лестнице, Лика неожиданно обняла мать. — Мамочка!

— Да что случилось?! — От такого неожиданного проявления чувств Вероника Валерьевна перепугалась еще больше. Лика отстранилась от матери и выпалила:

— Я нашла работу!

Вечером, когда семья мирно пила на кухне чай с купленным по такому случаю тортом, Лика в который раз пересказывала, как она увидела объявление, как ничего про секретарей в нем не было, но что-то ей подсказало… Недавно вернувшийся с работы Станислав Петрович тоже, казалось, был рад.

— Только ты смотри, доча, не очень позволяй этому своему заведующему… — Он покосился на жену. — Сама знаешь, в каком смысле!

Лика застыла с набитым ртом. Потом до нее дошел смысл сказанного, и она прыснула:

— Папочка, да это женщина!

Немного сконфуженный — упустил такую важную часть рассказа, что заведующая — женщина, Станислав Петрович попытался перевести на другое.

— Я имел в виду, чтобы не позволяла кричать на себя…

— Ничего, и покричит, если нужно. — Вероника Валерьевна так радовалась Ликиной первой работе, что уже заочно одобряла эту самую заведующую. — На любой работе не без этого…

Лика проработала в супермаркете три года. Действительно, оказалось не без этого. Лидия Андреевна была человеком настроения — то метала громы и молнии, то расточала любезности. Очень скоро Лика научилась понимать, какова сегодня ее начальница и чего от нее можно ожидать. Работы было много, но это была хорошая школа — Лика многому научилась. Она бойко обращалась с документами, стала быстро печатать, а что до грамматики — во-первых, Лидия Андреевна, сделавшая быструю карьеру от рядовой продавщицы до заведующей, и сама была в ней не сильна, а во-вторых, заложенная в компьютер программа автоматически находила и исправляла ошибки. Лика привыкла к своей работе, она ей нравилась, зарплату медленно, но верно повышали, и только одно омрачало эту идиллию — Ликины несбывшиеся мечты о прекрасном принце.

К хорошеньким девушкам, работающим на кассах, часто клеились молодые люди — иногда просто веселые безденежные студенты, забегающие купить тощий кефир и пару булочек на ужин, иногда — скоробогатеи с полными тележками дорогой снеди — эти всегда приезжали на дорогих авто, даже если жили неподалеку. Вечером, по окончании рабочего дня, Лика часто наблюдала, как та или иная девушка садится в поджидающую ее машину. Сначала она остро завидовала кассиршам — целый день они общаются, знакомятся — а она сидит в кабинете, как мышь, заваленная бумагами. Ну почему она сразу не пошла работать на кассу — ведь кассирш тогда только и набирали! Но постепенно она поняла, что стоит в иерархии магазина гораздо выше кассирши — любая из них променяла бы сомнительное удовольствие сидеть на сквозняке по двенадцать часов в день на уютную приемную начальницы.

Однажды, когда Лика выходила через служебный вход, она и увидела его. Он вышел из темно-синего джипа «Чероки» и почти столкнулся с Ликой в дверях.

— Скажите, девушка, — обратился он к ней, — Лидия Андреевна еще не ушла?

— Уже ушла. — Лика исподтишка рассматривала молодого человека и прикидывала: это его собственная машина или, может быть, родительская?

— А когда она завтра будет, случайно не знаете?

— Случайно знаю. Я ее секретарь. Лидия Андреевна обычно приходит к десяти. А я прихожу к восьми, — зачем-то добавила она.

— Вот как… Я должен передать ей кое-какие бумаги. — В руках у него действительно была пластиковая папка.

— Так давайте, я передам. — Она протянула руку к папке.

— Нет, — быстро убрал он папку за спину, — откуда я знаю, может быть, вы вражеский лазутчик?

Сейчас или никогда! Она уже год работает здесь и смотрит, как другие девушки вечерами уезжают развлекаться со своими кавалерами, а она — она, которая со своей внешностью может дать фору любой из этих смазливых кассирш, — пешком уходит домой. Может быть, это и есть ее шанс. Она явно ему нравится. Он явно хочет продолжить эту игру. И она сказала:

— А вот приходите завтра к Лидии Андреевне, и посмотрим, какая я Мата Хари.

— Ого! — Он удивился. — Это имя вам подходит. Вы такая… яркая. И симпатичная. Олег.

— Лика.

— Лика? Это Анжелика? Класс! Клевое имя.

В тот вечер он порывался отвезти ее домой, но она не согласилась. Не хотела, чтобы он увидел, в каком доме она живет. А если бы он пошел провожать ее до квартиры — и Станислав Петрович в одних семейных трусах, по случаю жары, открыл бы двери! Или мать пригласила бы его войти! Нет, это немыслимо. И она вежливо, хотя и с тайным сожалением, отказалась.

Назавтра он приехал, намного раньше, чем пришла начальница, и все время до ее прихода проболтал с Ликой. Он успел узнать ее телефон, сколько ей лет, и назначил свидание.

— Небось, клеил тебя.

Задумчиво засмотревшись на дверь, за которой скрылся посетитель, она и не заметила, как заведующая вышла из кабинета.

— Ну что вы, Лидия Андреевна, — пролепетала она. — Совсем нет… — И густо покраснела.

— По твоему лицу вижу, что нет. — Начальница положила на стол ей какие-то бумаги. — Красная как рак! Размножишь и разнесешь по отделам. А с хозяйским братом связываться тебе не советую.

Лика сидела на своем месте, и щеки у нее горели. Старая лошадь! Хозяйский брат! Не советует! А что она ей может посоветовать — по одежке протягивать ножки, как однажды ядовито изрек противный дядя Леня? Или что она хотела этим сказать?

Прошло два года, прежде чем до нее дошло, что хотела сказать Лидия Андреевна. Что Олег не из тех, кто женится на какой-то там секретарше. Да, они очень весело и мило проводили время, но не более того. Зря она боялась, что он войдет к ним в квартиру и увидит, как скромно они живут, — ему и в голову не приходило пойти к ней домой. И он ни разу не изъявил желания познакомиться с Ликиными родителями. Довозил ее до подъезда, махал ручкой — и все. Ей очень хотелось, чтобы Олег сделал ей предложение. Но она благоразумно молчала об этом. Может быть, если она забеременеет, он на ней женится? И однажды она осторожно спросила:

— Олег, а вдруг я забеременею?

— Сделаешь аборт. Ну что ты волнуешься, зайка. — Он протянул руку и усадил ее рядом с собой на постели. — Ты же знаешь, я всегда осторожен…

Значит, и ребенок ничего не решит — в тот вечер она приехала домой с таким горьким выражением лица, что Вероника Валерьевна встревожилась.

— Ликуся, ты не заболела? — Она осторожно постучала к Лике в комнату и вошла. — Смеряй-ка температуру. — И протянула Лике градусник.

— Не заболела, мама. — Она взяла у матери градусник, повертела, и вдруг изо всех сил шваркнула его об пол. — Не заболела!

— Боже мой, боже мой! Ликуся, что ты?! Ртуть раскатилась! — Вероника Валерьевна не знала, то ли бежать на кухню за веником, то ли броситься утешать любимую дочь.

— Да уйди ты! — Лика разрыдалась, уткнувшись в подушку, потом подняла мокрое от слез лицо и ровным голосом попросила:

— Уйди, пожалуйста, мама…

«На работе неприятности, — сделала вывод Вероника Валерьевна. — Вечно эта работа проклятая, с утра до ночи работа. На ней уже лица нет». И потихоньку стала наводить справки — нет ли где вакансии.

Через неделю, вечером, воротившись с семейного торжества, на которое дочь благоразумно не пошла, Вероника Валерьевна поскреблась к ней в комнату.

— Ликуся, к тебе можно?

— Да, мама. Зачем ты спрашиваешь?

— Ну, знаешь ли, ты у нас уже взрослая девушка… — После спиртного Веронику Валерьевну всегда тянуло на демократизм. — У тебя могут быть гости.

— Мам, ну какие гости! — Лика с досадой отложила журнал и для приличия спросила: — Весело было?

— Ой, да ну как всегда!

— Что, дядя Леня опять зачетками тряс?

— Витка замуж выходит, — сразу сообщила главную новость Вероника Валерьевна. — Жених гол как сокол. А туда же — свадьбу!

— Поздравляю. — Лика опять взялась за чтиво.

— Я тебе не это хотела сказать. — Мать присела к Лике на тахту. — Там подруга Галкина была, ну, ты ее знаешь, толстая такая, родинка большая у нее на шее… Да знаешь ты ее! Ну, Ольга Томашевская, ну, работают они вместе, — объясняла не понимающей Лике Вероника Валерьевна. — Да, ну даже не в этом дело. — Она несколько запуталась и поэтому перешла сразу к главному. — Сын ее, Гера… так вот у него какая-то фирма — то ли склад, то ли магазин. Компьютеры эти самые твои любимые. Так вот они хотят к себе секретаря, и не просто секретаря…

— Ну и при чем здесь я? — Лика вытащила из-под пледа ноги и села рядом с матерью. — Я тебя, между прочим, сто раз просила не обсуждать ни с кем мою работу…

— Я твою работу ни с кем и не обсуждала, — обиделась Вероника Валерьевна, — я только хотела как лучше. Этот самый Гера, сын этой Ольги, — ну которая с родинкой… Ну, Ольга — подруга Галкина, а Гера этот — ее сын. Поняла, какая Ольга? — Вероника Валерьевна все никак не могла втолковать дочери, кто такая Ольга Томашевская и почему понять это Лике было необходимо. Лика совершенно не помнила никакую толстую Ольгу с родинкой, но вяло махнула рукой, чтобы успокоить мать.

— Да поняла, поняла…

— Вот! Так он ищет секретаря, я тебе говорю, и не просто секретаря, чтобы для развлечения там… — Она осеклась и испуганно покосилась на дочь. — Ну, я имею в виду, чтобы не просто для красоты сидела и ногти целый день мазала, а чтобы, к примеру, и в бухгалтерии немножко разбиралась.

— Мам, ну я же не разбираюсь в бухгалтерии!

— Ничего, на курсы можно пойти. И я у тебя, — приосанилась мать, — как-никак старший экономист. На первых порах я бы тебе помогала. И зарплату он бы тебе сразу хорошую платил, и не сидела бы до самой ночи, как, к примеру, в магазине этом твоем…

— Ну какие курсы, мама, — не пойду я уже ни на какие курсы! — Лика выглядела совершенно незаинтересованной, а на самом деле сообщение матери ее заинтриговало. Ей уже давно хотелось разорвать отношения с Олегом. Но она несмела решительно отказать ему, боясь потерять работу, не найдя новой. Да и шушуканье магазинных девиц за спиной стало раздражать. Ее отношения с младшим братом хозяина уже ни для кого не были тайной.

— Я вот телефон взяла у этой самой Ольги. — Вероника Валерьевна протянула Лике бумажку. — Сказала, что ты позвонишь.

— Мам, поедем? — Димка тряс Нину за руку. — Поедем, мам?!

— Димыч, какой ты липучий! Ну как тебе не стыдно? Смотри. — Она загнула ему к ладошке один палец. — У бабушки Оли две недели был? Был. Это раз. Потом — мы с тобой на озеро ездили? Ездили. Это два. — Второй палец никак не хотел загибаться, и она вздохнула: — Что ты, в самом деле, такой приставучий, Дим? Прямо как репей! Как папа скажет. — Она поцеловала его в ладошку, вздохнула и отвернулась.

— Я знаю: папа разрешит!

— Папа, папа… Дим, а не пойти ли нам прогуляться? — Она должна все время двигаться, только бы не сидеть на месте и не думать об этом.

Гулять Димка готов был бесконечно.

— Тетю Васю возьмем? — деловито спросил он.

— Нет, Дим, давай сегодня сами погуляем. — Она не была готова говорить сейчас с Васькой. — Давай пройдемся, купим тебе что-нибудь вкусненькое…

— Пошли! — Радостный Димка кинулся надевать сандалии. Когда он нагнулся, из кармана выпал игрушечный автомобиль. Быстро, боясь, что мать увидит, он потянулся и схватил его. Но Нина все равно заметила:

— Опять?! Димка, ну ты же мне обещал!

— Мам, он мне его не давал! Я хотел с ним меняться, а он не хотел!

У маленького Димки был один большой, с точки зрения Нины, недостаток — он любил забирать и уносить домой чужие игрушки. Особенно если ему не давали ими поиграть. Никакие уговоры типа: «А там сидит маленький мальчик и плачет» на него не действовали — при отъеме у него похищенного он сам начинал неистовый вой.

— Зачем ты опять унес чужую игрушку?

Димка стоял набычившись, спрятав руку за спину.

— Димка, Димка… — У Нины не было сил ругать его. Было почему-то очень жаль и себя, и Димку, и этого мальчишку, который сейчас, должно быть, ревет, обнаружив пропажу своего лимузина. — Если хочешь, пойдем и купим тебе такой же.

Димка понял, что сегодня ругать его почему-то не будут, и воспрял духом.

Гуляли они долго, так что он даже устал и первый попросился домой. Дома было пусто, тихо и темно. Сергея до сих пор не было. Накормив Димку ужином и уложив спать, Нина уселась на кухне. «Будь он неладен, этот магазин!» — подумала она.

Сергей с Геркой открывали магазин. До сих пор они торговали просто со склада, снимая для этого подсобное помещение в доживающем последние дни окраинном универмаге. Свой фирменный магазин был их мечтой. Открыть его они хотели непременно к первому сентября, и там сейчас полным ходом шли отделочные работы.

Димка уже спал в своей кровати, и Нина прилегла рядом. Она просто сейчас не могла быть одна и притулилась к тихо посапывающему сыну. Не спалось, и в голову лезло разное. Было очень тихо, и вдруг на кухне звонком взорвался телефон.

— Нина?

— Сережа, наконец-то! — У вас все в порядке?

— У нас все в порядке, — усталым голосом сказала она. — Приезжай, мне нужно с тобой поговорить.

— О чем? — В его вопросе она уловила явное напряжение.

— Я не хочу об этом говорить по телефону. Приезжай, пожалуйста. Это очень важно.

На том конце провода ее муж замолчал и молчал так долго, что она встревожилась — может быть, пропала связь, и спросила:

— Алло?

— Она что, тебе звонила?

— Кто она?

— Ликина мать.

— Какая Ликина мать, Сережа? — Нина была крайне удивлена.

На том конце снова замолчали, потом Сергей сказал:

— Утром я приеду, и мы поговорим. Пока.

— Пока… — Она в недоумении положила трубку. «Какая-то Ликина мать. Лика, Лика… Кто такая Лика? Имя очень знакомое. Ах да, это их бухгалтерша, кажется. Почему ее мать должна была ей звонить? Должно быть, что-то важное, может быть, документы какие-нибудь… А меня целый день не было дома. Чертов магазин! Ни на какое море мы, конечно, уже не поедем. Димка будет реветь белугой, когда узнает. Сергей совсем замотался. Даже голос у него был такой… дерганый. Черт, никак не могу уснуть!» — Нина ворочалась с боку на бок, потом встала и снова пошла к Димке. Приткнулась на узенькой кроватке рядом со сладко сопящим сыном и стала считать овец. Она долго представляла себе этих грязно-серых унылых овец, бредущих неизвестно куда по унылой степи и теряющихся за горизонтом, пока сон не пропал полностью.

Он чувствовал, что запутался. Вчера Ликина мать звонила три раза, а сегодня, не успел он еще проснуться, как телефон на столе противно заверещал. Вечером он опять не поехал домой, а остался ночевать в офисе. Просто не мог разговаривать с Ниной, улечься с ней в одну постель после того, как они с Ликой практически прожили вместе две недели, пока жена с Димкой гостили у тетки. Просто не мог, и все. Телефон на столе надрывался, и он нехотя сполз с дивана, уронив простыню, и взял трубку. — Алло, Сережа?

— Да, это я.

«Опять, — подумал он, — да что ж это такое!»

— Ликуся еще не приехала?

— Нет, — сказал он со всем сарказмом в голосе, на который был способен. — Ликуся еще не приехала.

— Вот и хорошо. — Потенциальная теща, Вероника Валерьевна, понизила голос, как будто еще не приехавшая дочь все равно могла ее услышать. — Знаете, Сережа, — задушевно проговорила она, — Ликочку очень тошнит, и она вчера была у врача, и он сказал, что ей очень вредно волноваться! И еще… — Вероника Валерьевна говорила долго и обстоятельно, и Сергей изредка вставлял «да», «нет» и «конечно».

Попрощавшись и положив трубку, он выругался. Чего она лезет не в свои дела! Старая коза. Сейчас придет Лика, и… Нет, Лике ничего говорить нельзя — здесь ее мамочка полностью права — волноваться ей ни к чему. Но если эти звонки будут продолжаться и дальше… Нужно сказать Лике, чтобы мать не звонила ему на работу — и все. Натянув штаны, он снова снял трубку и набрал номер. К телефону долго никто не подходил. Наконец трубку сняли, и сонный женский голос пробормотал:

— Але…

— Вася?

— Ну… Сереж, это ты?

— Герка дома?

— Ушел уже.

— Извини. Досыпай.

Значит, Герка скоро будет. Это хорошо. А то он зашивается, а Герка снова где-то пропадает, Нужно поехать в магазин и посмотреть, что бригада сделала за вчера. Товар нужно заказывать — сейчас, после летнего затишья, когда выручка заметно упала, у них снова была хорошая продажа. Все готовятся к новому учебному году. Это очень хорошо. Можно сейчас взять большую партию с хорошей скидкой — он вчера договорился с поставщиком. И нужно наконец поехать домой и объясниться с Ниной.

В замке заскрежетал ключ, потом хлопнула дверь, и кто-то прошел по коридору. Или Лика, или Герка.

— Ку-ку, это я. — Геркина физиономия показалась в приоткрытой двери. — Ты чего, опять здесь ночевал? Серега, да если бы я из-за каждого похода налево домой не ходил…

— Заткнись, пожалуйста. Не твое дело.

— А чье? Этой маленькой потаскушки?

— Что? Что ты сказал?! — Сергей одним махом преодолел разделяющее их расстояние, схватил Герку за отвороты пиджака и втащил его в кабинет. — Что ты сказал?

— Совсем крыша у тебя, Серега, съехала. — Герка стоял и не сопротивлялся. — А что я еще могу сказать? Лучшего друга уводят из семьи. Как в пошлых романах — он был ейный начальник, а она была у него секретаршей. И была между ними любовь…

— Гера, я тебя очень прошу — не лезь не в свое дело. — Сергей выпустил наконец Геркин пиджак, и тот брезгливо расправил образовавшиеся замятины.

— Да я и не лезу! Спал бы себе с ней потихоньку, если очень приспичило, а ты шекспировские страсти тут разводишь… Там Нинка приехала… Работать надо, Серега! А ты романы крутишь.

— Насчет работать, это ты очень правильно заметил. — Сергей иронически окинул взглядом компаньона. — По-моему, кто-то из нас два дня неизвестно где пропадал. И этот кто-то — не я.

— Слушай, ну так получилось. — Смутить Герку было невозможно. — С нужным человеком, в нужном месте…

— Это в нужнике, что ли?

— Почти. Обстановочка, я тебе скажу, еще та была, — ухмыльнулся Герка. — Еле вчера до конторы дополз.

— Я заметил.

— Ой, какие мы ехидные! Кстати, это он мне кучу бабок должен.

— И что, вы с ним догуливали последнее?

— Между прочим, я не мог отказаться. Ты же знаешь прекрасно, что их бригада нас крышует. Да и вообще, он нам клиентов периодически подбрасывает. Что, разве не так?

— Между прочим, нам с другой бригадой нужно расплачиваться и за товар деньги перечислить, и все на этой неделе.

— Да помню я. — Герка поморщился. — На этой неделе все будет. Будут бабки, обещаю…

— Он уже на прошлой отдавал.

— Говорю, отдаст. Мы с ним как раз вчера все перетерли. Говорит, век воли не видать, бля буду…

— Он что, блатной? — Сергей насторожился.

— Да какой там блатной. — Герка презрительно махнул рукой. — Так, приблатненный. Изображает только из себя… Пальцы веером, сопли пузырем. Шестерит помаленьку.

— Хорошо шестерит, если такими бабками крутит… — Сергей прислушался — по коридору процокали каблучки, и рядом хлопнула дверь. Лика пришла.

— Ладно, давай дуй в магазин, а мне еще зубы почистить, умыться надо.

— Слушай, Серега, а она часом не беременная? — вдруг поинтересовался Герка.

— А что?

— Да из клозета не вылезает. С Васькой тоже такое было.

— Беременная, — нехотя подтвердил Сергей.

— Ну и ну! — присвистнул Томашевский. — Ну и дела!

— Я тебе уже говорил, что это мое дело.

— Ладно. — Герка подошел и к двери. — Я сейчас живой мухой в магазин… А вообще, Серега, послушал бы ты меня. — Томашевский выразительно посмотрел другу в лицо. Помолчал, потом все же продолжил: — Не наступи еще раз на те же грабли! — И он закрыл за собой дверь.

Отведя Димку в сад, она не спеша возвращалась домой. У подъезда стояла знакомая машина, и сердце у нее екнуло. «Как я ему скажу?» — подумала она.

Она открыла дверь и вошла. Он стоял на кухне, лицом к окну. «Смотрел, как я шла», — поняла Нина. Но муж почему-то не поворачивался, и ей стало на мгновение страшно — «он уже все знает».

— Сережа, — почти жалобно позвала она.

Он повернулся, и Нина поразилась, какое чужое и напряженное у него было лицо.

— Сережа, что случилось? — Она сделала движение к нему, но он отпрянул.

— Подожди…

Она, растерянная, остановилась.

— Нина, я должен тебе сказать… — Он не знал, как продолжить, и замолчал. Она тоже молчала и во все глаза смотрела на него, чувствуя, что сейчас произойдет что-то страшное, еще страшнее того, что было с ней вчера. Он снова отвернулся к окну — как будто там, за окном, и был ответ на все, мучавшее его в последнее время.

«Может быть, я трус, но мне так легче». — Он сгорбился и все смотрел через стекло на свою новенькую сверкающую машину, стоявшую внизу.

— Короче, Лика беременна. Она вчера была у врача… …Лика, Лика… Эта та самая его секретарша… Вот оно что! Вот почему он так странно стоит и не смотрит ей в лицо. «Она беременна. Она вчера была у врача». Нине хотелось крикнуть: «Это я вчера была у врача!» — но она молчала. Пораженный ее молчанием, он повернулся, однако истолковал это по-своему:

— Тебе Васька все рассказала?

Она снова промолчала. При чем тут Васька? Это значит только то, что Васька знала и не сказала. В голове бухало, как молотом. «Я бы тоже ничего не сказала. Она не виновата. Не виновата…» Как будто Васька действительно могла быть в чем-то виновата.

— И что ты теперь будешь делать? — спросила она мягко, как будто давала ему шанс сказать: «Нина, прости меня! Я тебя люблю. Я ошибался».

Но он не любит ее больше. И никогда не ошибается.

— Я женюсь на ней, Нина.

Все просто. Как все просто! Конечно, он женится на ней. Как порядочный человек. Он, безусловно, порядочный человек. Только как же будет теперь она, Нина?

— Из-за этого ты не ночевал дома?

— Да. Пойми, я не мог…

Конечно, он не мог. Она понимает. Не мог больше ложиться с ней в одну постель. Может быть, он чувствовал, что с ней что-то не так? Может быть, слышал, как внутри у нее тикает? Крысы бегут с тонущего корабля. Она ощутила, как где-то в углу рта дернулась какая-то жилка.

Он повернулся к ней.

— Нина…

Какие пустые у него глаза. Словно смотрит на нее и не видит.

— Я куплю вам с Димкой квартиру.

Она повернулась и вышла. Добрела до Димкиной комнаты и села на кровать. Он вошел следом.

— Нина, пожалуйста… Послушай… Ты не понимаешь… — И вдруг его прорвало: — Ты не понимаешь! Ты не можешь меня понять! Я всегда, всегда хотел детей — собственных детей. Похожих на меня… — Он осекся. Помолчал. — Я всегда буду помогать вам с Димкой.

— Не нужно.

Не нужно им с Димкой помогать. Они ведь не похожи на него! Зачем он тогда явился? Нина рассчитывала только на свои силы. Знала, что помочь будет некому. И вдруг появился он — влюбленный, благородный. Настоящий принц на белом коне с букетом желтых нарциссов. Больно… Как больно! Не нужно было впускать его в свою жизнь… Лучше бы она умерла! Пусть бы она умерла при родах, вместе с Димкой. «Еще успеешь, — подсказал ей кто-то услужливый в голове. — У тебя рак, милая».

— У меня сейчас туго с деньгами.

Она посмотрела на него, не понимая, что он говорит, и пожала плечами. О чем это он? Какие деньги? При чем тут деньги? Разве это можно решить деньгами?

— Нина! — Он обошел кровать, чтобы взглянуть ей в лицо, но она упорно от него отворачивалась. — Как только закончатся эти дела с магазином… Нужно проплатить заказ, и у Герки какая-то катавасия с долгами. В общем, в самое ближайшее время я куплю вам квартиру.

— Все ясно, Сережа. — Она была спокойна каким-то спокойствием жертвы. — Я тебе уже сказала — нам ничего не нужно.

— Мы ведь продали твою квартиру, когда покупали машину, так? — Это спокойствие его раздражало. И раздражало то, что она ничего не просила, не требовала, не упрекала его, даже не плакала. — Почему я не могу купить тебе другую квартиру?

— Потому, что я не хочу другую. — Она тупо уставилась куда-то в пол, чувствуя, как в груди нарастает какой-то ком.

— Или я отдам тебе машину. — Сергей снова попытался заглянуть ей в глаза.

— Мне не нужна твоя машина, — прошептала она чуть слышно.

— Хорошо. — Он вспыхнул. — Хорошо! Живи здесь! Если тебе так хочется! Я могу жить с Ликой где угодно!

— Сережа, ты меня не понял — я вообще ничего от тебя не хочу. — Она обхватила голову руками, упершись локтями в колени. Только бы не упасть в обморок. Она чувствовала, что еще немного и она не выдержит. Не выдержит.

— Ну, перестань. Брось. — Он сбавил тон и в который раз попытался заглянуть ей в лицо. Сел на корточки, совсем так, как вчера перед Ликой. — Ну, Нина! Так получилось. Пойми, ну, пойми меня. Я тебя очень прошу. Ну что ты молчишь? Я сам не знаю, как это случилось. Но уже ничего не изменишь.

Она молчала. Отчаявшись добиться от нее чего-либо, он встал и с досадой отряхнул брюки.

— Вот деньги. На первое время. — Она услышала, как что-то звякнуло. Потом он вышел. Еще какие-то звуки. Она поняла, что захлопнулась входная дверь. Она все сидела на Димкиной кровати в каком-то оцепенении. Где-то внизу во дворе с силой саданули дверцей, вспутнутые голуби захлопали крыльями, просвистели мимо окна. В гулкой утренней тишине двора был слышен каждый звук. Машина рванула с места, взвизгнув покрышками. «Уехал», — поняла она.

Какое-то время она еще сидела, затем подошла к окну и посмотрела вниз. Машины не было, он действительно уехал. На комоде, придавленные помятой Димкиной юлой, лежали деньги. Она взяла их и машинально пересчитала. Тысяча долларов. Плата за операцию. Плата за предательство. Она равнодушно положила их обратно. Вспомнила, как вчера врач говорила о каких-то хламидиях и герпесе, которые у нее нашли. Она могла заполучить их только от него. Значит, он и раньше… Просто она не знала. Ком все стоял у нее в груди, но теперь прибавилось еще и чувство омерзения. На непослушных ногах она добрела до кухни и поставила чайник. Она сама не знала, зачем это сделала. Есть совершенно не хотелось. Просто нужно было что-то делать. Она вспомнила, как в гимнастике ее учили держать удар. Даже если ты оступилась, упала, сделала все неправильно, ты должна подняться с улыбкой. Улыбаться судьям. Улыбаться залу. Улыбаться сквозь слезы. Держать удар. Она машинально налила себе чашку кофе. Но пить его не стала. Просто сидела и держала чашку в руках. Остывающий кофе приятно согревал. Очень странно, что в разгар лета у нее были такие ледяные руки. Она не понимала, сколько прошло времени — час, два, пятнадцать минут?

Телефонный звонок заставил ее вздрогнуть. Нина несколько секунд сидела с таким видом, будто не понимала, откуда идет звук. Потом поднялась и сняла трубку. «Это звонит Сережа, — была ее первая мысль, — он сейчас приедет. Мне приснился весь этот кошмар».

— Але, але! — надрывалась трубка. — Нинка, это ты? Ничего не слышно…

— Это я, — бесцветным голосом ответила она. — Это я, Вася.

Татьяну Васильеву еще с первого курса института никто не звал иначе, как Вася. Кто первый ее так назвал, сказать трудно, но имя прижилось, и теперь, когда мать звонила ей из родного Днепропетровска и называла Танечкой, она с трудом вспоминала, что Танечка — это она и есть. Высокая, ширококостная, кудрявая шатенка, Вася была сангвиником в чистом виде. С Ниной они познакомились, когда Герка привел ее к Нине на занятия. «Вот, Ниночка, девушка похудеть хочет», — рекомендовал он. Вася занималась в секции пулевой стрельбы, и дома, в общежитии, изнуряла себя всевозможными диетами. Сбросив пару килограмм, она держалась до первой посылки из дому, а потом все начиналось снова. Герка, встречавшийся с Васей и никогда не умевший держать язык за зубами, тут же выложил ей, что «Серега крутит шуры-муры с одной белобрысой скакалкой». Васька, которая все время страстно мечтала похудеть, ужасно заинтересовалась и явилась к Нине на занятия. После тренировки они всей компанией отправились в кафе, где Васька, перед которой стоял одинокий стакан минеральной воды, убитыми глазами наблюдала, как остальные поедают мороженое со взбитыми сливками. Наконец она не выдержала. Подошла к стойке и заказала себе то же самое. Под ироническими взглядами Сергея и Герки она демонстративно шмякнула свою двойную порцию на столик. Пока мальчишки переглядывались, Нина наклонилась к Татьяне.

— Танечка, вы ешьте. Не обращайте внимания на этих придурков. — Она кивнула в сторону ухмыляющегося и корчащего рожи Герки. — Завтра, на тренировке, вы пять раз по столько потеряете.

— Нина, скажите… — Она перешла на шепот, чтобы Герка ее не слышал. — Я похудею?

— Это неправильный вопрос. Слушай, давай на ты? — Васька кивнула. — Так вот. У тебя родители крупные?

— Ну… — Васька задумалась. — Такие, — покивала она, — хорошие… Особенно папа.

— И ты с детства не худая.

— Да что-то я не помню, чтобы была худая. — Васька, похоже, расстроилась.

— Ну, что ты, Тань. — Нина накрыла ее руку своей. — Не горюй! Толстая ты уже не будешь, если хочешь заниматься. Только на весы я тебе смотреть не рекомендую.

— Почему?

— Потому, что вес ты можешь даже набрать. Но это за счет того, что мышцы будут расти. А жира совсем не будет, это я тебе гарантирую. — Она неожиданно подмигнула Ваське и подтолкнула ей вазочку с мороженым. — Ешь!

Они очень быстро сдружились. Вася делала быстрые успехи в своей стрельбе. Сначала она пошла туда, когда всем первокурсникам предложили выбрать секции для занятий физподготовкой. В институте, где учились Сергей Кузнецов, Гера Томашевский и Татьяна Васильева, не было общих для всех занятий физкультурой. Каждый выбирал себе секцию по своим вкусам и способностям. Татьяна Васильева выбрала, честно говоря, по лени — бегать, прыгать она не любила, идти на гимнастику с ее фигурой было просто смешно, скалолазание тоже не привлекало, на шахматы брали только разрядников… Оставались плавание, фехтование или стрельба. Соседки по комнате очень потешались над ней, когда она выбрала стрельбу. Но очень быстро над Татьяной Васильевой перестали подшучивать. Она попала, что называется, в яблочко — оказалась прирожденным стрелком. К концу второго курса у нее был уже первый разряд. На третьем курсе Татьяна проводила в тире почти все свободное время, но к весне, когда все девчонки дружно стали примерять мини-юбки и легкомысленные топики, она загрустила. Набранные за зиму килограммы выпирали во всех местах. Герка с пятого курса, кажется, не обращал на это никакого внимания, но Васька молчала и мрачнела, пока он сам не определил причину ее плохого настроения.

— Вась, ты что, на диету опять села?

Она искоса посмотрела на него — не смеется ли? — и осторожно кивнула.

— Ну и как?

— Что как? — не поняла она.

— Не раздавила?

— Что раздавила?

— Диету свою, дурочка!

Васька размахнулась и сумкой с тетрадками треснула Герку по спине. Тут он и придумал, вместо того чтобы устраивать на улице борьбу сумо, сходить на занятия к Серегиной подруге, посмотреть, попробовать.

К окончанию института Гера предложил Ваське жить вместе, Она легко согласилась, Нина же призналась ей как-то, что ожидала от Герки другого.

— Ты что думаешь, он мне в загс предложит пойти? — смеялась Васька. — Да он больше всего на свете боится печати в паспорте!

— А он не боится, что когда-нибудь ты его пристрелишь?

— Боится, конечно. Вот поэтому и не говорит лишнего.

Когда Гера и Сергей начали свое дело, Васька почти каждый вечер приезжала к Нине — помочь с Димкой, поболтать о своем, о девичьем. Герка с Сергеем до ночи пропадали на своем складе, не гнушаясь никакими заработками, сами разгружали, сами подключали оборудование. И когда наконец появились деньги на собственное жилье, решили купить две квартиры в новом доме. Сначала даже хотели на одной площадке, но таких вариантов уже не оставалось; и они купили в одном подъезде — Сергей с Ниной на четвертом этаже, а Герка — на седьмом. У Нины с Васькой образовался даже своего рода ритуал — гулять по вечерам вместе, а утром, отведя Димку в сад, Нина поднималась к Ваське пить кофе. Тем более, что Васька сейчас не работала — она была на шестом месяце.

— Але, Нин, ты куда пропала? Ты у врача была?

— Была, — едва-едва ответила Нина.

— Слушай, да что с телефоном! Не слышно ничего… — Васька так дунула в трубку, что у Нины зазвенело в ухе. — Ты чего кофе пить не идешь? Или давай я к тебе спущусь.

— Нет, не надо, Вась. — Нина на мгновение замялась. — Я сама сейчас к тебе поднимусь.

У нее просто не было сил сидеть здесь, в этой квартире. Сейчас она поднимется к Ваське как ни в чем не бывало и выпьет с этой толстой веселой слонихой чашку кофе. Так хорошо было жить рядом, ходить друг к другу в гости по пять раз на дню. Скоро этого не будет. Сергей с Ликой будут ходить на седьмой этаж. Может быть, Ваське даже понравится эта Лика, тем более что она тоже ждет ребенка. «Дура! — обругала себя Нина. — Думаешь обо всех гадости. Вот пойди и скажи это Ваське прямо сейчас».

— Привет! Ты чего такая бледная? Сейчас руки вымою и кофе сварю. Если честно, мне не кофе, мне жрать жутко хочется. Нин, как ты думаешь, это ничего, что я столько ем? Может, у меня двойня?

— Ничего, ешь, сколько хочется.

— Давай садись, рассказывай! — Васька занималась каким-то странным делом — перед ней на столе лежала кучка металлических деталей, валялись грязные тряпочки, ершики — непосвященный глаз не сразу бы понял, что Васька чистит оружие.

— Ты что, опять стрелять ездила? — осторожно спросила Нина.

— Ой, какой там стрелять! Меня и близко бы не подпустили.

— А это что?

— «Мартиан», — гордо сказала Васька. — Настоящий «Мартиан» — ты представляешь, на улице нашла! — Она улыбнулась счастливой улыбкой выигравшего в лотерею человека.

— Что значит — нашла? — насторожилась Нина. — Он что, спрятан был? Знаешь, Вась…

— Ну какой там спрятан! На стройке валялся. Грязный, нечищеный. Я вообще его только на картинке раньше видела, а чтобы так… Наверно, выпал откуда-то, когда дом сносили. Я в консультацию иду — смотрю, блестит что-то. Я подошла ближе — лежит…

— В милицию его нужно сдать.

— Может быть, — беспечно согласилась Васька. — Потом… Попробовать хочу. Отличная штука! Знаешь, какая у него дальность боя? «ТТ» ему и в подметки не годится. — Она была вся поглощена сборкой, и зрелище было сюрреалистическое — беременная женщина с огромным животом, в атласном халате грязными руками собирает на кухонном столе, среди изящных кофейных чашек, пистолет. — Ну, вот и все. — Она удовлетворенно повертела его в руках, протерла начисто салфеткой и залюбовалась. — Красавец, просто красавец! Гляди, патроны от «ТТ» идеально подходят. — Она щелкнула обоймой. — Пойду руки вымою. — Она положила пистолет на почетное место, на середину стола. — Нин, чайник поставь! — закричала она уже из ванной.

Нина поднялась, как сомнамбула, и послушно поставила чайник.

— Ну, вот. — Васька вышла свежеумытая, сияя глазами, улыбкой и даже атласным животом.

— Герка что себе думает, — неожиданно горько сказала Нина, — ты так и рожать будешь?

— Как — так рожать? — опешила Васька. — Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что как порядочный человек…

— Ой, умру! — Васька села и захохотала. — Ты не представляешь! Теми же самыми словами, — заходилась она, — точно так же… Таким же тоном…

— Что точно так же? Вась, ты чего? — недоумевала Нина.

— Точно теми же словами, — отсмеявшись, Васька продолжила: — Он мне сказал, что он порядочный человек и так рожать мне не позволит. Как будто он вообще может запретить мне рожать!

— Ну, так и что?

— Что, что… Меньше по теткам своим ездить нужно было, когда единственная подруга замуж выходила! Расписались, — гордо сообщила она. — Сам потащил. Так и не поняла, чего он так вдруг заспешил? Говорит: «Вдруг со мной что-нибудь случится!» Что с ним может случиться? Вот со мной случилось, так случилось! Нет, может там и вправду двойня, а? Ты смотри, как распирает, — кивнула она на свой живот. — Мигом справку из консультации взяли и расписались. Я вообще не хотела никому говорить, — оправдывалась Васька, — только тебе. Свадьбу мы потом сыграем, когда рожу.

— А почему не сейчас?

— Ты что, сдурела, Нин? С таким пузом и в белом платье. В балахоне, что ли, замуж выходить? Алла Пугачева в лучшие годы! Буду как чучело. Вон рожа в пятнах каких. — Васька надулась. — Я хочу, чтобы все красиво было, платье с кринолином, родители чтоб приехали… Вы с Сережкой будете свидетелями… Или как там их… Которые в церкви короны держат — дружки, что ли?

— Не короны, а венцы. Мы с Сережкой уже вряд ли будем дружками, — сказала Нина как-то излишне спокойно, глядя в район кухонной плиты, потом встала и взяла чайник. — Может, лучше чайку попьем, а, Вась? А то у меня что-то голова болит.

— Это что, — не поняла Васька, — мужу и жене нельзя?

— Не знаю. — Нина с отрешенным видом смотрела в открытый шкафчик. — Заварка где у тебя?.. Мы разводимся, — сообщила она ошеломленной подруге.

— Как разводитесь? — Васька вскочила и подошла к Нине. — Ты что, шутишь?!

— Как все разводятся. Так где заварка?

— Черт с ней, с заваркой! — Васька с треском захлопнула шкафчик. — Что случилось, ты мне можешь толком объяснить?!

— Так, все понятно, — через полчаса подвела итог Васька, вытащив из Нины все подробности. — Скотина он редкостная. Ты про опухоль ему говорила?

— А ты бы сказала? Не уходи, Сереженька, подожди, пока я прооперируюсь, а потом ты меня больную и беспомощную и сам не бросишь. Так, что ли, получается? Вот ты бы сказала?!

— Я — другое дело. — Васька смотрела на Нину сухими горящими глазами. — Я в любой момент могу к родителям в Днепр укатить. Там у нас домина, живи — не хочу. Они только рады будут. А ты вот куда денешься? К отцу, в однокомнатную? Пусть он вам с Димкой квартиру оставляет и сам катится с этой Дикой! Дрянь! — гневалась Васька. — Знала же, что мужик женат!

— Не в этом дело, — устало проговорила Нина. — Он своих детей хочет. Своих, понимаешь? И я бы, наверное, хотела на его месте. Я только об одном тебя попрошу, Вась. — Она запнулась. — Если со мной что-нибудь случится…

— А что с тобой может случиться?! Что ты… — горячо начала Васька.

— Постой, не перебивай. Ты понимаешь, операция и все такое… Если что-нибудь случится, возьми Димку к себе. Ему у тебя будет лучше, тетя Оля такая старая…

Васька уже плакала. Слезы катились по ее лицу и падали на большой атласный живот, и на атласе сразу же образовывались огромные круглые мокрые пятна.

— Перестань, перестань, — просила она, захлебываясь плачем, — все будет хорошо…

Все будет хорошо. Магическая формула всякого несчастья. Никогда уже ничего не будет хорошо. За два дня остаться без работы, без мужа и практически без жилья. Спорить, а тем более судиться за эту квартиру с Сергеем она не будет, что там Васька ни советовала бы. И без здоровья, без которого не нужны никакие работы, мужья и квартиры. Она не хочет умирать, как умирала мама — долго и мучительно.

— У мамы был острый лейкоз. Я тебе не рассказывала. — Нина посмотрела куда-то сквозь плачущую Ваську. — Ее лечили, облучали, все зря. Хотели сделать пересадку костного мозга, но ни у кого не оказалось хорошей совместимости, Даже у меня и у тети Оли. У нее все волосы вылезли. Она после смерти так изменилась, что тетя Оля ее не узнала. И меня тоже будут облучать. Они говорят, что все будет хорошо. — Она взяла со стола пистолет, на который давно смотрела, словно он гипнотизировал ее своим маслянистым блеском, и вертела его в руках. — Ничего не будет хорошо, потому что хорошо уже было, — проговорила она странным голосом, как озвученная кукла. «Может, лучше так — одним махом?» — Она взглянула на пистолет, как будто увидела впервые — его своеобразная грозная красота притягивала к себе, рука пробовала надежность рукояти, палец сам собой скользнул на место — на спусковую скобу.

Васька сидела как завороженная, онемевшая, не в силах сдвинуться с места, и смотрела, как Нина подносит к лицу пистолет.

Черт его знает, как он мог вляпаться в такую историю. Он, всегда такой осторожный, просчитывающий все на несколько шагов вперед. Как это получилось? Откуда он взялся, этот Витек — кто его с ним познакомил? Кажется, в начале апреля, когда выезжали большой компанией несколькими машинами за город, кто-то его привез. Да, точно, этот тип палил тогда с Васькой по бутылкам и все удивлялся, что какая-то деваха его обставляет. Еще сделал ей предложение, которое все они, изрядно выпившие, сочли тогда очень смешным — он сказал, что запросто может устроить Ваську на хорошую работу — киллером.

— Непыльная работенка, — смеялась Васька, отбиваясь от настойчивого кавалера, покоренного ее талантом. — Главное, легкая и безопасная. Как у вас там с профсоюзом? Если декрет и больничный лист оплачивают, то я, пожалуй, подумаю.

Потом они снова встретились, совершенно случайно. Поговорили о каких-то пустяках, вспомнили, как Васька лихо стреляла по бутылкам, и Витек предложил подъехать с ним к «одному Децлу», как он выразился, попить кофейку и поговорить за жизнь. У него, как назло, было свободное время. Знакомый Витька действительно не вышел ростом, но оказался крайне подвижным и деятельным. Он владел небольшой кафешкой в хорошем месте в центре и хотел переделать ее в интернет-кафе. Витек представил его как своего «кореша» и большого специалиста по данному вопросу. Так они и получили этот выгодный заказ на поставку, монтаж и подключение оборудования, и что было особенно ценно — летом, когда в делах образуется некоторый застой. Время отпусков, ничего не поделаешь. Оказалось, что таких кафе у «Децла» три и после того, как дела в первом сразу пошли более чем успешно, хозяин захотел переоборудовать и остальные. Он чувствовал к Виктору что-то вроде симпатии и пригласил его к себе. Просто не мог не пригласить. Никого не было дома, и они надрались, причем пили на брудершафт из спортивных кубков. Пили и за хозяйку дома, очень вовремя отсутствующую, пили за каких-то неведомых ему друзей. Утром он неизвестно как оказался у Витька — жил Витек в тихом пригороде, возле водохранилища. Искупавшись, снова пили, потом снова купались. Он потом удивлялся, как не утонул. Вечером Витек привез его домой, и здесь он сделал то, чего сам от себя никак не ожидал — занял Витьку тридцать тысяч долларов. Нет, конечно, не просто дал, а под расписку. Проценты оговаривать не стали — он чувствовал себя обязанным за выгодный заказ. Короче, занял без процентов на месяц. А через месяц, приехав к Витьку за деньгами, проиграл все. До копейки. Сначала он просто сидел и смотрел, как компания на дощатом столике под яблоней весело и азартно режется в «буру». Когда Витек, рассыпаясь в благодарностях, вынес ему долг, он уже успел выиграть большую сумму, и глаза у него горели. Потом вдруг стал проигрывать. Потом снова выиграл — больше прежнего. А потом спустил все. К утру от тридцати тысяч не осталось ничего.

— Ладно, — сказал ему тогда Витек, — в следующий раз отыграешься…

И он приезжал еще три раза — один раз выиграл какую-то мелочь, а потом снова проиграл — два раза по тысяче с небольшим долларов. Он все время почему-то проигрывал — и ту тысячу, что брал, чтобы отыграться, и все, что было в карманах — вплоть до мелочи. Но не мог остановиться. Ему все время казалось, что еще немного — и… положит деньги обратно в сейф и забудет это, как страшный сон. И больше никогда не возьмет карт в руки. Дома он ничего не говорил, старался выглядеть как обычно. Деньги нужны были позарез, потому что все время происходило превышение сметы, и они с партнером никак не могли понять, отчего. Впрочем, при строительстве всегда оказываются непредвиденные расходы. Но вряд ли его партнер потянет сам всю сумму, если он откажется внести свою долю. Придется брать ссуду в банке под людоедские проценты. И как-то объяснять все… Сказать, что украли? Все знали, что деньги он держит в сейфе. Но все начнут лезть не в свое дело, задавать вопросы. Кто, когда, почему не пошел в милицию? Нет, это не годится. А две недели назад Витек позвонил ему и сказал, что нужно поговорить. Ну что ж, поговорить так поговорить. В конце концов, долг он ему отдал, вовремя отдал, а то, что он все проиграл… И он поехал на встречу. И твердо решил больше не играть ни в какие игры.

Витек сам его встретил, открыл ворота и впустил машину. Был он трезв и выпить не предлагал. Зато предложил такое, от чего буквально волосы встали дыбом.

— Ты с той девушкой видишься еще? — как бы невзначай спросил хозяин, наливая в чашки крепкий кофе, сваренный по всем правилам. — Ну, с той, что стреляет хорошо?

— С Васькой, что ли?

— Кстати, почему Васька? Она что, Василиса? Прикольное имя.

— Татьяна. — Он поморщился. — Просто фамилия — Васильева.

— Стреляет она хорошо, — еще раз повторил Витек. — Талант просто.

— Мастер спорта уже, — подтвердил он.

— У меня к тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться. — Витек порадовался своему остроумию, разулыбался. Потом посерьезнел. — Ты подумай, сразу не отвечай. Тебе бабло нужно?

— Деньги всегда нужны. Странный вопрос, Витя. — Он приготовился выслушать деловое предложение. Даже как-то подобрался и поставил на стол чашку. «Очень вовремя, — подумал он. — Молодец, Витек». И услышал это самое предложение.

— Узнаешь? — Хозяин положил на стол фотографию.

— Да. — Он почему-то слегка охрип и кашлянул, прочищая горло. — Мы с ним играли… тогда…

— Когда ты тридцать штук просадил, — жестко сказал Витек. — И потом еще два раза по штуке.

— Ну и что? — Ему неприятно было напоминание об этом.

— Девушка твоя знакомая хорошо стреляет. — Витек выложил на стол пистолет и пачку денег, перехваченную резинкой. — Волына чистая. Здесь аванс, две с половиной штуки.

Когда сделает, получит еще столько же. Тебе, как посреднику, само собой, — штука. Я позвоню на неделе, встретимся, перетрем детали. Прикрытие будет. Ну что, поговоришь с ней?

Ему внезапно стало страшно. Во что он ввязывается? Как можно «перетереть» с Васькой про такое? Деньги, конечно, нужны. Но не эти. Не таким путем.

— Да шулер он! Обыкновенный катала. — Витек заметил смятение, написанное большими буквами на его лице. — Он вообще сволочуга редкая. Его нужно наказать.

«А ты не сволочь, — хотелось крикнуть ему, но он промолчал. — Ты порядочный! В твоем доме, между прочим, играл этот шулер, и это ты меня сюда пригласил». Внезапно злость вскипела в нем, как пузырьки шампанского, и ударила в голову. Тридцать две тысячи! Он месяц уже ломает себе голову, где взять деньги. Каждый день приходится об этом думать. Выкручиваться. Пять тысяч за убийство этой сволочи. Шулера. И еще тысяча. Феликс — вот как его зовут, — вспомнил он. Если бы тогда он знал, что этот Феликс его обманывает, он придушил бы его голыми руками.

— Хорошо. — Он взял со стола фотографию, деньги и пистолет. — Я согласен. Я с ней поговорю.

— Вот и лады. — Хозяин услужливо предложил пакетик с цветочками. — Я знал, что ты нормальный пацан. — Витек встал. — Еще по кофеечку? Или по рюмочке?

— Спасибо, Витя, я за рулем. — Ему хотелось поскорее сесть в машину, поехать домой и все переварить. Он осторожно держал пакет в руках, как будто тот был горячий.

«… Труп мужчины, нормального телосложения, возраст приблизительно 38–40 лет… проникающее огнестрельное ранение в области сердца… огнестрельное ранение в голову… Калибр приблизительно 7,65 мм. На правой руке убитого, на среднем пальце, имеется наколка в виде перстня — голова кота. На этом же пальце перстень из желтого металла с гравировкой „НВ“. При убитом найдены документы: паспорт на имя Нечаева Владимира Ивановича, водительские права…» — монотонно диктовал эксперт.

— Ну, и что ты думаешь? — Николай Банников посмотрел на напарника, Игоря Лысенко.

— Чего тут думать? — Игорь кивнул в сторону убитого. — Дело ясное, что дело темное. Денег нет, техпаспорта тоже нет. Гляди, судя по всему, он был на машине — кругом грязь, дожди с самого июня льют не переставая, а у него туфли чистые. Грабанули нашего Владимира Ивановича. Тачку забрали, а самого отволокли в посадку.

— Ты наколки у него на руках видел?

— Ну, видел. Да мало ли когда он их сделал? Может, по малолетке наколол, может, по глупости. Как говорится, для понта.

— И что ее так выворачивает, беднягу? Чувствительная девушка. — Эксперт покосился в сторону и деликатно покричал: — Катенька! Катюша, может, вам водички? Лисы его как отделали, все лицо изгрызли… Ну, что, — бодренько закончил он, — давайте команду грузить. Свою работу мы с доктором вроде как закончили. — Он захлопнул чемоданчик. — А дальше, — ухмыльнулся он, — как говорится, вскрытие покажет…

Гера Томашевский заехал домой по делу и заодно, чтобы переодеться. В конторе он всегда был одет в приличный костюм с безукоризненно белой рубашкой, при галстуке — являл собой образ преуспевающего молодого бизнесмена. На стройке же — считал он — такие излишества ни к чему. Старые джинсы были бы там в самый раз. Тихо открывая своим ключом дверь, чтобы не разбудить жену, он услышал на кухне голоса: значит, Васька уже встала; скорее всего, они с Ниной, как всегда, кофейничают.

— Заходи. — Он пропустил вперед клиента, которому нужна была партия компьютеров для магазина. Клиент был какой-то уж больно неуверенный, видно, и сам пока не знал, чего хочет. Гера пригласил его зайти за прайсами и попить кофеечку. Несмотря на отсутствие твердого решения, перспектива явно была. Кроме того, Гера любил обаять клиента.

— Привет, девчонки! — Гера ввалился в кухню и обомлел: Васька сидела вся зареванная и не сводила глаз с Нины. Та же, бледная, со странно остановившимися глазами, подносила к виску пистолет. Разбираться уже было некогда. Схватив стакан воды, Гера с размаху выплеснул его Нине в лицо.

Через секунду все было кончено. Нина отбросила пистолет, закрыла лицо руками и зарыдала. Васька подскочила к ней, оттолкнув по дороге Геру, обняла подругу и тоже зарыдала. Пистолет вертелся волчком на плиточном полу, и Герка в сердцах пнул его ногой, загнав под шкаф. Злосчастный «Мартиан» ударился о стену и снова вылетел Герке под ноги. Он снова пнул пистолет и снова загнал его под тот же шкаф, и тут грянул выстрел.

— Гера! — Васька оторвалась от Нины. — Ты что! Он же заряжен!

Клиент стоял в дверях, ничего не понимая, с совершенно обалдевшим видом.

— Дуры! — Гера просто задохнулся. — Какие дуры! Где ты его взяла?! — Он кричал на Ваську, хотя раньше никогда этого не делал. — Зачем ты его взяла?! — Он никак не мог успокоиться и метался по кухне. — Ей ты его зачем дала?!

— Я не давала! — Васька с ходу перешла в нападение. — Ты хоть знаешь, что случилось? Сергей ушел к этой самой Лике!

— Догадался! — Гера выпустил весь заряд злости, сел на табурет, достал из кармана чистый носовой платок и протянул его Нине. — На, вытрись.

— А ты знаешь, что Нина еще и работу потеряла, и…

— Вася, не надо. — Нина отняла от лица платок и посмотрела на подругу. — Я прошу тебя. — Она сделала ударение на слове «прошу». — Не нужно больше никому ничего рассказывать. — Она покосилась на стоящего в дверях незнакомого парня. — Ну, я пойду. — Она поднялась.

— Никуда ты не пойдешь! — Гера, взяв за плечи, снова усадил ее на стул. — Пойди переоденься, — велел он жене. Васька послушно вышла. — Ну, а теперь рассказывай. — Он посмотрел Нине в лицо и тряхнул ее за плечи, как куклу. — Как ты могла хоть на минуту забыть о том, что у тебя ребенок? — Его лицо стало жестким, и он опять тряхнул ее. — На кого ты бы его здесь оставила? Сергею — с новой женой? Или своему отцу — этому тихому алкоголику?

В его голосе было столько, как ей показалось, злости, что она снова поднялась, чтобы идти, но он опять не дал ей этого сделать.

— Ты прости меня, Нина. Может быть, я жестокий. Может быть, я сейчас не прав. Но тебе кто-то должен был все сказать. Вася тебе этого точно не скажет. Мне очень жаль. — Он снова перешел на свой обычный, слегка легкомысленный и насмешливый тон. — Очень жаль, что этим хамом оказался я. Я тебе, кажется, блузку испортил…

— А я вам чуть всю кухню не испортила. Потом бы отмывать пришлось.

«Это хорошо, что она пытается шутить, — понял он, — значит, пришла в себя».

— Вот и хорошо, что все хорошо. Вася, ну что ты там копаешься? — крикнул он в комнату.

Васька сейчас же выскочила из спальни, на ходу поднимая бретели легкого комбинезона.

— У вас все в порядке?

— У нас, — со значением сказал Герка, — всегда все в порядке. В отличие от некоторых. Давай, — подтолкнул он Ваську к двери, — сходи с подругой. Найди ей там чего-нибудь полегкомысленнее, и поехали проветримся. Нам всем, я чувствую, нужно поменять обстановку. Извини. — Он повернулся ко все еще стоящему в дверях потерявшемуся клиенту и развел руками. — Сам не знал, что тут такое дело.

Проходи, проходи, садись. — Он сноровисто протер стол от остатков воды, включил электрочайник, придвинул банку с кофе. — Давай наливай, командир, себе и мне, а я сейчас — прайсы тебе принесу со всей инфой, ну и мокрые штаны сниму. — Он вышел из кухни.

Васька, открывая дверь на лестницу, чмокнула его в щеку.

— Мы в садик зайдем, заберем Димку.

— Правильно. Гулять так гулять.

Уходя из магазина, Лика рассчитывала, что зашедшие в тупик ее отношения с Олегом прекратятся сами собой. Была такая Лика-секретарша — и ушла, Вместе со своими проблемами, шепотками за спиной и нездоровыми амбициями. А прекрасный принц найдет себе другую секретаршу.

Дома она попросила мать не подзывать ее к телефону, когда звонит Олег. Вероника Валерьевна понимающе кивнула — она, со своей стороны, часто вздыхала, глядя из окна, как дочь уезжает куда-то на ночь на огромной, бандитского вида машине. «Не поднимется никогда, с родителями не познакомится, — так думала она об Олеге, — значит, не серьезные намерения». И была полностью права. Здесь они с дочерью были как раз солидарны — Лике тоже ох как хотелось этих самых серьезных намерений, несмотря на весь свой имидж «деловой и независимой девушки». Олег несколько раз приглашал ее поехать с ним — то в Грецию, то в Испанию. Но она не могла решиться. Одно дело встречаться с ним вечерами, возвращаясь порой почти под утро. Матери она потом вполне невинно объясняла: «В кафе посидели, в кино сходили… Дискотека очень поздно закончилась». А такая поездка, несомненно, повредила бы ее репутации и испортила отношения с родителями. Если бы можно было сказать: «Олег на мне женится, считайте, что мы поехали отдохнуть перед свадьбой». Но Олег на ней никогда не женится, и Лика твердо и хладнокровно решила прекратить исчерпавший себя роман.

Но это оказалось не так просто. Приехав однажды вечером к магазину в четверг — день, когда они обязательно встречались и ехали куда-нибудь развлечься, — Олег с удивлением узнал, что Лика уволилась. Его неприятно удивило, что она ничего ему не сказала — если бы возник какой-то конфликт с этой дурой Лидией, то Олег, разумеется, вмешался бы. И, в конце концов, она просто могла позвонить! А так он, как даун, стоял битый час возле своего «Чероки» с букетом темно-красных роз, которые он зачем-то именно сегодня купил, ждал, и выходящие из магазина девчонки-кассирши вовсю на него глазели и перешептывались. Потом он позвонил ей домой, чего, в принципе, не любил делать. Ее мать холодным и неестественным тоном заявила, что «Ликочки нет дома». Он сейчас же догадался, что Лика дома, но не мог ничего понять. Она что, бросила его? С какой стати? Чего ей не хватало? Они даже не поссорились! С досады он тут же снял какую-то хорошенькую девчушку, благо снова целая стайка их выпорхнула из магазина, и провел вечер с ней, но ожидаемого удовольствия почему-то не получил.

Он не звонил ей целую неделю, а потом не выдержал. Трубку взял ее отец и сначала ответил: «Сейчас позову», а потом вернулся и смущенным голосом кое-как объяснил, что «Лика внезапно ушла, а я, знаете ли, спал… Ее уже нету дома». Внезапно уйти она никуда не могла, потому что стоял он как раз у ее дома, и уже довольно давно. Значит, она просто не хочет его видеть. Ну и черт с ней! Таких, как она, тринадцать на дюжину.

Но на самом деле его это очень задело. Его никогда так не бросали — безо всяких объяснений, без причины. Это он мог ее бросить — но не она. Этого только не хватало! Значит, он ее не устраивал! Вот как! Он говорил себе, что совершенно ничего не изменилось в его жизни, но стал рассеян, раздражен и невпопад отвечал на вопросы. Даже брат заметил, что с ним что-то не так. Он сидел вечерами дома, вяло смотрел телевизор и каждый вечер говорил себе, что Лика его нисколько не занимает. И каждый вечер ей звонил.

Через две недели такого времяпрепровождения он решил положить этому конец и объясниться — чего же она хочет? Он приехал в семь утра и встал так, чтобы видеть каждого выходящего из подъезда. Он совершенно правильно рассудил, что если она ушла с одной работы, то наверняка нашла себе другую. И действительно, в начале девятого она появилась на улице — стройная, черноволосая, невозмутимая, с крохотной сумочкой на длинном ремне, на высоких шпильках — Олег знал, что на работе она переобувается в более удобные туфли.

— Лика!

Он явно не застал ее врасплох, потому что она ничуть не выглядела смущенной или растерянной.

— Как ты здесь оказался в такую рань?

Вопрос показался ему издевательским. Сказать ей, что стоял больше часа караулил, пока она выйдет?

— Случайно, — буркнул он. — В магазин заезжал по делам…

— А-а, — понимающе протянула Лика, — понятно, Ну, пока, мне на работу.

И прошла мимо. Он растерялся. Она бодро цокала своими высоченными шпильками по изрытому асфальту этого убогого двора, напоминая королеву, по воле случая оказавшуюся в трущобном квартале, но не потерявшую достоинства. Он сел в машину, завел мотор и несколько минут сидел как оглушенный, не понимая, что вот они уже и поговорили. Так быстро, ей на работу, а ему, по всей видимости, как поется в песне, в другую сторону. Ладно. Внезапно злость так подкатила к горлу, что он едва не захлебнулся. В конце концов, он этого так не оставит. Он напрямую спросит, что же ее не устраивает. И он ринулся к метро, петляя по дурацким узким проездам на своей громоздкой машине, и там снова ее увидел. Наблюдая издали, как она идет — покачивая сумочкой, изящно переставляя ноги — и все проходящие мужики пялятся на нее, он ощутил еще один прилив злости. Он чуть было не развернулся и не укатил, но сдержался и снова подошел к ней возле входа в метро.

— Садись в машину, поговорить нужно, — бросил он и с натугой добавил: — Пожалуйста.

— Хорошо. — Она равнодушно пожала плечами. — Но только на одну минуту. Я на работу опоздаю.

— Я тебя довезу. — Он открыл перед ней дверцу. — Куда ехать?

— Ты меня довези до метро, — она назвала станцию, — а дальше я сама доберусь.

— Ты что, в порнофильмах снимаешься, — усмехнулся он, — что так шифруешься?

— Примерно. — Она порылась в сумочке, достала сигареты и закурила.

Олег хорошо изучил за эти два года ее привычки и знал, что она часто прибегает к сигарете, когда хочет успокоиться и собраться с мыслями.

— Давай поговорим. — Он подрулил к обочине и остановился. — Не бойся, не опоздаешь, — уловил он ее нетерпеливое движение.

— Хорошо. — Лика решительно выбросила сигарету в окно. — Что ты от меня хочешь?

Вот это номер! Что он от нее хочет?! Да он ничего от нее не хочет, это она чего-то от него добивается своим молчанием, своей игрой в прятки.

— Что случилось, Лика? Я звонил пару раз — и как ни спрошу, тебя нет.

— А ты попробуй не звонить.

Вот это да! Такого он не ожидал, но, еще не выяснив все до конца, постарался обратить все в шутку.

— А я и попробовал. Видишь, не позвонил. Просто взял и приехал.

— Рада была тебя видеть.

Да она что, дешевых сериалов насмотрелась, что ли? Что она о себе возомнила? Может быть, она подкинутая принцесса, а теперь нашлись ее настоящие родители и он ей не пара? Он хотел высказать ей это все в своей обычной насмешливо-оскорбительной манере, в той, в которой частенько разговаривал со своими подчиненными, но вышло почему-то искательно.

— Почему ты со мной так разговариваешь?

— Как, Олег?

— Да никак! — Он разозлился. — Никак не разговариваешь! Что случилось, в конце концов?

— Ничего. Ничего не случилось. Просто я устала.

— Ты что, обиделась? Эта идиотка тебя уволила? Почему ты с работы ушла? — Вопросы сыпались один за другим, но она спокойно отвечала, как будто играла в пинг-понг:

— Не обиделась. Не уволили. Просто ушла. Нашла другое место и ушла.

— Ну, а я тут при чем? — Он все никак не мог поверить, что она его просто бросила. — Чего ты к телефону не подходишь?

— Извини, я, наверное, была не права. — Она впервые посмотрела ему прямо в лицо. — Ты здесь, конечно, совершенно ни при чем. Просто… — Она пыталась подобрать слова. — Просто я ждала от наших отношений чего-то большего, наверное…

— Ну я же звал тебя с собой. — Он с облегчением вздохнул — кажется, понял, отчего она дулась. — Я же звал тебя с собой в Испанию. Ты сама не захотела.

— Я и теперь не хочу.

— Так чего ты хочешь? — Он злился, а она так и не потеряла самообладания.

— Олег! — Она говорила, подчеркивая каждое слово, как будто разговаривала с полным дебилом. — Я. Ничего. Не. Хочу. — И потянулась, чтобы выйти из машины.

— Ладно! Ничего так ничего. Куда ехать? — Он ловко вырулил в общий поток.

Лика назвала адрес, и всю дорогу они так и промолчали.

Он приехал к Витьку вечером, как условились. Выходя из машины, оглянулся, хотя улица была пустынна, — да тут и днем никого не увидишь: тихо, почти как в деревне, бегают бобики и роются в пыли куры. На калитке висела табличка «Осторожно, злая собака!», хотя он уже знал, что никакой собаки там нет. Долго никто не открывал, он даже подумал, что Витька нет дома. «Конспиратор хренов, — с досадой ругнулся он про себя. — Держит меня тут!» Но в этот момент калитка приоткрылась, и Витек, бесшумно подошедший с той стороны забора, жестом пригласил его проходить.

— Ну, что? — В этот раз хозяин не предлагал ни кофе, ни выпивки.

— Она не согласилась.

— А ты что, так прямо ей все сразу и выложил?

— За кого ты меня принимаешь? — Его вдруг прошиб холодный пот, но отступать было уже некуда. — Просто намекнул, что есть хорошая работа по ее специальности, хозяева люди не жадные… — Он сглотнул. — Не знаю, может, она подумала, что нужно кого-то потренировать, Ну… она мне сказала, что, пока не родит, никакой работы. — Он двинул по столу в сторону хозяина пакет с деньгами, фотографией и оружием.

— Так она что, беременная?

— Ну, на каком она месяце, я, конечно, не в курсе, — задумчиво сказал он, хотя точно знал, какой у Васьки срок. — Но пузо уже видно.

— Так что ж ты сразу не сказал? — Витек вроде как рассердился и заходил по просторной веранде. — Время ж поджимает!

— Слушай, а если я? Если я сам все сделаю? И вообще, зачем связываться с бабой? Нервы, истерики…

— Ха! — Витек был изумлен. — Какие нервы! Какие истерики! Ты хоть раз видел, как баба-снайпер работает? Про бабьи нервы, ты мне поверь, корешок, — это все байки. Они сами и придумали. На них пахать надо! Как там — «коня на скаку остановит»? И хобот ему оторвет, — мрачно подытожил он. — Если я все это не проверну в срок, мне самому хобот оторвут. Вместе с яйцами. Свалит на хрен этот Феликс с нашими и вашими бабками. Сам, говоришь, сделаешь? — Он с сомнением посмотрел на собеседника. — Ну, пошли.

Они спустились в подвал добротного кирпичного дома, протиснулись мимо полок с соленьями-вареньями. Витек с усилием потянул на себя стеллаж, тот повернулся на невидимом шарнире, и гость с удивлением увидел, что дальше просторный подпол был по всем правилам оборудован под тир. Витек прошел в конец подвала, поставил новые мишени, достал из пакета тот самый пистолет и протянул ему:

— Давай! Посмотрим, как ты можешь.

Он вспомнил, как учила Васька, — и расслабился, уверенно взял пистолет, прицелился и выстрелил. Первый выстрел был неудачным — он слишком резко нажал на спуск. «Плавно, плавно, — уговаривал он себя. — Не дергай. Ты не волнуешься. Ты совершенно спокоен. Это ни к чему тебя не обязывает. Просто развлечение, мужские игры». И у него получилось. После пяти выстрелов Витек остановил его и пошел снять мишень. Один в «девятку», два в «восьмерку» и по одному в «семерку» и «пятерку».

— Годится. — Витек был доволен. — Не снайпер, но, как говорится, вполне. Вполне!

Они снова поднялись наверх. План, который изложил хозяин, был предельно прост: завтра вечером он должен был везти Феликса на встречу, где состоится очередная игра.

— Если ты будешь сидеть в машине, он ничего не заподозрит. Он тебя уже знает, — усмехнулся Витек, — с лучшей стороны. Подумает, что едешь отыграться.

Назавтра все пошло именно так, как и планировал Витек. В девять вечера Феликс ждал в условленном месте. Витек ловко притормозил свою синюю «семерку», и Феликс сел на переднее сиденье — это было его любимое место. Минут через двадцать они выехали из города на окружную и рванули вперед.

— Ну, что? — Феликс повернулся и подмигнул сидящему. — Отыграться хотим, молодой человек?

— Надеюсь, — сдержанно ответил тот и отвел глаза. Руки у него вспотели. Он полез в карман и нащупал там двухкилограммовую гирю, обернутую тканью. Голова внезапно закружилась, когда он понял, что Витек уже тормозит на обочине.

— Отлить надо. Я по-быстрому.

Витек повернул ключ и вынул его из замка. Это был сигнал. Сидящий сзади достал гирю и с силой опустил ее на затылок Феликса.

— Тише, тише… — Витек быстро выволок Феликса из машины. — Молодец. Хорошо получилось. Кровянки нам здесь не надо. Подожди. — Он прислонил Феликса к дверце; мимо, ослепив их на мгновение фарами, проехала машина. — Давай! — Они быстро взяли Феликса и вдвоем отнесли его в посадку. Тот все еще был оглушен. Здесь было уже совсем темно, и Витек достал фонарик.

— Давай! — сказал он и, светя фонариком прямо на бесчувственного Феликса, протянул пистолет своему подельнику. Тот взял оружие и негнущейся рукой почти в упор выстрелил Феликсу в грудь.

— И контрольный давай, — скомандовал Витек.

Он выстрелил в голову. Его слегка мутило, когда он шел обратно к машине, и ноги передвигались как будто отдельно от тела. Он машинально открыл переднюю дверцу и сел, потом вскочил как ужаленный — на этом месте всего несколько минут назад сидел Феликс. Все произошло очень быстро, и это его удивило. Витек шел от посадки, насвистывая, вроде бы даже застегивая ширинку, как будто действительно ходил отлить. Мимо снова, ослепляя светом, пронеслось несколько машин.

— Порядок. — Витек сел в машину и вырулил на дорогу. Некоторое время они проехали молча, потом Витек притормозил и повернулся: — Сюда давай.

— Что? — Он не понял вопроса.

— Волыну давай! — Витек протягивал ему пакет. Оказалось, пистолет он все еще держал в руке.

— Зачем? — поинтересовался он, но послушно опустил оружие в мешок.

— А что, на память про первый раз себе оставишь? — Витек хихикнул. — Такой памяти нам не надо.

Вскоре они подъехали к мосту через какую-то речушку. Витек остановился, опустил стекло и, сильно размахнувшись, бросил пакет с пистолетом вниз. В город въехали молча. Он вышел на конечной станции метро и долго ехал сначала до центра, где пересел на свою линию, затем еще несколько остановок, потом вышел и пошел пешком. Его все еще слегка мутило.

— В «Макдональдс», в «Макдональдс»! — Такое вдруг привалило счастье — все будут есть суп, и котлеты, и кашу, и склизкие соленые огурцы, которые всегда велят доедать, чтобы в тарелке ничего не оставалось. А потом лягут спать, и дотошная воспитательница Ирина Павловна будет ходить и проверять, чтобы Димка спал, а не возил украдкой по полу взятый с собой в спальню новый грузовик — и вдруг! Пришли тетя Вася с мамой и забрали его! И они едут туда, куда хочет Димка. А Димка хочет в зоопарк, в игрушечный магазин и в «Макдональдс».

— Дим, ну почему все-таки в «Макдональдс», а? — смеялся Гера, и Димка очень серьезно объяснил:

— Там весело, там мне шарик дадут.

— Поехали. — Вася ткнула Герку локтем. — Жарко стоять! И они поехали в «Макдональдс». А потом, к восторгу и изумлению Димки, еще и в зоопарк. Димка тянул то к крокодилу, то к бегемотам, то к слонам, то снова к крокодилу. Крокодил никак не хотел выходить из своего темного и прохладного убежища, и Димка изо всех сил таращился в непрозрачную, бурую воду бассейна, надеясь увидеть там вожделенное чудовище.

— Мама, а воду ему откуда берут? — громким шепотом спрашивал он Нину, и Герка тут же отвечал:

— Прямо из зловонной, мутно-зеленой реки Лимпопо! В цистернах привозят. Самолетом.

— Что из зловонной, так это точно, — говорила, смеясь, Васька, поддерживающая Димку, чтобы тот не свалился в крокодилов бассейн. Обоняние у нее в связи с беременностью обострилось, и она старалась близко к вольерам не подходить.

Еще Димка катался на пони, потом они купили несколько пакетов со звериным кормом и бродили по всему парку, кормя зверей.

— Димыч, может, по мороженому? — в очередной раз спросил Гера. — Хочешь?

— Больше не могу, — вздохнул Димка с сожалением. Он думал, что они до самого вечера будут гулять здесь, но мама сказала, что тете Васе вредно на жаре, и они поехали домой.

Нина весь день ходила с ними, и весь день у нее не шли из головы слова: «А ты о Димке подумала?» При каждом удобном случае она прижимала его к себе и снова и снова ужасалась тому, что могла натворить. Действительно, кто у нее остался, кроме Димки? И у Димки, кроме нее, почти никого. Только отец Нины, «тихий алкоголик», как выразился Герка.

— Ну что, Дим, доволен? — Вася наклонилась и потрепала его по кудрям. — Обедать пойдем?

— Я не хочу обедать. А что дают? — Димка не отличался последовательностью.

— У меня борщ в холодильнике, и по отбивнушке можем зажарить, — предложила Васька.

— О, по отбивнушке! — возликовал Димка. — А мы вчера с мамой пирожные покупали. Одно мне, одно маме, одно папе и одно тебе, тетя Вася!

— Папа не приедет, — быстро сказала Нина.

— Тогда я его съем, — распорядился Димка. — А на море когда поедем? — снова вспомнил он, доедая вкусный Васькин борщ.

Море? А почему бы и нет? Димка ни разу в своей жизни не видел моря, а с этой ее операцией они неизвестно когда теперь попадут туда. До операции еще почти две недели. Да и доктор Емец советовал поехать отдохнуть… Черт возьми, почему бы им не поехать на море?! Пусть Сергей подает на развод, спит с Ликой в их спальне, где Нина своими руками клеила любовно выбранные обои, трахается с этой своей секретаршей под музыку ее, Нининого, магнитофона… Она решительно вздернула подбородок.

— Завтра купим билеты и поедем.

— Урра! — Димка вскочил, опрокинув табурет и с размаху бросился почему-то на шею Ваське. Та охнула, качнувшись на стуле, но удержала равновесие и прижала Димку к животу.

— Это верное решение!

Вечером, уложив Димку спать, Нина села смотреть телевизор. Васька предлагала ночевать у них, но Нина не захотела.

— Хочешь, тогда я у тебя переночую? — предложила Васька.

— Не нужно. У меня же не покойник в доме. Отдыхай, мы и так целый день тебя за собой таскали. — Нина ласково дотронулась до выступающего живота подруги. — Не волнуйся так. Уже ничего не случится. — Она многозначительно посмотрела Ваське в глаза. — Ну, мы пошли. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, тетя Вася! — тут же подхватил Димка и поскакал вниз по лестнице.

Дома он сразу уснул, а Нина включила телевизор — не хотела оставаться одна. Долго смотрела какую-то невнятную тягомотину, которая никак не заканчивалась несмотря на двенадцатый час, и тут на кухне зазвонил телефон. В такое время звонить мог, конечно, теперь только один человек.

— Да, — сказала она, — да, Вася, у нас все хорошо. Мы уже спим.

Трубка у нее в руке немного помолчала и сказала незнакомым женским голосом:

— Нину Анатольевну можно?

— Я Нина Анатольевна.

— Извините за столь поздний звонок, Нина Анатольевна. Но я пыталась дозвониться к вам днем… Это звонит Вероника Валерьевна.

Какая Вероника Валерьевна? Нина стала быстро в уме перебирать сотрудников, знакомых. Неудобно, но она не помнила никакой Вероники Валерьевны. Трубка еще немного помолчала и уточнила:

— Мать Лики.

Ах, вот как! Мать Лики. Что-то рано она стала сюда звонить.

— Ваша дочь здесь пока еще не живет! — Нехорошо так резко отвечать женщине, годящейся тебе в матери, но этот звонок сегодня был уже явным перебором.

— Не нужно грубить мне, девушка. Сегодня не живет, завтра будет жить. Или вы думаете, что так и останетесь в четырехкомнатных хоромах, а Сергей с Ликой и ребенком будут жить у нас?

— Послушайте… — Нина была совершенно обескуражена. — Во всяком случае, это мы с Сережей будем решать, кто и где будет жить. — Она нарочито подчеркнула слово «мы».

— Нахалка! — Эта Вероника Валерьевна явно не стеснялась в выражениях. — Я так и думала, что вы совершенно безнравственная особа! Без стыда и совести, как говорится. Завлекли Сергея, который намного моложе вас, родили неизвестно от кого! Мало того, что Сережа будет платить алименты на чужого ребенка как на своего собственного, так вы еще и квартиру хотите оттяпать! И передайте этому вашему Васе, что…

Нина отодвинула трубку от уха, подержала еще немного — слышались какие-то невнятные гневные восклицания — и положила на рычаг. Через несколько секунд телефон зазвонил снова. Опасаясь, что мать Лики этим не ограничится, она выдернула аппарат из сети. Вот как! Ее бил озноб. Война уже объявлена. Зачем Сережа так поступил, она понять не могла, то есть она понимала все до этого самого момента — увлекся, влюбился, захотел иметь своих детей. Привозил сюда, судя по всему, эту Лику, пока они с Димкой были у тети Оли в деревне, и та подробно описала своей матери «четырехкомнатные хоромы». Но зачем было подключать будущую тещу? Или то, что Нина сказала, что ни на что не претендует, было воспринято так, что ей нужно все? Зачем Сережа сегодня обо всем рассказал этой Лике? Он что, прямо отсюда поехал и рассказал? Или она ждала его внизу, в машине? Зачем Сережа рассказал им про Димку? Зачем сказал, сколько ей лет? Обида внезапно захлестнула ее. Предательство было настолько полным, что она задохнулась от возмущения. Что еще он рассказал о ней? Об отце-алкоголике? Как он пропил Димкину коляску? Как Нина каждый месяц возит ему деньги из общего бюджета? Или еще что-то более интимное? Что говорят неверные мужья о своих опостылевших женах молоденьким любовницам? У нее кружилась голова. Она пошла в спальню, укрылась с головой одеялом и дала волю слезам.

Утром она проснулась с ощущением того, что вчера произошло что-то непоправимое. «Да, — вспомнила она, — Сережа ушел к Лике». Но это было не главное. Главным было чувство какого-то омерзения, как будто кто-то исподтишка снял ее голой, а потом расклеил фотографии по всему городу. Да, мать Лики, какая-то Вероника Валерьевна, звонила ей вчера вечером. Кстати, телефон так до сих пор и выключен. Она подсоединила аппарат и посмотрела на часы — так и есть, проспали! Вчера она забыла поставить будильник, и они с Димкой проспали время идти в сад.

— Дим, вставай, вставай! — Она трясла его, а он, как всегда, не хотел просыпаться и вдруг вскочил, как ужаленный:

— Проспали!

— Проспали. Сад твой проспали. Давай бегом, может, еще успеем.

— А билеты? Билеты проспали покупать?

Помимо воли она засмеялась и взъерошила его непослушные рыжие вихры.

— Нет, билеты не проспали.

— А когда, когда поедем покупать? Вот позавтракаем и поедем? Да? Да?

— Ладно, не пойдешь в сад. Позавтракаем и поедем. Только сначала зубы почистим.

И он послушно пошел чистить зубы, хотя терпеть не мог этой процедуры и увиливал от нее под любым предлогом. Пока она варила ему овсянку, зазвонил телефон. Нина дернулась к трубке, но Димка ее опередил.

— Да, теть Вась. А мы в садик не пошли… Нина взяла у него трубку.

— Привет. Да телефон отключила на ночь, чтобы не мешал. Говорить Ваське, что Ликина мать звонила вечером и наговорила ей кучу гадостей, она не стала. Только подумала, что еще долго каждый звонок будет вызывать у нее противную дрожь в руках. Она шикнула на Димку, который сыпал ложку за ложкой сахар в овсянку, а потом бы не стал есть приторную бурду, и потребовал себе бутерброд с колбасой. И неожиданно объявила ему:

— С тетей Васей посидишь, пока я съезжу за билетами. Я быстренько.

Вернулась она действительно быстро. Билетов не было, то есть не было железнодорожных билетов на сегодня, завтра, послезавтра и вообще на две недели вперед. На самолет билеты были на любой день, но по таким запредельным ценам, что Нина расстроилась, подсчитав, во сколько обойдется им с Димкой перелет туда и обратно. На сам отдых при таком раскладе уже ничего не оставалось. Рассчитывать можно было только на то, что Нина получила, уходя с работы, и отложенные месяц назад отпускные. О той тысяче, что оставил Сергей, она не думала. После вчерашнего звонка Ликиной матери она не могла заставить себя притронуться к этим деньгам, и они так и остались лежать на комоде. Об операции она сейчас запретила себе вспоминать. «Когда будет нужно, — думала она, — я возьму на это у Васи, или у Герки, или как-нибудь еще выкручусь». Хотя, конечно, Нина понимала, что, скорее всего, именно эту ненавистную тысячу, лежащую под Димкиной юлой, она и потратит на операцию. Перебирая в уме, как еще можно попасть на вожделенное море, она по очереди отмела варианты с загранпоездкой — все по той же причине, что вышло бы очень дорого, и покупкой путевки в какой-нибудь захудалый санаторий, на хороший опять-таки не хватит! И вдруг решение пришло само собой. Они поедут на машине! Васька, конечно, скажет, что она сумасшедшая.

— Нинка, ну ты просто сумасшедшая! На какой машине? Ты в своем уме? Вдвоем с маленьким ребенком — на машине. Одна, без мужика…

— Васенька, на свете полно одиноких женщин с детьми, которые ездят на машине одни, без мужиков.

Они спорили, наверное, уже почти час, после того как Нина рассказала подруге о своем решении ехать в Крым с Димкой на машине. Димка сидел тут же, в кухне, навострив уши, и выставить его было совершенно невозможно — дойдя до комнаты и включив для порядка телевизор, он тут же вернулся обратно.

— Васенька, ты пойми: с самолета тоже нужно добираться до места, тащить все на себе. Еще билеты на автобус и всякие расходы… А тут мы своим транспортом.

— Но ты же никогда не ездила одна так далеко! Да еще с ребенком! Вдруг у тебя машину угонят, — пугала Васька. — И останешься вообще без ничего.

— Угонят? — смеялась Нина. — Нашу «копейку» угонят? Да она и даром никому не нужна!

Кроме новенькой «Шкоды-фелиции», на которой ездил Сергей, у них была еще и старенькая «копейка». Неказистая голубенькая «копейка», которую они купили в те времена, когда Сергею с Геркой позарез был нужен хоть какой-то транспорт. Препирались подруги долго, но, в конце концов, Васька сдалась.

— Ладно, тогда так: ты доезжаешь до Днепра, заезжаешь к моим родителям, там отдыхаешь и наследующее утро едешь дальше. Я сейчас прямо им позвоню, что вы приедете.

— Подожди, — остановила ее Нина, — потом позвонишь. Вдруг еще машина не заведется или что-нибудь с ней не в порядке… И собраться нужно. И подумать еще. — Когда Васька так неожиданно сдалась, Нина сама начала сомневаться в успехе мероприятия.

— Слушай, ты деньги привез наконец? — Сергей сидел за столом и что-то подсчитывал, страдая от духоты в тесном кабинете, когда уже под вечер ввалился Герка.

— Вот. — Он выложил на стол пачку, перевязанную резинкой. — Пять штук. На сегодня хватит?

— Наконец-то. — Сергей явно был не духе. — На сегодня хватит. Ты в магазине был?

— Только что. Они там уже штукатурят. С бригадиром я расплатился.

— Тебе что, долг наконец отдали? — Сергей с грохотом открыл ящик стола.

— Отдали. Пока не весь. — Отвечая на вопрос о долге, Герка поморщился. — Больше в жизни никому, ни за какие коврижки… Сказал, что за месяц все отдаст. Какие-то там у него непредвиденные финансовые трудности возникли! Форс-мажор! — Герка фыркнул.

— Как-нибудь прокрутимся. Должны прокрутиться. Продажа сейчас хорошая. — Сергей потянулся, разминая затекшие мышцы. — Целый день сижу, чтобы с документами не проколоться… Может, попросить Веронику Валерьевну помочь?

— Бесцеремонная баба, — поморщился Герка. — Лезет везде со своими советами…

Сергей с интересом посмотрел на друга:

— И что ж она такого тебе посоветовала? Чтоб деньги не занимал?

— Да при чем тут деньги, — фыркнул Герка. — Голодной куме все хлеб на уме! Она сказала, что если соблазнил девушку до такого положения, то должен на ней жениться. Это когда Васька за мной заезжала, а она приперлась Лике какие-то расчеты передать… Это, говорит, я тебе, Герочка, по-матерински говорю, ты не обижайся. Теперь Васька дразнит, что я ее соблазнил до такого вот положения. И вообще — теща должна жить в другом городе, а еще лучше — в другой стране. Ты мои слова еще вспомнишь. Ну, что, снова здесь ночевать будешь? Или домой поедешь?

— Не могу я домой. Я сегодня утром Нине все сказал. А она даже никак не отреагировала.

— Ничего себе не отреагировала! Да ты знаешь, что… — Герка осекся.

— Ладно. Я сегодня у Лики буду ночевать. Ты завтра с утра в магазин заедешь или я?

— Давай я, — предложил Герка. — Ты у нас вроде теперь как молодожен, неудобно тебя отвлекать…

— Слушай… — Сергей подошел к другу вплотную. — Я тебя очень прошу… Мне и так все это тяжело. Давай не будем больше на эту тему, а?

Он не думал, что во второй раз ему будет труднее, чем в первый. Вернувшись домой тогда, после убийства Феликса, он выпил залпом стакан водки и лег спать. На следующий день болела голова, и только. Ни угрызений совести, которых он боялся, ничего. Оказывается, это так просто — убить человека. Он ожидал от убийства Феликса чего-то более определенного, какого-то всплеска чувств — победы над врагом, что ли? Морального удовлетворения? Но не такого настроения, какое было у него, — точно на работу сходил. Сделал цело, получил бабки — гуляй. Все дело в том, что ему заплатили. Он убил этого Феликса не по своей инициативе. Даже, если бы узнал, что тот его беззастенчиво надул, — вряд ли стал убивать. Переживал, что так попался, но не убил бы? Или все-таки убил? Как, когда — он все думал над этим. Но не находил ответа. Так в чем же дело? Он не мог понять, не мог разобраться в себе. И поэтому он даже как-то обрадовался, когда Витек снова позвонил.

— Ну, что, как настроение?

— Нормально. — Он неопределенно пожал плечами и, взглянув в глаза своему собеседнику и работодателю, глаза какого-то неопределенного, серо-рыжего цвета, развязно добавил: — Раскаяние не мучает.

— Отлично! — Витек хлопнул ладонью по столу. — Даю задание более сложное…

— Упаковаться в спальный мешок? Или сразу в деревянный макинтош?

— Ценю юмор. — Витек хмыкнул. — Особенно на работе. Учти, в этот раз будешь работать один. Я буду страховать. Смотри, я за тебя поручился, что все будет чики-пики.

Поручился он! Все будет чики-пики! Этот ухмыляющийся тип сразу поставил его на место. Его место — ниже Витька. И зачем он ввязался в это дело? Мог же занять эти проклятые деньги, взять в банке, наконец! Неужели все-таки из-за Феликса? Типичное поведение ограбленного — догнать обидчика, ткнуть кулаком в морду, ботинком под ребра, отобрать свое! Или все-таки здесь другое? Ведь не кулаком же… Но как бы то ни было, обратной дороги теперь для него уже нет.

— Смотри. — Витек выложил на стол фотографию. Мужик, баба, трое пацанов вокруг машины. — Вот координаты.

Обычный тетрадный листок. Но этот неровно оторванный лист бумаги в клеточку уже был приговором.

— В субботу, с утреца, двинем прямо сюда. — Витек тыкал карандашом в план. — Вот здесь ихний дом. Охрана — никакая. Старый дед. Днем спит, ночью тоже спит. Утром он, — Витек ткнул острием карандаша в мужика на снимке, — ходит на речку купаться. Часиков в 6–7. Здесь он спускается — тут обрыв и дерево с ветками такое…

— Ива, — машинально подсказал он.

— Ну да. Так что ни хрена сверху не видно. Тут его и будешь ждать. В такое время на речке еще никого не бывает. Сделаешь дело, спихнешь его в воду — и пусть плывет. И смотри, чтобы все чисто, как я тебя учил. Я тебя высажу, а машину вот здесь, за кустами, поставлю, видишь? Как только мужика завалишь — бросай волыну в воду. Подальше бросай. Она больше не понадобится.

— Не тупой, понимаю…

— Ну, раз все понимаешь, значит, делай как говорю, — Витек откинулся на стуле. — За мужика хорошо платят. Пятнадцать тонн. Вот аванс. — Он достал откуда-то из-под стола объемистый конверт и бросил на стол. — Волына. — Пистолет «ТТ» лег сверху. — Волына новая совсем, пошли вниз, пристреляешься. — Он поднялся.

— Погоди. Витя, а вдруг он не один пойдет? Ну, купаться? Не один? — Витек, кажется, на какую-то долю секунды засомневался. — Не, он всегда один ходит. Баба его утром дрыхнет. Сделать его нужно обязательно. Потому что если ты его с первого раза не завалишь, то потом он серьезную охрану наймет и до него уже не доберешься. За то и платят такие бабки. Да хоть и не один! Не один — значит, всех положишь. За отдельную таксу, конечно. За это я договорюсь.

Внезапно у него похолодело все внутри. Это как — всех положишь? Детей? Бабу эту толстую? Да бабу — ладно, с бабой как-нибудь. Но детей. Отдельная такса за детей…

— Нет. — Он внезапно осип. — Нет. Такого договора не было. Детей я не буду.

Он встал и отвернулся к окну, чтобы Витек не видел выражения его лица.

— Слушай… — Голос Виктора, обычно вкрадчивый, сейчас отливал металлом. — У нас вообще никакого договора не было. Ты сам себя сосватал. Нам вообще другой человек нужен был. Ты сам к нам пришел. Мы тебя на веревке не тянули. И сейчас ты будешь делать то, что скажут. Понял? Такой вот базар. Да не стремайся! — Витек пододвинул пакет с деньгами к нему. — Он всегда один на речку ходит. Проверено.

— Ну, и что у нас по Нечаеву? — Подполковник Шатлыгин по кличке Бармалей сидел за своим столом и сосредоточенно перебирал какие-то бумаги.

— Экспертиза показала, Степан Варфоломеич, что Нечаев был убит выстрелом в грудь. Контрольный — в голову. И сильный удар по затылку. Эксперты говорят, что так удариться при падении он не мог. Видимо, его оглушили в машине, потом протащили — на туфлях и брюках сзади есть следы волочения — и застрелили уже в посадке. Мы его дактилоскопировали — лицо лисы объели. — Майор Банников покосился на лейтенанта Скрипковскую, у которой результаты действий лис вызвали бурную реакцию, и продолжил: — Кличка Феликс, Карточный шулер, катала. Привлекался четыре раза: одно дело закрыли за недостаточностью улик, в другой раз терпила сам забрал заявление. Имеет две ходки. Вышел полтора года назад. Я думаю, его свои и замочили. Мои источники доносят, что крапнул[1] он у кого не надо…

Кате Скрипковской было очень стыдно, что тогда, в посадке, она не выдержала и эксперт отпаивал ее какими-то каплями. Она пришла в отдел всего полгода назад, после того как проходила здесь же практику. Чем-то она приглянулась Шатлыгину, эта рыжая практикантка, раз взял сразу в отдел ее, а не опера какого-нибудь тертого с «земли». Что ж, хозяин — барин. И не так она и плоха была, эта Скрипковская. Исполнительная, умненькая. Любопытная, правда, не в меру. И на убийства она с ними выезжала, и на задержании однажды была — и ничего. А здесь — как зеленая девчонка, первый раз попавшая в морг, — опозорилась. Тем не менее сейчас все делают вид, что ничего не произошло — она благодарно покосилась на Игоря Лысенко. Он слегка кивнул ей, как будто говоря: «Давай, не дрейфь».

— Степан Варфоломеич. — Катя слегка откашлялась. — Нечаев утром того самого дня продал машину. «Ниссан-премьера», совсем новая. Куплена в салоне всего два месяца назад. Купил ее у Нечаева некто Шумейко Олег Григорьевич. Так вот я подумала… — Она остановилась и почему-то посмотрела на Лысенко, как бы ища у него поддержки. — Я подумала, что, может быть, кто-то видел, как Шумейко с ним расплачивался? Может быть, его с самого базара пасли? Взялись подвезти, убили, забрали деньги. Бумажник не тронули для отвода глаз, а остальное забрали. Все равно, такую сумму в бумажник не положишь.

— Катенька. — Майор Банников ласково посмотрел на Скрипковскую. — Неужели ты думаешь, что такой, как этот Феликс, как лох зеленый, сел бы в первую попавшуюся машину с такими деньгами? Да еще с двумя незнакомыми мужиками.

— То, что с двумя, и я понимаю. — Катя Скрипковская не выдержала и покраснела. — Удар по голове нанесен прямо, сверху вниз, — значит, он сидел рядом с водителем, а второй, который бил, — сзади.

— Вот ты бы, Катюха, села в машину с двумя неизвестными мужиками, да еще поздно вечером? — спросил Лысенко.

— Я бы и с одним не села, — огрызнулась она. — Если он сел с ними в машину, да еще и на переднее сиденье, значит…

— Значит, он их очень хорошо знал, — закончил за нее Банников. — Что и подтверждает, что его убили свои. Заставили продать машину, денежки забрали, и все. На простое ограбление это с самого начала было не похоже: болт на пальце, цепура граммов на пятьдесят, бумажник — все было на месте. Если бы грабили чужие, забрали бы все. Чего добру пропадать! А так — только деньги. Показательно.

— А я бы этого Шумейко все равно проверила, — не сдавалась Катя. — Он мог заплатить за машину, потом предложить подвезти — ну, чтобы ничего не случилось по дороге, из любезности — и сам же убил. Забрал деньги, и все. И машину купил, и деньги целы.

— Интересная версия. — Полковник одобрительно посмотрел на лейтенанта Скрипковскую. — Смотрю, ты работала, не сидела. Ну, а что с этим Шумейко? По глазам вижу, что поинтересовалась.

— На время убийства был в биллиардной «Американка». Свидетелей достаточно. — Банников открыл блокнот, и Катерина удивленно на него взглянула — оказывается, не одна она об этом думала. — Шумейко Олег Григорьевич, 29 лет, бизнесмен. Вдвоем с братом держат сеть продуктовых магазинов «Каравелла». Финансовых проблем не наблюдается. Машина — джип «Чероки». Зачем ему было грабить гражданина Нечаева, совершенно непонятно.

— И зачем ему понадобилась вторая машина, тоже непонятно, — встрял Лысенко.

— Да, Игореша, — съязвил майор, — и зачем ему вторая машина? А также третьи ботинки и четвертый галстук. Тебе, конечно, этого не понять. Ты у нас ничего слаще морковки не ел.

— Ладно, идите, работа стоит, пока вы здесь собачитесь. — Шатлыгин поднялся, давая понять, что все свободны. Когда Лысенко и Скрипковская вышли, начальник придержал в дверях Банникова.

— Погоди, Коля. Ты над девочкой не смейся: девочка толковая. Она еще на практике себя хорошо показала. Помнишь, как она с ходу перспективную версию выдала? Тоже вроде бы у человека все было, а он на мелочь позарился. У нее нюх есть. Нюх для сыщика — первая вещь!

— Да проверял я этого Шумейко, Степан Варфоломеич. — Банников поморщился. — Что ж вы думаете, я даром хлеб ем? А к Скрипковской вы неравнодушны, — сказал он с насмешкой.

— Я вообще к рыжим неровно дышу. — Подполковник подмигнул Банникову и закрыл дверь.

— Работает! — торжествующе с порога заявила Нина. — Завелась с пол-оборота!

— Ну, и где ты так долго была? — укорила Васька подругу. — Мы уже бог знает что передумали! Нинка! — Она внезапно охнула. — Что ты с собой сделала?!

Всю жизнь, сколько она себя помнила, у Нины были длинные волосы. В младших классах мама заплетала ей их в косички, потом Нина носила хвост, на соревнованиях и тренировках собирала в тугой пучок, а вот постриглась только сейчас.

— На кого ты похожа, — причитала Васька. — Какие были волосы!

Волосы действительно были хороши — блестящие, тяжелые, длиной чуть ниже пояса. Теперь Нина была очень коротко острижена, волосы немного высветлены на концах и как будто взлохмачены. И признаться, с новой прической было ничуть не хуже, но только вот Васька никак не могла успокоиться.

— Какие волосы шикарные были! Куда ты их дела?

— Продала, — с усмешкой сказала Нина. — За эти дурацкие волосы мы с Димкой шикарно отдохнем.

— Ну почему, почему? Почему ты со мной не посоветовалась? — горевала Васька.

— Потому что. — Нина заглянула в коридор и спросила: — А где Димка?

— Спит. Накормила его, он и заснул.

— Так вот. Потому, что они все равно потом вылезут. После операции еще будет рентгенотерапия и химия, и волосы вылезут. Я знаю. — Она осеклась и снова глянула в коридор.

— Да спит он. Все будет хорошо. — Васька обняла подругу. — Тебе эта стрижка очень идет. Правда, Нин. — И чтобы отвлечь подругу, она потащила ее в кухню. — Посмотри, чего мы с Димкой накупили!

Накупили они с Димкой действительно кучу разных нужных вещей.

— Посуды одноразовой взяли. — Васька начала показывать Нине покупки. — Это Димкина дребедень. — Она отложила в сторону пакет с игрушками. — Йогурты в дорогу, бисквиты; это мы ему панамку хипповую купили… Это вода минеральная…

Большой круг, тут же надутый Димкой, весь в рыбах, звездах, медузах и прочих тварях морских, гордо венчал собой гору покупок.

— Вася, ну зачем ты все это тащила? — Нина укоризненно посмотрела на подругу. — Тебе же нельзя. Я же на машине приехала. И тоже все купила. И йогурты. И бисквиты. И воду минеральную. Только панамку хипповую забыла.

— Ты смотри, — с восхищением указала Васька на круг, — зато какую штукенцию мы отхватили!

— Знаешь, Вася, самое смешное, что я тоже купила. Только не круг, а такую большую надувную лодку. Дно прозрачное, а сверху почти такая же. Только не голубая, а розовая. Голубых не было.

— Вот и прекрасно. — Васька была ничуть не обескуражена. — Будешь с ним еще и на лодке плавать.

Лика и не думала, что Олег будет так настойчив. После их памятной встречи и разговора, когда он довез ее до работы, вечером он встретил ее с огромным букетом цветов — дождался, вышел из машины, распахнул дверцу, а не просто посигналил, как было у них принято. Повез в ее любимый ресторан. И вообще, вел себя с ней в тот вечер так, как будто собирался сделать предложение. Он его и сделал.

— Давай я сниму тебе квартиру? Нормальную хату, с классным ремонтом. Не такую конуру, в какой вы живете. С мебелью, в центре. Или сама все выберешь, на свой вкус. А пока будут делать, съездим на пару недель, куда захочешь.

И это все? Он решил, что она просто набивала себе цену? Лика посмотрела на него своими черными непроницаемыми глазами.

— Спасибо за заботу, но я привыкла жить дома. — Так в чем проблемы, любимая?

— Проблема в том, любимый, что, когда я тебе надоем, мне придется возвращаться в свою хрущевскую конуру. Так что лучше и не переезжать.

— Чего же ты хочешь? — Он подобрался на стуле.

Чего она хочет? Сказать ему, что она очень хочет за него замуж? Вот так унижаться перед ним, попрошайничать? Он, скорее всего, сведет все к шутке «когда-нибудь, где-нибудь», и все пойдет по-прежнему. Но ей уже не хотелось по-прежнему. Ей хотелось, чтобы он сам предложил ей замужество или ушел и больше не тревожил.

— Я хочу, чтобы ты определился, — сказала она наконец после долгого молчания. — Я хочу знать, нужна я тебе или нет. Я устала от неопределенности.

— Какой неопределенности? — Он или не понимал ее, или, скорее, делал вид, что не понимает. — Я же тебе предлагаю — давай снимем большую хорошую квартиру. Попробуем, зайка! Я буду приезжать каждый вечер. И ночевать пару раз в неделю. Вот увидишь, тебе понравится…

— Почему тогда ты не приглашаешь меня пожить у тебя дома?

— У меня? — Он на секунду растерялся, как будто она сказала какую-то страшную глупость или пошлость. — Но… Малыш, у меня все время встречи, деловые партнеры… И потом, тебе у меня будет скучно. Вечером пойти некуда — рядом ни приличного кафе, ни ресторана. И деловой девушке слишком далеко ездить на работу, — подколол он ее.

Он никогда не возил девиц в свой настоящий дом. Всегда только в съемную квартиру. Стандартную квартиру, со стандартным ремонтом, со всеми удобствами, с битком набитым всякой всячиной холодильником. С ворохом пустых глянцевых журналов на столе. С полной имитацией жизни. Он просто не хотел пускать их в свою настоящую жизнь — и не пускал. Их место — в съемной квартире. Один раз его жизнь уже повернули не в ту сторону, и больше он такого не позволит…

Она заметила его растерянность, но решила не форсировать события. Каким-то глубинным женским чутьем она поняла, что не стоит давить на него сейчас. Ей уже не хотелось, как утром, объявить, что их отношения кончены. Она не хотела уже этого так, как два месяца назад. Он был все-таки богат, красив и чертовски обаятелен. Может быть, она его все-таки любит? А любит ли он ее? Или он только готов идти на какие-то уступки, дарить ей подарки, возить на курорты, но не может или не хочет понять, что ей нужны не подарки и не курорты — ей нужен дом — не съемное, пропахшее чужими духами и сигаретами, временное жилье, а свое — настоящее, надежное, где она просыпалась бы каждое утро с ним рядом. Или не с ним. Он не знал, что это «или не с ним» окажется для него решающим в жизни.

Вчера они с Васькой развили бурную деятельность, собираясь в дорогу. Димка болтался под ногами и мешал, и тогда Вася предложила ему собрать в дорогу любимые игрушки. Он ускакал в свою комнату, и они вздохнули спокойно. Упаковали Нинины вещи в две небольшие сумки, взяли на всякий случай теплое одеяло для Димки. Продукты спрятали в холодильник, купленную Васей одноразовую посуду положили в плетеную корзину вместе с салфетками и туалетной бумагой.

— Теперь только Димку собрать — и все, — сказала Нина. Когда они с Васькой вошли в Димкину комнату, обе принялись безудержно хохотать.

— Димка, Димка, машина столько не потянет! — смеялась Васька, схватившись за свой живот.

Димка собрал все. Он достал из шкафа всевозможные коробки и пакеты, вытряхнул из них свою одежду и аккуратно сложил свои игрушки. Причем взял даже такие вещи, как железную дорогу, несколько коробок конструктора «Лего» и старого тряпичного зайца с пуговицами вместо глаз, с которым спал он и с которым в свое время спала Нина. Венчал эту гору добра круглый аквариум, подаренный Димке на день рождения и сейчас опасно придвинутый к краю стола, поближе к остальному.

— Так. — Вася перетащила аквариум на место. — Вот они тебе там точно не понадобятся. Я тебе слово даю — буду кормить их каждый день. И железную дорогу раскладывать, чтоб не заржавела. Мы с мамой тебе такие вещи купили — лодку, круг, яхту с парусами! Водяной пистолет! А ты зайца с собой тащишь!

— Зайца пускай. — Нина мягко отложила зайца в сторону, вспомнив, как без него она и сама не засыпала. — А остальное мы сейчас положим на место. Хорошо?

Димка выл, ныл, выписывал вокруг кренделя и хватался за все руками. Но они собрали его вещички — побольше футболок, трусиков и поменьше всевозможных машин, которые он совал им в руки одну за другой, — в большую спортивную сумку, а сверху усадили любимого зайца.

— Димыч, — сказала Нина строго, — если в сумке добавится хоть одна машинка или пистолет, мы разворачиваемся и едем обратно. Я проверю.

— Ладно. — Димка сник.

Желание натолкать в сумку игрушек, выбросив оттуда всякие ненужные свитера и кроссовки, так явно читалось на его лице, что Васька сочувственно ему улыбнулась.

— Так-то, братец-кролик!

Будильник Нина поставили на четыре, трезво рассудив, что чем раньше они выедут, тем легче будет ехать. Проснувшись от оглушительного трезвона, она увидела, что за окном едва сереет. Подавив в себе желание поспать еще полчасика, она быстро встала и растолкала Димку.

— Бегом умывайся. Чай пить, и поехали!

Димка забрался на заднее сиденье и немедленно заснул. Она уложила его поудобнее, подоткнув одеялом — чтобы не свалился, да и утро было прохладное, села и проверила все в последний раз. «Деньги, документы, туалетные принадлежности, — перечисляла она про себя, — продукты, посуда, вода… Телефон!» Мобильник был на месте. Поправила зеркала, несколько минут посидела спокойно, ничего не делая, пока прогревался мотор, потом сказала «С богом!» — и выехала со двора.

Между тем рассвело. Она быстро пересекла город насквозь и, сверяясь с картой, вырулила на дорогу, ведущую к заветному шоссе М26. Она совсем не волновалась, ехала спокойно, положенные 90 километров в час, решив не лихачить. Димка мирно спал за спиной, солнце выплыло из-за горизонта и слепило глаза. Немного мешала челка, которой раньше у нее не было. Нина надела темные очки и на ходу глянула на себя в зеркало. Стрижка еще убавила ей лет, и сейчас она выглядела максимум на двадцать. У мастера было свое видение образа, и он придал Нине вид легкомысленный и слегка стервозный — подсвеченные рваные «перышки», мальчишеский подбритый затылок…

За два часа проехали сто пятьдесят километров. Освоившись на ровном, полупустом и широком шоссе, Нина прибавила газу. Машина послушно наддала, и она, осмелев, дожала до ста двадцати, сбрасывая скорость только в редких населенных пунктах. Около восьми промелькнул невразумительный то ли город, то ли поселок с гордым именем Новомосковск, и тут проснулся Димка. Он сел, недоуменно протирая глаза и соображая, где же находится. Солнце светило в машину, ему давно было жарко под одеялом, и теперь он сидел, отбросив его в сторону и глядя прямо в стриженый затылок Нины. Внезапно с тихим ужасом в голосе он произнес:

— Мама, у тебя волос нет! Нина засмеялась и спросила:

— Есть-пить хочешь?

Но Димка все смотрел ей в затылок как завороженный, а потом привстал и потрогал волосы.

— Колючие!

Нина снова засмеялась:

— Сына, да я еще вчера постриглась!

— Да? — Он был ужасно удивлен и забыл даже, что хотел сказать, что пить, и есть, и писать хочется ужасно. Но Нина уже сама съехала на обочину, выбрав красивое место с большими деревьями. За три часа за рулем она совсем немного устала и чувствовала себя великолепно. Она давно не испытывала такого душевного подъема, как от этой внезапной поездки к морю. Они с Димкой выбрались из машины, деликатно разошлись под разные кустики, потом вымыли руки, расстелили на земле коврик и сели завтракать. Димка съел вареное яйцо, бутерброд с колбасой, потом пару йогуртов.

— Мам, а море скоро будет?

— Ну, что ты! Только выехали. Смотри. — Она достала карту, развернула и показала Димке, где примерно они находятся:

— Вот смотри — это мы. — Она положила на карту щепочку, поднятую с земли. — А вот это — наш дом. — Она положила еще одну щепочку. — А вот море.

— О-о! — Он явно был разочарован. — Я думал, скоро приедем… А до теть Васиных родителей далеко?

— Да нет. — Она показала ему на карте Днепропетровск, — километров тридцать осталось, наверное.

— А мы будем к ним заезжать?

— Не думаю. — Она стала собирать в пакет грязную посуду. — Поехали прямо на море, а, Дим? Рискнем? Я думаю, к вечеру доберемся.

— Поехали! Поехали! — Димка скакал вокруг нее от радости, потом остановился и серьезно на нее посмотрел. — А тебе хорошо с такими волосами, мамочка!

Она прижала его к себе, остро ощущая, что он — то единственное, что у нее осталось в жизни, и слезы наворачивались на глаза. Но она не могла позволить себе расстроиться сейчас и поэтому легко подтолкнула его к машине.

— Садись, штурман. Поехали.

Он с удовольствием принял это звание и завозился на заднем сиденье, устраиваясь поудобнее.

Васька позвонила, когда они уже подъезжали к Запорожью. Телефон внезапно запиликал у Нины в сумочке, когда она обгоняла медлительный грузовик. Обогнав-таки его, она тут же съехала на обочину и схватила телефонную трубку. Водитель грузовика, проехав мимо, покрутил пальцем у виска и прокричал что-то, чего она не расслышала, но что явно касалось женского интеллекта.

— Нина! Нина! — надрывалась в трубке Васька. — Нинка! Ты чего не звонишь? Я жду, жду. Вы уже должны давно подъехать. Вы когда выехали?

— Вась, все в порядке, — поспешила успокоить подругу Нина. — Мы уже давно подъехали. И проехали. Мы уже, считай, в Запорожье.

— Где-где? — расстроилась Васька. — В Запорожье? Вы что, ночью уехали?

— Утром, Вась, — примирительно сказала Нина. — Дорога хорошая. Хочешь, я Димку дам?

— Тетя Вася! — тут же восторженно заорал Димка в трубку. — Мы сегодня приедем на море! У мамы нет волос! Она постриглась! Я съел два йогурта!

Нина засмеялась и отобрала у него телефон.

— Не волнуйся, через пару часиков мы тебе еще что-нибудь сообщим.

Васька расстроилась. Конечно, не нужно было ее огорчать, но заезжать в Днепропетровск явно не было нужды.

Проехали и Запорожье. Поток машин стал заметно гуще. Солнце вовсю жарило, и Нина приоткрыла окна. Димка глазел по сторонам, то и дело отвлекая мать.

— Мама! Смотри! Смотри! «Тойота» какая! Правда, «Тойота». Я знаю! Мама! Лошадь настоящая!

В конце концов, Нина строго-настрого запретила дергать ее по пустякам, под страхом того, что они сейчас же повернут обратно. Димка замолчал, но вертелся нещадно. Нина и сама уже устала сидеть так долго за рулем, хотелось выйти и размяться, и они с Димкой через час устроили еще один привал.

После этого у них пошла черная полоса. Дорога то и дело начала сужаться до размеров тротуара, какой-нибудь едва-едва ползущий грузовичок или автобус местного значения загораживал всю полосу, и приходилось тащиться, пока он не сворачивал у своей деревни. От выхлопа у Нины разболелась голова, в машине было жарко и душно. Димка, боясь, что море отменят, мужественно терпел и не жаловался. И в довершение всего их остановили. На кольцевой развязке толстый дядька помахал ей «полосатой палочкой». Она послушно съехала на обочину, недоумевая, чего он от нее хочет.

— Экологическая служба, — представился толстяк. — Куда едем?

— В Крым, — тяжело вздохнула она. Только этого ей и не хватало!

— Экологический контроль проходили?

В Крым они едут! Лягушонки в коробчонке скачут!

— Вон к той машине подъедьте, пожалуйста, — вежливо попросил он.

Она подрулила к черной «девятке», на которой красовалась надпись «Экологическая служба», а внутри имелись какие-то приборы, от которых наружу тянулись шланги и провода. Нину попросили включить мотор на холостых оборотах. Второй толстяк экологической службы подсоединил к выхлопной трубе Нининой машины шланг, а первый, уже внутри черной машины, вертел ручки приборов.

— Непорядочек, — важно сказал он, отдуваясь и вылезая наружу. — В два раза превысили допустимую норму, гражданочка. Загрязняем среду, — веско добавил он.

Она вопросительно смотрела на него, не говоря ни слова.

— В два раза превысили допустимую норму, — повторил он снова и выпятил живот. Нине вдруг стало страшно. Они с Димкой доехали сюда для того, чтобы их завернули обратно?

— Так что же делать? — жалобным голосом спросила она. Оказалось, этого вопроса только и ждали.

— Вот сюда пройдите, пожалуйста. Заплатите. — Он выписал одну квитанцию. — За регулировку карбюратора и вот… — Он ловко выписал еще одну. — За талон нашей службы. Прикрепите его на лобовое стекло, и, — ухмыльнулся он, — вас больше никто не остановит.

«А больше и не надо», — зло подумала она, доставая из кошелька круглую сумму. Механик ковырял в недрах ее голубой «копеечки», а второй толстяк командовал процессом, глядя на шкалу прибора.

— Все, хорош! Лучше не будет. Отъезжай давай.

Димка всю проверку проспал. Они уже отъехали довольно далеко от злосчастной развязки, когда Нина почувствовала неладное. В машине вдруг отчетливо запахло паленым. Пока она принюхивалась, открывала и закрывала окно, пытаясь понять, откуда идет запах, он становился все сильнее. Она съехала на обочину и остановилась. И очень вовремя. Из-под капота вдруг повалил густой дым. Нина в панике открыла двери, выволокла спящего Димку на траву и заметалась вокруг машины. Мимо с грохотом лился поток всевозможного автотранспорта, но никто не останавливался. «Сгорим же, черт возьми!» — молнией промелькнула мысль, и она, движимая неведомой силой, быстро открыла капот. Дымили, кажется, какие-то провода, и она схватила попавшуюся под руку бутылку минералки и плеснула внутрь. Она не знала, было это правильным или нет, но дым прекратился. Какая-то машина все-таки тормознула рядом. «Военные», — увидела Нина и страшно обрадовалась. Действительно, из потрепанного «уазика» спрыгнул человек в военной форме и направился к ним. Димка сидел на траве, спросонок он не успел перепугаться и вообще ничего, похоже, не понял.

— Случилось чего? — Неторопливо подошедший человек с доброжелательным любопытством рассматривал перепуганное лицо Нины, облитые водой футболку и шорты, потом перевел взгляд на таращащегося из травы сонного Димку, заглянул в дымное нутро машины и, похоже, оценил ситуацию. — Горобченко!

Из машины немедленно выскочил и подбежал к ним шофер — молодой, веснушчатый, коротко стриженный, с веселым выражением лица.

— А ну, глянь, шо там случилось!

— Есть, товарищ прапорщик! — то ли в шутку, то ли всерьез козырнул озорной Горобченко, и голова его исчезла под капотом.

Немного покопавшись, он вынырнул оттуда с совершенно другим выражением.

— Дело швах! — объявил он.

Прапорщик продолжал, как бы не слыша сказанного:

— Одна, с дитем, на дороге. Сама почти дите. Машина горит. Усе едут у свой сраный Крым, усем некада, никакая зараза не остановится!

— Мы ж остановились, — встрял Горобченко.

— Так чего там сгорело? — Прапорщик повернулся к водителю. — Наладишь?

— Никак нет, товарищ прапорщик. Проводов таких нету. Давайте мы их до Семеновки дотянем. Рядом совсем, а? До СТО? К Петру Михайловичу?

— До кума, говоришь? Хорошая мысль. Давай, Горобченко, цепляй ихнюю машину! Сидай, дочка. Он махнул Нине рукой. — До кума поедем. Починит твою таратайку.

Димка совсем проснулся. Военная машина страшно его заинтересовала. То, что случилось с ними сейчас на дороге, его детский ум воспринял не более как новую интересную игру. Но на море они поедут?

— А на море поедем?

— Та поедешь, поедешь на свое море. — Представительный «товарищ прапорщик», кряхтя, помогал водителю прицепить трос. — Никуда оно не денется, море твое…

— Сегодня поедем? — не унимался Димка.

— Та сегодня…

— А можно я с вами сяду? — Димка изо всех сил заглядывал в военную машину, видно было, что ему до смерти хочется туда залезть. Он оглянулся на мать. — Можно? Мам, можно?!

Нина вопросительно посмотрела на военных.

— Та можно ж! Горобченко, прими пацана! — Прапорщик поднял Димку на руки. Горобченко «пацана принял», и Димка с восторгом закрутился на переднем сиденье.

«Уазик» медленно вырулил на дорогу, трос натянулся, и Нину повезли к неведомому «куму» чинить таратайку. Она первый раз ехала на буксире и размышляла о том, попадут они сегодня на море или все же лучше где-нибудь заночевать. От неожиданной телефонной трели она даже вздрогнула. Это была, конечно, Васька — контролировала процесс.

— Да, Вася, — усталым голосом ответила Нина, — да, едем. На буксире едем. Двое приличных мужчин взяли меня на буксир…

— Похоже, не захотели ноги мочить. — Майор Банников повернулся к напарнику.

— Да вода уже того… холодная. — Лысенко поежился. — Вздумалось ему купаться в такую погоду!

— Следы есть какие-нибудь? — Банников повернулся к дежурному эксперту.

— Какие следы, Николай Андреич! Мальчишки, которые его нашли, как стадо слонов все истоптали.

— А в поселке этом элитном что? Участкового отыскали?

— Вон он идет. — Лысенко указал подбородком на высокий берег реки, где уже виднелась фуражка местного участкового.

Участковый медленно, боком, сполз по крутой, поросшей какими-то неопрятными сухими колючками тропке на берег, а за ним, набирая в легкие туфли песок, легко сбежала Катя Скрипковская.

— Стрелок через кусты, напрямую, ушел, — сообщила она. — Там ветки сломаны и следы совсем свежие. Метрах в двадцати машина стояла. Вчера дождь был, и туфли его, и протектор хорошо отпечатались. И окурков свежих полно.

— Коля, распорядись, чтобы следы сняли… — Лысенко повернулся в сторону майора.

Участковый между тем подошел к убитому, которого уже грузили на носилки.

— Шумейко это. — Участковый грузно, увязая в прибрежном песке, подошел к Банникову, признав его за главного. — Третий дом отсюда. Купаться ходил каждое утро, в любую погоду. Да, дела… Говорят, говорят, забор по периметру ставить будут, охрану наймут, а сами все деньги свои экономят, толстосумы чертовы. — Он в сердцах сплюнул. — Теперь забегают, небось.

— Шумейко, Шумейко… — Игорь Лысенко вопросительно посмотрел куда-то в сторону реки. Река выглядела на редкость неприветливо, ветер рябил свинцового цвета воду, гнал на берег грязно-желтую пену. — Недавно ведь совсем попадалась эта фамилия…

— Шумейко Олег Григорьевич, — подсказала Катя, — по делу Нечаева. Он машину купил тогда у Нечаева, помните?

— Так это что, тот самый Шумейко? — заинтересовался Банников.

— Нет, конечно. — Катя даже растерялась. — Тот молодой, двадцать с чем-то лет. Однофамилец, может? Или родственник?

— Как этого Шумейко зовут? — обратился майор к участковому.

— Юрий Григорьевич, кажется. — Затем достал из сумки блокнот, полистал его и сказал: — Точно! Юрий Григорьевич. Улица Песчаная, дом 5.

Олег приехал немедленно, как только Алла ему позвонила. Уже с порога на него противно пахнуло какими-то лекарствами. Обычный утренний беспорядок усугублялся тем, что в доме было полно посторонних. Какая-то рыжая девица устроилась на краю обеденного стола и что-то быстро писала.

С другой стороны тоже строчил какой-то пожилой сморчок с начесанными на лысину крашеными волосами. Алла плакала и все порывалась поехать куда-то, куда увезли брата, и все говорила, что она не поверит, пока не увидит собственными глазами… Рыжая девица, представившаяся лейтенантом Скрипковской, с тупой услужливостью пыталась напоить Аллу каплями. Демонстрировала участие, блин… Пожилой сморчок с кислой миной продолжал невозмутимо кропать свои протоколы и задавал вопросы противным казенным голосом. Какие-то люди ходили, курили, стряхивали куда попало пепел, разговаривали, перебирали бумаги, фотографии, Алла безостановочно плакала, рыжая опять капала ей валерьянку в рюмку, сморчок писал.

— Послушайте! — Олег решительно встал со стула, где сидел все это время, наблюдая за происходящим. — Вы что, не видите, в каком она состоянии? Можно все потом спросить.

— Потом — это когда? — поинтересовался здоровенный майор.

— Ну… завтра. Послезавтра! Когда она успокоится, в конце концов!

— А убийцу тоже будем искать, когда все успокоятся? Или сейчас начнем? — Крашеный сморчок, оказавшийся следователем прокуратуры, недобро сверкнул на Олега стеклами очочков.

Олег сел обратно. Мальчишки наверху вели себя удивительно тихо. Его выпад, однако, принес неожиданный результат — Алла взяла себя в руки, вытерла лицо и стала отвечать на вопросы. Рыжая, которая временно бросила свое занятие, вылупилась на Олега. Олег встал. На недоуменный взгляд майора буркнул:

— Пойду детей накормлю. — И пошел наверх.

— Алла Александровна, вы что, официально не расписаны с… — Банников запнулся. «Чуть не сказал — с убитым», — подумал он и продолжил: —.. с вашим мужем?

— Понимаете, мой бывший муж не давал мне развода, когда я ушла к Юре. Потом родились Артемка и Максим, как-то не до того было. Знаете, столько забот с близнецами… Юра мотался туда-сюда, дома почти не бывал: магазины, стройка, дела всякие. А муж мой бывший уехал в Россию. Я о нем уже года три ничего не знаю. Так мы до сих пор и не развелись.

— А вы что, не пробовали просто подать на развод со своей стороны?

— А что, без бывшего мужа разве можно? Я не знала. Не думала…

— Так вы, выходит, до сих пор замужем за вашим бывшим мужем? Я имею в виду официально?

— Выходит, что так… А какое это имеет значение?

— Это имеет значение в вопросах наследства. Ваш муж составлял завещание?

— Я не знаю… Не думаю. — Она, похоже, поняла, в чем дело. — Так что выходит…

«Выходит, тебе никакого смысла не было его убивать», — подумал Лысенко.

— А дети записаны на его имя? — спросил Банников.

— Да нет, я их пока на свою фамилию записала… Я не знала…

Олег прошел через комнату на кухню и неодобрительно бросил взгляд в их сторону.

— Это брат вашего мужа? — спросил майор. Банников конечно знал, что это именно брат убитого, Олег Григорьевич Шумейко, но ему было нужно, чтобы вдова сама об этом заговорила.

— Да, это младший брат моего мужа, Олег. Он намного младше Юры, — сочла нужным объяснить она, — когда их родители погибли, Юра практически заменил ему отца. Когда Олег окончил институт, Юра взял его к себе. Компаньоном. Они очень хорошо вместе работали. Олег так замечательно к детям относится. И ко мне он замечательно относится…

Олег слушал все это с непонятным выражением лица, когда к нему подошла эта рыжая, которую он сразу невзлюбил.

— Вы сейчас не уезжайте отсюда. Следователь еще с вами хотел поговорить. И врача Алле Александровне обязательно вызовите. Родственники есть у вас, чтобы с детьми посидели?

Олег отрицательно покачал головой.

Чего она лезет со своими советами, эта рыжая! Милицейский психолог, блин! Он неприязненно оглядел ее с ног до головы, так, что она даже покраснела, и буркнул:

— Я это как-нибудь решу сам.

Кум Петро Михайлович оказался приятным мужчиной средних лет, с большими крепкими руками, по локоть измазанными чем-то черным. Открыв капот Нининой машины, он присвистнул.

— Ого! Как эти провода, интересно, сюда попали? Расспросив Нину, откуда она ехала, он снова удивился:

— Ничего не понимаю! Проехать почти четыреста километров, а загорелось только сейчас! Должно было загореться, как только мотор как следует разогреется. Видите? И говорите, вы ничего не трогали и капот не открывали.

— Я не открывала… — Тут Нину осенило. — Экологическая служба! Они открывали! Они открывали и что-то там делали! Это они нарочно! Они мне сразу не понравились!

— Понятно. Ну, это они не нарочно, — поспешил уверить ее Петр Михалыч. — Это они просто случайно зацепили, а на место не поправили.

Ничего себе случайно зацепили! Нина чуть не плакала. Так они хорошо ехали!

— А это можно быстро починить? — Она с надеждой посмотрела на мастера.

— Мигом сделаем, — заверил он клиентку. — На море торопитесь? — Он кивнул в сторону рыжего Димки, которого такое обилие приключений в один день просто привело в состояние буйного экстаза. Он бродил по мастерской, все пытался потрогать, и Нина боялась, что он во что-нибудь влезет.

— Они карбюратор вам крутили? — задал ей мастер непонятный вопрос.

Она напряглась и вспомнила, как механик что-то там делал, а толстяк из машины командовал процессом.

— Кажется, крутили, — ответила она.

— Это они зря. В следующий раз лучше вы им сразу двадцатку суньте, безо всякой квитанции, чтобы ничего не трогали. Машина ваша, я смотрю, в большом порядке.

— Она загорелась, — высунул рожицу Димка, — а мама ее потушила. Из бутылки с водой. Потому что ее крутили?

Минут через сорок все было готово.

— Спасибо вам огромное, — сказала Нина, расплачиваясь с хозяином.

Из Симферополя выехали почти в сумерках, но Нина не захотела останавливаться, потому что до моря было уже рукой подать. Она очень устала, и ей казалось, что сегодняшний день начался очень давно. Может быть, позавчера. Димка уже перестал спрашивать, скоро ли будет море, видимо, он тоже устал от такого долгого дня. До Ялты, куда она хотела попасть, было еще километров семьдесят. Воздух тут был уже совсем другой — пахло какими-то хвойными растениями, камнем, нагретым за день на солнце, может быть, цветами. Нина не могла определить, чем же именно пахнет, но пахло удивительно. Даже Димка это заметил.

— Это море так пахнет? — Он закрутил своим носишкой, смешно, по-кроличьи втягивая воздух. — Море? Да, мама? Море?

Смеркалось, дорога серпантином шла от перевала вниз, включенный ближний свет не давал почти никакого результата, зато встречные машины с мощными фарами немилосердно слепили глаза. Казалось, дорога все больше петляла, и Нина сбросила скорость до минимума — теперь она плелась чуть ли не двадцать километров в час, боясь не вписаться в очередной поворот. Голова болела тупой сквозной болью, отдающей даже в затылок. Она выпила уже две таблетки, но боль не отпускала. Глаза резало от напряжения, к тому же очень быстро темнело.

В первый момент она даже не поняла, что случилось. Собака так быстро выбежала на дорогу и буквально бросилась под колеса. Нина изо всех сил нажала на тормоз, машина резко дернулась, Димка сзади кулем свалился вниз, в промежуток между сиденьями. Но она все-таки наехала на эту несчастную тварь. Еще не веря, что она ее убила, Нина распахнула дверцу, вылетела из машины и встала как вкопанная. Большая собака, белая с рыжими пятнами, лежала в нескольких метрах от машины, чуть сбоку, почти на обочине. Димка выбрался из щели, в которую свалился.

— Мама, что случилось? Ты опять поломалась? Мама! — взывал он.

— Все в порядке! Сиди в машине! Я сейчас приду!

Она подошла к собаке и села возле нее на корточки. Как она могла такое сделать?! Может быть, собака еще жива? Но ей было страшно к ней притронуться. Она не могла себя заставить сделать это и бесцельно сидела рядом. Ее трясло. Она просто не могла подняться и уехать, оставив ее здесь. За спиной скрипнули тормоза, потом мягко хлопнула дверь и послышались чьи-то шаги. Она обернулась. Какой-то мужчина остановился позади их машины и вышел посмотреть, что случилось. Нина поднялась. Ноги у нее дрожали. «Как я теперь поеду дальше?» — подумала она.

— С вами все в порядке? — Он подошел и увидел собаку. — С вами все в порядке? — повторил он.

— Я ее убила, кажется… — Ей было страшно жалко собаку и стыдно, что кто-то совершенно посторонний наблюдает за ней и видит, что это сделала именно она.

— Кузнецовская собака.

— Что?! — Нина была в состоянии, близком к панике.

— Я говорю, Кузнецовых собака, — спокойно пояснил мужчина. — Бестолковый пес. Они его не кормят, а вечером отпускают. Вот он и бежит, куда попало. Пойдемте. — Он взял Нину за руку и потянул.

— А как же он? — Она все смотрела на рыже-белое тело. Легкий ветерок шевелил шерсть.

Мужчина вздохнул, вернулся к псу, легко поднял его на руки и переложил дальше к опорной стене, опоясывающей дорогу.

— Утром возьму лопату и приеду закопаю, — сказал он.

— А как же Кузнецовы? — Нина чуть не плакала.

— Им он не нужен. Противная семейка. Да пойдемте же. — Он тянул ее все настойчивее. — У вас ребенок в машине. Куда вы едете? — Он решительно уводил Нину от тела убитой собаки, загораживая ее так, чтобы Нина не видела. Но она все оборачивалась.

— Да идемте же! — рассердился он.

— Я не думала… не хотела… — несвязно лепетала девушка, и он почувствовал, как она дрожит, несмотря на жар, исходящий от дороги и нагретых за день гор.

— Так куда вы едете? — еще раз спросил он.

— В Ялту.

— Не доедете вы сейчас ни в какую Ялту. — Незнакомец немного помолчал.

— За рулем сидеть сможете?

Нина кивнула. Она только сейчас на него взглянула. Лет сорока, пожалуй. Усталое простое лицо. Сильно выгоревшие русые волосы.

— Поезжайте за мной, — скомандовал он, кивая Димке, встревожено взирающему на них. Затем сел в свою машину, выдвинулся немного вперед и встал, ожидая.

— Куда мы, мама? Это кто? — Димка встретил ее градом вопросов.

Непослушными руками она едва завела машину. Несколько секунд посидела, потом посигналила. Серебристый «Опель» впереди медленно поехал. Она так же медленно поехала за ним.

— Ну, что, разобрались наконец с этим?

— Да, спасибо. Вы нам очень помогли, Вероника Валерьевна. — Сергей закрыл папку с документами. — Теперь можно ехать в банк.

— А как там Ликуся?

Сергея передернуло от этого «Ликуся». Хорошо, что она еще не называет его «Сергуся». Или «Сергуня»!

— Что-то неважно себя чувствует.

— Это плохо. Вы понимаете, Сереженька, молодая женщина в ее положении…

«До которого я ее довел», — вспомнил он Геркины слова.

— Так вот. Молодая девушка в таком неопределенном, я бы сказала, положении… — Будущая теща поджала губы.

«Боже мой, — подумал Сергей, — опять! Вчера вроде все обсудили — разводимся, женимся и так далее, и так далее… А она опять!»

— Нуждается в отдыхе, — совершенно неожиданно закончила Вероника Валерьевна. — Ваша бывшая жена, к примеру, поехала отдыхать! — Она постучала по столу ногтями, что, наверное, должно было означать крайнюю степень неодобрения. — Это с ее-то железным здоровьем! А Ликуся, которой отдых сейчас просто необходим ну как воздух, к примеру, все лето просидела в городе.

— Понимаете, Вероника Валерьевна. — Он категорически отказался звать ее «мамой», когда вчера она ему на это намекнула. — На днях мы открываемся. Возможны какие-то накладки, а тут я уеду. Вместе с Ликой. То есть вместе с бухгалтером. Герка один может не справиться.

— Ликуся может поставить свою подпись на пустых бланках, а я могла бы, к примеру, подменить ее на недельку — я ведь в отпуске, — не сдавалась Вероника Валерьевна. — Кроме того, мы позвоним, если что. Да и вам, Сереженька, отдых пошел бы на пользу. Эти переживания, эта работа с утра до ночи. — Она закатила глаза. — А главное, Ликуся так устала, так устала…

— Хорошо, я подумаю.

Отчего бы им и в самом деле не поехать куда-нибудь на недельку? Эта пробивная особа в роли бухгалтера вполне могла бы им помочь. Лика действительно что-то очень бледная в последнее время.

— Я поговорю сейчас с Герой, — сказал он, провожая Ликину мать до двери. — Если он согласится…

— Я сейчас мотнусь куплю Ликусе кефирчика. — Вероника Валерьевна обернулась. — Отвезу ей и вернусь к обеду. Просмотрим еще разочек все накладные, все проверим… Чтобы не было, к примеру, неожиданностей, когда вы поедете отдыхать. Пока! — Она выпорхнула в дверь.

Он сел за стол и оперся о локти. Действительно, поехать отдохнуть… Снять нервное напряжение, накопившееся за последнее время. Он снял трубку и позвонил Лике, в их бывшую с Ниной квартиру, где теперь он живет с Ликой… Да, такой поворот… Впрочем, теперь уже ничего не изменишь… Да он и не хочет. Трубку долго не брали, и он заволновался. Наконец раздался ее голос.

— Лика, ты?

— Я, конечно. А что? На работу ехать?

— Нет, отдыхай. Мама твоя только что приезжала, мы все сделали. Она сейчас к тебе собралась.

— О боже! Зачем еще?

— Привезет тебе кефир, — с некоторым злорадством в голосе сообщил он.

— Я сама могу купить кефир. Меня уже тошнит от кефира! Неужели ты не мог ей сказать, чтобы она сюда не ехала?

— Лика. — Нужно было расставить все точки над i раз и навсегда. — Лика, пожалуйста, со своей матерью договаривайся сама. Я не могу ей запретить ездить к тебе. Даже если ты этого не хочешь. У врача была? — спросил он, чтобы как-то смягчить свою отповедь, прекрасно зная, что она еще не успела никуда сходить.

— К двенадцати пойду. Сережа, ты меня любишь? — вдруг неожиданно спросила она.

— Конечно, люблю, — растерялся он. Не нужно было с ней так разговаривать. «В ее положении», — вспомнились ему слова будущей тещи. Да, нужно быть с ней поосторожней. Интересно, ей можно куда-нибудь сейчас ездить?

— Ты спроси у врача, можно тебе сейчас ехать отдыхать? И куда лучше.

— А что? — Она была удивлена, но слышно, что и обрадована. — Мы разве куда-то едем?

— Еще не знаю. Как с работой сложится. — Идея с поездкой нравилась ему все больше и больше. Как ему самому она не пришла в голову? — Так ты спроси, не забудь, — еще раз напомнил он.

— Не забуду. Ну все, пока, Сереж.

Он положил трубку. Да, действительно ее нужно повезти отдохнуть. Хоть на неделю.

Лика еще некоторое время неподвижно сидела у телефона. Отдохнуть?.. Да, она не против. Честно говоря, ей было неуютно в этой квартире, где все напоминало о прежней хозяйке. Правда, Сергей деликатно прибрал принадлежащую Нине косметику, сложил ее одежду в большие сумки и поставил в кладовку. Но у него не поднялась рука сложить и убрать Димкины игрушки, и в комнате все осталось, как было. Лика не чувствовала себя хозяйкой в этой квартире, и это раздражало ее.

«Хорошо, что мы уедем, — думала она. — Может быть, за это время она вернется и заберет свои вещи». Лика покосилась на чашку, из которой собиралась пить кофе, — может быть, это ее чашка? Она вздохнула. Если бы Олег все-таки на ней женился… Не нужно об этом думать.

Лучше вспомнить, как начался их роман с Сережей. «Как неожиданно может изменить жизнь упаковка краски для волос», — усмехнулась она. Сергей тогда как будто в первый раз ее увидел. Они ездили вместе в банк, и после этого он пригласил ее зайти в кафе. Раньше он никогда никуда ее не приглашал. Нет, он был вполне с ней приветлив, доброжелателен — но и только. И вдруг — проявил к ней интерес. Было самое начало весны, и ей хотелось каких-то перемен. Она смутно чего-то желала, сама не зная чего. Листая женский журнал, она в который раз прочитала статейку о том, что мужчины предпочитают блондинок. Она подошла к зеркалу и представила себя блондинкой. Потом достала старый альбом, где была снята совсем малышкой — с яркими белокурыми волосами. Что ж, может быть, попробовать? Ей пришло в голову, что, перекрасив волосы, она попытается обмануть судьбу. Предпочитают блондинок — да пожалуйста! Через полтора часа из парикмахерской Лика вышла уже ослепительной блондинкой. Нельзя сказать, чтобы это ей не шло. Но из бизнес-леди, к об разу которой она всегда так стремилась, она стремительно перешла в разряд «девушки с обложки мужского журнала». Вероника Валерьевна была просто шокирована, когда пришла домой и увидела, что дочь сделала с собой. Но через пять минут и она признала, что в этом что-то есть. Она всегда умела находить в дочери только самое лучшее.

Гера только хмыкнул, встретив ее на следующий день на работе.

— И что только весна делает с головой!

А вот Сергей… С этого, собственно, и начался их роман. Сергей действительно предпочитал блондинок. В кафе он смотрел на нее так, как будто увидел первый раз в жизни. Потом некоторое время ничего не происходило, просто что-то витало в воздухе их конторы. Или это была все-таки весна? А через две недели они праздновали годовщину создания их «фирмы». Сидели в ресторане большой компанией. Много пили, танцевали. Гера, как всегда, был со своей Татьяной-Васькой, а Сергей — один. У Димки была ветрянка, и Нина осталась с ним дома. Потом Сергей отправился проводить Лику до дома, но в результате они почему-то оказались в их конторе, в кабинете, на мягком кожаном диване…

Утром Сергей избегал смотреть ей в глаза, когда она, как ни в чем не бывало, появилась у его стола с бумагами. Она заметила это.

— Сергей, если ты считаешь, что это было неправильно, и если теперь не можешь смотреть на меня, я сегодня же уволюсь. На работе не должно быть ничего такого, что может ее развалить.

И ушла в свою каморку. Там она на полном серьезе стала собирать свои нехитрые вещи: канцелярские принадлежности, сменные туфли, маленького медведя-панду, которого начальники подарили ей на 8 Марта… За этим ее и застал пришедший через полчаса Сергей. Он увидел коробку с вещами и стал просить у нее прощения. Потом они бурно целовались, и все плавно перетекло в продолжение вчерашнего. Поначалу они тщательно скрывали от посторонних свои отношения. Потом Герка заметил, что «неладно что-то в Датском королевстве», но не слишком удивился.

Тогда, насколько она помнит, был понедельник, а в четверг, как всегда, за ней заехал Олег. Он отсутствовал несколько недель, уехав по каким-то делам, а в среду вечером вдруг позвонил ей и сказал, что заедет. Она знала, что объяснение неизбежно, и боялась, и хотела этого. Она нарочно задержалась, чтобы они все не столкнулись — она, Сергей и Олег. Она сослалась на то, что нужно сделать квартальный отчет, и осталась. Квартальный отчет давным-давно был готов, и она просидела минут пятнадцать, рассеянно раскладывая раз за разом не сходящийся пасьянс, пока не удостоверилась, что и Гера, и Сергей уехали. Закрыла контору и вышла на улицу. Олег нетерпеливо курил возле машины, видимо, ждал ее уже давно. «Конечно, Сергей его видел», — недовольно подумала она. Все ее ухищрения, оказывается, были шиты белыми нитками.

И Герка видел. Впрочем, ей было совершенно наплевать на мнение Герки. А вот Сергей… Сергей прекрасно знал, к кому по четвергам приезжает черный джип. У нее сразу испортилось настроение. Она подошла почти вплотную, и только тогда Олег ее заметил.

— Что ты с собой сделала? — возмущенно спросил он. Это хорошо, что ему не нравится. Тем легче будет объясниться.

— Садись в машину, — недовольно буркнул Олег. — Поехали!

— Куда поехали?

— В парикмахерскую. Приведем тебя в порядок!

— Я не поеду. — Она развернулась, чтобы уйти.

— Шучу! — Он догнал ее через пару метров, подхватил под локоть. — Ну что с тобой, уже и пошутить нельзя? Поехали поужинаем, я соскучился.

Она села в машину, размышляя, когда ему лучше сказать — сейчас или потом, во время ужина. И так и не пришла ни к какому выводу.

Они вошли в кафе и сели за столик. «Потом скажу», — подумала Лика. Ей внезапно стало страшно. Когда год назад она предприняла попытку уйти от него, у нее никого не было. Но сейчас… «А если он предложит выйти за него замуж? — мелькнула у нее шальная мысль. — В любом случае, я ничего не теряю», — хладнокровно рассуждала она.

— Я выхожу замуж, Олег, — вдруг объявила Лика, как будто прыгнув в холодную воду. Ни о каком замужестве у них с Сергеем разговора не было. Скорее, это была просто никого ни к чему не обязывающая служебная интрижка. Но она чувствовала, что для разрыва с Олегом нужен очень серьезный повод. Иначе он снова все сведет к шуткам-прибауткам, а закончится все, как всегда, в постели.

— Давай рванем отдохнуть, — миролюбиво начал он, как будто ничего не слышал. — Куда ты хочешь? Да хоть в Эмираты! Пока не жарко, Ты была когда-нибудь в Эмиратах? — светским тоном продолжил он, прекрасно зная, что дальше Крыма и Азовского моря она никуда не ездила. — Это сказка! Вот там я тебя и выдам за какого-нибудь шейха. За хороший калым. Но ненадолго. Мы же не можем надолго с тобой расставаться, правда? А потом приедем, снимем хорошую квартиру…

«Он думает, что я в очередной раз капризничаю», — поняла Лика.

— Я выхожу замуж, Олег, — еще раз повторила она нарочито ровным голосом.

— И кто же этот счастливчик? — Он все еще не мог поверить, что она с ним не играет.

— Сергей Кузнецов.

— Это кто? — Он хладнокровно отправил в рот кусочек жаркого. — Я такого что-то не припомню.

— Это мой начальник, — с вызовом сказала она. — Я у него работаю.

— Да, хорошие новости. — Он откинулся на стуле. — Вот что значит уехать на пару дней и оставить девушку без присмотра. Покрасила волосы без разрешения, замуж выходит черт знает за кого… Ничего, в следующий раз я куплю тебе пояс верности последней модели. С сигнализацией.

Понимая, что они разговаривают на разных языках, она просто встала и пошла к выходу. Он догнал ее уже на улице — она не спеша, мерно покачивая сумочкой, шла к станции метро.

— Так это что, правда? — Он схватил ее за плечо.

— А ты думал… — Досада, копившаяся в ней все эти годы, вдруг прорвалась. — Я всю жизнь буду ждать предложения от тебя?! Все, что ты можешь мне предложить, — это снять какую-то идиотскую квартиру! — Она не хотела привлекать к себе внимание на улице и старалась говорить тихо, но голос звенел на высоких нотах помимо воли. — Или съездить куда-нибудь! Ах, Эмираты! Ты была когда-нибудь в Эмиратах? — передразнила она его.

И, вырвавшись из его рук, все сильнее сжимавших ей плечи, повернулась и пошла прочь. Он не стал ее догонять. Стоял и смотрел, как она уходит по вечерней улице все дальше и растворяется в толпе.

— Рабочая версия на сегодня такая: заказное убийство. Слишком все было продумано. Знали, что он ходит купаться, куда, в какое время. Номер первый сидел здесь. — Банников развернул схему и ткнул в кружок карандашом. — Ждал, видимо, долго — выкурил три сигареты. По шесть-семь минут на сигарету, плюс перерыв — ориентировочно приехали за полчаса до выхода Шумейко из дома. Второй, стрелок, ушел таким путем и уехал с номером первым на машине. Отпечаток протектора и отпечатки обуви мы сняли. Далее. Окурки. Анализ слюны и пальцевых отпечатков по нашей картотеке не проходят. Если курил не случайный человек в то же утро, рыбак, например, — окурки-то лежали от машины метрах в двух и кучно… Да, такое тоже вполне может быть. Тогда это все нам, мягко говоря, до одного места. Так, дальше… Баллистическая экспертиза… — Он перебирал бумаги в папке и откладывал их по мере доклада. — …ничего не дала. Пистолетик чистый, не засвеченный. Мы его не нашли — видать, или с собой унес, или далеко в воду скинул. Можно, конечно, взять водолазов и поискать — только вряд ли найдем. Сейчас отрабатываем связи убитого. — А что его жена?

— Жена, Степан Варфоломеич, полностью отпадает. — Лысенко покачался на стуле и вздохнул. — К сожалению. Она меньше всех была в этом заинтересована. Они даже не были расписаны. Правда, она может оформить опекунство на малолетних детей и таким образом контролировать имущество, но она, мне кажется, вряд ли способна на такие извращения. Баба простая, бывшая продавщица в магазине, там его и подцепила, теперь домохозяйка. Сидела с детьми дома. На нее записано кое-что — но это так, мелочи жизни безутешной вдовы. Более интересный фигурант — Олег Григорьевич Шумейко. Вполне мог быть заинтересован в смерти брата, так как является его компаньоном. Причем документы на все имущество оформлены так, что, имея толкового адвоката, Олег Григорьевич может оставить малолетних наследников буквально без штанов.

— Так что, разрабатываете вы этого Олега Шумейко?

— Разрабатываем, Степан Варфоломеич, — подтвердил Банников. — Пока на него ничего нет. С братом Олег Григорьевич не ссорился, был в прекрасных отношениях. Даже вдова это подтверждает. В племянниках души не чает.

— Прямо ангел небесный с крыльями, — фыркнул Бармалей. — Ты мне факты давай!

— Факты таковы: на момент убийства находился в городе на съемной квартире. Квартиру якобы снимает уже несколько лет для свиданий. Консьержка подтверждает, что утром, около девяти, Олег Шумейко, как она выразилась, «вылетел как ошпаренный» — это, видимо, когда жена убитого ему позвонила. Девушка ушла от него в восемь. На время убийства у него стопроцентное алиби…

— Лейтенант Скрипковская Екатерина Александровна. Разрешите войти?

Фу ты ну ты, ножки гнуты! Олег посторонился, пропуская рыжую, которую он уже видел в день убийства брата. Лейтенант! За версту видно. Рыжая шла за ним следом, и он не видел выражения ее лица. А если бы увидел, лейтенант Скрипковская еще больше упала бы в его глазах. У Кати тоже было свое мнение об Олеге Григорьевиче Шумейко, но она держала его при себе. Так вот куда он не хочет водить девушек! А зря. Девушкам здесь бы понравилось.

— В дом пройдем или вам удобно здесь? — Шумейко кивнул на столик, стоящий недалеко от бассейна с небесно-голубой водой.

— Давайте здесь.

Он отодвинул себе стул и сел. Кате стул он не предложил. «И что я ему так не нравлюсь? — подумала она. — Может, он рыжих не любит? Или вообще женоненавистник?»

— У меня к вам несколько вопросов, Олег Григорьевич.

— Можно просто Олег.

Он достал сигареты и закурил. Ее он не угощал, хотя Катя и не курила.

— Тогда можно просто Катя.

— Спасибо. — Он иронически взирал на «просто Катю», лейтенанта какой-то там милиции, бесповоротно, неприлично рыжую. Даже глаза у нее были какие-то рыжие. «„Рыжий, рыжий, конопатый, убил дедушку лопатой“. Интересно, ее дразнили в школе? Наверняка дразнили, — думал он, продолжая бесцеремонно ее рассматривать. — И килограмм пять-шесть ей сбросить бы точно не помешало».

— Мне нужно задать вам несколько вопросов. — Несколько смущенная этим откровенным рассматриванием, она достала из сумочки блокнот и ручку. — Олег, — видно было, что ей очень хочется добавить «Григорьевич». — Олег, у вашего брата были враги?

— Они есть у каждого. У меня, например, тоже есть враги. — Он смотрел на нее сквозь голубой сигаретный дым, тонким прозрачным облачком висящий между ними. — Смотря что, конечно, понимать под словом «враги». Конкуренты? Недоброжелатели? Завистники? Вас интересует, кто конкретно, с моей точки зрения, мог желать Юре смерти?

— Да. И поподробнее, пожалуйста.

— Вот так сразу… Хотя, могу вам признаться, Катя. — Его взгляд уперся в ее ноги, и она немедленно поджала их под стул. — Я уже об этом думал. Если это касается бизнеса…

Мы ведь компаньоны, Если уж убивать — то убивать обоих. А то получается ни то ни се.

— Может быть, с ним о чем-то договориться хотели, а он не соглашался? — не сдавалась Катя. — Вы подумайте, вспомните. Может быть, кто-то считает, что с вами ему легче будет столковаться?

— Не думаю, что со мной легче. Я, знаете ли, Катенька, очень упрямый и неуступчивый. И сколько бы я ни думал, а я много над этим думал, я даже следователю об этом говорил — в этом деле может быть только два заинтересованных лица, как цинично ни звучали бы их имена. Алла и Олег. То есть я и его жена — Алла. Но я совершенно уверен, что Алла Юрку не убивала. У нее все было, а бизнесом она не интересовалась. Она простая хорошая баба. Очень душевная, но совершенно простая. Как говорят, была за ним как за каменной стеной. Так что остаюсь я. Но я его тоже не убивал. Такая вот арифметика.

— Алле Александровне действительно незачем было убивать вашего брата. Тем более, что официально она не была за ним замужем.

— Как так? — Его удивление, похоже, было искренним. — То есть вы хотите сказать, они все эти годы были не расписаны?

— А вы этого не знали? Разве они могли не пригласить вас на свадьбу?

— Я знал, что Аллин первый муж не давал ей развод, но думал, что все давно улажено… Что они просто расписались по-тихому, и все. Зачем им было ставить меня в известность? Это их личное дело. Но я не думал, что Юрка так легкомысленно к этому отнесется.

— К чему — к этому?

— Что она может остаться без ничего, — жестко отрезал он. Погасил в пепельнице окурок и тут же прикурил новую сигарету. Катя заметила, что кончики пальцев у него подрагивают. «Известие, что он главный наследник, на него так подействовало, что ли? Или он просто много курит?»

Он все так же молча курил, а она ждала, исподтишка осматриваясь вокруг. Справа и слева виднелись такие же непростые, как и у Шумейко, дома, видимо построенные по индивидуальным проектам. Блестела вода в бассейне, на газоне работала поливалка. Она немного расслабилась — после прокуренной комнаты «личного состава» оказаться в таком райском месте… Только от города далековато. «Это если ехать на электричке, а машиной, наверное, минут двадцать-тридцать от центра, — подумала она. — Лысенко спросил бы — а на хрена ему второй этаж? Не говоря уже о третьем». Она чуть заметно, самыми уголками губ, улыбнулась.

— А знаете, Катя, я, кажется, знаю одного человека, который ссорился с Юрой. Только это давно было, еще зимой.

— Это очень важно. Пожалуйста, все, что вы вспомните. Знаете, Олег… гм… Григорьевич, месть — такое блюдо, которое многие любят есть холодным, — неожиданно изрекла она.

«А ты не так проста, как кажешься». — Он подобрался на своем стуле.

— Знаете такого — Шевчук Эдуард Самойлович? В центре «Стрела» никогда не были? Сауна, бассейн, массаж, тренажеры и так далее.

По насмешке в ее глазах он понял, что его стрела не поразила цели. Она, конечно, не была нигде, кроме студенческой столовки и кафе «Трамвай», что рядом с зоопарком. Но это ее почему-то не задевало.

— Это тот, что рядом с рестораном «Подсолнухи»? — уточнила она.

— Да. Так вот, ресторан построил Юра. Сначала народ, конечно, валом не валил. Но постепенно распробовали, и дело пошло. А Шевчук рядом открыл эту «Стрелу», примерно через год. В ресторане дела уже шли нормально. И вот Шевчук вдруг пришел с предложением продать ему «Подсолнухи».

Дескать, клиенты у него расслабляются, лечатся, — я сам там был пару раз, еще до этого конфликта, — а потом, проголодавшись, идут в «Подсолнухи». Вроде бы отсюда и вся клиентура, и доход от ресторана.

— Логично, — согласилась Катя.

— Да полная фигня это! — рассердился Олег. — Клиентура у нас раньше появилась, чем Шевчук свой оздоровительный центр открыл. Это наши посетители стали к нему ходить. У него там, кстати, и кафе есть. Не знаю, почему его клиенты там не жрут. Может, помещение душное, может, повар плохой… Но мы же не хотим у него отобрать его дурацкий центр! Мне, например, и в голову такая ересь не могла прийти. Шевчук предложил Юре продать ему ресторан, Причем цену назвал совсем смехотворную. Практически, цену строительных материалов. А когда Юра отказался, сказал, что мы должны отстегивать ему процент за клиентуру. Это вообще нив какие ворота не лезло. Я знаю, что Шевчук еще пару раз звонил, сначала поднимал цену, потом просто угрожал.

— А ваш брат принимал какие-то меры?

— Никаких мер, насколько я знаю, Юра не принимал. Этот Шевчук вообще с большими тараканами. — Олег выразительно покрутил пальцем у виска. — Любит наезжать. Его вообще, по-моему, никто всерьез не воспринимает.

— Это на самом деле гораздо важнее, чем вы думаете, Олег. Такие вот несерьезные люди иногда очень опасны. Тем более, как вы выразились, с тараканами. Это очень нужная информация. Большое спасибо, до свиданья. — Катя закрыла блокнот и встала.

Он тоже поднялся, чтобы проводить ее к калитке.

— Кстати, а вы хорошо знаете Нечаева Владимира Ивановича?

— Нечаева, Нечаева… Боюсь, что не знаю.

— Вы у него машину покупали.

— Да, точно! Знаете, завтра похороны, и как-то не до машины…

— Я понимаю. Очень вам сочувствую. — Она снова уселась.

Он глупо стоял столбом, потом осторожно сел. Она безмятежно смотрела своими рыжими глазами. Не нужно было покупать эту дурацкую машину, но теперь уже ничего не изменишь.

— Я, собственно, ее случайно купил… Пошел за запчастями, а ее очень дешево продавали. А машина практически новая. И я купил для своей девушки — в подарок. А хозяина машины — я его мельком видел.

Интересно, он всем своим девушкам машины дарит или через одну?

— И что ваша девушка? Была рада?

Он помрачнел. Кой черт дергал его за язык?! Нужно было все продумать. Сначала сказал, что не знает Феликса, теперь приплел девушку! Если они захотят, то легко раскопают, что он хорошо был с ним знаком. И про его девушку тоже. Кому это нужно? У него брата убили, а эта рыжая докапывается о его девушке.

— Она меня бросила. — Он смотрел тяжелым взглядом, положив руки на стол и сцепив пальцы. — Выходит замуж за другого. Так что подарок я ей подарить не успел.

— Вот как? Извините.

— Ничего страшного. Уже пережил.

— А вас не смутило, что вы купили машину за треть настоящей цены?

— Я потому и купил, что очень дешево продавали, — буркнул Олег.

— Вот так. — Она глядела на него, не скрывая насмешки. — Значит, пошли за запчастями, а купили машину. Причем очень дешево, просто по цене запчастей. А продавец стоял и ждал целый день, пока вы придете. И никто у него не покупал. Хотя и очень дешево. А между прочим, на авторынке в тот день такой продавец зарегистрирован не был.

Она брала его, что называется, «на понт». На базаре ни кто не регистрирует продавцов. Платят за место, и все. Но он не может точно знать. У них с братом никогда не было бизнеса на этом рынке, она проверяла.

— Хорошо. Нечаева не знали. Так и запишем. Машину купили на рынке случайно, по дешевке.

— Вы сами можете спросить этого Нечаева. — Он с вызовом посмотрел прямо в ее странные глаза.

— К сожалению, не можем. Нечаева убили. Сразу после того, как вы купили у него автомобиль. Очень вас попрошу, Олег, если вы еще что-нибудь вспомните: любую мелочь, все, что казалось вам подозрительным или настораживало, — очень прошу вас сразу нам сообщить. — Она так внезапно вернулась к прежней теме, что он некоторое время непонимающе глядел на нее. Потом кивнул:

— Да, конечно.

Он смотрел на нее уже без насмешки в глазах. Просто внимательно смотрел. Смотрел как на равного себе противника. Смотрел, как… как на мужчину. Это его удивило. Он больше не видел ни ее дешевые босоножки, ни дурацкие рыжие волосы, стянутые аптечной резинкой. Его интересовало, что она знает.

Они проехали буквально двести метров и свернули с трассы. Въехали на узкую улочку и стали спускаться какими-то зигзагами все ниже и ниже. Нина потеряла счет поворотам и только боялась упустить из виду серебристый «Опель». Наконец после очередного поворота в какой-то проулок машина остановилась у дома, почти невидимого из-за огромных инжировых деревьев, свешивающих ветки через забор прямо на улицу. Водитель вышел из машины и открыл ворота. — Заезжайте! — скомандовал он Нине.

— Ну, путешественник, пошли, что ли. — Незнакомец подал руку Димке, таращившемуся на опадающий синий и белый инжир.

— Пошли! — Димка вцепился в ладонь и спросил: — А это едят?

Нина нерешительно пошла вперед по вымощенной камнем дорожке, вдыхая запахи вечернего сада и близкого моря. Откуда-то вышла старая толстая собака, маленькая, приземистая, совершенно неопределенного от старости цвета.

— Свои, Альма, свои, — сказал ей их провожатый.

Но собака, очевидно, и не собиралась рычать или лаять, только махала хвостом и тихо семенила позади них. Нина тут же вспомнила несчастную бело-рыжую псину, оставшуюся лежать на трассе, и чувство вины снова захлестнуло ее. Она чуть отстала и оглянулась. Альма улеглась на дорожке и больше не обращала на них никакого внимания.

— Мама, встречай гостей! — закричал незнакомец, подходя к дому.

Дом был большой, в два этажа, очевидно недавно выстроенный. По первому этажу шла широкая веранда, а по второму, над верандой, — дом опоясывал огромный балкон. На балконе показалась небольшого роста женщина.

— Сейчас иду! — ответила она.

Они прошли на веранду и остановились. С лестницы спустилась та самая пожилая женщина, что смотрела на них с балкона, и представилась:

— Валентина Яковлевна. Можно тетя Валя.

— Дима. — Димка протянул свою маленькую ладошку. Женщина очень серьезно взяла ее в свою и слегка пожала.

— Нина.

— А я Кирилл.

Мать удивленно оглянулась на сына.

— Ты что, до сих пор не сказал, как тебя зовут?

— Так получилось, — шутливо пожал он плечами, — времени не было. Я сейчас перенесу ваши вещи, а вы располагайтесь.

— Нет-нет! Я пойду с вами. Вы один не разберетесь.

— А мы с Димочкой на стол накроем. — Валентина Яковлевна подмигнула Димке. — Правда, Дима?

Когда они поужинали, на второй этаж Димку пришлось нести на руках. Выпив по настоянию хозяйки теплого молока с медом, он заснул буквально за столом.

— Давайте я сначала его отнесу, а потом перенесем ваши вещи. — Кирилл перехватил у Нины из рук тяжелого ото сна Димку.

Комната была просторная и прохладная. Две кровати стояли рядом, заправленные чистым бельем. Хорошая мебель из светлой сосны, стильные светильники, мягкий ковер на полу. Еще одна дверь вела куда-то, и вторая, стеклянная, изящная, которую называют еще «французским окном», выходила на тот самый огромный балкон.

Мужчина подошел к двери, щелкнул выключателем.

— Здесь ванная. Полотенца чистые.

Она заглянула. Все так же, как в спальне, — красиво, просто, уютно. Интересно, хватит у нее денег заплатить за это жилье?

— Кирилл… — Она замялась. — Давайте сразу с вами договоримся о цене… Может быть, она меня не устроит. Я, знаете ли, не богата, — с иронией закончила Нина.

Он засмеялся и ответил:

— Я это заметил, — и добавил: — Я тоже пока не богат. Так что о деньгах мы с вами разговаривать не будем. Ввиду полного отсутствия у обоих опыта, еще раз улыбнулся и быстро вышел.

Вероника Валерьевна сидела у них уже третий час и болтала все об одном и том же. Черт его дернул сказать ей про путевки.

Она немедленно примчалась с советами, кефиром, какими-то витаминами. Пришлось пригласить ее ужинать, и весь задуманный им сюрприз — ужин при свечах — полетел в тартарары. Глупо было зажигать темно-синие свечи, которые он купил. Они просто поели, безо всякой романтики, причем Вероника Валерьевна говорила с набитым ртом не умолкая. Сергей демонстративно зевнул.

— Ухожу, ухожу. — Будущая теща суетливо засобиралась. — Вам спать пора, Сереженька устал на работе. Ты тоже, лапулечка, я смотрю, устала. Такая бледненькая сегодня…

Да, допекла она его. И как только Ликин отец с ней живет? Может, она дома меньше говорит? Проводив гостью, он прошел в кухню. Лика составляла в мойку грязную посуду.

— Вот. — Он выложил на стол билеты, проспекты. — Послезавтра едем. Турция, Анталия. Я посоветовался, сказали, что Египет для тебя сейчас жарковат.

Потом он задумчиво, тихо лежал в кровати, а когда Лика пробовала с ним заговаривать о поездке, отвечал невпопад. Она не обиделась и взяла с тумбочки журнал. «Устал, действительно, — подумала она. — Бегал в турагентство, цветы мне купил…» Она наконец вырвется отсюда хоть на неделю. Волна благодарности захлестнула ее.

— Сереженька!

Но он уже спал. Немного разочарованная, она погасила свет и легла, поудобнее устраиваясь на подушке. Но сон не шел. Полежав минут пятнадцать с закрытыми глазами, она встала и отправилась в кухню. Поставила чайник, решив выпить на ночь чаю с медом. «Очень полезно в твоем положении», — вспомнились ей слова матери. Да уж, положение… Она вздохнула. Она гнала от себя воспоминания о последней встрече с Олегом, самой последней, о которой она запретила себе думать; но эти мысли все возвращались и возвращались.

Они встретились случайно, возле того самого магазина, из которого Лика ушла больше года назад. Она шла мимо, а Олег, видимо, заезжал сюда по делам. Он окликнул ее.

— Привет!

Она деланно равнодушно на него посмотрела, хотя сердце прыгнуло и застучало — как он стоит, поигрывая ключами от машины, такой же, как всегда — красивый, модно и дорого одетый. Она вспомнила, как три года назад они познакомились буквально в двух шагах от этого места. Он казался ей тогда прекрасным принцем. Что ж, три года — большой срок. И он не прекрасный принц, и она уже не та восторженная девочка.

— Ну, я пойду.

— Так быстро? Как дела, замуж не вышла еще?

Ее поразило, какими жадными глазами он смотрел на нее, особенно на правую руку, лежавшую поверх сумочки. «Обручальное кольцо ищет», — догадалась она.

— Слушай, тут тебя зачем-то Лидия хотела видеть…

— Зачем? — удивилась она.

— Сам не знаю… Мы только что с ней говорили, и она сказала, что ей срочно нужно с тобой поговорить. Может, зайдешь?

— А она разве еще на работе?

— Ну, не одна ты засиживаешься. Или задолжала ей чего-нибудь?

— Ничего я вам не задолжала. — Она намерено подчеркнула слово вам. — Ну что ж. — Она передернула плечами. — Давай зайдем.

— О'кей.

Когда они вошли в магазин, Олег открыл двери кабинета Лидии Андреевны своим ключом, и это ее удивило — у него раньше не было ключей. Или, может быть, она не все знала? Галантно пропустил ее вперед, и она села на диван в приемной. Оказывается, здесь ничего не изменилось. Только под письменным столом уже не стоят ее аккуратные сменные туфли, а примостились разношенные шлепанцы. Она не заметила, как Олег повернул ключ с внутренней стороны.

— А Лидия Андреевна где? — рассеянно поинтересовалась она.

— Сейчас придет. А что, ты куда-то торопишься? — Голос у него был такой странный, что она оторвалась от созерцания увядших гладиолусов в вазе.

— Тороплюсь.

— Не торопись. — Одним движением он развернул ее к себе и впился в ее губы. Она поймала себя на том, что отвечает на его поцелуй, опомнилась и оттолкнула его. Он тяжело дышал.

— Лика…

— Я ухожу.

Она повернула ручку, но дверь не поддалась. Лика поняла, что Олег ее запер. Но это ее не насторожило, а просто разозлило.

— Сейчас же открой дверь и выпусти меня отсюда!

— Давай сначала поговорим…

— Мы уже много раз говорили, ты не находишь? — отчеканила она с отчетливой издевкой, глядя ему прямо в глаза.

Не нужно ей было разговаривать с ним в таком тоне. Не нужно было так смотреть.

— Сядь! — Он схватил ее за руку и толкнул на диван.

— Если ты меня сейчас не отпустишь, я буду кричать!

— Кричи, дорогая, все равно никто не услышит. Теперь он разговаривал с ней так, как считал нужным. Как хозяин положения. И вообще, как хозяин. Да, конечно, он здесь хозяин, как же она забыла! Он хозяин, а она секретарша. Она должна знать свое место. Его голос, его поза, его склонившееся над ней лицо — все красноречиво говорило об этом. Даже если она завопит сейчас изо всех сил — в этом коридоре администрации давно уже никого нет. А в торговом зале, где круглосуточно крутили музыку, подавно никто ничего не услышит. Да и охранники, конечно, не захотят потерять место, связываясь с братом хозяина. Черт возьми, зачем она пошла с ним сюда? Как она могла попасться в такую ловушку?!

— Не хочешь говорить — не надо. Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому…

Она молча отбивалась, но он навалился всем телом, прижимая ее к дивану. «На руках синяки останутся, — как-то вскользь, как не о себе, подумала она, — Сергей обязательно спросит…» Как в дурном сне, как со стороны она видела себя в растерзанной блузке и Олега, который с остервенением стаскивал с нее юбку. Она закрыла глаза. Кричать, сопротивляться бесполезно. Пусть этот подонок делает свое дело, она переживет. Она беззвучно заплакала, и слезы скатывались почему-то в уши, в ушах было щекотно, и холодно, и противно. Она пыталась сосредоточиться на этом ощущении, а не на том, что сейчас происходит. Наконец все закончилось. Он молча застегивал брюки, а она все так же лежала на диване, неподвижно, словно сломанная кукла. Он встал на колени и виновато поцеловал ее в мокрую щеку.

— Прости, зайка… Я сделал тебе больно? Ну, прости. Я не хотел… Я так соскучился…

Она молча уворачивалась от его поцелуев и вдруг раскрыла глаза. В них полыхала такая ненависть, что он попятился.

— Лика…

Она непослушными руками застегивала блузку, надевала юбку… Потом достала пудреницу и посмотрелась в зеркало. От глаз к ушам шли размытые черные полосы, помада размазалась. «Авангардный макияж», как сказал бы этот придурок Герка.

— Принеси мне воды!

— Лика…

— Не подходи ко мне!

Он прошел в кабинет и вынес оттуда графин. Она намочила платок и протерла лицо. — Давай я отвезу тебя домой.

— Не подходи ко мне! Не подходи, не подходи, не подходи ко мне!!!

Это была уже истерика. Тщетно он совал ей стакан — она не могла пить и только мотала головой. Блузка была уже вся мокрая. В конце концов он крепко обнял ее руками и прижал к себе, как маленького ребенка. Она вырывалась, сначала сильно, потом все слабее и слабее, и наконец затихла. Лишь редко и прерывисто всхлипывала.

— Ну, прости, прости меня! Я так давно тебя не видел, я скучал, я злился. Я ревновал тебя, черт возьми!

Он еще говорил ей какие-то ласковые слова, пытаясь оправдаться. Она слушала его, ожидая, что он сейчас скажет главное, то главное, ради которого она могла простить ему все что угодно, простить даже то, что сейчас произошло. Но он не сказал.

— Сейчас приведешь себя в порядок, переоденешься и поедем куда-нибудь.

Куда он собирается с ней ехать? Что праздновать? То, что сейчас произошло?

— Я никуда не поеду, — сказала она холодно.

— Ну, не дуйся. Нам же нужно отметить?

— Что отметить? То, что ты меня изнасиловал?

— Ну, я же извинился, котенок…

Как просто! Он же извинился! Хорошо, пусть эта мразь довезет ее до дому — не идти же по улице в таком виде! — Отвези меня домой.

— Сейчас. Сейчас поедем. Все будет так, как ты захочешь…

Она тихо открыла дверь своим ключом. Матери, к счастью, не было. Отец смотрел телевизор в дальней комнате, и она незаметно прошмыгнула к себе. Сбросила юбку, блузку, белье, и все это комом затолкала в пакет. Пошла в ванную и стала под душ. И здесь, под горячими струями воды, она снова заплакала — но не так, как там, в кабинете, а горько, отчаянно. Когда она накинула халат и выглянула в окно — черный джип стоял внизу. Олег сидел на скамеечке, курил и неторопливо стряхивал пепел. Злость снова подкатила комом к горлу. «Ждет. Свинья, свинья! Что, все сначала? Не хочу, не хочу…» Она заметалась по комнате — надела джинсы, футболку, сверху накинула кофточку — вечер был теплый, но ее знобило. Неслышно захлопнула дверь и поднялась на пятый этаж. Там жила ее одноклассница. «Хоть бы Юлька была дома», — думала она, нажимая на кнопку звонка. Наконец дверь распахнулась. Юля стояла в проеме, укачивая на руках трехмесячного сына.

— А… это ты. Заходи. Не заснет никак, — пожаловалась она, кивая на орущий сверток.

— Можно, я у тебя посижу?

— С предками поцапалась? — Юля оценивающе глянула на Ликины красные глаза и припухшие губы. — Мы тоже постоянно грыземся. Валерку еще черт где-то носит. Пошел за памперсами и пропал. Не иначе сидит у кого-то из дружков, пиво хлещет…

Она нашла в Лике благодарного слушателя и принялась рассказывать, что у Максима постоянно болит животик, Валерка мало зарабатывает и пропадает вечерами вместо того, чтобы помогать ей нянчить ребенка. Мать ворчит, что она неправильно все делает — в их время обходились и без памперсов, и без дорогого детского питания, кормили грудью, а дети вырастали крепче…

— Ну нет у меня молока, — жаловалась Юлька. — Пропало! Было, было и пропало. Почем я знаю, чего оно пропало…

— Извините, Лика дома?

Станислав Петрович, которого оторвали от футбольного матча, с удивлением взирал на молодого человека, спрашивающего дочь.

— Лика? Не знаю, сейчас посмотрю.

Он прошел по всей квартире, заглянул в Ликину комнату. Дочери не было. Олег терпеливо ждал.

— Нет ее. — Он уже хотел попрощаться, но молодой человек придержал дверь рукой.

— Еще раз извините, но она мне очень срочно нужна. Я с ее работы, — вдохновенно соврал он. «Я ее уговорю. Еще раз извинюсь, в конце концов».

— Ну, может, в ванной. — Станиславу Петровичу до смерти хотелось вернуться к телевизору. — Да вы проходите, — пригласил он Олега, по пути заглядывая в ванную и снова в комнату дочери. — Точно нет, — определил он. — Да вы подождите, она вот-вот придет.

Гость осторожно уселся на край кресла и исподтишка стал разглядывать обстановку, в которой живет Лика. Да, более чем скромно, ничего не скажешь. Его в очередной раз удивило, что она не захотела переехать отсюда. Аляповатые обои, цветастые шторы, синтетический палас на полу. Сервант с хрусталем и фотографией Лики в школьной форме. «Она и тогда хорошенькая была», — с удовлетворением отметил он. Только телевизор был новый, и сейчас по нему передавали какой-то идиотский футбол. Олег никогда не любил футбол, в отличие от своего брата, который также вот просиживал редкие свободные вечера у телевизора.

— Г-о-о-л!!! — взорвался комментатор и завопил скороговоркой, на какой минуте и кто забил.

— Гол! — Повернулся к нему возбужденный Ликин отец. — Видели? Видели?

— Видел, — вяло согласился Олег. — Знаете, я, наверное, пойду. Я ей перезвоню лучше.

— Как хотите, — равнодушно согласился хозяин. Он расслабился, и ему хотелось выпить пива, а бутылка в холодильнике была всего одна.

Олег спустился вниз. Как же он мог ее пропустить? Они не могли разминуться. Он посидел еще минут десять, потом завел мотор и поехал домой.

Валерка наконец принес памперсы, и, пока Юля в коридоре попрекала мужа, Лика снова выглянула в окно. Машины не было. «Уехал», — с облегчением подумала она.

— Юль, я пойду. — Она протиснулась мимо ссорящейся пары. — Спасибо тебе.

— Ты заходи, если что. — Соседка махнула рукой.

На следующий день на работе Сережа закрыл кабинет и привычным уже жестом привлек ее на диван. Закрыв глаза, она принимала его поцелуи. Больше всего ей хотелось сейчас вскочить с этого проклятого дивана, похожего на диван, к которому ее вчера прижимал Олег. Диван, конечно, не был ни в чем виноват — он был похож на все диваны разом.

— С тобой все в порядке? — Сергей отстранился. — Ничего не случилось? Я тебя не обидел?

— Все в порядке, Сереженька. — Она взъерошила ему волосы. — Просто голова болит.

— Ну, так мы сейчас ее полечим… — со смешком прошептал Сергей и вновь приник к ней с поцелуями.

«В конце концов, он-то в чем виноват?» — Лика закрыла глаза и обреченно откинулась на спинку. Через две недели она обнаружила, что беременна. Поначалу она никак не связывала это с актом насилия, произошедшим с ней. Это просто не мог быть ребенок Олега! Они с Сергеем уже два месяца занимались любовью, ничего не делая для предотвращения беременности. Лика была уверена, что ребенок — Сергея. Но она еще не решила, как ей быть с этой неожиданной беременностью — то ли говорить Сергею, то ли пока подождать. Она не планировала забеременеть так скоро — но раз получилось… Почему бы не попробовать? Пока она решала и думала, ее начало непереносимо тошнить по утрам, и догадливая Вероника Валерьевна тут же смекнула, в чем дело, она вытащила из дочери, что ребенок — от Сергея Кузнецова. Вероника Валерьевна очень хотела, чтобы дочь, как пишут в старых романах, «сделала хорошую партию». Раз уж не пришлось ее Ликусе стать актрисой, так не всю жизнь ей сидеть в секретарской! Сергей Кузнецов был именно «хорошей партией».

А позавчера Лика встречалась с девушкой из милиции. Смешная такая девушка, рыженькая. Совсем не умеет одеваться. Лика никогда бы не подумала, что она работает в милиции. Оказывается, у Олега убили брата. Ее бывшего босса, который часто приезжал в их магазин. Лике на мгновение стало жалко толстую Аллу, и троих детей Юрия Григорьевича тоже было жаль. Девушка спрашивала что-то о машине, которую, оказывается, Олег хотел ей подарить. Когда рыжая младший лейтенант ушла, Лике на мгновение стало страшно: а вдруг это Олег убил брата? «Идиотка», — обругала она себя.

Сейчас, вспоминая все это, сидя поздно вечером в притихшем доме, она достала Сережины сигареты и закурила. Она не позволяла себе курить с тех пор, как забеременела. «Этого не может быть, — думала она, пораженная мыслью, что ребенок может быть от Олега. — Этого не может быть! Это было бы… несправедливо! Нет, этого не может быть», — решила она окончательно. Сергей не должен знать, что она курила — она почистила зубы и пошла спать. Но уснуть не могла. Раз пришедшая мысль возникала снова и снова. Лика в который раз вернулась на кухню, открыла шкафчик и достала бутылку коньяка. Налила полстакана и залпом выпила. Коньяк обжег горло, на глазах выступили слезы. Чувствуя, как кружится голова, она приказала себе: «А теперь не думай! Не думай, не думай об этом…»

— И все-таки, господин Шевчук, вы угрожали Юрию Григорьевичу Шумейко?

Господин Шевчук метался по кабинету, как тигр по тесной клетке. Владелец оздоровительного центра отличался нездоровой полнотой и к тому же страдал одышкой.

— Кто ему угрожал, кому он нужен! — вскричал он и наконец уселся за свой стол.

Банников, у которого от этого хождения уже мельтешило в глазах, облегченно вздохнул.

Господин Шевчук взъерошил на голове остатки волос и воззвал к майору:

— Нет, вы сами, сами посмотрите, что творится!

— А что такое? — Майор посмотрел в окно, куда указывал перст господина Шевчука.

— Видите, видите? — Владелец центра «Стрела» вскочил, и Банников испугался, что тот опять забегает. Но Шевчук плюхнулся обратно.

— Видите?! — горестно возопил он.

— А что такое? — Майор снова выглянул в окно, не замечая никакого криминала. Из припарковавшейся машины вышла пара, и женщина направилась ко входу в оздоровительный центр. Мужчина же уверенно повернул к ресторану «Подсолнухи», видному из этого окна как на ладони.

— Видите? — Шевчука, вероятно, заклинило. — Видите? — еще раз зловещим шепотом просипел он и мелодраматически закрыл глаза.

Пока он сидел в позе оскорбленного достоинства, из центра выпорхнула стайка щебечущих девиц и направилась все к тем же злосчастным «Подсолнухам». «Его того и гляди кондратам хватит», — струхнул майор. Банников встал и широкой спиной загородил окно.

— Это еще не повод, чтобы убивать человека.

— Я вас умоляю! — Шевчук открыл глаза и прищурился на майора. — Кому он нужен! Человек! О! Человек! — Он фыркнул. — Я вам скажу: это был такой человек! Хитрый, скользкий!

— Это потому, что он не захотел продать вам ресторан?

— Захотел — не захотел… Дело в принципе! Вы видите, что творится! По справедливости, это мои клиенты. И они должны ходить в мое заведение.

— Так откройте свой ресторан, — посоветовал майор.

— Где? — Господин Шевчук тяжело задышал и стал лилового цвета. — У меня все здесь! Все, все здесь! Мне нужен ресторан прямо вот здесь, понимаете? Я первый об этом подумал, я! Я давал ему хорошие деньги, он не согласился. Упрямый, несговорчивый, неприятный человек!

— Может, его брат сговорчивее? Он, кажется, наследник покойного Юрия Григорьевича? Может быть, стоит поговорить с ним?

Шевчук немного успокоился и пожевал губами.

— Я говорил с ним. Я думал, он может повлиять на брата. Я предлагал ему даже неплохие комиссионные с этой сделки. Но вы плохо знаете эту семейку. — Он закатил глаза. — Яблоко от яблоньки… и так далее. Вы знаете, что он мне сказал, этот молодой человек? У этих молодых людей гонору больше, чем мозгов. Он мне сказал, что легче их убить, чем купить у них ресторан. Вот что он мне сказал!

— У нас другие сведения. — Майор посмотрел на покрывшегося пятнами владельца «Стрелы». — Мы совершенно точно знаем, что вы ему угрожали, требовали платить проценты и так далее.

— Я, может быть, немного неуравновешен. — Господин Шевчук достал платок и промокнул взмокший лоб. — И не всегда контролирую то, что говорю… А что, у вас есть свидетели, — закричал он, срываясь на фальцет, — что этот негодяй платил мне проценты?! Или что я их у него брал?!

— Да вы успокойтесь. — Банников слегка попятился. — Может быть, вы, Эдуард э-э…

— Самойлович, — подсказал Шевчук.

— Может быть, вы, Эдуард Самойлович, поможете нам, вспомните, не было ли у покойного Шумейко врагов, недоброжелателей? Вы ведь, так сказать, вращаетесь в одном кругу…

— Я его самый большой недоброжелатель. — Господин Шевчук скорбно поджал губы и затряс тремя подбородками. — Я не враг, конечно, и врагу бы не пожелал такой смерти, но… недоброжелатель! Это точно. У вас, конечно, правильные сведения. Только я его не убивал, Не пачкал, так сказать, руки. У меня достаточно денег, чтобы купить эту его общепитовскую помойку. Курочки! Подсолнухи! Карпы!

Чепуха собачья! В мой прекрасный коктейль-бар не ходят, а туда — жрать жареное сало ходят! В нашем городе не ценят ничего изысканного. Но ничего — на днях я открываю у себя суши-бар.

— Это вместо коктейль-бара? — уточил Банников.

— Да! И тогда посмотрим! Кто! Кого!

— А может быть, все-таки лучше что-нибудь э… более традиционное? — Майор наблюдал, как господин Шевчук медленно возвращается в нормальное состояние. — Может быть, не надо… ничего сушеного? Особенно в такую жару?

— Суши — это японская кухня, — надувшись как индюк, объяснил безграмотному милиционеру собеседник. — Это изысканно. Это модно.

Курочки, карпы… это интересно. Он что, ходил в ресторан конкурента? Это вряд ли. На подоконнике, полуприкрытый шторой, лежал большой полевой бинокль. «Так вот оно что, — усмехнулся про себя майор, — он за ними наблюдает! Так, того и гляди, крыша съедет».

— Скажите, Эдуард Самойлович, вы случайно не видели этого человека? — Майор вынул из папки и положил на стол фотографию Феликса Нечаева.

— Этого усатого? Как же, видел! В этом притоне. — Шевчук кивнул в сторону ресторана. — Приезжал пару раз с братом покойника нашего дорогого. С Олегом, — уточнил господин Шевчук. — Типичный бандит! — Он двинул по столу фотографию Нечаева с брезгливым выражением лица. — Они все бандиты!

— Это точно был он? — Майор переместил фотографию обратно. — Вы посмотрите, посмотрите как следует.

«Этак он и Папу Римского признает бандитом и скажет, что тот ходил в ресторан конкурента», — подумал Банников.

— Точно, точно! Этого усатого ни с кем не спутаешь! Продувная рожа!

«Недалеко от истины», — решил майор и достал фото фигурантов, проходящих по другим делам.

— А вот этих, посмотрите, не встречали?

Шевчук долго рассматривал фотографии, вертел так и этак, потом со вздохом сожаления признался:

— Нет, не встречал. Бандиты! А вот этого видел несколько раз. — Он вернулся к фото Нечаева и постучал по нему толстым пальцем. — И все с нашим дорогим братцем!

— Случайно не вспомните, он на машине приезжал или его привозил, может быть, Олег Григорьевич?

— Почему же не вспомню! — Шевчук полез в стол. — У меня записано. — Он извлек на свет божий толстую тетрадь. — На всякий случай… мало ли… — бормотал он, листая свой гроссбух. — Вот! — радостно сообщил он. — Нашел! Приезжал на машине «Ниссан-премьера» номерной знак… А тот на своей бандитской колымаге, — добавил он, и Банников понял, что господин Шевчук имел в виду джип Олега Шумейко.

— Почему же на бандитской? — удовлетворенно спросил он. Глаза его блестели. Несомненно, разговор доставлял ему все больше и больше удовольствия.

— Все бандиты на таких ездят, — неприязненно сообщил Эдуард Самойлович.

— Почему сразу бандиты? А честные люди как же? Вот я, например, тоже не отказался бы от такой машины.

Господин Шевчук смерил его взглядом, в котором ясно читалось, что милиционер и есть самый первый бандит. Хуже только налоговая инспекция.

— Спасибо вам большое, Эдуард Самойлович, вы нам очень помогли. Следователь вас вызовет, чтобы, так сказать, запротоколировать ваши показания… Тетрадочку вашу вы уж берегите — бесценные для нас сведения. И пожалуйста, если вам что-нибудь станет известно… — Майор положил на стол визитку. — Вот мои координаты. Обязательно нам позвоните.

— Обязательно. Обязательно. Это возмутительно. — Наконец господин Шевчук осознал происходящее. — Честных бизнесменов отстреливают, извините, как бешеных собак! Обязательно! — Он провожал майора до дверей.

— И мой вам совет, — обернувшись, не удержался Банников, — пожалейте себя, Эдуард Самойлович. Смените кабинет. Не смотрите вы в это окно!

Не глядя, какое впечатление произвели на бедного, измученного хроническим стрессом владельца «Стрелы» его слова, Банников быстро сбежал по лестнице и вышел на улицу. До «Подсолнухов» было рукой подать. «А не зайти ли мне выпить чашечку кофе? — подумал майор. — Надеюсь, господин Шевчук на меня не обидится».

Во дворе «Подсолнухов», за кованым ажурным забором, действительно росли подсолнухи, мальвы и другие яркие цветы и ходила пестрая стайка кур, возглавляемая роскошным петухом. Посреди двора бил фонтан, где плавали цветные японские карпы, долженствующие, по-видимому, олицетворять родных украинских карасей. Уютные столики, стулья с соломенными плетеными сиденьями были скорее французские, чем украинские, но прекрасно вписывались в интерьер. Впрочем, непросвещенный в вопросах дизайна майор все равно этого не знал, но видел только, что дворик донельзя уютный, располагающий к отдыху. Почти все столики были заняты, но он все-таки нашел свободный в тени старого дерева, которое строители благоразумно обошли, и блаженно вытянул ноги. Тут же подошедший официант положил перед ним кожаную папку.

— Чашечку кофе, пожалуйста, — сказал Банников, не раскрывая меню.

— Эспрессо, капуччино? — уточнил официант.

— Крепкий, со сливками и сахаром.

Официант удалился, и майор полюбопытствовал. Цены вполне пристойные — обнаружил он с некоторым удивлением. Теперь понятно, почему посетители «Стрелы» предпочитают коротать время здесь. «Курочки, карпы…» — вспомнились ему слова негодующего господина Шевчука. Что ж, очень симпатичные карпы. Да и курочки тоже ничего. — Ваш кофе.

— Подождите секундочку! — Банников достал удостоверение. — Майор Банников, уголовный розыск. Присядьте. — Он указал на стул рядом. — Вы видели здесь когда-нибудь этого человека? — Он предъявил фото покойного каталы.

— Кажется, видел, — сказал официант осторожно, — один раз. Подождите, пожалуйста, я сейчас приглашу администратора. Может быть, она вам будет более полезна…

Банников не спеша потягивал кофеек. Сварили отменно. Симпатичное место — официанты в вышитых рубашках, девушки — в пестрых украинских юбках и белых кружевных топах, на груди — бусы в несколько рядов. Живописно, ничего не скажешь. У девчат на ногах красные сапожки — и как они только выдерживают в такую жару? Правда, голенища ажурные…

— Светлана Владимировна, администратор. — Майор не сразу заметил подошедшую женщину, увлекшись разглядыванием красотки подавальщицы. — Вы что-то хотели узнать?

— Майор Банников. — Он еще раз продемонстрировал удостоверение.

— Вы по поводу… — Она не сказала «убийства» — для этого была слишком хорошо вышколена. — По поводу прискорбного случая? Одну минуточку…

Она отошла на пару метров и достала мобильный телефон. «Шефу звонит», — догадался он. Быстро переговорив, Светлана Владимировна вернулась к нему.

— Олег Григорьевич просил отвечать на все вопросы. Еще бы он не просил! Как бы это расценили?

— Вы видели этого человека?

— Кажется, видела несколько раз. — Администратор мельком взглянула на спрашивающего, ожидая увидеть реакцию на свои слова и относительно этого строить дальше линию поведения. — А… что?

— Так кажется или видели? — жестко спросил майор.

— Видела.

— Он приезжал один? Или с Олегом Григорьевичем?

— Я не знаю, приезжал он один или нет, — с достоинством ответила администратор, — но сидели они за столиком вдвоем — с Олегом Григорьевичем.

— Сколько раз, не помните?

— Кажется, два раза. Может, три.

— Не знаете, о чем они разговаривали?

— Я вам сейчас пришлю девушку, которая их обслуживала, спросите у нее.

Администратор удалилась, неся свое черное платье как траурный флаг среди яркого великолепия «Подсолнухов». Почти сразу же к столику подошла та самая девушка с пышной грудью, на которую так засмотрелся майор.

— Я вас слушаю.

— Присаживайтесь. — Банников вежливо кивнул на стул рядом.

— Спасибо. — Красавица села.

— Вы видели этого человека? — На стол в который раз легла фотография.

— Был тут несколько раз.

— С Олегом Григорьевичем? Девушка кивнула.

— Как вас зовут? — Майор старался не смотреть на соблазнительные формы, придвинутые на такое опасное расстояние.

Девушка легко вздохнула, нитки крупных коралловых бус шевельнулись над кружевом. — Оксана.

«Очень подходящее имя», — подумал Банников.

— А теперь вспоминайте, Оксаночка, о чем они говорили. Хотя бы отдельные слова, обрывки… Все, что запомнили.

Она наморщила гладкий лоб.

— Первый раз ни о чем не говорили, а может, замолчали, когда я подошла… Второй раз, второй раз… — Она густо покраснела, — тоже… ни о чем со мной… не говорили… То есть Олег Григорьевич ничего не говорил…

— Понятно, — закивал Банников, чтобы не смущать девушку.

— А вот третий… да — третий раз Олег Григорьевич был чем-то недоволен, очень громко тогда разговаривал, можно сказать, кричал… в ресторане почти никого не было. Я имею в виду тут, на улице. Дождь шел, так они, считай, одни здесь сидели. Олег Григорьевич сказал этому, который с усами: «Ты хоть думаешь, во что вляпался?» — а потом еще: «Я за тобой Шубу пришлю, приедешь ко мне, поговорим».

— А вы точно слышали?

— Точно слышала. Они меня не видели, спиной сидели. А потом увидели и замолчали. Этот, усатый, по-моему, очень расстроен был.

— А почему вы решили, что Шуба — это человек? Может, они о вещах говорили? Может, он ему какую-то шубу прислать хотел?

— Он очень конкретно сказал — Шубу пришлю. Как будто имел в виду человека.

— А когда это было, какого числа, вы случайно не помните?

— Какого числа… — Она задумалась. — Так сразу и не вспомнишь. Но я могу посмотреть, когда моя смена была.

— Давайте ваши координаты, — сказал майор. — Следователь вас вызовет.

— Зачем? — испугалась девушка. — Чтобы зафиксировать показания.

— Ой, не нужно! — Она явно дорожила работой и опасалась, как бы чего не вышло.

— Оксаночка, Олег Григорьевич ведь сказал, чтобы вы отвечали на все вопросы, так что ничего не бойтесь.

— А это по поводу…

— Да, — перебил ее майор, — по поводу. Большое спасибо. Он одним глотком допил кофе и поднялся. Жаль, но больше здесь делать было нечего.

Нина проснулась от Димкиного вопля. Вскочила и не сразу поняла, где находится. Димка подпрыгивал на балконе и кричал:

— Море! Море!

И впрямь: там было море. Прекрасное в утреннем свете, лазорево-синее море, а наверху — такое же синее небо. Еще видны были горы, с точки зрения Нины, не менее привлекательные, но Димкой пока совершенно не замеченные. Все его внимание поглотило море.

— Иди сейчас же сюда, — схватила его Нина, выскакивая на балкон. — Ты чего так кричишь? Всех перебудишь!

— Будить уже некого. — Валентина Яковлевна стояла внизу и улыбалась. — Давайте спускайтесь вниз, сейчас будем завтракать.

— Завтракать, завтракать! — заскакал Димка. — И пойдем на море! Я хочу тех штук, что растут на улице! За завтраком Нина не выдержала и спросила:

— Валентина Яковлевна, а как называется поселок? Или это город?

Валентина Яковлевна безмерно удивилась:

— Вы что, даже не знаете, где находитесь?

— На море, — рассудительно сказал Димка с набитым ртом, и все засмеялись.

— Да мы как-то не заметили, куда въехали, — оправдывалась Нина. — Темно уже было… когда Кирилл нас нашел, — закончила она не совсем связно.

— Это поселок. Партенит.

— Какое красивое название!

— Еще греческое. В переводе означает «Девичье». Я знаете, мало где бывала, но мне кажется, это самое красивое место на земле… Ладно, что я вам так его нахваливаю. — Она немного смутилась. — Конечно, каждый кулик свое болото хвалит… Ну, вы сами посмотрите. — Хозяйка дома принялась собирать со стола посуду.

Нина взялась ей помогать. Вдвоем они быстро все прибрали, и Нина тут же стала перемывать чашки-плошки. Почему-то она мгновенно почувствовала себя своей рядом с этой пожилой женщиной, так любящей свой поселок.

— Да бросьте вы, я помою, — отговаривала гостью хозяйка, тем не менее одобрительно поглядывая на Нину.

— Нет, так не годится. Вы завтрак приготовили, а я должна хотя бы посуду помыть.

— Да мне и так целый день делать нечего… — Валентина Яковлевна махнула рукой. — Сын пропадает на работе, а мне скучно. Хорошо, что теперь вы будете жить — хоть веселее будет.

— Валентина Яковлевна, — серьезно начала Нина. — Давайте мы с вами сразу договоримся об оплате. Кирилл вчера отказался говорить на эту тему, а так жить мы не будем.

— Ниночка. — Хозяйка, казалось, была сильно сконфужена. — Я вас очень прошу… Какие деньги! И вообще — как Кирилл сказал, так и будет.

— Ну как же… — растерялась Нина.

— Ой, ну как вам объяснить… Понимаете, мы уже сколько лет не держим курортников. Раньше, конечно, пускали — все ведь в Крыму этим живут. А с тех пор как Кирюша стал зарабатывать, дом новый построили, — и теперь он мне не разрешает. Не нужно, говорит, мама, отдыхай. Так я и отдыхаю. Скучное это занятие! — Она лукаво посмотрела на Нину.

— Нет, я так не могу… — Нина, расстроенная, опустила в мойку недомытую тарелку.

— Давайте так: считайте, вы к нам в гости приехали. — Валентина Яковлевна хитрила. Неприятную квартирантку она, конечно, немедленно бы выпроводила, но Нина с Димкой действительно сразу пришлись здесь ко двору. — А потом мы к вам приедем. Договорились?

— Правда, вы к нам в гости приедете? — Димка, уже перепачканный инжиром, который он так рвался попробовать, возник рядом.

— Конечно, приедем!

— У меня железная дорога есть и рыбки в аквариуме, — похвастался Димка. — Только мама не разрешила их с собой брать…

Ладно, она еще вернется к этому вопросу. Здесь было так хорошо — только страшно неудобно, что с них не хотят брать денег. «Потом по почте пришлю им перевод», — решила она. Да, действительно, так и нужно сделать. Она успокоилась.

— А на море как идти, Валентина Яковлевна?

— Сейчас я вам объясню. — Хозяйка надела очки и придвинула лист бумаги. — Вот наш дом. Сюда повернете и будет лестница, по ней и спуститесь… Нет, — вдруг решила она. — Все не так! У меня есть подруга, Рая. Она работает во «Фрунзенском». Там и пляж хороший, и парк. Я сейчас записку напишу. Она там сестра-хозяйка. Она вам сделает пропуск, и будете ходить туда.

— Вот! — Нина поставила на крыльцо два пакета, доверху набитые всякой снедью.

— Это что? — Валентина Яковлевна удивленно вскинула брови.

— Еда! — весело ответила Нина. — Это еда. Мы все будем ее есть.

— Понятно, — так же весело ответила ей мать Кирилла. — А теперь пойдемте со мной.

Они вошли на кухню, где на столе Нина тоже увидела пакеты.

— И это еда. У вас что-нибудь скоропортящееся есть?

— Да, — упавшим голосом сообщила Нина. — Колбаса. И рыба…

— Мороженое! — сообщил Димка свое мнение.

— Ну, мороженое мы как-нибудь спасем. — Кирилл вошел в кухню с взлохмаченными мокрыми волосами и полотенцем на плечах. — Придется срочно покупать второй холодильник! — Серые глаза его смеялись.

— Кирюша. — Валентина Яковлевна хмурилась, хотя ей тоже хотелось смеяться. — Вы с Ниночкой как-нибудь договоритесь, кто будет ходить в магазин. А то уже не знаю, куда что класть…

— В магазин буду ходить я. Потому что я сильнее, шире, выше и больше могу унести. И даже не унести, а увезти.

— Я тоже могу увезти. — Нина сердилась. — Не нужно иронизировать, Кирилл, но ни один человек не выдержит, если с ним, если с ним… — Она не могла подобрать нужного выражения, и он ей подсказал:

— Если с ним обращаться по-человечески? Нина поперхнулась, отвела взгляд и, почувствовав, что слезы вот-вот брызнут, быстро пошла по лестнице наверх.

— Дим, пойдем-ка со мной картошку жарить, — позвала Валентина Яковлевна. — А ты иди, чучело. — Она кивнула сыну на лестницу. — Извинись перед ней…

— Не заперто. — Нина сидела на краю кровати и с отсутствующим видом смотрела на далекое сиреневое вечернее море.

— Можно? — Кирилл тихо вошел в комнату. — Простите меня…

— За что? За то, что навязалась на вашу голову?

— Я вас обидел. Вы так остро на все реагируете… У вас что-то случилось?

— Да нет, все в порядке.

Они вышли на балкон. Нина вздохнула:

— Как красиво… Как хорошо жить и все время видеть эту красоту.

— Ну, знаете, — усмехнулся Кирилл, — многие живут и не видят ничего. Вы спросите любого крымчанина, когда он в последний раз видел море? Разве что только те, кто в море ходит, — добавил он. — А все остальные просто его не замечают.

— А вы? — спросила Нина.

— Я — другое дело. — Он задумался, и его широкий лоб пошел складками. — Знаете, не могу отсюда уехать, и все. Давно уже свое дело в Симферополе, хотел туда перебраться, чтобы не мотаться каждый день туда-сюда — и не могу. Да и мама тоже… Лишить ее всего этого? — Он оперся большими руками о перила.

Море заволакивалось легкой дымкой. Небо было гиацинтового цвета. В саду робко тыркнула ранняя цикада.

— А кем вы работаете? — спросила Нина.

— Я — неинтересный человек. — Он снова сморщил лоб, вынул из кармана сигареты и закурил. — Сейчас я вам кресло притащу, — спохватился он, — а то вы стоите…

Он прошел по балкону, завернул за угол и вернулся с плетеным креслом.

— Возле моей двери два кресла, — объяснил он, — и столик. Давайте я вам с сыном их перенесу? Будете вечером морем любоваться. Или есть мороженое. Или играть в подкидного дурака.

— Димка не умеет играть в карты. А вообще, давайте, — согласилась Нина.

Они зашли за угол, и там действительно обнаружились еще кресло и столик.

— Вы берите столик, — скомандовал он, — а я кресло. Оно тяжелее.

— А вы как же будете? — поинтересовалась Нина. — Без кресел?

— Да завтра еще куплю! — легкомысленно сказал он.

— Ну нет. — Нина остановилась. — Несем все обратно!

— Я пошутил, пошутил. Простите. Я ими не пользуюсь.

— Извините, Кирилл. — Она все никак не могла успокоиться. — Мне не нравится, что вы тратите на нас деньги. Мы и так поселились здесь… даром. Знаете, человеку очень трудно в такой ситуации. Я не привыкла быть…

— Облагодетельствованной? — подсказал он и зло усмехнулся. — Что вы как маленькая, ей-богу! Вам не приходило в голову, что это, может быть, мне было нужно ваше общество?

— Именно мое?

— Может быть, именно ваше. Впрочем, вчера я был согласен на любое общество, но я рад, что оказались именно вы. А то бы напился в одиночестве, как свинья. Мама бы расстроилась. Ставьте сюда. Садитесь, посидим, покурим. Вы курите?

— Нет.

— А я покурю.

Нина сидела, ненавязчиво, исподтишка разглядывая его лицо, освещаемое в быстро сгущающихся сумерках огоньком сигареты. Лицо как лицо — решила она. Какое-то слишком простое, такое сразу и не запомнишь. Только подбородок, пожалуй, тяжеловат. Она хотела его спросить, что случилось вчера, но вдруг передумала. Зачем лезть в душу к незнакомому человеку?

— Так кем вы работаете? — еще раз спросила Нина, чтобы не молчать.

— Я специалист по промышленным холодильникам. Проект, установка, монтаж, обслуживание… Работы хватает. Человек-холодильник. — Он хмыкнул.

— Вы себя не любите? — Она повернулась к нему.

— Пожалуй, люблю. — Он задумался. — Да! Пожалуй, люблю. А вы? — Он с интересом повернулся к ней. — Вы себя любите?

— Честно говоря, я не знаю, — растерялась она. — Димку люблю больше жизни, а себя… Тоже, наверное, люблю.

— А мужа?

— У меня нет мужа. — Она подошла к ограждению балкона. — Он меня бросил. Три дня назад.

— Какое совпадение! — Он тоже встал и оперся широкой спиной о перила. — Вчера было как раз три года, как от меня ушла жена. Прямо мистика какая-то. Поэтому мы с вами и встретились! — Кирилл неожиданно развеселился. — Это надо отпраздновать! Жареная картошка, по-моему, как раз подойдет.

— Шумейко к Шубину каким краем лепится, как думаешь, Игореша? — Банников задумчиво вертел ручку.

— Да никаким! Крыша сейчас у всех есть. Но только не Шуба. Здесь твоя официантка ошиблась. Шубин такими делами не занимается. И Шумейко для Шубы кто — да никто! Как Олега Шумейко с Феликсом связать — вот вопрос. Чего они там вместе крутили? Может, подставили его? Молодой, зеленый… А байки, что тачку случайно на рынке купил, он может в другом месте рассказать. Конечно, по наводке купил. И в кабак этот ихний он с ним ездил, договаривался. И цену, скорее всего, дал настоящую, а эти рассказы про очень дешево он в налоговой пусть издает. Малым тиражом за свой счет. Только вот при чем тут Шубин, убей, понять не могу. Ну не вяжется сюда Шубин!

Банников пожал плечами:

— Я и сам, Игореша, в раздумьях больших. Что старший Шумейко с вором в законе Шубой связан не был — это тебе каждая собака скажет. Неконфликтный человек, крутил свои дела, богател потихоньку, ни с кем не ссорился, разве что с этим. — Он поморщился. — Шевчуком. Но тот — типичный невротик, больше языком болтает и за сердце хватается. Непохоже, чтобы он Шумейко заказал. Он бы скорее мышьяка в бассейн с рыбками насыпал. Да… Нормальный мужик был этот Шумейко. Никаких долгов, никаких расписок, ничего мы не нашли. К вдове никто за это время не приходил, никаких предъяв не выставлял. У меня все.

— Давай ты, Саня. — Капитан кивнул старшему лейтенанту Пухину.

Несмотря на внешность типичного спортсмена, было что-то в Саше Бухине неисправимо интеллигентское. Только фамилия подкачала. С фамилией у него были неприятности еще в школе. Чувствительного мальчика как только не называли одноклассники, извлекая из его неблагозвучной фамилии замечательные производные. И измученный сын физика и врача-отоларинголога направил свои стопы и секцию айкидо, где нашел нужную философскую подоплеку и занимался успешно все школьные и институтские годы. И сейчас он время от времени заглядывал в спортзал — поддержать форму, пообщаться со старыми друзьями, посмотреть на подрастающее поколение мальчишек в широких айкидошных штанах. Саша лелеял мысль, что когда-нибудь айкидо начнут преподавать в каждой школе. После выпускного у него была только одна дорога — в юридический институт, потому что идти на филологический, как того хотела мама, с фамилией Бухин было невозможно. Да и не видел он себя филологом, хотя книги читал запоем и даже стихи пытался писать. Способного серьезного студентика еще на практике приметили в Управлении по борьбе с организованной преступностью. Два года он успел проработать «на земле». Выезжал на бытовые поножовщины, ловил домушников, даже искал однажды пропавшую собаку. Но когда в их районе было совершено нашумевшее на весь город убийство, обставленное как сатанинское жертвоприношение, и Бухин практически в одиночку его раскрыл, ему присвоили очередное звание и перевели в Управление, то есть «подняли с земли». И старлей Бухин стал работать у подполковника Шатлыгина по прозвищу Бармалей. На его фамилию здесь никто не обращал внимания. В Управлении было полным полно других достопримечательностей и легенд. Имелись, в частности, два сотрудника с фамилиями Водка и Ковбаса, причем работали они в одном отделе и часто выступали в паре. Говорят, понятые всегда были от них в восторге. Так что Саша Бухин мог жить спокойно. «Старший лейтенант Бухин» звучало вполне пристойно. Ну, а «генерал Бухин» — уже почти как Рокоссовский. Саша надеялся дослужиться до генерала.

— Мне все-таки кажется, что с младшим Шумейко, с Олегом, не все так просто. — Кате очень хотелось высказаться, и поэтому Саша Бухин так и не успел доложиться. Впрочем, нового у него все равно ничего не было.

— Во-первых, — начала она, — Шумейко сильно нервничал, когда я спросила его о машине. До этого спокойно говорил, обстоятельно. Я уже собралась уходить и тут спросила про Нечаева.

— Хорошо психологию в институте учила, рыжая, — похвалил Лысенко.

— Да уж старалась. Так вот, все шло гладко, он даже заявил, что в этом деле два заинтересованных лица — он и Алла. Что Алла убить не могла, ей это было невыгодно. И что он тоже не убивал. Знаете, такой… — Она подыскивала нужное слово, щелкая в воздухе пальцами. — Возвышенный, интеллигентный молодой человек, бизнесмен новой волны. Только курил все время как паровоз. Ну, может, это у него фишка такая — не знаю. А потом, когда я спросила про Нечаева, он сильно задергался. То вспомнить Нечаева не мог, потом сказал, что запчасти ходил покупать, девушку свою зачем-то сюда приплел, которая его бросила. Говорил, что машину он якобы ей решил купить. В подарок. Может, жениться хотел… Действительно его девушка бросила — я проверила. Хорошенькая такая девушка, работала два года секретаршей в одном из их магазинов. Анжелика Малышева. Год назад уволилась.

— И он нашел другую секретаршу, — встрял Лысенко.

— А вот и нет, — ехидно парировала Катя. — Это она нашла другого бизнесмена.

— И что, — заинтересовался капитан, — успешно?

— Вполне. Собирается за него замуж. Компьютеры и оргтехника.

— Хорошо быть секретаршей, — мечтательно протянул Лысенко, — кругом крутые бизнесмены… За кого хочешь, за того и выходишь. Хочешь — сыр и колбаса. Хочешь — компьютеры и оргтехника. Машины дарят. Катерина, может, ты не туда пошла? У нас тут с женихами не густо. И девушкам машины не дарим. Стакан семечек, правда, можем купить. Ладно, так все-таки что будем делать с этим Олегом Шумейко? — перебил он сам себя. — Какие такие дела он имел с Нечаевым и все они с Шубой? Почему он сказал, что пришлет за Нечаевым Шубу? Это значит, что он имел к Шубину доступ, так? Но не самого же Шубу он грозился прислать? Значит, имел в виду людей этого самого Шубы? Может, он просто его элементарно пугнуть хотел, а?

Банников вздохнул. Ну что ж, как говорил Семен Семеныч Горбунков, «будем искать».

Олег напрасно звонил — то Лики не было дома, то она уехала на дачу, то «только что вышла». Через неделю он бросил бесплодные попытки дозвониться и подъехал утром к ее дому. «Подожду, когда она пойдет на работу», — думал он, ставя машину за углом. Но в половине девятого к подъезду подкатила маленькая зеленая «Шкода-фелиция», через минуту вышла Лика и села в машину. «Шкода» бодро взяла с места, развернулась под носом у Олега и уехала.

Догнал он шуструю машинку только возле Ликиной работы. Лика и какой-то парень вышли из нее и вошли в здание. Олег немного постоял, выкурил сигарету и уехал. Вечером он снова предпринял попытку дозвониться, и снова — «Лика только что вышла». Так. Она водит его за нос. И чего она хочет этим добиться? Ведь он же первый пришел к ней, не так ли? Не он ли предлагал ей все, что только возможно? Он готов был купить ей квартиру, любые красивые тряпки, какие она только бы пожелала, поездку в Париж, в конце концов! Она же предпочла ему какого-то там Сергея Кузнецова. Компьютерный гений, блин! А у самого жена и маленький сын. Олег навел справки о сопернике через знакомых, которых всегда можно найти, если захочешь… Вот каков оказывается ее выбор. Как-то он заехал посмотреть на строящийся магазин своего соперника. Место было хорошее. Центр города, куча институтов вокруг. Старое, облезлое, но еще крепкое двухэтажное здание снаружи уже совершенно преобразилось. Да и внутри, судя по всему, кипела работа. При соответствующей рекламе отбоя не будет от покупателей. Олег помрачнел. А Лике, наверное, просто нужно выскочить замуж, сидеть дома, нарожать кучу детей… А потом с ней двух слов не о чем будет сказать… Несмотря на все эти размышления, ему мучительно хотелось ее вернуть. Но как? Он чувствовал, что не в силах пойти и предложить ей замужество, после того как она таким недвусмысленным образом дала понять, что не нуждается в нем больше. Сергей Кузнецов! Этот Сергей Кузнецов застрял в его голове как в кость в горле. Он ненавидел его заурядное лицо, заурядную фамилию. То, как он подает руку Лике, выходящей из машины. То, как он улыбается. И он остро, до спазмов в горле, ненавидел Лику в такие моменты. Сука! Она еще приползет к нему на коленях, и тогда он будет решать, что с ней делать. В то же время он так же остро желал ее, как тогда, в кабинете заведующей, куда заманил ее хитростью. Нет, она должна прийти к нему сама и на его условиях. Но когда? Как? Олег Шумейко знал, что рано или поздно это случится.

Море пленило Димку с первого дня. Из воды его совершенно невозможно было вытащить, он сидел в ней часами. А после обеда он мирно засыпал, прикрытый от солнца полотенцем, под шелест волн. У него появились друзья. Они вместе строили из камней крепости, рыли бассейны возле линии прибоя.

В этих бассейнах томились маленькие прозрачные медузы, какие-то бесцветные создания с кучей ножек-закорючек, раки-отшельники — милые животные, которыми изобиловало здешнее дно. И — о чудо! Однажды какой-то ныряльщик подарил им настоящего, большого краба. Краб был безумно интересный, с глазами-пенечками, с большими шипастыми клешнями, с постоянно двигающимся ртом. Димка рассматривал краба несколько часов кряду, угощая его остатками бутербродов. Хлеб краб есть не стал, а колбасой сильно заинтересовался: держал ее в одной клешне, а другой отщипывал микроскопические кусочки и отправлял в рот. Краб просидел в ямке до вечера, а потом, когда матери стали собирать своих чад, воспользовался суматохой и сбежал. Димка очень горевал, так как хотел забрать краба домой и поселить в аквариуме.

Он печалился до самого вечера, пока Валентина Яковлевна не отвлекла его какой-то книгой.

— Давайте сходим сегодня на набережную? Там есть неплохое кафе. Посидим, выпьем шампанского, — предложил Нине Кирилл.

— А что, сегодня какой-то праздник? — в шутку спросила она.

— Конечно. Сегодня неделя, как вы приехали, — сказал он не то весело, не то серьезно. Этого Нина так и не поняла. Но ей внезапно захотелось пойти с этим человеком, посидеть за столиком, посмотреть на закат. Послушать, как шепчутся волны внизу, накатывая друг за другом, — так было миллионы лет до них и будет еще столько же после того, как их не станет. Море и закат вечны. И эти горы, и сосны с красными стволами переживут много поколений. И представители каждого из этих поколений будут приходить на набережную, пить шампанское, слушать ночной разговор волн, смотреть на луну, может быть, целоваться.

Они действительно пили шампанское и смотрели на ночное море, потом танцевали под какую-то медленную музыку, и Нина чувствительной от моря и солнца кожей ощущала на себе его руки — обнимавшие ее бережно-бережно. Словно она обгорела и малейшее прикосновение должно причинять ей боль.

— Сто лет ни с кем не танцевал, — сказал он.

— Должно быть, вы не тем занимаетесь.

— Это точно. — Он отвел ее назад к столику и спросил: — Еще шампанского?

— О нет, меня и так можно брать голыми руками, — пошутила она и вдруг отвела взгляд.

Черт возьми! Как она могла так забыться? Неизвестно сколько ей осталось, скорее всего очень немного… — Черная тоска вдруг нахлынула, как осенний прибой — сокрушительно и неумолимо. А она пьет шампанское, танцует с этим непроницаемым человеком с такими бережными, надежными руками. Отвернувшись так, чтобы он не мог видеть ее лица, она сказала потухшим голосом:

— Пойдемте домой. Я замерзла.

— А я хотел предложить вам еще мороженого… — начал он и осекся. Почувствовал ее настроение. Быстро расплатился, снова бережно-бережно взял ее под руку, и они медленно пошли наверх. «Хорошо, что темно», — думала Нина. Слезы, которых она так и не смогла сдержать, катились из глаз, текли по щекам и бесшумно падали на футболку.

Вероника Валерьевна развила бурную деятельность. Лика отдала ей ключи от квартиры Сергея, чтобы она там прибралась, — поспешные сборы не обошлись без беспорядка, а мать сама вызвалась помочь:

— Давай ключики, Ликуся, я все приберу, разложу… Да и окна пора мыть. Вы приедете, а в доме чистота и порядок! Лика для вида поупиралась, но мать настаивала: — Тебе, в твоем положении — лазить по окнам? Вдруг голова, к примеру, закружится? Еще выпадешь! Боже упаси! Я все равно в отпуске.

Ни та, ни другая ни словом не поминали о Нине — как будто у Сергея никогда и не было жены.

Васька, пришедшая поливать цветы и кормить рыбок через два дня после отъезда Сергея и Лики, застала в квартире какую-то женщину в выгоревшем сарафане, с косынкой на голове, и мужчину в старых тренировочных штанах и шапке, сделанной из газеты. Мужчина и женщина дружно обдирали обои. В комнате, гулкой от того, что мебель была вынесена, мощно орал приемник.

— Нас не догонишь, нас не догонишь, — подпевала женщина, энергично обдирая железным шпателем симпатичные обои молочно-белого цвета. Васька, пораженная, остановилась в дверях. Эти обои они с Ниной дружно клеили и красили два года назад, а теперь неизвестно кто их обдирает!

— Извините… — начала Васька нерешительно, потом собралась с духом и перекричала радио: — Что вы здесь делаете?!

Пара дружно повернула головы и увидела в дверях девицу с огромным животом, в домашнем халате и шлепанцах. В руках у девицы была пластиковая красная лейка. Мужик нагнулся и прикрутил приемник.

— Извините, кто вы такие и что здесь делаете?

— А вы как сюда попали? — Женщина подошла к Ваське и убрала под косынку выбившуюся прядь волос. — Ах, это вы, Танечка? — внезапно разулыбалась она.

— Вероника… Валерьевна? — Татьяна тоже узнала женщину. Это была мать Лики — та, что приезжала помогать Сергею и Герке с документами. — А что вы делаете?

— Помогаем нашим молодым с ремонтом. — Мать Лики обвела взглядом разоренную спальню. — Пока они отдыхают.

Ах, вот как! Уже «наши молодые»!

— А вы здесь по какой надобности, Танечка?

— Пришла цветы полить, — буркнула Васька.

— Я уже все полила! — Мать Лики потихоньку оттесняла подругу этой самой неуступчивой Нины, которая не хотела выезжать из этой самой квартиры — прекрасной квартиры! Вероника Валерьевна только мечтать могла о такой квартире. И ее Ликуся будет в ней жить, чего бы это ни стоило. Эта мерзавка с чужим ребенком неизвестно от кого пусть поищет другого дурака, который будет их содержать! А здесь будет жить Лика и ее мальчик — непременно мальчик! Ее внук. И она будет приезжать с ним гулять, и нянчить его, и… — у Вероники Валерьевны были далеко идущие планы.

— А откуда у вас ключи?

— Мне Нина оставила. — Васька с вызовом смотрела на мать Лики.

— Хорошо, хорошо… То есть я хочу сказать, что цветы больше поливать не нужно, Я сама их поливаю. — Вероника Валерьевна протянула руку. — Давайте ключи мне, пусть будет две пары. А то вдруг, к примеру, Станислав Петрович приедет без меня и не сможет войти…

— Послушайте! — Васька была не готова дать нахалке отпор, но ключи держала крепко. — Я эти ключи взяла у Нины и Нине отдам.

Вероника Валерьевна улыбнулась Ваське иезуитской улыбкой.

— Хорошо-хорошо, Танечка! Какая вы… примерная подруга! Как там Герочка, справляется? Не нужно помочь? Если что, звоните, и я сразу примчусь. Всего хорошего! Не волнуйтесь… — Она вытеснила Ваську на лестничную площадку и захлопнула дверь прямо у нее перед носом.

Вернувшись в спальню, Вероника Валерьевна застала Станислава Петровича курящим на балконе.

— Это кто, Викусь? — спросил ее супруг, с наслаждением затянувшись сигаретой.

— Да так, соседка одна… Подружка того самого Геры, который работает с нашим Сережей.

— Подружка? — Станислав Петрович смачно сплюнул с балкона. — А беременная она от кого?

— Да от него же!

— Так чего они не женятся? Подружка… — осуждающе протянул Станислав Петрович. — В наше время такого разврата не было! А сейчас живут как попало! — Он снова сплюнул с балкона и решительно шагнул в комнату. — Давай соберем, что ли?

Вероника Валерьевна держала мешок, а Станислав Петрович заталкивал плачевные остатки недавнего ремонта. Набив два мешка и выбросив их на помойку, они переоделись, привели себя в порядок, выпили на кухне чая и отправились выбирать новые обои для спальни дочери.

Два дня назад Вероника Валерьевна по-хозяйски отперла дверь и боевым маршем обошла квартиру Кузнецовых.

— Ничего, ничего, — приговаривала она себе под нос, — все сложим, все приберем, окна вымоем… Ликуся приедет, а здесь — полный ажур!

То, что Нина с ребенком могут вернуться раньше ее дочери, ее совсем не волновало. Вот еще! Волноваться из-за всяких… Да кто ее сюда пустит, интриганку эту! Аккуратно и быстро сложив разбросанные вещи, она подмела, подтерла полы и стала смахивать пыль. Орудуя тряпкой, она нашла под детской игрушкой небольшую пачечку денег. «Да уж. — Пересчитав, она покачала головой. — Как можно? Бросать деньги где попало! А если б не я! Если б чужой человек?» Вероника Валерьевна неодобрительным взором обвела детскую: обои бесцветные, занавесочки такие же жалкие — какой-то застиранный ситчик… Мебель, правда, добротная, но могла бы быть и поярче… Да и спальня такая… голая. Неудивительно, что Ликусе тут неуютно! Обои белые, шторы белые, ковер на полу ничего из себя не представляет. Она бы все сделала по-другому, будь у нее деньги! Внезапно ее осенило: она сделает им подарок к свадьбе! Пока они ездят, они с мужем сделают им ремонт. «И Ликусе пойдет на пользу перемена обстановки, — радовалась Вероника Валерьевна, — девочка совсем извелась! Конечно, когда тут на каждом шагу…» Она быстро сошла вниз, в магазин, и купила десяток больших прочных пакетов. «И чтоб духу тут не было…» — невнятно шептала она себе под нос, поднимаясь обратно в квартиру.

Вид у детской, из которой были прибраны все игрушки, сразу стал нежилой. Даже аквариум с рыбками выглядел здесь случайным. Белье с Димкиной кровати Вероника Валерьевна сняла, занавески тоже. «Выстираю, — великодушно решила она. — Для ребенка ведь! И тоже им сложу. Пусть ничего не остается».

Вечером она поделилась планами с мужем. Станислав Петрович полностью ее одобрил:

— Прекрасно, Викуся! Ты у меня умница. Сделаем им подарок! Я могу взять неделю отгулов.

Ремонты Станислав Петрович умел и любил делать. Каждые три-четыре года они с женой меняли обои, красили двери-окна, белили потолки. Станислав Петрович собственноручно перетягивал обивку мебели — был на все руки мастер. А уж вкуса у его жены было не занимать. Всякий раз любуясь обновками, Вероника Валерьевна говорила:

— Шикарно, Славик! Это именно то, что нужно. В духе времени!

Приехав на следующий день с женой, чтобы оценить масштабы работ, Станислав Петрович сказал:

— Да раз плюнуть! Где ты хочешь поклеить? В этих двух комнатах?

— Да, Славусик, сначала в этих двух. — Вероника Валерьевна с видом полководца, обходящего позиции, влекла мужа за собой. — Прежде всего — спальня и детская! Чтобы ничего не портило им настроения, когда приедут!

— Конечно, — согласился деликатный Станислав Петрович. — Как говорят, погода в доме! Правда, Викульчик? А здесь зачем? — Он стоял посреди детской, похлопывая ладонью по светлому комоду. — Хорошо сделано! Настоящее дерево, — одобрил он.

— Ну как зачем, как зачем?! — Вероника Валерьевна разволновалась. — А если у них дети будут, сам подумай? Все должно быть новое!

— Так когда будут, тогда и поменяем. — Станислав Петрович закончил разглядывать комод и смотрел теперь на крепления дверцы. — Вот это фурнитура! — восхитился он.

— Будут гораздо быстрее, чем ты думаешь, — загадочно бросила его жена, подняв красивые, подведенные брови. — Да брось ты наконец эту свою, как ее… фурнитуру!

Он потрясенно воззрился на нее:

— Викуся, ты думаешь?!..

Она многозначительно поджала губы:

— Все может быть… — Вероника Валерьевна сплюнула три раза через левое плечо и постучала по матовому дереву комода.

— Ну, бабы! — Станислав Петрович в изнеможении развел руками. — Все скрывают, всего боятся! Чего ты стучишь, как клуша какая-нибудь?

— За Ликочку страшно. — Вероника Валерьевна опасливо покосилась на мужа — хоть Славик и не глазливый, слава богу, но все ж… — Хочется, чтобы все у них было хорошо…

— Дим, тебе море еще не надоело?

— А что, уже уезжать пора? — На Димкиной перепачканной грушей мордашке отразилась целая гамма чувств — от испуга до глубокого отчаяния. — Мам, давай еще побудем! Хоть немножечко!

Самый большой Димкин друг позавчера уехал домой — настоящий друг, который давал Димке посмотреть в специальные подводные очки и примерить ласты. Ласты оказались Димке велики, а очки с трубкой сынишка, к великому удивлению Нины, мгновенно освоил и лазил по мелководью, увлеченно высматривая между камнями живность. Теперь друг Женька уехал в свой Чернигов. Димка даже не представлял, где это. Должно быть, на другом краю земного шара. Что земля — шар, он тоже узнал от Женьки. И на следующий год они договорились обязательно встретиться.

— Мы сюда каждый год приезжаем, — говорил Женька. — У тебя мобилка есть?

— У мамы, — Димка указал на Нину, которая под неизменным зонтом читала какой-то роман.

— Созвонимся, — солидно кивнул Женька и написал Димке номер телефона на обертке от шоколада.

Теперь он уехал, и Димка по нему скучал. «Малышня!» — пренебрежительно говорил он о своих сверстниках Женькиным тоном. Женьке нужно было идти в первый класс, и он уехал. Димка тоже был не лыком шит — научился читать, а теперь тетя Валя по вечерам осваивала с ним еще и письмо.

— Прямо вундеркинд какой-то! — с восхищением говорила она, рассматривая Димкины каракули. Димке было приятно, и он старался.

— Валентина Яковлевна, а кто вы по профессии? — спросила как-то вечером Нина, наблюдая, как Димка пишет, а мать Кирилла ненавязчиво ему помогает.

— Я всю жизнь в школе проработала, Ниночка. Учитель физики. Сейчас бы наверное, работала с малышами. Больше всего люблю детей в этом возрасте, — вздохнула она.

— Написал! — гордо предъявил Димка.

— Замечательно! — похвалила его Валентина Яковлевна. — Смотри, как уже хорошо! Гораздо лучше, чем вчера.

— Мне буква «кэ», по-моему, не совсем удалась, — самокритично заявил Димка, красуясь своей объективностью.

— Ничего, еще завтра потренируемся. Кота покормишь? — предложила Валентина Яковлевна.

— Давайте. — Димка взял блюдце с рыбой и отправился в сад.

— Что-то вы сегодня, Ниночка, невеселая. Или мне показалось?

Нина действительно была сегодня грустная, с утра почему-то она больше смотрела на море, чем читала. Не пошла купаться с Димкой последний раз, хотя последний раз у них был самый любимый. Димка объявлял: «Последний раз!» — прямо как смертельный номер в цирке, и они, взявшись за руки, с визгом и брызгами бросались в воду. Сегодня Нине почему-то не захотелось вечером купаться, хотя тихая вода была чудо как хороша — совершенно спокойное море, в прозрачной воде были видны мельчайшие камешки, в воздухе — ни ветерка, только величественное, уходящее за горы солнце.

— Погода меняется, — заметила Валентина Яковлевна, глядя в сторону моря. — Вот увидите, ночью шторм начнется.

— Сегодня было так тихо, — удивилась Нина. — Слышите?

Она прислушалась: какой-то далекий, еле слышный шум деревьев на склонах гор.

— Это ветер поднимается. — Валентина Яковлевна села в свое любимое плетеное кресло. — Я всегда непогоду чувствую. Сколько лет прошло после операции, а перед непогодой всегда болит…

Димка ушел в гостиную, поближе к корзинке с фруктами, и включил телевизор. До ужина было еще часа полтора, но ужинать сегодня почему-то никому не хотелось.

— Валентина Яковлевна, а во время операции чувствуешь что-нибудь?

— Смотря под каким наркозом, Ниночка. А что? Почему вас это интересует?

— Да так… А если, допустим, опухоль удаляют, это под каким наркозом?

— Опухоль? — Валентина Яковлевна повернулась и пристально посмотрела на Нину. — Какую опухоль, Нина? — Голос ее стал напряженным, глуховатым.

— Ну, скажем, доброкачественную опухоль. — Нина уже жалела, что начала этот разговор.

— Нина, а ведь вы не просто так спросили? — Валентина Яковлевна пристально взглянула ей в лицо, и Нина почувствовала, что заливается краской.

— Знаете, я сегодня целый день думала… думала. Нет, я не боюсь боли, я привыкла терпеть боль, Я ведь спортсменка — хоть и бывшая. Но вы понимаете, боль боли рознь…

Да! Бывшая спортсменка, бывшая учительница, бывшая жена… Как больно! Действительно, боль боли рознь. Эту боль нужно еще научиться терпеть. Но Нина чувствовала, что уже не в силах молчать. Она должна выговориться, рассказать о том, что мучит ее.

— А теперь еще буду и бывшая… женщина! Они ведь все уберут, все, я знаю! И я больше никогда никого не смогу родить. Я никому не нужна! Нет, что я говорю? — Она помотала головой, как бы отгоняя эти страшные мысли. — У меня же Димка! Димка! Только он у меня и остался. Как подумаю, что его могло и не быть… — Слезы подступили к глазам, она уже чувствовала их где-то в носу и с усилием сглотнула, чтобы не заплакать прямо сейчас.

Валентина Яковлевна встала, подошла к ней, прижала ее голову к себе и погладила по коротким, жестким от несмытой морской воды волосам:

— Бедная моя девочка! Я как чувствовала, что что-то неладно.

— Знаете, я собаку сбила, когда сюда ехала. Кирилл меня там и нашел, возле собаки. Собака каких-то Кузнецовых. И я тоже Кузнецова. Это как знак, — лепетала Нина сквозь слезы, — и я ее убила…

— Не нужно об этом думать. Никакой это не знак. Просто глупая собака выбежала на дорогу. — Валентина Яковлевна уговаривала Нину как маленькую, баюкая и гладя ее голову. — Бедная моя, хорошая…

Нина потихоньку справилась с собой и отстранилась. Встала, подняла плечи — тоненькая, почти мальчишеская фигурка, нежный загар, серые глаза.

— Я, наверно, пойду. Заговорила вас совсем. Уже ужин пора готовить.

Валентина Яковлевна не обратила никакого внимания на это позднее отступление.

— У меня, Ниночка, тоже была такая операция.

Нина обернулась. Валентина Яковлевна тяжело опустилась в кресло.

— Много лет назад. Тоже злокачественная опухоль. Только в груди. Сказали — надо резать. Я все плакала, не могла решиться. Все думала, если рак пойдет дальше, с кем ребенок останется? А так — сказали, что надежда есть. Я и решилась. Ради Кирилла. Ну, мне и отняли обе груди.

Нина расширенными глазами смотрела на эту милейшую хрупкую пожилую женщину, учительницу физики в поселке у моря со сказочным греческим именем, где никогда ничего не должно случаться, где даже глупая собака не должна была попасть под колеса, и не могла вымолвить ни слова.

— Муж от меня ушел, как только я приехала из больницы. Да я его и не виню. — Валентина Яковлевна усмехнулась. — Я и сама с собой не хотела жить. Я вообще тогда жить не хотела, Ниночка. Двадцать восемь лет всего! Кириллу четыре было. Только ради него и осталась. На улицу боялась выйти — казалось, что все знают. Всю жизнь здесь прожила и не хотела никуда переезжать. Знаете, тогда протезов еще не было. Про пластическую операцию никто и не заикался. Да я и не знала об этом ничего. Ну, может, где-нибудь в Москве и были и протезы, и пластические хирурги. Психологи, в конце концов. Но у нас ничего такого не было. Маленький поселок. Если какая-нибудь сплетня… Вот и приходилось ухитряться, чтобы незаметно было. А муж ваш, Ниночка, извините — дурак. Подумаешь — детей больше не будет! У вас Димка есть, это такое счастье! А снаружи ничего и видно не будет. Лишь бы сделали хорошо. Врач хороший? Когда операция?

— Шестого должна лечь в больницу. — Нина подошла и снова села напротив Валентины Яковлевны. — Врач хороший.

А муж не потому меня бросил, тетя Валя. — Нина подняла измученные глаза. — Он даже не знает, что со мной случилось. Я ему не говорила. Он просто к другой ушел. Такое вот дурацкое совпадение.

— А родители? Есть с кем Диму на время оставить? Или все-таки муж присмотрит?

— Мама умерла, когда Димка еще не родился. Рак крови. Так хотела внука увидеть и… — Нина отвернулась к стене и помолчала. Слезы отступили, и она продолжила: — А папа после ее смерти сильно пьет — ему Димку нельзя доверить. То есть он хороший человек, очень хороший, но… Я не думаю, что он с ним справится. А муж… Димка ему не родной. Мы познакомились, когда я уже беременная была. А сейчас у него другая… девушка. Она беременна и… вообще. Он сказал, что хочет собственных детей. Ему не до Димки.

— Вот как! А родной отец что ж?

Родной отец? Нина улыбнулась про себя. Патрик Леммон, веселый спортврач английской сборной по художественной гимнастике! Интересно, помнит ли он еще ту девушку, которая водила его белыми ночами по Питеру? Которой он обещал показать Лондон, легендарный Ливерпуль и свой родной Корк. Она тогда поехала помощником тренера — ее пригласили в последнюю минуту, вместо заболевшей подруги. Нина тогда уже окончила институт физкультуры и работала то здесь, то там. Она рада была снова окунуться в атмосферу большого спорта, посмотреть на молодых гимнасток, новое поколение, пришедшее после них. Просто уехать на неделю из дому, от жуткого сознания того, что не можешь ничем помочь умирающему родному человеку… Рыжий Патрик сразу как-то ее приметил и тогда же, в вечер приезда, пригласил посидеть в кафе. Он совсем не говорил по-русски, а Нина — очень плохо по-английски, но они друг друга понимали. Вернее, она каким-то женским чутьем понимала, что не будет никакого продолжения этого стремительно вспыхнувшего романа — не будет ни Лондона, ни Ливерпуля, ни даже Корка. Она просто радовалась выпавшему на ее долю кусочку праздника — смешливому Патрику, плененному метафизической красотой белых ночей, безлюдными ночными улицами, мостами, парками, самой Ниной, наконец. Прекрасный город, созданный для влюбленных. Как хорошо быть влюбленной! Это было как лекарство от всех ее жизненных невзгод. Он уехал и обещал писать. Она долго ждала писем. Заглядывала в почтовый ящик, проводя пальцами там, куда глаза не доставали — вдруг конверт за что-то зацепился? Когда поняла, что беременна, ни секунды не сомневалась — рожать. И как можно было убить это продолжение счастливого состояния полета? Мать заметила ее беременность едва ли не раньше самой Нины и деликатно спросила дочь, что та собирается делать.

— Наверное, рожать, мама, — ответила тогда Нина.

— Вот и слава богу, — с облегчением вздохнула мать, — отцу утешение будет с внуком.

Обе они тогда поняли, что мать говорила о том скором времени, когда ее не станет, и долго сидели обнявшись и плакали. Слезы обеих говорили больше, чем слова. Мать так надеялась дожить до появления ребенка, она радовалась растущему Нининому животу, слабыми руками пыталась что-то шить или вязать для будущего внука или внучки. Димку мать так и не увидела. Она умерла, не дожив трех месяцев до его рождения. Нина потом удивлялась — как она могла доносить Димку, как могла перенести все, что на них обрушилось? Ответ был только один — это именно еще неродившийся Димка помог Нине выжить. Это ради него она и сейчас живет. И пусть Сергей Кузнецов со своей секретаршей катится к черту!

— Он и не знает, наверное, что Димка родился. Мы с ним были знакомы всего неделю. Вы думаете, это неправильно? Я не должна была так поступить? — Она посмотрела с вызовом.

— Я думаю, что это судьба, моя хорошая. — Валентина Яковлевна невесело улыбнулась. — Оставляй Димочку у нас. Я за ним присмотрю. Или давай я с тобой поеду.

— Что вы, тетя Валя!

Они и не заметили, как сблизились. Да разве чужой была теперь ей эта женщина, после того как они рассказали друг другу самое сокровенное! Больше, чем друзья, больше, чем родственники по крови, — они были теперь связаны общим несчастьем.

— Я пойду чайник поставлю.

Валентина Яковлевна медленно поднялась, как будто приняла на себя огромную тяжесть. Бедная девочка! Такая молодая, хорошенькая. Она надеялась, что у нее с ее сыном… Кирюша так на нее смотрит. А, да что теперь говорить! Ей бы живой остаться. Она-то знает, что это за операция, насмотрелась, не дай бог! И Димка — рыжий огонек, к которому за неделю она успела так привыкнуть, как будто знала его с рождения. Адрес у них нужно взять обязательно. И телефон.

Нина, опередив Валентину Яковлевну, уже поставила чайник на плиту. Принялась резать хлеб, готовить бутерброды к ужину. Она была так сосредоточена, так ушла в себя, думая о том, где все-таки в ее жизни судьба, а где — просто слепой случай, что не заметила, как Валентина Яковлевна подошла и обняла ее за плечи.

— Ниночка… Все будет хорошо.

— Вот! Вещи вашей подруги. Ничего, если они у вас постоят? А то они нам мешают. Грязно, знаете ли, не хочется, чтоб запачкались.

Васька спросонок ничего не могла понять. Какие вещи?! Какая подруга? Наконец она узнала Димкины игрушки, наваленные грудой в пакете, и поняла. Этот мужик — тот, который обдирал обои, должно быть, муж Вероники Валерьевны. Которая мать Лики. Которая любовница Сергея, будь оно все проклято! Они просто собрали Нинины и Димкины вещи, чтобы они не мозолили глаза их дочери. Интересно!

А где Нина будет жить? Лифт открылся, пока она с этим мужиком, имени-отчества которого не знала, стояли в дверях, и оттуда появилась мать Лики, нагруженная остатками Нининого скарба.

— Ключики, пожалуйста, отдайте. — Вероника Валерьевна требовательно протянула руку. — Я не хочу, к примеру, чтобы посторонние в квартире…

— Там еще аквариум, — перебила ее Васька, — с рыбками. — Я не могу. — Она кивнула на свой живот.

— Хорошо-хорошо! Славик, спустись, принеси… рыбок! — Вероника Валерьевна не думала, что Татьяна Васильева так легко согласится отдать ключи, и лучезарно улыбнулась.

— Как Герочка? Справляется?

— Вашими молитвами! — Васька протянула ей ключи. Пусть подавится. Все равно у Нины есть еще комплект, и она вчера на всякий случай тоже сделала себе дубликаты. Мы еще посмотрим, кто здесь будет жить.

— Пусть обращается, если что. Сереженька его предупредил. — Обязательно.

Да Герка лучше пусть обратится за советом к кому угодно, только не к этой родной сестре Иезавели. Васька плохо помнила, кто такая была эта Иезавель, но имя очень уж подходило. Лифт снова открылся. Станислав Петрович животом вперед с натугой вынес из него большой круглый аквариум. Вода плескалась и ходила ходуном. Рыбки испуганно жались ко дну. Васька посторонилась, и он пронес его на кухню. Следом шла Вероника Валерьевна, с любопытством оглядывая интерьер.

— А подставка?

— Вот! — Станислав Петрович кивнул головой, указывая на подставку, прижатую локтем к боку. Мать Лики проворно вынула ее. Станислав Петрович с видимым облегчением плюхнул аквариум.

— Может быть, лучше в комнату? — суетилась Вероника Валерьевна. — Не жарко будет им на кухне?

«Так я тебя и приглашу в комнату! — подумала Васька. — Ты еще, того и гляди чай пить напросишься».

— Думаю, здесь в самый раз, — отрезала она. Вероника Валерьевна еще раз зыркнула по сторонам:

— Так мы пойдем. Все вещички я вам передаю в целости и сохранности. Пошли, Славик.

— До свидания.

Немногословный Славик кивнул головой и последовал за своей половиной.

Ну и ну! Позвонить Нине или нет? Она все равно собиралась сегодня им звонить. Конечно, позвонить, но, наверное, ничего не говорить об этой… экспансии! Не портить им отдых. Вечером приедет Герка, и она с ним посоветуется. Наверное, все это не без согласия Сергея? Его идея в их исполнении. Какая же он все-таки сволочь! Расходятся ведь люди по-хорошему, без таких вот… эксцессов! От волнения Ваське в голову приходили сплошь слова иностранного происхождения, с которыми она в своем лексиконе упорно боролась, утверждая, что каждому иностранному слову можно подобрать соответствующее понятие на родном языке. Она села и засмеялась. Ну конечно! Нашествие и скандал! Хотя все это, конечно, не смешно.

— По-моему, прекрасно. Прекрасно! — Вероника Валерьевна осторожно раскатывала на полу обои. — Как ты думаешь, Славуся?

— Неплохо, как по мне. — Станислав Петрович наклонял голову то вправо, то влево, рассматривая рисунок. — Сколько мы их взяли? Хватит? Рисунок нужно будет совмещать. Видишь, какой кусок придется все время выбрасывать?

— Ничего, я все предусмотрела. Это место, — указала она туда, где стоял шкаф, — этими обрезками и заклеим. Некоторые под мебелью, к примеру, вообще не клеят. Но я против таких вещей! Нечего экономить, денег хватает.

— А успеем к их приезду? — засомневался Станислав Петрович.

— Да что тут делать? Главное, мы с тобой уже все подготовили. Смотри. День клеим эту комнату, а завтра — детскую. Еще день кладу на то, чтобы бордюрчики, уголки, всякую мелочь доделать, окна протереть. Ты будешь доклеивать, а я помою окна. Если утром пораньше встать, то даже за полдня можно справиться. Так. Значит, еще останется два дня на шторы — купить, пошить. Я пошью, а вечерком мы с тобой приедем, повесим, мебель поставим — и пожалуйста! Сюрприз! И коврики я уже присмотрела. Вот так! — Она бросила торжествующий взгляд на мужа. — А пока я буду шить, ты можешь на денек и на рыбалку съездить, если очень хочешь, — великодушно разрешила супругу Вероника Валерьевна.

— Викуся, там видно будет… Ты у меня — голова! Если все пойдет, как задумали, то можно и на рыбалку. Если погода будет. Ну что, давай приступать? — Станислав Петрович взялся за брючный ремень. — Я переодеваюсь. Клей развела?

— Еще с вечера готов. — Вероника Валерьевна потащила через голову нарядное платье, в котором ездила за покупками.

Она работала в отделе уже больше полугода, и работа ей нравилась. Ей понравилось здесь еще на практике, но она не думала, что ее сюда возьмут. «Мохнатой лапы» у Катерины точно не было, значит, просто повезло. Честно говоря, она думала, что попадет в какой-нибудь детский распределитель, может быть, в райотдел или даже паспортный стол. Но это было бы совсем обидно с ее красным дипломом. А попала сюда — предел мечтаний для любого выпускника их факультета. Впрочем, некоторые считали Катю Скрипковскую наивной дурочкой, у которой еще игра в казаки-разбойники из головы не выветрилась. Идти стоило на жилищное право, в адвокатуру или в нотариусы, на худой конец. А здесь что — кровь, грязь, ложь… Особо тяжкие, словом. Но она хотела работать именно здесь. Только вот толку пока от нее никакого. Она так надеялась, что Шумейко связан с убийством Нечаева и она сможет это доказать. Но догадки догадками, а фактов не было никаких. Ну, купил человек машину, возил продавца в ресторан договориться, и что дальше? Убил? Если каждый покупатель будет убивать продавца, то продавцы очень скоро переведутся. Она чувствовала, что, кроме машины, здесь есть еще что-то, какая-то связь, и показания официантки из «Подсолнухов» это вроде бы подтверждают. Но Шумейко уперся, что никакого Шубина не знает и официантке это послышалось. Наружников под такую дохлую версию не выпросишь… «Может, мне самой за ним последить? — думала Катя. — Взять фотоаппарат и последить. Может, он к Шубину поедет и… Да, — сказала она иронически сама себе, — а ты следом побежишь. Это только в кино лейтенант милиции влетает в первую попавшуюся машину и на ней преследует преступника. А на самом деле пока найдешь эту самую машину, пока с хозяином объяснишься, преступника и след простынет. К тому же меня невооруженным глазом видно за два километра. А у Шубина такая охрана, что и на двадцать два километра не подпустят. Может, мне волосы покрасить?» Дурацкая мысль. Во-первых, все будут потешаться — подумают, что она стесняется того, что рыжая, Давно проехали! Рыжая так рыжая. Еще в школе она перестала обращать на это внимание. Но внешность у нее, конечно, очень приметная. Раз увидел — и все. Парик купить, что ли? А лучше сразу много, как у Шерлока Холмса. И живописные лохмотья в придачу. И скрипку — играть на досуге. Ну, тогда уж для полного комплекта ей нужен доктор Ватсон. Что ж, милейший Яков Семеныч Интрилигатор, пожалуй, подойдет. Вот так парочка! Катерина фыркнула. Вспомнила, как первый раз увидела подпись эксперта под заключением и впала в какой-то столбняк. То есть смеялась так, что это напоминало симптомы страшной болезни, — ее и крутило, и сворачивало, и она никак не могла остановиться. Наконец, отсмеявшись, она спросила у наблюдавшего эту клиническую картину Сашки Бухина:

— Интрилигатор — это что, гибрид интригана и аллигатора?

— Это фамилия такая, — облегченно ответил Бухин, удостоверяясь, что с их новой сотрудницей ничего не случилось. — Моя фамилия вообще Бухин, между прочим.

— Ну и что? — Катя не удивилась. Фамилия как фамилия. Подумаешь, Бухин! — Ты Бухин, я — рыжая. А вот Интрилигатор — ну, это, конечно, звучит…

— Ничего, привыкнешь, — буркнул Бухин. — Ты только при нем таких фортелей не выкидывай. Он исключительный эксперт и вообще хороший дядечка.

Что Яков Семеныч хороший человек, Катя Скрипковская давно убедилась. Да и в целом все ей нравились. Начальник — ничего себе начальник. Пока сильно не ругал. Банников Николай Андреевич — тоже симпатичный. Тихо подскажет, если видит, что она чего-то не поняла, не то что Игорь Анатольевич Лысенко. Вот этот — всем язвам язва. А также в каждую бочку затычка. Как его майор терпит? Кажется, они большие друзья. Вот Саша Бухин, с которым им теперь дали общий кабинет, — прекрасный собеседник. Ему бы лекции по литературе читать. А он… «А зачем я сама в милицию пошла?» — задала себе вопрос Катя. Ну а куда еще было идти с неуемной жаждой раскапывать, зачем, почему и как случилось то или иное, и представлять, что было бы, если бы события произошли в другом временном порядке или с другими участниками. Со временем это стало ее любимой игрой. В школе Катя училась по всем предметам одинаково ровно. Одно время увлеклась биологией, ездила раз в неделю в университет, в Школу юного микробиолога, участвовала в олимпиадах и даже подумывала поступать в медицинский. Жили они в небольшом поселке, сорок минут электричкой от города. Но от университета до их дома — часа два, а то и больше. И поэтому вечером в субботу, после занятий в университете, Катя оставалась ночевать в городе у отца. Родители развелись очень давно, ей было всего лет пять. О разводе мать ничего не рассказывала, да Катя и не выпытывала. Если мама молчит, значит так надо. Но мать больше не вышла замуж, и отец не завел новой семьи. Зачем было им разводиться, Катя не понимала до сих пор. Она не помнила ни скандалов, ни ссор между родителями. Оба были милейшими людьми. Мать всю жизнь проработала агрономом — сначала при техникуме зеленого строительства, потом в тепличном хозяйстве, отец — в милиции. Возможно, его короткие, часто отрывочные рассказы и повлияли на ее выбор. Отец умер, когда Катя была в десятом классе. Тогда и оказалось, что он завещал Кате свою квартиру — ту самую квартиру, в которой жили бабушка с дедушкой и все они вместе, когда еще родители не развелись. Где маленькая Катя училась ходить и в которую выросшая Катя приезжала каждую субботу; где они пили на кухне чай и отец рассказывал единственной дочери о том, какие дела у него были на этой неделе, рассказывал, как взрослой, как своему товарищу. Когда она впервые вошла в эту квартиру без него, сама открыла дверь ключом, его ключом, вот тогда она осознала, что его действительно нет. Он так был ей нужен, оказывается! Не нужна ей никакая квартира! Появившаяся на полчаса позже мать, которая забегала к жилконтору за какими-то документами, застала дочь странно повзрослевшей. По ее глазам Ирина Сергеевна поняла, что дочь плакала. Она подошла к дочери и прижала ее к себе. Катя обхватила мать руками и спросила:

— Ну почему именно он? Почему? Почему?!

— Не знаю, Катюш, — просто ответила мать. — И никто тебе не скажет. Такие вопросы все задают. Каждый не понимает — почему именно его любимый человек умирает, когда миллионы других живут. Ты просто не забывай, каким он был, и все.

Именно в тот день Катя Скрипковская поняла, что ни в какой мединститут она поступать не будет. Она пойдет в юридический. И работать будет в самом обычном райотделе, в каком-нибудь прокуренном насквозь кабинете с железным сейфом, выкрашенным казенной шаровой краской, с пыльным замученным кактусом на подоконнике. Будет ловить мошенников, выезжать на квартирные кражи, то есть заниматься тем, чем занимался всю жизнь ее отец. Отец бы хотел, чтобы она стала юристом. Папа бы ею гордился. И она училась все годы не за страх, а за совесть, и свой красный диплом заработала сама, без всяких поблажек и блата. Даже нелюбимое римское право она зубрила с каким-то остервенением. Чтобы отец мог ею гордиться.

И сейчас она просто обязана найти ответы на вопросы: почему встретились именно эти два человека, один из которых был убит на следующий день, а у второго через месяц убили брата? Не слишком ли много всего для одного — Олега Шумейко? Что же, надо думать. Думать и искать. Слишком много здесь совпадений.

Утром погода действительно испортилась, то есть солнце светило вовсю, но из санатория позвонила Раиса Степановна и сказала, что волнение на море — четыре балла и купание на пляже запрещено.

— Мама, ну пойдем, ну пожалуйста, — канючил Димка, — просто посмотрим! Посмотрим, и все. Честное слово, я далеко заходить не буду. Ну честное-пречестное! Пойдем, а?

— Димуля, видишь, какие барашки? — Валентина Яковлевна специально поднялась с Димкой на балкон, чтобы показать ему штормящее море. — Сегодня купаться никак нельзя. Ты и сам испугаешься, когда увидишь…

— Я не испугаюсь! — Белые буруны, сплошь усеявшие темно-синюю гладь моря, с балкона казались милыми и совсем не страшными. Отчаявшись уговорить Димку по-хорошему, Нина согласилась.

— Ну, хорошо. Просто сходим и посмотрим. А купаться ты и сам не захочешь.

Да как это он не захочет купаться! Быть такого не может. Он всегда хочет купаться, и ловить медуз, и собирать блестящие черные мокрые камешки и осколки стекла, обкатанные морем.

Но когда они пришли на пляж, нет, даже когда еще спускались по лестнице, ведущей из парка к морю, привычный шум пляжа — детских голосов, музыки, объявлений по санаторному радио — все перекрывал какой-то странный, ритмичный грохот.

Море, еще вчера спокойное, прозрачно-синее, сегодня было грязно-серое, с бурыми пятнами водорослей в мутной воде, и обрушивалось на берег с грохотом подходящего к станции курьерского поезда. У Димки округлились глаза. Полосатый зонт-грибочек, под которым они обычно сидели, сейчас трепало и выворачивало ветром, а снизу то и дело заливало водой. Люди жались к самой стенке пляжа — кто смотрел на разбушевавшуюся стихию, кто загорал, найдя тихий, не продуваемый ветром уголок. Самые отчаянные купались в бурлящей полосе прибоя, и визг любителей экстрима оглашал окрестности. Нина невозмутимо расстелила полотенце на незанятом топчане, вытряхнула из пакета плавки и протянула Димке.

— Иди, герой-подводник, переодевайся.

Димка как-то нерешительно направился в раздевалку. Когда он вышел, мать уже стояла возле топчана, ожидая его.

— Пойдем? — Нина кивнула на кипящую у берега пену.

— Пошли! — Димка ухватился за ее руку и сделал вид, что ему все нипочем. Возле самой кромки воды, где только что разбился очередной грохочущий высокий вал, он невольно замедлил шаг и потянул мать за руку.

— Боишься? — Нина обернулась на сына.

— Ничего я не боюсь! — надулся Димка, вырвал свою ладошку и шагнул вперед, когда вода уже отступала.

Он успел сделать уже несколько шагов, когда Нина догнала его, развернула лицом к берегу, но было уже поздно. Огромная волна вскипела вокруг них, ударила под коленки, обрушилась на голову, сбила с ног и швырнула вперед. Изо всех сил сжимая Димкину руку, Нина пожалела, что все-таки не взяла его круг. Воспитательная акция грозила перерасти в большие неприятности. Димка мгновенно нахлебался воды, но не кричал и только изо всех сил вцепился в нее. Волна донесла их до берега, оглушенных, мокрых до последнего, шваркнула о камни и вознамерилась утащить обратно в море. Но Нина изо всех сил постаралась остаться на месте, подмяв под себя сына и вдавив в утекающую из-под тела гальку руки и ноги. Вода схлынула, и они остались лежать на линии прибоя. Тогда она быстро вскочила, подняла Димку на ноги и подтолкнула в спину. Димка побежал, увязая в осыпающейся гальке, а Нина страховала его сзади. Следующая волна, еще больше предыдущей, вспенилась водоворотами вокруг их ног, но и только. Они были уже вне досягаемости коварной воды. Укутав Димку полотенцем, Нина спросила:

— Еще купаться будешь?

Он отрицательно помотал головой. Только спросил, кивнув на группку подвыпивших дядек в детских кругах, с гиканьем катающихся на волнах:

— А они не утонут?

— Не думаю. Знаешь, говорят, что Бог хранит пьяных и отчаянных. А вот мы с тобой не пьяные и больше сегодня купаться не пойдем. Или у тебя другое мнение? На солнышке погреться хочешь? — спросила она, стягивая с Димки под полотенцем плавки. Оттуда высыпалась горсть мелких камешков. Нина засмеялась, вытряхивая «дары моря». Димка грустно посмотрел на нее, потому что в сидении на солнце просто так, без купания, он не видел никакого смысла.

— Может, подождем, мам? Может, через часик оно успокоится?

— Оно и завтра не успокоится, ты уж мне поверь. — Раиса Степановна, санаторная сестра-хозяйка, пришла искать их на пляже. — Пойду, думаю, посмотрю, чтобы они в воду не полезли. А они уже! — Раиса Степановна усмехнулась.

— А что делать? Мы ж на море приехали. Сейчас отдышимся чуток и опять пойдем. Шучу, Димыч, не бойся! Раиса Степановна, надолго это?

— Думаю, дня на три-четыре, не меньше. — Сестра-хозяйка опытным глазом оценила беснующуюся стихию. — На экскурсию не хотите пока поехать? Там возле столовой собирают желающих в Никитский ботанический сад.

— Димка, хочешь в сад?

— А что там есть? — Димка мгновенно заинтересовался. — Как в зоопарке, да?

— Нет, там растения всякие, — объяснила Нина. — Поедем, Дим?

— Растения… — разочарованно протянул Димка, которому растений везде хватало. — А я думал, что крокодилы, слоны или обезьяны…

— Поедем', Дим, — уговаривала Нина сына, — знаешь, автобус какой повезет? А в саду белки живут.

— Автобус? — Заинтригованный Димка стал стаскивать с себя полотенце. — Какой автобус?

Такой пустяк, как белки, его не заинтересовал. Он любил исключительно крупные формы.

— Я думаю, классный автобус. Видел, возле столовой стоял? «Мерседес», кажется. Дим, трусы-то надень, — шепотом подсказала она ему.

Димка проворно прикрылся полотенцем, и она придержала концы, пока он возился внутри.

— Точно «Мерседес»? — уточнил он, и они направились к столовой.

Как ни странно, но ботанический сад все-таки произвел на Димку впечатление.

— Они что — настоящие? — благоговейным шепотом спросил он и задрал голову вверх, чтобы рассмотреть растущие у входа слонового вида пальмы, укрепленные стальными растяжками.

— Самые настоящие, — так же шепотом ответила Нина. — Нравятся?

— Ух ты! — только и сказал Димка. — Там что, все такое?

— Я не помню, — честно ответила ему мать. — Я здесь давно была. Еще в детстве.

— Им, наверно, лет триста, — с видом знатока сказал Димка. — Не может быть, чтоб меньше. А нам все покажут? — Димка уже нетерпеливо вертелся возле входа и все норовил пролезть через турникет. Наконец вышел их экскурсовод, и они отправились смотреть сад.

Димка тянулся пощупать колючие ветви, хватал лежащую на тропинке шишку, вместе с матерью нюхал розы и пытался достать пальцем фарфорово-прозрачный лотос. Нина не одергивала его — ее радовало, что он оказался так восприимчив к этой яркой южной красоте. Придет время, и он научится ценить и родной неброский пейзаж.

Они бродили почти до вечера. Экскурсовод провел их по самым примечательным местам, отчитал обязательную программу и ушел, приведя группу назад к центральному входу. Но почти все выразили желание еще побродить, некоторые отправились вниз, к магазину растений, чтобы увезти с собой кусочек этого живого чуда. У них было полтора часа, и они решили еще раз пойти посмотреть каменистую горку с кактусами, пампасскую траву и бамбуковую рощу. Нина купила пирожки — с картошкой и с абрикосами, и они неторопливо шли — теперь уже сами, не боясь отстать от экскурсии и откусывая на ходу от вкусных пирожков. Немного посидели у каскада с золотыми рыбками в окружении огромных платанов. Внизу Димка залез на кактусовую горку и потребовал, чтобы его тут сфотографировали. Потом они набрели на тот самый магазинчик, в который отправилась часть их экскурсии. В нем уже никого не было, и Нина с Димкой, осмотрев все, выбрали чудесную маленькую голубую елочку. Времени оставалось в обрез, и они с сожалением заторопились к месту сбора. Автобус уже ждал, урча мотором, санаторный люд торопливо забирался в его чрево, спеша вернуться к ужину. Всю обратную дорогу Димка был задумчив — не вертелся, не спрашивал ничего о никелированных штучках неизвестного назначения, только изредка касался елочки, пристроенной у него в ногах, и вдыхал ее смолистый запах. Когда они вышли, не доезжая до санатория, и спускались по переулку к своему временному пристанищу, он спросил:

— А завтра мы куда-нибудь еще поедем?

— Понравилось? — Нина лукаво посмотрела на сына. — А как же море?

— Море? А что, оно уже успокоилось? Мам, пойдем скорей посмотрим!

Море! Море было, конечно, главное. Как она могла подумать, что Димка забудет про море!

— Прямо сейчас посмотрим? Или поужинаем?

— Давай сначала поужинаем. — Димка не сдавался. — А потом пойдем и посмотрим.

Димка привычным движением подпрыгнул и налег на щеколду — и калитка пропустила их внутрь. Альма стояла с той стороны, прилично, как и подобает пожилой собаке, вертя хвостом. Весь ее вид как бы говорил: а я уже знаю, что это вы.

— Привет! — сказал ей Димка и пошел по дорожке к дому. Альма тут же тронулась за ним следом. — Тетя Валя! — закричал Димка. — Выходите! Мы вам елку привезли!

Валентина Яковлевна, вытирая руки фартуком, показалась в дверях.

— Какая красивая! — восхитилась она. Нина поставила ель на ступени.

— Это вам. Привет из ботанического сада.

Глаза ее блестели. Лучшего подарка она не могла выбрать, даже если бы очень старалась.

— Зачем же вы деньги тратили… — Валентина Яковлевна была и смущена, и растрогана одновременно. — Я так давно хотела посадить — и именно такую! Даже место освободила в прошлом году — убрала старую яблоню. Как раз перед окном. — Она указала на любимое Нинино место у выходящих углом окон веранды. — Чтобы и зимой и летом было видно… Какая красавица! — Она потрогала тугие иголки.

Димка тоже сиял, впервые в жизни ощутив радость дарения.

— Я сам выбирал! — добавил он гордо.

Эта неделя вместе на курорте еще более сблизила их. Сергей не вспоминал ни о Нине, ни о Димке, он сознательно гнал от себя все мысли о них. Отдых есть отдых. Не для того он сюда ехал, чтобы рефлексировать и страдать комплексом вины. Да и Лика не давала ему скучать. Каждый вечер она находила куда пойти; впрочем, в их гостиничном комплексе недостатка в развлечениях не было.

— Я сейчас. — Сергей кивнул Лике, которая осталась стоять в очереди на такси у аэропорта, и немного отошел в сторонку. Достал мобильник и набрал Геркин номер.

— Приехали?

— Прилетели! У нас все в порядке?

— А то! Думал, без тебя не справимся? Приезжай, посмотришь.

Он помолчал, потом все же просил:

— Не знаешь, Нина еще не приехала?..

— Не дергайся так, не приехала.

— Ну, пока.

Сергей с облегчением нажал на отбой. Значит, Нина еще не приехала. Нужно найти им с Димкой какое-нибудь жилье, причем срочно.

«А вообще, чего это я суечусь? — вдруг подумал он. — Она вполне может и сама снять себе хату, я же отстегнул ей бабки. И не маленькие. Не большие, конечно, но и не маленькие. В самый раз. На два-три месяца хватит. И на работе ей платят хорошо. Я их больше содержать не намерен. Фактически мы уже чужие люди».

— Сережа!

Он оглянулся. Оказывается, он так и стоял столбом, как дурак, с телефоном в руке.

— Извини, зайка. — Он поцеловал Лику в щечку, покрытую ровным загаром, и назвал шоферу адрес.

— Я тебя звала, звала… — кокетливо надув губы, упрекнула его Лика. — О чем это вы там разговаривали? — Сергей уловил в ее голосе ревнивые нотки.

— Спрашивал Герку, как там дела. Ты есть хочешь?

— Ужасно хочу. — Лика прижалась и потерлась макушкой о его подбородок. От этого ее движения у него мурашки побежали по спине. Он хмыкнул и обнял ее за плечи.

— Тогда, может, в магазин заедем? А то, боюсь, дома ничего нет.

— Там мама какой-то сюрприз затеяла. Наверняка приготовила что-нибудь вкусненькое.

— Так что, тогда к твоим?

— Да нет. — Лика непроизвольно-кокетливым движением поправила прядь волос. — Они у нас, то есть у тебя… — она замялась. — Я отдала маме ключи, когда мы уезжали. Чтобы она прибралась и все такое. Она сказала, что они будут нас ждать у тебя дома. С сюрпризом.

Сергей попросил водителя остановиться возле станции метро, где зазывал покупателей маленький базарчик. Через минуту он уже вернулся назад с букетом гвоздик.

— Неудобно без цветов, понимаешь, — шепнул он Лике, — раз твоя мать там. Да еще с сюрпризом.

Лика прижалась к нему округлым плечом, и он почувствовал, что напряжение, которое вновь вернулось, как только самолет коснулся посадочной полосы, его отпускает. Он закрыл глаза и зарылся лицом в ее волосы. Они пахли морем, солнцем и немного духами.

Вот и его дом. Отдаст он Нине ее часть квартиры! Обидно, основное-то заработал он! И сейчас у него столько расходов… Лика носит в себе его ребенка, и он не позволит, чтобы ее унижали. Моралисты! Герка, Васька, эта бабка-консьержка, которая предупредительно открыла перед ними двери, но при этом неприязненно смотрела на Лику. На его Лику! У нее будет все самое лучшее, чего бы это ему ни стоило! Он не позволит так с ней обращаться! Он с грохотом сгрузил багаж на площадку и полез за ключами.

— Давай лучше позвоним. — Лика протянула руку к пуговке звонка.

Но позвонить она не успела. Вероника Валерьевна при полном параде показалась на пороге.

— Заходите-заходите! В окно увидели, как вы подъехали. Заждались уже! Ликуся, я вам тут кое-что приготовила, вы, наверно, с дороги голодные. Пойдем. — Она потянула дочь за руку. — Я тебе покажу, где что. Холодильник я ваш тоже помыла, так все было запущено…

Лика растерянно посмотрела на Сергея, избавлявшегося в коридоре от поклажи, и передала ему букет. Сергей кашлянул и прошел вслед за Ликой и ее матерью на кухню.

— Вот кефирчик, пей, пока свежий. Вот в этой баночке творожок. Фруктики внизу. — Захлопнув дверцу холодильника, она перешла дальше. — Борщ вам сварила. Мясо потушила. Помидорчики, огурчики в холодильнике. Сама возьмешь. Все свеженькое, папуля сегодня ходил на рынок.

Сергею стало вдруг неловко. Эта почти посторонняя женщина распоряжалась как у себя дома. Но все сверкало чистотой, борщ и мясо призывно пахли на плите. «У каждого свои недостатки», — вспомнилось кстати. Что ж, все правильно. Вышел из-за Ликиной спины и протянул будущей теще цветы:

— Вероника Валерьевна, это вам.

— Ой, Сереженька! — Ликина мать взяла цветы с несколько неуместным кокетством. — Слава, Слава, — позвала она мужа, который, немного смущаясь, мялся в коридоре. — Славунчик! — Она на секунду опустила лицо в гвоздики, как бы вдыхая их аромат. — Приглашай же наших молодых к ужину и поехали домой!

— Вы разве не останетесь? — удивилась Лика. — Я думала, мы пообедаем вместе…

— Отдыхайте-отдыхайте! Вы с дороги, нужно помыться, переодеться. Много не кушайте! — Вероника Валерьевна еще раз игриво глянула на Сергея и снова на секунду опустила лицо в цветы. — Вечерком приезжайте к нам. У нас будет небольшой сабантуйчик в честь вашего приезда. Расскажете, как отдыхали, и вообще… поделитесь впечатлениями, — многозначительно сказала она, взяла мужа под руку и выплыла из кухни. Слышно было, как захлопнулась входная дверь. Сергей облегченно вздохнул. Наконец-то! Можно перевести дух.

Лика сбросила босоножки. В прихожей тоже царил образцовый порядок, спортивные шлепанцы Сергея и домашние тапочки Лики аккуратно стояли у входа. Лика с наслаждением всунула в них ноги.

— Как я устала. — Она потянулась. — Сереж, я пойду приму душ?

— Иди, конечно. — Он привлек ее к себе и нежно поцеловал. — Слушай, зайчонок, неудобно как-то, что твоя мать с отцом тут у нас убирались, готовили…

— Мама обожает везде наводить порядок, — усмехнулась Лика. — Так что расслабься и получай удовольствие. К тому же она в отпуске.

Да, он тоже с удовольствием примет душ. А пока можно и полежать. Сергей поднял сумку. Льняные пиджаки нужно развесить, пока они окончательно не измялись…

Войдя в спальню, он остолбенел. Небольшая комната, которая раньше была оклеена белыми обоями с неброской фактурой и от этого казалась светлей и просторней, чем была на самом деле, сейчас более всего походила на внутренность расписной шкатулки. Тяжелые, «шикарные» обои — смесь бордового, черного, зеленого и золотого — покрывали стены. Потолок с безупречно-белой матовой поверхностью тоже был скрыт под обоями в мельчайшую золотую не то цепочку, не то цветочек. Между поверхностями потолка и стен проходил широкий бордюр из каких-то золотых загогулин, и из тех же загогулин, только художественно вырезанных, был составлен круг вокруг люстры. Сама люстра, с простыми белыми плафонами матового стекла, по-спартански строгая, своим сверкающим никелем диссонировала с окружавшей ее позолотой, выглядела школьницей, случайно попавшей на бал купеческого собрания. Белых шелковых штор, дающих ощущение свежести, которое так любил Сергей, тоже не было. Вместо них висело пестрое малиново-зеленое великолепие, подобное обоям — с золотыми кистями, собранным крупными складками ламбрекеном, обшитым золотой же тесьмой. Кровати были застелены покрывалами из той же ткани, что и шторы. И тоже обшиты золотой тесьмой. Сергей растерялся. Если бы не хорошо знакомый спальный гарнитур из светлой сосны, он решил бы, что попал в чужую квартиру. Ковра, любимого им серого оттенка, на полу не было. Зато с двух сторон у кроватей красовались ядовито-малиновые овальные коврики с золотой бахромой. Оглянувшись по сторонам, Сергей увидел и серый палас — вычищенный и скатанный, он стоял в углу. «Не вписался».

Сергей зло бросил сумку на пол. Ничего себе сюрприз! Какого черта Ликина мать это сделала?! Он подошел к окну, рывком отодвинув штору и распахнул балконную дверь, как будто ему не хватало воздуха. На окне качалась корзинка с искусственными розовыми цветами. Сергей едва не застонал. Он подавил в себе желание тут же сорвать это украшение и вышвырнуть его с балкона. Отдыхать в этой комнате ему уже не хотелось. Он вышел на балкон, достал из кармана сигареты и закурил. И что теперь со всем этим прикажете делать? Сказать Веронике Валерьевне большое спасибо? Или молча все ободрать, пригласить бригаду, которая работала у них в магазине, и пусть переделают, как было? Он докуривал уже вторую сигарету, так и не придя ни к какому решению, когда услышал за спиной шаги. Он обернулся. Лика стояла посреди комнаты с полотенцем, навернутым тюрбаном на мокрых волосах. Вид у нее был ошеломленно-изумленный.

— Да, — сказал Сергей, — совершенно верно. Блядский будуар. Наверно, это и есть тот самый сюрприз, о котором тебя вчера предупредила мать.

Лика подавленно молчала. Сергей вышел, хлопнув дверью, и оставил ее одну. Неожиданно ему пришла в голову мысль, что в его кабинете тоже все переделали. Он мысленно содрогнулся и быстро прошел туда. Образцовый порядок был и в этой комнате, нигде ни пылинки, даже коврик для мышки со следами застарелых кофейных пятен был отмыт. Слава богу, здесь все было как до отъезда. Похоже, сюрприз ограничился спальней. Несколько успокоенный, он вышел в гостиную, которая тоже не пострадала. Во всяком случае, видимых глазу разрушений нет. Здесь он столкнулся с Ликой, ищущей его.

— Сережа… Я не знаю, что им взбрело в голову… Я тебя прошу…

Он молча сделал несколько шагов и оказался в детской. Это был вариант спальни, выполненный с тем же купеческим шиком и размахом. По пронзительно-голубым стенам мчались яркие машины, битком набитые каким-то зверьем. Не то белки, не то зайцы, с явными признаками дебилизма, скалились, умноженные многократно. Уши, хвосты, зубы, банты. На потолке — такие же голубые обои, только с золотыми звездами. Там же — вырезанные из золотой бумаги солнце и луна. Темно-синие, прихотливо выкроенные и присобранные шторы с золотыми звездами, золотыми кистями и все той же золотой каймой, к которой у Вероники Валерьевны, видимо, было особое пристрастие. Покрывало на кровати тоже все в звездах и тесьме. Комната чисто прибрана, но Димкиных игрушек и аквариума с рыбками нигде не видно. На окне болтается такая же корзинка с цветами, как и в их спальне. Сергей подошел к шкафу и открыл его. Ни следа вещей. Скорее всего, они все-таки переехали. Он вышел из детской. Лика ходила за ним следом с расстроенным видом и, когда он тяжело сел на кухне — идти прилечь на кровать в такую спальню он просто не мог, — устроилась напротив.

— Сережа… Я тебя прошу — не расстраивайся так. В конце концов, не так все и плохо. Ну… что-то переделаем. Может быть, люстру поменяем… У них свои вкусы…

— я не понимаю только, зачем со своими вкусами они влезли ко мне домой! — взорвался Сергей. — Какого черта они это сделали?! Зачем?! И что ты хочешь сказать, что все не так плохо?! — Он вскочил и заметался по кухне. — По-моему, хуже не бывает!

Лика закрыла лицо руками. Полотенце упало, мокрые волосы рассыпались по плечам. Сергей почувствовал себя виноватым. Черт с ним, с «сюрпризом». В конце концов, она носит его ребенка. И если она будет лучше спать в этой кошмарной комнате, он согласен потерпеть.

— Тебе что, действительно это нравится? — тихо спросил он, пытаясь отнять ее руки от лица.

Но она только молчала, уворачиваясь от его настойчивых попыток. Тогда он прижал к себе ее мокрую голову и поцеловал спутанные, пахнущие шампунем волосы:

— Ну прости, ну, маленькая моя, прошу тебя, не плачь. Все будет, как ты хочешь…

— Как ты мог, ну как ты мог подумать, что мне это понравится? — Она наконец убрала руки и вперила в Сергея свои черные блестящие глаза. Слезы еще струились по ее щекам, и он поспешил поцеловать эти мокрые от слез щеки. — Нет, Сереж, правда? Я же все-таки современный человек, ведь так? Но ты пойми… — Она взяла его за руку. — Это ведь мои родители! Они хотели сделать нам подарок. У них свои представления о том, что красиво. Наверное, кучу денег вбухали в это… это… в этот дурацкий ремонт! И все только для того, чтобы нас обрадовать. Они не хотели ничего плохого!

— А что теперь мы будем делать? — Он немного успокоился и попытался трезво оценить произошедшее. — Если я сейчас начну все это срочно крушить, твои предки наверняка обидятся. А если не начну — тогда, боюсь, у меня съедет крыша. И очень быстро. Ну пойми ты, какой это для меня шок! И, черт возьми, они действительно вбухали кучу денег. И нужны еще две такие же кучи, чтобы от всего этого избавиться. Но зачем?! Я не пойму, зачем они это сделали?! Только этого мне сейчас и не хватало! — Он издал какой-то стон.

Они немного помолчали.

— Сереж, давай сегодня моим ничего не скажем, а? — Лика смотрела умоляюще. — Поживем неделю-две, чтобы думали, что нам понравилось, а потом все переделаем. Заодно и деньги появятся. Теперь ведь не нужно платить мне зарплату…

Этого только не хватало! Она собирается на свою сэкономленную зарплату переделывать то, что натворила в его квартире ее мамаша. Впрочем, теперь уже в их квартире. Сергей обреченно вздохнул:

— Давай борща поедим, что ли…

Лика засуетилась, закинула мокрые волосы на спину, стала доставать тарелки, ложки. Сергей взял у нее половник.

— Иди посушись, а то простудишься еще… Я сам накрою… Он споро и ловко накрыл на стол, подогрел борщ, разлил его по тарелкам. Вздохнул, достал из холодильника бутылку водки и плеснул в стакан. Покосился на дверь ванной — Лика все еще находилась внутри — и быстро выпил. От тарелки с борщом поднимался вкусный пар. Сергей не удержался и проглотил несколько ложек. Борщ был превосходный. «Лучше бы она ограничилась борщом», — еще раз вздохнул он.

Утро выдалось солнечное, яркое. Нина лежала, не торопясь вставать, хотя было уже не рано — стрелки часов перевалили далеко за девять. Интересно, море не успокоилось? Она умылась и сошла вниз.

— Все так же, — ответила Валентина Яковлевна на Нинин взгляд. — Штормит. Рая мне только что позвонила. Ниночка, а может вам в Ялту съездить? — неожиданно предложила она. — В санатории билеты продают в цирк. Димочке будет интересно… Я тут подумала и на свой страх и риск попросила Раю взять вам на дневное представление, на три часа. Только добираться нужно самим.

— Заодно и погуляем, — обрадовалась Нина. — Я Ялту плохо знаю — кроме набережной, нигде и не была.

— Что ты, Ниночка, — всплеснула руками Валентина Яковлевна, — это же красивейший город! Какие дома начала века! Стиль модерн в основном. Старая Ялта — это нечто особенное. Я сама в архитектуре не сильна, но модерн мне всегда нравился. Много сейчас реставрируют. И церкви есть чудные, есть, есть что посмотреть и кроме набережной. Только Димочке, я думаю, это пока не интересно. Вот если бы вы с Кирюшей когда-нибудь поехали… А детям, конечно, лучше всего на набережной — там аттракционы, карусели, яхты стоят…

— Значит, решено! — Нина обрадовалась, что день не пропадет впустую. — Мы едем в Ялту. Сейчас схожу в санаторий, заберу билеты и поедем.

— Куда поедем? — С лестницы неторопливо спускался вниз заспанный Димка. — На море?

— В Ялту поедем. В цирк.

— У-р-р-а! — заорал Димка. — У-р-р-а! Где мои чистые штаны?

В Ялте было действительно здорово. Доехали быстро и безо всяких происшествий, хотя Нина после приезда ни разу не садилась за руль. Дорога была прекрасная — совершенно ровная, с четкой разметкой, удобная для водителя. Покружив в поисках стоянки, Нина ее не нашла и поэтому припарковала машину в боковой улочке возле набережной. «Не забыть бы где, — улыбнулась она про себя, — а то потом и не найдем». Правда, отсюда до цирка было довольно далеко — почти вся знаменитая Ялтинская набережная и еще немного, но Нина с Димкой никуда не спешили — выехали они с большим запасом. Димка останавливался возле каждой яхты, а от больших морских судов его было просто не оттащить. Из-за шторма их здесь стояло множество. Шторм не только не утих, но даже усилился, и вода местами перехлестывала через парапет набережной, пугая гуляющих. Нина никогда такого раньше не видела. Небо стало заволакивать тучами, и она пожалела, что так легко одела Димку.

— Дим, тебе не холодно?

— Нет, мам, — отмахнулся от нее Димка, разглядывающий теплоход.

— Ой, Дим, смотри, волны какие!

— Никто не купается, — резонно заметил Димка, — и мы не будем.

— Мы в цирк идем. — Нина потянула сына за руку. — Или не идем?

— Идем, идем…

Но снова они прошли только несколько шагов. Наконец Нина посмотрела на часы:

— Если мы сейчас же быстро не побежим, то никуда не успеем. Ты хочешь в цирк или нет?

— Я не знаю, — сознался Димка и тяжело вздохнул. — Я в этом цирке ни разу не был…

Нине стало стыдно.

— Там совершенно замечательно! Тебе понравится, — сказала она Димке и зажала его маленькую ладошку в свою. — Пойдем скорее.

Ему действительно очень понравилось. Разгоряченный невиданным зрелищем, в антракте он ел мороженое совсем как старик Хоттабыч, и Нина едва его остановила после третьей порции.

— Мы еще пойдем в цирк? — спросил он у матери, после того как представление закончилось и они вышли на улицу.

— Конечно, пойдем. Когда захочешь. — Нина улыбнулась.

— Я уже хочу!

— Подожди немного. — Она поправила выбившуюся из шорт футболку. — Вот домой приедем — там тоже есть цирк. Настоящий цирк, еще больше этого.

— Правда? И сразу пойдем?

— Ну, не сразу. Сначала отдохнем. — От чего отдохнем?

— От отдыха отдохнем! — Она поцеловала его в макушку. Что-то показалось ей не так, как всегда, но она приписала это тому, что сейчас хотела ему сказать. — И еще. — Нина серьезно посмотрела на сына. — Мне в больничку лечь нужно, Димыч. Ненадолго. Ты с тетей Васей побудешь.

— В какую больничку? Ты что, заболела, мамочка? А почему с тетей Васей? А папочка…

— Не заболела, а… так, — перебила его Нина. — Ты не волнуйся, Димыч. — Она ободряюще ему улыбнулась. — А с тетей Васей тебе хорошо будет. Ты же знаешь. А может, вы и в цирк с ней пойдете. И в зоопарк, и еще куда-нибудь…

— А сейчас мы куда пойдем? — Димка уже все понял. Больничка его нисколько не испугала. Они с мамой иногда ходят в больничку. Ему укол делали, и он не плакал! И вообще, это когда еще будет! Тем более, что мама и не заболела. Может, ей уколов и делать не будут. А с тетей Васей они пойдут в цирк. Обязательно пойдут. Он расскажет тете Васе, как в цирке хорошо, и она с ним пойдет. И вообще, с тетей Васей интересно. Она бы еще купила ему мороженого, а мама сегодня больше не купит…

— Давай пирожков поедим, — предложил он. — Знаешь, большие такие пирожки, вкусные.

— Чебуреки? — догадалась Нина.

— Ну, все равно, — согласился Димка, — пускай чебуреки! Они съели по огромному чебуреку в маленьком кафе на набережной. Рядом были аттракционы — карусели, машинки, большая надувная прыгалка для малышни. Димка потянул ее туда. Сначала они катались вдвоем, но потом Нина почувствовала, что больше не может. Димка же был неутомим.

— Еще, мамочка! — упрашивал он ее.

И Нина сдалась. Она сидела на скамейке, и Димка каждые несколько минут подбегал к ней за денежной дотацией. «Кажется, мы никогда еще так весело не отдыхали, — подумала она, — я тоже в детстве могла кататься хоть два дня подряд». Уже начало смеркаться, и на аттракционах зажглись тысячи разноцветных лампочек. Акватория Ялтинского залива тоже была роскошно иллюминирована — горели огни набережной, рекламный неон бессчетного количества кафе и магазинов, огни на яхтах и пароходах мерцали и раскачивались по всей дуге залива, сколько хватало глаз. Нина засмотрелась на эту феерию и очнулась только тогда, когда Димка, откатавшись сразу три раза подряд на маленьких электромобилях, гордый собой донельзя плюхнулся рядом на скамейку.

— Мам, — выкрикнул он хрипло, — я знаешь, как рулил!

— Может, хватит? — спросила Нина. — Смотри, ты уже мокрый весь. — Она провела ладонью по его голове, потом залезла к нему под футболку. Так и есть — спина вся мокрая. И какая-то подозрительно горячая. — Нам еще домой ехать, — напомнила ему Нина, — и смотри, темно уже совсем. Ты есть хочешь?

— Не хочу. — Димка прижался боком, и Нина опять подумала, что он горячий. — У меня горло болит.

— Этого только не хватало! Дим, вставай сейчас же и пошли к машине.

Димка вяло сполз со скамейки, и в свете фонаря Нина увидела у него на щеках два лихорадочных красных пятна. Она коснулась губами лба — точно, температура. Да, еще возле цирка ей показалось, что он горячий! Точно! «Как я могла сразу этого не понять», — укоряла себя Нина.

Как и у многих маленьких детей, температура у Димки подскакивала мгновенно и была очень высокой. Ветер, дующий с моря, показался Нине сейчас слишком холодным и очень сильным. «Не нужно было его вчера тащить купаться, — с поздним раскаянием укоряла себя она, — вода, наверное, попала в уши. Да и сегодня — этот ветер, мороженое, карусели — все сразу».

— Лучше переулками пойдем. — Нина потянула Димку за руку. — Там хоть не так дует.

Димка сначала шел быстро, поспевая за матерью, потом стал тянуть Нину за руку, и она поняла, что нужно сбавить темп. Если он будет бежать за ней задыхаясь, будет только хуже. Она пошла, приноравливаясь к Димкиным маленьким шагам, но Димка тащился все медленнее и медленнее и наконец встал совсем.

— Я больше не могу, — просипел он и поднял на Нину глаза. Глаза были очень блестящие. Пятна на щеках, казалось, стали еще ярче.

— Димочка, миленький. — Нина села перед сыном на корточки. — Пойдем, пожалуйста! Совсем немного осталось.

— У меня голова болит, — прошептал Димка, — и горло… — и вдруг разразился кашлем, совершенно ни на что не похожим. Нина не слышала такого никогда. Это был даже не кашель, а какой-то страшный лай. Димка схватился за горло, в глазах его был ужас.

— Мам, — сдавленным голосом прохрипел он. — Мам, я задыхаюсь!

Она схватила его на руки. В переулке никого не было. Черт бы побрал этот переулок! Нужно было идти по набережной, раз уже Димка все равно заболел. Там хоть люди, и там она четко знала, куда надо повернуть. А сейчас она растерялась — может быть, они шли совсем не туда?

Димка обхватил ее руками, прижался, и она почувствовала, что паника отступает. Нужно идти. Нужно найти аптеку. Лучше всего было бы найти такси, но как назло, переулок словно вымер. Димка все сильнее повисал на ней. И зачем она надела босоножки на каблуках и узкую юбку? Будь она сейчас в джинсах и кроссовках, было бы намного легче. Она шла все медленнее, один каблук провалился в какую-то выбоину. Нина качнулась и чуть не упала. Димка снова раскашлялся своим страшным, лающим кашлем и захрипел. Она прижала его к себе изо всех сил, успокаивая:

— Солнышко мое, маленький мой… Еще чуть-чуть потерпи… Совсем чуточку… Сейчас придем.

Фары выхватили идущую качающейся походкой Нину из темноты, и раздался автомобильный сигнал. Какая-то машина затормозила сзади.

— Какие девушки! Что ж мы ходим тут одни!

Огромный, совершенно бандитского вида джип стоял посреди дороги как-то боком, перегораживая всю проезжую часть небольшой улицы.

— П-поехали покатаемся, лапуля? — предложил буквально вывалившийся из машины парень. — П-поехали добавим по коньячку!

С точки зрения Нины, эти два действия исключали друг друга. Она молча смотрела на молодого, намного моложе ее «качка», с очень короткой стрижкой, в шортах ниже колена, открывающих волосатые загорелые ноги, и в белой испачканной шелковой рубахе. Что же делать? А, все равно! Похоже, во всей Ялте, кроме этого человека, некому их подвезти. Парень разглядел наконец Димку, намертво повисшего на Нининой шее, и выдавил:

— Пардон, девушка…

Димка по-видимому захотел что-то сказать, но только снова захрипел и залаял.

— Ой, чево это с ним? — Хозяин джипа трезвел прямо на глазах. — Он чево… заболел?

— Да, пожалуйста, подвезите нас, — Нине показалось, что этот качок, напуганный Димкиным кашлем, сейчас развернется и уедет, оставив их одних на этой улице, которая ведет неизвестно куда. — Он мороженого поел, понимаете? Очень много сразу съел, понимаете? И вчера мы купались в шторм, он простудился. У него температура высокая, понимаете?

— Я тоже вчера купался. Все ништяк! — Качок протянул руку. — Вова.

— Нина.

— Мы в цирк хо… — начал было Димка и снова зашелся лаем.

Вова сорвался с места, засуетился.

— Во, блин, цирк! Сюда его давай, Нинок! — Он схватил с заднего сиденья черную кожаную куртку, расстелил ее и усадил Димку, завернув его почти с головой.

— У нас здесь машина недалеко, в переулке…

— Мама, мне дышать больно, — прохрипел Димка и заплакал, — мамочка…

Нина сама чуть не плакала. Вова, перегнувшись через спинку водительского места, качал головой.

— Какая там машина… Сдурела? Щас в больницу его бегом надо!

— В какую больницу? — Нину трясло, она все крепче прижимала к себе сына, пока Димка не завозился под курткой. — Ничего, ничего… — Она поглаживала его, и он немного успокоился. Только часто и тяжело дышал.

— Больница? Нормальная больница! Щас позвоним. Не плачь, Нинок, все путем… — бормотал Вова, разворачиваясь на узкой улице. Сильно тыкая пальцем в телефон, он набрал номер.

— Эдуарда Петровича, пожалуйста, — сказал он в трубку солидным баском и прошептал Нине: — Щас. Щас подойдет. Эдик? Але, Эдик? Это Вова. Ну, Вова… Помнишь? Ага!

Да, спасибо, зажило как на собаке… Да! Я тут с братаном одним щас приеду. Помочь надо. Не. Не огнестрел. Не знаю. Гавкает, как собака. Говорят, простудился. Да не, малой совсем. На, поговори с ним. — Он ткнул трубку Нине.

— Эдуард Петрович, — начала Нина, — простите пожалуйста, что…

— Мы к вам обращаемся, — закончил за нее невидимый Эдуард Петрович. — Сами мы не местные. Вы по существу говорите.

— Температура высокая и дышит тяжело. Кашляет очень странно. Как лает. И задыхается.

— Все понятно. Судя по всему, ложный круп. Я хирург, а вам в детскую больницу нужно. Трубочку дайте Вове, пожалуйста.

Видимо, Эдуард Петрович объяснил, куда ехать, потому что Вова вдруг резко развернулся, не обращая внимания на такие мелочи, как возмущенные сигналы других водителей и разделительный газон, засаженный цветами, и рванул в обратном направлении.

— В детскую щас поедем, — сосредоточенно объяснил он, ревя сигналом, чтобы уступили дорогу. — Щас им Эдик там типа позвонит. Золотой мужик. — Вова повернулся к Нине, что было, по ее мнению, на дороге совершенно излишним, и подмигнул Димке, рыжая голова которого виднелась из-под куртки. — Не дрейфь, братан, все путем!

Джип лихо подкатил к зданию, на крыльце которого виднелась фигура в белом халате. Нина выпрыгнула из машины, обежала кругом и открыла дверь с Димкиной стороны. Вова разговаривал на крыльце с врачом, и врач качал головой, слушая Вовин эмоциональный рассказ. Нина потянула Димку на себя, он снова закашлял-залаял. Вова подбежал.

— Давай, я его… Валера, принимай!

Врач подошел и бережно принял Димку на руки, завернув его в прихваченное с собой байковое одеяло.

— Горячий какой…

— Ну, я порулил.

Нина благодарно обернулась:

— Спасибо, Вова. Может быть… — Она раскрыла сумочку. Вова все понял и обиделся:

— Ты меня расстроить хочешь! Так хорошо время вместе провели… Жаль, ближе не познакомились. — Он ухмыльнулся во весь рот. — Выздоравливай, братан, — помахал он Димке. Димка ничего не сказал, а Нина махнула Вове рукой.

— Здесь посидите минуточку. — Доктор устроил их на кушетку. — Сейчас я сестричку из отделения позову и займемся вашим хулиганом.

Доктор вышел, а Димка завозился, запутавшись в одеяле.

— Хороший ты мой. — Нина отвернула мешавший Димке край и уложила его выше на подушку. Внезапно рука ее нащупала что-то твердое. — А это еще что? — Она раскрыла одеяло. За пояс Димкиных штанов был заткнут большой черный пистолет с глушителем. Она машинально вынула его. — Дим, ты опять… — начала она, но, присмотревшись получше, почувствовала, что больничный пол уходит у нее из-под ног. Пистолет был очень большой и какой-то странно тяжелый. Он тускло блестел у нее в руке, и вид у него был совсем не игрушечный. Она рывком запахнула на Димке одеяло и с пистолетом в руке выбежала на крыльцо. Конечно, черного джипа уже не было. Она ведь сама видела, как он уезжал! Она вернулась к сыну. Димка тяжело дышал и смотрел на нее рыжими виноватыми глазами. Нина услышала в коридоре шаги — видимо, возвращался доктор с сестрой. Она мгновенно раскрыла свою сумку и начала лихорадочно втискивать в нее пистолет. Он был слишком большой и плохо помещался. Больше всего Нина боялась надавить куда-нибудь, чтобы он не выстрелил.

Доктор, пропуская вперед пожилую медсестру, кивнул Нине.

— Давайте, снимите с него рубашечку. Сейчас мы тебя послушаем… — Чуткими пальцами он двигал по Димкиной груди стетоскоп, — и Таисия Петровна сделает укольчик. Совсем-совсем не больно!

Нина бросила Димкину футболку на сумку, из которой торчала черная рукоять. Руки у нее были мокрые.

— Ничего, ничего… Не волнуйтесь так. — Доктор ласково посмотрел на Нину. — Типичный ложный круп…

Сестра Таисия Петровна кивнула.

— Что, герой, купался? Мороженое ел? Воду холодную пил?

— Купался, — просипел Димка, — ел…

— Лечить тебя, герой, счас будем, — добродушно пропела сестра. — Ты уколов не боишься?

— Не боюсь… — хорохорился Димка, поджимаясь на кушетке.

— Счас проверим… Ну, что, Валерий Васильич, в легких чисто?

— Да вроде бы хорошо… Так, а сейчас сердечко твое послушаем… Давайте теперь наверх. Таисия Петровна, манипуляционная открыта?

Через час, когда Димка уснул и дыхание его стало ровным, Нина тихонько выскользнула из палаты. В ординаторской горел свет, и она направилась туда. Врач сидел за столом в обществе какой-то молодой привлекательной особы.

— А… Ну, как? Температуру смерили уже? — спросил он, завидев Нину.

— Смерили. Тридцать семь и четыре.

— Очень хорошо.

— Валерий Васильевич, мне нужно с вами поговорить… — Нина замялась.

— Проходите. Маш, я попозже приду, хорошо? — сказал он, выпроваживая сестричку.

— Извините, я хочу спросить, можно мне сейчас забрать его домой?

— То есть как — домой? — удивился врач.

— Понимаете, мы ушли гулять и никому не сказали. Нас, наверное, с милицией уже ищут.

— Так давайте позвоним, сообщим вашим родным, в какой больнице, в какой палате…

— Нет там телефона. — Нина чуть не плакала. Какая она дура, в самом деле! Не записать ни телефона Валентины Яковлевны, ни мобильного Кирилла…

— Да, ситуация… И как же вы поедете?

— Такси вызовем. — Нина смотрела на него умоляюще.

— Значит, так. — Врач поднялся из-за стола. — Сейчас я вам распишу, что и когда вы ему будете давать. До утра он проспит спокойно, я думаю. Компресс снимите часа через три-четыре. Если вдруг приступ повторится, немедленно обратно к нам.

Нина положила на стол деньги.

— Валерий Васильевич, возьмите, пожалуйста.

— А вот этого делать было не надо, — весело заметил он и смахнул бумажки в ящик стола.

Когда они наконец доехали, Нина увидела перед домом машину Кирилла.

— Ниночка! — Валентина Яковлевна буквально налетела на нее. — Ниночка! Что случилось?! Ты цела? Где вы так долго? — Она засыпала Нину градом вопросов. Нина заметила следы слез на лице пожилой женщины. Ей стало неловко.

— Все хорошо, тетя Валя. Не волнуйтесь так.

— Кирилл, Кирилл! Кирюша! Вернулись уже. На тропинке показался Кирилл.

— Ну, слава богу! А то мы уже искать хотели. Я вернулся — телефон забыл… Так что случилось?

— Димка заболел. Ложный круп. Хорошо, один… — Она чуть не сказала «бандит», но вовремя остановилась, — молодой человек нас подвез. Прямо до больницы. Там все сделали и отпустили нас.

— Боже мой! — Валентина Яковлевна заглянула в машину. — Кирюша, давай, переноси Димочку в дом.

Утром Димка проснулся и очень удивился.

— Я думал, мы в больнице…

Горло у него болело, но страшного лающего кашля, так напугавшего Нину вчера, не было.

— Температуру давай мерить. — Нина сунула ему под мышку градусник. — Горе ты мое…

— Я не горе, — хрипло сообщил Димка и ткнулся мордахой Нине в грудь.

Нина прижала его к себе:

— Горе луковое… Есть хочешь?

— Не знаю, — протянул Димка. — А что сегодня на завтрак?

— Манная каша. — Валентина Яковлевна с подносом в руках вошла в приоткрытую дверь. — Манная каша с клубничным вареньем. Жиденькая совсем, — добавила она, глядя, как у Димки вытянулось лицо.

— А что — ничего, — одобрил Димка, проглотив несколько ложек манной каши. — Вкусная.

— Кирилл сейчас врача привезет, — шепотом сказала Нине на ухо Валентина Яковлевна.

— Уколы опять будут делать? — расстроился Димка, обладавший рысьим слухом.

— Лежи, — строго сказала ему мать. — Никакие уколы тебе делать уже не будут.

— Как же я буду лежать? — резонно возразил Димка. — Я же кашу ем!

— Ешь, ешь. — Валентина Яковлевна пристроилась на краешке. — Золото ты мое!

После визита врача, когда Димка снова спал, Валентина Яковлевна и Нина устроили совещание.

— Завтра обязательно нужно выехать, иначе никуда не успею.

— Да как ты его повезешь? Что ты! Ему неделю как минимум лежать надо!

— Куда кого везти? — вошедший с улицы Кирилл вопросительно посмотрел на мать и Нину. — Если в аптеку, так я уже по дороге заехал.

— Кирюша. — Мать расстроено смотрела на сына. — Нина собирается завтра уезжать и Димочку увозить.

— Ну, этого, положим, ей никто не позволит, — рассудительно сказал Кирилл. — У него постельный режим, а машина ваша, пардон, без кондиционера. Его опять продует, снова будет приступ. Так что хочешь не хочешь, а придется задержаться.

— Мне обязательно нужно к шестому уехать. Обязательно! Если я вовремя не приеду…

Кирилл хотел что-то спросить, но Валентина Яковлевна строго посмотрела на сына и он только сказал:

— Вот лекарства. — И протянул пакет.

— Спасибо. — Нина протянула руку, и пальцы их соприкоснулись. Ему захотелось взять ее ладони в свои, согреть, сказать, что все будет хорошо. Но он почему-то промолчал.

Она ехала уже почти десять часов, стараясь не думать, а сосредоточиться на дороге. Димка на удивление спокойно отнесся к тому, что его оставляют на попечение Валентины Яковлевны. Правда, мама сказала, что она оставит его с тетей Васей, но и с тетей Валей — тоже неплохо. Он еще немного полежит, а потом они опять будут учиться писать буквы, а играть они приспособились прямо в постели. А мама поедет ложиться в свою больничку, потому что ей очень нужно полечиться. Димка теперь понимал, что в больничку иногда действительно очень нужно. Он вспоминал цирк, катание на каруселях. Еще ему казалось, что он видел пистолет — настоящий, большой пистолет — и даже трогал его руками. Но мама сказала, что ему это приснилось.

— Нинуля? — Отец удивленно смотрел на дочь. — Что ж ты без звонка?

— Так получилось, папа. — Нина устало, через силу, улыбнулась. — Пустишь?

— Ну конечно, проходи, проходи, — засуетился Анатолий Михайлович. Он повернулся, и Нина заметила, что его качнуло. — Проходи, садись… Кушать будешь, дочуша? — Анатолий Михайлович суетился: протер тряпкой истертую клеенку, грязную кастрюлю незаметно подпихнул ногой под стол и улыбнулся дочери, открывая недостаток нескольких зубов. — Картошечка вот… Теплая еще. Давай я тебе разогрею, а? С малосольным огурчиком?

— Спасибо, пап. — Нина с жалостью смотрела, как он старается. — Не надо ничего. Я не голодная.

— Как же так? — Анатолий Михайлович непритворно расстроился. — Что ж, ты и не поужинаешь совсем? Я-то думал — в кои веки дочка заехала — посидим, маму нашу дорогую помянем, царство ей небесное…

Ловким движением он извлек откуда-то из недр кухонного шкафчика початую бутылку, покосившись на дочь, быстро налил себе и выпил. Из старой, с облупленной эмалью кастрюльки, стоявшей на табурете, он достал тот самый малосольный огурчик, который предлагал дочери, и захрустел.

— Пап, что ж ты зубы до сих пор не вставил? Я же тебе в прошлый раз деньги оставляла.

— Да все недосуг, доченька. — Анатолий Михайлович доел огурец и вытер руки тряпкой. — Все работа, работа…

— А ты работаешь разве? — удивилась Нина.

— А как же! — Отец приосанился. — Две недели уж почти. Сутки через трое, сторожем. Сегодня сменился как раз. И ты вот приехала. Я думал — поужинаем вместе, картошечка еще теплая на плите. Только сварил.

— Ладно, пап, уговорил, — усмехнулась Нина. — Давай свою картошечку. И огурцы давай.

— Вот это хорошо! Это другое дело, — обрадовался отец. — Умница моя, красавица. Вся в мать-покойницу, царство ей небесное. — Он как-то глухо всхлипнул, покосился на шкафчик, а потом кинул быстрый взгляд на дочь. Нина сделала вид, что ничего не заметила. За ее спиной отец налил себе еще, выпил и бесшумно сел обратно.

— Тебе положить, папа?

— Что? А, нет, не надо, — отмахнулся отец, — я недавно ужинал. Разве только за компанию, помянуть нашу мамочку дорогую…

Нина, не слушая его, положила еще порцию картошки и заглянула в холодильник. Там было почти пусто. Только пакет с картошкой и початая бутылка подсолнечного масла.

— Пап, ты картошку с чем будешь?

— Да вот с огурчиком… — растерялся Анатолий Михайлович. — А с чем еще?

— Тебе маслом подсолнечным полить?

— Полей, доченька. С маслом — это хорошо, — оживился Анатолий Михайлович и снова покосился на шкафчик с недопитой бутылкой. — И себе полей. Сядем, помянем нашу мамочку, царство ей небесное, пусть ей земля будет пухом… — Он встал и решительно достал ту самую не дающую ему покоя бутылку дешевой водки. Разлил, причем себе налил до краев, а Нине — едва плеснул на донышко.

— Помянем покойницу нашу дорогую… — Он снова издал какой-то неопределенный звук — не то стон, не то всхлип — и опорожнил стопку.

Нина пить не стала, с жалостью наблюдая за отцом.

— Кушай, кушай, доченька, — засуетился Анатолий Михайлович. — Что ж ты не кушаешь ничего?

— Я ем, пап. — Нина с трудом проглотила кусок картошки, взяла огурец и откусила. Огурец, на удивление, засолен был мастерски. — Это ты ничего не кушаешь, — заметила она, — а огурчики какие вкусные!

— Правда? — обрадовался отец. — Заметила? Друг тут у меня в соседнем дворе. Готовит — пальчики оближешь. Это мы в поле набрали. Теперь картошку уже выкопали и огороды побросали. Так мы поехали, набрали огурцов, посолили. Правда, отличные вышли?

— Замечательные! Пап, мне поговорить с тобой надо.

— О чем, доченька? — Анатолий Михайлович покосился на остаток водки в бутылке и вздохнул.

— Пап, можно я сегодня у тебя переночую?

Он, как загипнотизированный, не отрывал взгляда от бутылки.

— Что?

— Пап. — Нина тронула его за руку. — Я спрашиваю, можно я сегодня у тебя переночую?

— Конечно, какой разговор. — Анатолий Михайлович качнулся на стуле. — Что ж ты не ела, не пила, доченька, за царствие небесное нашей мамочки! — Он вдруг молниеносным движением опрокинул в себя последнее и уставился на то немногое, что налил дочери.

— Пап, я схожу заберу из машины вещи. У тебя раскладушка какая-нибудь найдется?

— Зачем раскладушка, доченька? — Отец смотрел на нее мутными, когда-то голубыми глазами. Редкие волосы у него на голове, выцветшие и вытертые, стояли дыбом, напоминая пух молодого воробья.

— Я переночевать у тебя хочу, — еще раз пояснила Нина.

— Так не нужна никакая раскладушка! — неожиданно радостным голосом сказал отец. — Я у Бориса переночую. Ну, который огурцы солит, — пояснил он. — Я только у тебя попросить хотел немного… денег, — смутился он. — Зарплата через два дня. — Он засуетился и стал обуваться. Нина достала из кошелька двадцатку и протянула ему.

— Пап, и поесть что-нибудь купи обязательно.

— Ну конечно! — Анатолий Михайлович даже обиделся. — Мы ж с Борисом не алкаши какие-нибудь, чтоб совсем без закуски… Ну, я пошел.

На улице было уже совсем темно. Голубая «копейка» стояла у подъезда, тускло отсвечивая в темноте.

— Пап, может, я тебя подвезу?

— Ну что ты! — Отец удивлено посмотрел на нее и качнулся: — Что ты! Я ж не маленький! Тут и идти до магазина — всего ничего. Я покушать куплю, как ты велела, — и сразу к Борису. Ты располагайся. — Он неопределенно помахал рукой в направлении дома. — Располагайся там! Да! — Анатолий Михайлович неожиданно перешел на шепот и оглянулся по сторонам. — Ключи запасные в тумбочке под телефоном. Ты возьми.

— Хорошо, пап. — Нина с пронзительной жалостью смотрела, как отец повернулся и заплетающейся походкой стал удаляться куда-то вдоль ряда пятиэтажек, спотыкаясь на каждой выбоине тротуара. Она вздохнула и достала сумку с вещами. Здесь, наверное, ничего уже нельзя изменить. Во всяком случае, она не знала, что можно сделать, каким способом заставить отца бросить пить. В свое время она вела с ним долгие разговоры по душам в те считанные разы, когда заставала трезвым, и плакала, и даже пробовала заставить его бросить пить ради памяти матери. Но память о покойной жене почему-то ассоциировалась у Анатолия Михайловича исключительно с очередными «поминками». Нина водила его к наркологам, психиатрам и просто к знахарям. Но все было напрасно. Не было никакого облегчения — ни мгновенного, ни хотя бы медленного, но надежного. Нельзя заставить бросить пить человека, который этого не хочет. Это Нина поняла быстро.

Войдя в квартиру, она снова ощутила неистребимый запах хронической попойки — острая, навязчивая смесь многолетнего перегара, табака, мочи и прокисшей еды. Она подошла к балконной двери и распахнула ее — свежий холодный осенний воздух ворвался с улицы и сразу стало как-то легче. Она огляделась: в комнате, кроме старого, перекошенного от времени плательного шкафа, продавленного дивана и батареи пустых водочных бутылок у стены, ничего не было. Отец давно променял хорошую мебель на эту рухлядь — с доплатой в виде все той же выпивки. Но телефон исправно работал. Она каждый месяц сама оплачивала отцовскую квартиру и телефон.

Вибрация летящей под колесами дороги, кажется, еще ощущалась, и пальцы, набиравшие длинный номер, чувствовали себя неуверенно. Несколько секунд ожидания, наконец на том конце сняли трубку.

— Ниночка! Мы тут ждем, ждем! Доехала?

— Доехала. Как там Димка?

— Спит уже. Мы ему лекарства на ночь дали, потом молока попил горячего с медом и спит.

— Ну а как… — Нина запнулась. Она хотела спросить, как он отнесся к тому, что мать уехала чуть ли не за тысячу километров и оставила его.

Валентина Яковлевна все поняла.

— Скучает, конечно. Особенно вечером видно было, что хочет к маме… — Она спохватилась. — Ниночка! Ты не переживай! Мы тут читали весь вечер. Кирюша книжек привез… Я в его комнату переселилась, так что не переживай. Вылечим его быстренько и приедем. Все вместе приедем.

— Валентина Яковлевна, что вы… Спасибо вам огромное. Куда вы поедете в такую даль! Я кого-нибудь попрошу…

— В больницу когда? — шепотом спросила Валентина Яковлевна.

— Завтра.

— С богом, Ниночка. И не волнуйся. Все будет хорошо!

— Спасибо вам за все. Я завтра утром еще позвоню, когда Димка проснется.

Она положила трубку и несколько минут просидела молча, неподвижно глядя невидящими глазами куда-то в пространство. Потом очнулась, снова сняла трубку и набрала Васькин номер.

— Нинка! — Подруга, видимо, дежурила у телефона. — Нинка, как тебе не стыдно! Я тут извелась вся! Черт знает что передумала! Ты что, мобильник выключила, что ли?

— Извини. — Нина смутилась. — Вась, ну прости меня, пожалуйста! У меня батарея села. Я про нее забыла. Я просто устала ужасно и забыла.

— Я здесь чуть не родила, тебя дожидаючись, — сварливо пожаловалась Васька, — а ты все не звонишь и не звонишь. Вы у отца?

— Да.

— Ну какой?

— Как всегда…

— Ты завтра в больницу ложишься или нет? А Димку ко мне завезешь?

— Ложусь, конечно… — Нина вздохнула. — Разве у меня есть выбор? Вась, мне завтра с утра вещи кое-какие нужны будут, звякни, когда Сергей на работу уедет, хорошо? Не хочу с ним встречаться, если честно. А Димка… Он заболел, Вась, и я его там оставила, с Валентиной Яковлевной. Это та женщина, у которой мы жили. Ну, помнишь, я тебе рассказывала…

Васька на том конце провода ахнула:

— Ты что?! У чужих людей? Ты к моим хотя бы его довезла! Нин, ты сумасшедшая…

— Вася, нельзя было его везти, понимаешь? У него был ложный круп. Сейчас все слава богу. — Она суеверно постучала по старому облезлому диванному боку. — Но везти его в такую даль категорически было нельзя. Ты меня понимаешь? А мне ведь… И вещи свои нужно куда-то перевезти, и…

— Нин, я тебе не хотела раньше говорить, чтобы не расстраивать. Ну, чтобы ты там отдыхала, а не переживала. — Васька немного помолчала. — Короче, все твои вещи у нас. И Димкины тоже.

У Нины мгновенно пересохло во рту.

— Это что, Сергей? — спросила она непослушными губами.

— Я так поняла, что Сергей сам просто не захотел со мной связываться. Я сколько раз хотела все высказать, только Герка останавливал. Но все равно…

— Вась, — снова перебила ее Нина, — ты меня извини, но что там все-таки с вещами?

— Я и говорю, что он прислал эту самую. Тещу будущую. Эту Веронику Валерьевну, Ликину мать. — Слышно было, что Васька прямо вся кипит от возмущения. — Они там вроде какой-то ремонт затеяли и все к нам перенесли. Извини, Нин, я раньше не хотела тебе говорить. Все твои и Димкины вещи, и игрушки Димкины. А рыбок я сама забрала. А ключи они у меня чуть не с боем отобрали. Ну ничего, я на всякий случай дубликаты успела сделать, извини, конечно, что без твоего ведома. Но я туда больше не ходила. И вообще, Нин, может, я лезу не в свое дело, — опять завелась Васька, — но Сергей, по-моему, редкостная дрянь, хотя он с Геркой и десять лет за одной партой…

— Вась, давай не будем сейчас об этом, — попросила Нина подругу. — Я заеду завтра, мне халат нужно будет чистый взять, белье какое-нибудь постельное и вообще.

— Я все разложила аккуратно, — доложила Васька, — а то они притащили все гамузом: и твое, и Димкино — все вперемешку.

— Вась… — Нина не знала, как и спросить подругу. — Вась, а ты случайно там, в вещах, денег не видела?

— Денег? — Васька несколько растерялась. — Каких денег, Нин? Там мелочь была в карманах кое-где, я ее ссыпала… Шкатулочка твоя с побрякушками — колечки, сережки там — все на месте, я проверяла. Нин, ты что, деньги в квартире оставила?

— Не волнуйся ты так, просто в Димкиной комнате лежали деньги. На комоде. Да так, мелочь. Да не переживай… Да нет, тебе говорю, не большая сумма. Просто забыла, когда уезжала. Не имеет значения. Значит, завтра в восемь я у тебя. Пока.

Так. Значит, Сергей деньги забрал. Все правильно, она ведь от них отказалась. Не нужны ей ни деньги, ни квартира. Она сама ему это сказала. Раз не нужны, значит, не нужны. И забрал у Васьки ключи, так что она не вправе даже пойти и посмотреть. И вышвырнул ее и Димкины вещи.

Нет, она это так не оставит! Не думая еще, что скажет, она быстро набрала знакомый номер, — когда-то, очень давно, в какой-то прошлой жизни бывший номером ее домашнего телефона. Гудки, бесконечные длинные гудки, наконец трубку сняли. Сердце колотилось где-то в горле.

— Сережа?

— А кто это говорит? — спросил женский голос, в котором она тут же узнала голос той самой Вероники Валерьевны, Ликиной матери. Ей захотелось бросить трубку, как будто в руке у нее вдруг оказалась скользкая змея, но она очень вежливо спросила:

— Извините, Сергея можно?

— А кто его спрашивает, представьтесь, пожалуйста, — настаивали на том конце провода.

— Это его жена, — ровно ответила Нина. — Мне нужно с ним поговорить.

— Его нет дома, — сообщила ей трубка ледяным голосом, и по интонации Нина поняла, что Ликина мать сейчас просто положит трубку. Набирать же снова у Нины просто не будет сил.

— Подождите, пожалуйста… Когда он будет? Мне нужно забрать свои вещи.

— Вас зовут Нина Анатольевна, если не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, — усмехнулась Нина, — именно так.

— Так вот, Нина Анатольевна, все ваши вещи у вашей подруги. И в доме больше ничего вашего нет. Ни-че-го. И вообще, это не ваша квартира. И это, к примеру, не только мое мнение. И мой вам совет: оставьте Сергея в покое. У него скоро будет ребенок. Свой ребенок…

— Спасибо, я приму это к сведению. И все-таки, когда он будет? Он должен…

— Хватит тянуть из него деньги! Он вам ничего не должен! Он сто раз говорил, что вы со своим байстрюком из него все соки выпили… И не надейтесь, вам здесь больше ничего не обломится! Это с вас еще нужно потребовать… Встретитесь с ним в суде! — с пафосом выкрикнула Вероника Валерьевна и бросила трубку.

Нина несколько секунд ошеломленно слушала короткие гудки. Не может быть, чтобы эта грымза так разговаривала с ней с ведома Сергея! Или все-таки он стоял рядом? И что, выходит, он с ними обсуждал ее, Нину, и что она «выпила из него все соки»?! И что с нее еще нужно потребовать?! Выходит Димка, которого он на руках носил и кормил из соски, — «байстрюк»?! Хорошо же, Сережа! Я ничего с тебя не буду требовать! И с твоей новой родни тоже. Выходит, они живут уже всем семейством в их бывшей квартире, так, что ли? Или что эта его нынешняя теща делает там так поздно вечером? А Сергей… Он просто предатель. Мразь. Васька говорила о каком-то ремонте. Что там можно ремонтировать, когда все новое? Разве что убирать следы их, Нины с Димкой, пребывания. Вышвыривать их вещи. Стирать память о них. Она, оказывается, не знала человека, с которым прожила почти пять лет! Конечно, теперь она была уверена — Сергей стоял рядом. Стоял рядом, усмехался и слушал, как будущая теща отбрила его бывшую жену. Развлекался! Ладно, она ничего не будет у него просить! Ладно. Васька с Герой, конечно, займут ей денег на операцию и на первое время тоже. Не паниковать. Кое-что у нее ведь есть? От поездки осталось еще много — они с Димкой почти ничего не потратили. Но память услужливо подсказывала ей, что она — нищая. У нее ничего нет. Около двухсот долларов, старая машина и вещи, лежащие у Васьки, — все их с Димкой достояние. Серебряные колечки и сережки. Грошовые часики. Ничего стоящего. Побрякушки, как сказала Васька. Они и есть побрякушки. Выручить за них ничего невозможно. Да, еще у них с Димкой есть аквариум. Все-таки имущество. Домашний скот… Она горько, сквозь закипающие на глазах слезы, улыбнулась. И это все. Кирилл и Валентина Яковлевна? Нет, только не у них. Это называлось бы — посади свинью за стол, она и ноги… Да, и жить ведь тоже где-то нужно! Не здесь же! «Все хорошо. Все хорошо, — успокаивала она себя, все сильнее сжимая дрожащие руки. — Все будет хорошо. Я переживу это все. Я переживу. Я выживу». Но в глубине души она почему-то знала, что это конец. Ей не выбраться. Не пережить операции. Рак ее не пощадит.

— Мама, может, не нужно так с ней разговаривать?

Вероника Валерьевна вздрогнула и оглянулась. Надо же, чтобы Лика вошла именно сейчас. Эта шлюха, бывшая жена Сергея, смеет сюда звонить! А Лика совсем не знает жизни и не понимает, что общение с бывшими женами нужно сразу пресекать на корню.

— Лика, — веско сказала Вероника Валерьевна, застигнутая на горячем. — Если ты будешь, к примеру, позволять ему встречаться с этой стервой, это до добра не доведет. Сначала разговоры по телефону, потом она притащит этого своего байстрюка, потом…

— Но ведь она нам ничего плохого не сделала, тем более ее ребенок. Да ты и не видела его ни разу. Он очень милый, рыженький такой… Это я скорее виновата перед ней.

— Как ты можешь! — всплеснула руками Вероника Валерьевна. — Ты ни в чем перед ней не виновата! Это она, я же вижу, спит и видит оттяпать и квартиру, и машину, к примеру, и вообще все, что плохо лежит. Ничего ее здесь нет! А все, что ее было, мы ей вернули.

— Мне кажется, что Сергей должен сам разобраться. Она пока официально его жена. Да и вообще, мама, я бы тебе не советовала так с ней разговаривать.

— А что? Как ты прикажешь с ней разговаривать? Как, к примеру, с принцессой? — Вероника Валерьевна раздражалась все более и более. — Если ты сама не можешь с ним об этом поговорить, то я поговорю! В конце концов, я не позволю, чтобы мою дочь с законным ребенком оставили нищей! А ты бы видела, сколько у нее нарядов! Я посмотрела, не постеснялась! На учительскую зарплату? Еле вдвоем за два раза унесли. Это с нее нужно еще потребовать! Сколько Сережа на нее тратил! А на этого ее ребенка? И я еще должна с ней политесы разводить. Подумаешь, цаца! Да я…

В коридоре послышался звук открывающейся двери — это Сергей возвратился из гаража. Вероника Валерьевна замолчала на полуслове. Лика хотела ей что-то сказать, но мать приложила палец к губам и выразительно посмотрела на дочь. Лика отвернулась.

— Все. Поставил наконец. Вероника Валерьевна, завтра с утра вы не могли бы подъехать к нам? У Геры вопросы.

— Конечно, конечно, Сереженька!

Будущая теща была как-то непонятно возбуждена. Лика же, напротив, — отвернувшись, стояла у окна. Видно, опять мать ей докучала.

— Отлично. Значит, завтра в девять я вас жду.

— Ну, я умчалась. Не буду вам мешать.

Сергей вчера за ужином ни слова не сказал о том, как здорово они со Станиславом Петровичем все сделали. А мог бы и похвалить! Они как-никак старались, отпуск потратили. Все со вкусом, все аккуратно! Чужие бы так не сделали, как свои, родные! Сама сшила и шторы, и покрывала. Ремонт вышел на славу. Вот это получился каламбур! Надо при случае ввернуть. Слава сделал на славу! Выглядит гораздо дороже потраченного. Правда, деньги, которые она взяла на этот ремонт… Впрочем, это теперь и Ликины деньги. И потратила она их для ее же пользы. На остаток она еще купит красивую коляску и кроватку для малыша.

— Пока-пока! — Вероника Валерьевна махнула дочери и зятю рукой и выплыла в прихожую. Сергей пошел ее проводить. Лика так и осталась стоять у окна в кухне. Ей почему-то было тревожно.

Каталка громыхала по пустому больничному коридору, и там, где плитка на полу выкрошилась, колесико попадало в выбоину. Каталка подскакивала, и Нину встряхивало. Короткая больничная рубашка, едва-едва прикрывавшая поясницу — больше на Нине ничего не было. Желтая, много раз вываренная простыня — ею Нина накрылась до подбородка и придерживала ее руками. Но на ухабах простыня так и норовила съехать, и нужно было либо ловить простыню, либо пытаться удержаться на скользкой, покрытой холодной клеенкой каталке.

«Интересно, с операции они меня тем же манером повезут? — подумала она. — И так от такой езды все кишки трясутся».

— Может, я сама пойду? — осторожно спросила она санитарку, пытаясь повернуться на каталке и рассмотреть лицо женщины, везущей ее по коридору.

— Не положено. Сама должна понимать — все стерильное. Да вот и приехали уже.

Санитарка прошла вперед и толкнула тяжелые двери, причем лица ее Нина так и не увидела. Дохнуло холодом, и каталка оказалась в зале, выложенном до самого верха белым блестящим кафелем. В стенах отражался, дробился ослепительный свет от огромных ламп, горевших под потолком, и Нина поняла, что это и есть операционная. Она огляделась.

В зале было почти пусто, стояло только несколько столов, застеленных такими же, как и на Нине, желтыми вываренными простынями с подозрительными бурыми пятнами. Пока Нина оглядывалась, санитарка подкатила ее к одному из столов, над которым и горел тот самый бело-ослепительный свет.

— Перебирайся давай, — грубо сказала она, и Нина, придерживая рубашку руками, улеглась на стол, под свет, бивший в глаза. Санитарка, забрав свою колесницу, уехала. В дальнем углу зала, спиной к Нине, какая-то фигура в белом с головы до ног что-то перебирала, какие-то железки, и они тошно звякали. Нине стало страшно. Она села на столе, все пытаясь натянуть на колени короткую рубашонку.

— Извините. — Она чувствовала, что говорит очень тихо, и начала еще раз, погромче. — Извините! А доктор Емец скоро придет?

Фигура обернулась, и Нина увидела, что это и есть сам доктор Емец. В руках у него было что-то металлическое, блестящее. Свет сиял на этом блестящем, мешая Нине рассмотреть, что же он держит в руках. Откуда-то взялись еще люди — тоже все в белых балахонах и с масками на лицах. Нина не заметила, как они вошли, — глаза ее все это время были прикованы к металлическому, явно очень острому предмету в руках доктора.

— Ложитесь, больная. — Кто-то потянул ее за руку, и Нина послушно легла.

Она почувствовала, что ее ноги и руки привязывают к каким-то поручням по краям стола. Свет от ламп бил в глаза нестерпимо, но она почему-то больше всего боялась именно закрыть глаза.

— Все готово, — раздался чей-то голос. — Можно приступать, доктор!

Нина почувствовала, как чьи-то руки задрали у нее на животе короткую больничную рубаху и взбили ее под самый подбородок. И увидела, как доктор Емец придвинулся вплотную к столу. Его лицо было закрыто марлевой маской, из-за которой были видны только темные непроницаемые глаза. Но Нина никак не могла поймать его взгляд, как ни старалась. Руки в резиновых перчатках сжимали тот самый блестящий предмет, и Нина увидела, что это то ли нож, то ли скальпель — большой, тяжелый, странной замысловатой формы. Она дернулась, но веревки, которыми она была привязана, не пустили ее.

— Спокойно, спокойно, — сказал доктор Емец. — Чем меньше будешь дергаться, тем быстрее все закончится. Он опустил руку с ножом, и Нина почувствовала прикосновение ледяного металла к коже. Она содрогнулась. Острое и холодное разрезало ее кожу со звуком, напоминающим звук лопнувшего спелого арбуза, и что-то теплое полилось потоком, и лилось по ее животу, из живота, и с тяжелым звуком капало на плиточный пол, и она поняла, что это ее кровь. Сколько крови! Что они с ней делают? Неужели они не понимают, что она теряет много крови? Внезапно ей стало очень больно, что-то тянули у нее из живота, отрезали, резали прямо по живому. Она рванулась изо всех сил, и снова веревки не пустили ее. Тогда она закричала:

— Наркоз! Вы забыли наркоз!!! Как же без наркоза?!

— Наркоз? — весело переспросил доктор Емец, роясь у нее в животе, как в кошелке. — Какой наркоз? Бесплатно режем без наркоза. За операцию платили, голубушка? Нет? То-то же! Тогда лежите тихо. — Он снова опустил руку с блестящим окровавленным предметом куда-то в низ Нининого живота, и Нина поняла и почувствовала, что сейчас и произойдет самое страшное. Чья-то рука легла ей на глаза, пытаясь закрыть их, как покойнице, но она рванулась еще раз и закричала:

— Квартира! У меня есть квартира! Я продам квартиру! Я вам заплачу!

— У вас ничего нет. Вы нищая, голубушка.

— У меня есть, есть квартира! Я вам обещаю…

— Нет у вас никакой квартиры. — Глаза хирурга зеркально блеснули, отражая сияющий безжалостный свет ламп.

И денег тоже нет. Ничего нет. — Доктор мертвенно усмехнулся под марлевой повязкой. Она не видела его губ, но по выражению его лица поняла — он ей не верит. И он точно так же, как она, знает, что у нее ничего нет. Ей не обмануть его.

— Лежите тихо. Держите ее. — Хирург кивнул своим подручным, и чьи-то холодные руки снова легли ей на запястья. — Будем кончать…

…Она страшно кричала и проснулась от собственного крика. В предрассветных сумерках Нина увидела, что сидит на отцовском диване, прижимая ветхое одеяло к низу живота. Простыня сбилась и свесилась на пол, подушка лежала бесформенной грудой там, куда она ее отбросила. Металлический будильник на полу рядом с диваном громко тикал. Балкон она оставила на ночь приоткрытым, воздух был свежий и холодный. Она хватала его открытым ртом, тяжело дыша, ноги не слушались, когда она спустила их на пол. Она добрела до стены и щелкнула выключателем. Свет от висящей посреди потолка стосвечовой лампочки мгновенно залил всю комнату, и она застонала — доктор Емец из ночного кошмара в таком же ослепительном безжалостном свете, с окровавленным ножом в руке все еще стоял у нее перед глазами. Бок, надавленный вылезшей пружиной, саднил тупой болью. Нина провела взмокшей рукой по животу, и ей показалось, что там зияет разрез. Дрожь все сильнее колотила ее. Она бросилась обратно на диван и зарыдала.

— Я убью его!!! — Она плакала и комкала ночную рубашку, зачем-то закручивая ее жгутом. — Я убью, убью его!

— Нин, ты чего бледная такая, как не отдыхала? Ты завтракала уже? В больницу поедем? Димка как? — Васька встретила подругу градом вопросов.

— Спала плохо на чужом месте. В больницу поедем. Димка? Да вроде бы в порядке. Час назад с ним говорила. Нет, еще не завтракала, — механически отвечала на все вопросы Нина.

— Тогда давай я тебя накормлю и поедем. У меня давно готово. — Васька выставляла на стол тарелки, чашки, резала хлеб. Нина равнодушно взглянула на еду.

— Вась, ты без меня завтракай, хорошо? Мне что-то не хо…

— Как так не хочется? Ты давай ешь без разговоров! В больнице тебя никто кормить не будет. Ну, кроме меня, конечно. — Васька самодовольно усмехнулась. — Нин, да не переживай ты так! — Она подошла и участливо обняла подругу за плечи. — Вот увидишь, все обойдется.

— Вась, ты меня извини. — На Васькином родном лице читались такие неподдельные забота и участие, что Нина немного оттаяла. — Мне с тобой серьезно поговорить нужно. Только давай так: как бы ты сейчас мне ни ответила — я не обижусь. В любом случае.

— А что такое? — Заинтригованная Васька с грохотом поставила чайник.

— Вась, все предельно просто. Мне нужны деньги на операцию, а у меня их нет. — Нина улыбнулась вымученной улыбкой. — И я прошу вас с Герой мне занять. На неопределенный срок. Потому что я не знаю, когда смогу выйти на работу.

— И из-за этого у тебя аппетит пропал? Значит, так. Давай действительно, чтобы без обид. Мы ж подруги? Сейчас мы завтракаем. Яичница, бутерброды, салат, кофе и пирожные. Причем съесть нужно все. А потом я даю тебе любую сумму, которая тебе нужна. Договорились?

— Вась, это очень большие деньги… — Сколько?

— Большие, Вась. Так что сразу не обещай.

— Да не тяни ты! Говори, сколько тебе нужно?

— Тысячу доктору за операцию и примерно еще пятьсот на остальное.

— Да, сумма приличная, но, как говорится, не смертельная. — Васька покрутила головой. — Все равно, давай есть, а то у меня кишки уже марш Мендельсона играют. А к вечеру я тебе деньги привезу.

— У Геры возьмешь? Знаешь, мне не очень хочется, чтобы он знал.

— Потому что он может сказать Сереге, какое он дерьмо? — Васька проницательно посмотрела на подругу. — Ты не переживай так. Он, по-моему, все ему уже сказал.

Нина неприязненно посмотрела на знакомую табличку «Емец И. М. Зав. отделением», как будто табличка была виновата в приснившемся ей ночном кошмаре, постучала, услышала веселое «Да-да!» и решительно толкнула дверь.

— Здравствуйте!

— А, спортсменка наша. Сдаваться пришли?

— Да, Игорь Михайлович, пришла.

— Так-так! А что вид такой невеселый? Страшно?

— Страшно, — честно призналась Нина.

— Не страшно только дуракам, — изрек доктор, — а мы с вами — умные люди. И понимаем, что выход сейчас только один. Ну, что — оформлять?

— Оформляйте, — вздохнула она.

Доктор вынул из ящика бланк направления, поставил несколько нечитаемых закорючек, долженствующих означать диагноз, дату и подпись, и отдал Нине.

— Может, кофеечку? — кивнул он на стол, на котором дымилась огромная чашка с надписью «Лида».

— Нет, спасибо. — Нина улыбнулась. — Меня уже и напоили, и накормили. Извините, Игорь Михайлович, — внезапно спросила она, — а что это у вас чашки все сплошь с женскими именами?

— Так специфика такая, Ниночка, — расплылся в улыбке доктор Емец. — В среду вот, даст Бог, прооперируем вас, вы выздоровеете, приедете и подарите мне чашечку «Нина». Традиция! Смотрите: он раскрыл небольшой шкафчик, стоящий в углу. Две нижние его полки сплошь занимали чашки. У Нины зарябило в глазах от женских имен. — Видели? — Доктор, довольный, закрыл шкаф и усмехнулся. Вот это, называется, предоперационная психотерапия. — А дома еще сколько! С сердечками! С цветочками! А по отделению гуляет! Так что, Ниночка, не забудьте.

Сестра отвела Нину в самый конец коридора.

— Вот ваша палата. До среды будете лежать одна. Это у нас самая лучшая палата, — многозначительно сообщила она Нине. — Располагайтесь. Вещи можно в шкаф повесить. На тумбочку телевизор можно поставить, если хотите. Холодильник сразу за вашей дверью, в коридоре. Постелитесь сами?

— Да, спасибо.

Васька маялась в вестибюле. Увидев подругу, она встрепенулась: — Что?

— Положили. Палата 12.

— А операция когда?

— Вроде бы в среду. Вась, давай я тебя провожу и езжай домой… Девушка, — обратилась Нина к спускающейся по лестнице сестре, той самой, что ее принимала, — мне гулять можно?

— Гуляйте на здоровье, — улыбнулась сестра Нине, — заодно и осмотритесь. Да! — спохватилась она. — Потом подойдете ко мне на пост, я вам дам список, что нужно для операции. Купить можно прямо в той аптеке, что в соседнем корпусе.

Они вышли на аллею и медленно побрели к выходу.

— Я утром приеду. — Васька смотрела на Нину круглыми печальными глазами. — Привезу тебе деньги и завтрак. Ты, пожалуйста, не волнуйся и ни о чем таком не думай.

— Я ни о чем таком и не думаю. — В этот момент это было почти правдой. — Это ты не волнуйся. Вон, смотри, маршрутка подъехала. Иди, Вась.

— Ну, я пошла. — Васька не тронулась с места. — Все будут хорошо, Нин, правда.

— Пока. — Нина повернулась и не оглядываясь ушла в свой корпус.

День тянулся бесконечно долго. Вчера она никак не могла уснуть в своей тихой палате. В отделении слышались разговоры, невнятный шум. Близко за стеной работал телевизор, но слов было не разобрать. Шлепала дверца холодильника, звякала посуда. Но постепенно к ночи все затихло, шаги в коридоре слышны были все реже. Потом выключили общий свет, оставили только лампу у дежурной сестры. Нина попыталась читать, но в голове назойливо всплывала все время одна и та же мысль — та, которая пришла вслед за ночным кошмаром: «Я убью его! Я убью его!» Это преследовало ее весь вечер, как звук какого-то дьявольского метронома, это заставило отложить книгу и напряженно всматриваться в ночное окно. Сплошная чернота, темень. И совершенно тихо. Сюда не проникали обычные ночные городские звуки — лязг трамвая, скрип тормозов, автомобильные гудки, музыка — ничего. Только несколько раз откуда-то она слышала неопределенные, приглушенные звуки разговора — это ночные сестры выходили подышать свежим воздухом, а проще говоря — перекурить. Наконец, заметив, что новенькая из двенадцатой палаты не спит, к ней постучала дежурная и предложила какую-то пахучую дрянь в пластиковом стаканчике. Нина отказалась, сестра настаивать не стала — просто оставила стаканчик и вышла. В голове все стучало: «Я убью его! Я убью его!»

Нина подумала и залпом выпила жидкость. Через некоторое время микстура подействовала, и она наконец с облегчением почувствовала, что засыпает.

Сегодня с утра приезжала Васька, привезла деньги и кучу еды. Долго сидела у Нины в палате. Большой ее живот смешно выпирал — она накинула белый халат, и средние пуговицы не застегивались. Нина равнодушно смотрела на домашнюю снедь, подержала в руках деньги и отдала их обратно:

— Спасибо большое, Вась. Только давай они пока у тебя побудут. Я сейчас какая-то рассеянная. Еще потеряю. После операции, если все будет хорошо, принесешь. Вперед — примета плохая. — Она помолчала, качая ногой и глядя в пол. — И потом — пообещай мне, если со мной что-нибудь случится, ты возьмешь Димку к себе. Я бы хотела…

— Ты что! — перепугалась Васька, хватая ее за руку, и из глаз у нее тут же брызнули слезы. — Что ты такое говоришь, Нинка! И думать не смей! Ничего с тобой не случится! — Она не выдержала и заревела во весь голос.

— Ну, прости, прости меня, пожалуйста, дуру. — Нина обняла подругу. — Действительно, что со мной может случиться?

— А оперировать под каким наркозом будут?

Молодой чернявый анестезиолог снисходительно посмотрел на Нину. Этот вопрос ему непременно задавал каждый пациент, и он всем терпеливо отвечал:

— Не волнуйтесь, Нина Анатольевна. Наркоз будет самый лучший. Ничего не услышите. Проснетесь уже в кровати.

— А когда мне его будут делать? Анестезиолог удивленно вскинул брови.

— Перед началом операции, конечно.

— Нет, — смутилась Нина, — я не это имела в виду. Просто я волнуюсь очень… Я вчера никак заснуть не могла.

— Не волнуйтесь вы так, Нина Анатольевна! Оперировать будет сам Игорь Михалыч… А чтобы вы так не переживали и выспались как следует… — Он достал из кармана небольшую пачку листков, аккуратно оторвал один и протянул Нине. — Вот вам рецептик. Пойдете сейчас в соседний корпус, там аптека…

— Я знаю, — перебила его Нина. — А что это?

— Это легкое успокоительное и немного снотворное. Мне уже доложили, что вы вчера долго уснуть не могли. Отнесете вот это на пост, — кивнул он на листок, — и сегодня вечером, часиков в восемь, вам сделают. Я распоряжусь. Будете спать как младенец.

— А может, не нужно? — Нина сомневалась.

— Нужно, Нина Анатольевна, нужно. Всем перед операцией делают в обязательном порядке. Это очень хорошее средство. Вы нам завтра нужны спокойная, и чтоб сердечко не шалило, Ну, я пошел. — Анестезиолог легко хлопнул ладонью по Нининой кровати и поднялся. — До свидания, Нина Анатольевна, до завтра.

Часов до трех она пролежала неподвижно, глядя куда-то в потолок. Молоденькая сестричка несколько раз заглядывала в палату: приглашала Нину обедать, но она отказалась — Васька нанесла всего невпроворот, да и перед операцией не рекомендовали много есть. Потом сестра забрала пакет с медикаментами, купленными Ниной по списку. Потом зашла, чтобы отдать лекарства, которые понадобятся Нине после операции. Сестричка была разговорчивая, миленькая, но Нина лежала на своей кровати молча, отвернувшись к стене, делая вид, что дремлет.

Наконец, пролежав так несколько часов, она поднялась и пошла в аптеку. Аптекарша еще вчера приметила эту молодую девочку, покупавшую стандартный набор для операции, и поэтому закивала Нине с порога, как старой знакомой.

— Забыли что-нибудь?

— Да. — Нина протянула листок. — Вот, доктор велел купить.

— Сейчас посмотрим… Ага! За-ме-чательно. Уже даю. — И выложила на прилавок лекарство и шприц к нему. — Завтра? — фамильярно спросила она, перегнувшись через прилавок.

— Что? — не сразу поняла Нина.

— Я спрашиваю, оперировать завтра будут? — Дама добродушно смотрела на Нину и почему-то кивала ей накрахмаленной шапочкой с замысловатыми прорезями «ришелье».

— Да, вроде. — Нина пожала плечами. — А что?

— А кто, — допытывалась досужая аптекарша, — сказали?

— Игорь Михайлович. — Нина покосилась на не в меру любопытную даму, взяла ампулу с прозрачной жидкостью и шприц и зачем-то стала их рассматривать. — А это хорошее лекарство? — с сомнением спросила она.

— Очень! Спать будете как дитя. И вот еще что. — Провизор наклонилась к Нине. — У многих после операции бывают проблемы с гм… туалетом. Так я вам советую взять это очень мягкое слабительное. Тоже очень, о-о-чень хорошее.

Аптекарша сложила все в веселенький пакет с цветочками.

— Удачи вам! Игорь Михайлович — очень хороший врач, — добавила она.

— Спасибо. — Нина выдавила из себя какое-то подобие улыбки для приветливой дамы и вышла на улицу. Снова идти в палату не хотелось. Посидеть здесь? Вот, видимо, та самая скамейка под окнами их корпуса, почти у самого санпропускника, где любят вечером отдыхать медсестры. Листья на липах уже желтеют. Нина села на скамейку, смахнув несколько золотых липовых сердечек. Нужно на что-то решаться. Собственно, она уже решилась. Она все равно умрет. И у нее просто нет выхода. Нет выхода.

Она все продумала еще раз тут же, под липами. В те несколько минут, которые она провела в аптеке, все сложилось в голове так, как будто она размышляла над этим много дней подряд. Вернувшись в палату, она достала мобильник и позвонила Сергею. Он долго не отвечал, и она уже было решила, что это судьба, и хотела дать отбой, но тут трубка вдруг сказала раздраженным глуховатым голосом Сергея прямо ей в ухо:

— Да!

— Сергей!

— Да, Нина, говори, быстрее. У меня трубка садится и очень мало времени.

Он, конечно, не хотел говорить с ней так резко, но долгие препирательства с прорабом, которому он хотел поручить ремонт квартиры, вывели его из себя. Да еще нужно было все утро любезничать с Ликиной матерью…

— Сергей, мне нужное тобой поговорить. Желательно сегодня. И без присутствия этой твоей… невесты. И без ее матери тоже.

Да что за день такой! Прораб, Вероника Валерьевна, теперь еще и Нина!

— При чем здесь Лика и ее мать? — спросил он довольно холодно.

— Вот именно, они здесь совершенно ни при чем, — не выдержав, сорвалась Нина, — и поэтому я тебя убедительно прошу, чтобы их не было.

— Хорошо. Ладно! Во сколько ты придешь?

— От половины десятого до десяти. Тебя устроит?

— Да. — Он нажал на кнопку отбоя и с раздражением бросил телефон на сиденье рядом. Черт бы побрал все это!

* * *

— Ты меня слышишь?

— Да слышу, слышу я тебя, не глухой.

— Заедешь к нему сегодня вечером.

— Да ладно, сколько можно! Тёрли уже. Сегодня все сделаю. А если он не один будет?

— Так ты позвони и договорись, чтобы был один. Или тебя учить?

— Не учи ученого. — Витек недобро усмехнулся. — Что это ты так его не залюбил? Чего вы такого не поделили? Может, с ним просто потолковать по-хорошему?

— Ты что, совсем тупой? Не понимаешь ничего? Или, может, придуриваешься?

Тупой, тупой! Ничего он не тупой. Просто хотел как лучше.

Как будто прочитав его мысли, второй добавил:

— И без выкрутасов.

Вот как. Значит, без выкрутасов. Что ж, хозяин — барин. Кто платит, тот и заказывает музыку. А жаль. Витек старался все решать полюбовно. Тем более что тот, к кому его посылали, был ему вообще-то симпатичен. Но здесь его собеседник прав — слишком много уже знает тот, к которому его посылают. И он не профессионал. Как говорил незабвенный Мюллер, «очень сложно понять логику непрофессионала». Себя же Витек считал, несомненно, профи. И профи высокого класса. Поэтому он слегка потянулся, глянул искоса на своего партнера — тот, оказывается, тоже смотрел на Витька:

— Волына, как всегда, твоя. Есть у тебя чистая?

— Обижаешь! Всегда есть. — Витек хмыкнул. — За отдельные бабульки, разумеется. Какую будешь брать?

— Ладно, не обижу… торговец! Тэтэшку. А вот этот там оставишь. — Он протянул Витьку второй пистолет, завернутый в пакет. — Да не лапай так, пальцы сотрешь.

— Понял, — ухмыльнулся Витек. — Веселый розыгрыш?

— Вроде того. — Собеседник чуть брезгливо отдернул руку. — И давай все-таки без выкрутасов, Витя. Чтоб все чисто. Без всяких там душеспасительных бесед.

— Да ладно тебе грузить, понял. — Витек сплюнул на чистый плиточный пол веранды. — Солдат ребенка не обидит.

Она так ничего и не ела до самого вечера. И бесконечно прокручивала в голове свой план. Да, риск есть и, наверное, не самый минимальный. Но у нее нет выбора. Она выверяла план по часам, как когда-то по секундам рассчитывала свое выступление. Все должно сойтись. Нужно решиться и сделать это. Как будто атрофировалось что-то внутри, умерли все эмоции. Она с математической точностью снова и снова продумывала все детали. Она все взвешивала и взвешивала и, казалось, все никак не могла решить, но где-то глубоко внутри она уже знала, что решила. Даже не сегодня. Еще вчера. С одной стороны — жизнь Сергея, с другой — Димка. Если она умрет, а она была уверена, что очень скоро умрет, — то что будет с Димкой? Кому нужен чужой ребенок? Пожалеть, приютить на день, на два. А потом? Что будет потом? Воспитывать? Ведь это не неделю. Годы! На какие деньги? Все сейчас стоит денег. Садик. Школа. Образование. Да, конечно, есть Васька — добрая душа. Но у нее собственных доходов нет, а просить все время у Геры, Нет! Димка не будет жить в детдоме. И она, Нина, ни у кого больше не будет просить!

Приходила сестричка, та самая, молоденькая, разговорчивая, что заступила утром. Нина отдала ей ампулу и шприц, что купила в аптеке, и поинтересовалась:

— А колоть меня когда будете?

— Волнуетесь? — Сестричка сочувственно посмотрела на нее.

— Да так… — Нина неопределенно пожала плечами.

— Часиков в семь-восемь. Чтобы успели выспаться как следует.

— По-моему, я и потом успею выспаться. — Нина невесело усмехнулась.

— Сон очень полезен, — наставительно заметила молоденькая сестричка. Нина едва не фыркнула. Надо же! Сон, оказывается, очень полезен. Она и не знала. Впрочем, девочка очень миленькая. Наверное, сразу после медучилища.

— Так вы не забудете? — Нина сказала это уже в спину уходящей сестричке.

— Что вы! — Та обернулась и даже покраснела.

До шести Нина безвылазно сидела в палате. Потом вдруг подумала, что до сих пор не проверила, запирается или нет вечером вторая лестница, дверь на которую находится как раз перед ее палатой и которая ведет в коридор первого этажа. И вообще, это безумие, Все это происходит не с ней. Она сейчас ляжет спать, проснется завтра — и ничего этого не будет. Ни опухоли. Ни Лики. Ни Вероники Валерьевны. Может быть, и Сергея тоже не будет. Ничего не будет, Будут только она и Димка. Сейчас надо лечь спать и проснуться завтра. Прямо сейчас попросить сестричку вколоть это чертово лекарство. «Я сейчас подойду к ней и попрошу», — подумала Нина, выходя из палаты. Но повернула на лестницу.

Замок на двери присутствовал, но и только. Нина, взглянув, сразу поняла, что его никогда не запирают. Он был покрашен с торца вместе с дверью и, видимо, ни разу с тех пор не запирался. Иначе краска бы облупилась. Нина не спеша спустилась на первый этаж. Тут с замком та же картина. Очень хорошо. Так. Еще двадцать шагов по коридору — и дверь санпропускника. Он, похоже, тоже запирается только на ночь, то есть тогда, когда сестры и дежурные врачи поужинают, покурят, поболтают и отправятся спать. Это происходит, судя по вчерашним звукам, часов в одиннадцать-двенадцать. Даже позже. Она должна успеть. С колотящимся сердцем Нина снова поднялась к себе в палату. Как хорошо, что она здесь одна. Как плохо, что она здесь одна. Впрочем, у нее действительно не осталось выбора.

— Вот, Нина Анатольевна. — Сестричка вошла в палату к Нине с медицинским эмалированным лотком в руках. — Все как положено. А вы боялись, что я забуду! — Она поставила свой лоток на тумбочку.

Нина смотрела, как сестричка набрала лекарство в шприц, бросила в лоток пустую ампулу и намочила ватку в спирте.

— Одну секундочку. — Нина встала с кровати и улыбнулась сестричке. — Вас как зовут?

— Ира, — сестричка в ответ тоже улыбнулась Нине.

— Ирочка, у меня к вам небольшая просьба. — Нина подошла к встроенному шкафу, где висели ее вещи и стояла сумка. — Я вас сейчас кое о чем попрошу.

— Да?

— Вот сменное постельное белье и чистая рубашка — когда меня привезут с операции, может быть, понадобится? Чтобы вы знали, где лежит.

— Так меня завтра в это время не будет, я сменяюсь. — Медсестра Ира доверчиво посмотрела на Нину детскими серыми глазами в обрамлении черных ресниц и поправила прядку темно-русых волос, выбившихся из-под шапочки.

— Да, я все понимаю. — Нина покивала в ответ на этот взгляд почти детских серых глаз. — Не обижайтесь, пожалуйста, Ирочка, но я бы хотела, чтобы вы договорились с той сестрой, которая придет. Я ведь сама не успею. Чтобы перестелили, переодели и все такое прочее. У меня никого нет, кроме подруги. А она беременна, поднимать ей ничего нельзя. Вот. — Нина протянула медсестре несколько крупных купюр. — Это вам и вашей сменщице.

— Ой, что вы! — Ира смутилась, но деньги взяла и неловко положила их в карман халата.

«Не привыкла еще», — усмехнулась про себя Нина.

— А это… — Она достала из шкафчика большую коробку конфет, принесенную утром Васькой. — Это вам. Чайку вечером попьете.

— Что вы, столько не надо… — Медсестра Ира легко краснела и терялась. В то же время было видно, что такое внимание ей лестно. — Как же я по коридору с такой коробкой пойду? Больные сразу увидят…

— А я вам сейчас пакетик дам. — Нина извлекла пакет и вручила медсестре.

Пока медсестра Ира, вся покрытая розовым румянцем, неловко заталкивала коробку, Нина шагнула к тумбочке, молниеносно вынула из эмалированного лотка шприц со снотворным и положила заготовленный заранее такой же шприц с физраствором, набранным из большой бутыли из ее «операционного набора». Потом сняла халат и легла на кровать. Медсестра наконец справилась с конфетами и повернулась к Нине.

— Готовы, Нина Анатольевна?

— Ну, что ж, я готова. — Нина критически осмотрела лежащую в кровати «куклу» — саму себя, спящую глубоким сном. То самое постельное белье, которое она показывала медсестре Ире и толстый махровый халат — накрыты одеялом. Вместо головы — скатанный в комок тонкий свитер, взятый на случай внезапного похолодания. На свитере — парик, имитирующий Нинину стрижку. Он едва виднеется из-под одеяла — как будто она укрыта по самые глаза. Она купила парик там же, где продала свои волосы, — только, конечно, дешевый, не из натуральных волос. Но смотрелся он совсем неплохо. Продавщица тогда удивилась, зачем Нине именно такой парик — ведь обычно покупают что-нибудь другого цвета, с другой стрижкой. Но Нина помнила, как у матери после лечения выпали почти все волосы. Если и ее тоже ждет такое? Там же она купила еще один, сменный — рыжий, в крутых кудрях. Сначала она примерила его забавы ради, потому что его предложила та самая продавщица. В нем Нина показалась себе вульгарной, но хорошенькой и очень на кого-то похожей. Этот рыжий парик Нина сейчас положила в сумку. Там же лежал завернутый в полотенце тяжелый черный пистолет с глушителем, который Димка вытащил у доверчивого Вовы в Ялте.

Только бы хватило времени на все. Хорошо, что медсестра явилась вовремя. Самой просить ее прийти пораньше — значило бы привлечь внимание. Она приоткрыла дверь в коридор и выглянула. Никого не было. Нина выскользнула за дверь и плотно закрыла ее за собой.

Лестница. Коридор первого этажа. Здесь расположены кабинеты физиотерапии и сейчас, похоже, вообще пусто — люди бывают только днем. Теперь самое сложное — санпропускник. Нина остановилась возле двери. Проще, конечно, было бы выйти прямо через большие стеклянные двери корпуса — но они уже закрыты, и гардеробщица тоже ушла. Нина прислушалась — вдруг на санпропускнике кто-то есть? Она осторожно постучала. Потом постучала еще раз — сильнее. Никто не ответил. Тогда она толкнула дверь и вошла. Комната была совершенно пуста. Настольная лампа освещала стол с телефоном и амбарной книгой, заложенной ручкой. Еще на столе стояла маленькая электроплитка, сейчас не включенная. «Ужин готовить собираются». — Нина осторожно подергала дверь, выходящую наружу. Она тоже была не заперта. «Входи, кто хочешь, бери, что хочешь», — вспомнила она популярный одесский анекдот. В данном случае — выходи, кто хочешь. Она осторожно вышла на крыльцо. «А если спросят — откуда идешь? Скажу, что приходила к медсестре Ире. Глупо. Глупо. Не продумала». Она остановилась. Но никто не спросил. Под липами, где она сидела днем, никого не было. Нина быстро пошла по аллее к выходу.

— Вот здесь остановите, пожалуйста. Спасибо.

— Не за что, — буркнул водитель, не оборачиваясь.

Нина вышла возле рынка. Сегодня оптовый день, рынок будет работать всю ночь. Когда-то они приходили сюда ночью с Васькой пешком, благо рынок всего в трех остановках от их дома. На оптовом все дешевле. Особенно дорогие вещи — зимние куртки, пальто, шубы. Но сегодня ей не нужны дорогие вещи. Она быстро шла вдоль рядов, высматривая то, что нужно. Поярче. Люди, как правило, не смотрят на лицо — только на вещи. Сначала — вещи, потом — лицо.

Черная блестящая юбка «из кожи молодого дерматина». Босоножки на платформе — тоже черные, блестящие, с камушками. Самые дешевые. Главное, чтобы продержались час. Блузка-пиджак — яркая, красно-черная, двухсторонняя. Тоже с камушками и кружевами, имитирующими выглядывающее нижнее белье. Вызывающе вульгарная. Черная лакированная сумочка на золотой цепочке через плечо. Черный бюстгальтере поролоновыми вставками, увеличивающими грудь. Черные колготки в крупную сетку.

В платном туалете возле стоянки никого не было. Бабка в окошечке сонно прищурилась на Нину, сунувшую в щель монету, и кивнула — проходи. Нина оторвала кусок туалетной бумаги и прошла внутрь. В кабинке она быстро переоделась. Юбка оказалась чуть велика в талии, но в целом — ничего. Брезгливо, стараясь не ступать босыми ногами на мокрый пол, она осторожно, боясь порвать раньше времени, надела колготки. Черный чудо-лифчик сразу увеличил небольшую Нинину грудь как минимум на размер. Она надела блузку, сложила спортивный костюм и кроссовки в сумку и вышла из кабинки. В туалете по-прежнему никого не было. Народ не заморачивался приличиями — темных углов на рынке ночью предостаточно. Она взглянула на себя в зеркало, достала из сумки рыжий парик и натянула его. Вот теперь то, что надо. Этот парик полностью соответствовал тому образу, который она задумала. Ярко-рыжая девица в зеркале явно работала на этом базаре. На ночном опте. Грудь ей показалась все же маловата, и она, порывшись в сумке, вытащила пакет гигиенических салфеток. Пожалуй, по три в каждую чашечку хватит. Вот так другое дело. Пиджак натянулся, заиграл в вырезе камушками, блестками. Фу, какая гадость. Теперь — накрасить глаза, наложить тени. Поярче, погуще. Румяна — именно такие, кирпичного оттенка. Вот теперь она точно рыжая от природы. Она критически оглядела свою работу. Чего-то не хватает. Наверное, нужно еще нарисовать стрелки. Предательски дрожат руки. Нина едва не расплакалась, когда стрелка поехала вбок. Она оторвала клочок туалетной бумаги, послюнила и аккуратно стерла неудавшуюся линию. Спокойно. Еще ничего не произошло. Даже если немного криво, густо наложенные темно-коричневые тени все скроют. Подкрасить карандашом брови. Она немного изменила их форму. Тем же карандашом, примерившись, нарисовала себе родинку у глаза. Хорошо. Теперь завершающий штрих — помада. Черт! Вот черт! Обычная ее розовая помада явно не шла под рыжие волосы. Еще одна ошибка. Ну, ничего. Это легко поправимо.

Она вышла из туалета. Бабка дремала, не обратив никакого внимания на то, что вошла одна девушка — неприметная тощая блондинка в спортивном костюме, а вышла совсем другая — яркая грудастая рыжая красотка, в блестящей черной юбке, на высоченных «копытах». Только в руках девушки держали одну и ту же большую черную спортивную сумку. Впрочем, у красотки болталась через плечо и маленькая лакированная сумочка. Лоточник, продавший Нине ярко-красную помаду и карандаш к ней, конечно же запомнит эту рыжую. Да мало ли лоточников на ночном базаре! Нина быстро накрасила губы, щедро увеличивая карандашом их размер. То, что нужно. Ярко-красная помада внесла последний штрих. Не думать. Она должна это сделать. Она все равно умрет — от рака нет никакого спасения, что бы ни говорили ей Васька, Валентина Яковлевна, доктор Емец… Уж она-то знает, видела. Зато Димка будет обеспечен. Внутри все противно дрожало какой-то мелкой дрожью и слегка подташнивало. По дороге к остановке она купила бутылку какого-то готового коктейля, кажется с текилой, и сделала несколько глотков прямо из горлышка. Коктейль, выпитый на голодный желудок, тут же ударил в голову. Она, репетируя образ, развязно улыбнулась охраннику на стоянке, мимо которой проходила. Да — теперь, с этой бутылкой в руке — она вылитая базарная прошмандовка. То, что и требовалось.

— Тут притормози. — Нина небрежно сунула пятерку водителю, сделала последний глоток из бутылки и вышла из машины. Бутылку она выбросила тут же, на дорогу. Она глухо звякнула. «Он меня запомнит, — подумала она, — но вряд ли это мне повредит. Скорее, наоборот». Она двинулась вдоль ряда вплотную стоящих друг к другу гаражей. Ага! — вот она — небольшая щель между пятым и шестым гаражом. Она хорошо помнила эту щель, потому что часто проходила тут с Димкой. Она сунула туда свою сумку со спортивным костюмом, предварительно вынув из нее пистолет и переложив его в лакированную сумочку на цепочке. Ключи от квартиры она тоже взяла — на всякий случай. Сумочка сразу стала тяжелой. Отойдя от гаражей, она оглянулась. Никого не было видно. «Только бы сумка не пропала, — подумала Нина. — Нужно побыстрее». От этого «побыстрее» мурашки побежали у нее по всему телу и даже по щекам. Она подошла к подъезду. Свет у них в окнах горел — и на кухне, и в гостиной. Зацепившись непривычной обувью за какую-то выбоину, Нина едва не упала у самого входа. Входная дверь была уже заперта на ночь. Она позвонила.

— Вы к кому? — Дежурная подозрительно смотрела на Нину из маленького окошка.

— Открывай. К Морозову. В сто тридцать вторую. — Тротуар под ногами слегка плыл от выпитого. Вдруг в голове что-то щелкнуло. — Я так мечтаю выйти за-а-амуж за Ма-арозова-а, — развязно пропела она, покачиваясь с пятки на носок у входа и снова рискуя упасть, — я так на-асить его фа-а-милиюха-ачу!

Лицо в окошке отодвинулось, замок клацнул.

Стоя у лифтов, она подумала, что сегодня дежурит интеллигентная Марина Илларионовна из соседнего дома. Она хорошо знает и ее, и Димку. «Она меня узнала, — вдруг пришло ей в голову. — Нет, она бы меня окликнула. По крайней мере, удивилась бы». Она нетерпеливо несколько раз нажала на кнопку и посмотрела на часы. Уже десять. Только бы никто не вошел сейчас в подъезд! Она не выдержит. Она просто не выдержит! Наконец лифт остановился и двери тихо разъехались. Ей казалось, что звуки чрезмерно громки, что стук ее чудовищных босоножек и шипение открывающихся дверей лифта слышит сейчас весь подъезд, И в каждом дверном глазке ей мерещился наблюдающий. Все. Наконец-то их этаж. Все знакомо до мельчайшей царапины у косяка — но почему-то кажется, что она не была здесь несколько лет. Нина позвонила. Потом еще, и еще раз. Почему он не открывает? Может быть, он там не один? Если он все-таки не один, все пропало. Где-то наверху хлопнула дверь и кто-то стал не спеша спускаться по лестнице. Паника охватила ее. Это Васька! Она ее узнает! Она еще раз лихорадочно вдавила кнопку. Невероятно обострившимся слухом она ловила каждый шорох. Шаги человека и шаги собаки! Когти цокали по бетонным ступеням. Слава богу, это не Васька! Человек просто идет гулять со своим псом. Сейчас он спустится сюда и увидит, что она звонит в дверь. Шаги на мгновение стихли, и послышалось громкое ругательство, сопровождаемое повизгиванием. Нина поняла, что собака запуталась в поводке. Она одним движением вытащила ключи из сумочки, вставила в замочную скважину ключ и провернула, На все понадобилось две, может, три секунды. Она влетела в квартиру и захлопнула за собой дверь.

Из гостиной доносился звук работающего телевизора. Она огляделась и прислушалась. Кроме телевизора, ничего не было слышно. Она достала пистолет. Руки дрожали так, что пистолет ходил ходуном. Она старалась идти бесшумно, но платформы бухали по ламинированному полу. Или это грохотало в ушах ее сердце? «Сейчас он выйдет мне навстречу. Сейчас…» — Она почувствовала, что тонкая струйка пота стекает между лопаток. Руки стали мокрые, и пистолет скользил и ерзал в них. Где-то в горле нарастал ком, и казалось — еще минута — и она захлебнется. «Я ненавижу его. Он сломал мне жизнь. Он выгнал нас на улицу. У меня нет ни работы, ни дома, ни здоровья. Он…» — Она дошла наконец до гостиной. И остановилась — там никого не было. Телевизор работал, на журнальном столике стояли стакан и бутылка вина, лежала початая плитка шоколада. Нина опустила пистолет вниз и перевела дух. Где же он? Она внезапно обернулась — ей показалось, что Сергей стоит у нее за спиной. Она почувствовала то, что всегда считала литературной метафорой — как волосы у нее на голове, придавленные париком, встают дыбом. Она издала чуть слышный звук, похожий на стон, быстро шагнула дальше — из гостиной к кабинету и толкнула дверь. Сергей, видимо не дождавшись жены, спал, положив голову и руки на черный компьютерный стол. Компьютер, переключившись в режим ожидания, уже не светился экраном. Горели только маленькие индикаторные точки процессора, монитора и клавиатуры. В остальном же в комнате было темно, и только свет из гостиной освещал спящего. Она видела его стриженый русый затылок, черный ворот водолазки слегка оттопырился. Она смотрела на него, не решаясь окликнуть. Вдруг ей показалось, что он шевельнулся. Не выдержав нечеловеческого напряжения, она вскрикнула, вскинула пистолет и выстрелила. От толчка вошедшей в тело пули компьютер резко щелкнул и включился, осветив Сергея призрачным голубоватым светом. Она еще раз вскрикнула, зажмурилась и от захлестнувшей ее волной паники выстрелила еще и еще раз.

— А теперь послушай, что я тебе скажу! — Гера нервничал. Может быть, зря он начал этот разговор? Видит Бог, он не хотел говорить это своему лучшему другу. — Ты с Нинкой сколько лет прожил — шесть?

— Пять, — глухим голосом ответил Сергей и не сдержался: — Слушай! Я тебя именно как друга прошу — не лезь не в свое дело! Я сказал — все уже решено! Лика ждет ребенка. Я хочу этого ребенка! Понимаешь — хочу! Своего ребенка!

— Так. Значит, своего ребенка? Да ты сядь. — Он легонько подтолкнул Сергея к стулу. — Не ходи все время. Мелькаешь перед глазами. Я к тебе как раз об этом твоем ребенке и пришел поговорить.

— Герочка, — иронически взглянул на друга Сергей, — а тебе не кажется, что это немного не твое дело? Что ты так суетишься? Что ты все время суешься ко всем со своими советами? — Он прикурил, дунул на спичку и выбросил ее в приоткрытое окно. — Она тебе кто? Сестра? Может, любовница? Что ты так о ней печешься? Я ей предлагал помощь… Я сам хотел, чтобы по-человечески…

— Дурак ты! — Герка беззлобно выругался. — По-человечески! Любовница! Да Нинка, может, самый порядочный человек, которого я знаю…

— Лика — тоже порядочный человек. — Сергей затянулся, выпустил дым.

— Да? — Герман напрягся. — Я тебе говорить не хотел, но ты сам как слепой, ей-богу! Хмырь этот, который за ней больше года на машине заезжал, — это кто? Брат ее? Сват? Или, может, они в детстве вместе в песочнице куличики лепили? Два раза в неделю? По вторникам и четвергам? Или как там они трахались?

— Слушай, я устал от этого разговора. — Сергей докурил сигарету и выбросил окурок туда же, куда и спичку, в окно. Видно было, что все это ему крайне неприятно. — Меня не интересует, кто у нее был до меня, понятно?

— Меня, собственно, это еще меньше интересует… Да ты погоди. — Он положил Сергею на плечо руку, удерживая его на стуле.

— Пусти меня! — Сергей попытался подняться и стряхнуть Геркину руку. — Мне все это до чертиков надоело! Если бы ты знал, как я влип… — Он осекся.

— Ну, ты понял? Ты понял, наконец?

— Что понял?

— Проверить все надо! Ты понял? Прежде чем жениться, разводиться… Анализы там всякие сделать. Я тебе уже полчаса толкую, и так, и сяк намекаю! Ты с Ниной сколько лет жил? Пять? И она не беременела? Да? А до этого забеременела, как с куста! Она ж здоровая как лошадь — мастер спорта! Ну?

— Что ну? — Сергей злобно посмотрел на пачку сигарет, как будто это она была виновна в этом неприятном разговоре, и щелчком вышиб из нее еще одну сигарету. — Спички дай.

Герка молча вынул зажигалку и щелкнул. Сергей прикурил.

— Ты помнишь, мы в пятом классе свинкой болели? Ну? Помнишь?

— И что? При чем здесь это? — Сергей непонимающе уставился на компаньона.

— А то. Помнишь, где у тебя потом опухло? Я-то сразу выздоровел, а ты еще потом долго в больнице лежал. И врачиха, которая к нам ходила, тогда сказала моей мамане, что у мальчика, у тебя то есть, — осложнение. Мать тогда забеспокоилась, как бы чего не проглядели, но врачиха сказала, что у меня все в полном порядке. А у того мальчика, сказала, теперь, может быть, детей никогда не будет. Я тебе говорить всего этого не хотел. Да, если честно, и не вспоминал никогда. Какие там мозги в пятом классе! А когда ты сказал, что Лика ждет ребенка, сразу само всплыло. Извини. Я бы тебе никогда не сказал. Но я же не слепой. Я видел, как она к нему бегала. И когда ты уже с ней встречался, он тоже приезжал. Машина у него такая — приметная. Извини. Я тебе говорил уже — не наступи еще раз на те же грабли. А ты не понял. Я в том смысле, что этот ребенок — он тоже, может быть, не твой…

— Не надо. — Сергей смотрел куда-то в пространство. — Не надо, Гера. Я все понял. Но сейчас я уже не могу ничего изменить. Или не хочу. — И вдруг он сорвался: — Это все не твое дело! Не твое дело, слышишь? И хватит меня учить! Все меня учат! Мне все осточертело, понял? Советы! Ремонты! Деньги! Истерики по три раза на день!

— Да не ори ты, — миролюбиво ответил Гера уже в дверях, — ухожу уже. — Он переступил через порог. — А ты, Серег, все-таки подумай…

— Пошел вон! — Сергей толкнул его в спину и изо всех сил хлопнул дверью.

Герка покрутил головой. Да, что-то Серега не в себе последнее время. Соседка, выносившая ведро к мусоропроводу, остановилась на лестнице и с интересом смотрела в их сторону.

Нина не помнила, как вышла из квартиры. Вернее, она все очень хорошо помнила, и видела, и понимала. Захлопнула дверь, предварительно протерев салфеткой дверную ручку изнутри и потом, когда вышла, — снаружи. Ведь если она не была здесь больше двух недель, откуда на ручке могут взяться ее отпечатки пальцев? Все это она затвердила себе еще в больнице. Больше ничего трогать не стала. Свет по-прежнему горел на кухне и в гостиной. Не дожидаясь лифта, она побежала вниз по лестнице. Пистолет сунула обратно в сумочку, и он буквально жег ее оттуда. Ей казалось, что он раскалился от выстрелов. На площадке второго этажа свет не горел, и она остановилась. Постояла немного и без сил опустилась на ступеньки. Ее колотил озноб. «Все кончено. Я должна уходить отсюда». В больнице ей казалось, что выйти из подъезда гораздо проще, чем войти. Но теперь она не могла как раз выйти. Как просто оказалось войти! Но выйти… Что, если Марина Илларионовна ее остановит? Она ее обязательно остановит! Она похолодела. Зачем Марина Илларионовна будет останавливать девицу, приходившую к Морозову, ей не пришло в голову. Через соседний подъезд! Она выйдет через соседний подъезд…

На крыше было ветрено и совершенно темно. Нина несколько секунд стояла, приглядываясь, наконец глаза привыкли. Она пошла по плоской неровной поверхности. Вот он, вход в соседний подъезд. Она быстро спустилась по железной лестнице, неловко цепляясь платформами и обдирая дешевый китайский лак, и толкнула дверь, ведущую на последний этаж. Потом толкнула ее еще раз — та была заперта. Секунду подождала, перевела дыхание и снова, обдирая обувь и колготки о лестницу, выбралась обратно на крышу. Еще один подъезд. Она уже была готова, что и эта дверь окажется запертой. Так оно и есть. Отчаяние овладело ею. Еще один подъезд, последний. «Пусть она будет открыта!» — взмолилась Нина неизвестно какому богу. Открыта. Открыта! Непослушными пальцами она нажала на кнопку вызова. Вниз, вниз! Нет — она надавила «стоп», а потом — снова на последний этаж. Выйдя, она сорвала с себя рыжий парик, стянула сетчатые колготки, а пиджак перевернула на черную сторону, начерно обтерев рукавом помаду. Подняла лацканы к горлу, и сейчас в сочетании с черной юбкой и примятыми короткими светлыми волосами это казалось вполне пристойным. Она обмотала парик колготками и сунула его под мышку. Медленно спускаясь по лестнице, на пятом этаже она остановилась, потому что силы покинули ее. Прошло минут пять, а она все стояла, прислонившись к стене, пачкая побелкой пиджак. Где-то, этажом или двумя ниже, хлопнула дверь, и какая-то шумная компания стала прощаться с хозяевами. Нина затаила дыхание. Слышны были шутки, смех, какая-то возня — наверное, прощальные поцелуи, и потом все начало удаляться. «Пошли пешком», — догадалась Нина и поспешила незаметно догнать компанию. Никто не обратил на нее внимания. Консьержка в своем аквариуме увлеченно смотрела телевизор. Все вместе они вышли из подъезда. Пряча лицо, Нина быстро повернула к гаражам. Скорее! Она и так потеряла кучу времени. В больнице могут заметить ее отсутствие. Она бы бежала, если бы не боялась упасть.

Ссадины на теле, а хуже того — на лице вызовут ненужные вопросы.

Сумка оказалась на месте. Зайдя за гаражи, она быстро переоделась. Сложила все: юбку, колготки, босоножки, пиджак, лифчик, парик — в приготовленный заранее пакет. Туда же, глубоко в ворох вещей, затолкала сумочку с пистолетом. Подумала, подобрала валявшиеся у гаража несколько тяжелых обломков кирпича, и сунула туда же. Взлохматила ладонью волосы. Руки были до сих пор влажные и какие-то чужие. Она достала зеркальце и посмотрелась в него. В тусклом свете уличного фонаря лицо показалось ей чудовищным — черные стрелки, размазанные губы. Она снова открыла сумку и принялась рыться в пакете. Салфетка. Та самая, которой она протирала дверную ручку. Она стерла помаду и румяна и с ужасом уставилась на ткань — ей показалось, что она в крови. Со стрелками и тенями она не знала, что делать. Смыть их сейчас было нечем. Ошибка. Еще ошибка. Посмотрела на часы. Поздно. Очень поздно. Двери точно закроют! Она побежала к дороге и проголосовала. Машины ехали мимо. «Не нужно брать машину у своего дома, — запоздало подумала она, — это ошибка». Она уже опускала руку, как рядом остановился старенький зеленый «жигуль».

— Куда, красавица? — Пожилой дядька открыл ей дверь. — Кафе «Нептун».

Нина не узнала свой голос — какое-то хриплое карканье. Она закашлялась.

— Простыла? — Дядька обернулся и сочувственно посмотрел на нее.

Почему он на меня так смотрит?! Спокойно! Спокойно…

— Так… на море простудилась. — «Боже, зачем я сказала ему про море?»

— Мои тоже три дня как приехали. — Дядька явно был из общительных. — И тоже все простуженные. В шторм купаться лазили. В Ялте отдыхала? — Водитель снова обернулся.

— В Ялте…

Водитель всю дорогу о чем-то говорил, не слишком слушая ее ответы. Наконец приехали. Нина расплатилась и вышла. Она стояла возле кафе, расположенного у самого края аквапарка, и не входила внутрь. Зеленый «жигуль» все не уезжал — видимо, водитель хотел и здесь взять клиента. Нина простояла еще несколько секунд и нехотя двинулась ко входу в кафе. В это время из него вышла парочка и, увидев машину, заспешила к ней. Нина встала у стены, куда отбрасывал тень козырек. Наконец словоохотливый водитель отъехал. «Видел он или нет, что я не пошла в кафе?» Она снова вышла на дорогу, но не стала голосовать, а быстро пошла по мосту через водохранилище. Пройдя метров двести, она остановилась почти на самой середине, как раз там, где не горело несколько фонарей подряд, и быстро раскрыла сумку. Достала пакет, взвесила его в руке. Секунду подумала, потом достала из него те самые колготки в крупную сетку и крепко обвязала ими пакет. И размахнувшись, бросила его вниз. Через мгновение она услышала глухой всплеск. Перегнувшись через перила, она некоторое время всматривалась в черную, тускло-масляно отсвечивающую воду, но ничего не увидела. Дойдя почти до конца моста, она снова проголосовала. Водитель на этот раз попался неразговорчивый. Он молча довез ее до самой больницы, молча взял деньги, развернулся и уехал.

Под липами на скамейке слышался приглушенный смех и виднелись тусклые красные огоньки — медсестры курили после ужина. Нина затаила дыхание. Пройти сейчас? А если ее окликнут? А потом они войдут внутрь и запрутся на ночь. Что делать? От двери до скамейки было метров двадцать, и Нина решилась. Она подошла и взялась за ручку так, как будто имела на это полное право. Свет от фонаря, висевшего над скамейкой в липовой листве, сюда почти не доставал. Окно пропускника, зашторенное плотной белой занавеской, тоже давало слишком мало света, чтобы рассмотреть входящего. Она судорожно потянула на себя ручку и открыла дверь. Никто ее не окликнул, видимо, хождение туда-сюда через пропускник было нормой. На столе все та же лампа, тот же журнал, заложенный шариковой ручкой. Остывающая электроплитка, стопка грязных тарелок, четыре чашки. Все это мгновенно запечатлелось у нее в памяти. Она быстро миновала комнату и вышла в коридор. Никого. Лестница. Еще один коридор — на этот раз ее отделения. Опять никого — только на столе дежурной горит неяркая лампочка. Должно быть, все там, внизу. Еще несколько шагов — и она возле своей палаты. Еще мгновение — и она вошла. В темноте еле различимо виднелась «голова» на подушке. «Спит». — Нина странно, одним углом рта, улыбнулась. Быстро переоделась в больничное, достала банку крема и сняла остатки макияжа, так мучившие ее всю дорогу. Торопясь, разобрала все на кровати, спрятала парик. Подумала, взяла салфетку, которой снимала макияж, мыло, полотенце и пошла в туалет. Там скомкала салфетку и спустила в унитаз. Неожиданно ее вырвало. В желудке ничего не было, но спазмы накатывали снова и снова. Наконец, постепенно ее отпустило. Она вымыла руки и лицо с мылом. Осторожно выглянула в коридор — он был по-прежнему пустынен. Почти бегом вернулась в свою палату и без сил опустилась на кровать. Достала тот самый шприц со снотворным, который подменила медсестре, и сделала себе укол. Легла в той самой позе, что и «кукла», которая была на кровати несколько минут назад. Натянула тонкое больничное одеяло почти до макушки. И почувствовала, что медленно, но неотвратимо проваливается в какую-то пропасть.

Из протокола осмотра места происшествия:

«… на теле убитого в следующем порядке расположены… проникающее огнестрельное ранение в голову… проникающее огнестрельное ранение в область сердца… проникающее огнестрельное ранение в левое предплечье на расстоянии… на полу возле убитого найдены стреляные гильзы: 2 — калибра 7,62 мм, 3 — 32-го калибра — а также пистолет марки „Мартиан“. Также обнаружены…»

— Кто его нашел?

— Мать его невесты, Николай Андреич. — Катя Скрипковская сочувственно взглянула на невыспавшегося начальника.

— Малышева Вероника Валерьевна, — пояснил Лысенко. — Ее Бухин на кухне валерьянкой отпаивает.

Вероника Валерьевна сидела на стуле, отодвинутом от кухонного стола, и плакала. Виду нее был жалкий, так как плакала она довольно давно.

— Это все она, она! — Вероника Валерьевна комкала в руках насквозь мокрый носовой платок, как будто пыталась его отжать. — Это она! Змея эта подколодная, жена его бывшая. Звонила сюда по телефону, угрожала…

— Как именно угрожала? — Банников вошел в кухню. Саша Бухин капал в рюмку что-то едко пахнущее. — Погоди, Саня, — шепнул ему майор, сел напротив Вероники Валерьевны и спросил задушевно: — Так она вам угрожала? Или она зятю вашему будущему угрожала, Сергею?

— Угрожала. И не один раз. Я сама слышала.

— Так, — сказал Банников и отодвинул рюмку. — Так. С этого момента давайте подробненько. Хватит, Саня, поить даму отравой… Пальчики здесь сняли? Ага, тогда ты нам лучше по кофеечку сделай. А то я после суток на ходу сплю, — доверительно пожаловался он.

— Ах! — Вероника Валерьевна попыталась взбить прическу. — И мне покрепче, пожалуйста, молодой человек… Кофе вон там, — подсказала она, тыча пальцем в шкафчик.

— Вы умойтесь пойдите холодной водичкой, — посоветовал Банников, — сразу полегчает.

Кофеварка в умелых руках Бухина загудела и стала выдавать на-гора одуряюще пахнущий напиток, запах которого тут же перебил витающий в кухне аптечный дух.

— Что-то она там долго, — кивнул майор в сторону ванной.

— Женщина же, — сказал понимающе Бухин. — И возраст тоже…

— Вот про возраст ты ей, пожалуйста, даже не намекай. — Банников отхлебнул из чашки. — Ого! Вот что значит настоящий!

— Спасибо. — Вероника Валерьевна появилась на кухне освеженная, причесанная и даже благоухающая. Она уселась и придвинула к себе чашку. — Спасибо вам за участие. Моя дочь…

— Ваша дочь, — перебил ее Банников, — в квартиру заходила?

— Нет, конечно. Я ей не позволила. Она беременна, и в ее положении…

— Беременна от кого? От Кузнецова?

— А от кого же еще? — Вероника Валерьевна удивленно вскинула свежеподведенные брови.

— А почему вы не позволили ей войти в квартиру? Вы что, уже знали, что Кузнецов убит?

— Ну откуда я это могла знать? Э…

— Николай Андреич.

— Откуда, к примеру, я это могла знать, вы сами подумайте, Николай Андреич?

— Отчего же вы тогда дочери не дали войти в квартиру?

— Это все с самого начала было очень подозрительно. Телевизор слышно — а на звонки в дверь никто не отвечает! И утром телефон не отвечал. Ни мобильный, ни домашний. Ликуся звонила, звонила… Потом мы с ней поехали на работу, а там его нет. И Гера говорит, что с утра Сереженьку не видел. Да. Так мы сразу сюда. Я сразу поняла, что что-то случилось и отправила Ликочку вниз, во двор. А сама открыла дверь и вошла в квартиру… — Вероника Валерьевна закатила глаза.

— А бывшая жена Кузнецова, она когда звонила?

— Два дня назад. Часов так… э… после десяти вечера. Я как раз взяла трубку…

— И она сразу стала вам угрожать?

— Да! Я сразу поняла, что эта штучка хочет оттяпать и квартиру, и машину. У нее и так денег куры не клевали! И все было мало. Есть такие люди, знаете. Да! А теперь… теперь Ликусин ребенок останется без ничего!

— Так что она конкретно вам сказала? Что убьет кого-либо? Вашу дочь? Своего бывшего мужа?

— Он ей не бывший, — подал голос Бухин. — Они еще не развелись.

Банников сердито покосился на него.

— Она попросила позвать к телефону Сергея, — наконец выдавила из себя свидетель. — Совершенно наглым, возмутительным, угрожающим тоном! У нее ребенок совсем не от Сергея, представляете? — затараторила Вероника Валерьевна. — Неизвестно от кого. Да! А записан как его! И она еще от нас смеет требовать…

— Так что же конкретно она требовала? — начал терять терпение майор.

— Она хотела говорить с Сергеем, а я…

— Так вы позвали вашего будущего зятя или нет? Она угрожала ему или нет?

— Я его не позвала, — отрезала Вероника Валерьевна, — потому что не могла! Его не было дома. Он был в гараже. Возил куда-то этого своего жуткого друга, Герку. У него машина сломалась. У Герки то есть. Он живет, между прочим, с девушкой, и они не расписаны. Она беременна.

— Так ваша дочь тоже беременна, — снова подал свой голос Бухин, — и тоже не расписана.

Банников опять на него зыркнул, а Вероника Валерьевна взорвалась, как новогодняя петарда.

— Это совсем другое дело, молодой человек! У них любовь, у них высокие отношения!

Бухин отвернулся к стене и хрюкнул.

— А вы не в курсе, Вероника Валерьевна, на работе у них было все в порядке? Может быть, какие-то финансовые недоразумения? Ваш зять никому не задолжал?

— Я сама старший экономист, — напыжилась Вероника Валерьевна, — и могу вам со всей ответственностью сказать, что на работе, к примеру, было все в полном порядке. Я им много по родственному помогала… Да и здесь мы начали ремонт делать. Кучу денег вбухали. Так что нечего здесь этой интриганке делать было, я вам скажу…

— Значит, финансовых затруднений у Кузнецова не было?

— Никаких, — заявила Вероника Валерьевна. — Они даже отдохнуть на недельку с Ликусей съездили. В Турцию.

— А у компаньона его, Томашевского, тоже было все в полном порядке, не знаете? — неожиданно спросил Бухин.

— У Геры? — Вероника Валерьевна задумалась. — Я даже затрудняюсь ответить… Вроде бы да. Я, знаете, как-то меньше с ним общалась. У него такой характер… Трудный характер! Шутки, к примеру, какие-то идиотские, розыгрыши! Выпить он тоже не дурак, — добавила она с ехидцей. — И знаете, они несколько раз с Сережей очень ругались. Лика слышала.

— Извините, я понял, что она и Кузнецов жили вместе. Так почему сегодня она ночевала у вас?

— Сережа ее попросил… почему-то, — растерялась Вероника Валерьевна. — Наверное, он должен был с кем-то встретиться и не хотел, чтобы Ликуся… Я знаю, — внезапно вскричала Ликина мать, — конечно, это она! Ну кому еще Лика могла помешать в этом доме, как не ей! Это она, она его убила!

— Николай Андреич, там эксперты и следователь уезжают… — Катя Скрипковская заглянула на кухню.

— Никаких вопросов больше нет, Николай Андреевич? — Врач уже закрывал свой чемоданчик.

— Так ты говоришь, во сколько его убили?

— Где-то от восьми до половины одиннадцатого. Точнее скажу после вскрытия. И вот что еще странно — убийц, похоже, было двое.

— Почему это вы так решили? Криминалист охотно пояснил:

— Да потому, что стреляли из двух разных видов оружия.

И характер стрельбы разный. Два выстрела, похоже, из того «Мартиана», который мы нашли на полу, — в сердце и в голову. Очень точно — зуб даю, стрелял профессионал. А еще три — из другого ствола. Навскидку — «Беретта». Ствол не нашли, но пули и гильзы присутствуют. Стрелок никакущий. Одни понты. Разброс — по всей комнате, и ни один выстрел не смертельный. Одно попадание — в предплечье. А два — мимо денег. Пули в мебели застряли. И еще есть определенные странности… Я все написал в заключении первичного осмотра.

— А с какого приблизительно расстояния стреляли?

— Метр-полтора. — Эксперт вздохнул.

— Отпечатков нигде нет?

— На «Мартиане» — женские пальчики. Попадаются по всему дому. Предположительно или жены его, или любовницы. Хотя дверная ручка и была протерта. На ней только пальцы этой Малышевой. Из стакана пил сам Кузнецов.

— Что-нибудь пропало, не знаешь?

— Малышевых надо поспрашивать и жену его. Следов взлома нет. Следов борьбы — тоже. Дверь открыли либо родными ключами, либо покойный сам впустил своего убийцу. Или убийц.

— А Малышеву-младшую как зовут? — неожиданно спросила Катя. — Анжелика?

— Да вроде. А что?

— Это не та самая Анжелика Малышева? Ну, невеста Олега Шумейко? Которая его бросила? Которой он машину покупал?

— Так она вроде невеста убитого? — засомневался майор.

— Да не важно, чья она там невеста! Важно то, что Кузнецов мог быть знаком с Шумейко. И смотрите, что получается. — Глаза у Катерины горели сыскным азартом. — Где Шумейко — там труп. Сначала Нечаев. Потом брат Шумейко. Потом этот Кузнецов. И я больше чем уверена, что и на этот эпизод у Шумейко — железное алиби.

— Посмотрим, посмотрим. — Невыспавшийся Банников, похоже, проснулся окончательно. — Это все, конечно, крайне любопытно. Или Шумейко кто-то подставляет по-крупному, или… Так, короче. Вы здесь надолго не рассиживайтесь. Все записи, книжки, блокноты, все до последнего листика — изымать. Компьютер тоже. Сашок, ты с Катериной порасспроси бабулю — ту, что вчера дежурила в интересующее нас время. Может, видела что. Это второе. И третье — компаньона его, Томашевского, вызвали сюда?

— Он здесь и живет, Коля. — Лысенко дернул бровями вверх. — На седьмом этаже, кажется. Уже должен быть дома.

— Хорошо. Я сам к нему поднимусь. Где жена его живет — ну, бывшая эта, которая от него ушла… — Он заглянул в записную книжку: — Кузнецова Нина Анатольевна, выяснили?

— Она нигде не живет. — Васька сидела растерянная, заплаканная, с опухшими глазами, еще в утреннем домашнем халате, который не успела переодеть. — Она в больнице лежит.

— То есть как нигде не живет? Она, как вы говорите, ушла от мужа примерно в конце августа. И что же, до сих пор нигде не живет?

— Это он от нее ушел, а не она от него. Подло так, понимаете, ушел. Как раз в этот день Нине и сказали, что у нее опухоль. Она сама не своя была. А потом… Или нет, не так. Сказали ей перед этим, а на следующий день Сергей от нее ушел. Да, точно. И с работы ее уволили.

— Так где же она все это время жила, я так и не понял? — Майор Банников сидел на уютной, чисто прибранной кухне Томашевских и снова пил кофе. На этот раз предложенный ему гостеприимной Васькой. Вообще, на этой паре глаз отдыхал, хотя Васька и была в халате и заревана, и пузо торчало вперед, как нос у ледокола, но она все равно нравилась майору. Он понимал в женщинах.

— Нигде она не жила. Через день они с Димкой — это ее сын, — пояснила Васька, — на море уехали. Это ей так врач посоветовал — отдохнуть перед операцией, сил набраться. А приехала она позавчера. А Димка еще там остался. У знакомых Нининых. Он болеет. Круп у него. Ложный. В общем, горло. А она переночевала у отца, а утром мы с ней в больницу ложиться поехали. То есть ее положили, а я просто с ней… Чтобы поддержать. Вы понимаете?

— Понимаю. — Майору все больше и больше нравилась эта девушка с огромным животом, бойкими каштановыми кудряшками и голубыми глазами, которые не смогли испортить даже слезы. — А чем она больна, простите? В какую больницу ее положили?

— В онкологию, в нашу областную. — Васька покосилась на Геру. — Она просила этого никому не говорить. Ну, теперь уже все равно…

— У нее что, опухоль? Злокачественная? Васька кивнула.

— Да. И оперироваться нужно было срочно. Так ей врачи сказали. Анализы были очень плохие. Только этот врач, хирург, с которым Нина договаривалась, он в отпуск уходил. И посоветовал и Нине отдохнуть.

— А когда вы в последний раз ее видели?

— Вчера. Я утром ей завтрак носила, посидела там с ней… Ну, примерно до обеда.

— Вы с ней близкие подруги?

— Очень близкие.

— Она вам не рассказывала, у мужа никаких проблем не было? Может быть, рэкет? Или задолжал кому?

— У нас никаких проблем не было, — подал свой голос Гера, — ни с рэкетом, ни с должниками. Ни мы никому не должны, ни нам. И вообще, я бы знал, если бы у Сереги были какие-то проблемы.

— У них вообще никаких проблем не было, пока эта, — Васька состроила гримасу, — не появилась. И что Сергей в ней нашел? А уж мамаша!..

— А что мамаша? — заинтересовался майор. — С Ниной ругалась?

— Она с ней не ругалась, она со мной ругалась. Нина оставила мне ключи — цветы поливать, Димкиных рыбок кормить. Ну, пока они на море будут. Так эта самая Ликина мать выкинула из квартиры все вещи. Ну, то есть не в прямом смысле — выкинула. А принесла нам. И ключи у меня забрала. Они там какой-то ремонт якобы делали. Какой там ремонт, когда квартира совсем новая? Мы с Нинкой только в прошлом году обои доклеили! Это просто предлог был, чтобы их выселить.

— А она выезжать не хотела? А муж настаивал?

— Она вообще ничего от него не хотела. Можете себе представить — вчера утром вам сказали, что у вас рак, днем уволили с работы, а на следующий день от вас ушел муж. Круто? Она даже застрелиться пыталась! Ой! — Васька ладошкой закрыла рот.

— Застрелиться? Где? Когда? Вы сами видели?

Васька молчала, виноватыми глазами глядя на мужа. Гера вздохнул.

— Да здесь, на этой самой кухне. Вася, теперь нужно рассказать. — Он взял жену за руку. — Так вот. Я как раз с работы вернулся. Случайно вернулся. Заказчику кое-какие документы понадобились, а я их дома забыл. А тут Нина с пистолетом в руке. А Вася в полном ступоре. Ну, я и… вмешался.

— Забрали у нее пистолет?

— Нет, за пистолет я хвататься не рискнул. Я ее водой облил. Холодной. А пистолет она сама бросила. Он тогда под шкаф залетел и выстрелил. Сам не знаю, что на меня тогда нашло. Решать нужно было по-быстрому. Но, по-моему, она слов уже не понимала.

— Да, я ей тогда говорила, говорила, а она не слышала…

— Извините, а откуда он у нее взялся, этот пистолет? Она его что, с собой принесла? И вы случайно не помните, какой он был из себя, ну хотя бы примерно? И она что, забрала его потом? — Майор сыпал вопросами, как горохом.

Васька потупилась.

— Я должна была в милицию заявить. — Она подняла страдальческие голубые глаза на Банникова. — Я пистолет этот нашла. Как раз накануне. Я в консультацию хожу через пустырь, где старые дома сносят. Так намного короче… Ну, он там и лежал. Среди кирпичей. Только чуть-чуть кончик виднелся. Я сразу увидела, у меня глаз наметан…

— Как это — наметан? — не понял майор.

— Она мастер спорта по стрельбе, — хмуро объяснил Гера.

— Хороший пистолет такой. Редкий. «Мартиан».

— Какой-какой?!

— «Мартиан». Мне всегда интересно было…

— А патроны, — перебил ее майор, — патроны к нему тоже там были?

— Нет, патронов не было, — пояснила Васька, — патроны я от «ТТ» взяла. Они к нему по калибру подходят, ну, я и решила попробовать, раз так хорошо подходят… Да. Так я как раз его почистила и зарядила, хотела вечером попросить Геру поехать куда-нибудь за город, попробовать… Вы меня не поймете…

— Почему не пойму? У женщин в вашем положении, — тактично улыбнулся майор, — часто бывают такие… странные желания. И не всегда насчет какой-нибудь там клубники или соленых огурцов. Вы рассказывайте… Татьяна Михайловна, рассказывайте.

— Ну вот, а тут и Нина пришла. Я сразу поняла, что что-то случилось. В конце концов я из нее вытянула… А потом у нее вдруг лицо такое странное сделалось… она взяла пистолет со стола и…

— Ну и ну! А что ж вы его не спрятали? — Видно было, что история все-таки шокировала майора. — У вас что, по всему дому оружие валяется?

— Нет, конечно. — Васька явно чувствовала себя виноватой, но ей хотелось оправдаться. — Ничего у меня не валяется! Все, как положено, в сейфе лежит. И разрешение есть, как у мастера спорта. А в руки взять хочется. Я его люблю, хорошее оружие…

— Кто его не любит, — поощрил Ваську к дальнейшим излияниям майор. — Ну а этот-то пистолет, «Мартиан», он что, до сих пор у вас?

— Я не знаю, — растерялась Васька. — Я думала, его Гера забрал и спрятал. Он тогда так орал на меня!

— Ничего я не орал, — обиделся Герка. — Ты в таком… интересном положении, Нинка с пистолетом в руке. Как я должен был с вами разговаривать? Шепотом? Я просто перенервничал. А пистолет… Я его больше не видел. — Гера недоуменно перевел взгляд сначала на майора, потом на жену. — Я вообще, подумал, что это твой… Я думал, ты его достала и в сейф свой убрала.

— Ничего я не доставала! Я его на улице нашла. А когда мы из зоопарка приехали, я спать сразу легла, потому что устала очень, а вечером полезла под шкаф веником, а его там уже не было.

— Да не может такого быть! Ты что, хочешь сказать…

— Я у тебя просто спросить побоялась! Ты бы опять на меня орал!

— Стойте, стойте! — Банников понял, что сейчас начнется бурное выяснение. — Давайте все по порядку. Вот вы приехали домой, вошли в кухню. Облили Нину Кузнецову водой, она пистолет бросила. Я все правильно излагаю?

— Да, — одновременно сказали супруги Томашевские.

— Пистолет отлетел под шкаф и выстрелил.

— Да. То есть не сразу. Он залетел под шкаф и выскочил обратно. Я его ногой наподдал, он еще раз полетел под шкаф. А уже тогда выстрелил.

— А потом?

— А потом я Нину переодеваться послал — она же вся мокрая была. И Васька пошла переодеваться. Потом я тоже штаны менял — там чашки какие-то дурацкие на столе перевернулись… А потом мы Димку из сада забрали и поехали в зоопарк.

— Именно в таком порядке?

— Нет, сначала я переодеваться пошла, — подала голос Васька, — а Герка еще что-то там кричал, никак успокоиться не мог. А потом Нина ушла. Мы вместе ушли.

— А Кузнецова одна в кухне оставалась?

— Да нет вроде… — Томашевский задумался. — Я извинился перед ней за то, что не врубился сразу…

— Извинились, что помешали застрелиться? — иронически поинтересовался майор.

— Да нет, не совсем. Знаете, это наверно не очень приятно, когда тебя холодной водой поливают, а потом еще и кричат. Она все-таки женщина. Нужно было извиниться, — настаивал Томашевский.

— Так что — оставалась подруга ваша одна в кухне или нет? Могла она достать пистолет в ваше отсутствие? Или, может, на следующий день? И гильза стреляная куда делась? Не находили? — гнул свое майор.

— Вы что думаете, — вскинулась Васька, — что Нина забрала пистолет и из него убила вчера Сережку? Так вот — я ее сто лет знаю. И…

— Вась, не горячись. Просто нужно все вспомнить. Пистолет же действительно пропал!

— А Нина Кузнецова хорошо стреляет? Не знаете? — вкрадчиво спросил майор.

Васька наморщила лоб.

— Я пыталась ее научить, но как-то без особого успеха. У нее, знаете, к стрельбе азарта не было…

— А как вы думаете, она могла передумать стреляться сама, а вместо этого убить своего мужа?

— Что вы! Она совсем, совсем не такая! Она мухи не обидит! И вообще Нина сейчас в больнице лежит, — закончила свою мысль Васька. — Да! Там еще этот Геркин заказчик был в кухне, Гера ему еще кофе предлагал. Это у него называется работа с клиентом. У того и без кофе чуть глаза из орбит не выскочили, Он ведь тоже все видел. Нет, точно она в кухне одна не оставалась…

— А заказчика как зовут, не помните?

— Нет, не помню. Валик, кажется. А может, и не Валик. Гарик? Я специально домой его завез, чтобы прайсы показать. Чтоб, значит, он те взял, которые лучше и которые как раз были в наличии. Но он уперся в какое-то старье. Наверное, в другом месте взял. Особенно после того, что увидел… Подумал, наверное, что мы больные на всю голову.

— Олег, — встряла Васька. — Ты его Олегом называл.

— Да, может, и Олег, — как-то вяло согласился Томашевский.

— А фамилию, случайно, не вспомните?

— Нет, фамилию не вспомню. Да мне кажется, он по фамилии не представлялся.

— Одну минуточку. — Банников порылся в папке и достал фотографию Олега Шумейко. — Вот это случайно не он?

Герман Томашевский взял фото из рук майора. Васька тоже таращилась через стол, но вверх ногами ей было не понять. Да и видела она его мельком.

— Не помню, — неуверенно сказал Томашевский, — может, и он… А что, его тоже убили?

— Нет, он жив-здоров, — с непонятной усмешкой сказал майор. — И еще один вопрос, последний. Вы когда сегодня к подруге своей поедете? — обратился он к Ваське.

— Я сегодня не поеду, — вздохнула она. — Сегодня с утра ее должны были прооперировать. И сразу положат в реанимацию. А туда никого не пускают. И вообще… — Внезапно губы у нее опять задрожали. — Как я теперь ей скажу еще и это…

— Марина Илларионовна. — Саша Бухин вежливо стоял на пороге крохотной чистой кухни, куда пригласила их с Катериной хозяйка. Та самая «дежурная бабуля», к которой послал их майор. Впрочем, слово «бабуля» к ней мало подходило. — Марина Илларионовна, вспомните, пожалуйста, — кто-нибудь подозрительный или просто незнакомый вчера приходил? Особенно нас интересует промежуток между девятнадцатью и двадцатью тремя часами.

— Проходите, молодые люди, садитесь. Вам чаю или кофе? — Нет, спасибо. Вы, наверное, уже слышали…

— Доложили уже… Дворовый телеграф. Главное, такой хороший молодой человек. Жена у него, ребенок. И погибнуть вот так, во цвете лет… — Женщина зябко повела плечами. — Все, что в моих силах. И если вы не хотите чаю… Прошу прощения. — Она скрылась в соседней комнате и появилась снова, держа в руках какую-то тетрадь. — Вот.

— Это что? — поинтересовался Бухин.

— Это журнал. Вы понимаете, я записываю — так просто, на всякий случай. Ну, не всех записываю, конечно, а только тех, кого не знаю. Посторонних, словом. Я привыкла к порядку. Я ведь бывший библиотекарь, — вздохнула она. — К сожалению, книги теперь нужны все меньше и меньше. Вы не читали из последних новинок, например, у Улицкой вышел замечательный роман…

— Да, конечно… — немедленно откликнулся Бухин. — Я…

Катерина кашлянула.

— Да, — сказал Бухин, — это все очень хорошо. То, что вы все записываете, Марина Илларионовна. Это просто прекрасно. Для нас, я имею и виду. Так что там у вас было вчера?

— Вот. Вчера. Да я и так могу сказать про вчера, вот только чтобы время уточнить… Да! Вот вечером… Вот! — Она поставила напротив записи аккуратную галочку. — Я думаю, это то, что вы ищете! Девица рыжая такая, вульгарная. — Она покосилась на Катю, но Катерина и глазом не моргнула. — Знаете, за версту видно, что из тех…

— А как она выглядела, описать вы ее сможете? — Бухин, похоже, сильно заинтересовался рыжей девицей. — И к кому она приходила? Во сколько это было, Марина Илларионовна?

— Вот. Двадцать два часа. Ну, это примерно. Две минуты туда-сюда. А приходила она к Морозову, в сто тридцать вторую. Кстати, совсем не в моей манере сплетничать, но как только жена его за порог, так к нему постоянно шляются девицы. Эта, по-моему, еще и пьяная была.

— Вы ее узнаете, если увидите?

— Разумеется! Разумеется! У меня память, слава богу, прекрасная. Но у нее и внешность, знаете, очень запоминающаяся. Очень вульгарная девица. Чрезвычайно! Волосы рыжие. — Марина Илларионовна опять покосилась на Катерину. — Такие, знаете, в крупную химию…

— Крашеные? — наконец подала голос Катя. Марина Илларионовна задумалась.

— Нет, пожалуй, не крашеные. У нее, знаете ли, цвет лица, извините, конечно, — вот как у вас — румянец очень характерный. Кожа такая — помните, у Тициана…

— А как она была одета, Марина Илларионовна? — перебила ее Катя.

Вахтерша неодобрительно на нее покосилась, видимо, все еще подсознательно причисляя лейтенанта Скрипковскую к когорте рыжих вульгарных девиц с тициановским цветом лица.

— Очень вызывающе. — Библиотекарша поджала губы. — Короткая кожаная юбка — чуть ли не до пупка, колготки такие — в сетку. Ужасные. Блузка красная, с какими-то блестяшками. Тоже очень открытая. Даже, извините, лифчик был виден. Высокая такая, грудастая.

— А в руках у нее было что-нибудь, не заметили?

— Ничего у нее в руках не было. Они у нее в карманах были. Она еще так стояла, руки в карманах, и раскачивалась на своих каблучищах. Кошмар!

— А сумка? Сумка у нее была?

— Сумка? — задумалась консьержка. — Сумка, сумка… Да! Сумка у нее была. Когда она к лифтам подниматься стала, я еще ей вслед посмотрела. Кого-то она мне напомнила, кого-то знакомого такого… Нет! Да! Так вот, сумка. Сумка была. Небольшая такая, черная сумка, плоская, на цепочке.

— А кроме этой подозрительной девицы приходил еще кто-нибудь посторонний?

— Сейчас… Вот, в шесть часов — молодая пара к Митрохиным. Я их хорошо знаю, они все время к Митрохиным приезжают. Они потом вместе вышли, сели в машину и уехали.

— А после восьми, кроме этой девицы, — поморщилась Катя, — никого больше чужих не было?

— Только мастер приходил в сто тридцатую. К Капрельянцам. В половине девятого. С чемоданчиком. Приятный такой молодой человек.

— Какой мастер? — сразу заинтересовался Бухин. — Телевизионный.

— А почему вы решили, что он телевизионный мастер? Вы что, его знаете? Он здесь раньше бывал?

— Нет, никогда раньше не видела. Но он сам у меня спросил, в этом ли подъезде сто тридцатая квартира или нет. Я ответила, что здесь, и спросила, по какому он делу. А он сказал, что телевизионный мастер. Очень приличный молодой человек. Вежливый. В сером пристойном костюме.

— А когда он вышел?

— Я не записываю, к сожалению, когда кто выходит, только когда приходит. Ну, примерно, минут через двадцать — тридцать.

— То есть около девяти?

— Ну, около того.

— И звуков никаких подозрительных не слышали? Выстрелов?

— Нет, ничего такого не было.

— А девица во сколько вышла, не помните?

— Девица? — вдруг удивилась дежурная. — Девица вроде бы обратно не выходила. Или я ее не заметила? Не может этого быть, — разволновалась она, — у меня прекрасная память! Когда же она в самом деле вышла? Нет, она точно не выходила. Наверное, до сих пор у этого Морозова.

— А описать телевизионного мастера сможете? С фотороботом нам поможете?

— Он такой обыкновенный, — растерялась Марина Илларионовна. — Просто обыкновенный молодой человек… Приличный… Волосы… русые. Нос? Обыкновенный, прямой нос. Может быть, чуть курносый или кривоватый, что ли. А может, и нет, — она расстроилась. — Глаза? Ах, боже мой! Какие же у него были глаза? Кажется, светлые… Вот девицу прекрасно помню. Хоть сейчас…

— Вот видите, Марина Илларионовна, — подбодрил ее Бухин, — вы, оказывается, все прекрасно помните. И еще больше вспомните, если с вами специалист поработает.

— Вы так думаете? — с сомнением спросила вахтерша.

Банников стоял у подъезда и разговаривал с необычайно взволнованной женщиной лет сорока. Женщина, у ног которой стояла большая хозяйственная кошелка с торчащими из нее перьями зеленого лука, косила по сторонам, теребила носовой платок и при этом строчила как из пулемета:

— …и очень ссорились. Да! Да! Прямо кричали друг на друга! А потом Кузнецов прямо взял и вытолкал его за дверь.

— Прямо-таки вытолкал? — с сомнением в голосе спросил майор.

— Своими глазами видела — я как раз мусор выносила. Кузнецов его просто вышвырнул из квартиры! И дверью хлопнул. И еще крикнул: «Пошел вон!» Я ничего не придумала. Вы сами у него спросите. Понимаете, вообще не в моих интересах — ссориться с соседями. Но ведь убийство же. — Она округлила глаза.

— А раньше они ссорились?

— Никогда не слышала, — честно призналась соседка. — Только вчера. Вот жена Кузнецовская, извините, покойного, так она очень дружила с этой… с седьмого этажа. Но Нины что-то давно не видно, а у муженька ее в последнее время очень часто, — она понизила голос до шепота, — девица какая-то оставалась ночевать. Да! А утром они на машине вместе уезжали, в обнимочку так, я из окна видела…

— Спасибо, Ирина Владимировна. К вам ребята зайдут. — Он кивнул на стоящих чуть в сторонке Бухина и Скрипковскую. — И запишут все. Вы нам очень помогли. Спасибо большое.

Соседка, выполнив свой гражданский долг, с достоинством подхватила кошелку и удалилась.

— В сто тридцатую телевизионный мастер приходил, — доложил Бухин, — в восемь тридцать. Вышел около девяти. И в сто тридцать вторую, к некоему Морозову, приходила рыжая девица. В десять. Обратно не выходила. Вахтерша клянется, что больше никого посторонних в это время не было.

— Вахтерша их узнать сможет?

— Говорит, что сможет. Хорошо бы фоторобот составить…

— Ты погоди, Катерина. Может, эта рыжая — Морозову родная сестра. Приехала из Мариуполя и сейчас тихо-мирно спит себе на диване. А телемастера, допустим, в районе тоже очень хорошо знают. А ты кинешься фоторобот составлять, объявлять в розыск рабочего человека, портить ему репутацию. Сначала все-таки проверить нужно. Хотя сдается мне, это дело семейное, так сказать. Ладно, значит, расклад такой: я иду к этому самому Морозову, а ты, Саня, давай с Катериной — в сто тридцатую квартиру. Заодно и по подъезду. Может, телемастер и не туда приходил, а, скажем, в сто тридцать восьмую.

Или в сто двадцать вторую. Ослышалась, может быть, вахтерша ваша. И вообще — все: кто что слышал, кто что знает. Стреляли-то пять раз. И пистолетик-то этот, что на полу валялся, — без глушителя. И вообще, пока наши не уехали, мне этот пистолетик хорошо было бы кое-кому предъявить.

— А что, — встрепенулась Катерина, — кто-то его видел?

— Видел, видел, — загадочно подтвердил майор.

— Да никого я не видел, никакой рыжей! — Морозов бросил мгновенный косой взгляд на дверь, ведущую в спальню, и Банников понял, что врет гражданин Морозов как сивый мерин. Глаз у майора на эти дела был наметанный. Сам Морозов, которому родители, обладавшие, очевидно, не слабым чувством юмора, дали имя Павел, выглядел человеком утомленным жизнью.

— Ладно, не приходил никто, значит, не приходил. Присесть можно?

— Присаживайтесь, — хмуро разрешил Павлик Морозов.

— Вы соседей своих из сто двадцать седьмой и из сто восемнадцатой знаете? — неторопливо начал майор.

— Я сейчас, пардон, на одну минуточку, халат накину. Морозит что-то с утра. — С этим каламбуром хозяин улизнул в спальню, и чуткое ухо майора уловило какую-то возню и приглушенный шепот. Вскоре Морозов появился в банном махровом халате. — Так все-таки они нажаловались! — Он негодующе посмотрел куда-то в потолок. — У них там вообще, блин, и слышно ничего не было!

На вид Павлику Морозову было года тридцать два, но если сбросить со счетов отечную пивную небритость, то могло быть и меньше.

— Я думал, только этим, что под нами… Или черным этим, ну, Капрельянцам. Да те, блин, сами… — Он засунул руку под халат и нервно поскреб волосатый живот. — Они сами не дураки погудеть. А они что, по всему подъезду пошли, что ли? — снова вскинулся он. — Я ж извинялся, блин! — возопил Морозов. — Вчера ходил и лично, блин, извинялся! Так им нужно было еще ментам настучать! Ой! В милицию пожаловаться. Как будто я тут изнасиловал кого-нибудь, блин!

Майор Банников терпеливо слушал разгневанного Морозова, смутно догадываясь, о чем идет речь.

— Так вы знаете или нет Томашевских и Кузнецовых?

— Это которые компами торгуют, что ли? Мутно. Встречались пару раз во дворе…

— А когда вы их последний раз видели?

— Последний, последний… Ну, видел… не помню когда. У одного жена с пузом — как на тринадцатом месяце беременности, а у другого — белобрысая такая метелка, а пацан рыжий. Во наследственность, блин! Ехали куда-то. Это я им, что ли, спать мешал?

— Не знаю, кому вы там мешали. — Банников выразительно взглянул на дверь спальни. — Я к вам по другому поводу. К вам вчера вечером, около десяти, никто не приходил? Консьержка сказала, что к вам приходила девушка. Рыжая. Не родственница ваша? — кинул спасительную подсказку майор.

— Да никто ко мне вчера не приходил! — Явное облегчение от того, что соседи, видно, все же не нажаловались в милицию, как обещали, сменилось нетерпением. Морозов заерзал. — Не было никого вчера, ну, клянусь!

— Вы с женой живете? — Майор милиции не спеша оглядывал гостиную и уходить, по всей видимости, пока не собирался.

— С женой, — сумрачно подтвердил Морозов, — и с тещей. Они счас вдвоем в Египет укатили. На две недели. Отдохнуть, блин.

— Вы тут тоже отдыхаете, — заметил Банников, — по полной программе.

— А что, оттянуться раз в год нельзя? — взвился Морозов. — Знаете, как меня все достало? С утра до ночи — бубнеж, бубнеж! То не так сидишь, то не так свистишь! «Вилкой и ножом кушай, Паша!» Хоть домой не приходи! Приехала, блин, на неделю и живет уже полгода! Я скоро в дурку загремлю со всех этих делов!

— Кто приехал? — не понял Банников.

— Да теща ж, говорю. Приехала из своего Мухосранска на три дня, якобы погостить, учительница хренова, и до сих пор живет! Я уже намекал и так, и этак! Мамаша, говорю, вы бы съездили проверить, что там с квартирой вашей, с вещами, может, у вас моль уже завелась или цветочки завяли. Так она или совсем, блин, тупая, или русского языка не понимает!

— А что жена? — живо заинтересовался проблемой майор.

— А, — Морозов махнул рукой, — ее как раз все устраивает! Теща обед готовит, в квартире прибирает, а Люська спит до полдня. А потом, когда я с базара приезжаю, в два вентилятора пургу гонят. Я ж говорю, жизни, блин, никакой…

Дверь спальни неожиданно распахнулась, и на пороге показалась девица — темно-рыжая, в голубом атласном халате, сквозь высокие разрезы которого просвечивали аппетитные, хотя и несколько помятые формы — наверное, дорвавшимся до личной жизни Павликом Морозовым. Волосы цвета «красное дерево» у нее были не короткие, как описывала вахтерша, а до пояса.

— Я сильно извиняюсь, Паша… Мочевой пузырь, как сердце, — ему не прикажешь! — С этими словами она пересекла комнату и удалилась в сторону туалета.

Морозов сник.

— А говоришь, никто не приходил. — Майор Банников посмотрел вслед удалившейся рыжей. — Нехорошо, Паша!

— Так она еще позавчера приехала! Еще позавчера! А вчера никто не приходил. Мамой клянусь! Вот черт! — Он выругался. — Теперь теща точно на всю оставшуюся жизнь сюда переедет! Следить за моим, блин, моральным обликом! На хрена только я женился…

— Не дрейфь, Паша. — Банников неожиданно широко улыбнулся замученному жизнью Павлику Морозову. — Твоя личная жизнь нам даром не нужна. Ты только музыку потише все-таки врубай на всякий случай, и все.

— Может, коньячку по сто пятьдесят накатим, гражданин майор? — Морозов, наконец, понял, что визит, казавшийся весьма неприятным, таковым не оказался.

— Ты выпей, Паша, тебе надо, — ответил, прощаясь Банников, — а я на работе. Кстати, вчера вечером, часов так в девять-десять, никакого шума подозрительного не слышал?

— Так не до того было. — Морозов широко ухмыльнулся и выразительно повел плечами.

Утром пошел дождь. Нудный, холодный, настоящий осенний дождь. Было видно, что лето кончилось. Катя Скрипковская выскочила из дому в босоножках и легком костюме. Открывая над головой зонт, она почувствовала, как порыв ветра несет мелкую водяную пыль ей в лицо и за шиворот пиджака. Ногам тоже мгновенно стало зябко, но бежать домой переодеваться было некогда. Наконец-то все сдвинулось с мертвой точки. Она чувствовала какие-то мелкие, не видные невооруженным глазом зацепочки — так, как кожей чувствуешь невидимые мельчайшие колючки. Их можно соскоблить с поверхности, но какие-то микроны их остаются в коже, кожа краснеет и зудит. Вот так же зудело что-то внутри у Кати, пока она ехала на работу. Шло движение, цеплялись невидимые шестеренки, поворачивались на одну десятитысячную долю миллиметра, но все-таки сдвигались с мертвой точки.

— Катерина! Есть дело, — поймал ее вездесущий Лысенко, как только она появилась на работе.

— Сейчас. Только зонтик занесу.

— Зонтик как раз заносить не надо. Поедешь сейчас в больницу, вот тебе координаты. — Он ткнул ей какой-то листок. — Выяснишь буквально по минутам, что делала позавчера и вчера Кузнецова.

— Так ее ж вроде вчера прооперировали? — не поняла Катя.

— Вот и узнай все — прооперировали, не прооперировали, когда прооперировали и что она делала весь позавчерашний день. Не по телефону, а лично. Ножками. Поняла?.

— Поняла, — разочарованно сказала Катя. Значит, ее посылают тянуть заведомую пустышку. Чтобы принесла отчет, что Нина Анатольевна в это время лежала в больнице и убить своего мужа никак не могла. Чтоб, значит, бумажка была в деле.

— Скрипковская! Ты еще здесь? Давай, давай, шевели опорно-двигательным аппаратом.

— Уже запрягаю. — Катерина посмотрела на свои озябшие ноги, пошевелила пальцами и обреченно пошла к выходу.

Ну почему она не надела джинсы и кроссовки? Да и теплая куртка сегодня точно бы не помешала. Не спасало даже то, что в маршрутке было относительно тепло. «Обратно поеду мимо дома и переоденусь», — думала Катя, выходя на конечной остановке, «Больничный городок», под нескончаемый дождь. Она сверилась по бумажке и пошла по безлюдной аллее. Где здесь этот чертов четвертый корпус? Хоть бы спросить у кого, Территория огромная, если пойти не в ту сторону… Навстречу, прикрывшись с головой от дождя синим казенным халатом и отчаянно перепрыгивая через лужи, спешила какая-то фигура, по виду — явный медперсонал.

— Подождите! — Катя бросилась наперерез. — Скажите, пожалуйста, где четвертый корпус?

Фигура неопределенно махнула рукой в сторону серой четырехэтажки, видневшейся за деревьями неподалеку, и быстро скрылась из виду. Слава богу, быстро бегающий медперсонал не обманул. Это был именно четвертый. Катя с облегчением вздохнула. В гардеробе скучала какая-то бабулька — божий одуванчик.

— Скажите, пожалуйста, зонтик у вас можно оставить?

— Почему ж нет? Халатик тебе, внученька, дать?

— А без халата нельзя?

— Ты проведать кого пришла или так?

Катя не поняла, как это «или так», и на всякий случай сказала:

— Проведать.

— Тогда без халатика очень нежелательно, — заметила бабулька, строго пожевав губами. — В целях гигиены.

В обмен на свой мокрый зонтик Катя взяла не первой свежести халатик и надела его на себя «в целях гигиены». Полегчало ли гигиене от этого или нет, неизвестно, но ей сразу стало теплее — это точно.

— Не подскажете, второе отделение где находится?

— Отчего ж не подскажу. Вот по лестничке на второй этаж. И сразу направо. На левую сторону, значит, первое отделение будет, а на правую — второе. Тебе кого нужно-то?

— Из начальства кого-нибудь, — сказала Катя.

— А это сразу как зайдешь на второй этаж, на правую сторону-то повернешь, так первый кабинет по левую сторону и будет. Заведующий — Игорь Михайлович. Емец его фамилие. Ты постучи тихонько, а ежели там нет никого, так ты подожди, он придет.

Катя поднялась по указанной лестничке, повернула направо и несколько робко потянула на себя стеклянные двери, предупреждающие — «2-е хирургическое отделение. Без халата и сменной обуви не входить!», и переступила без сменной обуви порог второго отделения. Сразу же по левую сторону она увидела неширокую дверь с табличкой: «Емец И. М. Зав. отделением». Катя постучала сначала тихо, потом погромче. Потом постучала еще раз и легонько подергала дверь. Пролетающая мимо медсестра бросила: «На планерке он». Минут через десять где-то в середине коридора возникло движение, и он наполнился людьми в белых халатах. Один из них направлялся прямо сюда. Полы халата развевались от быстрой ходьбы, грудь была выпячена вперед. И вообще, этот быстро идущий по коридору толстяк казался воплощением бодрого духа, отнюдь не витающего в стенах больничного городка.

— Вы ко мне? — Емец мельком оглядел рыжую девушку, подпирающую стенку у входа в его кабинет.

— Если вы Емец Игорь Михайлович — тогда к вам.

— Прошу. Чем обязан? Только давайте побыстрее, девушка. — Он глянул на часы. — У нас сегодня операционный день.

Катя достала удостоверение и представилась: — Лейтенант Скрипковская, уголовный розыск. Толстый заведующий отделением присвистнул: — Ну и ну! Это что ж такое я натворил? Вроде никого не зарезал?

— Да нет, — смутилась Катя. — Я совсем по другому поводу. По поводу одной вашей больной, Кузнецовой Нины Анатольевны. Она ведь у вас в отделении лежит?

— У нас. А что?

— Она к вам когда поступила?

— В понедельник, по-моему. Точно, в понедельник. Я с ней еще до отпуска договорился, что она ляжет в этот понедельник. Вчера мы ее прооперировали. Надеюсь, удачно.

— С ней можно будет поговорить?

— Сейчас мы ее из реанимации обратно в палату переведем. А поговорить… Что случилось-то, вы мне объясните?

— Мужа ее убили позавчера. И мне хотелось бы с ней поговорить. Не знаю, как это с медицинской точки зрения…

— С медицинской точки зрения это очень нежелательно. Час от часу не легче! — Полное лицо его казалось расстроенным.

— А что, — насторожилась Катя, — с ней что-то не так?

— Да с ней пока все так, — с досадой сказал Емец. — Но после такой новости, боюсь, начнутся проблемы. А не сообщать ей это хотя бы несколько дней можно?

— Я думаю, несколько дней можно. — Катя вздохнула. — Но вы понимаете…

— Да я понимаю… Как вас зовут, девушка?

— Катя.

— Понимаете, милая Катя, такая болезнь у молодой женщины, как злокачественная опухоль, — в любом случае огромный стресс. Когда человек узнает, что у него рак, ему и так небо с овчинку кажется. А тут еще и мужа убили. Может, повремените пока с этим? Обойдетесь?

— Может, пока и обойдемся, — согласилась Катя. — Мне, собственно, другое сейчас узнать нужно — что Кузнецова делала позавчера во второй половине дня. Она в какой палате лежит? Народу там много?

— Так вас алиби ее интересует? — удивился доброжелательный толстяк. — Бот так штука! Вы что, думаете, она мимоходом, между обедом и ужином, вышла отсюда, убила мужа и вернулась? У нас все-таки больница, а не проходной Двор!

— И все-таки, такое возможно? — настаивала на своем Катя.

— Кузнецова лежит в двенадцатой палате. Палата на двоих, но вторую больную положили только вчера. Значит, в понедельник и вторник она была там одна. Во сколько, говорите, его убили?

— Предположительно, с девяти до десяти вечера.

— Абсолютно исключено! — Доктор Емец вздохнул с облегчением. — Абсолютно! Днем больные ходят гулять — если, конечно, погода хорошая… Но после семи вечера вестибюль запирают, и всякие хождения из корпуса прекращаются.

— А кроме двери вестибюля в отделение еще как-то можно пройти?

— Конечно. Через санпропускник. Но там все время сидит дежурная, и вообще больные через него не ходят. Только в случае служебной надобности — в другой корпус перевезти или что-то срочное. Или к лежачим родственника — ухаживающего — пропустить. Но это — строго по пропускам. Пропуска подписывают лечащие врачи. Видите, как все сложно? А вечером там вообще на замок закрыто.

— А снаружи как попадают, если закрыто, — поинтересовалась Катя, — если что-то срочное?

— Там звонок есть, на крыльце.

— Игорь Михайлович, а все-таки… — Она почти умоляюще посмотрела на заведующего. — Можно мне поговорить с теми, кто дежурил тогда в отделении? Мне нужно точно знать, была Кузнецова в тот вечер в отделении или ее все-таки никто не видел.

— Ну, хорошо, — вздохнул доктор Емец. — Мне уже пора бежать, а вас я сейчас отведу к нашей старшей сестре. Она милейшая женщина. Она вам все расскажет и покажет. А вот с Ниной Кузнецовой я бы вам не советовал разговаривать. Хотя бы несколько дней.

Старшая сестра действительно оказалась милейшей женщиной. Проведя Катю к себе, она включила небольшой обогреватель, придвинула его поближе к Кате и сказала:

— Я сейчас за журналом схожу. Вообще-то я и без журнала могу сказать, кто когда дежурил, но вам лучше самой увидеть.

Катя с наслаждением протянула ноги к теплу. Сестра очень быстро вернулась, неся в руках потрепанную амбарную книгу.

— Вас какое время интересует?

— Меня в основном интересует, что Кузнецова делала, скажем, с семи до десяти вечера. Видел ее кто-нибудь?

— Ну, такого не бывает, чтобы больной у нас в отделении лежал и его никто не видел… Я вам сейчас Иру позову, в тот вечер как раз ее смена была.

Ира Чумакова, совсем молоденькая сестричка, робко вошла в комнату старшей.

— Садитесь, Ира. — Катя приветливо кивнула. — Мне нужно вас расспросить об одной больной. Вы ведь дежурили во вторник вечером?

— Я дежурила, — несколько растерянно сказала Ира Чумакова. — А что случилось?

Вошла старшая и уселась на свое место, во главе желтого казенного стола.

— Ты, Ирочка, говори все как есть, — подбодрила она сестричку. — Девушка из милиции, ей о Кузнецовой из двенадцатой палаты узнать нужно.

Ирочка Чумакова внезапно побледнела. У нее и так от природы была белая кожа, а сейчас она стала совсем как мел. «Наверное, Нина Кузнецова ей денег сунула или коробку конфет, и теперь девочка переживает», — подумала Катя и нарочито бодрым голосом сказала:

— Вы, Ира, не бойтесь. Просто ответьте на несколько вопросов, и я уйду.

— Хорошо, — пролепетала сестричка и взглянула на старшую. Та чуть заметно кивнула головой.

— Ирочка, скажите, Кузнецову вы во вторник видели?

— Конечно, видела, — приободрилась девушка.

— Утром я ее на анализы звала. Потом ее Игорь Михалыч смотрел. Потом к ней подруга какая-то приходила, беременная такая — я их вдвоем видела… — Ирочка немного задумалась. — Они гулять, кажется, ходили. Погода еще хорошая была. Да. Потом я ее обедать приглашала, а она не пошла. Да у нас очень немногие обедать ходят, — извиняющимся тоном добавила она. — Потом, кажется, с ней анестезиолог наш беседовал, я видела, как он в двенадцатую заходил. Это у него можете тоже спросить… Потом она опять куда-то выходила, кажется в аптеку — аптека вон в том корпусе. — Ирочка махнула рукой за окно, где виднелось точно такое же серое унылое здание. — Да, точно, потому что она с пакетом вернулась и я потом к ней зашла, взяла все для операции. И по списку проверила… Или это до обеда было? Это важно? — вскинула она серые глаза на Катю.

— Нет, не очень. — Катя еще раз ободряюще ей улыбнулась. — Важно, вечером вы видели ее или нет?

— А, вечером… — Ирочка медленно залилась румянцем, и Катя снова подумала, что ее догадки о коробке конфет имели под собой основания. — Вечером я ей снотворное уколола. Где-то около семи. Или в полвосьмого?

— А она вас ни о чем не просила?

— Просила, — Ирочка потупила глаза, а старшая кашлянула. — Чтобы я за ней присмотрела после операции, ну, когда в палату будут перевозить. Я ей ответила, что это не моя смена будет, а получилось так, что я сегодня поменялась…

— А лекарство это — снотворное — оно как действует? Быстро?

— Очень хороший снотворный и седативный эффект, — как по писаному ответила медсестра Ирочка. — Перед операцией у нас его практически всем прописывают. А действует оно… ну, минут так через пятнадцать-двадцать.

— А вы ей сколько сделали, обычную дозу? — допытывалась Катя.

— Сколько прописали, два кубика, — почему-то испугалась Ирочка. — А что, с ней что-то случилось?

— Да все нормально, — не выдержав, вмешалась старшая, — прооперировали ее вчера. Сам Игорь Михайлович делал. Сейчас уже в палату перевезут.

— А потом вы ее не видели? — Катя уже раскаивалась в том, что напугала эту милую девочку.

— Я потом в палату заглядывала. Часов в восемь примерно. Может, в полдевятого… Ну, чтоб проверить… Знаете, на лекарства бывают там реакции всякие, побочные эффекты. Ну, вдруг бы ее тошнило…

— И что? — напряглась Катя.

— Она спала. Я заглянула и ушла к себе на пост, А утром сменилась.

— Вот ее карточка, — придвинула Кате карточку Кузнецовой старшая.

Катя зачем-то полистала карточку, посмотрела на ворох подколотых бумажек, на какие-то непонятные цифры, медицинские закорючки и со вздохом отложила ее в сторону. Значит, в семь часов Нине Кузнецовой сделали укол сильнодействующего снотворного, а в восемь она уже крепко спала.

— Извините, Ирочка, а вы могли, скажем, перепутать лекарство? Ввести ей не тот препарат? Не снотворное?

— У нас такого не бывает, — вмешалась старшая. А Ирочка Чумакова собралась с духом и ответила этой рыжей милиционерше, которая вначале ей даже понравилась:

— Этого не может быть. Сначала на ампуле всегда маркировку проверяем, чтобы ничего не перепутать, а во-вторых, мы за эти препараты отчитываемся. Ампулы под расписку сдаем.

На всякий случай Катя решила еще заглянуть в аптеку. В аптеке было пусто, аптекарша за стойкой разгадывала кроссворд. Увидев Катю, она встрепенулась: — Что-нибудь желаете?

Катя достала удостоверение и фото Нины Кузнецовой: — Лейтенант Скрипковская. Эта женщина к вам заходила? Покупала что-нибудь?

— А что случилось? — Аптекарша отложила в сторону ручку.

— С ней все в порядке. Так видели вы ее или нет?

— Видела, конечно. Вчера. Нет, позавчера. Она брала у нас стандартный набор. — Увидев недоумение на лице посетительницы, аптекарша пояснила: — Стандартный набор для операции — ну, вата, марля, шприцы, лекарства. По списку. В отделениях всем дают такой список, знаете? Так с ней точно все в порядке?

— Точно, точно, — заверила ее Катя. — Она к вам один раз заходила? Вы не вспомните?

— Сейчас скажу. Да, вроде один. Нет! — Аптекарша затрясла головным убором. — После обеда она еще раз приходила. Принесла рецепт от анестезиолога, и я ей продала ампулу снотворного. Но там все в порядке было — печать, подпись…

— Скажите, — перебила ее Катя, — она не брала больше ничего, кроме того, что ей было прописано?

— Брала, — ответила аптекарша и наклонилась ближе к прилавку, как будто хотела доверить Кате какую-то тайну.

Катя вся обратилась в слух. — Слабительное брала очень хорошее. Я ей посоветовала, — почему-то шепотом поведала Кате провизор.

— Нин, может, водички попьешь?

Нина с трудом открыла глаза. Почему-то ужасно хотелось спать. Вчера, после операции, она просыпалась, смотрела на голубые, сплошь выложенные кафелем стены реанимационной палаты и снова засыпала. Приходили какие-то люди, откидывали одеяло, что-то там смотрели, кивали головами, говорили. Слов она не разбирала и, честно говоря, не хотела разбирать. Ей хотелось спать, спать, все время спать. Спать и ни о чем не думать. Как только она просыпалась, она сразу же вспоминала: «Я его убила». И тут же снова наваливался спасительный сон, и она спала, спала, спала. Без сновидений, просто провалившись в какую-то черную пустоту.

— Она что, так и должна все время спать? — Нина как сквозь вату слышала беспокойный Васькин голос. — Это нормально?

— Значит, организм требует.

Она узнала — это Игорь Михайлович. Нина, не открывая глаз, слабо сказала:

— Здравствуйте, Игорь Михайлович.

— Вот это хорошо! А то все спит, спит… Тебе вставать уже сегодня нужно, красавица, а то спайки наживешь.

— Мне очень спать хочется, — сказала Нина и проснулась. Васька с печальным лицом сидела на колченогом больничном стульчике, а доктор Емец стоял и весело глядел на нее, Нину Кузнецову. Потом откинул одеяло и что-то стал рассматривать, подняв Нине рубашку.

— Так… так… — приговаривал он, проводя не больно пальцами по коже, — очень хорошо. Ленишься, матушка, — обратился он к Нине, уже совершенно проснувшейся.

— Ей что-нибудь сегодня можно? — спросила у доктора Васька, как всегда обеспокоенная вопросами Нининого питания.

— Сегодня — водичку без газа, компот без сахара. Завтра — бульон, нежирный творожок, компотик. А там посмотрим. — Он подмигнул Ваське и вышел из палаты.

— Ниночка, может действительно встанешь? Давай я тебе помогу, а? Просто встанешь, и все. А я тебя подержу? А то все спишь и спишь. Уже половина двенадцатого.

— А день какой? — Нина смотрела на Ваську непонимающими глазами, и Васька испугалась по-настоящему:

— День — четверг. Девятое число. Вставай, Нинуль, а? Водички попьешь… Давай я тебе помогу…

— Что вы делаете, девушка! Разве можно? — В палату быстро вошла медсестра, та самая Ирочка, и отстранила Ваську. — Разве вам можно с таким животом? Ну, как вы себя чувствуете? — обратилась она уже к Нине. — Правда, молодцом? Все уже позади, теперь уже будем выздоравливать. — Она разговаривала с Ниной, которая была старше ее, как с ребенком. Васька подумала, что так, наверное, правильнее всего. Как же она сама-то… Ирочка между тем продолжала:

— А сейчас мы водички попьем, сядем немножко… — Она потянулась, что-то щелкнуло в кровати, и верхняя часть плавно поехала, приподняв Нину. — Так лучше, правда? Вы меня не узнаете?

— Вы Ира, — отозвалась Нина. — Вы сказали, что будет не ваше дежурство…

— Я поменялась, — объяснила Ирочка. — Ну, что, так вам лучше?

— Лучше, — согласилась Нина. — Правда, я бы попила. Пока Нина жадно пила, Васька очень тихо прошептала медсестре на ухо:

— Она что-то очень странная. Какой день, спрашивала. Вы ей ничего не говорили?

— Это после наркоза, — так же шепотом ответила Ирочка. — Такое часто бывает. — Она покосилась серым глазом на Ваську. — Там из милиции приходили…

— О чем вы там шепчетесь?

— Да вот, девушка интересуется, когда вам вставать.

— А я прямо сейчас и встану. — Нина попыталась спустить на пол ноги и, поморщившись, тихо охнула. Васька тут же бросилась к ней и зацепилась краем халата за стул. Стул с грохотом упал. Медсестра Ирочка спокойно отцепила Васькин халат, подняла стул и помогла Нине спустить ноги на пол. Васька надела на нее тапочки, и Нина встала на непослушные, как будто чужие ноги. Ей вдруг показалось, что она не сможет сделать ни шагу. Но неожиданно правая нога сама шагнула вперед, потом левая — и вот она уже дошла до двери. Васька заботливо поддерживала ее с одной стороны, медсестра — с другой. Таким трио они и вышли в коридор. «Да, — подумала Нина, — мне нужно теперь заново учиться ходить. И заново учиться жить со всем этим».

— Нет, не видел никогда. — Гера Томашевский вертел фоторобот, двигая его по столешнице то ближе, то дальше. — Понимаете, так можно каждого нарисовать. Если здесь немного подправить — буду я. А если вот так — брови повыше и нос потоньше — то вы. Нет, извините, но я его не видел.

Бухин разочарованно убрал фоторобот. Никто, кому он его предъявлял в подъезде, не узнал так называемого «телемастера», кроме консьержки, которая категорически утверждала, что видела его вечером в день убийства. Последняя надежда была на то, что его опознает Томашевский.

— Спасибо. — Бухин встал. — Если вдруг вспомните его, или жена ваша… Телефоны…

— Она вот-вот должна вернуться. — Томашевский взглянул на часы. — Она к Нине пошла, ну… к Кузнецовой. Может быть, нам пока по кофейку?

Кофе был давно выпит, хозяин вежливо молчал, но, видимо, тяготился присутствием гостя. Ждать дальше, конечно, не имело никакого смысла. Неизвестно, когда придет эта жена Томашевского. Может, она по магазинам пошла, может, еще куда.

— Ну, я пойду… Вы мне, пожалуйста, перезвоните…

— Конечно. — Томашевский, провожая гостя, опять взглянул на часы.

— Я пошел. — Бухин переступил порог и нажал на кнопку лифта. Тот загудел и стал подниматься откуда-то снизу. Саша вздохнул. Катерина тоже сегодня впустую съездила к этой Кузнецовой. Наверно, день такой. Створки лифта разошлись, и Саша задумчиво шагнул вперед.

— Извините… — растерянно протянул он, потому что навстречу ему выходила молодая девушка с огромным живо том, который не закрывал надетый на нее плащ. Вот на этот живот Бухин и налетел. — Простите, — еще раз пролепетал он, уступая ей дорогу, — я не хотел…

— Ничего. — Васька протиснулась мимо скромного молодого человека. — Это я вас напугала.

«Да это же жена Томашевского!» — понял он и догнал молодую женщину.

— Еще раз извините, вы Татьяна Томашевская?

— А, — вспомнила Васька, — вы из милиции, да? Да вы проходите…

— Собственно, я тут вашему мужу показывал… Он говорит, что вы его никогда не видели… — мялся Бухин в дверях. — Вы все-таки посмотрите, Татьяна Михайловна…

Васька взяла у него листок, сбросила на ходу мокрые туфли и прошла ближе к свету. Посмотрела. Потом вернулась и отдала портрет обратно.

— Нет, вроде не видела.

Из кухни показался сам Герман Томашевский, вытирающий руки полотенцем.

— Спасибо вам, я пошел. — Саша начал заталкивать листок обратно в папку и потянул змейку. Змейка разъезжалась через раз. То есть она раз — разъезжалась, а раз — заедала. Сейчас наступил как назло тот раз, когда ей вздумалось заесть. Лист перекосился, и Васька, стоящая у двери как радушная хозяйка, чтобы проводить гостя, внезапно потянула его на себя.

— Дайте-ка его сюда… Вот так… Если вот здесь чуть-чуть… И лоб пониже… И волосы покороче… Конечно, это он!

— Кто? — Гера потянул листок к себе. — Кто он, Вась? Ты что, его знаешь?

— Да ты его тоже знаешь! Вот здесь, смотри — помнишь — нос у него кривоватый, как будто перебит… Ну, помнишь?

— Да не помню я никакого носа, — отмахнулся от нее муж. — Где ты его видела? По этой бумажке каждый третий подходит.

Саша Бухин задержал дыхание. Эта Татьяна, которую муж почему-то называет Васькой, сейчас все-таки опознает загадочного «телемастера».

— Помнишь, мы на майские на речку ездили? — допытывалась Васька.

— Ну, помню, — Гера еще раз взял листок и вгляделся в черно-белое изображение. — И что?

— Помнишь, такой Виктор, Витек или как там его был? Ну, который напился как зонтик и ко мне все приставал? Насчет того, что может устроить мне хорошую работу? Помнишь? У него еще нос такой кривоватый. Видишь? — Васька снова забрала листок и вертела его перед глазами мужа. — Смотри, Гер, если так повернуть — то он.

— Да вроде он…

Саша Бухин дернул злополучную змейку, и она наконец с визгом подалась. Он достал из папки ручку и сказал, явно кого-то копируя:

— А сейчас очень вас прошу с этого места все подробненько.

— У меня сейчас люди в кабинете! Я сама перезвоню тебе через пять минут. Все. Целую.

Анна Сергеевна раздраженно сунула мобильник в карман. Черт знает что! Сейчас с ней разговаривали, как с нашкодившей кошкой. Только что не тыкали носом. Она быстро, скомкано отпустила пациентку, закрыла кабинет и спустилась вниз, во дворик. Дождь все еще накрапывал, и во дворе стояли огромные непросыхающие лужи. Она остановилась у черного хода и набрала номер. Трубку взяли сразу.

— Доктор Емец!

— Игорь, это я.

Он уже остыл и понял, что так разговаривать с давней подругой, с которой были и совместные статьи, и годы плодотворной работы, не стоит. Да и Аня Лернер была, без преувеличения, прекрасным врачом. Поэтому он проговорил уже без злости, усталым после тяжелой утренней операции голосом:

— Аня, что у вас там за бардак?

— Какой бардак, Игорь? О чем ты говоришь? Я вообще не понимаю, что произошло…

— Извини, — перебил он ее, — больную Нину Анатольевну Кузнецову ты ко мне посылала? Три недели назад? Помнишь такую? Ну, беленькая такая. Спортсменка.

— Помню. Я посылала. — Анна Сергеевна говорила отрывисто, она еще не отошла от обиды.

— А анализы? Анализы ваша лаборатория делала? Кто ей диагноз ставил?

— Я ставила. Анализы ей у нас делали, конечно. Что ты кричишь? Скажи наконец, что случилось?

— Анна, я не хочу с тобой ссориться, но результаты нашей с тобой совместной деятельности, как говорится, хреновые.

— Да что случилось?! — Теряя терпение, она повысила голос, уже не заботясь о том, чтобы не быть подслушанной. Впрочем, окна во всех кабинетах, по случаю внезапного похолодания, были закрыты.

— Ты мне скажи, это точно ваша лаборатория делала?

— Точно. Что ты из меня душу тянешь? Что случилось?

— Анечка, у Кузнецовой нет никакой злокачественной опухоли. Нет и не было. А мы ей все убрали. И начали вводить препараты. Я сегодня взял гистологию — мама родная! Не подтвердился твой диагноз, Анечка. А мы ее искалечили! С ее фибромиомой она могла бы жить спокойно, детей рожать…

— А анализы? Анализы! Я что, сама их делала? Я что, лаборатории не должна доверять? Ты анализы ее видел?

— Да видел, видел! Потому и взял так срочно. Но мы тоже сделали все анализы — можно сказать, на автомате. Они сейчас у меня на столе. И знаешь, они у нее совершенно нормальные. Блестящие, можно сказать, анализы. Я только хочу знать, куда вы все смотрели? Что у вас за бардак? Кто их делал? И как теперь эти анализы с теми? Рядом в истории? Как ты думаешь, хорошо будут смотреться?

— А ты куда смотрел?! — с внезапно нахлынувшей злобой Анна Сергеевна перебила Емца. — Куда ты смотрел, Игорь? Ты что, перед операцией их не видел? Что ты меня обвиняешь? Да я никогда бы…

— Извини, Аня. — Тяжелый вздох, пауза. — Извини… Да, конечно. Ты бы никогда. Я сам во всем виноват. Только вот результаты были готовы уже после операции. Я, знаешь ли, привык доверять вашей лаборатории'. Сколько лет мы уже вместе…

— Да, сколько лет вместе! — Анна Сергеевна криво усмехнулась. — Игорь, возьми себя в руки. Повторную гистологию пускай сделают. Может, путаница какая-то.

— Уже сделали. И вот еще — я тут подумал, может, у тебя две Кузнецовых? Ты проверь. Фамилия-то ведь распространенная.

— И проверять не надо. Кузнецова у меня одна. Я всех своих больных, Игорь, хорошо помню. Амнезией пока не страдаю. В лаборатории только могли напутать. Но как? Пойми, я ведь не могу пойти сейчас в картотеку и искать у всех врачей всех Кузнецовых.

— Почему? Аня, а если еще одна такая Нина Кузнецова всплывет? У которой по анализам вроде бы все в порядке? А на самом деле? Что будет? Ты подумала? А если эта Кузнецова на нас в суд подаст? Я ведь ей сказать должен! Как я ей буду объяснять? А если и та Кузнецова…

— Игорь, что ты от меня хочешь? — устало перебила его Анна Сергеевна. — Я тебе скажу, она от счастья плакать будет, когда узнает, что у нее все в порядке. И объяснять ничего не понадобится. Знаешь, у таких больных безгранична вера в чудо… Внезапный стресс… В любой околонаучной газете, которые у вас в больнице на любой тумбочке пачками валяются, найдется куча объяснений. И вообще, Игорь, мне нужно на прием идти и трубка вот-вот сядет. Ты позвони мне домой вечером, я все-таки посмотрю в регистратуре. Все, пока. — Лерман нажала на отбой. Но в кабинет она сразу не вернулась, а задумчиво стояла на крыльце, машинально вертя в руках телефонную трубку и не замечая того, что давно уже продрогли ноги в тонких изящных туфельках и холодный ветер то и дело вздымает полы халата. Кузнецова… Самая распространенная фамилия в мире. Кузнецова, Ковалева, Коваленко… Наверняка и в других странах тоже — Смит, Шмидт… Да, некрасивая история. Если эта Кузнецова и впрямь обратится в суд? Да еще заявит, что с нее взяли деньги за операцию? «Не заявит, — вдруг цинично подумала она, — не заявит. Она еще нам спасибо скажет».

— Ну давай, давай, докладывай. — Подполковник откинулся в кресле так, что то жалобно визгнуло, и пошевелил бровями. Катя Скрипковская, пряча улыбку, сделала вид, что ищет что-то в своих записях. Она вспомнила, как Бухин рассказал ей, почему Бармалея так прозвали. Сначала она думала, что это по отчеству: Варфоломеич — Бармалеич — Бармалей. Логическая цепочка получалась где-то даже красивая. И только позавчера от Сашки она узнала, как подполковник Степан Варфоломеич Шатлыгин, тогда еще майор, получил это приклеившееся навсегда прозвище. Над этой историей в свое время потешалось все Управление. Дело было под Новый год. В ведомственный детский сад на утренник, как всегда, требовались Дед Мороз и Снегурочка. Обычно их играли свои — благо талантами Управление Бог не обидел. Снегурочку нашли сразу — молоденькую стажерку с длинной светло-русой косой; а вот Деда Мороза жена Степана Варфоломеича, которая работала в том же детском саду музруком, предложила сыграть ему.

— Степа, мы с тобой дома не спеша все выучим, костюм на тебя подгоним, и будет прекрасный Дед Мороз! — уговаривала она мужа.

— Да некогда мне, Верусь, — отнекивался он. — Конец года, отчеты нужно писать, работы валом! И вообще, что — кроме меня, некому?

Уже тогда майор Шатлыгин, переболев какой-то мудреной болезнью, был совершенно лыс, и круглая голова его блестела, как бильярдный шар. Но на лице, как и сейчас, кустились большие черные брови, чудом уцелевшие после нападения на майорский организм зловредного микроба. Ими в минуты волнения майор шевелил, как некоторые шевелят усами. Впрочем, жена любила его и с волосами, и лысого, и с бровями тоже.

Вера Ивановна отличалась одним неоспоримым достоинством — настойчивостью, и мужа таки уговорила. Выучили роль, подогнали по росту костюм, прорепетировали со Снегурочкой и без Снегурочки — все было прекрасно. Вера была очень довольна.

— Такого Деда Мороза у нас никогда еще не было! — поощряла она мужа.

И действительно, такого у них в садике еще не было.

На первом же утреннике в младшей группе Степан Варфоломеич вышел к малышам — красный бархатный халат, расшитый серебряными звездами, посох с набалдашником, украшенный дождиком, высокая шапка, кудрявая борода, волосы, брови и усы, которые составляли единое целое с шапкой. Вот из-за этой проклятой шапки все и вышло. По сценарию Дед Мороз должен был, обходя вокруг елки, спрашивать у малышни, как его зовут. Степан Варфоломеич громко стучал посохом и вопрошал:

— Как-как? Не слышу?

Младшая группа, по сценарию же, молчала. Тогда Дед Мороз наклонился под елку, где сидела маленькая девочка, играющая зайчика. Она и должна была объявить всем, что прибывший — не кто иной, как долгожданный Дедушка Мороз. Так вот, когда майор Шатлыгин, согнувшись в три погибели, полез под елку к зайцу, шапка зацепилась за ветку и повисла, а вместе с ней повисли борода, усы и брови. Майор, взволнованный премьерой, утраты не заметил. Сверкая в свете люстры и вспышек родительских фотоаппаратов лысиной и грозно шевеля своими родными черными бровями, он спросил у насмерть перепуганного зайца:

— Ну, так как же меня зовут?

Девчушка, играющая зайца, замерла, а потом в ужасе закричала: — Бармалей!

— Бармалей! Бармалей! — кричала вся младшая группа, топая в восторге по полу ногами и напрочь разрушая сценарий.

Вера Ивановна, изо всех сил колотя по клавишам старенького пианино, играла бравурный марш и делала мужу знаки, которые тот никак не мог истолковать, все еще не замечая, что остался без бороды, усов и шапки. Но при своих знаменитых бровях. Он еще раз пошевелил бровями и вплотную придвинулся к обмершей малышке:

— Как же меня зовут, заинька?

И сам шепотом подсказывал: «Дедушка Мороз!» Но та, зажмурившись от страха, все твердила свое:

— Бармалей, Бармалей!

В конце концов шапку отцепили, детей успокоили, несостоявшегося Деда Мороза потихоньку вывели из зала, закрепили на нем злополучную деталь туалета и весь спектакль начали заново. Все прошло хорошо и по сценарию. Елочка зажглась, дети получили подарки, а Степан Варфоломеич — свое прозвище. Мамы и папы, присутствовавшие на спектакле, разнесли этот случай по всему Управлению. Уже на следующий день все, кого майор Шатлыгин встречал, спешили его уверить, что в роли Бармалея он был неподражаем, Он честно отыграл все утренники, понимая, что расстраивать Верочку отказом от роли не имеет права. Но на следующий год играть Мороза отказался категорически.

— Знаешь, как меня теперь на работе из-за этих твоих утренников дразнят? — спросил он у жены, огорченной его отказом.

— Как?

— Бармалей. Так что пригласи на эту роль кого-нибудь другого.

— Имеются следующие рабочие версии. — Банников откашлялся. — Первая: компаньон убитого — Герман Томашевский. Общий бизнес, могли что-то не поделить. В день убийства Томашевский ссорился с Кузнецовым. Тот даже его ударил. Их видела соседка, сам Томашевский этого не отрицает, хотя и говорит, что они не дрались. Томашевский не скрывает, что хорошо умеет стрелять. Кузнецов убит, прямо скажем, весьма профессионально. Что же касается того, что еще раз стреляли уже в труп…

— Очень удобно: спустился — убил. Пара минут — и дело в шляпе. Или тело. Кстати, шляпы мы не обнаружили, — развел руками Лысенко.

— Сострил? — Банников тяжело посмотрел на друга. — Игореша, ты все сказал или на подходе еще пара свежих шуток?

— Ладно, мир, — вздохнул капитан. — А оружие? Орудие, так сказать, убийства? Мы же при обыске у него ничего не нашли.

— Так у него куча времени была! Кузнецова утром обнаружили? Утром. А он ночью вышел и выбросил. Или спрятал. Мог и с женой договориться. Кстати, пистолет, оставленный на месте преступления, якобы жена Томашевского нашла три недели назад на стройке. Экспертиза показала, что из него в тот день не стреляли. Томашевские рассказывают, что Кузнецова пыталась застрелиться как раз из этого пистолета. Похоже на правду. На нем ее пальчики, хотя и чуть смазанные. Так что пистолет этот Томашевский мог и сам подбросить, чтобы запутать следствие.

— А второй фигурант? По «Беретте» есть что-нибудь?

— Вот по второму, Степан Варфоломеич, совсем не ясно. Зачем стрелять в уже убитого? Стреляли примерно через полчаса-час после того, как Кузнецов был убит. Что это значит? Покурили, пошли проверить? И выстрелили еще три раза на всякий случай? Причем все три — практически мимо. Что это? Обида? Злость? Или…

— Чтобы запутать следствие. — Лысенко глядел невинными голубыми глазами и нахально улыбался.

— Капитан Лысенко, у вас есть какие-то версии, предположения? Может, вам уже все ясно? Или мы сюда явились языки почесать, а, Игорек?

— Я, Степан Варфоломеич, всегда думаю, даже если языком, как вы выразились, чешу. Когда языком чешу, я даже особенно активно думаю. — Лысенко вздохнул. — Со вторым стрелком полные непонятки. Зачем, спрашивается, было стрелять в покойника? И не раз, а три раза. Пойду, как говорится, и еще раз гада, пристрелю. Только почему-то мимо. И оружие солидное. Бандитское. Вывод напрашивается пока один: приводили отчитаться. Предположим, есть такая пара: стрелок — хозяин. Хозяин заказывает нашего Кузнецова и ждет — например, внизу в машине. Стрелок делает свое дело, докладывает хозяину, и они оба идут проверить. И тогда хозяин стреляет еще — из неутоленного чувства Мести. Чем-то он крепко ему насолил, покойник.

— Так не было посторонних в это время, Игорь Анатольич, — робко сказала Катя. — Не было никого. Только девушка, которая приходила к Морозову и делась потом неизвестно куда.

— А зачем нам посторонние? Стрелок, может, в этом подъезде и живет. Тот же Томашевский. У него, кстати, и ключи были от квартиры Кузнецовых. Кузнецова им сама оставила, цветочки поливать. Сделать копии в любой мастерской — полчаса работы и пятерка денег. Мастерскую нужно поискать, думаю, отыщется где-нибудь неподалеку. Он мог войти и еще раз, когда Кузнецов был уже мертв. А заказчик — тот самый телемастер. Томашевский…

— Выяснили, где он был на время убийства?

— Говорит, что дома, Степан Варфоломеич. Смотрел телевизор. Жена подтверждает.

— Жена что хочешь подтвердит. Из какого оружия был убит Кузнецов, выяснили?

— Из пистолета «ТТ», предположительно.

— А экспертиза что говорит?

— Официального заключения нет. Пока навскидку… Сегодня обещали сделать по всем позициям.

— А что насчет телемастера, которого опознали Томашевские?

— Работаем. Кстати, сам Томашевский упорно не хотел его узнавать. Говорит, память на лица плохая. А по-моему — просто не желал. Опознала жена. А потом вроде и он признал. Кстати, то, что сам Томашевский упорно не хотел его узнавать, говорит явно не в его пользу.

— Но жена же его узнала?

— Может быть, он ее предупредить не успел, Степан Варфоломеич. Очень на то похоже.

— Предъявляйте Кузнецовой и далее всем, кто был на этом пикнике. Устанавливайте личность. Кто-то же его привел?

— А если никто не опознает?

— Значит, сам Томашевский и привел. Тогда все сходится. К нему этот телемастер и приходил.

— Ниночка, мне с вами поговорить нужно. — Игорь Михайлович Емец подвинул хлипкий больничный стул и тяжело сел. Стул под его большим телом скрипнул, но устоял. Чего только этот стул не видел и не слышал за свою нелегкую больничную жизнь…

— Очень серьезный у нас с вами разговор будет, Ниночка… Он сам не знал, с чего начать. Эта худая бледная молодая женщина, с виду почти девочка, ожидала сейчас самого худшего. В ее взгляде была такая обреченность, что ему стало не по себе. Этот взгляд, казалось, говорил; я и сама уже все знаю. Опухоль уже дала метастазы, и никакое лечение не поможет. Димка останется сиротой. Что же он молчит?

«Ну что ж ты ее мучаешь? — укорил он сам себя. — У нее, бедняжки, еще и мужа убили».

— Так вот, Нина Анатольевна. — Доктор Емец зачем-то перешел на официальный тон, чем еще больше напугал Нину. Она начала тихонько приподниматься на своих подушках, не сводя глаз с хирурга, пока не села совершенно прямо. Но он почему-то все отводил взгляд. — Так вот, мы вас прооперировали, — с натугой продолжил он и зачем-то расправил складочку на Нинином одеяле. — Сделали все анализы… Опухоль, Нина Анатольевна, у вас вполне доброкачественная. Была. Так что все назначения я вам отменяю. Оставим только витамины и препараты железа. Гемоглобин нужно поднять. Ну, и, может быть, снотворное пока. На днях снимем швы, и поедете домой.

— Как доброкачественная? — не поняла Нина, пытаясь все-таки поймать его взгляд. — Почему доброкачественная? Это что же. — Она запнулась и с трудом сглотнула. — У меня, выходит, все в порядке? А как же опухоль?

— Опухоль мы вам удалили. Но еще раз повторяю — она оказалась доброкачественной. Все анализы это подтвердили.

— Это ошибка… Это ошибка, Игорь Михалыч! Вы от меня что-то скрываете! Не обманывайте меня, прошу вас! Скажите правду… — Ее глаза перебегали с одного предмета на другой, нигде не задерживаясь дольше секунды. Она словно только что увидела крупным планом соседнюю кровать со смятым бельем, линялые шторы, капельницу с перевернутой пустой бутылкой, свои тапочки рядом с кроватью… Голова закружилась. Она бессильно откинулась на подушки. Этого не может быть. Он обманывает ее. Непонятно зачем, но он обманывает ее! Да! Она поняла — ее просто отправляют домой умирать. Безнадежных больных выписывают домой. Никому не нужно, чтобы больные умирали на больничных койках и портили статистику. Значит, все кончено. Она судорожно сглотнула. Во рту было почему-то совершенно сухо.

— Успокойтесь. — Емец тяжело положил огромную красную лапу на Нинину худую бледную руку и с сочувствием посмотрел на тонкую шею в вырезе больничной сорочки. Тесемки у ворота свисали как-то особенно трогательно. — Ошибки никакой нет.

— Так… как же?!

Он наконец нашел в себе силы не отвести взгляд. Нужно же ее как-то успокоить!

— Сильный стресс. Такая же сильная вера в выздоровление. Вы ведь волновались перед операцией? У вас был стресс?

Знал бы он, как она волновалась перед операцией и какой у нее был стресс! Она еле слышно прошелестела: — Да… наверное.

— Так что снимем швы вам, Ниночка, и поедете домой. Так ведь? Самостоятельно уже ходим? — зачем-то спросил он, хотя сколько раз видел, как Кузнецова «самостоятельно ходила» по отделению.

— Ходим, — машинально согласилась Нина. — А показываться больше не нужно будет?

— Непременно нужно. Через три месяца приедете, возьмем опять все анализы, посмотрим вас на УЗИ. Потом еще через полгода. Такой случай! Опухоль есть опухоль — она иногда такие коленца выкидывает! — Он ласково провел по Нининой руке, сжал ее ладонь.

Щеки Нины медленно розовели.

— Игорь Михалыч!

— Что, прелесть моя? — Он снова обрел уверенность.

— Я, конечно, читала о таком вот. У соседки в газете… Но я не знала, что так действительно бывает. Я думала — только с очень верующими людьми…

— Все мы верим в разное и по-разному. Человеческий организм — очень сложная штука. И мы не знаем еще, на что он способен. Иногда бывает достаточно малейшего толчка, какой-то крошечной химической реакции — и все. Мы не знаем — отчего, но так бывает. Мы всего лишь хирурги, мясники. У нас один способ помочь, а у природы — тысячи, миллионы своих путей. Так что все бывает. — Вставая, он еще раз потрепал ее по руке. — Очень редко, но бывает.

Вообще-то он хотел сказать о врачебной ошибке, но она поняла, что он говорит о чуде.

— Я думаю, его все-таки жена убила…

— Эх, Катерина, куда тебя занесло, — не выдержал Лысенко. — Она же в больнице была. Сама докладывала, что там мышь не прошуршит. И что ей как раз снотворное вкололи.

— Да, я помню. И Томашевский — тоже перспективная версия. Но я тут все думала, думала… Во-первых, снотворное — это, конечно, очень сильный аргумент. Но когда человек сильно взволнован, он может и не заснуть. Даже наоборот.

А выйти там можно запросто в любое время суток — через пропускник. Во-вторых, в это время приходила еще рыжая, которая якобы к Морозову шла, а у Морозова ее не обнаружили. И ни к кому в подъезде она не приходила.

— Так не признается в этом никто, Кать, — возразил Бухин. — Кому нужно, чтобы жена узнала? А что не выходила — так утром под шумок и вышла, никто и не заметил.

— Ой, мудришь ты, Катерина. — Банников хмыкнул. — Снотворное не подействовало, вышла через пропускник. А назад? Тоже через санпропускник? Или она перед операцией еще и по деревьям для тонуса лазила? Кстати, какой там этаж?

— Второй. — Катя изо всех сил старалась сдержаться. Ладони у нее горели. — Деревья там большие и старые. Залезть можно запросто. Но к ее окну близко ни одно не подходит. Я смотрела.

— Это ты, Катюша, молодец, что смотрела. — Шатлыгин, похоже, и не думал над ней смеяться. — Это ты умница. Хороший сыщик должен все варианты просчитывать, даже самые невероятные…

— Вот смотрите: он ее бросил, выгнал из квартиры. Да еще с ребенком. А у нее раковая опухоль. Поводов достаточно. Может быть, ей жить остается считаные месяцы. А ей о ребенке думать нужно. Что она ребенку оставит, у нее же самой нет ничего? У нее ведь и близких никого нет, только отец сильно пьющий. Я справки навела. Она от отчаяния на все могла пойти.

— А оружие где взяла?

— Купить что угодно можно, хоть «ТТ», хоть гранатомет. А «Мартиан» со своими отпечатками она специально там бросила, чтобы на Томашевского навести. Ведь она знала, что он у них остался. И у нее была возможность этот пистолет из квартиры Томашевских забрать. Подруга ей полностью доверяет и вообще выгораживает. Я хочу сегодня вечером подъехать в эту самую больницу и попытаться пройти через санпропускник. Если я туда свободно войду и выйду, значит, и любой сможет. И нужно опросить тех, кто в тот день дежурил вечером на пропускнике — может, ее видели. И рыжая эта, которая к Морозову приходила, — это, скорее всего, Кузнецова и есть. Она знала, что Морозов к себе девок водит и что никто этому не удивится. И Кузнецов свою невесту, Малышеву, попросил в этот день переночевать у родителей. Спрашивается, зачем? Если бы он с мужчиной встречался, то он бы ее о таком не просил. Тем более, если с Томашевский, А вот если с женщиной, тем более с женой… Я думаю, ни Малышева не захотела бы с ней видеться, ни сама Кузнецова лицезреть эту самую Анжелику. Нет, я сегодня все-таки поеду в больницу.

— Ну зачем тебе, Кать, по больницам бегать, — не выдержал Бухин. — Перспективные версии разрабатывать нужно, пока время не ушло! Да и спала она, медсестра видела.

— Эта медсестра врет и не краснеет, — отрезала Катя и сама покраснела. — Она могла с медсестрой договориться. Заплатить ей, в конце концов!

— Ладно, хорошо. Пусть Кузнецова. Только куда приткнуть тогда телемастера? Он, кстати, приходил на час раньше. И его приход как раз совпадает со временем убийства. Ну, плюс-минус полчаса. А рыжая эта пришла уже позже. А телемастер к кому приходил?

— Да к кому угодно. К девушке своей приходил и не застал. Под дверью посидел и ушел.

— А телемастером зачем назвался?

— А девушка его замужем!

— За другим телемастером? Я смотрю, девушки у нас сплошь замужние или беременные. Кстати, — серьезно сказал Лысенко, — в твою стройную версию не укладывается второй стрелок. Кто стрелял второй?

— Вы смотрите, как получается, — гнула свое Скрипковская. — Анжелика Малышева была невестой брата Юрия Шумейко, а потом — невестой убитого Кузнецова. Значит, очень может быть, что они все знакомы. Это как-то хитро завязано — Олег Шумейко покупал машину у Нечаева для этой самой Анжелики. А она ушла к Кузнецову. Которого тоже убили. И еще этот телемастер Виктор — может, он тоже как-то связан с Шумейко? И вообще, может, этого Кузнецова Шумейко убил? Из ревности?

— Ты как-то определись, Катерина, жена его убила или все-таки из ревности? — Лысенко ехидно сверкал голубыми глазками. Катя сегодня его явно забавляла.

Нина весь день пролежала молча. Так плохо ей не было даже тогда, когда она убила Сергея. Операция и последующие за ней почти двое суток забытья не дали ей в полной мере почувствовать весь кошмар произошедшего. У нее была тогда одна задача, как у раненой волчицы, — любой ценой дать выжить своему ребенку. Теперь же то, что она сделала, обрушилось на нее с неумолимой силой. То, что в первый момент она восприняла как чудо, как дар Божий, теперь обернулось наказанием. «Он наказал меня, чтобы я жила еще долго, до глубокой старости, и всю жизнь помнила, что я его убила. Теперь я здоровая, молодая женщина — убийца. Убила ради денег, квартиры. Убила просто потому, что он полюбил другую. А я, я его любила?»

Приходила Васька, посидела рядом с молчащей Ниной, попыталась ее накормить, но Нина есть отказалась наотрез. Васька чуть не плакала, пробовала даже спекульнуть своей беременностью, но Нина упорно смотрела куда-то поверх Васькиной головы и только отвечала:

— Васенька, я потом поем. Обязательно поем. Ты не волнуйся. А сейчас ты иди.

Васька рассказала, что у них с Герой был обыск, но она все понимает — в милиции просто обязаны их с Геркой подозревать. Хотя это, конечно, обидно, и соседи теперь на нее смотрят, но это все чепуха. По всей видимости, обыск задел Ваську все-таки гораздо меньше, чем сегодняшний Нинин отказ от еды, и она, посидев еще немного, ушла домой расстроенная. К соседке по палате пришли родственники. Нина лежала лицом к стене и делала вид, что спит. Несколько раз ей казалось, что в шепоте соседки проскальзывали слова «Убили мужа», и она только сильнее закрывала глаза. «Убили, убили. Я его и убила». Наконец посетители ушли, и соседка, поскрипев немного кроватью, тоже угомонилась. Вскоре послышался ее тихий храп. Тогда она встала и подошла к окну. Уже темнело — самое противное осеннее время. Нина любила сумерки — время «между собакой и волком», но не осенью, особенно когда на улице, как сегодня, с утра моросит. Она посмотрела, как стекают тонкие извилистые струйки, и прижалась к стеклу лбом. «Ничего уже нельзя изменить, — с тоской подумала она. — Ничего. От этого не проснешься».

Катя Скрипковская подошла к корпусу, где лежала Нина Кузнецова, уже в темноте, Она нарочно выбрала это время, когда, по ее предположениям, Кузнецова могла покинуть больницу. У санпропускника, через который Катя намеревалась войти, было практически темно, хотя ступени и освещались рассеянным светом из окна. Дождь к вечеру прекратился, но капли, шурша, падали с мокрых деревьев. Катя вспомнила свой первый приезд сюда и тихо порадовалась тому, что она сегодня в куртке и кроссовках. Она поднялась на крыльцо и надавила на кнопку звонка. Где-то за дверью раздался резкий продолжительный трезвон, но открывать не спешили. Она надавила еще и еще раз — все напрасно. Тогда она повернула ручку и потянула дверь на себя. Та оказалась не заперта. — Эй, есть кто дома?

На стуле, отодвинутом от стола, висела коричневая вязаная кофта, которая, видимо, и должна была обозначить присутствие персонала. Катя пересекла помещение пропускника, открыла двери и вошла в помещение первого этажа. Навстречу ей по слабо освещенному коридору неторопливо шла очень полная, немолодая уже женщина в белом халате и домашних клетчатых тапочках, разрезанных спереди. Очевидно, это и была обладательница коричневой кофты.

— Вы к кому? — спокойно спросила она, увидев выходящую из дверей Катю.

— Во второе хирургическое, — так же спокойно ответила ей Катя.

— А… — протянула женщина. — Идите.

Катя не спеша прошла мимо нее к лестнице, и тут женщина спохватилась.

— Халат-то есть у вас? — запоздало прокричала она Кате вслед.

— Есть, — ответила ей Катя уже из-за поворота на лестницу. Халата у нее не было.

Она без помех дошла до предостерегающей надписи «2-е хирургическое отделение. Без халата и сменной обуви не входить», с сомнением посмотрела на свои мокрые кроссовки, потом сняла их и в одних теплых носках также без помех прошла длинным коридором, мимо столовой, из-за притворенной двери которой доносились голоса, звяканье, смех — должно быть, дежурные сестры и ординаторы ужинали. Прошла мимо пустого места дежурной медсестры и подошла к двенадцатой палате, но входить сразу не стала, а двинулась дальше. Остекленная дверь без надписи непосредственно перед двенадцатой палатой вела на черную лестницу, совершенно темную. На двери наличествовал замок, который при беглом осмотре оказался тем, что Катя и ожидала, — не более как бутафорией. Она снова надела кроссовки, тихо спустилась вниз и оказалась совсем рядом с дверью пропускника. «Так я и думала», — удовлетворенным шепотом сказала Катя. Она подошла к двери, постучала и заглянула внутрь. Коричневая кофта была уже на своей владелице, которая пила чай с печеньем.

— Ну, — сказала она, посмотрев на Катю, — что? Нашли вторую хирургию?

— Да, — ответила Катя. — Нашла. То есть я хотела спросить, до которого часа нужно уйти?

— Да когда хотите, — ответила добродушная толстуха, — хоть ночью.

— А если вас не будет? — поинтересовалась Катя.

— Да куда ж я денусь? — удивилась дежурная.

— Ну… в туалет там выйдите, заснете или еще как-нибудь?

— На столик положите, — непонятно ответила коричневая кофта. — И двери покрепче прикрывайте, а то дует.

— Хорошо, — согласилась Катя и вернулась в коридор. «Что положить на столик? — недоумевала она, поднимаясь по черной лестнице к двенадцатой палате. — Пропуск? Так его никто не спрашивал». Все еще недоумевая, она постучала в дверь двенадцатой палаты и вошла.

Нина Кузнецова стояла у окна. В палате было почти темно, и только неяркий свет из коридора освещал ее фигуру. Соседка ее, по всей видимости, спала.

— Можно войти? — Катя почему-то остановилась на пороге.

— Конечно, входите. — Нина обернулась. — Свет включите там.

Катя протянула руку. Щелчок — и комната осветилась. Лампочка была маломощная. Видимо, на электричестве тут экономили.

— Я курточку повешу? Ничего, что я в обуви?

Кузнецова все молчала. Катя повесила куртку в шкаф, мельком оглядев все, что там было.

— Ну, здравствуйте, — нарочито бодрым голосом проговорила она.

— Здравствуйте.

Внезапно Катя растерялась. Эта худая бледная женщина с лицом и фигурой подростка смотрела на Катю таким понимающим взглядом, что ей стало не по себе. «Она знает, зачем я пришла».

— Я пришла предъявить вам для опознания фоторобот человека, которого мы подозреваем в убийстве вашего мужа, — официальным голосом сказала Катя. — Да. Извините. — Она совсем растерялась и полезла в сумку за удостоверением. — Лейтенант Скрипковская.

— Не нужно, — тихим голосом сказала Кузнецова. — Я вам верю. — Она взяла у нее из рук листок и повернула его к свету, посмотрела и вернула Кате. — Я не помню, — усталым голосом проговорила она. — Мне кажется… Нет, не помню.

— Посмотрите внимательнее, — настаивала Катя, — его предположительно зовут Виктор. Он был с вами на пикнике, в мае. Помните? Вы ездили с мужем и со своей подругой. Его видела ваша консьержка в тот вечер, когда убили вашего мужа. Она его опознала.

— Нет, не помню. — Нина положила листок на тумбочку изображением вниз. Консьержка и ее видела! И что, она и ее узнала?

— Ну, хорошо… Еще несколько вопросов к вам, Нина Анатольевна.

Нина молча кивнула.

— Скажите, ваш муж когда-нибудь ссорился с Германом Томашевским? Малышева и ее мать говорят, что они постоянно ругались, и соседка ваша сказала, что они ссорились в тот день, когда вашего мужа убили. Ваш муж даже ударил Томашевского.

— Герку? Вот это да! — Нина внезапно развеселилась. — И теперь что, вы его подозреваете?

«Я и вас подозреваю», — подумала про себя Катерина, вслух же сказала:

— Так ссорились они или нет?

— Они никогда серьезно не ссорились, хотя все время пикировались. Я думаю, это просто способ общения. Они дружат с первого класса. Дружили. — Губы ее дрогнули. — Герман — прекрасный человек.

— Хорошо. Значит, серьезно они никогда не ссорились, так вы утверждаете. Тогда еще один вопрос. У вашего мужа были какие-нибудь финансовые затруднения? Он никому не был должен?

— Я ничего не знаю о его делах… к сожалению. Хотя, в последний день, когда мы с ним виделись, он мне предлагал помощь, и довольно существенную. Так что я не думаю, чтобы у него были какие-то затруднения. А потом я с сыном уехала на море. Больше мы с ним не виделись. Вам лучше спросить об этом его бухгалтера. — Нина вскинула свои светлые глаза, и Катя удивилась твердости ее взгляда. — Анжелику Малышеву. Или ее мать. Кажется, она им помогала.

— Нам важно именно ваше мнение.

— Я об этом не знаю, — еще раз повторила Нина.

Ее соседка проснулась и заворочалась на своей кровати. Кряхтя, она встала и, кинув любопытный взгляд на Катерину, бочком протиснулась мимо них к двери.

— Тебе кефиру принести, Ниночка? На ужин вроде кефир обещались.

— Спасибо, не нужно. Мне подруга принесла.

— А водички?

— У меня есть, спасибо. Соседка все медлила.

— Я смотрю, гости у тебя? Ну, говорите, говорите, я вам мешать не буду… Так я телевизор к Анне Федоровне пойду посмотрю. А может, градусник принести тебе? Температуру на ночь смерить надо…

— Спасибо, Евдокия Тихоновна, потом.

Соседка еще раз ощупала Катю глазами и наконец вышла.

— Да-а… — неопределенно протянула Катерина.

— Она очень хорошая, — тихо сказала Нина. — Просто, знаете, ей интересно.

Она сидела, уронив руки и глядя куда-то поверх Катиной головы. Катя кашлянула. Кузнецова встрепенулась.

— Я вас слушаю, — сказала она. — Задавайте ваши вопросы.

— Скажите, Нина Анатольевна, а у Томашевского было все в порядке? Может быть, долги? Подруга с вами не делилась?

— Я не знаю, но думаю, что Васька сразу бы мне все выложила. И потом — Гера не такой человек, чтобы брать в долг. Он даже на новую машину не хотел у Сергея одалживать. Хотя сам он никогда никому не откажет. Характер такой.

— А вы? У вас не было долгов?

Нина удивленно вскинула глаза на собеседницу. Долгов? Конечно, теперь у нее куча долгов!

— Да, — вызывающе ответила она. — Конечно, у меня есть долги. У меня большие финансовые трудности. Я должна была занять деньги на все это лечение. Оно, как вы сами понимаете, не бесплатное. И я их заняла. У своей подруги.

— Я вам очень сочувствую. — Лейтенант Скрипковская сидела напротив с непроницаемым видом, и голос был у нее под стать выражению лица — холодно-официальный. — Я очень сочувствую вам, Нина Анатольевна. Вы действительно оказались в сложном положении. Почему же ваш муж не дал вам денег на операцию? Ведь у вас было общее хозяйство?

Нина вспыхнула:

— Он не знал, что я больна. Я не успела ему сказать.

— Вероника Валерьевна Малышева заявляет, что вы угрожали вашему мужу по телефону. Требовали денег, хотели, чтобы он отдал вам квартиру или что-то в этом роде. Это правда?

— Что?! — Нина растерялась. — Я ему угрожала? Требовала денег? Какая чепуха! Это она вам такое наплела? Да это она меня оскорбляла! Я ей ничего плохого не сделала. Я слова плохого не сказала ни ей, ни этой… ее дочери! Они выбросили наши вещи из нашей же квартиры. Димкины игрушки! И после этого я могла просить у него денег? Боже мой! — Глаза у нее вспыхнули и сразу же погасли. Она откинулась на подушки.

— Я действительно вам очень сочувствую, — сказала Катя тихо. Не нужно было говорить об этой Малышевой. Катя с самого начала думала, что Малышева если и не врет, то очень сильно преувеличивает. Разумеется, не в пользу Кузнецовой.

— Нечего мне сочувствовать. — Нина знала, что наговорит сейчас лишнего, но уже не могла остановиться. — Вы только послушайте. Послушайте! Сначала вам говорят, что у вас рак. Это раз. Потом вы теряете работу. Это два. Впрочем, кто тянул меня за язык? Я могла бы потянуть время и, возможно, не оказалась бы сейчас безработной. Ну да ладно, это еще можно пережить. Я же не думала, что мне не на кого будет опереться! Итак, подведем предварительные итоги: у вас рак и вы безработная. Хорошее сочетание, не правда ли? Кажется, уже и довольно. Но нет! Это еще не все. Вас определенно хотят добить. Тут же вы узнаете, что ваш муж спит со своей секретаршей и она ждет от него ребенка. И он хочет этого ребенка! Понимаете, он хочет своего ребенка! Потому что Димка — не его ребенок! Байстрюк, как выразилась ваша дорогая Малышева. Хотя он делал вид, что любит и меня, и Димку, а я верила ему, верила, как дура! А он в это время развлекался где-то на стороне. И в результате — у меня нашли какой-то там герпес и хламидии. Хотя это все мелочи по сравнению с тем, что у меня рак и больше никогда не будет детей. Понимаете, как страшно, что у вас больше никогда не будет детей! Что вы не знаете, сколько вам осталось? Понимаете вы это или нет?! Потом ваши вещи выбрасывают из квартиры, вас выбрасывают, как ненужную тряпку. Ни вы, ни ваш ребенок больше ему ненужны. И у вас уже просто не остается выбора! Нет выбора, — добавила она совсем тихо, внезапно перейдя с крика на шепот. — Понимаете, что я хочу сказать? — Нина пристально посмотрела на Катю, из-за огромных расширенных зрачков ее глаза казались почти черными. — Но самое ужасное даже не это. Нет! Самое страшное — то, что я, оказывается, практически здорова. Сегодня мне сказали, что опухоль оказалась доброкачественной! — Она криво усмехнулась. — И мне не нужно больше бояться, что я умру и Димка окажется совсем один. Не нужно пристраивать его куда-то. Не нужно бояться за его будущее. Мне вообще, оказывается, не нужно ничего бояться! — Нина снова перешла на крик. — Понимаете! А уже ничего не вернуть! Ну что, что вы можете понять?! — Она отвернулась, и плечи ее затряслись рыданиями.

Все те блестящие аргументы, которые Катя приготовила для того, чтобы уличить эту бездушную Кузнецову в убийстве мужа, все безупречные логические цепочки — все было смято, разорвано, уничтожено этими рыданиями. Катя уже знала, что мать Кузнецовой умерла от рака, а отец — законченный алкоголик. За эти дни она многое узнала о Нине Кузнецовой, узнала, что Нина очень переживала уход мужа и даже пыталась застрелиться. Что у нее, кроме отца-алкоголика и маленького сына, нет больше родных.

Глядя на плачущую Нину, Катя растерянно прикидывала, как же ей вести себя дальше. У нее оставалось еще много вопросов. От женщины, по предположению Кати хитро и хладнокровно убившей мужа, обдумавшей и приготовившей все заранее, она ожидала большей выдержки.

Дать ей воды? Позвать медсестру? Катя встала и огляделась. На тумбочке у кровати стояла чашка в красный горошек.

— Вот, водички выпейте, пожалуйста.

Нина никак не отреагировала, только рыдания стали как будто громче.

— Может быть, сестричку позвать? Послушайте… — Она тронула Нину за плечо. — Вам плохо?

— Не нужно никого звать! Все хорошо. — Нина резко выпрямилась, Взгляд ее, как показалось Кате, полыхал ненавистью.

Катя еще раз нерешительно протянула Нине чашку.

— Вот…

Нина резко оттолкнула ее руку, чашка вылетела, вылив практически все свое содержимое прямо на Нину, в распахнутый ворот халата.

— Ой, простите, — пролепетала Катя. — Простите, бога ради…

— Ничего. — Нина поежилась. Вода текла по всему животу. — Не волнуйтесь. Вы не первая успокаиваете меня таким способом.

— Вам нужно переодеться. — Катя чувствовала себя очень неловко. Сначала она довела до слез эту нервную особу, а потом еще и облила ее водой. — Хотите, я выйду?

— Ничего, вы мне не мешаете. — Нина встала, нашарила ногой тапочки, рукой придерживая мокрую сорочку так, чтобы она как можно меньше касалась кожи. В палате было прохладно, и она мгновенно замерзла. Она попыталась протиснуться мимо Кати, все еще стоявшей в узком проходе между двумя кроватями, и вдруг левая ее нога неудержимо поехала по мокрому линолеуму. Нина неловко взмахнула рукой и упала, ударившись еще и о стул. Катя остолбенела. Впрочем, пришла она в себя быстро, подняла стул, схватила подозреваемую Кузнецову под мышки и помогла ей сесть.

— С вами ничего не случилось? Швы не разошлись?

— Отвернитесь. Я не стесняюсь, просто зрелище малоприятное, — попросила Нина.

Катя отвернулась. Нина быстро подняла подол рубашки и осмотрела шов. Ничего не кровило. Просто мокро. Живот побаливал, но не так, чтобы очень. Она с облегчением вздохнула.

— Вроде бы обошлось…

Нина встала со стула и тут же с легким вскриком села обратно.

— Что, что случилось? — Катя побледнела. — Что?! Срочно врача?

— Похоже, связки растянула. На ногу не могу встать. Это пустяки.

— Сидите. Что нужно сделать?

— Сначала, пожалуй, переодеться. — У Нины от падения и холода стучали зубы. — А потом ногу перетянуть. В тумбочке есть широкий бинт.

— Где ваши вещи?

— В шкафу внизу стоит большая черная сумка. — Нина кивнула головой на встроенный шкаф. — Там сверху рубашка — розовая такая, в цветочек. А в самом низу — запасной халат. Тоже розовый.

— Хорошо. — Катя достала сумку и заглянула в нее. Рубашка нашлась сразу же. — Постельное белье вам поменять? — спросила она Нину, увидев под рубашкой комплект белья.

Нина покосилась на кровать.

— Там не мокро.

— Извините, что роюсь в ваших вещах… — Катя никак не находила халата. Джинсы, свитер, прозрачный пакет, сквозь который просвечивали кружевные трусики и лифчик. Катя отложила его в сторону. — Ага! Вот он. — Катя аккуратно, чтобы в сумке оставался порядок, потянула халат. И вдруг отдернула руку. Вместе с халатом из сумки выпали… волосы. Такого же цвета, как у Кузнецовой.

— Ой, — испуганно воскликнула Катя и тут же перевела дух. Да это же парик!

— Что там?

— Похоже, из вашей сумки парик выпал. Извините.

— Ничего. Суньте его обратно.

— Вот. Переодевайтесь. А то у вас зубы стучат.

— Я просто испугалась, что еще раз зашивать будут.

— Давайте я вам помогу. Держитесь. — Катя помогла Нине пересесть на кровать и деликатно отвернулась.

— Давно было пора переодеться в свое. А то до сих пор в казенной рубашке. Можно, поворачивайтесь, — позвала Нина. — А теперь, пожалуйста, достаньте у меня из тумбочки бинт. Там такой пакет внизу, с медикаментами. Давайте его сюда, — командовала Нина. Она, похоже, совсем пришла в себя. — Сейчас я ее зафиксирую, и все будет в порядке. Хорошо бы, конечно, еще намазать чем-нибудь, — бормотала она как бы про себя, вскрывая упаковку с бинтом. Потом уселась поудобнее, подтянула больную ногу и сказала:

— Смотрите, как надо. На будущее может пригодиться. Вам ведь тоже приходится много двигаться. Ведь вы, как это называется… оперативник, да?

— Вроде бы, — как-то нерешительно подтвердила Катя. Ей не нравилось, что Кузнецова, по ее мнению, взяла инициативу в свои руки.

— Так вот. Ступню под прямым углом. Видите? И фиксируете туго. А то отечет сразу, и на ногу к утру не станете.

— А вы? Как теперь? В туалет и… прочее? — поинтересовалась Катя. — Ходить-то сможете?

— Как-нибудь доковыляю. Я привыкла. Вы думаете, в художественной гимнастике все красиво и травм нет? Как бы не так! Так что я привычная. Черт. Оторвать не могу! — Нина ловко перевязала ногу и теребила конец бинта. — У вас есть что-нибудь режущее?

— Вон у вашей соседки на тумбочке ножик.

— Годится. Давайте.

Катя протянула ей нож, и Нина ловко разрезала бинт и завязала концы.

— Порядок. Положите, пожалуйста, нож на место.

— Скажите, Нина Анатольевна, а зачем вам парик? Он, по-моему, точно такой же, как и ваша прическа?

Нина, казалось, была нисколько не удивлена вопросом.

— Можно просто Нина, хорошо? Меня должны были после операции облучать, и еще химиотерапия… Моя мать умерла от рака. — Глаза ее стали жесткими, в углу рта забилась какая-то жилка. — У нее почти все волосы выпали. Я не хотела, чтобы меня… ну… видели такую. Понимаете? У меня были длинные волосы. Как раз, когда мне сказали, что у меня… ну, в общем, я их остригла и купила парик.

— Один?

— Один.

Катя заметила, что у Кузнецовой слегка подрагивают руки.

— Зря вы не купили себе еще и рыжий, — с вызовом сказала Катя. — Вам бы очень пошел рыжий цвет. Такой, знаете, ярко-рыжий, в крупные кудряшки.

— У меня сын — рыжий. Рыжий, и крупные кудряшки. — Нина не отрываясь смотрела на свою забинтованную ногу «Она все знает. Она знает, что это была я. Марина Илларионовна все-таки меня узнала. Она знает, что это я убила. Зачем она мучает меня?» Руки у нее дрожали все сильнее и сильнее. — Холодно. — Она стащила с кровати одеяло и закуталась в него, спрятав руки. — Я что-то плохо себя чувствую.

— У нас не допрос, конечно. Но раз вы плохо себя чувствуете… — Катя поднялась. — Вам больше ничего не нужно?

— Нет, спасибо.

— Ну что ж… Поздно уже. Если надумаете еще что-нибудь рассказать, то вот мой телефон… — Она уже была у двери, когда Нина Кузнецова тихо сказала:

— Не уходите, пожалуйста, Катя. Я целый день сегодня об этом думала. Я, наверное, все равно не смогу с этим жить. Это я его убила.

Катя едва дождалась утра. Оперативка началась, как всегда, ровно в десять.

— Новости есть?

— Есть, Степан Варфоломеич. Кузнецов был убит предположительно из пистолета «ТТ», который у нас нигде не засвечен, — безрадостно сообщил Банников.

— Установили наконец этого телемастера? Сколько с этим тянуть можно?

— Просто неуловимый Джо какой-то, Степан Варфоломеич. — Лысенко попытался состроить рожу, но голубые глаза его смотрели сегодня почему-то виновато. — Всех опросили, кто с ними ездил. Никто не знает ни фамилии, ни чем этот Виктор занимается. Самое смешное, его никто из них туда не приглашал. Только одна пара осталась, но они сейчас в отпуске…

— Я тут в компе его полазил. — Бухин покашлял для солидности. — Так вот, Кузнецов для себя вел учет. Причем у него было две колонки — и своя, и для Томашевского. В них покупатели идут то по фамилиям, то просто по инициалам. Есть, которые повторяются в обеих колонках. Я вчера снова заезжал к Томашевскому, мы вместе смотрели этот список. Он практически всех их помнит. Только несколько позиций не смог расшифровать. И среди них вот такая запись: «Децл (В. Ш.)». Эти самые «В. Ш.» — то ли инициалы, то ли к Децлу имеют какое-то отношение — этого Томашевский не помнит. Децла самого, причем, он хорошо знает — они ему оборудование ставили. Но что такое «В. Ш.»? Может быть, это и есть тот самый Виктор?

— Ты хоть догадался телефончик списать?

— Телефон его у Томашевского в конторе, Игорь Анатольевич. Томашевский обещал с утра найти и перезвонить. Да я его и без телефона найду, он объяснил точно. Только боюсь, что его может на месте не быть. Жаль, если зря через весь город ехать придется.

— Ну так звони этому Томашевскому каждые полчаса, тереби его. Может, он вообще про этот телефон думать забыл. Я смотрю, у этого Томашевского вообще одни сплошные провалы в памяти. А ты ждешь, как красна девица. А что, кстати, наша красна девица? — Лысенко обернулся в сторону Кати. — Ты вроде вчера в больницу к Кузнецовой собиралась? Проводить следственный эксперимент?

Катя даже не отреагировала на слово «красна», в котором в любой другой ситуации усмотрела бы намек на свой цвет волос. Да и цвет лица у нее сейчас, прямо скажем, подкачал. Она сидела как на иголках, ожидая момента, чтобы эффектнее подать свою информацию.

— Да, я была вчера у Кузнецовой. В больницу, кстати, можно войти и выйти совершенно без проблем. Только на выходе нужно дать санитарке чего-нибудь.

— Ничего себе! А ты говорила, этот заведующий заливал, какая у них дисциплина. После семи часов ни-ни. Только по служебной надобности. — Банников покачал головой. — Или ты по служебной надобности вошла?

— Вошла я вообще совершенно спокойно. На их хваленом пропускнике никого не было. Только в коридоре меня эта тетечка спросила, куда я иду. Вот и все. А когда я у нее поинтересовалась, когда нужно выйти, то оказалось, что можно хоть ночью. Только нужно «положить на столик».

— Так ты «положила на столик», Катерина, или нет? Признавайся, — потребовал Лысенко.

— Положила, — со вздохом созналась Катя. — Неудобно так уйти было.

— А сколько положила? — продолжал допытываться капитан.

— Две гривни.

— Не густо! — причмокнул Лысенко. — Жадная ты, Катерина.

— Так я девушка небогатая.

— Смотри, не говори больше никому. А то замуж не возьмут.

— Так что ты там, с Кузнецовой виделась? Предъявила ей фоторобот?

— Предъявила, Степан Варфоломеич. Не помнит она этого Виктора.

— Выходит, зря ездила? — Саша Бухин с сочувствием посмотрел на Катю.

— Не зря я ездила. — Катя наконец вытащила своего козырного туза. — Это Кузнецова стреляла в своего мужа.

— Оба-на! — Лысенко даже привстал на стуле. — Хорошенькое дельце! По всем прикидкам мы считали, что его завалил лепший дружбан Томашевский, а оказывается — жена. Это что, снотворное на нее так сильно подействовало?

— Она медсестре шприц подменила. — Катю аж распирало от гордости. — Рыжая, которая к Морозову приходила, — это Нина Кузнецова и была.

— Ты смотри, бледная спирохета! — восхитился Лысенко. — Всем голову заморочила! Снотворное! Спала она, видите ли! А сама вышла потихоньку, шлепнула муженька и вернулась обратно.

— Она и сама думала, что его убила, — огорошила всех Катерина. — Но по всем расчетам, это не так. Вспомните время, когда был убит Кузнецов, и время, когда пришла Кузнецова? Она ведь пришла через час по ее словам, муж спал сидя за столом и не проснулся, когда она вошла. Она стреляла уже в мертвого Кузнецова. Она — тот самый второй стрелок, который все время мазал. Одно попадание, в руку. Пистолет «Беретта» с глушителем. Она его потом в реке утопила. Вместе со всеми вещами и париком. Место, куда пакет бросила, может показать.

— Вот это номер! Ты уверена?

— Абсолютно. Мы вчера с ней два часа проговорили. Она сама мне сказала, что убила своего мужа. Хотела, чтобы я ее немедленно арестовала.

— Что ж она, слепая, что ли! — не выдержал Бухин. — Не видела, что в покойника стреляет?

— Там темно было, в кабинете, а он так и сидел, как его Малышева потом нашла. Кузнецова подумала, что он спит. И водолазка, опять-таки, на нем была черная — ни крови, ничего не было видно. И на черном столе кровь тоже не видна. К тому же она его видела только в свете из гостиной. Да и волновалась очень.

— Ну, в другой раз волноваться уже меньше будет. Дело наживное. Интересная какая дамочка! Будить, значит, не захотела!

— Игорь, дай Катерине договорить! А обратно? Она не из своего подъезда вышла?

— Да, Николай Андреич, через крышу и первый подъезд.

— Молодец, Катерина! — Бармалей был весьма и весьма доволен. — Одна ты ее и подозревала. Следак только для проформы в больницу и посылал. Это плохо, конечно, что не она… Да нет, для нее-то это хорошо… Хоть нам от этого ни холодно, ни жарко. А с чего ты вообще подумала, что это она, а, Катерина?

— А мы когда их дежурную опрашивали, Степан Варфоломеич, она сказала, что эта рыжая ей кого-то напоминает. Я потом еще раз к ней приходила — может, вспомнит. Но она так и не вспомнила. Зато я выяснила, что в их доме настоящий рыжий только один — сын Кузнецовой. Вот я и подумала, между матерью и ребенком должно же быть сходство? Обычно сын на мать похож. И если Кузнецовой надеть рыжий парик, она станет похожа на своего сына. Вот и все.

Парень был маленький, щуплый и в совершенно отвязных шмотках. Какая-то дикая оранжевая с зеленым кофта, исписанная типографскими шрифтами. Широченные штаны со множеством карманов, чудом держащиеся на заднице. И действительно, чем-то неуловимо напоминал Децла. И это владелец трех кафе! Увидев фоторобот, он сразу же заявил:

— А, так это Витька Шуба! Он мне тогда, кстати, их и присоветовал. Продвинутые пацаны. Скидку мне конкретную сделали.

— А Шуба-это фамилия?

— Это ник. Фамилия его — Кашуба, кажется.

— А где его найти, чем он занимается? Телефон есть у него? — Саша Бухин стал похож на гончую, которая наконец взяла след.

— Телефончик, телефончик… Где-то был нарисован. Щас пошуршу. — «Децл» достал электронную записную книжку, «пошуршал» и нашел. — Вот его телефон. А это мобила. А занимается он чем? Так он хавчик толкает на Благбазе. В железе не прет совсем, но так — ничего, контачить можно.

— А знакомых его не знаете?

— С кем он тусуется, точно не скажу. Работы много, мне по залу некогда шариться. Видел только, что с мочалкой одной крашеной иногда приходит.

— С девушкой? Вы ее случайно не знаете?

— Не в моем вкусе. Дылда двухметровая. — А с кем-нибудь другим она приходит?

— Нет, всегда только с Витьком. Верная.

— Скажите, пожалуйста…

— Гарик. — Децл протянул Бухину маленькую широкую руку. Пожатие его оказалось на удивление крепким.

— Гарик, отчего у этого Шубы нос вроде бы как перебит, не знаете?

— А он боксом, кажется, раньше занимался.

— Разряд у него есть, не знаете?

— Не люблю мордобой. Ни в каком виде.

— А вы никогда не видели его с Олегом Шумейко?

— Я и самого Олега Шумейко никогда не видел. — Гарик оскалился, показав в улыбке белые крупные зубы. — Это кто?

— Вот, смотрите, его фото.

— Не, вроде не видел. А вот фамилия как будто знакомая! Шумейко, Шумейко… Знаю! Это которого замочили месяц назад, так?

— А вы откуда знаете?

— Какой-то чел говорил. Может, и Витек.

— Виктор Кашуба, говоришь? Адрес его пробил?

— Все сделал, Николай Андреич. Машину его установил, на всякий случай. «Жигули» семерка.

— Молоток, Саша. Прямо сегодня наружку пустим. У нас по нему ничего нет, проверял?

— Обижаете! Первое, что сделал. Пока ничего.

— Ого! Откуда такой оптимизм?

— Ну, если не жена его убила, то кто?

— В этом плане мне как-то больше по душе Томашевский. У него мотив железный.

— А я как-то Томашевскому теперь верю, Николай Андреич. Жена у него такая… располагающая. И вообще… Дружили они с первого класса с Кузнецовым, Неужели он своего лучшего друга мог убить? И алиби у него нет. Я думаю, если бы это Томашевский, то он бы себе прежде всего алиби обеспечил. Он же понимал, что показания жены не в счет. И тест парафиновый показал, что он не стрелял. И не нашли мы у него ничего подозрительного. А мотив…

— Денежки, Саша, денежки. Опять же, магазин. Люди не через друзей — через родных перешагивают. Так что мотив у него имеется. Серьезный мотив. Взрослый. Он и не своими руками мог Кузнецова завалить — свои ручки зачем же марать? Вполне мог убийцу в квартиру Кузнецова впустить, ключики-то у его жены ведь были? Сама нам сказала, что дубликаты незадолго до смерти Кузнецова сделала. Взял с полки ключики, жена, может, и не заметила. Потом проскользнул тихонько и сел телевизор дальше смотреть. А руки он, умный, может, сразу спиртом вымыл, вот тест твой и не показал ничего. А одежду выбросил.

— Я думаю, у этого Шубы тоже должен быть мотив.

— У Шубы? — заинтересовался Банников. — Это погоняло его?

— Да. Так его этот Децл называл. Кашуба — Шуба. И в компе, помните — «В. Ш.» — скорее всего, Виктор Шуба.

Виктор Кашуба вдруг ясно почувствовал, что за ним следят. Он не знал, откуда оно взялось, это паскудное чувство, и с чего это ему такое показалось. С утра он был очень занят — завозил товар в свои продуктовые палатки, потом ездил на оптовую базу. Обедал он тут же, на рынке, в маленькой задрипанной забегаловке-стекляшке, оставшейся еще с советских времен. Кормили здесь, впрочем, очень и очень неплохо. Скоро дела у него ого как пойдут в гору! Так что можно и расслабиться, поесть как следует, отдохнуть и подумать о том, как поедет забирать свою новую тачку. И не какое-нибудь подержанное барахло, побывавшее в трех наводнениях и двух землетрясениях. Нет, Феликс покупал машину в салоне, это точно. Она и пяти тысяч еще не прошла. Самое что ни на есть новье. Так что он поедет и заберет. И сделает это на нынешней неделе. Может, и сегодня. Виктору не нравилось, что его новая тачка до сих пор стояла в чужом гараже. Договор договором… Да, нужно забрать именно сегодня. И тогда оттянуться по полной программе…

А парня в синей куртке, который сидел за ближним к двери столиком, он сегодня уже где-то видел. Причем не один раз. Кажется, он околачивался возле его палатки, когда разгружали товар. И потом, идя сюда и оборачиваясь на приветствия многочисленных знакомых, он тоже несколько раз зацепил его глазом. Но, снова и снова исподтишка бросая на подозрительного типа осторожные взгляды, он говорил себе: «Да нет, не видел». Мало ли синих курток на базаре? Он бы его запомнил. «Что-то я дерганый стал, — подумал Виктор, нервно двигая по столу пластиковую солонку. — Выпить, что ли? Или не нужно? Еще на ментов напорешься, домой ехать скоро». Но противное чувство все сосало. Парень в синей куртке сидел развалясь и лениво ковырял зубочисткой в зубах. «Нет, где-то я все-таки его видел», — решил Кашуба, и настроение испортилось окончательно.

— Сто пятьдесят перцовки, — бросил он подошедшей за расчетом официантке.

Парень наконец расплатился и вышел. «Нет, нигде не видел. Рожа просто противная». В несколько торопливых глотков Виктор выпил принесенную ему водку, вышел из забегаловки и спустился по скользким ступеням в промозглую осеннюю сырость. Перцовка уже растеклась горячей волной в желудке и мягко двинулась дальше. Нужно идти снимать кассу. Хотя приятная истома после водки и хорошей еды действовала расслабляюще, он все-таки пару раз оглянулся. Той самой синей куртки нигде видно не было.

Пересчитав и спрятав деньги, он отпустил продавцов и, пока шел к стоянке, еще раз проверился. Никого подозрительного в поле зрения не было. «Померещилось», — решил Виктор.

— Катерина, я полный идиот!

— Ты чего, Саня?

— Пошли к нам, я тебе там объясню. Помнишь, у Томашевского обыск делали?

— Ну, помню, и что? Ничего ж не нашли.

— В том-то и дело, что не нашли. А там, в коридоре у него, туфли стояли. Помнишь, я еще за тумбу для обуви полез — некоторые любят оружие пластырем с обратной стороны прилепить…

— И что? Недосмотрел? Там что-то было?

— Ничего там не было.

— Саш, я не понимаю…

— Я тебе сейчас объясню. Там у него туфли стояли. Они тогда еще упали. Какой я идиот! На подошве одной из пар рисунок… Помнишь след с убийства Шумейко? Интересный такой след — с перевернутой буквой «W»?

— Ну? — отозвалась Катерина. — Ты не тяни, Саня, помню я все.

— А я, идиот, оказывается, не помню! Сейчас только осенило, где я эту букву «W» видел! — Он сел на стул и замолчал.

— И что теперь? — спросила Катя, чувствуя, как вдоль позвоночника разливается неприятный холодок.

— А теперь если он не идиот, то эти туфли уже выбросил!

— Может, он не заметил, что ты… заметил, а? Он с женой в комнате сидел…

— И что делать?!

— Выемку, Саня, если эти туфли еще на месте, — спокойно сказала Катя.

— Нет их там! Я уверен, что уже нет. Мне этот Томашевский с самого начала не понравился!

Катя Скрипковская не стала напоминать, что он уже несколько раз менял свое мнение о Германе Томашевском, и только вздохнула.

Он уже доехал до самого дома, когда увидел на улице незнакомую машину. Раздолбанная «шестерка», такое же старье, как у него самого, только зеленая, стояла метрах в десяти от его ворот так, что из нее хорошо был виден весь дом. Первой мыслью было развернуться и уехать. Пересидеть где-нибудь пару-тройку часов, а потом по темному вернуться. Он обругал себя и не спеша подъехал прямо к гаражу. В зеленой машине сидели два каких-то мужика, курили и разговаривали. Мало ли мужиков в городе! Приехали к кому-нибудь, стоят, ждут. Он с грохотом закрыл ворота и сплюнул. Точно, лечиться надо. Никуда он сегодня не поедет. Не хватало только на новой тачке врулиться кому-нибудь в зад. Нужно чего-нибудь выпить. Но сначала позвонить.

Он прошел в дом, на веранде сбросил грязные ботинки, рабочую куртку и в одних носках прошлепал по чисто вымытому полу в комнату. Отогнув край шторы, он осторожно выглянул на улицу. Зеленая машина уехала. «Вот суки!» — выругался он, имея в виду сразу всех — и мужиков в зеленой машине, и покупателей, не спешивших сегодня разбирать его товар, и вообще все. Настроение совершенно испортилось. Так выпить или поехать все-таки за тачкой? Если он сейчас выпьет, то точно сегодня уже не поедет. А если поехать… Еще не поздно. Завтра он бы повез Светку кататься. Плюнул бы на все и устроил себе выходной. Он набрал нужный номер и долго слушал тяжелые длинные гудки. Когда он уже хотел положить трубку, неожиданно ответили.

— Але, привет, это я, — несколько растерянно сказал он. — Я насчет тачки звоню. Сегодня можно забрать?

— Тебе что, не терпится? Мы же с тобой договаривались… — Да знаю я, — перебил он собеседника. — Просто у меня сейчас свободное время, и я думал…

— Ты откуда звонишь? — поинтересовался голос. — С мобильника?

— Я из дому звоню, — ответил он, и неприятное ощущение в желудке вернулось. — Я мобилу в контейнере случайно оставил…

— Ну ты и… Мы как с тобой договаривались? Звонишь только по мобиле. По мобиле, понял?

— Понял, — ответил он зло. — Я не по делу звоню, а насчет тачки. Мне ее забрать нужно. Сечешь? Если ты передумал, я могу бабками взять.

— Я с тобой по телефону говорить не буду. Тачка мне эта на фиг не нужна. Ты что, пару месяцев еще подождать не можешь? Девочек катать приспичило? Или что?

— Слушай, давай я подъеду…

— Дома сиди!

Отбой и короткие гудки. Он с остервенением бросил трубку. Он ему кто? Мальчик на побегушках? Туда иди. Сюда не иди. Наобещал с три короба. Тачка! Начальник охраны! А он, как лопух зеленый, развесил уши… «Нужно все-таки выпить, успокоиться, — решил он. — Сегодня никуда уже не поеду. А может, все-таки подъехать? Взять пузырь, посидеть, поговорить?» Он снова поднял трубку, пару секунд подержал ее в руке, а потом осторожно положил обратно. Ничего, завтра перезвонит с мобилы, а если что не так, то и подъедет. Пару месяцев! Ни хрена себе! Чего ждать? Зачем? Все и так спокойно. Через пару месяцев будет зима, а зимой начинать ездить на новой машине он не хотел. Пока привыкнешь, обкатаешь… По зимней соли и колдобинам такую красавицу гонять жалко. То ли дело сейчас. А зимой он будет добивать свою «старуху». Он представлял, как летом махнет куда-нибудь со Светкой. Классная тачка, все люксы, с кондиционером… Он прошел обратно на веранду, где стоял холодильник, и достал початую бутылку водки. Налил в стакан чуть больше половины, залпом выпил. В животе потихоньку теплело и отпускало, пока не отпустило совсем.

— …участвует в микоризе. Гименофор складчатый…

— Игорь, ты что, «Камасутру» с утра читаешь? Что у тебя там за складчатый?

— Гименофор какой-то, а не то, что ты подумал. — Лысенко со страдальческим видом перевернул страницу. — Пишут, пишут! На хрена мне их гименофор! Лучше бы написали, какие симптомы и чем лечиться! — Он с досадой отбросил книгу «Грибы лесных биоценозов. Атлас».

— Игореша, зачем тебе эти грибы сдались? — поинтересовался Банников, беря в руки книгу. — Или ты за грибами собрался? Самое время, конечно. У нас столько дел…

— Сходил уже, — мрачно сообщил Лысенко. — Из туалета не вылезаю. Сейчас живот опять прихватит, чувствую И тошнит.

— Слушай, ты часом не траванулся? — встревожился Банников. — Ты что за грибы ел?

— Выясняю. — Лысенко отобрал у Банникова книгу и принялся листать дальше.

— Что значит — выясняю? Ты по-человечески сказать можешь, где грибы взял?

— Ой, ну, где взял, где взял! Не купил, конечно. О-о-о, точно сейчас сдохну! — Лысенко схватился за живот и опрометью выбежал из кабинета.

Банников снял трубку.

— Катерина? Зайди к нам. Потом скажу, зачем.

— Вызывали?

— Заходи… Игорь Анатольевич, кажется, грибами отравился. — Банников поморщился. — Ты в грибах разбираешься? А в отравлениях грибами?

— Мы по токсикологии проходили растительные яды. Но как их определяют… Можно у токсикологов уточнить, если нужно. А какие у него симптомы?

— Понос у него. И тошнит.

— А какие именно грибы он ел? И где он их взял?

— Сейчас узнаем. — Майор кивнул на буквально вползающего в кабинет бледного до зелени Лысенко.

— Что, Игореша, совсем худо?

— Проливной, — сообщил тот, косясь на Катерину.

— Игорь Анатольевич, а вы какие грибы ели?

— Белые, — просипел Лысенко, валясь кулем на свой стул.

— Н-у-у! — Катерина с облегчением махнула рукой. — От белых ничего не будет, не волнуйтесь. Это, наверное, от чего-то другого. Вы фталазола выпейте сразу две таблетки, и как рукой…

— Сроду я никаких таблеток не пил, — пробурчал Лысенко. — Ну, чего вы все сбежались? Чего на меня уставились? Интересно? — Он страдальчески сморщился. — Вот такие примерно грибы, белые. — Он ткнул пальцем на фотографию в атласе. На картинке был изображен симпатичненький беленький грибок, а внизу мелким шрифтом шла подпись — «Поганка бледная».

— Точно этот? — побледнела Катерина, хотя, конечно, до «поганки бледной» ей было еще далеко.

— Ну откуда я знаю — точно, не точно! Похожий. Их тут целая книга таких. Разобраться невозможно. Заумь какая-то.

— Игорь Анатольич, давайте «скорую» вызовем.

— Ну да, конечно! А если это не от грибов? Я еще сало вчера ел и яблоки немытые. Да я их сроду никогда не мыл! «Скорую»! Такое погоняло прилепят, век потом не отмоешься. Все Управление смеяться будет. — Он облегченно вздохнул. — Кажется, отпустило…

— Ты бы, Игорь, все-таки к токсикологам сходил, показал им этот… гименофор складчатый.

— Поганка бледная, Николай Андреич, — уточнила Скрипковская.

— Узнаешь там сразу, что и как. Катерина, проводи Игоря Анатольевича, чтоб не потерялся.

— Сам дойду, — буркнул Лысенко.

— Маша! — позвал капитан от двери.

Марья Васильевна Камышева, не отрываясь от окуляра микроскопа, махнула рукой.

— Маша! — еще раз, уже тише, позвал Лысенко. — Гостей принимаешь?

— Иди ты, Лысенко, сам знаешь куда. И без тебя завал. Ну не могу я без очереди, даже не проси. Приходи завтра.

— Завтра меня схоронят, — мрачно заверил Камышеву капитан, держась за косяк. — Я к тебе как к другу пришел, а ты меня прогоняешь. На похоронах плакать будешь, каяться, а будет поздно.

— Слушай, надоели твои приколы хуже… Ой, а что это ты такой бледный? Аж зеленый? — Маша наконец оторвалась от микроскопа. — Ты чего, Игорек?

— Что у тебя есть по грибам? Я в библиотеке взял, но что-то не пойму ни черта. — Лысенко протянул ей атлас.

— А зачем тебе грибы? У вас что, опять труп?

— Похоже, скоро будет. — Лысенко вяло помахал рукой. — Я вчера грибов поел, а сегодня мне что-то… того. Хреново мне очень, Машунь. Я как человека тебя прошу.

— Каких ты грибов поел, горе мое?

— Жареных, Машунь. Белых. Вот таких примерно. — Капитан раскрыл атлас на заложенной бумажкой странице с поганкой бледной.

— А где ты их взял? На рынке?

— На каком рынке! Сухого корочкой питаюсь, ты ж знаешь, Машунь. Работы невпроворот. Некому меня накормить, согреть, так сказать, женским теплом…

— Трепло, — беззлобно сказала Камышева. — Тебе жениться давно надо, чтоб не жрать что попало. Ты лучше говори, где эту гадость взял. А то смотри, и до больницы не доедешь.

— Я вчера на труп выезжал, так там в посадке грибов этих самых — видимо-невидимо. Дожди же были, — начал рассказывать капитан. — А сейчас тепло. Участковый говорит, бабы собирают. Ну, я и набрал полный пакет, а дома поджарил. С лучком. И съел.

— Все съел? — поинтересовалась эксперт.

— Все, — вздохнул капитан. — Ты посмотри еще раз, Маш. «Гименофор складчатый» — это как?

— Не бойся, на тебя не перейдет. У тебя, по слухам, с гименофором все в порядке.

В глубине комнаты прыснули. Лысенко покрылся пятнами сложноидентифицируемого цвета.

— Ты проверь, Маш, — еще раз попросил он натужным голосом.

— Старая я уже проверять. Лет пятнадцать назад я бы, может, и проверила…

За стеллажами, перегораживающими комнату, дружно захохотали. Лысенко раздулся как индюк.

— Я к тебе пришел за советом, а ты… Может, мне в санчасть сходить?

— Ладно. У тебя конкретно какие симптомы? — спросила Камышева, влезая на стремянку и деловито роясь на стеллаже. — Понос, рвота? Температура? Онемение конечностей? Замедленный пульс, холодный пот? В обморок не падал?

— Понос у меня. — Лысенко понизил голос, чтобы подслушивающим не было слышно. — Ну просто ужас какой-то. Не знаю, как и на работу доехал. Буквально каждые пятнадцать минут. Хорошо, что хоть в метро туалет есть. — Он покосился в сторону, но за стеллажом было тихо: там внимали рассказу капитана. — И тошнит, кажется. А больше вроде ничего, — подумав, сообщил Лысенко.

Маша, забравшись на самый верх стремянки, согласно кивала, отчего стремянка под ее полным телом скрипела и шаталась.

— Вот! — Она вытащила на свет божий огромный том. — Я тебе по секрету скажу, Лысенко, только ты больше никому не говори, ладно?

— Лады, — согласился заинтригованный капитан.

— Все грибы съедобные…

— Да ну! — удивился Лысенко. — Так что, можно не беспокоиться?

— …но некоторые — только один раз.

За стеллажом захихикали. Глядя на вытянувшееся лицо капитана, Камышева смягчилась.

— Это самый полный, — сказала она, слезая со стремянки и протягивая фолиант. — Давай смотреть. Ты хорошо помнишь, как они выглядели?

— Да грибы как грибы. Я в них не разбираюсь.

— Зачем тогда ешь, если не разбираешься? Смотри: этот? Этот? — Она перелистывала страницы.

— Похож, похож, — согласно кивал головой Лысенко.

— Слушай, так дело не пойдет. Ты на все сразу киваешь. Может, в больницу все-таки тебя отправить, промыть желудок? Нет, желудок промывать поздно, — вздохнула она. — Если токсин был, все уже давно всосалось в кровь. Ты ж небось их еще и под водку употребил?

— Само собой, — пожал плечами Лысенко.

— Теперь только под капельницу.

— Маш, я к тебе как человек к человеку, а ты сразу — желудок промывать, под капельницу! У меня дел навалом. Мне отчет, между прочим, сдавать. Можно ж какими-то народными средствами?

— Ты же только что умирать собирался? — напомнила ему Камышева. — А теперь — народными средствами. Из народных средств ты только водку признаешь! — Она рассердилась. — Слушай, ты чего вообще приперся? Морочишь мне голову! У меня, между прочим, тоже работа срочная. С утра на меня все насели! Всю жизнь работа срочная, всю жизнь завал, дома борща некогда сварить, а они грибы жрут! Возле трупов собирают! Пластинки внизу какие были — розовые или белые? Не помнишь? — Маша снова открыла свой талмуд. — На ножке пленка была? Хлопья на шляпке? — Она показывала ему все новые и новые фотографии, пока Лысенко вконец не запутался.

— Да почем я знаю! — рявкнул он. — Они в пакете все переломались! Я их помыл и пожарил. И все.

— Иди в санчасть. — Камышева с треском захлопнула книгу. — И там морочь голову. Я тебя лечить не собираюсь. Я могу только анализ сделать на токсины, и то только потому, что не хочу мучиться совестью на твоих похоронах.

— Да мне вроде и легче уже, — с сомнением в голосе проговорил Лысенко, разворачиваясь к двери. — Спасибо за консультацию. Помогла. С меня бутылка.

— Касторки себе лучше купи, быстрей все выйдет. Будешь в городе, заезжай.

— Ну, что, полечился? Лучше тебе? Определили, чего ты наелся? — Банников встретил друга градом вопросов.

— Полечился. — Лысенко помотал головой. — Ни хрена они не определили, эксперты! Даром хлеб казенный жрут. Извлекут потом этот самый токсин из моего трупа.

— Игорь, ты с этим не шути. Давай езжай все-таки в больницу.

— Да все уже, все, — отмахнулся Лысенко. — Дозвонился до участкового. Лесной шампиньон какой-то, говорит. Просто я их много сразу на голодный желудок съел. И с салом. А в санчасти мне хрень какую-то дали и с собой еще два фталазола, как Скрипковская прописала! Я на всякий случай их тоже уже выпил. И вообще, сказали, если бы я бледной поганки наелся, то уже на том свете в домино бы играл. Печень у меня не в порядке, вот и все. А грибы — пища тяжелая. Больше их в жизни в рот не возьму!

— А хороши грибки белые с лучком, со свининкой, — мечтательно протянул Коля Банников. — И сметанкой их залить. Особенно под водочку, под душевный разговор…

— Колян, я тебя как друга прошу — прекрати.

— Гражданин Томашевский, это ваши туфли?

— Мои, — растерянно сказал Герка.

— Понятые, — пригласил Бухин, — распишитесь здесь и здесь. Мы их забираем, — удовлетворенно объявил он Томашевскому. — Вот постановление о выемке.

Герка пожал плечами.

— Берите…

— Ничего не хотите заявить, гражданин Томашевский? — спросил Бухин.

Герка снова пожал плечами.

— А что я должен заявлять?

Подавленная Васька стояла рядом. Она, конечно, все понимает. Сергея убили, и теперь они, похоже, взялись за Герку. Вместо того чтобы искать настоящего убийцу, они подозревают ее мужа. Даже Нину — а это вообще ни в какие ворота! Теперь пришла, видно, Геркина очередь. Кто будет следующий? Неужели она? Пропади он пропадом, этот бизнес. Она положила руку на живот. Ребенок внутри нетерпеливо поворачивался. Он вообще был очень прыткий, их с Геркой будущий ребенок. Наверное, все-таки мальчик. Она улыбнулась сквозь набежавшие на глаза слезы.

— Так, значит, ничего? — еще раз поинтересовался Бухин. Этот ей даже понравился. Он был не такой… наглый, что ли, как остальные, которые рылись в их вещах, отодвигали мебель и оставили после себя такой бардак, что Васька едва-едва за два дня привела все в порядок. Неужели и сейчас будут искать? Второй такой уборки она не переживет. И девушка рыжая тоже с интересом рассматривает эти чертовы туфли. Чего они в них нашли?

— Это мы вдвоем с Ниной покупали, — внезапно сказала она, глядя, как туфли упаковывают в пакет. — Гере и… Сереже. На 23 февраля. — Она сглотнула почему-то образовавшийся в горле комок.

— С гражданкой Кузнецовой? — зачем-то уточнила рыжая.

Васька молча кивнула. Понятые, или как они там еще называются — короче, соседи их по лестничной клетке, — бочком вышли из квартиры. Васька видела, что им неловко. Эти тоже вышли, неся несчастные Геркины туфли как в бою добытый трофей. А она их даже не помыла! Через пакет Васька видела присохшую на подошве грязь. Она вздохнула. За всем не усмотришь. Похоже, сегодня не будут все снова перерывать. Спасибо и на этом. Рыжая, которая выходила последней, внезапно мягко коснулась Васькиной руки.

— Извините, — сказала она ей таким же мягким, как и ее рука, голосом. — До свиданья.

Этой рыжей, похоже, стало жалко ее, Ваську. Что она делает в этой своей милиции, если всех жалеет? Васька захлопнула за визитерами дверь.

— Гер, — спросила она, — туфли твои им зачем?

— Черт их знает, — ответил Герка. — Может, думают, я к Сергею в них ходил.

— Ты не расстраивайся, — посоветовала Васька.

— Я тебя люблю, — сказал он и крепко прижал ее к себе. Живот почему-то им нисколько не мешал.

Когда его наконец совсем отпустило, на пустой веранде гулко задребезжал старый звонок, поставленный, наверное, еще его покойной бабкой. Только сейчас он заметил, какой противный звук у этого звонка. «Завтра же куплю новый, — машинально подумал он, идя открывать, — на двадцать мелодий».

За калиткой стоял их участковый, дядя Вася, и те два мужика, которых он видел в машине. И еще какие-то, вылезшие из неизвестно откуда взявшегося микроавтобуса. И почему-то соседи — бабка Полина со своим глухим дедом, у которого в волосатое ухо был заткнут слуховой аппарат.

— Здрасте, теть Поль, — сказал он и внезапно все понял. Глухой дед закивал, и вся компания ввалилась к нему во двор.

— Кашуба Виктор Петрович? — спросил его один из мужиков.

— Да. А что… — Он не договорил, а участковый зачем-то поковырял пальцем табличку «Осторожно! Злая собака».

— Пес-то твой где, Витек? — спросил он.

— Так в прошлом году еще сдох, — ответил он. — Все нового никак не заведу…

— Ну-ну! — Участковый бочком пролез вслед за всеми. — Злющая была скотина…

— Вот постановление о вашем задержании, — сказал мордатый тип с острым носом и противными голубыми глазками. — А вот на обыск. Ознакомьтесь.

— Заходите, — кивнул он.

Но им, похоже, и не требовалось вежливого приглашения. Вся компания, оставляя грязные следы, быстро рассредоточилась по дому.

Он молча, безучастно наблюдал, как они роют, перетряхивают шкаф, выворачивают карманы, откладывают зачем-то в сторону его вещи. Сняли с полки немногочисленные книги, которые мать поленилась везти с собой в деревню; нашли его заначку, пересчитывают, пишут в протокол. Бабка таращит глаза на невиданные доллары, а ее глухой дед все время у нее все переспрашивает, как будто он еще и слепой. В спальне тоже перевернули все вверх дном, поотодвигали мебель. Лазили даже в печку, которой он сто лет не пользовался — на их улице давно был газ. На веранде остроносый углядел в полу люк, и он почувствовал, как по спине сбегает холодная, предательская струйка пота.

— Это что? — спросил капитан Лысенко.

— Погреб. — Он старался говорить как можно спокойнее, и, кажется, ему это удалось.

— Откройте.

Он пожал плечами и откинул крышку. Двое начали спускаться в подпол, светя фонариками.

— Не нужно, я вам свет сейчас включу, — проговорил он, шагнув к выключателю.

— Ну, включи, — разрешил остроносый.

Он нажал на клавишу выключателя и ощутил легкое покалывание в подушечках пальцев. Двое внизу звякали банками с засолкой, которые он каждый год привозил из деревни от матери, и переговаривались глухими голосами. Остроносый капитан сверху давал руководящие указания.

— Нет ничего, — наконец сказал один. Второй вылез молча, отряхивая брюки. Бабка Полина все заглядывала в подпол, видно, любопытно было, чего Виктор навозил от матери.

— Чегой-то, Витюша, подпол у тебя вроде как другой? — наконец изрекла она. — При покойнице Клавдии, царствие ей небесное, огроменный подпол какой был! И капусту квасили по три бочки, и огурцов стольки же, и помадоров, и арбузов соленых! Яблоков-то скольки моченых, и картохи, бывалоча, по три-чатыри тонны с деревни привозили и торговали усю зиму! Мы с ими вместя дома-то строили, с бабкой твоей покойницей, и с Семеном, покойником-то. У нас подпол как подпол, у футбол играться можна, хоча и держать в нем нынче нечего. Силов, считай, уж и торговать нет. А ты чего перегородил подпол-то? Для тепла или как? — все допытывалась она у Виктора.

— Какой вы говорите, подпол был? — заинтересовался остроносый мент.

Словоохотливая бабка объяснила:

— Да, почитай, под всем домом-то, милок!

— Ну-ка, ну-ка… — Остроносый, несмотря на солидную комплекцию, горохом скатился по ступеням, следом спустились и другие двое. Вскоре из подпола послышался голос капитана:

— Понятые, попрошу вас сюда!

«Нашли, — затравленно подумал Витек. — Старая курица, кто ее за язык тянул!» Он невозмутимо отодвинул стул и сел. Закурил и не почувствовал привычного вкуса сигареты. Участковый пялился в раззявленный люк, силясь разглядеть, что там обнаружили. «Старая курица», шустро перебирая ногами в обрезанных валенках, полезла вниз, а глухому деду, как всегда, пришлось все повторять. Наконец он спустился тоже. Виктор с надеждой посмотрел на незапертые двери, на калитку. «Если сейчас выбежать, — пришло ему в голову, — пожалуй, не поймают. А дальше? Голому, без денег? И куда?» — Он тоскливо прислушивался к доносящимся снизу голосам. Особенно его раздражал этот, остроносый.

— Давай его сюда, — прокричал он участковому, высунув голову из люка.

— Пошли, Витек. — Участковый небольно хлопнул его по спине. — Потом докуришь.

Он снова бросил быстрый взгляд на прикрытую дверь, примерил расстояние до калитки…

— Не дури! — Участковый еще раз подтолкнул его в спину. — Чего у тебя там?

Он зло промолчал. Внизу хрупало под ногами стекло, остро пахло специями и рассолом — менты, суки поганые, таки переколотили материнские банки, небрежно скидывая их вниз со стеллажа, который и был дверью в большую часть подпола. Он с силой наступил на крупный осколок. Тот треснул с резким звуком, так похожим на выстрел.

— Ты смотри, какой запасливый! Целый арсенал. Три «тэтэшника», ПСМ, два «Стечкина» и даже один «Хай Пауэр». Этот-то у тебя откуда? Патронов валом. На вес, что ли, их покупал?

Кашуба молчал. Около трех суток он просидел в камере изолятора предварительного содержания. Наслушавшись про уголовников, которые непременно устроят ему какой-нибудь подвох, он твердо решил держать язык за зубами, ни с кем в разговоры не вступать, в карты не играть и вести себя предельно осторожно. Ничего этого ему не понадобилось. Камера была хоть и маленькая и душная, но находилось в ней всего три человека. Он стал четвертым. Никто из этой троицы не обратил на вновь прибывшего никакого внимания. Никто его ни о чем не спрашивал, ни с подвохом, ни без. С правой стороны на нижней койке спал какой-то пожилой мужик, закрыв голову пиджаком. На левой сидели двое и тихо о чем-то разговаривали.

— Виктор, — буркнул он, входя в камеру. — Здрасте.

— Здравствуйте, — вежливо ответил ему один из сидевших, толстый мужик лет пятидесяти, но имени своего не назвал. Второй, молодой, примерно одних лет с Виктором, с ежиком светло-русых волос и внушительными по ширине плечами, только мазнул по новичку глазами и ничего не сказал. Просто кивнул. Виктор молча прошел и забросил свои вещи на свободное место. Потом поискал глазами, где бы сесть. Наверх, в самую духоту, лезть не хотелось, но он не рискнул беспокоить спящего и в конце концов притулился на корточках рядом с койкой. Двое напротив продолжали о чем-то тихо беседовать. Виктор ожидал, что они все-таки обратят на него внимание, но так ничего и не дождался. Устав сидеть в неудобной позе, он полез наверх.

Вечером раздали какую-то баланду, но Виктор ее есть не смог. Проснувшийся угрюмый мужик снизу съел его порцию. Курить хотелось до ужаса, но сигареты забрали. Он попил воды из помятой алюминиевой кружки и снова лег. Парочка внизу, толстяк и плечистый как окрестил их Виктор, наговорившись, села вместе ужинать, сдабривая казенную баланду явно домашней колбасой. Поев, они снова принялись что-то обсуждать. До Виктора долетали слова «презумпция невиновности», «пенитенциарная система» и «исходя из нижесказанного». Говорил в основном маленький и толстый, а плечистый слушал и изредка шепотом что-то уточнял. Пожилой мужик на койке под Виктором после ужина снова улегся, накрыв голову пиджаком. Кашуба лежал, глядя в серый потолок и на тусклую лампочку в сетчатом колпаке. Никто его ни о чем так и не спросил.

Утром пожилого мужика куда-то надолго увели, а парочка снизу продолжила свою беседу, причем толстый опять сыпал непонятными словами, а молодой слушал и кивал. Наконец они замолчали. Виктор слез со своей койки, где было страшно душно, и уселся на пустующее место угрюмого. Им по-прежнему никто не интересовался, и это было даже как-то обидно. Он покашлял и спросил:

— Мужики, закурить не найдется?

— Бери. — Плечистый протянул ему пачку. Сигареты были у него хорошие, «Мальборо». Видно, ему не стали здесь морочить голову, что «положено без фильтра». Везде блат! Даже здесь. Впрочем, здесь блат особенно нужен… Виктор с наслаждением затянулся.

— Спасибо.

Качок ничего не ответил, только снова кивнул. «Неразговорчивый какой, — подумал Кашуба, разглядывая сидящих напротив. — Интересно, за что они здесь?» Но спросить он не успел, потому что железная дверь со скрежетом распахнулась и привели назад соседа снизу. А молодого наоборот — забрали.

— Пинчук, к следователю! — равнодушным голосом прокричал в камеру разводящий.

Плечистый встал, а толстяк засуетился и стал что-то быстро шептать ему на ухо. Пинчук кивал, и до Виктора донеслись его слова: «Понял, все понял». Он еще раз кивнул толстяку, и дверь с визгом захлопнулась. Толстяк зачем-то потер руки, уселся поглубже на койке и развернул газету. Мрачный мужик посмотрел на сидящего на его месте Виктора и предложил:

— Хочешь, я наверх лягу? Мне все равно.

— Спасибо. — Виктор немного растерялся. — А как же… — но мужик уже забрался на верхотуру и лег, привычно закрыв голову мятым пиджаком. Виктор сидел молча, раздумывая над тем, что прошли уже почти сутки, а его никуда не вызывают и ни о чем не спрашивают. Толстяк читал свою газету, изредка шелестя страницами. Когда он отложил прочитанное в сторону, Виктор спросил:

— Можно мне вашу газетку почитать?

— Берите, молодой человек. — Толстяк вежливо пододвинул к нему разрозненные листы.

Кашуба принялся было читать, но тут же с сожалением положил газету обратно — сплошные экономические прогнозы, биржевые сводки и все в таком же духе. Толстяк покосился, но ничего не сказал. Кашуба сидел, изнывая от полной неизвестности и безделья, к которому не привык; мужик наверху спал, а толстяк с упоением читал свои биржевые новости, не обращая ни на кого внимания. Часа через три дверь снова распахнулась и ввели Пинчука. Тот сиял, как именинник, и сразу кинулся к толстяку. На этот раз он не шептал, а довольно громко объявил:

— Спасибо, Аркадий Борисович! С меня причитается! Выпускают пока под подписку. Но я думаю, что… — Тут он снова понизил голос, а толстый Аркадий Борисович довольно внятно проговорил:

— Держитесь той линии, Саша, что я вам советовал. И адвоката обязательно, обязательно… — Он скороговоркой назвал длинную фамилию. Виктор, как ни вслушивался, не разобрал и обиженно отвернулся.

Плечистый между тем быстро собрал вещи и ушел. Дверь за ним захлопнулась, и они остались в камере втроем. Виктор сидел, глядя в пространство и размышляя, почему же за ним до сих пор не приходят.

— Извините, — обратился он к толстяку, — а вы не знаете, за что он сюда попал? Ну, который сейчас ушел? Пинчук, кажется?

— Молодой человек. — Толстяк отложил газету и скептически прищурился на него маленькими глазками. — Я же не спрашиваю, за что вы сюда попали?

— А ты спроси! — Мрачный мужик на верхотуре вдруг сел, стащив с головы свой пиджак. — Ты спроси! А то все: шу-шу-шу, шу-шу-шу! О Господи! — Он сидел, раскачиваясь из стороны в сторону. — Сил моих больше нет. Счас сам попрошусь и все подпишу. Два года я ее, стерву, умолял! На коленях стоял! Два года! Два года я ее каждый день убить хотел! Два года! И убил, — добавил он с каким-то упоением. — Все подпишу, к чертовой матери. Сил больше нет тут сидеть.

— Что вы, Алексей Иванович! — Толстяк даже всплеснул полными ручками. — Что вы такое говорите! Как это — подпишу? Что вы два года убить хотели, подпишете?

— Подпишу, — решительно заявил сверху мужик, которого толстяк назвал Алексеем Ивановичем.

— Это же самоубийство! — Толстяк с хрустом сложил свою толстую газету пополам. — Вы хоть это понимаете? Вы подумайте, что вы делаете, Алексей Иванович! Одно дело — убийство в состоянии аффекта. Крим пассэ, так сказать, преступление страсти! Отсидите немного, будете себя хорошо вести и выйдете через пару лет, а то и через полгодика по амнистии какой-нибудь. А другое — «два года хотел». Это уже с заранее обдуманным намерением! Это же статья какая, Алексей Иванович! Это ж от звонка до звонка! На что вы себя обрекаете! Вы же голову на плаху кладете!

— Я бы ее, суку, еще раз убил, — мрачно заявил Алексей Иванович.

Толстяк буквально онемел, а потом шепотом сообщил Кашубе:

— Он жену с любовником зарезал. Двадцать семь ножевых ранений. И это только у жены!

Мужик вдруг снова улегся и закрыл голову пиджаком. Виктор сидел молча, переваривая услышанное. Толстяк все осуждающе покачивал головой и закатывал маленькие глазки. Потом снова потянулся к своему чтиву.

— Извините, Аркадий Борисович. — Виктор вдруг решительно встал и пересел на койку толстяка. — Вы меня не проконсультируете?

— Витя, Витя, — осуждающе шептал Аркадий Борисович, — ну что вы как маленький, ей-богу! Зачем вы их покупали, пистолеты эти! И сколько! Это же незаконное хранение оружия! Криминал! Статья! — Он сокрушенно покачал лысой блестящей головой. Лишь по краям обширной прогалины слабо кудрявилась неопределенного цвета поросль. — Молодость! Романтика! Я все понимаю. — Он положил второй подбородок на жирную грудь и прикрыл глаза. — Детство без игрушек. Наверное, и без отца…

— Без отца, — подтвердил Кашуба. — Мать только у меня, инвалид второй группы. В деревню переехала четыре года назад. Тетка домик ей отписала. Огород там у нее, свиньи… — Виктор, промолчав больше суток, теперь испытывал потребность выговориться.

— Это очень хорошо, очень хорошо, — зашептал толстяк. — Не то, конечно, хорошо, что вы, Витя, без отца выросли, нет, Боже упаси! Но то хорошо, — продолжал он, — что вы у матери один. Вы ведь один?

— Один, — подтвердил Кашуба.

— Прекрасно! Прекрасно! Так вот. Вы один, мать инвалид второй группы. Вы — единственный ее, так сказать, кормилец. Вас, наверное, и в армию не призывали?

— Не призывали, — подтвердил Виктор. Аркадий Борисович расцвел.

— Замечательно! Замечательно! Единственный кормилец в семье. Тяжелое детство. Матери было не на что купить вам игрушки. В армию вас тоже не взяли, хотя вы рвались послужить отчизне. Так?

— Так. — Кашуба неопределенно пожал плечами.

— Вот! Вот! — Пух вокруг лысины Аркадия Борисовича воспарил. — Вы, уже повзрослевший, но в душе такой же ребенок, как и раньше, покупали себе игрушки и играли в этом своем подвале. Никому не делали плохого. Просто играли! По голове вас никогда не били? — поинтересовался толстяк.

— Боксом занимался, — пожал плечами Виктор. — Так как же не били?

— Очень хорошо! Очень хорошо! Толковую психиатрическую экспертизу! Да! Да! У хорошего адвоката зал будет рыдать! Отделаетесь условным сроком, это я вам говорю, Аркадий Борисович! — Толстяк потирал руки. — Вы ведь по живым людям никогда не стреляли, правильно?

— Да вроде нет, — с некоторым сомнением в голосе подтвердил Кашуба. — Только по мишеням, к-хм. — Он неожиданно закашлялся. — Курить так хочется, сил нет! Они деньги у меня нашли, — сказал он, понижая голос.

— С ними можете попрощаться. — Толстяк загнул вниз уголки губ. — При любом, так сказать, даже самом благоприятном стечении обстоятельств их вам не вернут. Издержки, так сказать, пенитенциарной системы.

Ладно, черт с ними, с деньгами, главное сейчас, чтобы мать поскорее приехала из этой своей деревни и наняла адвоката. Всех денег они все равно не нашли. А вот подвал! Дурак, дурак, сам им свет еще включил! Делал вид, что ничего не боится. Еще раз помянув недобрым словом эту «старую курицу», бабку Полину, он несколько успокоился. Этот Аркадий Борисович, похоже, большой дока. Интересно, он-то за что здесь сидит?

Между тем день совсем уже склонился к закату. Снова принесли баланду, а за Виктором так никто и не пришел.

На этот раз он сам съел свою порцию, к неудовольствию хмурого Алексея Ивановича, который, выхлебав быстро все из своей миски, безучастно отправился наверх. Кашуба все посматривал на двери. Наконец он не выдержал.

— Аркадий Борисович, — спросил он привычным уже шепотом, пододвигаясь ближе к толстяку. — Чего они меня не вызывают? Что, ночью будут допрашивать?

— Что вы! Что вы! — замахал ручками Аркадий Борисович. — Ночью допросы строжайше запрещены! Только в особо важных случаях и только с санкции прокурора! Эта та маленькая, но сладкая косточка, которую бросает нам их пенитенциарная система! Ночью всем надо спать. — Он поднял вверх пухлый нечистый палец. — Пока они сделают экспертизу по всем вашим… игрушечкам. — Он многозначительно покосился на Виктора. — Пока заключение выдадут эт цетера, эт цетера. То есть и так далее, и так далее, — перевел он Кашубе. — Им торопиться некуда! Жизнь проходит, Витенька. — Он поджал губы и поморгал такими же неопределенного цвета, как и пух вокруг лысины, глазками. — А системе подавления личности нет до этого никакого дела! Мы с вами невелики птицы, с нами можно не торопиться! Ну вот, стихами заговорил, — расцвел он.

— А вы, — осторожно спросил Виктор, — за что здесь, Аркадий Борисович?

— Аферист он, — вдруг заявил с верхотуры хмурый мужик и стащил с головы пиджак. Он, оказывается, не спал и все слышал. — Сволочь! Что вы его все слушаете! Ничему хорошему он тебя не научит. Сволочь поганая! Я вот честно пойду и скажу — да, я убил! И хотел убить. Два года хотел! Честно пойду и скажу! И буду сидеть! А он — аферист! Ничего напрямую не говорит! Все шепотком! Все с подковырочкой! Нормальный человек ничего и не разберет. Сволочь! Всегда выкрутится! — Мужик наклонился, и Виктору показалось, что он сейчас плюнет Аркадию Борисовичу на лысину. — Не слушай ты его, парень! А!.. — Он умолк на полуслове, лег и снова закрылся пиджаком.

— Нервный срыв, — прокомментировал Аркадий Борисович шепотом. — Боже мой, боже мой… Несчастный человек. Давайте спать, Витюша.

Оптимистические прогнозы Аркадия Борисовича так успокоили Виктора, что он было пропустил самое важное. Три «тэтэшника», два «Стечкина», ПСМ и «Хай Пауэр». «Хай Пауэр» был его гордостью, его он держал, так сказать, для души, а не для дела. И вдруг он почувствовал себя так, как будто пропустил прямой в голову. Три «тэтэшника»! Три! Откуда — три? Он точно помнил, что их должно было остаться два. Сначала четыре, потом три, потом два. Два, а не три! Им его не запутать. Откуда взялся третий? Менты, падлы гребаные, подкинули! И он только сейчас заметил, а там, дома, все подписал!

— Интересная какая картинка, — радовался носатый, сверкая пронзительными голубыми глазками. — Целый склад оружия, патроны, глушаки! А мишени, мишени какие! Может, ты маньяк?

— Не маньяк я, — буркнул Виктор, не зная, как начать говорить про тяжелое детство и готовность послужить отчизне. — Просто стрелять люблю. Там и обычные мишени были, — с вызовом сказал он, глядя куда-то мимо остроносого.

— Были, были, — согласился капитан Лысенко. — Все внесли в протокол, не волнуйся. И обычные были, как же. Аккуратные такие. Сам рисовал?

Виктор снова промолчал, но носатый, видимо, и не ждал ответа, а разливался прямо-таки соловьем.

— Мне лично вот эта особенно понравилась. — Он достал из ящика стола изрешеченный лист и аккуратно его расправил. — Глянь, Коль! Майкл Тайсон! — радовался он. — Ну, точно, маньяк! Покупал плакаты и шмалял в свое удовольствие.

Под психа не хочешь закосить, а? Так нам даже интересней будет. Там еще и братья Кличко были. Тоже не в лучшем виде. Их-то ты за что? А вдруг они узнают? — скоморошничал голубоглазый, явно наслаждаясь ситуацией.

Кашуба обиженно отвернулся. Второй находящийся в комнате, огромный, под два метра ментяра, назвавшийся майором Банниковым, снисходительно смотрел на это представление.

«Нет у них больше ничего, — с облегчением подумал Кашуба, — пугают они меня. Прав был Аркадий Борисович».

— Ну, это все цветочки, — вдруг продолжил длинноносый капитан, — ягодки у нас на закуску будут. Всю твою коллекцию, стрелок, мы проверили. И оч-чень интересный пистолетик там нашли. Правда, к сожалению, только один. Но зато очень интересный. Системы «ТТ». Ничего нам не скажешь по этому поводу, стрелок, а? Может, чистосердечное оформим? Не хочешь?

Кашуба молчал.

— Значит, не хочешь, — сделал вывод длинноносый.

— Я буду разговаривать только в присутствии адвоката, — вдруг вырвалось у Кашубы.

Длинноносый совсем развеселился.

— Ой, Коль, ты глянь, какие клоуны, — протянул он. — В присутствии адвоката! Больно умный. Будет тебе адвокат, — неожиданно рявкнул он на Кашубу, — потому что он тебе очень нужен! Жаль, мораторий, а то бы тебе точно вышак вломили. Ну, ничего. Будет тебе пожизненное. Вот заключение экспертизы, — Лысенко торжествующе выложил на стол какую-то бумажку. — На этом вот самом пистолетике — твои пальчики. А из него, между прочим, ты грохнул не кого иного, как господина Шумейко Юрия Григорьевича. И дело это на контроле у прокурора города. Так что будет тебе белка, будет и свисток. Узнаешь? — Он еще раз залез все в тот же злополучный ящик стола и со стуком выложил перед Виктором пистолет «ТТ», упакованный в пластиковый пакет.

Виктор впился в него взглядом. Не может быть! Стол медленно поплыл у него перед глазами. На дуле пистолета была характерная царапина. И именно этой стороной длинноносый и выложил перед ним пистолет. Это был тот самый «тэтэшник», который он передал напарнику. Тот сказал, что бросил его в речку, как они и договаривались. Даже если менты его оттуда и достали, то на нем не может быть никаких отпечатков пальцев. Не может! Во всяком случае, его, Виктора, отпечатков.

— По лицу вижу, что признал, — удовлетворенно констатировал капитан. — Так что, звать адвоката или как-нибудь сам?

— Это не мой, — хрипло сказал Кашуба.

— Враги подбросили! — совсем развеселился Лысенко, и Банников в своем углу тоже улыбнулся. — Твой, твой!

Не сомневайся. Изъят по всем правилам, в присутствии понятых. Да и без этого пистолетика улик на тебя, голуба, достаточно. Твоя машина стояла на месте убийства Шумейко. — Он шлепнул на стол еще одну бумажку. — На которой вы с корешком твоим и укатили. Также и окурочки, которые ты там побросал. На них твои пальчики, между прочим, да и все остальное полностью совпадает. Что ж ты срешь там, где работаешь, а?

Кашуба молчал, подавленный происходящим. Внезапно он все понял. Напарник, падло! Это он, он принес к нему домой паленую волыну и подложил к остальным. Не бросил в речку, как договаривались, а спрятал! И принес потом ему, Виктору! Хотел из «Хай Пауэра» его пострелять, сволота!

А он, дурак, и уши развесил: «Классная вещь, никогда такого не видел!» Да, это он, гад, подбросил ему этот сраный «тэтэшник», из-за которого теперь ему, Витьку, светит пожизненное. К остальным, чистым, подбросил, сука. И царапина, главное, царапина на дуле какая приметная! Как он мог еще раз взять его в руки! Твою мать! Из-за этой царапины он и отдал тогда именно его. Как он мог недосмотреть!

— Ну, что скажешь? — наконец заговорил молчаливый майор.

— Ничего. — Кашуба упрямо сидел на стуле, уставившись в одну точку. — Ничего я вам не скажу.

Молчаливый майор нажал какую-то кнопку. Через минуту в комнате появился конвой.

— В камеру его, — сказал майор брезгливым усталым голосом, рассматривая Кашубу как какое-то противное насекомое. — Пусть посидит.

Когда он вернулся в камеру, угрюмого мужика уже там не было. «Наверное, таки признался, дурак», — подумал Кашуба. Аркадий Борисович приветливо покивал ему от стола, где читал свою газету. Кашуба, не обращая внимания на эти знаки внимания, прошел к своей шконке и плюхнулся на нее. Ему внезапно захотелось лечь и закрыть голову пиджаком, как это делал Алексей Иванович. Но пиджака у него не было. Тогда он, сгорбившись, облокотился спиной о холодную стену и закрыл глаза. Да, объяснение могло быть только одно. Эта тварь подбросила ему пистолет. И теперь он будет тянуть срок, как пить дать, будет! А если и впрямь пожизненное? Всю жизнь просидеть в тюрьме! Его передернуло.

— Что с вами, Витя? — Аркадий Борисович деликатно присел рядом. — Вам нехорошо? Духота и впрямь такая… Вот смотрите, Пинчук нам посылочку передал, в знак благодарности, так сказать. По английской пословице: почеши мне спину, а я тебе почешу. Сигаретки, колбаска, печеньице. Чайку попьем.

— Я попал, Аркадий Борисович, — сказал Кашуба, открывая глаза. — Вот попал, твою мать! — закричал он почти в полный голос.

— Тише, тише! — Аркадий Борисович бросил на него укоризненный взгляд. — Что вы, Витя! И у стен есть уши! Что-то не так? Чем вы так расстроены?

«Нужно рассказать ему все. — Кашуба смотрел, как проворные пальцы Аркадия Борисовича вытаскивают для него из пачки „Мальборо“, чиркают спичкой. — Или почти все. Он что-нибудь придумает».

— Да, это плохо. Это очень плохо, — шепотом выговаривал ему Аркадий Борисович, косясь на новенького, который с шумом устраивался на том самом месте, с которого забрали Алексея Ивановича. — Очень плохо, но поправимо.

Новенький все никак не мог угомониться — крутился на шконке, вздыхал, чесался, как собака. На вшивого он вроде был не похож, но на всякий случай Виктор вновь переселился на новое место — над Аркадием Борисовичем. Хоть и душно наверху, но никакая мерзость ночью не упадет на голову. Он рассказал Аркадию Борисовичу все — и про допрос, и как носатый все доставал и доставал из ящика свои бумажки, и под конец — пистолет.

Аркадий Борисович вздыхал, сочувствуя:

— Понимаю, понимаю… Ящик Пандоры…

Витек, конечно, не понял, чей там ящик, но осознал одно: дело пахнет керосином. Когда же он рассказал про напарника, какая тот сволочь, Аркадий Борисович нервно поскреб лысину — тот, вшивый, на месте Алексея Ивановича, видно и его достал своей почесухой.

— Давайте с вами подадим это так. — Аркадий Борисович придвинулся к Кашубе почти вплотную и стал излагать свой план.

Продираясь сквозь непонятные термины, которыми в изобилии пересыпал свою речь Аркадий Борисович, Витек все же легко уловил суть: никакой он не убийца, в лучшем случае — свидетель. Единственное, в чем нужно безоговорочно сознаваться и каяться, — это в приобретении и хранении оружия. Но за это много не дадут. А если слить остальных, он вообще пойдет как свидетель. Короче, менты тоже люди и с ними можно договориться. По-хорошему. А рассказать ментам нужно не все, все никакой дурак не рассказывает. Он заметно повеселел. Свидетель — это вам не по мокрухе сидеть. Даже если и впаяют ему пару лет за хранение, это ж не пожизненное! Отсидит год и откинется по половинке. Или вообще условно получит. Они с Аркадием Борисовичем и чайку попили, и колбаски поели, Витек рассказал своему советчику пару анекдотов, Аркадий Борисович вежливо смеялся. Чесоточный наверху притих — наверное, заснул. Жизнь налаживалась.

— Ну, что, надумал наконец? Адвокат не нужен? — Ненавистный остроносый капитан сегодня, похоже, был настроен благодушно. Второй, огромный майор, сидел в своем углу со скучающим видом, как будто ему и дела никакого не было, будет Витек говорить или нет.

— Я ни в чем не виноват… — с порога начал Кашуба.

— Мы просто были в этом уверены, — съехидничал капитан.

— Ну, что ты, Игорь, вечно всех перебиваешь. Пусть сам нам расскажет. Что ты всех со своей колокольни… Может, он и вправду не при делах.

Кашуба бросил благодарный взгляд на майора. Может, он ошибся в нем сразу? Остроносый, конечно, сука редкостная. А этот, может, и человек.

— Можно, я с вами говорить буду? — спросил он майора, не догадываясь, что попался на старую, как мир, удочку под названием «злой мент и добрый дяденька милиционер».

— Как хочешь. — Майор пожал необъятными плечами. — Ты, Игорь, — обратился он к остроносому, — посиди немножко тихо, а мы вот с Виктором Петровичем за жизнь поговорим.

Остроносый вроде как обиделся, уселся за свой стол, достал какие-то бумажки и принялся их изучать. Виктор вздохнул.

— Ну давай, Витя, рассказывай, — поощрил майор Кашубу. — Ничего, если я диктофончик включу?

Кашуба покосился на диктофон, но ничего не сказал. Главное, сейчас не сбиться. И не брякнуть лишнего.

— Ну, подбросили мне этот ствол, — начал он. — «Тэтэшник» то есть. Я его сразу признал. У него на дуле царапина. Я его дал просто так, типа как бы взаймы. Я ж не знал, что из него этого Шумейко грохнут. Правда! А потом он мне его вернул. Я ж ничего не знал, клянусь! Я б его в руки не взял! Что я, пальцем деланный, не понимаю, что ли?

— Да, — сказал задумчиво Банников, — это надо последним дауном быть, чтобы пальцы свои оставить. Тем более на таком паленом стволе. Это как-то не вяжется.

— А я что говорю, — вскричал Витек. — Не знал я ничего! А на речку купаться это он меня пригласил.

— В шесть утра? — с сомнением в голосе спросил майор.

— А когда ж мне еще купаться? Я же с семи уже на базаре. Я туда часто езжу. Ну и этот напросился, типа по банкам пострелять. Я ж не знал, что Шумейко там тоже купается! Я и внимания не обратил. Я вообще этого Шумейко не знаю и не видел никогда. Окунулся пару раз, посидел, покурил и поехал на работу. И эту сволочь обратно в город подвез. А он мне волыну паленую отдал, гад.

— А чего ты у себя возле дома не купаешься? — спросил противный капитан из своего угла. — Ты ж возле самого пруда живешь?

— Там вода не проточная, — не растерялся Витек. — И вообще, пляж плохой. Бабки гусей выгоняют.

— Игорь, — повернулся к нему майор, — я же тебя просил. Пляж совершенно к делу не относится. Человек может ездить купаться, куда ему нравится. Хоть на Карибские острова.

— Все правильно. — Кашуба с уважением посмотрел на майора. Сразу видно, что человек хороший. — Так что я к этому пистолету никакого отношения не имею, то есть имею, — запутался Витек. — Он из моей… коллекции. Но к убийству этого самого Шумейко я никакого…

— Ну, хорошо, хорошо, понял, — перебил его майор. — Сейчас я тебе дам бумагу, ты нарисуй подробненько, где машина твоя стояла, где ты кутался и в какую сторону обманщик этот твой пошел. И крестиком пометь, где ты курил.

— Только я рисую не очень хорошо, — заявил Кашуба, принимая от майора карандаш и бумагу.

— Ничего, мы разберемся, — заверил его тот.

Пока Кашуба изображал, помечал крестиками, ставил стрелочки и писал внизу свои объяснения, майор внезапно спросил:

— А с братом убитого у тебя какие дела?

— А какое это имеет отношение…

— Да нет, ничего, — пожал плечами майор. — Никакого отношения к твоему делу это, конечно, не имеет. У тебя же с ним чисто деловые контакты, я так понимаю?

— Только деловые. — Витек облегченно потянул носом воздух. — А к убийству его брата — я ни сном ни духом, клянусь!

— А к кому ты в гости приходил? — задушевным голосом спросил майор. — И назвался почему-то телемастером. Это еще зачем?

Витек заметался.

— Это когда я в гости приходил? Не приходил я ни в какие гости!

— Это ты запамятовал, — укоризненно глядя на него, спокойно сказал майор. — Ходил ты, Витя, в гости.

— Когда это было? В какой день?

— 7 сентября, в двадцать часов тридцать минут. В деле у нас имеются показания вахтерши. Она тебя запомнила и в журнальчик точное время записала. На основании ее показаний мы составили фоторобот, а уж по фотороботу на тебя и вышли. Не хочешь посмотреть?

— Какой еще фоторобот? — совсем растерялся Кашуба.

— Вот этот. — Майор достал какой-то листок и положил перед ним. — Не узнаешь?

Кашуба осторожно взял листок, как будто тот был заминирован, и посмотрел. Точно, он. Черт его дернул тогда заговорить с этой вахтершей! Можно, наверное, и так было проскочить.

— Не похож, — решительно сказал он, кладя листок на место. — И вообще, я такого не помню.

— Придется опознание по всем правилам проводить, — скучным голосом сообщил ему майор. — Она тебя хорошо запомнила. Ты же, Виктор, вроде нормальный человек. — Майор посмотрел на него тяжелым взглядом. — Пригласим ее сейчас, посадим человек пять, она тебя запросто опознает, раз твой портретик так хорошо срисовала. Что ж ты, Витя, сначала все так вспоминал хорошо, а теперь вдруг испортился?

Кашуба расстроился. Этот Банников, похоже, такая же сука ментовская, как и остроносый. Думал он, что сейчас этот покладистый майор все запишет и на этом его мучения и кончатся. Но, видать, нет.

— 7 сентября, 7 сентября, — забормотал он, как бы вспоминая. — Да! 7 сентября я со своей девушкой, со Светкой то есть, в кино ходил. Вечером. На сеанс в девятнадцать часов. Кинотеатр «Парк». Можете проверить.

— Со Светкой, говоришь? Фамилия, адрес. Билеты у тебя случайно не сохранились? Какой фильм был?

А может, и проскочит еще. Вон как этот майор за все хватается. Конечно, там-то он не наследил, туда-то они не знают, как его и пришить. А он им помогать не будет. Если Светка скажет, как договаривались, он точно проскочит. А она скажет. Он же с ней встречается больше года. Она, дура, замуж за него хочет.

— Фильм? «Титаник», а что? А билеты — билеты я дома поискать могу, но, по-моему, нет, не сохранились. Это ж не документы. Разве я знал… А может, у Светки? Светлана Владимировна Бездетко, — услужливо диктовал Кашуба, — въезд Матросова, дом пять.

— Совсем рядом, — удовлетворенно проговорил майор, записывая Светкины данные. — Можно сказать, на соседней улице. А сейчас она где может быть, не знаешь? Она работает, учится?

— Она у меня работает, — пояснил Кашуба. — На лотке стоит. Сейчас, наверное, дома. Я ж не торгую…

— Телефончик есть у этой Светланы Владимировны?

— Телефон? Конечно, есть. У меня все реализаторы с телефоном…

Пока он диктовал, а майор записывал номер, он лихорадочно думал. Пока Светку найдут, пока вызовут… Его, наверное, сейчас отправят обратно в камеру. А там Аркадий Борисович подскажет, как себя вести, что говорить. Не думал он, что эта старушенция подслеповатая его запомнит.

Майор между тем не спешил вызывать конвой, а вместо этого придвинул к себе телефон и стал накручивать диск.

— Квартира Бездетно? — услышал Виктор. — Светлану Владимировну пригласите, пожалуйста. Кто спрашивает? А это из милиции звонят…

«Хоть бы Светки дома не оказалось, — с тоской подумал он. — Свободный же день, Хоть бы она по магазинам пошла».

— Это Светлана Владимировна?

«Дома». — Кашуба быстро вертел в пальцах огрызок карандаша, которым рисовал свой план. Потом он заметил, что остроносый из своего угла наблюдает за ним, и с равнодушным видом положил карандаш на стол.

—..на полчаса буквально, — между тем разговаривал со Светкой майор. — Вы ведь сейчас свободны? Или вас нужно повесткой вызывать? Ага. Хорошо. Да, конечно, тут буквально два квартала. Вас внизу встретят и проводят. Скажете, что вы к майору Банникову.

«Сейчас придет, — с тоской подумал Виктор. — А ладно, чем раньше, тем лучше».

Светка действительно пришла очень быстро. Не прошло и сорока минут, как какая-то рыжая, которой, видимо, майор отдал распоряжение встретить, привела ее в кабинет.

Она с порога уставилась на него испуганными глазами, а он чуть заметно ей кивнул. Следом за ней в кабинет зачем-то ввалилась ее мамаша.

— Вы к кому? — спросил у нее майор строго, и Кашуба обрадовался, что Светкину мать сейчас вытурят. Он ее не любил. Впрочем, чувства были взаимны.

— Я вот с дочкой, — пояснила Светкина мать.

— Она у вас что, несовершеннолетняя? Светка пожала плечами.

— Ладно, оставайтесь, — буркнул майор.

Рыжая услужливо усадила Светкину мать возле остроносого.

— Вы, Бездетно Светлана Владимировна, — скучным голосом начал майор, заполняя какую-то бумажку и зачем-то листая Светкин паспорт, который она ему услужливо протянула, — тысяча девятьсот восемьдесят первого года рождения…

Светка послушно кивала головой.

— …утверждаете, что 7 сентября этого года, в девятнадцать часов, с этим молодым человеком, — кивнул он на Кашубу, — были в кинотеатре «Парк», где смотрели фильм…

— «Титаник», — подсказала Светка.

— Подпишите здесь. — Майор ткнул Светке бумажку. — О том, что вы предупреждены об ответственности за отказ от показаний и за дачу ложных показаний.

Светка поставила закорючку на бумажке. В это время ее мать в своем углу вскочила и заголосила:

— Светка, зараза, не подписывай ничего! Сюда захотела?! Из-за этого самого, — метнула она взгляд на Кашубу, — засранца! Да не женится он на тебе никогда. Голову только тебе морочил. Тюрьма по нему плачет! Ты себе еще порядочного найдешь…

Светка опустила голову.

— Седьмого мы в кино ходили, — тихо проговорила она. — В кинотеатр «Парк».

— Не было такого, — торжествующе заявила Светкина мать. — Не слушайте вы ее. Чего она там подписала? Порвите вы эту бумажку, я вас Христом Богом прошу! Она ж вообще ничего никогда не помнит. Может, они в другой день ходили. А седьмого вечером мы все дома были. Я точно помню. Шестого понедельник был, она выходная была. — Бездетко-старшая подбородком указала на дочь. — А седьмого, во вторник, я с суток пришла и весь день дома была. И вечером. И она весь вечер дома была, никуда не выходила. Если мне не верите, так к нам соседка еще заходила, сериал с нами смотрела, во вторник как раз новый сериал начался, а у нее телевизор поломался. Мастера она вызвала, да он сразу не пришел, так она первую серию никак пропустить не хотела. Я правду говорю, — орала Светкина мать на весь кабинет. — А потом все вместе чай пили. А после новостей еще фильм смотрели, этот, как его? Ага, «Менты»! Что, не так?

Светка еще ниже опустила голову.

— Прочитайте и подпишите ваши показания, — сказала рыжая, которая в это время, оказывается, все записывала, сидя у носатого за столом. — Вот здесь: «С моих слов записано верно», число и подпись.

— А что, и подпишу! — Светкина мать с вызовом продефилировала к рыжей. — Я всегда говорила: не связывайся с этим бандитом! На базаре все бандиты, — объяснила она рыжей, подмахнув, не читая, свои показания. — Разве ж порядочному человеку дадут на базаре лоток поставить? А у него три…

— Так что, — обратился Банников снова к Светке, — дома вы были седьмого вечером или ходили все-таки с этим молодым человеком в кинотеатр?

— Дома, — выговорила Светка и заплакала.

Кашуба снова почувствовал, что пропустил удар. Только не прямой в голову, а, пожалуй, ниже пояса. Светка плакала, размазывая тушь по щекам, и боялась поднять на него глаза. Светкина мать смотрела с нескрываемым торжеством.

— Подпишите здесь и здесь, — велела рыжая, подзывая Светку к столу. Светка подошла и покорно подписала. Мать схватила ее за руку.

— Катерина, проводи их, — сказал майор, визируя пропуск. Рыжая кивнула. Виктор с тоской следил за Светкой глазами. Она так и не оглянулась.

— Ну, что, Кашуба, — спросил остроносый, — так и не вспомнил, где ты был вечером седьмого числа?

— Я буду говорить только в присутствии адвоката, — снова угрюмо сказал Виктор, глядя в пол.

— Ну, это уже не смешно, — заметил капитан. — Мы с тобой пока только по-хорошему, а ты с нами как? Не к уркам тебя отправили, где ты через час уже петухом бы стал. К хорошим людям посадили. Один только жену с любовником зарезал, а остальные ничего. За что тебе Шумейко машину Феликса обещал? — внезапно рявкнул он, выходя из-за своего стола. — Не просветишь нас? За то, что ты этого самого Феликса грохнул, так? Или за что? Чего молчишь? Ты ж и там наследил. И там протектор твоей машины нашли. Экспертизу показать или на слово поверишь?

Лысенко блефовал. Только недавно, связав все, что они знали, воедино, они пришли к выводу, что Нечаева могли убить тот самый «Шуба» и второй, неизвестный, который был с ним тогда в машине. Олег Шумейко хотел послать за Нечаевым какого-то «Шубу». Это все были факты, а вот про протектор — это было самое что ни на есть вранье. На асфальте никаких следов, конечно же, не осталось. На сухой пыльной обочине они тогда тоже ничего не нашли. Но Кашуба об этом, разумеется, не знает.

— Или это опять был не ты? Опять тебя, бедного, обманули. На этот раз не купаться, а грибы собирать повезли! — При упоминании о грибах Лысенко поморщился. — А ты ничего не видел, ничего не слышал и ничего не знаешь. Колись, давай, гнида… Ты с подельником твоим Нечаева грохнул. Колись давай, а то точно паровозом пойдешь, это я тебе обещаю!

Кашуба молчал, прокручивая в голове все услышанное. Они все знают! И про Феликса, и про Олега. Про то, что Олег обещал ему машину, он не говорил ни одной живой душе, даже Аркадию Борисовичу. Значит, они слушали его телефон. Значит, они давно все знали. Значит, ему ничего не показалось — они давно за ним ходили. И сейчас этот майор просто играл с ним, как кошка с мышью. Он едва не застонал. Следы протектора. Он не помнил уже сейчас, как стояла его машина, когда они повезли Феликса в лес. Нужно было затолкать его в багажник и отвезти подальше. Зачем они бросили его там же, на окружной? А если бы его остановили? А у него труп в багажнике? Но он же не стрелял! Не стрелял в этого Феликса! А теперь уже точно влепят пожизненное.

— Мы сейчас твоего подельника сюда привезем, — пообещал ему капитан, — и тогда посмотрим, кто из вас быстрее другого утопит. Тебе же советую: начинай колоться сейчас, а то потом поздно будет. Мы про тебя и так все знаем. И улик у нас на тебя — выше крыши, в том числе и пистолет с твоими пальцами. Подбросили его тебе или нет — разбираться в суде никто не будет. Улика есть улика. Только жалко тебя, дурака. Что, не веришь? Ладно. — Капитан снял телефонную трубку, набрал номер и сказал: — Бухин? Зайди сюда на минуточку.

Через несколько секунд дверь открылась и на пороге возник… тот самый, которого он про себя окрестил «плечистым», Пинчук. Только был он сейчас не в мятом спортивном костюме, а в джинсах и свитере.

— Вызывали? — спросил он, бросая пристальный взгляд на Кашубу. — А, знакомый, — весело сказал он Виктору. — Как там Аркадий Борисович? Все такой же говорун? Передавай ему привет.

Он все понял. Они его подставили. Этот самый «Пинчук» и Аркадий Борисович — жирная ментовская наседка. Не может быть. Не может быть! Он снова едва не застонал. Это был полный нокаут. Он был повержен, раздавлен. «Пинчук» спросил;

— Я могу идти?

— Иди, Саша, — разрешил майор.

Когда он вышел, Кашуба еле слышно спросил:

— Я могу подумать?

— Думай, — бросил ему майор. — Пока подельника твоего не привезли. И мой тебе совет — думай быстрее. — Он нажал кнопку и вызвал конвой. — В коридоре пока пусть посидит, — сказал он, кивнув на Кашубу. — Я вызову.

Его вывели в коридор. Он все еще размышлял, не будет ли сейчас поздно все рассказать самому. Может, прав был Аркадий Борисович, подстава милицейская, что у него есть еще возможность пойти свидетелем? Последний раз они не докажут. А вдруг? Вдруг докажут? Если идти, то идти до конца. Но это значит взять на себя мокруху. Как же быть? Может быть, сказать, что он стрелял в целях самообороны? Он все никак не мог ничего решить, А если сейчас действительно привезут того, и он все расскажет первый? И все спихнет на него? А сам отмажется. У него такие бабки, какие ему и не снились. Тем более теперь, когда весь бизнес оказался в его руках. Он думал и все никак не мог решить.

По коридору сновали какие-то люди. Пробежала рыжая, та, что приводила Светку, и скрылась в кабинете, откуда его только что вывели. Потом прошел туда же этот, «Пинчук».

Бухин без стука вошел в кабинет. Банников и Лысенко о чем-то тихо совещались. Катерина сидела и слушала. Бухин подошел и выложил на стол заключение.

— Что это? — спросил Банников, косясь на подпись эксперта.

— Это по туфлям Томашевского, — объяснил Бухин. — Только что забрал и сразу к вам. Смотрите, вот: ага… по характеру сноса каблуков… по расположению микротрещин… по анализу почвы. Вот! Ничего не совпадает. Кроме размера. Это не он был на месте убийства Шумейко.

— Оба-на! — только и сказал Лысенко. — А мы чуть сейчас за этим Томашевский не отправили. Если это не он, тогда кто? К кому он шел тогда, как не к Томашевскому?

— У Кузнецова еще такие же туфли, — вдруг задумчиво протянула Катерина. — Жена Томашевского сказала, что они с Ниной Кузнецовой купили одинаковые. Кузнецову и Томашевскому. На 23 февраля. Если у них и размер один, то… — Она замолчала.

— Кузнецова убил Кашуба, — закончил за нее Банников, — потому что он и был его подельником. Он, а вовсе не Томашевский, как мы считали. Это Кузнецов, а не Томашевский стрелял в Юрия Шумейко. Это Кузнецов потом подбросил Кашубе пистолет. А Кашуба Кузнецова, видимо, боялся, считал, что рано или поздно Кузнецов или спалится, или грохнет его. А Томашевский… Ну все, все на него указывало! И «Мартиан» этот у него дома пропал, и подрался он с Кузнецовым накануне убийства. И Кашубу не хотел узнавать, и Шумейко он почему-то не помнил. И мотив был у него железный! Все одно к одному. И туфли эти. Я даже экспертов не торопил — думал, что с туфлями все точно сойдется, как в аптеке. Неужели все-таки Кузнецов убил Шумейко и Нечаева? Зачем? Но если Кашуба боится, что мы сейчас сюда привезем его подельника, то не мертвого же Кузнецова он имел в виду? Неужели это Олег Шумейко? Значит, все-таки он заказал своего брата. Так?

— Да не волнуйся ты, расколется сейчас этот Кашуба, как миленький. Я же вижу, что он поплыл. Сейчас его и додавим. — Лысенко открыл дверь в коридор и крикнул: — Введите задержанного!

— Ну, что, Виктор? Надумал? Тебя пока на десять суток задержали, но, когда они пройдут, ты уже будешь не задержанный, а арестованный. А то и раньше. Мы дело твое, можно сказать, уже раскрутили. И мне ты, честно говоря, совсем не интересен. Сейчас отправим тебя обратно в камеру, и пусть тобой следак занимается, предъявляет тебе обвинение по всем статьям. Тогда все. Мы здесь и без твоего признания обойдемся. Улики против тебя и дружка твоего железные. Ты, во всяком случае, не выкрутишься.

— А я могу еще… явку с повинной? — спросил Кашуба. Капитан закрутил головой.

— Еще и явку с повинной!

— Явку с повинной уже не можешь, — спокойно сказал Банников. — А вот чистосердечное признание и помощь следствию — да. Только давай договоримся, Витя: если ты все сейчас расскажешь как на духу, только это и может перевесить пистолет с твоими пальцами. Если же начнешь финтить, никакой суд это чистосердечное признание не учтет. Понял?

— Понял. — Кашуба поднял глаза. — Закурить можно?

Банников бросил ему пачку.

— Бери все. В камере пригодятся.

Когда дошли до эпизода с убийством Кузнецова, Кашуба не выдержал:

— Или я бы его замочил, или он меня. Никак нельзя признать, что это самооборона?

— Ты, Витя, абсолютно хладнокровно его пристрелил. — Лысенко так устал от общения с Кашубой, что даже оставил свой обычный ернический тон. — Ты у него что-то про товар стал спрашивать, так? Он в свой компьютер полез, и тут ты его просто пристрелил. Свет в той комнате зачем выключил? Что, не мог на покойника смотреть или по другой какой причине?

— Нервничал я очень, — объяснил Кашуба. — Я же видел, что он меня убить хочет.

— Нервничал, говоришь? Ни хрена ты не нервничал. — Лысенко разозлился. — Ты после всего этого спокойно пошел в гостиную, вымыл свой стакан и поставил его на место, а потом отломил кусок шоколада, положил его в рот и съел. В желудке покойника шоколада не оказалось. Что, сладкое очень любишь? Или шоколад тебе нервы успокаивает?

Уморил ты меня, Кашуба. Тяжелый ты человек. А на Кузнецова вы как вышли? Вам он зачем сдался? Ты что, сам не мог заказ выполнить?

— Я на мокрое дело идти не хотел. — Кашуба поморщился. — Я только посредник. Только посредник, я правду говорю. А Серегу Кузнецова мне Шумейко показал. Не знаю, зачем он ему сдался. Только он хотел, чтобы брата его застрелил именно Кузнецов. А потом и мне сказал: «Или ты его шлепнешь, или я ему тебя закажу».

— А Шумейко с Кузнецовым общался?

— Не знаю. При мне — нет. Только он Кузнецова мне специально показал, велел с ним познакомиться. Я одного человечка попросил, он помог мне к ним в компанию втереться. Но вот ближе с Серегой я никак сойтись не мог. Тогда я подал идею Децлу — он все равно свои точки под Интернет хотел переделывать. Я ему слил, что знаю, где все дешевле и ребята надежные. Потом Кузнецова как бы случайно встретил и с Децлом познакомил. Он остался доволен. Затем Шумейко велел мне у него в долг попросить, он типа не откажет. Он мне действительно дал. Даже без процентов. А потом Шумейко Феликсу его подставил. Я пригласил Кузнецова типа в гости, сказал, что долг отдам. Деньги я ему отдал, а он их проиграл. Он ведь мог и не играть, правда? Его никто за руку не тянул. Феликс, конечно, крыса. Он у кого-то скрысятничал в городе, а Олег как-то об этом узнал, может, и через брата. Олег вообще всех нас использовал. Он тогда с Феликсом договорился, что тот выставит Кузнецова на бабки. Феликс и рад был с лоха поиметь. Серега потом еще два раза приезжал, хотел отыграться. Но играл по маленькой. А, — махнул рукой Кашуба, — сколько бы он капусты ни привез, все равно бы все спустил. Разве Феликс дал бы ему выиграть? Я видел, что Кузнецов из-за денег переживает очень.

— А машину Нечаев зачем Шумейко продал?

— Олег Феликса напугал, что машина у него больно приметная и у него все равно решили ее забрать. Ну, те, у которых он скрысятничал. Феликс перепугался, хотел вообще свалить. Но Олег сказал, что купит у него машину, и даже цену дал приличную, как за новую. Типа услуга за услугу: Олег Феликсу бабки за машину, а Феликс Олегу поможет одного лоха развести. А бабки, что с лоха возьмут, Олег обещал за Феликса отдать, обо всем договориться и Феликса прикрыть. У его брата было все кругом схвачено. Феликс рад был, что Олег за него мазу тянет. А тем вечером Феликс хотел еще раз с Кузнецовым сыграть — Олег ему наплел, что Кузнецов отыграться хочет на полную катушку. На все тридцать тонн. И что в этот раз они бабки пополам поделят. Ну, Феликс, конечно, обрадовался. Сказал — сыграю еще раз, тачку другую куплю и в теплые края отвалю. Это все, что я про Феликса знаю. А потом мне Олег велел у Кузнецова узнать, не хочет ли его знакомая девушка подработать. Нута, которая стреляет хорошо. Ее все Васька почему-то зовут. С самого начала было понятно, что Кузнецов о таком с этой девкой говорить не будет, если, конечно, не дурак последний. Тогда я должен был ему самому предложить. Но ему и предлагать ничего не пришлось. Он сам предложил Феликса шлепнуть.

— А Томашевского Шумейко не пытался зацепить?

— Не знаю, что Олегу от Кузнецова с Томашевский нужно было, только он сначала к Томашевскому подъехать пытался. О чем он с ним базарил, честно скажу, не знаю.

— А «Мартиан» ты Кузнецову зачем подбросил? — «Пинчук» смотрел на него в упор не мигая.

— Олег так велел. На нем чьи-то пальцы были, а чьи — не знаю.

— У этого человека, чьи пальцы там оказались, совершенно конкретное алиби. — Лысенко глянул на Катерину. — Непробиваемое. Так что здесь вам с Шумейко не повезло.

Он все еще ждал, что она ему позвонит. Ему казалось, что она должна вернуться к нему — а куда же еще? Куда ей еще идти? Он бы не стал ее упрекать, нет. Он снова бы предложил ей играть по его правилам, и она бы не посмела отказаться. Один раз она уже ушла к другому, и где он теперь, этот другой? А он может предложить ей все. Или почти все. Какая-то часть его жизни все равно останется для нее запретной, но он думал, что ей будет вполне достаточно остального.

Он ждал ее звонка целыми днями. Вечерами он тоже сидел дома, ожидая; почему-то он был уверен, что она позвонит именно вечером и именно на его домашний телефон. Но мобильник все равно проверял. Он упорно ждал, вечер за вечером, начиная с того самого первого дня, когда узнал, что она наконец свободна. Но она не звонила. А он не мог переступить через что-то и позвонить ей сам. Потому что сделал все, чтобы она позвонила. Он несколько раз ночью ездил к ее дому и стоял под ее окнами, потому что не мог заснуть. Не потому, что он так сильно любил ее, — но потому, что она должна была принадлежать ему. Никакая девушка не могла его бросить безнаказанно, да никакая девушка его и не бросала, только она. И он не собирался ее за это наказывать, нет. Он только хотел, чтобы она вернулась.

Когда раздался входной звонок, он был уверен, что это, наконец, она. Он даже не подумал о том, что она не знает адреса его дома, — ей были известны только телефон и квартира, где они проводили свои вечера. Он забыл, что не привозил ее сюда ни разу. Мысленно она была уже здесь, с ним. Он быстро вышел из дому, прошел по дорожке, еще мокрой от вечернего дождя, и распахнул калитку.

— Гражданин Шумейко, вы задерживаетесь по обвинению…

Он слушал и не слышал слов. Он был так уверен, что это она приехала! А она не приехала. Что они от него хотят? Постепенно он приходил в себя, но единственной его мыслью все равно было то, что она все-таки не позвонила.

— Скажите, Шумейко, за что вы убили своего брата?

Все им нужно, во все они лезут. И эта рыжая, которая раздражает его безмерно… Она, похоже, это поняла, вышла и оставила его с этим немного сонным майором по фамилии Банников. Второй тоже был ничего, но с этим Банниковым ему было проще.

— Так все-таки почему, Олег Григорьевич? Деньги? Так он вас вроде не обижал. У вас все было. Машина, дом. Вы же получали все, что хотели.

— Получал, что хотел? Конечно! В этом и дело. Он мне все давал! Давал! С барского плеча. — Олегу уже было все равно, раз она не позвонила. Так он хоть выговорится. Этим двоим, этому быдлу милицейскому, все равно его не понять, но ему будет легче. — Я хотел сам, — сказал он уже тише. — Сам. Но он все время давал мне понять, что я — никто. Брат своего брата. Когда родители разбились в этих чертовых горах, Юрка уже был взрослый. И он меня вырастил. Понимаете? Вырастил. Как другие выращивают кошек или собак. Я был его собственностью. Понимаете? Собственностью. Его щенком. Он выбирал, какие мне носить штаны, какую прическу. Какой ошейник, в конце концов. В какой институт поступать. Он все знал лучше меня. Мое мнение его не интересовало. Он уже тогда начал зарабатывать деньги, настоящие деньги, и я тоже хотел. Я тоже хотел много денег. Нет, даже не денег, я просто хотел жить своей жизнью. Я хотел жить своей жизнью, понимаете вы это или нет? Он мне все давал, как вы изволили заметить, — сверкнул глазами Шумейко, — все! Все, кроме того, что я хотел. Он не мог меня отпустить. Он все время говорил: что сказали бы мама с папой, если ты не будешь учиться! А сам в это время делал деньги, а я просиживал штаны в институте. Он мне все давал! Понимаете? Давал. А каково мне было брать? Я не хотел учиться в этом его сраном институте торговли, мне были интересны совсем другие вещи. Но он утверждал, что хотя бы один из нас должен быть дипломированным специалистом. Специалистом! Я думал, что это правда, что, когда я окончу институт, он позволит мне заниматься своим делом. Или хотя бы пустит к себе по-настоящему. И я учился изо всех сил, идиот. Стал, как он говорил, специалистом. Дипломированный специалист! Да он как держал меня мальчиком на побегушках, так все и осталось. Он делал так, как считал нужным, а не так, как советовал я. Зачем я учился? Собачку учили танцевать! Если у вас ученая собачка, значит, вы умный человек. Он никогда мне ничего серьезного не доверял. Привези то, поедь туда. Смотри не перепутай! Все перепроверял. Он даже этой своей безмозглой клуше давал больше свободы, чем мне. Она имела свое мнение, я — нет. Он купил мне такую машину, какую считал нужным. И такого цвета, какой считал нужным. Он выстроил мне такой же дом, как у него самого. Все — по справедливости. Все — поровну. Кроме свободы. В институте он давал мне на карманные расходы. Теперь он тоже давал мне на карманные расходы, правда, сумма несколько увеличилась! Говорил, что, когда я женюсь и заведу детей, вот тогда… А я не хочу жениться! Я не хочу детей! Вы думаете, я жадный? Или мне хотелось больше, чем он давал? Мне просто хотелось справедливости. Если бы он дал мне уйти! Но он не давал мне уйти. Потому что ученые собачки не живут на улице вместе с дворнягами. Ученые собачки смотрят хозяину в рот. Я пытался, пытался уйти. Но не мог. Он всегда говорил мне: маме с папой это бы не понравилось. Братья должны быть вместе.

Он выдохся, но все еще держал лицо; картинно закинув ногу на ногу, он взял со стола зажигалку.

— Можно прикурить?

— Курите, Шумейко. — Майор придвинул к нему сигареты. — Ну, а Кузнецов-то вам чем помешал? Только тем, что увел у вас девушку?

— Да что вы знаете о девушках. — Шумейко презрительно скривил губы.

— И поэтому вы послали Кашубу убрать Кузнецова? Думали, что после этого ваша бывшая невеста к вам вернется?

Опять эта рыжая! Невыносимо! Он вспыхнул. Он не привык, чтобы с ним так разговаривали.

— Я никого не убивал. Ни своего брата, ни этого… Кузнецова.

— А вот Кашуба утверждает…

— Этот псих? — Он все-таки обернулся и посмотрел на рыжую с нескрываемым злорадством. Она что, хочет его поймать? Поймать и посадить в эту их вонючую тюрьму? Ничего не выйдет. С такими деньгами, как у него, в тюрьме не сидят. Все продается и покупается, нужно только дать хорошую цену. И Кузнецов тоже имел свою цену. И Лика к нему вернется. Он за нее дорого заплатил. Хотя бы тем, что сейчас сидит здесь, в этом их жалком кабинете.

— Вы не отрицаете, что знакомы с Виктором Петровичем Кашубой? — спросил Банников.

— Не отрицаю. Он регулярно отоваривается у нас… то есть у меня. На оптовой базе.

— А почему вы назвали его психом?

— А кем же еще? Он и есть псих. Бурная фантазия. Пистолеты, пулеметы. Как он себе танк еще не завел на этом своем огороде, удивляюсь.

— Так вы знали, что у Кашубы дома есть оружие?

— Да это все знали! Он же псих. Покупал и хвастался на каждом углу.

— Но он же был вхож к вам в дом?

— Еще чего! От этого Кашубы не знаешь, чего ожидать. Виделись у нас на базе, и все.

— Но вы ведь вроде собирались отдать ему машину, которую купили у Нечаева.

— Отдать? Продать — да. Он ко мне давно приставал с этой машиной, еще с того времени, когда я ее купил. А почему, собственно, я должен перед вами отчитываться? Это что, допрос?

— Пока мы с вами, Олег Григорьевич, просто беседуем. Вы можете не говорить, если не хотите.

Психологи чертовы. Можете не говорить. Они ведь видят, что ему хочется. Хочется обо всем этом говорить. Но он действительно понял, что сейчас лучше всего помолчать. Завтра утром приедет его адвокат, и тогда он будет с ними разговаривать. Но уже по-другому. У него лучший адвокат в городе. Все можно купить за деньги. И он не будет сидеть здесь, нет. Он завтра же выйдет под залог, что бы там ни наговорил этот Кашуба. Шуба! Мелкая сошка. Он использовал его, а теперь он не нужен. Его собственная ученая собачка. Ну, не такая уж ученая, как оказалось. Его место как раз здесь. А он никого не убивал! У него алиби. На все три случая алиби. И они это прекрасно знают, поэтому и ловят его сейчас. Но им его не поймать. Его адвокат легко докажет, что он никого не убивал. Он выйдет отсюда и будет жить дальше. И она вернется к нему. Она обязательно к нему вернется.

— Я что-то плохо себя чувствую, — с вызовом сказал он, гася сигарету. — Сердце прихватило, знаете. Вы ведь не имеете права меня допрашивать, когда я плохо себя чувствую, правда?

— Не смеем вас задерживать, Олег Григорьевич, — сказал сонный майор с нескрываемым сарказмом в голосе. — Сейчас препроводим вас в санчасть. Там вас, г-хм, полечат!

Банников и так уже понял, что Шумейко больше ничего не скажет. Теперь за него будет говорить адвокат. Этот молодой парень, сидящий здесь, перед ними, совершенно обдуманно и спокойно убил своего брата. Убил Феликса, о котором никто не заплачет. Убил Сергея Кузнецова. И если его отсюда выпустят — а очень возможно, что его все-таки отпустят, он и дальше будет убивать всех, кто ему мешает. Он вошел во вкус. Очень трудно будет сделать так, чтобы этого Шумейко все-таки посадили. Они, конечно, сделают все возможное. И даже невозможное. Но слово Кашубы будет против слова Шумейко. Кузнецов убит, и он уже ничего не скажет.

Майор Банников всегда был реалистом. Он нажал кнопку и вызвал конвой.

Нину сегодня выписывали. С утра заходил доктор Емец, весело с ней попрощался. Сейчас приедут Васька с Геркой на машине и заберут ее. Куда она поедет? В свою бывшую квартиру, туда, где она пыталась убить Сергея? Нет, только не туда. И не к Ваське. Лучше уж, наверное, к отцу.

Она сидела одетая и собранная на своей высокой жесткой кровати. Похудевшая, бледная, осунувшаяся. Другая, и не только внешне. Как она теперь будет жить? Димка. У нее остался ее Димка. Вчера она говорила с ним по телефону. У них там еще лето. Дорого она бы дала, чтобы вернуться туда, в лето, на две недели назад. Никогда не возвращаться в этот город, никогда не делать того, что уже сделано. Но, как говорят на Востоке, даже сам Аллах не может возвратить минувшего… Она вздохнула. Нужно как-то устраиваться. Забирать Димку, искать работу. Нужно начинать жить. А хочет ли она жить? Она не знала.

Под окнами засигналили. Наверное, приехали Томашевские. Она снова вздохнула. Выписка лежала у нее на тумбочке, она прочитала ее, наверное, раз двадцать. Она снова взяла ее в руки. Снова пробежала глазами по строчкам: «…прооперирована по поводу доброкачественной опухоли…» Вчера она отдала доктору деньги. Он не хотел брать, но она настояла. Это была как бы плата за эти слова. Кажется, она становится еще и суеверной. В дверь постучали. Действительно, это Васька с Геркой. Васька тоже как-то похудела, неожиданно заметила Нина. Личико у нее осунулось, только живот по-прежнему бодро торчал в прорехе незастегивающегося плаща.

— Ну, что, Нин, все собрала? Поехали? — озабоченно спросила Васька. — Гер, бери ее сумки. Давай, Нин, я тебя поведу.

— Вась, я же не инвалид! — Нина встала. Герка быстро собрал в одну кучу ее имущество и вышел в коридор, освобождая проход.

Они так и вышли, гуськом: впереди Герка с сумками, за ним Нина, осторожно спускающаяся по ступенькам, а позади — Васька со своим животом. Вышли во двор. Нина зажмурилась от пробившегося сквозь тучи солнца. Геркина машина стояла у крыльца, и он уже грузил сумки в багажник. Еще какая-то машина ехала по дороге прямо к их корпусу.

«Еще кого-то сейчас забирают». — Нина равнодушно скользнула по машине глазами, но внезапно сердце ее остановилось, а потом забилось вдвое сильней. Димка! Димка выглядывал из окна и махал ей рукой. Она стояла, не зная, что ей делать — то ли бежать навстречу этой машине, то ли бежать обратно и спрятаться в своей палате номер двенадцать. Она стояла растерянная, по лицу ее текли слезы.

Между тем машина подъехала вплотную к Геркиной и остановилась. Димка, ее Димка бежал ей навстречу. Он добежал до нее, уткнулся в ее колени и застыл.

— Мамочка!

Она уже плакала в голос, не в силах сдержаться. Васька стояла рядом и тоже, кажется, плакала. Из подъехавшей машины не спеша, видимо, для того чтобы не мешать им с Димкой, вышли Валентина Яковлевна и Кирилл. В руках у Кирилла был букет желтых цветов. Она присела на корточки и мокрыми от слез губами целовала Димку в глаза, в щеки, в уши. Он смеялся и уворачивался. Кирилл подошел к ней и протянул цветы. Пряча глаза, она взяла букет и стояла, не зная, что ей дальше делать. Подошла Валентина Яковлевна и обняла ее за плечи.

— Ну, все, все, Ниночка. Все будет хорошо!

Примечания

1

Крапнуть — на воровском жаргоне «взять чужое».

Content

Наталья Костина
Все будет хорошо

Предисловие

Все будет хорошо

Примечания